/ Language: Русский / Genre:sf_action / Series: Трилогия

Харон

Николай Полунин

Только сильнейшие экстрасенсы могут «почуять» его появление в Москве. Да еще цепь зверских убийств тянется кровавым следом за гостем из иной реальности — Хароном-перевозчиком, который должен лишь переправлять души через черную рекузабвения. Что заставляет его откладывать в сторону весло и возвращаться в мир, где он жил, любил и был Стражем? И кто он теперь: мститель, воздающий за зло, или предвестник скорого Апокалипсиса?

Николай Полунин

ХАРОН

Автор выражает искреннюю благодарность тем, кто сумел вернуться с полпути, чтобы рассказать о своих впечатлениях и поделиться воспоминаниями.

Глава 1

В этот раз он «проявился», ощутив под собой кучу опавших листьев, еще не слишком сухих и хрустких, — опавших тополиных листьев самого начала осени. Поднял голову, огляделся. Вокруг была ночь, а по месту он ошибиться не мог.

«Да, это здесь, просьбу снова учли, — подумал он. — Но разрыв сокращается, а потом становится больше, закономерности в нем не просматривается никакой, и не угодить бы как-нибудь в январь в одних трусах, если что-то где-то пойдет наперекосяк!»

Ощупал себя. Куртка, джинсы, ботинки на толстенной, уродской, зато ныне модной подошве «шимми». Достаточно универсальный наряд.

«Молодежная мода. Какая уж я молодежь, если только второй, как было сказано, свежести. «Шимми»… Раньше это делали верблюды, тр-рам! Раньше так плясали ба-та-ку-ды, тр-рам!.. А теперь весь мир танцует шимми день и ночь!.. Тра-та-та. Где ж я все-таки конкретно?»

Куча листьев была скорее длинной, чем высокой, ее сгребли в валок да бросили, и ребрами он чувствовал под собой твердую землю. Позади, вплотную к спине, заборчик из тех, какими в прежние времена обставлялись детские садики. Символический. Детки, считалось, через такой лазить не должны. Вроде как лисенята через веревку с тряпками линялого кумача.

«Хрен-то. Я сам, помню, убегал с одной девочкой из старшей группы, и мы долго и самозабвенно тыкались друг в друга мордочками и другими обнаженными ради такого случая частями тела, хихикая над дурищей воспитательницей, оравшей далеко с заунывной периодичностью».

В следующие времена над такими заборчиками понадстроили железных двухметровых сеток, и это именно то, что он разглядел над собою в темноте сейчас. Напротив дом, по силуэту явная хрущоба, на пятом этаже под самой крышей сбоку смутно горело единственное окно.

За еще одним забором и редкими стволами черных деревьев — улица с фонарями и без машин, в ногах — просто чернота. Укромно.

«Если я еще не все забыл, где-то тут должно располагаться так называемое «бревно» или «ящики»: вытоптанное местечко с толстым культурным слоем из почвы, сорванных пробок, бычков, и очень вероятен стакан-другой на ветке».

Он не стал уходить отсюда. До рассвета не имело смысла. Если его выбросило именно сюда и именно в этот час, значит, так тому и следовало быть, здесь пока безопасно.

Он подумал о теперешних своих целях и хихикнул, сразу, впрочем, помрачнев. Ведь раньше-то было не так, верно?

«Да, верно. Но я это заработал, то, что сейчас. Я заслужил, понимаете? Вам кажется, это было легко?»

Прежде чем улечься поудобнее — что может быть приятней вороха душистых гремучих листьев? — он еще раз тщательно ощупал себя.

Самое необходимое в карманах, остальное или добудем, или просто пойдем и возьмем. Тело тоже работало нормально.

С особенной осторожностью коснулся тугой ленты, что опоясывала горло. Ее прикрывал изящный белый шарфик.

Дотрагиваясь, старался почти совсем не нажимать, лента и без того затрудняла дыхание. Сперва было еще тяжелее, потом он пообвыкся.

Он подгреб под себя побольше шороха и запаха ранней прели, уложил голову на лапы… то есть на руки, конечно, и заснул, чтобы проснуться ровно через два с тремя четвертями часа, когда по улице, на которой начнут блекнуть фонари, пойдут люди, а в хрущобе напротив засветятся окна.

Он почуял во сне движение, но совершенно не ожидал, что произойдет следом. Его ударили резиновой палкой по толстым подошвам «шимми».

— Вставай, чего разлегся. Сейчас пойдешь к нам ночевать.

«Однако. Шимми — это танец заграничный, тр-рам!.. Вот тебе и местечко».

Трое, один в штатском. Зато дубинки у всех. Пока не увидел, думал, что обычная пьянь ищет угол. Форма удивляла.

«Сменились, что ли? Тогда зачем забрать обещают?»

— Подруга выгнала, ребята. Без денег, только на метро. Не домой же идти, домой жена не пустит.

Стараясь не делать резких движений, поднялся, встал ровно. Снял лист-другой с головы, провел по рукавам, груди. Незаметно поправил шарфик.

Попробовал нагнуться вычистить колени, но тут же получил слева по почкам.

— Пижон какой. Документы! Подруга где живет? Он старался не хвататься за бок и не гнуться. «Вот суки-то. Молодые ж совсем, первый год

после Школы милиции. В штатском постарше. На чуть».

— Да тут рядом, на Пятой Соколинке, где башня. Напротив булочной второй дом.

Справа по почкам, гораздо сильнее.

— Ты документы имеешь? Паспорт с собой? Нам херню-то не клей!

Опять слева, так же сильно. Штатский глядит.

«Ага, вот что тебе нужно. Натаскиваешь, стало быть. Больше бить не дам, щен поганый, не знаешь ты, на кого тявкнул. Ох, как не хочется, но черт с вами, нет мне до вас никакого дела, ни до вот этих вас, ни до остальных вас… Сколько сквозь башку-то пролетает за миг времени. Но больше бить не дам, баста».

Документы у него были в полном порядке.

— А не договоримся, мужики? Командир, договоримся, а? Все деньги возьмите, сколько есть. У меня есть, — врал я.

— Чего у тебя может быть… Руки поднять, за голову, стоять, ноги шире. Куртку распахни, пижон. Это еще что у тебя?

Тот, что взялся обыскивать, прихватив дубинку под локоть, заметил за разошедшимися концами шарфика отблеск с ленты.

Только это и было нужно.

Заранее набрав в грудь воздуха и надавив себе большими пальцами на шею, где по ней проходила лента, он раскрыл две крайние пасти и с неуловимой быстротой разорвал горла щенкам в форме. Штатский корчился, придавленный к земле могучей лапой. Его он немного пощекотал когтями.

Змеи ошейника, ярясь, злобно тянулись к придавленному, роняли яд с зубов. Хвост с драконьей пастью хлестал по бокам.

Оборотившись вновь, он одной рукой взял штатского за глотку. Поднял, прислонил к сетке ограды садика.

— Так договоримся, пятнистый?

В сиреневом рассветном полусумраке видно было, что глаза у того совершенно белые. От адреналинового спазма, вызванного мгновенным и непереносимым ужасом, зрачки закатились под лоб.

Он сильно и больно сжал, заворачивая штатскому мочки ушей, и глазные яблоки вернулись в нормальное положение.

— Вот так оно и бывает, пятнистый. Это тебе не бомжарика беззащитного по ребрам охаживать. Не ширнутых обирать. Сонник — слыхал про такую воровскую квалификацию? Так ты еще хуже, оттого мне тебя и не жалко ни чуточки, соплячок. — Спросил быстро, резко: — Число какое сегодня?

— Две… двенадцатое, — просипел мужик, держась за горло и размазывая кровь со щеки, распоротой когтем.

— Сентября, я так понимаю, да, пятнистый?

— Я тебе не пятнистый, сволочь. Оборотень. Не боюсь тебя, понял?

— Чего? — очень удивился он.

— Собака ты баскервильская, не бывает вас, не боюсь, не боюсь тебя!..

«У сопляка истерика», — сообразил он.

— Ишь, мы какие гниды начитанные… Фу-ты ну-ты… Эк!! — Автоматическим ударом, прошедшим вне сознания, переломил кисть, метнувшуюся к поясу, где, должно быть, была полукобура. Так же автоматически вторым прямым вбил нижнюю челюсть в кадык, предотвращая вопль. Оставалось лишь прикончить совсем, что он и сделал.

— Усвоили политграмоту, — пробормотал, убираясь из темного закутка.

Он не боялся погони с собаками. Ни одна ищейка не пойдет по его следу. А вот из района надо бы убраться как можно быстрее и незаметнее.

Он сел с толпой утренних работяг в счастливо подошедший автобус и скоро в гораздо более плотной толпе уже спускался в метро.

Скромно, но со вкусом одетый светловолосый мужчина.

«Шимми — это танец заграничный! Не совсем, но все-таки приличный…» — назойливо вертелась песенка.

Двенадцатое сентября от девятого, когда он возвращался в предыдущий раз, отделяет, как можно догадаться, всего два дня, и было бы странно искать перемены, но он все же непроизвольно искал их, а поймав себя на этом, строго приказал прекратить. Он на отдыхе. Заслуженный отпуск. Для него, как в том веселом клипе про бухгалтера: «Месье Жан». Музыка, танцы, развлечения».

«Граф Монте-Кристо, — выскочило моментально. — Встречи со старыми добрыми друзьями — Кадруссом, Дангларом и еще этим, как его, прокурором, который его засадил… С де Вильфором. К кому бы двинуть для начала?»

Обведя глазами рекламы и наклейки с плакатами о восьмисот пятидесятилетии Москвы на стенках вагона, он подумал, что на месте мэра Не велел бы сдирать их вообще — авось дотянут до девятисотлетия. «Если само метро не зачахнет», — подумал он. Затем прикрыл глаза и вызвал из «памяти» телефоны знакомых девочек, кого можно рассчитывать застать дома в пятницу утром.

Ему сохранили эту способность, своеобразный экран под веками, изъяв все, относившееся к прежней деятельности, оставив лишь его личное. Ну и немножко информации общего плана. По сути, обыкновенная записная книжка. Чуть шире.

Из множества строчек он выбрал ту, где был адрес, по которому ему не особенно удивятся. («Ну-ну, не преуменьшай!..») Там он, по местному времени, не был дней десять.

Являться к даме каждые двадцать четыре часа с цветами, презентами и застоявшейся потенцией по меньшей мере неосмотрительно. Самая мнительная за жениха примет.

Он глубоко вздохнул и стал смотреть на коленки девушки, читавшей яркую книжку в суперобложке. «Записки…» кого-то там. Дракон нарисован. Девушка сдержанно похихикивала.

Кроме «Записок…» и коленок, ему была видна пышная пепельно-русая макушка. Под его взглядом макушка начала медленно-медленно склоняться, а смешки прекратились.

Вдруг девица вскочила и пулей вылетела, расталкивая других пассажиров, когда двери, согласно объявлению, обещали вот-вот закрыться. Она была красная, как маков цвет. Вряд ли она ехала именно до этой станции.

Выходя на следующей и усмехаясь, он старался, чтобы усмешка была не слишком самодовольной.

— Инесс, — сказал он из вестибюля метро, где были установлены таксофоны с кнопочным набором и оплатой магнитными карточками. — Инесс, это снова я, я вам еще не надоел? Ах, даже так. Что ж, готовься, буду через семь тире двенадцать минут, я, как обычно, рядом, дышу буквально в затылок.

— Свет мой ясный, я сама тебе подышу, куда скажешь, только появляйся поскорее! — верещала в трубку Инка за одну с хвостиком автобусную остановку от него.

— Ага. Тогда поведай, сама выставишь, кто там у тебя в койке валяется, или опять мне придется?

— Ой, жаль-то какая, что не валяется никого, я б с таким удовольствием снова посмотрела! Зато, может, какая гадость… какой гадость — так говорится? — в ванне плещется? Я поищу.

— Ты лучше специально пригласи.

— Ясненько. Но уж если не найду за минутки эти, не кори меня, бедную.

— Не буду, — пообещал он. — Жди, в общем.

— Жду, жду, уже раздеваюсь.

Все еще усмехаясь, он вышел наверх, пряча магнитную карточку в бумажник и доставая купюру.

Усмешка сбежала с его лица, когда он, отойдя от цветочницы, вдруг понял, что держит в руках одну-единственную темную, почти черную розу, купленную им только что.

символ любви страстной подарите мне

Спешащие прохожие обходили его, застывшего как истукан, со слепым окаменелым взглядом. Рядом торговали. Шумел проспект. У цирка поднимали на растяжках радужный монгольфьер с корзиной, набитой восторженной ребятней.

«Она так и сказала тогда: одну красную розу, символ любви страстной. И все. Черт бы побрал память».

Тряхнув головой, он провел по лицу ладонью и заметил окружающий его мир. С большой буквы — Мир. Куда он выпросил себе возможность время от времени возвращаться… зачем?

Нехорошо прищурился. Он знает зачем. Он лучше всех знает, что прошлого не вернуть и возвращаться бессмысленно, но он все же делает это, он…

Опять выскочило: «И ради Бога, Харни, никогда не возвращайся туда, ни при каких обстоятельствах, потому что прошлое мертво».

Это-то откуда?

«Так-с, своего ума нет, чужого добавили». Подумав так, он все-таки вернулся к цветочнице и прикупил к своей еще две розы — белую и ярко-алую. Букет попросил завернуть как можно роскошней. С оборочками, звездочками, ленточками и бантиками. Вот теперь Инке понравится, вот это цветы, скажет она. Бог с ней, с дурочкой.

Напоследок пошалил: растормошил взглядом эту видавшую весь свет вместе с Мирами и на, и в, и гораздо глубже кобылу-цветочницу до того, что из-под слоя штукатурки у нее кое-где проступил неподдельный девичий румянец. Занять всю полагающуюся ему по законам природы площадь он не смог, потому что позабыл, как это делается.

Инка попросила пощады часа через два, хоть он был бы не прочь продолжить. Но пожалел. Уж больно расширены показались ее зрачки, когда она безумно-невидяще открывала на миг глаза.

Тонкая кисть, которой она гладила его грудь, откинувшись навзничь, неровно дрожала. Сердечко трепыхалось так, что сосок прыгал.

— Ладно уж.

— Сейчас, я… ты, если хочешь, то пожалуйста, я… пожалуйста…

В ответ он провел по ее коже кончиком языка разделительную черту. От корней черных с бобровой — с детства — сединой волос через переносицу, кончик носа, потрескавшихся губ не коснулся, подбородок, горло с синей жилкой, ямочка между ключицами, солоноватая от пота, судорожно поднимающаяся-опускающаяся грудь — здесь тоже только Дыханием, потому что у Инки меж грудей сильная

эрогенная зона, дрожащий живот, пупок (где сказано: «О пупок, вмещающий унцию розового масла!» — «Тысяча одна ночь» или «Песнь песней»? — да тут только соль добывать, залив Кара-Богаз-Гол, который теперь почти в Турции!), спустился к лобку и только едва-едва забрел во влажные слипшиеся колечки, не пошел дальше, остановился на опушке рощи, хотя Инкина рука приглашающе коснулась затылка. Ладно уж.

Набросил на Инку простыню, задержав взгляд на стройном длинноногом теле с шоколадными — русская, откуда же? — крупными сосками.

— Ухайдокал я тебя?

— Ничего, — шепнула она, — спасибо.

— Пойду подхарчусь, а ты сосни пока.

— Я уже. — Слабо улыбнувшись, она указала на свой распухший рот.

— Пошлячка. Даже я до такого не опускаюсь.

— Ты нежный, хоть и жуткий, а бабам можно, мы грубые.

В холодильнике у Инки кое-что нашлось. Он вытащил и поставил на огонь обширную сковороду с обжаренными в масле и затем протушенными баклажанами под сыром. Соорудил бутерброд. Открыл пиво.

Было странно снова есть, хоть и это чувство странности он тоже испытывал уже не впервые. Так — или иначе всякий раз заново приходилось вспоминать вкус того или другого продукта, напитка. А вот собственные пристрастия в нем засели, оказывается, гораздо прочнее. Баклажаны он обожал, никогда не забывая об этом, а, например, к жареной свиной печени, еще одну сковороду с которой он обнаружил в самом низу, его ничто не заставило бы притронуться.

Процесс еды. Насыщение организма для сохранения его работоспособности и нормального функционирования. Об этом чрезвычайно скоро забываешь, как только расстаешься с функционирующим организмом как таковым.

А еще в холодильнике был торт. Большой. Слишком большой, чтобы не полюбопытствовать, поэтому он вытащил коробку и нескромно заглянул внутрь. Торт был свадебный.

На белом, обрамленном чуть розоватой глазурью поле располагался флердоранж из высоких сахарных лилий, напоминавших корону. В середине каждой лилии торчали тычинки из крема на тонких стебельках, и в каждой тычинке сидело по алому брусничному глазку. По розовому разливу россыпь голубеньких цветочков. Никаких надписей, что в общем-то не характерно для свадебного торта.

Торт занял свое место. В холодильнике было и шампанское. И «Смирнофф» — два литра. И всякие баночки и деликатесные упаковочки. И разнообразные рыбные нарезки. И соусы-майонезы. И…

— Эй! — крикнул он в комнату. — У тебя сегодня сабантуй? Наворочено на Маланьину свадьбу.

— Ага, — сказала Инка, плюхаясь в простыне на табурет под полочками и зевая. — Ой! — Прервав зевок, сморщилась и пересела так, чтобы быть на одной ягодице. — Всю мне… тело истерзал. Замуж я выхожу, помолвка сегодня.

— Здесь?

— Здесь. — У тебя?

— У меня.

— И именно помолвка, а еще не свадьба? — Он Понял про торт. — И во сколько же?

— Да вот часа через два первые гости начнут идти.

— Ну ты даешь, — только и нашелся он. — Спохватился: — Погоди, а почему не в доме жениха, как положено? Невеста-то вроде как непорочной должна быть, а значит, и в дом к ней жених ни ногой. Или я путаю?

— Не знаю, что и ответить вам, сударь мой, — сказала Инка, потягиваясь в притворной задумчивости. — Похоже, я допустила ошибку, допустив вас к утреннему приему… тьфу! «Допустила, допустив» — ляпсус, снимается. И вообще все снимается!

Сбросив простыню, она с воплем «Гоп-ля-ля!» повисла у него на шее.

— Здравствуй! — Она назвала его по имени. — Не поздоровались ведь еще, не успела я дверь открыть, как оказалась в койке.

Имя, которое Инка произнесла, не было настоящим.

Выполнив работу, которую делал теперь, он, если так можно назвать, обращался с вопросом. Ему опять-таки, если это можно так назвать, отвечали. Если — нет, тогда он снова выполнял свою работу и снова спрашивал.

В случае положительного ответа детали его не касались. Он просто оказывался здесь в таком виде, в каком надо, в каком ему разрешили здесь бывать. Собственно, внешность у него оставалась без изменений в сравнении с тою, с которой он был когда-то просто обыкновенным живущим в этом Мире человеком.

Разумеется, это было недоступно пониманию. Или, наоборот, совсем просто, но тогда непереносимо жутко.

А та работа, что он выполнял… Там, где это происходило, Времени не было. Совсем. Там было нечто иное.

Он решил остаться на сабантуй. Инка уговорила.

Не очень-то он представлял свою роль на этой помолвке, но любопытство разобрало: с мужьями ему прежде, давным-давно, когда-то, сталкиваться приходилось, а с женихами еще нет. С одним мужем даже водку пили на предмет возвращения супруги, которая, кстати сказать, была уже не с ним, а с кем-то еще, и мужу следовало пить водку там.

Наскребя в себе остатки порядочности, он все же предостерег Инку:

— Девочка, не дури. Из-за собственной, — и назвал предмет своим именем, — можешь испортить намечающуюся личную жизнь.

— Чего ты про мою личную жизнь знаешь, — отпарировала Инка. — Может, она у меня только в, — и она тоже назвала предмет своим именем, — и расположена?

Порядочность кончилась, он не мог не воспользоваться столь прямым предложением, и еще час они провели в постели.

Впрочем, к началу «хода гостя» все уже было пристойно, Инка застелила белье хрусткое, «ненадеванное», и на китайском покрывале было столько (же морщин, сколько их на койке образцово-показательного воина. Сперва он чинно пил чай, а с приходом первой пары — молодые, Инкины ровесники, с тихим младенцем в рюкзачке на папином животе — был мобилизован на устройство стола.

«Итак — «месье Жан». Музыка, танцы… Да ведь до полуночи времени еще много. Нет, даже не в полночь, сакраментальный час, мне надо успеть до двух».

Он с готовностью ставил тарелочки и открывал баночки, нарезал и раскладывал. Что-то такое шутил со все прибавляющимися помощницами, чьи спутники — в основном очень молодые мужья с младенцами, как один тихими и рюкзачковыми, — сбились в комнате на («еще неостывшей», — подумал он) софе и обсуждали свое. Как он урывками разобрал — что-то компьютерное.

Представлен он всем был по имени-отчеству, но молодые мамы-помощницы уже называли его просто по имени, хоть и на «вы», конечно. «Разумеется, разумеется, Наташа, Ольга, Марина, какие могут быть вопросы, пожалуйста, с Инкой мы тоже по именам…»

Отчего-то последнее им всем сильно понравилось.

Инка появлялась то там, то тут. Что уж там делала, неизвестно, а здесь, на кухне, не столько участвовала в процессе, сколько следила зорким поголубевшим глазом, чтобы подружки в непринужденном общении не зарывались, не вольничали, глазками не стреляли, крутыми бедрами в обтягивающих джинсах не терлись, молодые крепкие груди в вырезах, нагибаясь у него перед носом, не демонстрировали.

Он оказался единственным мужчиной на кухне.

«Кухонный мужик — похоже, это снова становится модным».

Подружки были, между прочим, вполне. И сами вполне, и готовы вполне; нет, нет, он не пользовался своим взглядом. Только одна, Ирена, что ли, родами располнела, но и та была вполне. Остальные же вызывали у него ассоциации со стайкой подтянутых голливудско-бродвейских хищниц. Модельки, вышедшие в тираж или недотянувшие, еще что-то подобное. Студийно-околостудийное, в общем.

«Да, собственно, почему именно голливудско-бродвейское? — подумал он. И ответил: — А потому, что у тебя другой ассоциации и быть не может, старичок. Старичок. Ну даже смешно. Вот именно. И почему бы не модельки? Ты ж Инку не знаешь вовсе, откуда тебе подружек-то ее знать? Фотульки-живописьки какие-нибудь, и все… Однако ты уже хорошо окунулся в «месье Жана», одни уши торчат…»

Задвинутый столом в самый угол, он опять что-то прилежно нарезал. Он сам попросился сюда — «а то всю кубатуру вам занимаю, девочки». Теперь он вспомнил об обещанных «месье Жаном» развлечениях и шепотом, улучив момент, попросил у худенькой рыженькой красавицы Дарьи стакан «Смирноффской».

Ох, занялся бы он этой Дарьей, стриженной под мальчика. Французский стиль, точеная фигурка!

И стиль не очень-то его, и фигурка не очень-то точеная, но глаза… За них можно простить и отдать все-все-все и сто Миров в придачу.

Дарья заговорщически мигнула и, свернув головку тому штофу, что был оставлен на второй круг, соорудила стакан. Тяжелый, хрустальный, в нем было ровно в двадцать раз больше льда, чем напитка.

Протягивая, нарочно сделала так, чтобы он непременно дотронулся до ее пальчиков, обнимавших широкий резной бок. Задержав руку, шепнула скороговоркой телефон, хотела повторить, но он качнул головой.

— Ваш я запомнил с первого раза. — И, опустив на миг веки, добавил к другим, перенеся на почетное место в первом десятке.

Звонок возвестил о прибытии жениха. Так, по крайней мере, можно было судить по переместившейся основной массе голосов из комнаты в прихожую, где их стало слышней сквозь музыку, которая страшно раздражала его с самого начала.

Звездноглазая Дарья в передничке тоже удрала, и он, воспользовавшись безнадзорностью, приподнял стол, взявшись со своего края, и отставил его, чтобы дотянуться до холодильника. В стакане, составленном по его вкусу, водка и лед имели обратное соотношение.

— Папа! — услыхал он Инкин голос и мгновенно понял, что удумала эта стервоза.

— Папа, что же ты не встречаешь нас с Жоржиком?

Он спокойно подавился, поперхнулся, выплюнул лед, затем мелкими глотками — крупно глотать не позволяла лента на горле — допил водку и только тогда повернулся.

Рядом с длинноногой фотомодельной Инкой стоял пухлогубый пухлощекий молодой человек ниже ее ростом.

На пухлощеком пухлогубом молодом человеке был джемпер, из-под которого выпирал животик.

Животик молодой человек прикрывал букетом, кажется, собираясь преподнести его не Инке, а ему.

Из-за плеча молодого человека выглядывала… решил: мама, соотнеся явное сходство и разницу в возрасте.

Тогда он посмотрел на Инку.

Инкины голубые глаза молили, Инкины голубые глаза кричали. Они обещали все то, что он отдал бы Дарье, и еще больше. Только пойми, только помоги, только поверь! Это никакой не розыгрыш и не глупый фарс, я и не думала издеваться над тобой и унижать тебя, я не обманываю тебя сейчас и не обманывала раньше, между нами было все ясно с самого начала, и потом я сделаю все, что ты скажешь, выполню все, что захочешь, а сейчас — надо!..

— Прошу извинить, — сказал он бархатным голосом, отставил стакан и представился. — Меня сегодня дочка по хозяйству направила.

Вокруг него завились, его окружили, его потащили, ему сунули букет, который он не глядя сунул Инке, его знакомили с округло-оценивающей мамой, с замешкавшимся в прихожей бородато-волосатым папой, и вообще все напоминало давние-давние сцены семейных сходок «на праздники», когда тому, в кого он сейчас вернулся, самому было двадцать лет.

Был стол, слова, поздравления, выпивка-закуска, и казалось, присутствует он не на репетиции, а на настоящей свадьбе, не хватало только воплей: «Горько!»

Папа оказался крутым демократом, ветераном и 91-го, и 93-го, все еще борющимся за Свободную Россию против СССР, и от него он отделался шуточкой, что да, СССР был страной, в которой прошлое непредсказуемо, настоящее невыносимо, а светлое будущее терялось во мраке. (Выскочило.) С мамой шуточками было не отделаться.

— Вы знаете, — говорила ему мама, опасно перегибаясь бюстом через салат, — мы, конечно, особенно рады обретению Инночкой, так сказать, своей семьи, я имею в виду вас, но хотелось бы все-таки познакомиться, как бы это сказать… вы понимаете? Как насчет завтра у нас? Все-таки суббота.

— Я для Жорки все, чо хошь, сделаю, — говорил перешедший на тему чадолюбия волосатый папа. — Еще когда он первый грант от Беркли получил, я решил — все сделаю…

— Слава Богу, находятся люди, для которых не все измеряется выгодой, не торгаши, вы понимаете? — говорила мама. — Егорушка у нас с детства

увлекался математикой, все олимпиады выигрывал, а потом, когда Лужков учредил этот отдельный Московский университет для особо одаренных детей…

— А ты, Иван Серафимыч, в какой области? — качался рядом со «Смирноффым» папа. — Инка про тебя молчок, говорит — шибко секретный… Но уж как мы теперь почти родственники…

— Я ей сказала сразу: безродных нам не надо. Мы должны сперва встретиться, познакомиться. Будь ты хоть на каком месяце. Сейчас, я слышала, и экспертиза крови ничего не дает. Но ведь мальчик нервничает, его нельзя нервировать…

— Инка! — позвал он, оглянувшись на галдящий сквозь шум музыки стол. — Поди-ка помоги мне… нет-нет, это сюрприз, мы буквально пять минут, он у меня в машине, это рядом.

Мальчик Жоржик обиженно надул губки. Он оставался наедине с мамой и папой. Остальные все заняты, разговаривают, а у него невесту отнимает нехороший дядька. Потом подумал и откусил торта.

На лестнице Инка остановилась, закурила. Ему было интересно, что она скажет первое. «Хочешь ударить — ударь», или «Я тебе сейчас все объясню», или… еще чего-нибудь.

— Иван — что это такое у тебя? — спросила она, кивком указывая на шарфик, которым он замотал горло, имитируя бинтовую повязку, на которую, кстати, шарфик сильно смахивал.

Только раз Инка видела, что под ней, и то мельком. И во время любви — да и сколько у них встреч-то было? — он сразу приучил ее не касаться его шеи руками и не лезть с поцелуями. Никогда не спрашивала, сегодня спросила.

— А про все то, — посмотрел на закрывшуюся за ними дверь, — ничего не скажешь?

— Бляди чем платят? Натурой. Я тебе заплатила с утра. Подумаешь, посаженным отцом побыл, всего-то.

— В лоб хочешь, чтоб сильно умной не была?

— Не хочу. Пришибешь. А мне еще за эту мамину радость замуж выйти надо.

— Зачем? Залетела за срок? Кто он?

— Вундеркинд. Газеты надо читать. В двенадцать — школа с математическим уклоном, в четырнадцать — мехмат плюс еще какое-то мудреное-мудацкое заведение по прикладной математике. В шестнадцать — работы на уровне кандидатов, в девятнадцать уже две стажировки в Штатах, какие-то там эпохальные ихние математические открытия. Гранты, премии, надежды, перспективы. Посмотришь внизу, на чем они приехали.

— Папа ж наелся в зюзю, как домой поедут?

— Там везде мама за рулем.

— А ты?…

— Что я? Подцепила, огуляла, втюрился, берет за себя, и уезжаем.

— Так уехать нельзя, если уж настолько Россия обрыдла?

— Посудомойкой в Мюнхен? Нянькой в Монреаль? Овец стричь в Австралию?

— В Австралии мужики овец стригут.

— Неважно. Важно — теперь с ним маму не приглашают. Совершеннолетний, бляха-муха! Только законную супругу. Ты бы видел, каких она ему подкладывала! Так он их просто боится. Как только я сумела уломать, чтобы дал! Теперь уперся — только Инночку-любимую, без нее не поеду. Мерин двадцатилетний. Онанист.

— Зря ты на него. Может, правда парень одаренный, они, бывает, того… своеобразные. Со своей колокольни смотришь.

— Со своей! — отрезала она. — Да!

— Будешь его Нобелевки ждать?

— Математикам Нобеля не дают, я уже выясняла.

— Это жаль, — посочувствовал он. Инка закурила сигарету от первой.

— На позорище вдвоем пойдем, или ты — туда? — указала вниз по лестнице.

Он сказал в раздумье:

— А молодец все-таки, «месье Жан», умеет развлечь.

— Что?

— Я говорю: я-то тебе зачем был?

— Ты ж ее видел. «Нам безродные не нужны!» Я с три короба навертела, что папка у меня в секретных лабораториях, парапсихологию изучает, все такое.

— А он кто?

— Я детдомовская, да, да, и такое в наше время есть. Соврала, что ты только нашелся. Квартира эта трехнутая, моя, думаешь? Чтобы жить — во, передком плачу, да и то через крим… ой, да не хочу я обо всем этом говорить!

Инка отвернулась, прижав ко лбу ладонь с сигаретой меж пальцев.

«Точно. Самая она мне для сегодняшнего дела подходящая. И один бы мог, да… В общем, выбрал я кому позвонить».

— А не подвернулся бы я сегодня?

— Не знаю. До свадьбы все равно кого-нибудь бы нашла.

Он улыбнулся, поглядев на тонкую упрямую шею под шапкой коротких густых подвитых волос.

— Чем все-таки этот твой… выдающийся суженый в математике занимается конкретно? Или не сечешь?

— Ты сечешь! Что-то… теория чисел… интегральные зависимости…

— Не ругайся матом вслух при старших, — сказал он добродушно.

Инка медленно повернула голову, посмотрела из-за плеча. Она не верила. Слез не было, только у губ прорезались две короткие, маленькие, но очень старящие морщинки.

«Не злые морщинки, — подумал он, — скорее — скорбные».

— Что-то все одно к одному у нас складывается, — приговаривал он, стягивая с плеч свою толстую куртку коричневой кожи. — И я у тебя вовремя нарисовался, и ты мне сегодня ночью понадобишься… понадобишься, слышишь? Как хошь от своих гостей отмазывайся. (Она несмело кивнула.) Только не за этим, не надейся, ты свои двести тысяч процентов с утра получила.

С этими словами он кинул ей куртку на подставленные руки: «Подержи-ка». Чуть надорвав подкладку в среднем шве, достал плоский металлический футляр.

Тайник в куртке был устроен так, что ни снаружи, ни изнутри заметить невозможно, а прощупать — трудно. О нем надо было знать.

Футляр сунул в задний карман джинсов, куртку набросил на одно плечо, как гусарский ментик. Хотя… надел, как полагается. Во избежание.

«Не останавливайся завязывать шнурки на бахче соседа». Народная мудрость. Это не выскочило, это я уже сам знаю».

Футляр оттягивал джинсы.

— Что это? — спросила Инка.

— Ну и выдержка у тебя! — совершенно искренне восхитился он. — Тут едва по морде не схлопотала, едва вся жизнь не вверх тормашками, а ты эдак спокойненько: «Что это?» Будто еще подумаешь, принимать ли. Ценный подарок сейчас буду вручать. Молодым на свадьбу и дальнейшее обзаведение.

— Что это?

Он открыл у нее перед носом футляр — тот имел крышку с торца, — вытряс ей на ладонь, предупредив о тяжести, желтый полированный брусок со скругленными углами, выдавленными буквами «СССР» в сдвоенном круге, чуть ниже и крупней — «1 кг» и тремя девятками с еще одной после запятой.

Инка задумчиво осмотрела, взвесила, уложила обратно, вернула. Сошла, поманив за собой, на два пролета вниз, там закинула руки ему на плечи, не касаясь шеи, и очень серьезно посмотрела в глаза.

— Ты нужна мне сегодня с двадцати трех до ноля тридцати. Тебе… да и мне риска никакого. Но может случиться, что тебе придется сыграть маленькую роль. Как мне только что. Это нужно, чтобы я мог, — он сделал мысленную паузу, подумав, что она ведь все равно не поймет, — чтобы я мог уйти. Домой поедешь одна. Все.

— Я сделаю. А теперь…

Она прильнула к его рту. Оторвалась со всхлипом. Вот и слезы.

— Ты не представляешь, как мне все время этого хотелось. Даже, когда я думала, что все кончено, даже, когда поджилки тряслись, что сейчас убьешь.

— Пошли, я тебя буду развлекать сексуальными фокусами. Нет, серьезно, могу сделать так, что все твои девочки похватают своих мальчиков и потащат по углам. А то маму заставлю папу в ванную утащить. Или до кого помоложе она дотянется, хочешь? Могу устроить.

— Ты мне так и не сказал… — Инка показала на шарфик, игнорируя предложение.

— Ночью скажу.

— С Дашки глаз сними, — вдруг сказала она уже перед дверью. — Она моя лучшая подруга, мне неохота ей кислотой в морду плескать.

— А можешь?

Инка взглянула на него с тем же холодом, что и говорила.

— Верю, верю, иди, иди.

— Смотрите, смотрите все, Жоржик, смотри, чего нам мой папка к свадьбе подарил! — колокольчиком зазвенел из глубины квартиры ее голос.

Он только плечом повел, входя.

Из метро «Шоссе Энтузиастов» они двинулись вниз, к Окружному мосту, вдоль чугунной ограды, за которой кусты — акаций, что ли? — почти совсем облетели. Инка не выпускала его руки.

— Может, обнимешь?

— Можат, поцалуишь, Вань? — вылетело. — Прости. — Он обнял ее узкие под плащом плечи, поцеловал в щеку. В руках у Инки был пакет, а в нем куртка-ветровка. «Силуэт изменяет, — пояснила еще на выходе из дому Инка, — а плащ брошу или сюда же».

— Что ты сказала своему Жоржику с его дэдди энд мамми?

— Тебя это интересует?

— Тоже верно. А! — вспомнил он. — Меня интересует, что сказал наш пьяный демократ насчет эсесесерного клейма? Я опасался, он спустит слиток в канализацию. Из принципиальных соображений. А ну это то самое золото партии?

— Мама заставила бы его самого за ним нырять. Золото есть золото.

— Ага. А вот я слышал, что самые ценящиеся клейма — ну, которым больше всего веры в банковских сферах, — это австралийские кенгуру. Там, знаешь…

— Иван, — сказала Инка, — хватит мне пудрить мозги. Поцелуй меня и переходи к делу.

У своего подъезда, внизу, Инка показала ему черный «Пассат»: «Ихний». Он только покивал иронически.

Был удивлен невозмутимости, с которой она приняла, что им придется ехать на метро. Впрочем, это было гораздо менее удивительно, чем ее молчание по поводу слитка. Остальные-то замолчали тоже и разговорились опять не скоро, но их молчание было совершенно иным.

«Молчание ягнят», — прокомментировал ему осточертевший внутренний голос.

Дэдди энд мамми — особенно мамми — вообще заткнулись. Дэдди еще бормотал невнятное, оставшись тет-а-тет со «Смирноффым», а мамми лишь робко чирикнула, предложив услуги личного шофера, когда Инка тоном не терпящим возражений заявила, что поедет провожать отца на работу. Даже гениальный ребенок Жоржик не посмел сказать против, хотя происходящее лежало явно за пределами математики.

«Жаль, тебя не было на праздники, — сказала Инка, держась за его рукав в несущемся сквозь тьму вагоне. — Или был?»

«Не было. Жаль», — согласился он.

«Было ничего себе, только уж больно народу много, непривычно. Но, наверное, так и надо на праздник. А шоу это лазерное — говно».

«Какое шоу?»

Он в этот момент считал, сколько раз был с Никой. Выходило, пять с сегодняшним. Точно. Он и познакомился с ней как раз перед тем, как… «Сменил работу», — невольно усмехнувшись, подумал он. Значит, по его личному счету — бесконечно давно.

«Ты все время уходишь, — шепнула она, прижавшись, — и теперь я знаю, что когда-нибудь ты уйдешь совсем».

«Все там будем, — сказал он цинично, чтобы пресечь сопли в зародыше, — а я, между прочим, возвращаюсь… то есть, я хотел сказать, периодически звоню, — спохватился он. — Неделю-другую потерпеть не можешь».

«Нет, — сказала она убежденно, — ты бываешь где-то очень далеко, я чувствую. Хочешь, я тебе Дашку подложу, только не уходи совсем?»

«Черти бы вас взяли, шлюхи паршивые! — выругался он. — Иди давай, нам на переход».

…Оглохнув от грохота под мостом, по которому как раз шли бесконечные цистерны, они свернули направо. Он стал говорить о предстоящем деле, и она слушала очень внимательно. Выслушав, кивнула, что все поняла. Спросила:

— А ты потом?

— Не твоего ума.

Она опять кивнула, ничего не возразив. Они брели вдоль рядов гаражей молча и медленно.

Ему разрешалось только дважды оборотиться за весь «отпуск», длящийся сорок восемь часов, и между первым и вторым обращениями должно пройти меньше суток. Хоть на секунду. Хоть на миллионную ее часть.

После второго он обязан в течение получаса оказаться на том же месте, где «проявился», поэтому он выбирал места в непосредственной близости к «объектам».

Теперь, в отличие от прежних, — его личным «объектам». Его личная «коза ностра».

С первым обращением он всегда тянул, чтобы иметь эти сорок восемь часов в полном объеме. По разным местам в городе у него еще с прежних времен было распихано кое-что, позволявшее провести досуг довольно занимательно. Все-таки сводить комплекс услуг «месье Жана» только к забавам любви (как бы ни было это дело приятно) и пирушкам в менее или более теплой компании — маловато. А слиток в куртке — вообще НЗ, это он только сегодня ради Инки распрягся, достал.

Однако из-за бездарного происшествия утром, когда он позволил себе… в общем, он не должен был себе этого позволять, — все полетело вверх тормашками, и теперь он шел туда, где намеревался быть лишь следующей ночью.

«Дело есть дело», — выскочило опять. О, это он помнил, это из «Острова сокровищ», так любил говаривать старикашка слепой Пью, покуда не угодил под копыта лошадей на ночной дороге.

— Могу я задать вопрос? — Инка шевельнула плечом под его потяжелевшей рукой.

— Валяй. Но если тот же, что уже задавала, я тебе не отвечу. Я врал сегодня, когда обещал.

— Нет, не тот же. Про тот я догадалась, что не ответишь. Скажи, чем этот… ну, кого… в общем, куда идем, чем он виноват? Он виноват перед тобой?

Они уже почти дошли. Слева начались корявые старые яблони перед пятиэтажками.

— Да, — сказал он, подумав, — этот виноват передо мной. Перед моим другом, которого… который сам сделать что надо не может теперь. И не перед ним одним. Это все, что тебе следует знать.

— Тогда… нет, подожди, я о другом. Я могу достать оружие. Хоть гранатомет. Надо?

— Твоя фамилия случайно не Сара Коннор? Я сам себе оружие, — сказал он, начиная ее целовать. — Не надо.

«У Генерала игра, — думал он, одновременно наслаждаясь ощущением ее губ; он уже не мог не думать о деле непрерывно, — почти каждую ночь игра, и даже сегодня, несмотря на утреннее тройное убийство пэпээсников за домом. Плевать он хотел, его небось и не потревожили, а потревожили, сами не рады были — покровителей хватает. Какого черта живет в этом клоповнике, давно бы евроапартаменты себе построил. Тем лучше для меня и хуже для него. А для меня плохо то, что между «проявлениями» зазор все-таки растет. Пока растет. Хотя я продолжаю двигаться вперед по вектору, и еще ни разу не было петли. Спросить бы после сегодняшнего, но кого-нибудь, кто мне действительно ответит. Может быть. Как я узнал об условиях «отпусков». Потому что, и все. И веники. Кто-то — «они»? Может быть. Не знаю… «Знаю — не знаю», до чего же мне это, в конце концов, надоело! Вон окно, красное, угловая квартира на первом этаже. Помнит он девочек-малолеток Пашки Геракла, Паши Верещагина? Вряд ли, сколько их таких через его потные лапы прошло. А самого должен. Единственный, кто тогда от Бати ушел. Три… четыре года назад, когда Паша повел свою охоту, достал всех, за исключением только его, Генерала. Никто не ушел, только он. Улизнул. Спрятался. Даже я сумел отыскать его только в своих «отпусках». Ничего, сейчас мы все поправим. Решетки на окнах. Но я войду через дверь…»

— Пора — приказал он.

— Я не успела тебе… — Инка шла ровно, рука, лежащая на его руке, мягко покачивалась в такт шагам. — В общем, я не знала, с кем можно посоветоваться, а теперь поняла — с тобой можно…

— Короче. — Они почти пришли.

— Иван, с недавнего времени вокруг меня стали происходить странные события…

— Короче или заткнись. У тебя двадцать секунд.

— У меня была подружка, — заторопилась Инка, не сбиваясь с прогулочного темпа. — Она умерла недавно. Какой-то молниеносный рак. Дней за десять до ее неожиданной смерти мы с ней гуляли, ну, шли, и к нам подскочил тип, заговорил с ней, как со старой знакомой, потом извинился, что обознался, и отплыл. А тут на эти праздники я была в одной компании, и вдруг — тот же тип, я сразу узнала. Так же заговорил с одним, будто обознался, так же отчалил. Позавчера того парня сбила машина. Насмерть. Это важно, или я дура?

— Это важно. Мы поговорим об этом потом. Ну, еще раз…

Во время поцелуя он огляделся, затем поставил Инку в тень под деревья. Теперь он увидел, что это клены. А укромное утреннее местечко, значит, с той стороны дома. Та самая хрущоба, как это он сразу…

Быстро, но без излишней торопливости, вошел в подъезд, позвонил условным звонком. Генерал осмотрел его в «глазок», но все-таки открыл. Руку держа в кармане.

— Вот и все, мужик, — сказал он Генералу. — Вот и все.

Выстрелить тот не успел, потому что меж дверью и косяком встала уже не нога в ботинке «шимми», а лапа со стальными когтями.

Из окон квартиры на первом этаже, которую показал ей Иван, донесся крик, за ним другой. За ними последовал такой душераздирающий вопль, какого ей сроду не доводилось слышать. За красной занавесью погас свет.

Инка вцепилась в бугорчатую кору.

Иван вышел почти спокойно, ей показалось — едва передвигая ноги. Опомнилась, выбежала, и они свернули за угол, на ту пешеходную дорожку, о которой он ее инструктировал.

Два «уазика» подскочили к дому неслыханно быстро.

— Видишь? — шепнул он.

Еще один проскочил мимо них, но затормозил, сдал назад.

— Давай!

Инка заколотила ему в спину кулаками.

— Я тебе покажу, кобель, твою работу! Там дочка плачет-заходится, а ты по блядям таскаешься! Ну-ка домой живо, стервец! Сейчас тебе теща всыпет по первое число, стыда-совести нету!

— Граждане, остановитесь! Крики слышали?

— Что? — Инка, перестав на минуту колотить, откинула со лба челку. — Ничего мы не слышали, этого кобелину гулящего от самого метро домой гоню! Генка, домой, паразит, дочка плачет — где там папка, где папка!..

— Как «не слышали»? Где живете? — Подскочивший было сержант остановился в замешательстве.

— Да ладно, Зинуль, ну что ты, поговорили с мужиками у метро, — чуть качнувшись, он потянулся губами к Инкиной щеке.

— Вон, на Уткина, — Инка небрежной скороговоркой бросила адрес, поворачиваясь к вопрошающему спиной. Снова: — Вот тебе теща сейчас задаст, хорошо, хоть ее боишься!..

— Садись, оставь их, после найдем, они здешние! — донеслось из машины сквозь хрипы рации.

— Иди, говорю, гад, домой! — Инка саданула так, что у него перехватило дыхание.

Сержант, плюнув, прыгнул в машину. «УАЗ» рванул с места.

Они, разом замолчав, прошли еще дальше. Включившиеся в нем часы продолжали тикать.

— Проспект Буденного — туда, — сказал он, оглядываясь.

— Найду, — коротко и хрипло сказала она.

— Ты…

— Не пропаду, иди. — Инка спрятала трясущиеся руки глубоко в карман плаща, пакет с курткой задрался.

— Хорошо. — Часы тикали все громче. — Я вернусь. Не уезжай пока со своим математиком.

— Не уеду, иди.

— Будь осторожна. Сейчас к вообще. Я вернусь, и мы поговорим про того типа. Увидишь еще раз — беги от него что есть мочи. Послушай утренние новости по городу.

— Да иди же ты!..

Вспомнив, он сунул ей бумажник, откуда заранее вынул паспорт. Там остались только деньги и карточки.

Оглянулся всего раз, но высокой фигуры с перетянутой тонкой талией на освещенной улице уже не было. Она тоже умела уходить, Инка.

«Это похоже на игру в контрразведку», — сказала она по дороге.

«Похоже, — согласился он. — На игру».

Он не мог допустить, чтобы его задержали, что наверняка произошло бы, попадись он один. Отпуская в этот Мир, ему совершенно точно дали понять, что всего одна оплошность, одно невозвращение к сроку — и путь сюда будет навсегда закрыт.

«Похоже на игру», — твердил он про себя, обходя широким кругом место, куда стягивались милицейские машины. Зашел сзади, через скопление старых гаражей в яблонях.

Кучу листьев, в которые он прыгнул с крыши крайнего гаража, сегодня сдвинули в процессе осмотра места трагедии метров на десять, но роли это уже не играло. Вспыхнувшие прожекторные фонари оставленного на всякий случай поста — он обошел и пост, видя и чуя во тьме, — не высветили никого, потому что там никого и не было.

Глава 2

Ему, как всегда, пришлось возвращаться по общей тропе, набитой от выхода из Тэнара, и, как всегда, было противно видеть кучки дерьма, оставленные густо вдоль тропы, и перешагивать оставленные прямо на тропе, и перепрыгивать раздавленные. Через два колена ущелье расширялось, там будет посвободнее.

Его сперва удивляло, как это люди — здесь, до лагеря, они еще были людьми, как это ни странно, да и в лагере оставались многие — могут так беспардонно гадить, отправляясь по последней своей дороге. Но он припомнил, как там, в том Мире, выглядят обочины любых военных дорог любой войны — скажем, что он видел когда-то сам, дорогу на Кандагар, — и удивление само собой испарилось.

«Да и то сказать, это ведь смотря с какой стороны считать. Последняя дорога… Она же для них и первая. Последняя — оттуда, первая — сюда. Для всех них, кто здесь все-таки очутился, это же целое откровение. Оказывается, «там», в смысле тут, что-то все-таки есть, и не врали попы и проповедники всех мастей, и не врали те, кто возвращался, например, после временной остановки сердца, и вообще — живем! живем, наплевав на всякие шиши, братцы!.. Конечно, что считать за жизнь…»

Он перепрыгнул целую натоптанную площадку с парой вбитых бумажных клочков.

«Неужели у них действительно так подпирает? И именно здесь? Всегда тут бывает навалено больше всего. Может, просто реакция? Скорее всего».

За поворотом действительно стало попросторней, стены отступили, кому приспичивало, могли отходить за выступы. Хотя от танатов особо не отойдешь… Он начал длинный спуск по тропе, идущей уступами.

«А куда — сюда, вы знаете? Выйдя из ущелья, первое, что вы видите, — лагерь, палаточный городок от подножия до самой кромки воды, протянувшийся в обе стороны, сколько хватает глаз. Нет, первое, конечно, — это Река, а уж лагерь у подошвы Горы потом. Или я просто уже сам слишком привык и не могу адекватно перенести на себя чувства, которые каждый из них должен испытывать после наползающей ощутимо на грудь черноты, отчаяния, страха и, весьма вероятно, немалой боли, а то и долгой отвратительной болезни… Хотелось бы мне тоже знать это поточнее, куда на самом деле — сюда…»

Что здесь было действительно постоянным — это Река, черная, блестящая, медленно и величаво несущая свои воды, и — Тот берег, едва видимый вдали. Даже сход с тропы зачастую оказывался совсем не в том месте, где был совсем недавно.

Небо тоже менялось. То затянутое низкими серыми тучами, сквозь которые едва пробивался рассеянный свет, оно создавало впечатление непрекращающихся сумерек. То, напротив, тучи растягивались какими-то верхними, не достигающими поверхности ветрами, и тогда лагерь, Реку и пристань на Реке и вообще все освещали две неподвижные, будто приколоченные к черному беззвездному бархату полные луны, расположившиеся друг против друга, как два наглых пятака — над Тем берегом и над этим.

Еще когда ему было интересно, он пробовал выяснить для себя, разузнать в лагере, видел ли кто-нибудь в тех своих жизнях нечто подобное, хотя бы во сне, но разговоры, которые он сумел услышать, касавшиеся этой темы, заставляли думать, что нет. Не видели и не представляли себе ничего похожего. Даже те, кто — подавляющее меньшинство — давал себе труд задумываться на соответствующие темы.

Две луны в небе были даже большим потрясением для многих, чем все остальное.

«По крайней мере сначала», — подумал он, перепрыгивая в узком месте через курящуюся Священную Расщелину.

«Тоже бред. Что здесь может быть священного? Для кого? Подумаешь, то один, то другой новичок из очередной партии, пригнанной танатами, — то есть из тех, кто еще не перестал дышать, — вдохнув эти испарения, начинает вещать и прорицать. Ничего, кроме как указать, кто попадет на следующую Ладью, новоявленные пифии не могут. Но подобные оракулы и сами обычно оказываются на той же Ладье, и снова лагерь ждет новых.

Как и остальное, этот порядок был здесь до меня, чему удивляться, конечно, не приходится. А иногда находятся счастливчики, кому светит прямиком в Тоннель, и их называют те же оракулы. И никогда не обмолвились ни словом о тех, кого я увожу пешком. Вот это точно удивительно…»

С последнего уступа, откуда тропа, превратившаяся по ходу дела в широкую дорогу, спускалась прямо к лагерю, он всмотрелся в приблизившуюся панораму островерхих шатров, домиков и плоских брезентовых крыш.

Все правильно, выход опять сместился. В прошлый раз пристань была далеко по правую руку, теперь же почти точно напротив. Или то было в поза или даже позапозапропшый раз? Или перемещается сама пристань? Но нет, вон красная с синим, кажущаяся отсюда бурой с черным квадратная палатка Локо-дурачка, она как была, так и осталась через две линии от той, что ведет напрямик к причалу. Ладья у пирса не болтается, значит, предстоит что-то другое.

«Пришла новая партия. Посмотрим, что предстоит в связи с этим делать. Что-нибудь. Не то, так это. Посмотрим».

Он лукавил. Он знал, что предстоит, и ему было плохо от этого своего знания.

Быстрыми шагами, почти бегом добрался он до крайних палаток, где его, завидя издали, уже встречали.

— Здравствуйте!

— …вуйте!..

— Добрый день.

— Здра…

— Добрый вечер.

Это те, кто еще не отвык от времени. Внешне они все ничуть не менялись. Переставали дышать, начинали общаться, не разжимая губ, но голоса так же звучали в неподвижном ледяном воздухе, который многим из них уже не был нужен. Было ли это какой-то разновидностью телепатии? Все могло быть. Даже темперамента — по крайней мере, в рассуждениях, дискуссиях, а то и шумных спорах — многие из них не утрачивали. Не все.

— Господин Харон, вы не знаете, когда будет' следующий рейс?

— Эй, Харон, сколько можно ждать, мы торчим здесь уже год!

— Месяц…

— Для тебя месяц, для меня год… Слышишь ты, бревно глухонемое?!

— Дяденька Харон, а где мои мама и папа?

Вот еще к чему он не мог привыкнуть — что тут бывали и детишки. Немного и нечасто, но бывали. Почти в каждой новой партии шло два-три заплаканных, испуганных малыша. Они жались к взрослым, и те обычно принимали их, вели с собой, ободряя и успокаивая, сами растерянно озираясь, хотя бы давали палец, но случалось, что детей отталкивали. Танатам, гнавшим партию, было все равно, они подхлестывали и грозили мечами всем отстающим без разбору. Только в лагере, попав в какую-никакую устоявшуюся среду, вновь прибывшие постепенно успокаивались. Всем находилось место.

— Здравствуйте, здравствуйте, как поживаете?… О, я смотрю, вы уже перестали дышать — вот вы, вы, я вас имею в виду! — это отрадно, прекрасный признак, вселяет надежды… Нет, я не знаю, когда будет следующий рейс, это зависит не от меня. Я, к сожалению, всего лишь глухонемое бессловесное бревно, которое иногда отчего-то оказывается у штурвала, и разбираюсь в здешних порядках едва ли не хуже вашего…

— Харон! Харон, слышишь, зайди потом ко мне. Восемьдесят восьмая линия, рядом с палаткой Локо-дурачка. Я знаю, должен ты слышать меня. Зайди, есть разговор.

Он медленно оглядел, задержавшись, обратившегося. Тот, говоря, еще артикулировал. И грудь под драным комбинезоном «листопад» поднималась и опускалась. И вообще, черт возьми, он казался совсем-совсем живым!

Он вспомнил этого парня. Из предпредыдущей партии. Еще тогда он обратил на парня внимание, потому что парень шел, держа под локоть беременную женщину в холстяном сарафане, а на другой руке у него сидела крохотная девочка, и подумалось: надо же, целая семья, наверное.

Потом он узнал, что парню определили отдельную одноместную палатку, а тех услали на другой конец лагеря, и это тоже — что он нес и вел, оказывается, не своих, помогал чужим на тропе, где самому бы собрать мысленки разбегающиеся, — это тоже способствовало тому, чтобы врезаться в память. Здесь так было не принято.

— Подобрались интересные личности, Харон. Приходи, Харон, хорошо, да?

Так же неспешно оглядывая парня, Харон кивнул.

Бурная деятельность парня в лагере повсеместно натыкалась на инертность обитателей, большинство из которых, утеряв последние живые черты, чем дальше, тем больше впадали в оцепенение и транс (тут поневоле приходилось употреблять определения из Мира живых), а точнее, просто приходило в состояние, которое здесь считалось — да и было — самым естественным.

Танаты в происходящее внутри лагеря не вмешивались, им, похоже, не было никакого дела до того.

«Ты еще не видел, парень, как они становятся прозрачными, твои интересные личности. Ты не знаешь, кого я выгружаю на ту сторону. Ничего, у тебя все впереди, хотя… Может, очередной оракул назовет тебя тем, кто отправляется в Тоннель? Пожалуй, это было бы как раз по тебе. Пожалуй, я был бы за тебя рад».

Харон еще раз кивнул парню и даже позволил себе улыбнуться уголком губ, чего, в общем, старался в лагере не делать. Плохо действовала его улыбка, даже самая искренняя.

«Их психика все-таки находится в угнетенном состоянии, и чужая улыбка производит на них обратное действие. А тем более моя. Мол, вот еще и улыбается, смеется над нами».

Он миновал парня, свернул на прямую линию, ведущую к пристани, где у самого начала пирса стояла его хибарка. Единственное дощатое сооружение во всем лагере.

Как он и подозревал, у дверей хибарки его ждал танат.

— Вот список, — войдя, танат по обыкновению обошелся без предисловий. — Поведешь на Горячую Щель. Как обычно.

— Они не пойдут. В лагере и так ходят всякие разговоры насчет Горячей Щели.

— Они пойдут. — В отличие от обитателей лагеря, танаты его речь слышали. Хотя, возможно, с ним всегда разговаривал один и тот же танат и слышал его только он один. Внешне они были неотличимы друг от друга. Сам он, по крайней мере, отличить не мог.

Одинаковые лица сплошь из складок, будто из сморщенной резины. Одинаковый рост, одинаковые хламиды, одинаковые короткие мечи. Что в этих коротких широких лезвиях черной бронзы было жуткого для обитателей лагеря, Харон понять не мог. Они, кажется, даже не были отточены, эти мечи, но лишь вид их, когда танаты выдергивали их из толстых, вроде войлочных, ножен, повергал гонимых вниз по тропе, или уже обитающих в палатках, или загоняемых на Ладью (да-да, вовсе не каждый, Далеко не каждый рвался туда!) в состояние ступора либо неконтролируемого ужаса.

— Они пойдут, — повторил танат. Танаты тоже обходились без артикуляции. — Они еще будут упрашивать тебя, чтобы ты их отвел. Они — такие. Поищи, — танат засмеялся противным дребезжащим смехом, — среди них кого-нибудь знакомого. Ты ведь по-прежнему ищешь, Харон, не так ли?

— Заткнись, сволочь!

— Спокойно! — Танат уставил свою мерзкую пятнистую ладонь на уровень его глаз. — Держи себя в руках, Харон, а руки держи в карманах! Я только имел в виду, что у тебя есть шанс встретить кого-нибудь из тех, с кем виделся в свой последний «отпуск», не более. Никто не собирался задевать твоих сокровенных — ха-ха! — чувств. Слушай, Перевозчик, зачем они тебе, твои сокровенные чувства? Вот мы обходимся без них, и нам хорошо. Подумай, если захочешь, тебя могли бы от них навсегда избавить. Кому от них польза? Только не говори, что тебе. Ты хороший работник, тебе пойдут навстречу. Хочешь, замолвлю словечко?

— Лучше скажи, когда будет рейс, — проворчал Харон угрюмо. Что взять с таната. Как умеет, он даже проявляет участие и искреннюю заботу. Пусть катится с такой своей заботой.

— Не успел вернуться, как хочешь обратно? Что-то ты зачастил после каждого рейса. Неужели… — танат помялся, — неужели физиология играет такую важную роль? Нам это непонятно.

— Еще бы вам было понятно.

— Что ты хочешь этим сказать? — Иногда, всегда внезапно, в танатах прорезалось болезненное самолюбие, и казалось, они готовы были броситься за случайные, незначащие слова.

— Я хочу сказать, что физиология — совсем не главное, — миролюбиво проговорил он.

— Все равно. — Танат поднялся с лавки, протянутой вдоль стены, Харон встал тоже. — Не можешь излечиться от воспоминаний о жизни? Или как был вольным Стражем? Так учти, твое место там уже занято, и если тебе и позволяются некие вольности,

то это только в счет твоих предыдущих заслуг. А также, — танат выдержал многозначительную паузу, — в расчете на последующую преданность. С порога танат сказал:

— Список у тебя. Извещать начнешь сразу после моего ухода. Как соберешь, так и веди, там их уже ждут. Рейс будет сразу по твоему возвращении от Горячей Щели. Но я бы на твоем месте не возлагал на него особых надежд. Всего один короткий рейс — на «отпуск» не заработаешь. Слишком много работы, Перевозчик, придется потрудиться, покататься туда-сюда. Да и твоя, — танат опять рассыпал в ледяном воздухе пригоршню дребезжащего смеха, — твоя синяя страна, которую ты так ищешь, — как знать, быть может, когда-нибудь Ладья пойдет именно туда?

Харон задохнулся бы, если б мог это сделать.

— Ты!..

— Подумай, о чем я тебе говорил, — донеслось из-за стены. — Излечиться от чувств, от переживаний — это ли не прекрасно? Слишком досадно, если тебя самого не вспомнят только из-за того, что с нашей стороны на берег иной раз выходит и жалостно воет какая-то паршивая трехголовая собака, не так ли? — И снова будто пригоршня камней высыпалась в ржавое ведро.

Он заставил себя усесться обратно.

«Отвлекись. Не думай, откуда они знают. Знают, и все. Пускай. Танат есть танат, пятнистая рожа. И правда, что они все такие пятнистые? Как гиены. Гиены и есть. Хоть бы по пятнам их научиться различать. Завлекательный у него проскочил пассаж о якобы последующей моей преданности. Выходит, впереди тебя ждет что-то еще, а, Харон? Но не будем о далеком. Ближайшие цели — собрать всех по списку, ого, душ с полсотни. Отвести к Горячей Щели, где их, изволите видеть, уже ждут. Небось заслужили. Горячая Щель — это я вам доложу… Раза четыре только и водил туда, но уж явно — отпетых, хотя были чистота и невинность с виду. Танаты никогда не употребляют такие выражения, как «сейчас», «потом», «скоро», «долго», «быстро», да то же самое «никогда». Никаких привязок ко Времени как к чему-то большему, нежели линейная простая цепь событий. Отсчет только от производимого действия — «сразу после моего ухода», например.

То, что я сохранил в себе способность видеть и понимать шире и больше, это в мою пользу говорит или наоборот? Или, может быть, кому-то это здесь нужно?… Синяя страна. Неужели так заметно, что я все еще не потерял надежды отыскать ее? А вместе с нею ту, которая… которую до сих пор…»

Харон растворил скрипучую дверь, шагнул наружу, где вместо полусумрака теперь господствовали две луны. Кроме стола, за которым здесь нечего и некому было есть, в его хибарке имелась длинная лавка, на которой только что сидел танат, и грубые нары, на которых некому было спать. Иногда он вообще не понимал, зачем она нужна, эта его хибарка, но так уж было заведено — дощатый домик у причала занимал Перевозчик. Тоже давно заведено. До него.

Меж палаточных стен на улицах — линиях — лежали четкие двойные пересечения света и тени. Лагерь и без того являл собой унылое зрелище, а при свете двух лун становился особенно мрачным. Самая простая деталь вроде протянутой наперекосяк в общем ряду палаточной растяжки обретала зловещий двойной смысл.

Он решил пройти берегом до самых первых линий, оттуда и начать. В списке упоминались линии с десятых по сто сороковые, практически по всему лагерю. Ну да так оно в подобных случаях и бывает, приходится разыскивать и разговаривать с каждым в отдельности.

«А написано от руки, коряво и чернилами. Кто их… не составляет, нет, это уж совсем не понять, но кто их хотя бы переписывает, эти списки? Танаты?»

Идя влажной кромкой, он знал, что не оставляет за собой отпечатков, как не оставляют ни малейшего следа мелкие аккуратные волны, облизывающие слежавшийся, твердый, как стекло, зернисто-песчаный берег. Плотный крупный песок был абсолютно черным, похожим на вулканический, но на самом деле своим цветом он обязан воде Реки. Все, что соприкасалось с ее водами достаточно долго, — чернело. Борта всех без исключения Ладей, которые ему довелось здесь видеть, почти до самых планширей несли траурную окраску. Лопасти весел — на Ладьях, где были весла — глянцевели антрацитом. Сваи причала казались высеченными из черного Лабрадора, хотя это был дуб — вечный дуб, целая дубрава, вырубленная в Священной Роще на южной оконечности Пелопоннеса, неподалеку от входа в Тэнар…

Разумеется, он отдавал себе отчет, что за этими рождающимися у него названиями, из которых больше половины он не знал, с чем соотнести, ничего конкретного не стоит. Нет и никогда не было никакой Священной Рощи. Старался он припомнить, да так и не смог, отчего ущелье, по которому идет единственная тропа оттуда сюда, его тянет называть именно Тэнаром. Откуда он вообще взял, что танаты — это танаты? А не тонтон-макуты или красные какие-нибудь кхмеры?

«Про Таната — бога смерти я еще кое-как вспомнил. Правда, был он в единственном числе, черный, а не пятнистый, с огромными крыльями и длинным острым мечом. Эти совсем на него не похожи. Обмылки… Если серьезно, то идет, должно быть, замещение аналогиями, вытащенными из моего же подсознания. Но хорошенькое «из моего», если терминологию эту использует весь лагерь?…»

Дойдя до кучи черного плавника, собранной кем-то и когда-то, которая обозначала десятые линии, он свернул внутрь. Отсюда уже можно было увидеть, где кончаются палатки. За крайними — первыми, ибо отсчет шел от них — были только тьма и мгла, да отроги Горы подступали к самой воде.

Принятая нумерация линий была, так сказать, чисто изустной. Никаких табличек не было — как и собственных имен у тех, кто попадал сюда. Имена, даже если кто-то из последних сил цеплялся за них, быстро истирались в гаснущей памяти, и это был один из признаков, по которому различались старожилы и вновь прибывшие.

В своих сборах Харону приходилось все больше руководствоваться принципом: «Да ты пальцем покажи!» Списки составлялись с уймой лишних слов и не всегда точно описанных деталей.

Здесь, на одиннадцатой, если правильно вышел, линии, ему требовалось найти «желтую палатку с двойным входом и печкой позади сбоку».

Поначалу на сборы он тратил огромное количество… опять чуть было не подумал по привычке — времени, но потом на самом деле удостоверился, что тут это не имеет никакого значения.

Танат, к которому он обратился со своими недоумениями и, смешно сказать, чем-то вроде рационализаторских предложений, его попросту не понял.

«Что немудрено. Да ведь и проделывать эту работу — искать, собирать, увозить-уводить — приходится в общем-то одному мне. Какой от танатов прок — только если кто-то один, а за ним, по цепочке, и другие, начинают артачиться — тогда… Загонщики. Остальных же эти нелепицы организации — вот выразился-то, а?! — не касаются. Что такое единица, пусть это даже сам Перевозчик? У остальных иные заботы, иные страдания. Что ждет за Рекой — вот их вопрос вопросов. Почти каждый, самый оцепенелый и инертный, что-то такое предчувствует, предугадывает, подозревает…»

юдоль горечи и печали печалью а не болью наполнено все здесь

«У одного Локо-дурачка есть собственное имя, которое знает весь лагерь. К нему сходятся слушать его болтовню. Локо — неотъемлемая часть лагеря, как лачуга Харона-Перевозчика. Потому что Хароны, сколько можно догадаться, периодически меняются, а Локо — словно вросший в центре лагеря камень-валун — замшел и вечен. И он тоже был до меня, и ни в один список, и ни в один рейс его не включают, а уж тем более не называют среди отправляющихся в Тоннель. Не удивлюсь, если парень в «листопаде» звал меня именно к нему. Не удивлюсь… да ничему я уже, кажется, не удивлюсь. Если что-нибудь возьмет да и случится вот прямо сейчас — удивлюсь. Что-нибудь из ряда вон. Что-нибудь выпадающее из раз и навсегда заведенного порядка».

За ближайшей брезентовой стенкой что-то с лязгом обрушилось, загремело, покатилось.

— Дубина, — сказал женский голос. — Идиот.

— Я не знал, что она съемная, — ответил мужчина растерянно. Харон остановился послушать.

— Дегенерат, олигофрен! Скотина. Теперь вся Палатка провоняет керосином. Свинья. Боже, неужели мне придется мучиться с тобой и здесь? И на том свете от тебя одни неприятности.

— В ней должна использоваться солярка, по-моему, — неуверенно сказал мужской голос, и раздались звуки, как если бы жесть терли о жесть. — Не надевается. — Мужчина зашипел, снова громыхнуло, упав, металлическое. — Горячая, черт!..

Полог палатки был неопределенного пегого цвета. Из-под него, натянутого прямоугольным домиком, вел двойной тамбур. Похоже, это и есть искомое. Харон шагнул вплотную к палаточному боку.

Подобные сцены в лагере были чрезвычайно редки. Вместе с гаснущей памятью о прошлой жизни между мужчинами и женщинами утрачивались и брачные узы — если кто-то попадал сюда вместе с супругом. Дело было даже не в прекращении способности и потребности в физической любви. Распадались связи. А с ними и все сопутствующее.

Он поглядел с одного бока палатки, с другого. Да, действительно, когда-то она была желтой. Но где что-нибудь похожее на печку?

Словно в ответ раздался женский голос:

— Зачем ты затащил ее внутрь, болван?

— Я думал, так будет теплее. У меня зуб на зуб не попадает.

— А я ничуть не мерзну. Просто перестаю замечать холод. Я ощущаю настоящий комфорт. Почему ты не можешь, как я? Никогда не обладал силой воли. Всегда был слизняк. Мразь.

— Пожалуйста, перестань, Марго, — взмолился мужчина. Пробормотал невнятное. Потом: — Смотри, она так и продолжает работать, хотя в бачке нет ни капли. Поразительно. Как это получается? Внутренний цилиндр накален до малинового, и вентилятор гонит воздух, но чем он питается? Попробуй,

как тепло. Слышишь, Марго, погрей хотя бы руки, хочешь?

— Я в этом не нуждаюсь, — отрубила Марго. — Имбецил.

«Что-то больно разнообразно она ругается, — подумал Харон, переступая с ноги на ногу, — ни разу еще не повторилась».

Теперь он различал не такое уж слабое гудение внутри. Звук был слишком ровным, поэтому сперва он его даже не выделил из окружающего не менее ровного безмолвия с далекими привычными шумами лагеря. Они неслись из центра. На окраинах всегда бывало тише.

— Я только хотел сказать, что ты можешь не опасаться запаха гари. Ее просто не будет, хотя я решительно не понимаю…

— Что бы ты понимал! «Он не понимает»… Что бы ты понимал и что бы ты без меня делал, скажи на милость? Вот что ты собираешься делать?

— Я попробую приладить трубу обратно, хотя…

— Тупица! Я спрашиваю, что ты собираешься делать вообще? Как мы будем выпутываться из этого положения, в которое ты нас загнал? Ведь мы… ведь я очутилась здесь по твоей вине. Если бы ты не напился, как последний сапожник, мне не пришлось бы вести машину. Если бы мне не пришлось вести машину — машину! Боже! да твой драндулет давно нужно было списать в металлолом! — не провалились бы тормоза. Если бы не провалились тормоза, мы спокойно доехали бы домой, а не… не сюда.

— Если бы за рулем был я, тормоза провалились бы точно так же. «Мерседес» старенький…

— Нет, не провалились бы! В конце концов, этот столб пришелся бы на твою долю! Страх какой, до сих пор перед глазами стоит…

— Не понимаю, в чем разница, ведь я сидел рядом. Если бы мы поменялись местами и ты села справа…

— Я бы села сзади! — Послышались всхлипывания.

— Марго… Не надо, Марго. Ты ведь тоже была порядком на взводе, что уж теперь говорить.

— Подумаешь, лишний коктейль!

— Ты пила коньяк, Марго, — сказал мужчина устало. Возобновился скрежет жести о жесть. — С коктейлей ты начала. Как обычно.

Марго долго не отзывалась, и Харон, которому надоело торчать под палаточной стенкой, уже хотел войти, но тут голос Марго произнес:

— Отсюда можно выбраться.

Мужчина промолчал, и она повторила громче:

— Отсюда можно выбраться, ты слышишь меня? Мне сказали знающие люди. Отсюда выбирались… возвращались, есть ход.

— Марго, не сходи с ума. Ты же сама прекрасно представляешь, где мы находимся, только что говорила. Кто отсюда выбирался? Куда? Как?

— Есть ход! — Голос Марго зазвучал тише, но напористей. — Мне сказали те, кто знает точно. Он… — невнятно, — …кроме корабля. Обратно в горы. И там выводит. Надо только убедить, уговорить, предлагать что-то бесполезно, ему ничего не надо. К сожалению. А то бы я…

— Уж это конечно, — сказал мужчина. — Ты бы не растерялась. Тебе не привыкать.

— Перестань!

Харон почти увидел, как эта женщина досадливо отмахнулась. Она представлялась ему маленькой шатенкой, хорошенькой, как куколка, с лучистыми порочными глазами, вертлявой и злой. А муж был большой, рыхлый, может быть, с рыжей неаккуратной бородкой.

— Тебе, в конце концов, не привыкать тоже. Мы скажем, что у нас остались двое малышей. Или трое. Что они без нас пропадут. Хотя бы без одного из нас. И старуха мать… Ведь моя мама еще жива. Должно же в нем сохраниться что-то человеческое.

— И этот кто-то один будешь, конечно, ты. Откуда ему знать, что ты уже четыре года, как упрятала старушку в богадельню.

— Прекрати! — Марго зашипела, как рассерженная кошка. — Это называется геронтологический пансионат для страдающих некоторыми нервными…

— Это называется сумасшедший дом. Старуха молодец, что еще держится, другой на ее месте давно бы переселился куда-нибудь сюда. Твоя идея насчет выбраться — чистой воды бред. Карету тебе подадут, чтобы отсюда вывезти? Да и вообще… то, что мы все-таки умерли, — это нам за грехи. Я не собираюсь больше заниматься тем, чем мы занимались там. С меня хватит. Уж лучше — здесь, что бы ни было уготовано.

— Да? А ты видел, что происходит с теми, кто здесь давно? Видел, какие они? Знаешь, что говорят про Тот берег? Тут есть один, Локо его зовут, я ходила, слушала. Радуйся, что я успела все разузнать так быстро. У нас есть шанс, понимаешь?

— Марго, не глупи. Это ты не понимаешь. Выдумываешь какое-то приключенческое кино, а это все по правде. Тот свет есть, вот он, и за грехи будет воздаяние. Мы умерли, погибли, разбились в автокатастрофе! Нас уже нет. Наш разговор — это разговор двух бесплотных душ, если только у нас с тобой, после всего, что мы творили при жизни, еще сохранились души. Это наше искупление. Мы должны пройти его до конца. — Мы бесплотные? Посмотри на меня. Посмотри на себя. Ты мерзнешь, ты греешь руки, ты все чувствуешь — это бесплотность?

— Не знаю, Марго… Сколько мы уже здесь, а я не ощущаю совершенно никаких обычных потребностей, желаний… Я даже тебя не хочу.

— Виктор, Виктор, слушай меня, очнись, мы должны вернуться. У нас только-только все пошло, мы только-только начали зарабатывать настоящие деньги…

— Деньги… Они всегда стояли для тебя превыше всего. Грязные деньги. Кровавые деньги.

— Пусть! Пусть так. Деньги всегда грязные, а где грязь, там v. кровь. Послушай, Виктор, я договорилась с этими, пятнистыми, страшными, и еще кое с кем… Он придет к нам сам, он зайдет за нами и скажет… Смотри, я кое-что сохранила… В нем шесть карат…

Дослушав до этого места, Харон решительно направился в двойной тамбур палатки. Коль уж настал твой выход, нечего заставлять ждать партнеров и публику.

Ему не понравился подслушанный диалог. Что-то в этом разговоре было неестественное, наигранное. Как в слишком аккуратных, неповторяющихся, книжных каких-то оскорблениях Марго своему Виктору.

«Но эти двое — совсем-совсем новенькие, — подумал он, переступая порог. — Точно, без меня была новая партия. Значит, я все-таки по-настоящему отсутствую, это никакая не иллюзия, сброс психического напряжения, который мне устраивают после особо сильных нагрузок. Это важно, да-да, это — важно…»

— Что, братцы-кролики, заждались? Покойнички мои дорогие?

Оглянувшись, Харон уселся на подобие стула.

Внутреннее убранство палатки роскошью не отличалось. Тут везде было так — очень скудно и примерно одинаково. Не стоило внимания.

Пожалуй, только одно отличие — печка. Походно-армейский компактный вариант. Что-то вроде огромной паяльной лампы, упрятанной в двойной кожух, где пламя закрыто со всех сторон, а жар выдувается наружу нагнетаемым меж раскаленных стенок воздухом. Похожа на миниатюрный ракетный двигатель, подвешенный в прямоугольном параллелепипеде из металлических трубок.

Пока Марго с Виктором поселили в домике с печкой, по приходу в лагерь так определяют многих. Затем их переводят в палатки без обогрева, а к печкам помещают новеньких. Заведенная процедура.

Печка прилежно гудела, согревая тех, кто в этом нуждался. Она действительно работала без солярки для факела и электричества для вентилятора. И гари от нее, конечно, никакой не могло быть, поэтому коленчатая труба, что так и не сумел приладить Виктор, была попросту не нужна.

Все печки в лагере работали так — ни на чем. «От святого духа», — выразился бы Харон, если бы раз и навсегда не объявил себе подобные напоминания запретными. Да что там печки! Ого, в лагере было на что посмотреть, если кто интересуется, чудес на бытовом уровне хватало.

— Что примолкли? Боитесь Перевозчика? Не бойтесь, я не глотаю души живьем, я их только транспортирую. Я вообще очень тихий и покладистый. Видите, сам к вам пришел, как ты, Марго, не знаю уж с кем там договорилась.

Он всегда разговаривал с ними со всеми. Когда-то — надеясь, что вдруг найдется, кто услышит и ответит, с кем можно будет хоть беседой скрасить свое одиночество и обособленность. Напрасные надежды, он вскоре их оставил. Теперь разговаривал просто по привычке, чтобы не забыть, как это делается. Иногда шутил, но и шуток его никто не слышал.

«Ты никудышный психоаналитик, Харон. Все твои экстраполяции внешности по голосу и манере речи можешь без зазрения совести вышвырнуть в Реку. Пусть они там почернеют и утонут, туда и дорога. Ах, Марго, как вы, оказывается, аппетитны были в той своей жизни!..»

Из угла, с застеленного вытертым покрывалом ложа, на него смотрела томная крупная блондинка. Ямочки на уже тронутых здешней бледностью щеках и тревожные влажные ланьи глаза. Виктор был маленьким человечком, состоявшим из носа и сизых от щетины щек и меланхолии.

— Он слышит?

— Он глухонемой.

— Тогда он должен понимать по губам. Вы… благодарим, что вы откликнулись, что пришли. Мы ждали вас. Вам говорили? Мы хотим… но нам нечем платить. У нас ничего не осталось, совсем ничего.

Кольца со сверкающим камнем, замеченного им от входа, на пальце Марго уже не было. Она очень открыто, очень на виду держала пустые руки.

— Это было таким потрясением — вдруг, здесь… У нас близнецы, то есть двойняшки, мальчик и девочка, Боренька и Жанночка, они остались… у них тоже нет ничего, ничего… и никого…

«Если ей дать поплакать подольше, это существенно повысит уровень Реки и порядком разбавит ее воды. Вот уж буквально — слезы, как градины. Их тела полностью функционируют, какая энергия, еще бы ей не хотеть обратно».

— Мадам, закройте кран, вы затопите лагерь. Осушите свои хляби небесные.

Харон сделал им жест приблизиться. Пальцем набросал на полу грубую схему. Черный загибающийся ноготь свободно бороздил утоптанный плотный песок, по твердости не уступающий прибрежному.

В нужном месте у обозначенной внешней границы лагеря он поставил кружок, ткнул испачканным пальцем попеременно в Марго и Виктора и махнул рукой, указывая сквозь стену направление.

— Уразумели, красавчики, или повторить?

— Мы должны идти туда, так? Когда? Прямо теперь? Что брать с собой… ах да.

— Подожди, Марго, я не понял, где это?

Тогда он взял их за руки, вывел, торопливо подчинившихся, снова указал направление. При двух лунах это было труднее сделать, чем в палатке при свете вечной, неугасающей «летучей мыши». Но они, кажется, поняли.

Он вернул их внутрь, заставил еще раз посмотреть свои кроки, даже прочертил маршрут, которого им следовало придерживаться. Попросту, два катета треугольника — туда и туда, без скитаний в лабиринте палаток.

Снова изобразил руками, что там сложена во-от такая пирамида из камней.

— Когда нам выходить, господин Харон? — деловито спросила Марго. Темные глаза мерцали, как угли, с которых сдули золу и пепел.

Он ответил улыбкой, своей завораживающей их всех улыбкой василиска, у него была такая в арсенале. Смотрел не отрываясь в это красивое и одновременно отталкивающее лицо.

«Чем, интересно, они занимались там, в Мире, откуда их выбили? Виктор говорит: на них за то, что они делали, лежит Несмываемый грех. Кровь младенцев? Хотя в том Мире это могло быть что угодно, там сейчас с этим вольготно, твори что хочешь.

Только не окажись потом здесь и не попади в список на Горячую Щель, об этом вы почему-то не думаете…

Она готова за свой шанс отдаться Перевозчику. Была готова, ведь она раньше не видела меня. А теперь? Виктора вон даже отшатнуло. Или ей настолько все равно — хоть с Хароном, хоть с крокодилом? Погоди, девочка…»

Своими черными заскорузлыми пальцами он отвел со лба Марго белую челку. В челке не хватало доброй пряди. Как и в редеющей шевелюре Виктора. Как и у всех в лагере.

Танаты вырезали прядь волос у каждого, кто появлялся из Тэнара на тропу — где еще узко, можно двигаться только гуськом. Специально двое всегда стояли, и рядом с ними росла, колыхалась куча разноцветных выхваченных лохм.

«Погоди-ка, а что танаты делают, если им попадается лысый? Совсем лысый, как пятка? Вот чего еще не видел, того не видел. А есть вообще лысые в лагере? Надо будет поискать».

Марго застыла и не шевелилась под его прикосновением. Он поднес к ее глазам список, провел по нему сверху вниз и опять махнул рукой в направлении места сбора.

Показал на Марго и Виктора, двумя пальцами изобразил шагающего человечка, показал на дверь, махнул рукой, встал сам.

— Нам нужно идти прямо вместе с ним. Виктор, я поняла, он собирает и других, мы будем не одни. Пошли, Виктор, мы будем ждать их там.

На Марго было искрящееся открытое платье-коктейль, круглые обнаженные плечи она кутала куском какой-то дерюжки, по-видимому, найденной здесь. Виктор даже не додумался отдать ей свой шикарный смокинг, правда, лопнувший на спине сверху донизу. Они вышли втроем.

Две луны начали укрываться за серыми низкими тучами. Лился рассеянный мглистый свет. Это не было своеобразными «днем» и «ночью», подобные смены происходили когда им вздумается.

Харон проводил взглядом пару, удаляющуюся меж палатками в сторону Горы. Поднял к засветившемуся небу черное, точно вырубленное из дерева или камня лицо в глубоких морщинах и складках.

«Чем я, собственно, так уж отличаюсь внешне от таната? Только что не пятнистый да покрупней раза в полтора. Не очень-то меня здесь и боятся, кое-кто даже пробует обходиться запанибрата. Еще — я умею улыбаться. Ценное качество, особенно, если учесть, что демонстрировать здесь мне его почти не приходится. Скажу по секрету, я еще и смеюсь иногда, но уж этого точно никто не узнает».

Харон отряхнул ладони от песка. При этом они издали звук двух ударившихся друг о друга кусков дерева.

Грешники Марго и Виктор были только первыми в его списке. Кроме них, там значилось еще сорок семь душ.

Знакомое кривое деревце торчало из груды нескольких крупных обломков базальта. Оно словно караулило выход из узкой, стиснутой отвесными стенами долины.

Ладонь Харона легла на изборожденную трещинами кору, и он вновь отметил сходство своей руки и запирающего выход черного деревца без листьев.

Однако лишь оно здесь было мертвым, черной загогулиной нарушая почти идиллическую картину травы и цветов долины — первого по-настоящему живого местечка после оскаленных пропастей и сухих, как змеиный выползок, сыпучих склонов.

Он довел их. Они могли быть довольны.

Тянувшиеся за ним длинной процессией сперва просто замерли, где шли, затем стали собираться в отдельные группки. Нагибались, с изумлением и недоверием гладили изумрудный травяной ковер. Многие уселись. Кое-кто, растянувшись, лег.

В потеплевшем воздухе раздались радостные голоса — это крайние в процессии нашли родник, бьющий из скалы.

Харон взглянул на того, кто был рядом, кого он, едва войдя в очередную по списку палатку, сразу узнал, забрал с собой и уже не отпускал от себя.

«Небось думает, что это ему особая такая привилегия — идти рука об руку с Перевозчиком. А и привилегия, что ж. Он, однако, неразговорчив».

Мутноватые глазки спутника Харона широко раскрылись. Шрам на щеке — след давнего удара пистолетной рукоятью — побагровел.

«Этот тоже разволновался. Появилась надежда. Все можно будет забыть, как страшный сон, как нелепый кошмар, настигший на вторую ночь после отхода от недельной пьянки, или грезу от кокаинового перебора. И ведь надо — никаких повреждений на нем. Свежих, я имею в виду, тех, которыми бренная жизнь его прервалась. А должны бы остаться, и немало — я старался специально… Они все так — будто непосредственная причина, приведшая к прекращению их биологического существования, не играет, по сути, никакой роли и даже не оставляет на них, появляющихся здесь, никаких следов. Они оказываются здесь вовсе не из-за того, что с ними случается в последний момент. Истинные мотивы гораздо глубже… Философия. Тема для Локо-дурачка и иже с ним. Особенно иже с ним».

Привалившись к твердому стволику, Харон прикрыл глаза. Бывший с ним потоптался в нерешительности, сел рядом. Ерзал, не сиделось ему. Все-таки вскочил — «Я быстро, извините…» — резво зашуршал по камням вниз, к остальным.

Вернулся почти сразу, в кулаке — Харон посмотрел сквозь щелку — пучок травы, два цветка. Соскучился, значит, а ведь пробыл-то в лагере всего ничего.

Не глядя в долинку, Харон слушал их, все более возбуждающихся от близости освобождения Ему оставалось ждать совсем недолго. Нащупал запястье своего спутника со шрамом, сжал так, что тот невольно охнул, притянул к себе. Его он придержит.

«Способность ощущать физическую боль — она у них тоже пока сохранилась, не могла не сохраниться, иначе бы весь фокус ничего не стоил. В лагере проходит и это, там будто заранее подготавливают к Ладье и последующему. Но не этих. Их всегда берут, пока из них ничего не ушло. Если отставить в сторону разнообразные сокровенные чувства и эмоции, от которых я почему-то даже в происходящей ситуации не согласен навсегда избавиться, то и танатам, и тому, кто или что ими, мной и всем остальным управляет, не откажешь в справедливости. Причем по самым тем, из покинутого Мира, человеческим меркам. Пусть не могу я знать о каждом из этих, внизу, но хотя бы факт, кто сидит рядом со мной, меня убеждает. И воздастся ему по Делам его, и получит он по вере своей…

Но тогда при чем здесь дети?» — возразил он сам себе.

Решающий момент приближался, он это ощутил to дрожанию камня под собой. В нем самом тоже родилась мелкая дрожь. Наверное, просто передавалась от почвы, откуда бы ей еще браться?

И эти внутренние разговоры с самим собой. Он всегда вел их на этом месте, под этим кривым мертвым деревом, и всегда — с закрытыми глазами, чтобы не видеть.

Он смотреть был не обязан. Он видел один раз, самый первый, ему хватило. «Правда, при чем здесь двое сопливых мальчишек и хрупкая, тонкая девушка, почти подросток, которых я привел сюда? «Он не успел нагрешить», — сказал ангел Смерти. — Разве это не о них? Что сделали, что успели сделать там? Мучили кошек? Обрывали крылышки бабочкам и стрекозам, плеснули бензину в крысячье гнездо? А девочка? Наврала матери о приставаниях отчима и с невинным тайным злорадством наблюдала перипетии краха недостроенного счастья? Ты видел их глаза, — напомнил он себе, — их ни за что не назовешь детскими, и может быть, впоследствии эти детки…

Не я решаю, — спрятался за обычную свою защиту. — Решаю — не я, и это по-настоящему хорошо».

Чужое запястье, стиснутое его пальцами, дернулось. Начинается…

Сперва раздались отдельные вскрики. Те, кто попил из хрустального источника, кто умылся в нем. Теперь, когда его вода превратилась в едкую горечь, они катались по изумрудной зашевелившейся траве. Одни — корчась, выгибаясь так, что пятки касались затылка, другие — воя, не в силах отнять рук от вспухших, лопающихся лиц с медленно вытекающими глазами.

Общий многоголосый крик. Это предательские растения, кусты по краям долинки вдруг выстрелили вперед и вверх нитями, которые только что были

цветущими ветками с блаженным ароматом. Перехлестнувшись, они накрыли сгрудившуюся в центре толпу, как ловчая сеть накрывает стаю глупых дроздов.

Пойманные рвались, усугубляя собственные страдания. Нити со жгучими узелками полосовали одежду и плоть, не успевшую потерять чувствительность.

Только что все так радовались сохраненному.

Тонкий высокий визг невыносимой муки взвился над остальными. Харон не открывал глаз, не отпускал руки спутника, которого била крупная дрожь.

— Посмотри, посмотри, проникнись. Позаблуждайся, что я тебя одного спасаю. Еще не то предстоит, здесь только начало, а вашего конца не знаю и я…

Жар полыхнул внезапно и нестерпимо, крики потонули в нем. Дно долины раскрылось. В сужающуюся багровую щель посыпались обезумевшие от боли тела.

Медленно.

Сползая, цепляясь и не находя опоры.

Видя, как других втягивает дьявольская сковородка, как дымятся и вспыхивают их одежда и волосы.

Сознавая, что через несколько мгновений сам окажешься там. Откуда несутся жуткие звуки и запах сгорающего живого мяса. Нежного мяса Марго, провонявшего козлом и алкоголем мяса Виктора и всех остальных.

На вечные муки…

Впрочем, последнего он не мог утверждать наверняка. Харон поднялся, заслонясь от жара широкой черной ладонью. Деревце-знак опрокинулось, стволик вывернулся из прижимавших камней.

«Ах, как жаль, что не могу я ничего сказать тебе, Генерал! Я и там-то, в Мире, немногое успел тебе сказать, а уж тут… Но ты все поймешь сам. Ты уже понял, да?»

По пышущим жаром краям Горячей Щели никого не осталось боле. Отсвет лежал даже на близких облаках над кромкой скал. В лагере его видят, и самые знающие шепчут затравленно, что, мол, вот, это Перевозчик опять увел кого-то в горы…

Харон брезгливо оторвал от себя цепляющегося бледного червя с залитыми липким смертным потом жирными щеками. Не глядя спихнул с камней. У того даже не хватило сил вскрикнуть.

«Немногие вершители вендетт могут похвастаться, что убили врага дважды. Теперь уходи, Харон. Тебе здесь больше нечего делать»

К Тэнар-камню его привел Листопад. Так он стал про себя называть этого парня. Оказывается, Листопад шел следом, крался позади. Все, значит, видел. Ничего, ему полезно.

Подхватив слепо шатающегося Харона, он вывернул с ним на основную тропу. Хотел повести к лагерю, но Харон уперся и потянул в противоположном направлении. Листопаду показалось, что Перевозчик ничего не соображает, но противиться было бессмысленно. Пошли наверх.

Парню в драном комбинезоне и самому было интересно, он пока сюда еще не ходил, а раз, когда их вели танаты, не считается, он ничего не понимал тогда. Смутно помнил какую-то женщину, кажется, в положении, которая все время плакала и боялась оступиться, и он ей помог. И кого-то еще… нет, смутно.

Тропа петляла, сужалась, наконец совсем некуда стало идти. Перевозчик, чья огромная фигура возвышалась над парнем — вовсе не маленького роста — на две головы, встал на колени в тупике, обхватил своими ручищами каменную глыбу, приник к ней.

Тут же оторвался и махнул Листопаду, чтобы уходил. Погрозил, заметив, что тот медлит. Вообще, Харон, кажется, понемногу приходил в себя.

Листопаду очень не хотелось, но пришлось отойти за поворот.

«Неужели не отпустят? — думал Харон, прижимаясь щекой к знакомой шершавой поверхности. — Отпустите, что вам стоит. Я же так не выдержу, правда. Я не могу. Это зверство… я наслаждался в какие-то мгновения. Да пусть они хоть тысячу раз виноваты… Когда я был Стражем, мог, а теперь — не могу. Зачем я вам такой? Или отпустите, дайте сбросить с себя… Просто так, что ли, водить их?… Клянусь, в этот «отпуск» не буду ничего такого, с меня хватит. Неважно, сколько там времени прошло, в «когда» и «куда» вы меня отпустите. Я вернусь и буду служить снова. Как полагается. Клянусь. Только, если можно, я бы хотел поближе к…»

Он не успел назвать место, но это уже было известно и без его пожеланий.

Его отпустили.

Листопад, вернувшись, долго смотрел на перекрывший проход обломок скалы, из-под которого выбивалась натоптанная тропа.

Глава 3

А электричества в доме не было.

Была огромная русская печь, не беленная кто уж знает с каких времен, занимающая четверть единственной комнаты. Были лавки и полати, и серый мох-конопатка висел по углам бородой.

Теперь понятно, зачем Инке понадобилось тащить с собой едва не полную упаковку свечей. Она расставила их повсюду, и свет их он отрезал, как ножом, выйдя сейчас на темное крыльцо и прикрыв за собою дверь.

Рассвет все не наступал.

— Ступеньки шатаются, осторожней, — сказала Инка ему вслед.

— Я помню.

Язык ольховника вдавался в поле, где была тропинка, по которой они пришли. Рядом с ольховником начиналось болото. В поле чернел одинокий стог с торчащим из его макушки центральным шестом — стожаром.

Другие дома этой полузаброшенной деревни тянулись короткой цепочкой позади, он отвернулся от них. Почему-то захотелось просто постоять на крыльце посреди тишины.

Он не хотел ехать сюда. Как ни крути, а двести семьдесят километров, да десять от станции, да два пешком. Ну, положим, от станции-то их подкинул частник, из тех, что всегда дежурят, поджидая московский поезд. А с другой стороны — время, а с другой стороны — необходимость вернуться…

Правда, у всех медалей есть еще и третья сторона.

«Проявившись» непосредственно у Инкиной двери, на лестнице, где, казалось, они расстались только что, он даже не размышлял, не взглянул по сторонам. Просто надавил квадратную панельку звонка.

«Оглядываться да обдумываться будем позже, если шалапутной девки дома не окажется, что скорее всего, потому что там непривычно тихо. Черт с ними, и за плечо смотреть не стану, хоть сто соседей рты разинули. Материализация духов им и раздача слонов. День сейчас или ночь? Весело, если у нее кто-то. Ну, берегись, шалава. Вкачу… Инка-то тебе чем виновата, ты ж и с дороги не предупредил… Да что, правда, что ли, ночь, спит она?!»

Второй раз ему звонить не пришлось, потому что Инка открыла. И прислонилась к двери, словно сразу обессилев.

— Те же и Командор, — внезапно охрипнув, сказал он. — Прекрати моментально реветь, что за манеры? Меня впустят, или я уже на медовый месяц напоролся?

— О Дон Гуан, как сердцем я слаба… — Инка посторонилась, одновременно вытирая глаза и шмыгая носом.

За окнами знакомой квартиры, куда он вошел все-таки не без удивившего его самого волнения, была ночь, а точнее сказать, вечер.

«Не очень поздний вечер», — сориентировался по множеству горящих окон в окружающих домах и обилию транспорта на проспекте. Никого больше в квартире, Инка одна. Что странно. Еще более странно, что и впрямь — проигрыватель молчит. Пожалуй, молчащим он его видит впервые, всегда надрывался, и только угроза вышвырнуть лазерную штучку прямо сквозь двойную раму с восьмого этажа заставляла Инку глушить звук.

И уж совсем странно, что опять Инка стоит в дверях, прислонясь, из прихожей в комнату, завернувшись в огромный шотландский плед с толстой, как разжиревшей какой-то, бахромой, и не лезет целоваться-обниматься. На софе, переплетом кверху, книга. Инка и книга. Совсем новенькое. Свет зажгла, а то сидела со свечкой.

— Ночь, луна, свеча. Татьяна и вольнодумный роман, — сказал он, остро начиная чувствовать себя не в своей тарелке. — Или я помешал, так скажи.

— Сколько… — Инка прокашлялась, окончательно отирая мокрые щеки. — Сколько ты собираешься у меня пробыть? Нет-нет, я только имею в виду, скольким временем ты располагаешь? Ты сам, об этом только…

«Как всегда», — чуть было не ляпнул он. Вслух:

— Скажем, два дня. — Поправился: — Полтора, чуть больше, может быть. Если здесь, у тебя, то точно два. Двое суток по часам.

— Здесь у меня не получится, но я знаю, куда…

Инка сбросила плед, заходила по комнате, полезла в шкаф, оттуда на пол вылетела объемистая сумка, в нее полетели вещи.

— Эй, — позвал он, — меня уже не поцелуют? Мне что, уже не рады? Так я — поворот оверштаг, и пошел.

— Тебя поцелуют, — донеслось из шкафа. — Тебе рады, пожалуйста, не уходи. С антресолей достань коробку, в ней полсотни свечей. Там, куда мы поедем, будут нужны.

— Мы поедем, вот как? Ну, вы меня заинтригова-али…

Он решил не сопротивляться. Но на антресоли не полез, а прошел сперва на кухню, где привычно сунулся в холодильник.

Сказать, что обыкновенно у Инки в холодильнике бывало изобильнее — не говоря уж о прошлом дне помолвки, — означало ничего не сказать. Решетчатые полки и нижние выдвижные ящики украшали пара микроскопических свертков, надорванный пакет кефира, обломок колбасы в толстой оберточной бумаге поры социалистического абсолютизма, десяток яблок, керамическая масленка с древними отложениями масла, размазанными по всей внутренней поверхности. О! Бутылка водки в кармашке дверцы.

— Але, хозяйка, а чего так тратисси, подешевше

А водочку взять не могла? — Он оторвал ногтями «бескозырку», налил себе полный чайный бокальчик. — Дешевле не бывает, — отозвалась Инка из комнаты. — Выпьешь — за свечками лезь, нам надо исчезнуть поживее.

— Насовсем исчезнуть? — спросил он риторически, берясь за бокальчик. Медленно перелил в горло вонючую дрянь. «А ты вроде опять попал», — сказал себе, мучительно закусив жухлым яблоком.

Настало время проверить собственную экипировку. Одет точно так же. Первым делом ощупал шарфик, потом провел по карманам.

Шарфик был на месте. Бумажник был на месте, а когда раскрыл, убедился, что и все положенное содержимое тоже там. Полтора миллиона сотнями («Черт, так и болтаться мне тут, видать, не доходя до Нового года, путаться в нулях»), полтысячи «зеленью» да пять беловатых десятифунтовых банкнот. Карточки. Паспорт.

Скинув куртку, прощупал средний шов. И футляр с НЗ на месте, желать больше нечего. Кстати, мог бы и по весу догадаться.

«Полный отпускной комплект», — подумал удовлетворенно.

— Хочешь на одни сутки на Багамы? — спросил появившуюся по-дорожному одетую Инку.

— За сутки туда не обернуться, Иван. Ты свечи достал? Поезд через два часа, а нам еще билеты купить и с собой всякой всячины. — Инка шагнула

вплотную, коротко поцеловала. — Я ждала, как обещала. Я ждала тебя, Ванечка.

Он хотел уже взъяриться — что происходит, может она объяснить?! — но потом подумал: да ему-то не один ли…? «Месье Жан» вносит разнообразие, только и всего. Еще и благодарен ему должен быть.

Одно он все же сказал:

— Но мне надо вернуться сюда послезавтра. Именно сюда, к тебе, или хотя бы к твоему дому. В это самое время, даже чуть раньше. Это мне надо железно, ты понимаешь?

— Я понимаю, — сказала Инка, — ты успеешь. Налей нам на стремя, да всю разливай, не оставлять же врагу.

Ему припомнилось, что да, Инка пить умеет и может. Забавно, эта девчонка становилась для него загадкой, которую по-настоящему интересно разгадывать.

— У тебя сегодня имидж бедной студентки? — не преминул съехидничать он и, не дождавшись ответа, добавил: — Нет, с тобой как в сказке, чем дальше, тем сильнее дух захватывает.

— Путаешь ты две разные поговорки.

— Ага, — подтвердил сквозь прожевываемую колбасу, — это я нарочно.

— С тобой, между нами говоря, тоже не как в букваре. Но если бы ты сейчас не появился, Иван, очень может быть, что со мною дальше бы вообще ничего не было.

— Это как?

— А так. Иван, я для тебя хоть что-то значу?

— Та-ак. Прибыли, значит, на конечную станцию…

Заметил, что Инкины губы прыгают.

— Уходим так уходим, по пути расскажешь. Где антресоли-то твои?…

Ему досталась сумка с вещами, Инка взяла пустую — для «всякой всячины». Выходя, из внезапного любопытства перевернул книгу, отодвинутую Инкой на угол софы во время сборов.

Затрепанный, не новый не блестящий тиснением, лаковой картинкой или пленкой томик Пушкина. «Маленькие трагедии».

«Вот те раз, — подумал он, — ну-ка, ну-ка…» Но это был не «Каменный гость», где раскрыто. Следующая, «Пир во время чумы».

«Ага! Луизе дурно; в ней, я думал,
По языку судя, мужское сердце.
Но так-то — нежного слабей жестокий,
И страх живет в душе, страстьми томимой!»

Даже присвистнул.

— И ты читаешь это всерьез? Ты?

— А ты меня с девочками-мальчиками, что в уши дебильники втыкают, не равняй! — огрызнулась Инка, спускаясь по лестнице. Не обернулась даже. Почему-то она не стала ждать лифта.

— Ты хоть дверь заперла как следует?

— Черт с ней.

Миновав нижнюю площадку, Инка вдруг попросила его пройти одному, поглядеть, не стоит ли поблизости вишневое «Вольво-470», номер Э-898-МК, а сама осталась внутри. «Вздрагиваешь?» — Он усмехнулся. «С тобой нет, но к чему время-то терять?» — «Логично».

Однако первое, что он увидел, выйдя наружу в вечернюю Москву, был вовсе не ряд припаркованных вдоль внутреннего проезда машин.

Сколько прошло дней! Недель.

Судя по почти совершенно голым тополям, по редким — уже успели собрать, смести — листьям на мокром зеркальном асфальте, по гнусному мельчайшему дождю, по холодному ветру, который пронизал сразу до костей, несмотря на толщину и непродуваемость куртки, сегодня он угодил в октябрь, если не начало ноября. Снега видно не было, но ведь в Москве, как во всяком огромном городе, он ложится позже и стаивает чаще.

Он просто стоял и дышал водяной пылью, пока не вспомнил, что им отчего-то надо спешить. Ах да, поезд. Куда она собирается его тащить? В смысле не поезд тащить, а его на поезде куда-то тащить.

Вновь посмотрел на стоящие машины. Нет, такого «Вольво» с таким номерным знаком среди них не было.

«Чего она боится — местных гопников, шушеры, любовников-содержантов, угрозыска, а то подымай выше — всяких ГУБО, ФСК-ФСБ и чего там еще из той компании есть? Без меня набедокурила? Аукнулось ее туманное прошлое, она ведь девочка явно с прошлым? Везет мне все-таки. С ней, стервой, точно попадешься. Вырваться-то я вырвусь, два «обращения» в запасе, но сутки — псу под хвост».

Он хохотнул получившемуся каламбуру.

«Погоди, а может, ее по тому делу тягают, за Генерала моего? Нашли ее все же? Сейчас спрошу».

Он шел уже к подъезду, когда из-за дома вывернула машина. До нее было метров сто. Она медленно прокатилась под фонарем, высветился силуэт «Вольво».

— Ты этих гостей ждала? — бросил Инке, оказываясь рядом. — Тебя не забывают. Не сказал бы я, что ты сильно готовилась к встрече и приему. Много их может быть, оружие носят?

Вдруг он ощутил, как всю ее прямо-таки колотит, скручивает, водит водуном из стороны в сторону.

— Эй? Что ты, девочка, да будь их хоть полная тачка с автоматами… Ты в порядке, Инка?

— Иван… — еле услышал шепот, — Ив-ван, спаси меня. Если ты только можешь… Упаси меня от этого… Этого…

«Вольво» остановилась поодаль, где было место. Фонари вдоль дома находились один впереди, другой позади, и света от них не хватало, но он-то прекрасно видел, как из машины вышли всего двое, причем самого нормального вида мужики. Водитель не спеша открыл багажник, выставил оттуда большую квадратную коробку, багажник захлопнул, коробку поднял на него с мокрого асфальта. Второй, фигурой пошире, повозился, добыл с заднего сиденья большое бесформенное на первый взгляд и хрустящее, и, приглядевшись, можно было узнать упакованный букет. Чего же здесь найти ужасающего?

«Если только современный Джек-Потрошитель взял себе ассистента-стажера, а в коробке подарочный пыточный набор? Буквально для праздника? Но место Потрошителя здесь отнюдь не вакантно».

Инка, должно быть, тоже увидела, причем совершенно не то, чего ожидала. Она шепотом длинно выматерилась, вдавила бычок, словно хотела продырявить им стену. Ей, похоже, резко полегчало.

— Иван, слушай, это не те, — зашептала она быстро-быстро, пока там заканчивали и «Вольво» послушно и коротко гукала на сигнал с брелока, — это так, чукча один, при нем телхран. Привычка у него без звонка являться. Тот под него и косит. («Кто — тот?» — мгновенно отметил он несоответствие.) Но чтоб они меня видели, тоже не надо. Телхран у него знаешь какой дубина… Ты прикрой меня как-нибудь хоть здесь в уголке, ну же, Иван!

— Тоже к тебе, значит. Ну, ты разнообразная женщина.

Обнял, закрыл плечами.

— Извиняюсь, молодые люди… — За спиной просопело, протопало, ушло на площадку к лифту, грохнуло дверью, загудело, уехало.

— Теперь удираем!

Они выскочили на улицу, побежали. Инка не отпускала его руки, неслась вприпрыжку. Он готов был поклясться, что минуту назад эта рука, так же стискивавшая его руку, оделась льдом смерти, готов поклясться. И с губ слетали последние слова. Уж он разбирался в этом.

Сейчас же Инка сделалась школьницей, счастливо удравшей с занятий, а негаданная встреча внизу — вроде как случайно промелькнувший в том конце коридора завуч.

Но он-то видел. И кроме того — что заставило его оглянуться, пробегая? — номер вишневого «Вольво» был не каким-нибудь, а именно Э-898-МК. Тот, что она и назвала.

— Я пьяная, пьяная, ты меня напоил! — приговаривала она в подхваченном такси, целуясь и ластясь. Прежняя Инка, а не то испуганное существо, что открыло ему дверь. Ничего, спросить еще успеется.

К Белорусскому она протрезвела. «Эйфория спала», — подумал он, украдкой приглядываясь к разом осунувшемуся лицу, к теням, что легли вокруг запавших глаз. Не случилось бы истерики. Но действовала Инка решительно и здраво.

Инка понеслась в кассы, а его навострила «набить суму под завязку всем, что пьют и едят», предупредив, что он имеет двадцать минут. Ждать она его будет вот тут вот, у входа в кассовый зал, у окна справочной. Он хотел дать ей денег, на что она сказала очень удивленно и по всему совершенно искренне:

— Так ведь я же твои сохранила. Что ты оставлял. — И предъявила бумажник, до молекулы, наверное, идентичный тому, который лежал у него во внутреннем кармане. — Все в целости, можешь посмотреть, посчитать.

— Ты чудесное, но непознаваемое создание. — Сказав так, он поспешил к оазисам, где можно было в два счета «набить суму», благо это находилось в нескольких шагах.

В поезд вскакивали на ходу, помахав перед носом недовольного проводника билетами. Долго шли от хвоста в середину к своему вагону.

— Принц Ля Помм с принцессой Ля Помм де Терр отправляются к сказочным берегам… чего-то там, — выскочило у него при взгляде на их купе-СВ с римской галочкой на двери.

Инка мазнула через плечо синими вечерними глазищами — они у нее менялись и в зависимости от времени суток тоже:

— Думаешь, легко было взять? Но не все мы господа.

— Да нет, я чего — я ничего. Ты молодец.

Инка сама отнесла билеты проводнице, приволокла полдюжины «Тюборга» в картонной коробочке-ридикюльчике. — «Ты ж наверняка не додумался, а у нее щас один «жигуль» и останется. Я пива хочу». Заперла дверь на задвижку и откинула флажок стопора. — «Теперь не припрется, за постель я отдала». Взялась устраивать на столике.

Ему оставалось лишь наблюдать за ее шуршащеразворачивающими и позвякивающе-расставляющими движениями, что он и делал, примостившись в уголке. «Между прочим, стоимость постельного белья в СВ входит в стоимость билета», — сообщил он. «Да? — легкомысленно отозвалась Инка. — Ну пусть подотрется тогда этой денежкой. Не отвлекай меня, я создаю уют».

Потягивая темное из бутылочки, он спрашивал себя, на кой ляд опять во что-то ввязался.

Напротив 19-го таксомоторного, на опушке Кузьминского лесопарка расположена территория, занятая гараж-конторой. Справа от трассы при выезде из города, не доезжая бензоколонки. На воротах либо смена Жука, либо смена Толстого, либо Михал Сергеича по прозвищу Горби. Ключи у них, ребята честные. Бокс номер 254, два навесных замка, один — секретка. Джип «Чероки», как у незабвенного тезки-Мишки, даже цвет тот же — «мокрый асфальт». Полный бак. Полный багажник. Занадобится острых ощущений — так «узи-45», иными мерками 11,3 мм — в тайнике. Полное «не хочу» — он прикрыл глаза и с невольным вздохом прогнал столбики имен и телефонов — девочек, среди которых найдутся куда поинтереснее «Инночки-любимой». И по две есть подружки, и по три. Что там, где-то даже был мальчик какой-то, всучивший-таки — настолько очаровался, что ли — ему свой телефон, а он сдуру занес в картотеку. Чего стесняться, раз пошла такая пьянка, «месье Жан» так «месье Жан»! Да, ведь и Дарьи этой где-то телефончик был… Вернув строку, увидел его, перечитал, но и так помнил, оказывается… И хочешь тебе — Селигер-лейк, хочешь — Себеж, всюду встретят по старой памяти гостем дорогим. А хочешь — ближе. А какая кухня! Какая обслуга! Все в западном (хочешь — восточном) рекламном глянце — и подают на чистых тарелках… Так нет же.

Он отставил пустую бутылочку, протянул руку, и Инка, углядевшая сквозь свои хлопоты, тут же вложила ему полную, по пути молниеносно раскупорив.

— Где же твой Жоржик, Инночка-любимая?

— «Мэссэчузетс текнолоджикл», — не поднимая головы, ответила занятая Инка. — Пусти-ка. — Угнездив тройку свечей средь бутылок и закусок, она потянулась и выключила весь свет. Выругалась, щелкнула зажигалкой в темноте.

— Ну и как там, в Массачусетсе-штате? — спросил он глупо.

— Это в Кембридже. Жоржик, по крайней мере,

там живет. Зелень, кампусы, тихие городки, громкие студенты, молодые профессора.

— И ты не с ним?

— И я не с ним. Еще вопросы?

— Зато здесь наша Родина, — только и нашелся он. — Открывай коньяк.

Потом, когда они выпили и он смотрел, как Инка жадно откусывает от сандвича с жареным цыпленком (он взял целую упаковку, готовые), выяснилась еще одна подробность. Она сообщила ему это между двумя глотками пива.

— Ну, ты и!.. — Не в силах сдержаться, выругался он. Нет, действительно, за дурака она его держит? Всего-то у него времени ничего, а тут — такое дело! Что ж ему, на среднерусские красоты прикажете только и любоваться?! Нет, вот уж везет так везет… Черт его дернул…

Кажется, в этот именно момент он начал по-настоящему успокаиваться. Там, внутри. Успокаиваться и забывать. Что держало — ушло. Хотя бы на те короткие часы, что ему были отпущены.

— Эй! Послушай, — вдруг сообразил он, — ты же хотела Жоржика на себе женить в силу острой житейской необходимости? Или рассосалось?

— Как ты любишь говорить — «я врал»? Вот примерно то же самое. — Инка скорчила гримаску, означающую: ну что ты, как маленький! — Не надо так нервничать, клиент, — металлическим голосом сказала она, облизывая пальцы. — Вас обслужат по разряду «элита», невзирая на колебания барометра и фазы Луны… Иван, если ты раздуешься еще больше, то лопнешь. Скинь куртку, неужели не жарко? Нам ехать всего четыре часа. За свой золотой запас не волнуйся, дальше купе не уйдет.

Он вспомнил, что Инка прижималась к его спине, когда входили в толчею вокзала, в дверях. «Батюшки, да не наводчица ли часом? Весьма может быть». Это соображение развеселило и сняло раздражение и досаду. «Месье Жан» продолжал подкидывать сюрпризы.

— Все, девка, я тебя прорентгенил… — Наконец начало сказываться выпитое. — Хипесница ты, вот кто. Представление красиво сыграла, а меня сейчас на гоп-стоп возьмут прямо в купе. Влезут морды, штук шесть… или восемь. Куда денусь9 Недаром заперлась и спаиваешь. Откроешь на условный стук и пароль. Клофелину подсыпала уже?

— Клофелин из ампул подливают, в таблетках и порошках он слабый, — шепнула Инка, пересев к нему и прижимаясь. — А у чукчи того на «вольвушнике» телхран — айкидока. Он в кэмпо только по иппон выигрывает и еще барс по русбою.

Он отстранился, посмотрел. Налил, выпил.

— Переведи теперь, а то я без сносок понял процентов тридцать.

— Неважно. Ты ведь про хипесницу в шутку, да?

— Согласись, с такой девочкой, как ты, это первое, что придет в голову.

— Первое — нe всегда верное.

— Почти никогда.

— А бывает, самое невероятное и — правда.

— Еще как.

— Налей нам ты.

— Окосеешь.

— Сам бы не окосел, мне в такие дни хоть два литра выпей, все ни в одном глазу, чаще только… ну, ты понимаешь. Иван, я что-то совсем с тобой ничего не стесняюсь, не думай, мне самой странно, будто даже не с подружкой какой, а словно ты — это часть меня. Я так ждала тебя, Иван. Сидела одна, боялась, тряслась, свет не зажигала, на звонки не отвечала, и когда в дверь…

— А чего…

— Я расскажу, расскажу. И вдруг сегодня как толкнуло что-то: открой! Ты опять уйдешь, да? А как же я? Погоди, я должна тебе еще сказать… ты…

Уложив и накрыв Инку, у которой все-таки наступила реакция, он задул две свечи из трех, расположился у окна.

Поезд и ночь. Сколько их когда-то было у него. Старичок «месье Жан», ты тонкий человек, угощаешь деликатесным блюдом из воспоминаний юности и всей прежней жизни, приправленным пряной гнильцой былых надежд! Надежды рождались из неведомости будущего, и их, оказывается, приятно вспоминать, черт возьми. Танаты — дураки, резиновые чучела. При чем здесь физиология! Тонкие струны души — вот на какой кифаре мы сыграем свою лебединую песню. Что бы учинить такое, раз уж девочка спит? Выпить разве да закусить? Хорошая идея. Пристойные коньяки стали продавать в привокзальных лавочках, однако…

— Я снова видела его, — сказала Инка ясным голосом, но, насколько он различал в неверном свете свечного язычка, не открывая глаз. — Того типа, помнишь? Он меня не заметил, хотя и искал. Мне повезло, я увидела первой. Удрала со всех ног, как ты велел. Потому и сидела взаперти, только что дверь не забаррикадировала. Он ищет меня, Иван, точно. Он приезжает почему-то на совершенно такой же «Вольво», с таким же номером. То, что было сегодня, — просто невозможное совпадение, я не врала тебе. Не сердись на меня за… чукчей. Этот впрямь иногда захаживает, у нас с ним и не было ничего… почти. Я знаю, ты не рассердишься, потому что…

— Тоже один из них, — дернуло его за язык.

— Нет, — упрямо сказала Инка, — не один из.

Видишь, я даже не обижаюсь, хотя ты хотел сделать больно. Но ведь я тоже делаю тебе… Ничего. Не об этом сейчас. С этим типом, мне кажется, дело гораздо серьезнее. От него исходит не просто страх, что-то другое. Простой страх я бы перетерпела. Не говори пока ничего, потом. Я посплю часок и приду в норму. Нам недолго… ах, это я, по-моему, говорила… там тоже недалеко, ты успеешь вернуться, я помню. Иван, я кое-что потом расскажу… о себе. Ты должен знать, потому что…

Инка свернулась калачиком, подложила ладошки под щеку.

— Спасибо тебе, Иван, что ты веришь, — пробормотала она, засыпая. И еще: — А про принца с принцессой… ну, Яблоко и Картошка… я вспомнила, это из книжки, я читала, там тоже двое… Называется… «Изгой», вот как. — И окончательно заснула.

«Совсем мило», — подумал он, цедя коньяк пополам со спрайтом.

Вышли, не доезжая Вязьмы. С поворота, где их высадил частник, прочертыхались час в темноте до этого крайнего дома, про который он сказал Инке после того, как она нашарила-таки ключ под доской, отперла, ввела и защелкала зажигалкой над свечкой: «Русь изначальная. Плана ГОЭЛРО не существует, и экологическая партия «Кедр» прыгает от счастья».

Их интернат находился на Усачевке. В районе. Она покажет при случае. Там он и поныне. Трехэтажное узкое здание с квадратными окнами, квадратными колоннами и вообще обилием прямых углов — начало 30-х, модерн «под Ле Корбюзье». Как теперь покрашено, не знает, не была уж года четыре, а тогда — строгого школьного «девчачьего» цвета — коричневое с белым. С бежевым.

Нет, в интернате, в общем, было хорошо. Весело. «Мамы»-воспитательницы хорошие, директор добрая, Галин Иванна. Район вокруг хоть и выглядит не очень — корпуса, например, выстроенные еще когда, говорят, для семей старшего комсостава, — зато престижный. Асфальтовые дворы, кручи оврагов позади домов. Городок филатовской больницы. Школа, где учились всякие «шишечные» дети, — от нее и интернату кой-чего перепадало. Рядом, правда, интернат для даунов — вот соседство! Опять же Лужники. Весной, летом все любили убегать на Девичье поле, на пруды.

Там все у нее и случилось в первый раз… Да нет, не «это самое». Это самое они с подружкой Римкой проделали с Максиком, когда им с Римкой было по двенадцать, а Максику одиннадцать. Они зажали его в туалете, и ему некуда было деваться.

Нет, на Девичьем поле весной 89-го она впервые увидела саму себя.

Шла, шлепала по лужам вперемешку с грязным соленым снегом, настроение, помнит, было отвратительное, в честь чего уж там… и вдруг — словно позвал кто, прямо как сегодня с его приходом — оглянулась.

Она себя узнала сразу. Взрослая, очень красивая, очень нарядно и богато — видно — одетая. Хохочущая, в веселой компании. Под руку с мужчиной, про которого в те свои тринадцать лет подумала: старый, но тоже жутко интересный. Обрадовалась, что вот, нашелся все-таки папка, и потом, после, почти год каждый Божий день ждала, что раз не сегодня, то обязательно завтра, завтра придет он, как карапузка сопливая в семь годов, честно…

— Это был ты, Иван. Вспомни, нас именно одиннадцатого марта, в мой день рождения, Гога познакомил. Вы все еще ржали, когда я побледнела. Нас занесло в Новодевичий…

— Я помню, — сказал он, — продолжай.

А это просто она, взрослая, увидела себя ту, девчонку, да не призраком каким-то, а в самой что ни на есть плоти. На курточке болоньевой латка, ботинки уродские, стоптанные — как она их стеснялась! как ненавидела! — но не было других, не ломанулась еще широко родная благотворительность, а гуманитарку с Запада, тоже малую, перехватывали да пускали на рынки.

Вот вопрос: что счесть «настоящим» — в те ее тринадцать или в эти двадцать один? Где была она, а где — ее двойник? Или настоящие обе?

Что увидеть своего двойника — это очень и очень не к добру, она вычитала в соответствующих источниках много позже. А тем мартом (она не говорила? — тогда ведь тоже был день ее рождения, день в день, вспомнила сейчас: ничего ей не подарили, и не поздравил никто, хоть в интернате принято было отмечать, но тогда как-то так вышло; она шла и ревела), тем мартом 89-го года, заглядевшись на себя — хмельную красавицу, Инка-подросток тут же шлепнулась больно-больно.

Внимания не обратили. Мало ли шлепается на скользком подтаявшем льду неуклюжих девчонок. Прохожие обошли, красавица со спутником и компанией куда-то исчезла, а вечером их доктор Анна Тимофеевна осмотрела вспухшую руку и определила перелом кисти.

Она встречала себя самое еще дважды в жизни, и оба раза непосредственно следом происходили неприятности. Какие? Не столь важно сейчас, но случались совершенно точно. Как по расписанию или неведомому закону.

— Двойник шел так же следом или впереди тебя? — перебил он.

Инка вытянула из пачки «Честерфильд» — тонкая пачка, на десяток, «дамская», — прикурила от ближней свечки, удерживая волосы, чтобы не подпалить. Глубоко затянулась. Долго всматривалась ему в глаза поверх трепещущих огоньков.

В печи трещало, становилось жарко. По тесовым стенам прыгали отсветы свечей. Их с Инкой многочисленные скрещивающиеся тени бормотали про два башмачка, которые со стуком падают на пол.

— Погоди, Иван, не гони. Я к этому приду. Она начала видеть других. Видеть в смысле -

видеть про других. Мало. Раз десять или двадцать было случаев, и никогда она не могла понять вовремя, что мелькнувшая картинка, смутное предчувствие о ком-то знакомом есть ее угадывание эпизода из его будущей судьбы. Совсем не обязательно, плохое. Всякое. Как в жизни — всего помаленьку.

Грустное, веселое, счастливое, нейтральное, страшное… да, и страшное бывало — про Женечку Ненину, например, что случится нехорошее во время затеваемого Женечкой ремонта в комнате, черная тень такая вдруг надвинулась. И Женечка упала со стремянки, да так ужасно, ногу ей едва не отрубило той лестницей, долго лечилась, свищ у нее все открывался в щиколотке…

Но чего не бывает, верно?

А свадьба Зойки, с белыми «Мерседесами», с ужином в Царском зале вновь открытой «Праги», с круизом по Средиземному морю? Зойки-то, приморыша запечного, «Чахлэка Невмэрущего» — Кощея Бессмертного, — как она саму себя, не смущаясь, по-своему, по-хохляцки называла. А она, Инка, увидела — увидела — прямо посреди разговора еще за год с лишним до того. Кто мог знать? Кто поверит? Она и не говорила никому. Зачем? Но теперь…

— И что теперь?

— Теперь есть ты. — Инка смотрела не мигая. — И — тот. Который стал ходить, стал искать меня. О котором ты предупреждал. Иван, — Инка затянулась так, что огонек в сигарете взбежал до фильтра, — ты можешь сказать, кто ты? Нет, нет, постой, нельзя — не говори, но… Ты можешь взять меня с собой? Я не могу здесь. Я боюсь того, другого. Больше, чем страх, я говорила. Никогда не была суеверной, но, по-моему, он — то, что называется нечистой силой. Иван… или хоть помоги, если не можешь взять. Это в твоей власти, Иван, я чувствую…

«Знала б, кого просишь. И о чем. Но любопытно… Неужто это мой, так сказать, преемник в этом Мире? Вот уж воистину забавно встретиться бы. Посмотреть на себя в прежней, в былой роли, что называется — со стороны. Но — на себя ли? На роль — так будет вернее. Ах, «месье Жан», «месье Жан», откалываете вы штучки. Черт, в самом деле интересно… Однако девочка моя что-то притихла. Страшно, девочка? Не бойся, это не всегда больно, это — раз, и все. Как это самое. Которое то. Перестань!» — одернул он себя.

Инка сгорбилась перед столом, свечи уже оплыли. За кривоватым окном наконец засинело. Скоро самая длинная ночь года.

— Иван, я опять видела своего двойника…, свою двойницу — так? Она шла впереди, обернулась, засмеялась и поманила. В одном со мной возрасте, даже одета была так же. Это к смерти, Иван. Совсем скорой. Я как в мертвое зеркало посмотрелась.

«Без тебя знаю», — подумал он. Спросил брюзжа:

— Когда это ты сподобилась?

— Вчера. На вокзале, в кассах. Ты к ларькам отходил. Знаешь, я даже облегчение какое-то испытала, подумалось: ну вот. Ты мне не поможешь, нет? Конечно, ты ведь не обязан… кто я тебе? Шлюшка-потаскушка.

Он посмотрел на Инку, поджавшуюся на лавке этой неведомо чьей убогой хибары.

Красивая молодая женщина, у которой за всю ее короткую безалаберную жизнь с самого младенчества не было ни одного родного и по-настоящему близкого человека. Ни одного.

«Что, «месье Жан», пошевелим своей поросячьей задницей? Но правда — вот бы встретиться. Кем бы он ни был».

— Тебе следовало ехать с Жоркой в Штаты. В Кембридж или куда там, — сказал он жестко.

— Да-а, — выговорив свое страшное, Инка немедленно расклеилась, захлюпала: — А Самарра?

— Что Самарра? — не понял. — Какая Самарра?

— Это при… притча би… библейская. Мол, Смерть напугала одного раба в Багдаде на базаре, он пожаловался хозяину, и тот сразу отпустил его в Самарру и коня дал. А назавтра сам эту даму разыскал, пожурил: зачем моего раба ис… испугала, а она и говорит: ду… дурак твой раб, боится чего не надо, у меня с ним только завтра настоящее свидание в Самарре.

Стараясь делать это нарочито недовольно, он вытер Инке нос.

— Бабы вы бабы и есть, вместо мозгов черт-те чего в голову напихано. Тебя что, с обеих сторон к водопроводу подключили? Высморкайся, глядеть тошно.

— Женщины в критические дни отличаются повышенной нервозностью и возбудимостью, — тоненьким голоском, но очень авторитетно сообщила

Инка. Сунув платочек под цветную, донельзя замызганную подушку, она разлила по щербатым стаканам остатки коньяка. Впрочем, кажется, еще должно быть.

— Зальем инстинкты?

Ишь, и глазищи поголубели, словно омылись, и морда снова сделалась нахальная. Очень симпатичная хотя.

— Все как-то не находил времени спросить, ты, кроме этого дела, чем в жизни занималась? Училась чему, нет?

— О, я училась! Девочки у нас учились, чтобы потом поступить в медучилище, а я — хореографии и английскому языку, и кройке и шитью, и живописи, и на подготовительных на филологическом, и еще ходила на лекции этого, как его… и занималась шейпингом и плаванием, и полгода в секции тэквондо, и…

— Все, все! — замахал он руками. — Хватит. Достаточно — расстрелять. Теперь мне хотя бы томик Алексан Сергеича ясен. А по твоему прежнему образу, как он мне представлялся, можно было ожидать что-то вроде «Охваченные страстью», «В объятиях экстаза», «Оргазм крепчал»…

— Стыдно, дедуля, за дурочку держите? — Инка зашуровала в печке кочергой.

— А что, — спросил он небрежно, — никого из братков твоих, что стволами промышляют, не могла ты попросить того типа ликвидировать, нет специалистов? За рыжее кило самого Березовского можно, наверное, грохнуть, нет?

— Рыжее кило реквизировала мама — раз, — сказала Инка, не оборачиваясь. — К трем китам, что Березовскому, что Смоленскому, что Гусинскому, за кило на километр только и подойдешь, и то с пропуском, — два, а братки все — козлы — это три.

— Ну, чукчу мобилизуй с телхраном — мать-егодокой.

— Так показывать надо было бы, — вздохнула Инка, — а я, сам видел, — от одной мысли, что этот рядом, отключаюсь. Ты что, Иван?

Он копался в и без того развороченной сумке. Где ж тут…

— Оружие ищу, — буркнул, — подходящее.

— Свечи, Иван, — вот что подходит. Если огородить себя живым огнем, Зло не коснется тебя, или…

— Тебя-то коснулось… вон она! — Извлек бутылку. — «Эривань». Эта уже точно — последняя.

то-то я с тобой на пару не пьянею совершенно.

— …или у тебя появится могущественный защитник и покровитель от сил Добра, — закончила Инка с упрямством, в котором он начал уже убеждаться. Губы ее были плотно сжаты, обозначились короткие морщинки. При виде них, знакомых, у него опять выскочило:

— Ни у кого не залегла горечь в углах рта, хотя глазам, быть может, пришлось повидать многое. Горькие складки в углах рта — первый признак поражения. Поражения здесь не потерпел никто.

— Что это?

— Я откуда знаю, — сказал он с досадой и совершенно честно. — Выскакивает вот время от времени. Наверное, я тоже когда-то читал какие-то книжки. Пушкина там, других. Не знаю, в общем, отстань. — Пододвинул к себе хлеб, сыр, паштет, икру. Стал сооружать колоссальный сандвич. — «Эривань» употребишь?

— Употребляй сам, — сказала Инка. Вытянула что-то из своей сумки. — Да не до дна употребляй, сейчас брат придет с охоты, он наверняка на гусей пошел ночью сидеть. Осенний гусь идет.

— Брат? Чей брат? — Он застыл с ножом, не донеся. Кусок икры шлепнулся на пол.

— Мой брат, чей же еще. Братец у меня имеется старший, его это дом. Только того братца предъявлять кому бы то ни было, знаешь… В общем, я приду сейчас, а ты «Эривани» оставь. Дозу, ему хватит. Или полбутылки, если вдвоем пить будете.

«Вот ты и снова попал пальцем в небо», — подумал он, глядя на захлопнувшуюся драную дверь.

— Я всегда говорил, что сестренка рано иль поздно себе подходящего бобра охомутает. Ты, Иван, за «бобра» не сердись, это я тебе в плюс. Не навещает только меня, требует. За два года, как откинулся, раз только и приезжала. Инк, как того-то звали, с кем тогда была? Тож — мушшина представительный… Да разливай, не жмись, денег дашь, я за керосином к Кирилловне нашей смотаюсь, рядом. Сам-то не гоню, не достаивает она у меня, значит, в бражке того, испаряется… — Брат гыгыкнул.

Брата звали Серега. Лет Сереге могло быть двадцать пять, а могло быть сорок. Из засаленного ворота фуфайки, которую он, войдя, снимать не стал, торчала на красной морщинистой шее головка с прилизанными волосиками, формой напоминающая кирпич.

— Ко мне здешние тож особо не ходят. Боятся. На отшибе так и живу — лешаком. Оно и понятно…

— Давай, Серега, будь! — Закусил парой оливок из баночки, сказал Инке: — Дай братану денег, пусть сходит, а то что ж у нас за разговор… кончилось все.

— Ни черта он не получит. Сам давай, если не напился еще. Вообще, не хватит ли?

Инка сидела, забившись в угол, подтянув колени, посверкивая глазищами. Вот что у брата с сестрой оказалось совершенно одинаковым — их невозможно синие в черных ресницах глаза. Больше ничего.

На топчан при входе Серега бросил добычу — пару крупных серо-белых птиц. У одного гуся грудка выпачкана кровью, второму дробь снесла клюв, и Серега свернул ему, упавшему, шею. Одноствольная «ижовка» шестнадцатого калибра с неплотно сидящим цевьем и плетеной веревочкой вместо ремня прислонилась к стене под разнообразной рванью на гвоздях, вбитых в бревна.

С момента прихода брата Сереги Инка перестала изъясняться человеческим голосом, только шипела и рычала. А живописному брату — у него и сапоги еще были разного цвета, зеленый и коричневый — вроде и ничего особенного от такого сестренки поведения. Он вообще не слишком их вторжению удивился, а про то, что Инка не навещает, говорил как бы между прочим, поддерживая по необходимости родственную беседу.

Объяснение, что Инка убежала сюда из одного своего мистического страха, решительно не удовлетворяло.

— Ну, не дадите так не дадите, — покладисто согласился брат Серега, — пойду на гуся тогда сменяю, она даст.

— Ты чего зверуешь? — спросил он Инку, когда Серега вышел, прихватив птицу с разбитым клювом. В чулане Серега погремел пустыми бутылками, поматерился, ища тару. — Зачем ехала тогда?

— Он меня в детдом и сдал, — сказала Инка, — в промежутках между отсидками. Мне двух годиков не было. Я потом узнала. Даже не уверена, настоящий он брат или как. По документам хотя получается — настоящий.

— Вы похожи.

— Я? На него? Ну, ты отпускаешь комплименты.

— Почему его местные боятся? Уголовников, что ли, мало видели? Или он не уголовник, что-то сильно ваньку валяет, у них так не принято.

— Не поэтому его боятся.

— А почему?

— А ты у него сам спроси.

Вернулся Серега быстро, водрузил на стол полуторалитровую пластиковую бутыль с чуть мутноватым самогоном.

— Короткая нога, одна здесь, другая там. Еще и под второго одолжился, сестренка-то его жарить-парить не станет, так на кой он? Не станешь ведь, а, сестренка? Ты ж городская, от готовки отвычная, у тебя там небось любая бацилла в холодильнике: колбаса, шпроты, разные ессентуки…

После полустакана зелья кожа на Серегином лице натянулась, скулы сквозь щетину порозовели. «Эривань» такого действия не оказал, видно, Серегин организм исключительно на здешние напитки ориентирован.

— Так зачем явилась, сестренка? — резко, не в пример самому себе, каким только что был, задал вопрос брат Серега. — Снова помощь требуется, того раза мало было? Учти, задаром я не помогаю, а цены нынче… растут. Как на нефть.

Инка зыркнула из своего угла, ничего не сказала. Решив не вмешиваться в разговор брата с сестрой, Иван протянул руку, налил себе еще, проглотил, содрогнувшись, мимоходом подумав, что, пожалуй, довольно.

— Что надо теперь?

— Оберег нужен, — медленно, словно с огромной неохотой, процедила Инка. — Сильный. Самый сильный, какой только сможешь. У тебя есть, я знаю. Ты можешь.

— Ага. — Серега поерзал на своем табурете, пробарабанил по столу заскорузлыми пальцами. Он выглядел довольным. — Занадобился, значит, братец. А бобер твой, — в его сторону Серега даже не смотрел — он чего ж?

— Ивана не трогай! — ощетинилась Инка еще больше. — Говори — да так да, нет так нет. Я заплачу… мы заплатим. Иван, ты позволишь взять у тебя? В куртке?

«Ориентируется девочка — загляденье. Новое поколение выбрало аурум. Оригинальным этот выбор не назовешь».

— Валяй, — сказал он, проводя рукой по шарфику, который вновь играл роль повязки. — Но прежде чем платить, надо знать, за что платишь. Мне лично пока не совсем ясно, однако тебе, Инесс, полный даю карт-бланш. Только уж сперва дело, плата потом, это у меня железно.

Серега поворочал своей кирпичеобразной башкой, небритой физиономией поморщился. Что-то, видать, себе такое сообразил.

— Это счас, мил человек, спроворим. Да ведь я бумажками-то не беру.

— Сказала же — заплатим…

Инка, потянувшись, достала Иванову кожанку, надорвала шов, вытащила футляр. При виде килограммового слитка Серега замигал.

— Ага, ага. Тогда, значит, садитесь вот сюда, гости дорогие. Сестренка тут, а ты, Иван, в сторонке малость. Со стола бы убрать не мешает, место мне расчистить…

Инка безропотно и очень проворно, будто Серега мог передумать, сдвинула в сторону снедь, бутылки, стаканы. Две свечи, несмотря на вовсю занявшийся день, встали перед братом Серегой. Инка поднесла было зажигалку, но Серега так на нее глянул, что она тотчас же убрала искусственный огонек.

Из печки, которую забыли закрыть, Серега выгреб кочережкой угольки. Тщательно раздул один, держа на голой ладони и, похоже, не чувствуя жара.

Уголек, выпустив струйку синеватого дыма, вспыхнул прямо в Серегиных корявых пальцах. Он поджег им обе свечи. Оглянулся косо:

— Удивляешься, мил человек? Удивляйся, удивляйся. С огнем-от разговаривать надо тож уметь. Ты, мил человек, живого огня не бойся, ты мертвого огня бойся, вот чего… Гляди, гляди на здоровьичко, мы люди простые, без секретов.

Вдруг показалось, что брат Серега непостижимым образом в мгновение ока набрал еще лет пятьдесят к неясным скольким своим. Перья волос совсем поредели, сделались серебряными, невесомыми. Рот провалился. Пальцы из заусенчатых обрубков превратились в тонкие, по-паучьи проворные и такие же отвратительные.

Будто дневной свет померк за кривоватым оконцем. Углы комнаты затянул мрак. Изменившийся брат Серега не спускал глаз с завороженной, как уснувшей с открытыми глазами Инки. Нечленораздельное бормотание ползло из черного беззубого провала Серегиного рта.

В непрестанно шевелящихся пальцах появилась веревочка. Пальцы обвивали ее вокруг себя, распускали, снова запутывали. Тянули и дергали в такт бормотанию, и в какую-то минуту стало ясно, что они вяжут на веревочке — да нет же, это был витой шнурок из трех шерстяных нитей — черной, белой и пестрой — один за другим хитроумные узелки.

Инка уже безотрывно смотрела только на дергающийся шнурок. Губы шевелились, повторяя за Серегой бессмысленные тарабарские слова:

— Одион, другион, тройчан, черичан, подон, ладон, сукман, дукман, левурда, дыкса…

Это было похоже на неведомый счет.

Резкий писк послышался в комнате. Почти вся она теперь казалась погруженной во мрак, и лишь пятачок с двумя горящими свечами оставался различим.

На стол меж свечей вспрыгнула громадных размеров крыса. Ее шкура была рыжей с черным отливом. Не вспрыгнула даже — по-хозяйски неторопливо забралась со стороны Сереги, как будто до этого сидела у него на коленях. Поводила длинной щетинистой мордой, принюхалась к куче отодвинутой еды, шагнула туда, волоча брюхо. Скосила умный глаз.

— Убей…

Откуда донеслось это отданное свистящим шепотом приказание? Серега не прерывал своего счета, и к нему уже вполне отчетливо присоединялась Инка, повторяя слово в слово.

— Убей…

Как холодный мокрый шелест ножа, входящего в плоть.

— Убей!.. — И Инкины хищно скрюченные, как когти, пальцы мелькнули, обхватили крысу за жирную шею, сдавили.

Тварь словно взорвалась. Замелькали судорожно лапки, голый мерзкий хвост ударил, повалил свечку, впрочем, не загасив ее. Из стиснутой глотки вырвался короткий жалкий звук. Хрупнули косточки, длинные зубы обнажились в последнем оскале. Выпуклый глаз застыл, огонек свечи отразился в нем, заполнил весь, а потом стремительно сузился в игольчатую малую точку. Тушка дернулась и вытянулась.

В этот самый момент брат Серега неуловимым движением накинул Инке на шею свой шнурок, полный теперь разновеликих узелков, расположенных на неодинаковом расстоянии друг от друга, и завязал последний — оба кончика. Получились как бы неровные веревочные бусы.

— Одино, попино, двикикиры, хайнам, дайнам, сповелось, сподалось, рыбчин, дыбчин, клек!

Все вернулось. В доме вновь сделалось светло. Серега, уже затушив свечи, любовно оглаживал слиток. Полированное золото отливало густо и жирно.

Тут раздался отчаянный визг. Это Инка обнаружила у себя в сведенной руке огромную дохлую крысу. Трупик полетел через всю комнату к двери, а Инка судорожно затрясла рукой, отирала ладонь о бедро.

— Иван! Ой, Иван, гадость какая!..

Брат Серега ухмылялся. Он тоже стал прежним. А менялся ли? Было ли что-то?

Но пестрый перекрученный шнурок у Инки на груди говорил сам за себя.

— Эх, Степаныча жалко, корешка моего, — со вздохом сказал Серега, поднимая мертвую крысу и выкидывая прочь за порог на улицу. — Но чего ради сестренки не сделаешь. Оберег этот, — указал на веревочку, — теперь сильный. Уж не знаю, что его и пересилить сможет, разве что… да нет, сильный, сильный. До весны продержится, а там начнет его сила убывать. Ты тогда, сестренка, снова приходи. И ты, мил человек, Иван, приходи. Если только еще тут вы будете. — И внезапно ставшим пронзительным взглядом брат Серега уперся ему прямо в глаза.

Но не дальше. Дальше никому в этом Мире проникнуть уже не дано. Серега и сам почувствовал, отвел взгляд.

Инка все не могла успокоиться, вытирала руку. Наконец вылила на ладонь самогонки, не обращая внимания на протестующий Серегин возглас.

Как-то сразу они засобирались в обратный путь.

— Последнее, — сказала Инка, встав перед Серегой, который все баюкал желтый, размером в полшоколадки брусочек. — Отдай что у тебя есть. Отдай, тебе все равно не надо.

— Чего? Ах это… да забери, сестренка. Только все едино ты ж не знаешь, кто здесь кто. — Из рухляди на вешалке Серега извлек квадратик картона. Инка быстро взглянула, спрятала в свою сумку.

— Прощай, братец, за помощь спасибо.

— А тебя все едино достанут, сестренка, — сказал Серега как бы между прочим. Инка запнулась на пороге.

— Оберег поможет?

— Оберег-то поможет, а достать достанут. Тебя уж и тут искали… Ага, приезжал один… Мое дело сторона, я-то кому нужен. А тебя — найдут. Тебя уже нашли. Твой бобер-то, думаешь, кто?

— Врешь ты все, братец.

— Может, и вру. Может, нет.

На Инку было жалко смотреть. Повесив ей на плечо вторую сумку, он вытолкнул ее из дому, слегка подшлепнул по круглой заднице: «Подожди там, внутрь не суйся».

— Серега, ты меня раздражаешь.

Сидящий в углу за столом брат Серега промычал нечленораздельное. Только быстрее завертел в руках слиток. Забормотал себе под нос. Золото сверкало, переворачиваясь, и вдруг он увидел, что Серега не касается бруска пальцами. Тот просто висит, крутясь в воздухе,

— Чудеса. Да ты, Серега, этот, как его… Пацюк, не иначе.

Ритмично вспыхивающие блики притягивали взгляд. Скороговорка лезла в уши, отвлекала. На несколько мгновений он поддался гипнотическому влиянию. Это было даже приятно в какой-то степени. Приятно…

Тем более что бросок Сереги к ружью перехватить не составило труда.

Одной рукой он швырнул братца на место, другой, нагнувшись, подобрал с пола грохнувшийся слиток. Не торопясь спрятал в футляр, убрал в карман.

— Не знаю, что там у тебя сестренка забрала, но это тебе тоже явно лишнее, Серега. Мне-то не жаль, но уж больно я хамов не люблю. Даже которые колдовать умеют. По деревне колдуном зовут, нет? Должны. Как самогонку только продают, иль сглаза боятся?

— Только уйдите, — прошипел Серега, — я с оберега-то силу сниму, повертится…

— А. Да. Это я не учел. Ну, как хочешь, ты сказал сам.

«Сколько я теряю? Часов пять, ну да ладно». Он накинул крючок на двери, чтобы Инка уж наверняка не сунулась, смотал с горла шарфик.

— Охотник, говоришь? А такую дичь видал? Мне ведь все ваши родства, правда ли, нет ли… сам понимаешь, до какого места.

И поднял руки к металлически отблескивающей полоске на своем горле.

— Что ты с ним сделал? — спросила всю дорогу до трассы молчавшая Инка. Они пытались голосовать, но никто не останавливался. Снова шел дождь, густые елки лесополосы с подрезанными верхушками потемнели.

— Пересилил. Не волнуйся, очухается через час, — солгал он. — Если уже не очухался. Еще, смотри, и в погоню побежит. Слушай, этот оберег… это действительно серьезно?

— Твои исчезновения — это серьезно? — вопросом на вопрос ответила угрюмая Инка.

— Угу.

— Вот и оберег — угу. Я вообще не понимаю, как мой братец умудряется периодически срок хватать. С его-то способностями. Знаешь, как умеет глаза отводить?

— А за что последний раз?

— Не знаю точно. Кажется, забрался ночью в магазин в соседней деревне. За водкой. Напился и там же уснул, тепленького взяли.

— Да, русский — это судьба. Золото-то ему зачем? Что он с ним делать собирался?

— Сам бы и спросил у него. Вообще-то у него много чего есть. Я забрала… вот.

Картонный квадратик оказался, как он и предполагал, фотографией. Старинный групповой портрет. Три девушки в скромненьких белых кофточках и темных гимназических фартуках с широкими лямками от талии. Средняя сидит, две другие держат руки у нее на плечах. Гладко причесанные, лупоглазенькие и напряженно-испуганные. У левой книжка, у средней на колене фарфоровый бульдог, у правой нелепая корзиночка. Позади нарисованный пейзаж с колоннами.

Он перевернул картонку.

«Фотография А. А. Краснова. Специальность увеличение портретовъ. Москва, Дъвичье поле, Усачевская ул., д. № 6».

Удивленно поднял брови.

— Усачевская? Тоже?

— Да. — Инка, бережно закрывавшая фото от капель дождя, спрятала картонку. — Видишь, Иван, как совпадает. Получается, что я оттуда и родом. С этого самого места Москвы. На фотографии — моя прабабушка. Только я не знаю, которая из трех. — И Инка неожиданно уткнулась ему в грудь. — Перекати-поле — трава без корней, так, Иван?

Наконец, чуть прокатившись вперед, возле них остановился «КамАЗ»-лесовоз.

— Залезай, перекати-поле. На поезд-то попадем какой-нибудь?

— Попадем. Там много. Иван, мы теперь оба, — шепнула на мягко подпрыгивающем сиденье, — как в фильме «Бегущий человек». С Арнольдом, ты видел? У меня тоже свой ошейник, — коснулась оберега с узелками.

— Это еще предстоит выяснить…

Стоя у окна, Инка терпеливо и честно прождала те тридцать минут, которые ему обещала. Вернулась в прихожую. Дважды дотрагивалась до замка на двери и дважды не решалась открыть.

Он строго-настрого приказал ей не смотреть ни в какую щелочку после того, как закроет за ним дверь. «Сама же не обрадуешься», — сказал он. Инка послушно кивнула. Они договорились, что она все же останется ждать его у себя дома. «В этой квартире, — уточнила она, — ведь своего дома у меня нет».

Он опять отдал ей бумажник, а про слиток просто забыл. От Стража ей не уйти за любые деньги, но Инка сильно верила в витую бечевочку.

Уже на Инкиной лестничной клетке, убедившись предварительно, что никого нет ни выше до двенадцатого, ни ниже до первого, он оборотился второй раз. Кстати, зачем это было ему, по большому-то счету — убеждаться?

«А чертовка «обслужить» меня так и не обслужила», — подумал последнее. Мысль догнала его ужена тропе от Тэнар-камня. Он совершенно не испытывал сожаления по этому поводу, лишь досаду на самого себя, так бездарно истратившего желанную передышку.

я обожаю тебя Мишенька пришли слова из прежней его жизни.

«С кем протекли его боренья? — выскочило. — С самим собой, с самим собой…» Но и это было из Мира, вновь им покинутого.

…Все же Инка посмотрела. Разумеется, никого.

«Он отошел от двери очень тихо и спустился пешком. Поэтому я ничего не слышала. И прошел сразу под окнами, и я не могла увидеть из окна, — попыталась она обмануть себя. — Или просто голову мне морочит, договорился с кем-то заранее и прячется в какой-нибудь квартире. У блондиночки на третьем. С него станется».

Словно сомнамбула, подняла телефонную трубку. Старый аппарат, всего с десятью кнопками памяти.

— Он ушел, — сказала Инка. — Можете приезжать. Да, уже… А я вам этого и не обещала. Документы остались. Бумажник теперь в двух экземплярах. Хорошо, жду.

Она сидела в прихожей под зеркалом и не испытывала ни малейшего желания смотреть на себя. Длинные ногти, покрытые прозрачно-малиновым лаком, перебирали узелки витого шнурка, висящего у нее на груди.

Глава 4

За вторым поворотом, на расширении тропы ему пришлось остановиться.

— Значит, ты так тут и торчал? Интересно тебе, значит? Юный, значит, естествоиспытатель?

Харон сделал еще несколько шагов вниз, поравнявшись с сидящим, привалившимся к стене ущелья, опустился на корточки рядом.

— Я в общем-то не удивлен. От тебя можно было ожидать. Я даже где-то рад. Давай рассказывай, как вы тут без меня, без хозяйского глаза. Не набедокурили случаем? Новенького что?

Возвращение пришлось на смену неба над Рекой. Сюда, на тропу, доходил свет только от одной из лун — что над Тем берегом, и резкие тени клонились в одну сторону.

— Эй, парень, тебе, кажется, говорю. Плевать, что ты меня не слышишь, глаза-то у тебя есть, или прошла новая установка, и все вы теперь побредете за мной, как слепцы на картине у Брейгеля? Или не Брейгеля, а Дюрера… Эй, Листопад, тебе говорю!

Он толкнул — оцепеневшего, что ли? — парня в бок и по вскинувшейся вихрастой голове с простригом, по в первый момент расслабленным, но тут же собравшимся мышцам понял, что тот просто… спал. Кемарил совершенно естественным образом, присев у скалы, спрятав лицо меж скрещенных на коленях рук, как сделал бы там, в земной жизни, где-нибудь в зале ожидания вокзала или на сельской автобусной остановке, у бэтээрной брони в передышке боя или, отдыхая, разморившись пивом и солнышком среди мирного пейзажа у ларька, или…

«Или на лагерной пересылке, — все еще находясь в изумлении, подумал, оборвав собственные рассуждения, Харон. — Что, собственно говоря, и имеет место. Чего он ко мне прилип?»

— Пришел твой корабль, — сказал Листопад, откашливаясь. — То есть не пришел, конечно, а так… появился. Не было, не было — и вот он. Многовесельный, я такого еще не видал.

Парень в драном комбинезоне пристально всматривался в огромную фигуру рядом. По обыкновению безмолвную. Черное рубленое лицо без всякого выражения, никогда не меняющийся взгляд. Впрочем, он, кажется, умеет улыбаться. Лучше бы он этого не делал.

— Мало ли чего ты еще не видал, салага. Ты мне вот что скажи, какого черта ты еще умеешь спать? Тебе, может, и сны снятся? Нет, слыхал я, чтобы живьем на небо забирали, но чтоб сюда…

— Стоит у причала, — продолжил Листопад, — шакалов с мечами видимо-невидимо. Харон, а может, пойдем ко мне? К нам? Ты обещал. А то погрузят, увезут. Куда ты их перевозишь, Харон? То есть это понятно, Харон, река Лета… но что там? Я понимаю, ты не скажешь, не можешь или не хочешь сказать, но хоть кивни, если… Пойдем к нам, Харон, не все тут такие… примороженные, честное слово. Или тебе тоже запрещено?

— Что значит — «тоже», мальчик? Обидеть хочешь? Я — Харон, Перевозчик душ, мне вообще все можно, понял? Захочу — всем вам кишки на голову намотаю. Пошли, пошли, неугомонный.

Листопад вздрогнул, увидя, как черные губы, похожие на шрам, раздвинулись на неподвижном лице, но усилием подавил дрожь и даже попытался улыбнуться в ответ. Харон потрепал его по плечу, и они вместе направились вниз.

— Забыл тебе сказать, Харон, в лагере объявился один… Оракул — называет таких Локо. Ходит, тычет пальцем в палатки, а за ним штук пять пятнистых. Это твоя команда, так? Откуда они берутся, эти оракулы, Харон? Локо говорит…

— Локо Локой, а вот о тебе ничего тот оракул не вещал? Ну, дойдем — увидим.

Харон придержал Листопада, все норовившего зайти сбоку, бросил короткий взгляд на панораму лагеря. Его интересовала нынешняя Ладья.

С подобной он пока не встречался, хотя гребные Ладьи были ему не в диковинку. Издали и сверху она походила на длинную черную летучую рыбу со сложенными и прижатыми к бокам веерами грудных плавников — десятками уложенных по бортам весел. Ладья была крупной — тянулась едва не на две трети причала, и борт ее возвышался над брезентовыми крышами лагеря, как крепостная стена.

«Приют для душ, — отметил себе Харон, спускаясь, — не на одну сотню пар чистых и нечистых. Нечистые-то отсюда направляются совсем в другую сторону — опять-таки если верить танатам и всему остальному ходу вещей. Ладьями вывозятся только оставшиеся «чистые». А Тоннель — вообще для особо избранных. «Запечатленных» — рассуждая в той же системе координат. Вот ты себе все и объяснил. Кто, в конце концов, был этот самый дед Ной — перевозчик, вы с ним коллеги… Ах, господин Харон, вам бы все шуточки шутить».

Несмотря на то, что к причалу еще никого не пускали, меж палаток и в середине лагеря, где плавно расходящиеся линии-улицы образовывали нечто вроде центральной площади, пространство запрудила толпа. Более разреженная по краям, в центре она становилась плотнее. В свете лун выглядящие практически одинаково серыми — черно-белыми, точнее, из-за четких светотеней, — они стояли плечом к плечу. Почти про всех можно было сразу понять, кто уже давно был в лагере, а кто из новоприбывших. Давние не шевелились, новые оглядывались по сторонам, переговаривались. Голоса сплетались в ровный негромкий гуд. И те и другие расступались при приближении Харона, вопросов не задавали, и не смотрел почти никто. Все взгляды были устремлены на Ладью, ход к которой перекрывала цепь танатов.

— Торопишься, Перевозчик? — Танат был тут

как тут. — Не торопись, мы еще не закончили свое дело.

Харон поглядел на пятнистую макушку таната сверху вниз. Оцепление отстояло десятка на два шагов, и никто со стороны лагеря не переступал незримой границы. Молча стояли и смотрели. Ждали разрешения.

Танаты вели себя более непринужденно. На глазах Харона один из них лишь прикоснулся к рукояти меча у пояса, и толпа непосредственно против него шарахнулась назад.

— Развлекаетесь, — заметил Харон, стараясь говорить с ленцой.

Он оглядывал высокий борт ладьи с близкого расстояния. Черная обшивка, черные, как лакированные, весла повдоль из узких отверстий над самой ватерлинией, похожих на бойницы. Чего бояться, штормов на Реке не бывает. Толстый брус гакаборта — Харон стоял под кормой — на высоте трех его ростов, тоже почти черный, с редкими проплешинами посветлее. Мачт у этой Ладьи не было, с тропы он хорошо рассмотрел ровную, без шкафута и шканцев палубу.

«Галера, — подумал он. — Скампавея. Самоходный паром боцмана Харона. Что ж ты, гад пятнистый, на дороге встал, авторитет мне рушишь? Может, дать по кумполу? О, кстати, лысых-то я хотел найти, танаты — они ж все как один…»

— Сколько вам еще? — процедил он по-прежнему как бы между прочим. Словно речь о безделице. Словно одолжение он этому танату и всем им делает. — Отчего не я собираю? Из доверия вышел?

На резиновой роже таната появилось что-то похожее на недоумение, затем складки прошли в изначальный вид.

— Вон, — махнул мечом, незаметно для глаза выдернув его из войлочных ножен. — Обошли только до сотой линии включительно. Пройдем до конца, и можешь отправляться, мы загрузим кого надо.

Танат смотрел не на Перевозчика. Позади, едва он добыл меч, разделительная полоса увеличивалась вдвое, но парень Листопад продолжал цепляться за полу хламиды Харона, и не требовалось специально оглядываться, чтобы представить себе его вид.

А вот глазки-щели таната уставились через Хароново плечо с ненаигранным любопытством.

— Кто это с тобой такой храбрый, Перевозчик? Где ты его откопал? — со своим дребезжащим смешком спросил танат, поигрывая коротким мечом. Харон взялся за лезвие.

«Правильно, даже не отточен. Пластина металла на рукояти, больше ничего. А хоть бы и отточен был».

Медленно он повернул меч вместе с прихваченной большим и указательным пальцами кистью в пятнистой шкуре и направил острие обратно в ножны. Танат попробовал дернуться, но пересилить руку Перевозчика, конечно, не мог. Прихлопнув по оголовку темно-бронзовой рукояти, Харон вбил меч обратно и, кажется, с одним-двумя пятнистыми пальцами. Вошел мягко, а там кольцо кованое.

— Поговаривают, в лагере объявился новый оракул? — безмятежно поинтересовался Харон. — Что-нибудь особое или как обычно?

— Кто говорит? — Оскорбленным танат не выглядел, что досадно. Кто их разберет, танат он и есть танат. Однако спесь с него сошла.

— Разные, — неопределенно пожал плечами.

— Верно поговаривают. Он как раз ведет нас по лагерю.

— Вот как? Очень хорошо. Как закончит, пришлете за мной. Я буду у…

— Мы найдем тебя. Мы найдем тебя, где бы ты ни был, Перевозчик. Знай это.

Танат сделал несколько шагов в сторону, показывая, что разговор окончен. Он, впрочем, встал таким образом, чтобы ни у Харона, ни у кого из толпы не явилась мысль, будто Перевозчику разрешили пройти к причалу или — упаси! — подняться на саму Ладью. Нет, Харон всходит на борт последним…

«А сколько апломба! И последнее слово осталось-таки за ним. За ними. Вот еще к чему никак не привыкну — к их манере называть себя во множественном числе. Будто понятие отдельной личности у них отсутствует. Как называются такие структуры? Черт, забыл…»

Харон развернулся, чтобы уйти, и развернул послушного, как кукла, Листопада. Тот сейчас больше походил на какого-нибудь подзадержавшегося в лагере индивида. «Примороженного», вспомнилось его же, Листопада, определение. Очень верно подмечено.

— Ну, парень, не обращай внимания на пятнистую сволочь, много им чести. Я и они — вынужденное равновесие сил. Что говоришь? Вы, остальные? И вы, конечно, куда от вас денешься, тут все вообще только ради вас и устроено. Все во имя, все на благо, понимаешь ли. Л танаты — они танаты и… сам уж должен разбираться, пора.

Он пробирался сквозь толпу, волоча за собой никак не очухивающегося Листопада, и внутри у него все кипело. «Надавали тебе, Перевозчик? Все ему можно, как же. Знай свое место, кормчий, да не вылезай, вот что я тебе скажу. Равновесие. Где ты его видел, то равновесие…»

Оки очутились на площади, окаймленной с одной стороны семьдесят девятой, а с другой — восьмидесятой линиями. Семидесятые слева кончались ровным рядом одинаковых домиков под двойными тентами. Справа, где начинались восьмидесятые, палатки были поразношерстней. По краям площади даже кое-где торчали искривленные скелеты странных деревьев, а из утоптанной почвы неведомыми силами выбивались кучки пыльных жестких трав, серо-желтых, как мочало.

Луну над дальним берегом скрыли засветившиеся рябые тучи, и Харон опять испытал ощущение, которое всегда охватывало его на этой площади.

Не просто он когда-то видел ее и бывал здесь, живя пока только там, в оставленном Мире людей. Мало ли что он видел там и наяву, и в снах, являвшихся вовсе не отвлеченными. Он уже многое из того теперь забыл. Но выходя на эту площадь между рядами домиков, он ощущал ни с чем не сравнимое.

Вот здесь он и должен быть.

Не то чтобы это было его окончательное место, его теперь вечный дом, его предназначение, но чувство верно пройденного пути, хотя бы части пути, было очень острым. Потом острота сгладилась, однако всякий раз, вступая на утрамбованное широкое пространство, он то, первое, вспоминал.

— Куда поведешь, парень? К себе? Или прямо сразу к Локо? Где твои интересные личности?

Листопад повертел головой, безуспешно пытаясь сориентироваться. Вообще-то он уже неплохо разбирался — да и что там разбираться-то? — в линейной планировке лагеря, но пока что у него еще не выветрился завораживающий страх, когда отнимаются ноги, и тошнотворная, оглушающая, бьющая в темя боль.

Бесстрастный Харон возвышался перед ним, как молчаливая скала. Что ему надо? А, да, к Локо. И вообще поговорить. Что-то надо было сказать

Перевозчику, была какая-то мысль. В какую же сторону двигаться?

— Да, Харон, конечно. Я только никак не соображу…

Черная рука взяла его за плечо, повернула. Палец указал узкий проход между палаточных стен. Правильно, туда.

— Спасибо, Харон. Пошли, кто-нибудь там должен быть. Если не отправились на берег, вместе со всеми.

Харон покачал головой, чуть усмехнулся. Палец вновь указал в проход меж палаток.

«Ошибаешься, парень, — думал Харон. — Когда Локо и Локина компания ходили смотреть на какую-то там следующую Ладью, пусть даже кому-то из этой компании на той Ладье предстояло отъезжать? Эти не станут нервничать по поводу очереди на Тот берег, они «со всеми» не пойдут. Давай, давай, парень, а будем нужны, позовут нас, найдут. Где хошь сыщут».

«Все-таки он взаправду слышит, — думал Листопад, перешагивая растяжки и какие-то подозрительные ямы. — А я не верил. Выходит, зря».

Внутренность большой, примерно как армейская десятиместная, палатки освещалась теми же подвесными фонарями «летучая мышь». Никогда не гаснущие, никогда не изменяющие силы источаемого сквозь мутный колпак света. Их и открыть, чтобы рассмотреть, что, собственно, там светит, какой род огня — электрический, живой коптящий язычок, еще что-нибудь, неведомый какой-то люминофор, — было невозможно. Да они и небьющиеся, кажется, были к тому же, эти «мышки».

Однако здесь этих ламп, которых в обычных палатках по одной, было аж шесть штук, и еще пару, Харон знал, Локо прячет в рухляди в углу. Припасливый, рачительный хозяин Локо.

Про него единственного можно было сказать, что у него налажен быт. Эти невозможные покрывальца, кособокие табуреты и лавочки с трухлявыми резными сиденьицами и спинками, этажерочки и занавесочки — смех, окон-то ведь нету — и по всему лагерю собранные безделушки, поделки, сохранившиеся с невесть каких времен… «Нет, нет, надо выразиться, как это принято в лагере: с бессчетного множества Ладей назад. Детский язык».

Харон опустился прямо на пол у входа. Здесь он мог оставаться в некоторой тени, а усевшись ниже уровня лавочек и креслиц, на которых размещались другие, не лез в глаза своим ростом и размерами.

И Ладьи не про Локо, и Тоннель, а уж о чем другом и говорить не приходится. Локо-дурачок явно ориентирован на длительное вживание, говоря уже языком взрослых дядей с серьезными занятиями. Только никакой он не дурачок, хотя прикидывается иной раз просто артистически. И собираются у него любопытные не из тех, что стали бы простой фонарь колотить, чтоб «поглядеть, чего внутри».

— Поймите, и Злые Щели, и город Дит — это все не из той оперы. Нет никакого резона примешивать сюда построения Алигьери! Подумаешь, семь — или сколько? — веков мир проникался его концепцией и наконец проникся настолько, что она сделалась нарицательной и будто бы даже и непреложной! Да и какой мир — европейский? Христианский? В Африке про эти пресловутые Крути слыхом никакие зулусы-масаи не слыхивали…

— Мы тут… не из Африки. Не городи ты, — отозвался от противоположной стены угрюмый бас.

— Верно, — легко согласился говоривший, — и это еще отдельный вопрос. Я хочу сказать, что не следует поддаваться, идти на поводу у первых пришедших в голову аналогий. То, что в лагере — чем бы лагерь ни считать — сложился определенный фольклор, еще ни о чем не говорит… то есть на него безусловно необходимо ориентироваться, если мы хотим понять, где мы и почему, но считать за единственно правильный со всеми вытекающими отсюда последствиями…

Присутствовало десятка два гостей. Как принято у Локо, в основном располагались вдоль стен и вокруг обширного овального стола с гнутыми ножками — предмета особой Локиной гордости, но где, где, спрашивается, взял?! Основную речь вели сидящие за столом, от стен обычно ограничивались репликами. Состав, понятно, менялся, но общее правило соблюдалось.

«Что характерно, изменения настигают с обеих сторон: с одной — то и дело кому-то приходит очередь, и его, такого только что пытливого и ищущего, загоняют на сходни, подвздергивая для острастки из ножен черное тупое лезвие, с другой… а с другой так: витийствует, ораторствует, предлагает гипотезы, выдвигает теории, рассыпается мелким бисером, а там глядь! — уж не подсаживается к столу, скромно у палаточной стеночки, и глаза пустые. Вякнет что-нибудь по старой памяти, произнесет в точку или в пусто, да и вновь перед собой упрется. А там и совсем перестанет ходить, переселится на сотые… Эти поднимаются по сходням сами. Массой. Стадом».

— Тот, что говорит, прибыл одну Ладью назад, точно, я его вычислил, — шептал Листопад, пристроившийся рядом. — Еще пока нормальный. Не приморозило его еще. (Листопаду самому понравилось слово.) Этот, который возле него, — просто псих. Псих, про него все знают, поймешь почему.

Но он в общем молодец, похоже, разбирается. Баба рядом — не знаю, не видел, из последних, может? Опять новые прибыли, Харон, почему, как тебя не бывает, сразу поступают новые? Смотри, на стороне, где Локо сидит, один в бушлате, видишь? Вот с ним мы хотели к тебе подойти, но это успеется. Других не знаю, да все они какие-то… Где-то в лагере, поговаривают, такой хоронится мудрец — Психу рядом не ходить…

Харону надоела придушенная болтовня Листопада. Он приподнял парня, как тот был, пропихнул в сторону.

Говоривший у стола, в клетчатой кепке, клетчатом длинном пиджаке с кожаными накладками на локтях, повернулся, оглядывая аудиторию.

— Злые Щели — об этом стоит подумать, — сказали от стены. — Перед этой Ладьей над горами зарево было. Что, думаете, такое?

После этого замечания многие головы опустились, кое-кто — Харон заметил — не в состоянии удержать себя нервно передернулся. Даже клетчатый энтузиаст не нашелся что сказать, притух.

«Злые Щели — это да, это что-то оттуда, из Данте… Где Злых Щелей отвесные громады над пузырящейся смолой вдали чернеют… Ты прав, Клетчатая Кепка, да ведь от этого не легче, ага?»

Харон передвинулся, чтобы совсем быть в тени. Седьмая «летучая мышь» стояла на столе. Локо расстарался для гостей.

— Все же я предлагаю быть если не конструктивными, то по меньшей мере логичными. — Клетчатый справился, не поддался неприятному повороту разговора. — Наше… существование здесь — я не отступлюсь от принципа «когито эрго сум» — мыслю, следовательно, существую, — наше существование пронизано очевидными парадоксами. Начать с того, что это явно не Земля, откуда у Земли два спутника, хотя рисунок пятен очень похож и повторяет один другой, насколько можно рассмотреть. Эта бесконечная то ли ночь, то ли сумерки… А знает кто-нибудь, что лежит по обе стороны за пределами лагеря? Были попытки разведать? Если нет, то почему, или туда закрыты пути, нет дороги? Да начать хотя бы с появления нас, каждого из нас в этом… в этом странном мире.

— Вот и начни, — тихо, так что еле можно было разобрать, сказала сидящая рядом женщина. — Начни с самого себя, Антон, и расскажи нам, как ты очутился здесь. Что непосредственно твоему появлению, — она подняла голову, горько улыбнулась, — твоему осмыслению себя на тропе в ущелье предшествовало. Конкретно. При всех. А мы послушаем.

— Пожалуйста. Я могу сказать, в этом нет ничего постыдного. Неудачная операция, запущенный случай. Наверное, несколько суток провел без сознания. Последнее, что видел, — белая шапочка фельдшера, потом — сразу сюда. В общем, обычный аппендицит, заштатная больничка в Старой Вырье, близ Центрального заповедника, Тверская область, знаете ли. Отсутствие настоящего хирурга, тот фельдшер резать, конечно, не захотел. Смешно, но так. Там было довольно глухо, осень, дороги развезло. Это не совсем приятно вспоминать, знаете ли. Не понимаю, какое отношение…

— Ну, прямо так уж сразу — сюда. Сперва острый перитонит, — сказал один из сидящих за столом, — затем общий сепсис, переходящий в крайнюю форму септицимии. Самочувствие соответствующее. Глушили морфинами, промедолом, если в вашей амбулаторийке, фельдшерском пункте, нашлось. Полная очистка и даже замена крови в стационаре, куда доставили слишком поздно, не принесли результатов. Как следствие — леталис. И уж только проощущав, — говоривший как будто просмаковал слово, — все положенное, вас — сюда. Клетчатый Антон промолчал и сник.

— Вы доктор? — спросил кто-то говорившего. — Можно подумать, про себя рассказывали.

— Врач? Пожалуй. Что-то вроде. Что-то вроде врача, что-то вроде похожее переживал. Но не пережил. Было. Как и вы, в смысле — были, кем бы ни были. Нам представлен образец откровенности, но не думаю, чтобы кто-нибудь последовал примеру.

— Сколько хочешь, — сказал бас. — Я вот вообще ничего такого не помню. Не успел. Щелк — и нету. И мне уже тот шнырь своим перочинным ножичком бобрик ровняет.

— Чего так — не успел? — спросили заинтересованно.

— А так. Тонкостенная пуля, двадцать грамм, девять миллиметров, с посеченной рубашкой. Видать, точно в затылок и попала.

— Миллиметры и граммы затылком разглядел?

— Я же ему ту штуку и подогнал, черту этому, мне ли не знать.

— Никто здесь ничего вспоминать не будет, — так же тихо произнесла женщина. Темноволосая и, кажется, очень смуглая или сильно загорелая, она плотно запахнулась в красивую шерстяную кофту. — Следует честно признать себе, что та жизнь кончена. Что дальше? От кого зависит наша дальнейшая судьба и что это будет за судьба? От танатов? Или от этого… Перевозчика?

— Как хотите, не могу я найти разумное объяснение, откуда здесь могли сложиться подобные… эллинские мотивы, — развел руками Клетчатый Антон. — Вот я, например, из Новомосковска. Не который на Украине под Днепропетровском, а в Тульской области. Еще я знаю тут многих… некоторых. Все из России.

— Из России — с любовью, — вставил кто-то, вроде Листопад.

— Да уж… Я хочу сказать, что неоткуда этим мотивам тут взяться, если это действительно рожденный здесь фольклор. Ни один славянский эпос не упомянут даже краем. Кто мог запустить такие названия в оборот, чтобы они прижились? Разве что до нас? Откуда нам знать?

— Локо должен знать. Локо, какой народ здесь был раньше? («Врач тоже из новых», — подумал Харон.) Древние греки попадались?

Но Локо не имел привычки раскрывать рот попусту. Он себя высоко ценил и выдавал свое авторитетное суждение только когда считал этот шаг совершенно необходимым. Беда, что невозможно было заранее предугадать момент его решения облагодетельствовать слушателей.

— И явное совмещение разнородных понятий. Какая-никакая, но мифология — Ладьи, Харон, и тут же — Злые Щели, которые есть художественный вымысел поэта.

— Горячая Щель, — поправили из угла. — Значит, не вымысел.

— Пусть так. Кстати, что это, может кто-то объяснить? — Антону отвечать никто явно не собирался, и он продолжил: — Мы видим две большие разницы. Еще Каинну сюда добавьте, Джудекку…

— Дит, — включился тот, кого Листопад назвал Психом, — древне-талийский бог преисподней. Орк и Дит отождествлялись в римской мифологии с Плутоном, иначе — по-гречески — Аидом, властителем Царства Мертвых, его еще зовут Гадесом. Подземные реки Коцит и Стикс, а Стикс — дочь титана Океана, и именем ее клянутся сами боги, в слиянии дают начало черным Ахеронта водам.

«Он имеет в виду Реку, Вторую реку и Третью реку, — понял Харон. — Слияние Третьей и Второй находится выше, из лагеря не увидать. На остром мысу мертвый лес, деревья без сучьев, как черная щетина. Перед мысом — намывная банка, «гуляющая», никогда не поймешь, где будет в следующий раз, куда пойдет, огибая, Ладья. Если заходишь в Третью реку, держись высокого берега, там фарватер и стрежень смещены соответственно. Смотри-ка, и это знают, ну-ну…»

А Псих продолжал, разойдясь:

Их пересечь
Ни в чьей средь смертных власти,
И даже боги на сверкающем Олимпе
За Реку черную проникнуть не решатся.
Гермес один, их быстрокрылый вестник
К Аиду редкостно бывает отправляем
С каким-нибудь от Зевса порученьем.
Харон, суровый старый перевозчик
Умерших душ, не повезет обратно
Чрез Ахеронта сумрачные воды
Туда, где светит ярко солнце жизни.

Стихи, здесь и далее: Овидий. «Метаморфозы» (пер. Н. Мамонтова).

«Сам ты старый, — подумал Харон. — Ясно теперь, чем Псих кличку заработал. Кто станет говорить стихами, да еще на том свете? Только психи».

— Вот именно, — прервал воцарившееся после выступления Психа молчанье бас. Харон наконец понял, кому он принадлежит. Тот, в бушлате, сидящий рядом с Локо, Листопадов приятель. Он обращался к Клетчатому: — Я интересуюсь, чего тебе делать было в Тверской области, когда сам с-под Тулы?

— Я… ну, по работе.

— Врешь, Антон, чего-то ты шустрил в заповеднике том. Не тушуйся, не тушуйся, все мы шустрили. Я вот — гастролер был по основной специальности. Гастролировал, значит. В одном городе зависнешь, в другом. Что было, то было. Обратного хода нет. Этот… правильно сказал: не повезет обратно. Чего дальше будет, узнать бы, тут ты, подруга, права. Да ведь никто ж не скажет, а подойдет черед — сами узнаем, что там за рекой. Как ты ее, — повернулся к Психу, — Ахерон?

— Ахеронт, — уточнил Псих.

— А ты ее переплыви, — посоветовали Гастролеру.

— Переплыть… это да. Чего-то неохота мне в нее кунаться. Боязно.

— Вот! — воскликнул Антон, — в этом все и дело! Посмотрите, главный императив нашего поведения здесь — страх, причем ничем логически не объяснимый. Барьеры существуют только внутри нас. Не выходить за черту лагеря, не приближаться к берегу или, уж по крайней мере, не касаться воды. Не подниматься вверх по тропе, подчиняться танатам с их… бр-р… мечами. Откуда это в нас? Если я могу вот так спокойно рассуждать обо всем этом, то стоит мне лишь попытаться какой-либо запрет переступить… Я не могу найти ни одного рационального объяснения.

— Вот за себя и говори, рационалист, — сказал Листопад. — По тропе ему страшно вернуться. Боишься, жмет — не ходи. Думал, пряники тебя поджидают медовые. Я вот так скажу: хорошо, жрать хоть тут не хочется совершенно, а то не знаю, что бы грызли, друг дружку если только.

— Кому что, — коротко усмехнувшись, бросила смуглянка в кофте.

К Харону нагнулся один из безучастных, что смирно расселись вдоль стен, ближайший справа. Должно быть, он не различил в тени, к кому обратился, да и глаза — Харон покосился — были у него плотно зажмурены.

— Вы где проживали? — шепнул безучастный. — В столице? Я — на Остоженке, Турчанинов переулок. Только тут отчего-то москвичей не любят. Надо же, и там, — махнул неопределенно в сторону и вверх, — тоже не любили. В армии, в тюрьмах, говорят, тоже… вообще. Знаете, вот думаю, может, сюда собраны вовсе даже не мы, то есть не настоящие мы, а что-то вроде наших копий? Такое вполне допустимо, я читал. Кому это могло понадобиться? Как кто, а я за всю жизнь пальцем никого не тронул. Тихо-мирно приторговывал. Маленькое частное дело. За что меня сюда? Я умирал так неприятно, смею вас уверить, а теперь что же, все снова? Когда мне стало окончательно ясно, где мы все находимся, я попробовал искать близких, кто ушел до меня, родственников, друзей. Никого. Мы все чужие здесь друг другу… С другой стороны, книга Моуди… Но я не наблюдал себя со стороны и сверху, рядом со мной не было доброго проводника, как там описывается, никакого яркого света впереди. Тут есть какой-то Тоннель, вы не в курсе, что под этим подразумевается?

Как ни тихо говорил этот примороженный, последнее расслышали все. Или почти все. Повернулись, вглядываясь. Локо бросил безделушку, которую вертел, и, прекратив копаться в седой бороде, поднял «летучую мышь» со стола, направляя свет на вход.

Харон с удовольствием отметил, что его вид произвел впечатление. Замерший глыбой у стены и, как они должны догадаться, присутствовавший на их посиделках уже давно. Кто его знает, этого Перевозчика, может, он глухонемой, конечно, а может, и нет вовсе.

Смуглянка неслышно охнула, поднеся ладонь к губам, да и у других челюсти поотвисали. Харон не часто удостаивал компанию Локо посещением.

Один Псих смотрел вовсю. Вдруг выдал:

Ужасно царство мрачного Аида
И людям оно смертным ненавистно.

— Вот спасибо-то! — сказал Харон в сердцах.

— Вы, Антон, сами себе противоречите. — Назвавшийся врачом, в отличие от остальных, демонстративно не замечал Харона. Оглянулся, провел взглядом и продолжал неторопливый обмен мнениями. — Вы желаете иметь информацию, что лежит за пределами лагеря, и в то же время признаете, что отправиться туда, чтобы разузнать самому, у вас не хватает духу.

— Я ему то же самое!.. — завелся Листопад, но Врач остановил его движением руки.

— Не будем доискиваться причин страха. Врожденный он или… благоприобретенный. Мистическим образом на ваше мыслящее, — тут Врач тоже хмыкнул, как давеча красотка, — «я» наведенный. Вы признаете лишь, что он есть, и вы не в силах его перешагнуть. Не вижу принципиально нового в ситуации. Точно такие же дилеммы вставали перед каждым и там, — жест, — имеют они место и тут. По крайней мере, для вас, ведь каждый эти вопросы решает для себя сам.

— А вы? — набычился Клетчатый, не желающий совсем уж оказаться размазанным по стулу.

— Обо мне речи нет. И я испытываю нечто похожее, и мне, мягко говоря, не по себе. Но я и не претендую на роль Того, Кто Все Поймет И Объяснит. По возможности без мандража, жду своей очереди. Вот подойдет Ладья, и поглядим, как выразился наш Гастролер, что там за рекой в тени деревьев. Впрочем, не он первый это сказал.

Врач откинулся в креслице, перевернул одну та расставленных на столе, уродливую, вырезанную из почерневшего плавника фигурку с ног на голову. Или с головы на ноги, не понять, что оно было такое.

«Выставка работ местных умельцев, невесть сколько Ладей назад покинувших лагерь, — подумал Харон, от которого наконец отвернулись. — Локо впору этнографический музей открывать. Должно же где-то это все собираться, не пропадая втуне. От отходов телесной жизнедеятельности освобождаются еще по дороге сюда, в Тэнар-ущелье, отходы душевных порывов скапливаются в запасниках у Локо. Экскременты творческих потуг».

— Что я говорю! — напирал Листопад. — Прошурупил теперь, Тоша? Я вот ходил на тропу, например, еще раз, и ничего, со страху не помер… то есть я хочу сказать…

— Че тебя туда понесло? — тут же спросил Гастролер.

— Так, захотелось посмотреть.

— Посмотрел?

— Да ну! Ничего, говно только. Извиняюсь, — сказал Листопад смуглянке. Та изобразила презрение.

— С какого те… — не стесняясь никого, продолжал допытываться Гастролер, — там на че-то смотреть? То-то я тебя не видел в лагере. Раз двадцать до тебя заходил, нет и нет. Те где сказали быть,… ты трехнутое?

— Да ладно, брось ты.

— Я те, мудило несусветное, брошу, погоди. Те за кем сказали смотреть?

— Да ты чего, он же!..

— Поговорим еще с тобой,… ты нестроевая.

— Прекратите, вы! — не выдержала смуглянка. — Или идите — вон, на улицу, там отношения выясняйте. Господи, — она сжала руками щеки, — даже тут! Мужичье, хамы…

Харон сразу вспомнил подслушанный разговор Марго со своим Виктором, а про Листопада с Гастролером подумал: «Милые какие ребята. Зачем я им так нужен, что за мной даже надо. было смотреть?»

— Медные врата! — рявкнул пробудившийся Локо, и присутствующие, кто мог, вздрогнули. — Широко раскинулась могучая Земля, — и Локо простер над столом клешнястые лапы, — дающая и питающая соками все, что живет и растет на ней. Далеко же под Землей, так далеко, как далеко от нее необъятное чистое светлое небо, в неизмеримой глубине таится мрачная ужасная бездна, полная вечной тьмы! Борода у Локо стояла торчком. Никто не решался пошевелиться. Локо нельзя перебивать, а то он обидится и ничего больше не скажет,

— Несокрушимые медные ворота запирают путь в вечную тьму, имя которой… имя которой, — Локо тянул паузу.

«Артист, — Харон потихоньку оглядывал внимающих, — при этих он не изображал. Которые активны — Антон, Врач, Гастролер, Листопад, дама, — они этого номера еще не видели. На эффектах ловит дешевых, седая зараза».

— Имя ей — Тартар!

«Были бы свечи — как одна потухли бы, пусть и. незаметно в бороде, шевелятся у него губы, нет».

— Тьма! Мрак! Забвение!

Локо медленно повел раскинутыми, руками, как бы обнимая замерших слушателей, и те послушно подались к нему.

За неизбежной после такого объявления немой сценой, которую Локо тоже тянул сколько мог, должно было последовать пространное описание

ужасов Тартара, а потом, когда присутствующие проникнутся и уяснят, Локо милостиво бросал соломину: «Остерегайтесь Тартара на своем пути! Путь в Тартар — это путь в бездну, не ходите туда!» Мол, вы пока не там, не все потеряно, имеете варианты, хлопцы.

Никудышным он был артистом, Локо. Так, на кривой ехал: какой с дурачка спрос — во-первых, и раз пришли посидеть, поговорить, сами сказать, других послушать, так слушайте — во-вторых. Вот и вся его тактика.

«Псих ему до чего в цвет помогает, встречал ведь я его уже в лагере, припоминаю, бродил он по линиям, ни к кому вроде не приставал, к Локо чтоб захаживать — не замечалось, а он — вон каков», — размышлял Харон, становясь свидетелем обычного Локиного балагана.

Заведенный порядок оказался поломан. Брезентовая дверь на корявой раме — еще свидетельство зажиточности и прочности положения Локо, у остальных-то драные пологи — была отодвинута в сторону, и в палатку стремительно шагнул танат. И еще один за ним. И еще. Всего, как говорил Листопад, пять штук.

С ними… «Девочка», — подумал о ней с первого впечатления Харон, хотя худенькая девушка с прямыми льняными волосами была достаточно взрослой. Но тонка, угловато-неуверенна в движениях, вызывает ощущение детской незащищенности и хрупкости.

На узкие плечи наброшена, прямо на голое тело, меховая безрукавка, как на Локо, только у того из вытертой козьей шкуры в колтунах, а на девушке совсем новая, из пятнистого меха. Барса, что ли, снежного, ирбиса, уж очень пышная. Короткая, едва до верха стройных бедер, узкая, беззастенчиво показывает, что под ней больше ничего не надето. Словом, ни сверху, ни снизу. Девушка придерживала ее обеими руками.

— Он! — пронзительно выкрикнула девушка, и рука ее метнулась вперед, указывая через стол. На одного из сидящих у палаточной стены, увидел Харон. — Этот! И этот! И эта тоже!

Пронзительный голос с хрипотцой, закаченные под веки глаза. Харону это все было слишком хорошо понятно, чтобы удивляться. Он удивился другому — как это Листопад, говоря о появлении нового оракула в лагере, умолчал о столь живописных подробностях.

Девушка стояла совсем рядом, Перевозчик видел, что нежная кожа под отошедшей полой безрукавки покрылась пупырышками от холода, посинела. Из-за стола, откуда все взгляды были обращены к пифии, Гастролер засматривал особенно жадно. Его густые очень широкие брови взлетели, а потом сошлись, когда показалось нагое тело.

— Все? — спросил танат. Девушка находилась в затруднении. Полусомкнутых век не поднимала, но дыхание участилось, лицо посерело, покрылось бисеринами пота. Одна открытая грудь с отвердевшим сморщенным соском заходила вверх-вниз, рот исказился. Харон впервые наблюдал пифию так близко.

— Еще один. Он здесь есть. Он там! — Рука обежала круг. — Он уже есть там, но это не он!

— Нам непонятно, выразись яснее. Укажи, кого ты имеешь в виду.

— Он здесь ни при чем, — выдохнула девушка. Ее передернуло судорогой, руки бессильно упали и опять взметнулись. — Я не знаю! — с отчаянной мукой выкрикнула она. Безрукавка совсем разошлась

на ней. Гастролер не отрываясь смотрел. — Не знаю! Он останется. Но он должен быть там. Ему помешает… он!

Рука с напряженным, почти выгнутыми в обратную сторону пальцами остановилась в направлении Харона, который, не шевелясь, тоже наблюдал с любопытством, но по другому, чем Гастролер, поводу.

— И ты здесь, Перевозчик, — сказал танат. Просто констатировал. — Не дело тебе сюда таскаться, не для твоей персоны место. Оставался бы у себя. Сидеть с ними, стенания их слушать, в рейсе не хватает?

— Покомандуй еще мной, шкура. Где хочу, там и сижу, кого хочу, того слушаю! — Харон искренне вознегодовал. Так дойдет, что эти пятнистые его захотят конвоировать, вы подумайте!

— Впрочем, если тебе интересно. Нас это не касается. — Девушке: — Нам брать его или до следующей Ладьи?

Харон вдруг понял, что под вопросом находится не кто иной, как Листопад. Тот замер, скулы обтянулись, а двое танатов уже зашли сзади, готовясь выгонять названных девушкой. Приятель Листопада, Гастролер, в их число не вошел.

— Бойтесь, бойтесь перекрестков трех дорог! — напомнил о себе из глубины нечистой шкуры Локо. — Эмпуса с ослиными ногами обитает возле них. Она заманит, выпьет всю кровь и пожрет еще трепещущее тело. Страшна и Ламия, и мрачные Керы своими мокрыми красными хищными ртами…

Не мог Локо вот так просто смириться с собственным фиаско, с испорченной появлением нового оракула в окружении танатов программой выступления.

Псих был тут как тут — на него тоже не указали, между прочим:

Властительница их бессветной ночью,
В глубокой тьме блуждая по дорогам,
Шесть факелов трещали дымных разом.
По факелу в руке, несет с собою
И у могил с своей ужасной свитой
В три окрика, о путник, остановит.
Чудовищные стиксовы собаки
Тебя не тронут, если в ночи черной
Ты жертву черную ей принесешь над ямой,
О месте вырыть яму догадавшись.

— Ладно, забираем всех, там разберемся, — скомандовал танат, терпеливо дослушав до конца. Два пальца на кисти с особенно отчетливыми пятнами были свернуты, торчали неестественно.

«Э, — подумал Харон, — так это я тебя приложил на пристани. Но каково сказано! «Взять всех, там разберемся!» Вечная формулировка».

Понимая, что к Локо танаты заявились в последнюю очередь, Харон поднялся и, сильно пригнувшись под низким для него потолком, пошел из палатки Локо-дурачка впереди остальных.

Девушку-пифию танаты бросили. Она выполнила свою задачу и более была не нужна. Действие паров Священной Расщелины кончилось. Она опустилась на корточки, где стояла, обхватила себя за плечи, сжавшись комочком, дрожала. Харон пожалел ее, проходя.

«Однако же с другими ее не потащили, оставили. Отчего бы?» — Он посмотрел — рядом с девушкой присел Гастролер. Согнулся низко, зашептал тихое. «Нет, положительно, энергичные ребята они с Листопадом. Этого даже девочки продолжают интересовать. Жаль будет разбивать их тандем».

Харон коротко задержался на пороге.

Линии опустели. Кому следовало, уже пребывают на Ладье, остающиеся в лагере сидят по палаткам или толпятся на причале. Кто-нибудь пытается пролезть под шумок на борт, его не пускают. Их группка, последняя, пересекла свободную площадь, свернула в проход, напрямую выводящий на пристань.

— А ты чем докажешь?! Ты-то докажешь чем?! — завопил пронзительный женский голос за палатной стенкой. — Я тебя в тыщу раз, сикуха, живее, у тебя самой уж хлебало, вон, не раскрывается, оторва ты!.. — И дальше полетел неразбавленный визгливый мат, оборвавшийся, будто прихлопнули ее, а может, и правда трахнули чем по голове, где волос долгий, ум короткий.

Харон невольно оглянулся на надменную смуглянку. Та шла рядом с Врачом, ничего не замечая, не слыша, бормоча что-то, стиснув кулачки у горла. Врач утешал и подбадривал. Его и Клетчатого Антона, что ошивался с другого бока, забрали лишь под соусом «после разберемся».

Опять-таки предельно небрежно Харон чуть повернулся к танату, оказавшемуся близ:

— Списки отменили? С подачи одних оракулов будем отправки формировать? Понятно, они ж ясновидцы у нас…

Не горячись, Перевозчик, никто на твое законное не посягает. Во всем, что касается Ладьи, ты главный. Вот ступишь на борт — никто слова тебе поперек сказать не посмеет. Просто, если объявляется оракул, этим надо пользоваться, а тебя в лагере не было. Да и проще так. — Танат вздернул заносчивый подбородок. Эта девчонка… она на самом деле так привлекательна для смертных? Что в ней такого, мы осмотрели ее всю? А для тебя?

«Оп, — подумал Харон, — уже вторая жемчужина. Первая — идея того примороженного о копиях. Тривиально, сам о таком не раз думал, но от кого-либо из них услышал впервые. А теперь этот почти впрямую признался, что они, пятнистые, осознают

свою ущербность и, быть может, даже тяготятся ею. То-то же вам».

— Я разве смертный? — бросил он и, так и не удостоив таната взглядом, приотстал, давая Гастролеру с Листопадом, тащившимся в хвосте, догнать.

— …не успели, — расслышал убитый голос Листопада. — Один я — разве что?

— Ты, главное, там не дрейфь. Подумаешь, предсказала она. Видали мы таких — пальцы веером, сопли пузырем, зубы с пробором. — Гастролер басил как-то рассеянно, один раз, еще на площади, он обернулся на красно-синюю палатку.

— Иди-ка отсюда, парень. До дружка ли тебе, когда девочка там осталась? Иди шуруй, я за ним присмотрю, он в мое распоряжение поступает.

Они уставились на преградившую им путь фигуру Перевозчика. Харон похлопал Гастролера, повернул назад, подтолкнул. Листопад тщетно пытался отыскать хоть какое-нибудь выражение на этом невозмутимом темном лице.

Чисто инстинктивно он рванулся назад, но рука, подобная чугунной отливке, легла ему на плечи, и он уже никуда не мог деться. Черноту с двумя лунами сменила светящаяся мгла, и сразу над собой Листопад увидел местами выщербленные, старые доски нависающего черного борта.

Да, погрузка была завершена. Борта сверху облепляли силуэты по грудь, как мишени в тире, и плохо различимые лица, одинаковыми пятнами белели в сумраке, сливаясь по мере удаления к баку. Сходни охранялись двумя танатами с обнаженными мечами, поэтому пространство перед ними было широко и просторно.

Держащаяся в отдалении толпа безмолвствовала, как молчали и те, кто был на борту. Никаких маханий руками, платками, улюлюканья, прощальных

напутствий. Если это и было прощание, то прощание тихое.

Рассматривая брусья толщиной в ладонь, из которых собраны сходни — на всех Ладьях такие, бронебойные, — Харон вновь с привычным недоумением раздумывал, кой черт заставлял делать их такими. Не орудия же по ним вкатывать.

«На том берегу для всего скопа моих пассажиров довольно поясок из трав плетенный с борта перекинуть, сойдут — не шелохнется. Один экипаж останется при статях и кондициях, да и то потому, что всего экипажа — я."

Мне не приходится буквально пальцем шевелить, все потребные работы, действия, маневры осуществляются сами собой. Как бы сами собой, Вот именно — как бы».

Очутившись рядом с полностью готовой к выходу Ладьей, он позволил себе открыть дверь мыслям и воспоминаниям о том, что ему — вот лично ему, Харону, бесстрастному, невозмутимому, «суровому старому Перевозчику», теперь предстоит. От чего теперь его отделяют всего несколько шагов и, может быть, несколько слов, если он захочет, но которые все равно никем не будут услышаны, и поэтому без слов можно обойтись.

Часовые убрали мечи в ножны, чтобы отобранные могли приблизиться и подняться. А у конвоиров произошла заминка. Они сошлись, принялись совещаться.

— Шевелись, пятнистая немочь, решайте, кого берете, кого нет!

С макушки до пяток Харона пронизал знакомый зуд, очертания предметов слегка поплыли. Ладья почуяла своего кормчего.

— Смотрите, — проговорил удивленно Антон, — так и написано — Ладья.

— Для таких, как ты, и написано. Чтоб не перепутали.

— А вы хотели бы, чтобы тут было написано «доски»? — отозвался Врач с раздражением. Он обнимал плечи смуглой дамы, стоявшей безучастно, бросив по бокам руки, как плети.

— Нет, нет! — продолжал воодушевившийся Антон. — Помните, я говорил с самого начала, мы зачем-то очень нужны там, куда нас отправляют, куда перевозят. Не в Хароне же, право, дело, он просто лодочник. В особом смысле, разумеется. Кому мы нужны? Зачем? На наши вопросы мы вряд ли найдем ответы здесь, на этом берегу, но я убежден: Ладьи — это еще не конец…

Харон очень внимательно посмотрел на него. Врач сказал:

— Один эмбрион говорит другому: «Вы знаете, коллега, я тут долго и обстоятельно размышлял и пришел к выводу, что роды — это еще не конец!» А тот ему отвечает: «Ты, — говорит, — совсем трехнулся. Ну подумай своей головой бестолковой, ведь оттуда сюда обратно еще никто не возвращался!» Так что все убеждения наши… — Врач махнул свободной рукой и отошел с женщиной.

— А вы как думаете? — Антон спросил Листопада, который покорно стоял, прижимаясь плечом к гранитной твердости локтя Перевозчика.

— Обложил бы ты его, парень, да леща двинул бы хорошего, — посоветовал Харон. — Что ему все чего-то больше всех надо? Ведь последний раз видитесь, случая уже не будет.

— Я думаю, что Локо и Псих просто сговорились, — сказал Листопад.

— Ты сомневался?

Внутренний зуд, гул, как отголосок неразборчивого эха, утвердился в Перевозчике и занял полагающееся место. Теперь он будет только нарастать, вплоть до самых последних нестерпимых аккордов, финального крещендо, но и тогда останется непонятным, ошеломляющим, чужим.

Но до этого еще далеко. «Как до Того берега», — позволил себе усмехнуться Харон.

— Не знаю, не знаю, не уверен, — глубокомысленно протянул Клетчатый Антон, — они безусловно владеют какой-то информацией, и в том, что говорят, я вижу смысл…

— Вон он готов тебе выдать информацию. Видь свой смысл на здоровье. Без тебя погано.

— Вот это правильно, Только больно ты, парень, тих. Неужели боишься? Тебе что было сказано — не дрейфь!

Псих, задрав бледную мордочку — он вообще был хлипковатый, — продекламировал:

Там, бесцельно блуждая по полям асфодела,
Не касаюсь стеблей и цветов бледно-желтых.
Над страною печали тоскливая нота
Через черную Реку меня призывает
Просто на берег выйти…

— Ну-ка повтори, повтори!

Харон потянулся к Психу, желая приблизить, но явились договорившиеся наконец сами с собой танаты. Все завертелось.

Псих, Антон и другие, кому суждено в этот раз остаться, были отправлены в толпу. Туда же, после того как от него оторвали судорожно цепляющуюся смуглянку в ее красивой кофте, последовал и Врач. Харон, хмыкнув про себя, отметил, что танаты не привнесли ничего нового в уже произведенное пифией разделение. Отъезжающие потянулись по сходням наверх, с Хароном остался один Листопад. С неизвестно откуда взявшейся надеждой непонятно на что он старался поймать взгляд глубоких черных глаз Перевозчика.

— Можешь отчаливать, Харон, наше дело сделано. Харон ждал.

Танат копался в складках своей хламиды, доставал затертый кожаный мешочек, развязывал его. Харон ждал.

Овальный, в половину обыкновенной ладони, зелено-голубой прозрачный кристалл появился из поясного кошеля таната. Пятнистые пальцы положили его в подставленную черную, в резких морщинах руку. На ней он выглядел камушком, просто красивой речной галькой. Танат прикасался к нему благоговейно…

Небрежно спрятав зеленый камень к себе в пояс, Харон поманил таната и показал ему два поднятых указательных пальца. Медленно свел руки и, подержав палец к пальцу, продолжил движение левого направо, а правого налево. Как обмен заложниками на границе. Видя исказившуюся злобой физиономию, довольно осклабился.

— Мы так и думали, — не скрывая охватившей его ненависти, проговорил танат. — Мы так и предполагали, что на отплытии ты что-нибудь учинишь. Это в твоем стиле, Перевозчик.

«А как же, — подумал, но не сказал Харон. — Но при чем здесь я? Просто делаю, как сказано. Негоже не исполнять предсказание».

Он повторил жест. И на всякий случай похлопал по поясу с камнем.

— Будь по-твоему, Перевозчик, мы подчинимся. Пользуйся своим правом. Остается, как мы понимаем, этот. (Листопад очумело завертел головой.) Кто тебе нужен оттуда? Но не думай, что тебе так забудется…

«Есть вещи поглавней моего и твоего права, пятнистый. Не прикидывайся, что ты о них ничего не знаешь».

Он дернул Листопада за вихор с выстригом, толкнул кулаком в грудь.

— Уноси подошвы, не то передумаю. — Танату, когда парень отошел на негнущихся ногах: — Все равно, кого зацепите. Хотя… — У Харона мелькнула еще одна шкодливая мысль, и улыбка коснулась страшноватого лица.

Уже взойдя на борт и поднявшись на помост кормчего, единственное возвышение над палубой, с той же мертвенной улыбкой он наблюдал, как танаты сперва окружают, ловят — тот выказал отменную прыть, — а затем, вылущив из попавших в кольцо других, гонят к сходням того, кого Харон им назвал.

Клетчатый с закаченными глазами взлетел по сходням пулей, и в тот же миг они заскрипели, оторвались от причального настила, задрались в горизонталь и, визжа от трения, поползли внутрь, под палубу.

Перевозчик дотронулся до исполинского румпеля, заранее приготовясь к тому, что последует за касанием. Невидимая и неслышимая молния пробила его тело насквозь. Перетерпев этот первый миг, он обхватил обточенный брус, слился с ним, чтобы уже не отрываться до самого конца рейса. «До окончания работы, — подумал он. — И я даже не имею права сказать «поехали!» или, как полагалось бы, «пошли». Нет, мы именно «поплыли»…»

Лепесток руля шевельнулся, как широкий плавник, повинуясь на диво легкому ходу румпеля. Ладья тяжко вздохнула и отошла. Весла лягут на воду, когда неспешное течение отнесет огромную лодку Перевозчика ниже лагеря.

Парень в драном комбинезоне и тот, кто назвался в палатке Локо врачом, не ушли вместе с постепенно разбредшейся с пристани толпой, задержались на причале. Они смотрели, как тает, сливаясь с черной поверхностью не знающей бурь Реки, высокая корма судна.

— Кто она тебе? — спросил Листопад. Поправился: — Была тебе. Жена?

— Ему она была жена, — Врач указал на удаляющуюся Ладью.

— Кому?! Перевозчику, что ль?

— Дурак. Антону, которого Харон вместо тебя взял. Почему тебя оставил, а его взял, как думаешь?

— Ага, — соображал Листопад. Неуверенно ухмыльнулся. — Узнает Тоша-Тотоша, кому он там так сильно нужен. Мы лучше погодим.

— Думаешь, лучше? Мучиться неизвестностью так приятно?

— Как кто, я не особо мучаюсь.

— Ты не ответил на вопрос.

— Понятия не имею, чего он меня оставил, а его взял. Слушай, слушай, Врач! Ему танат чего-то такое передал блестящее под самый конец. Вроде зелененькое чего-то такое, не рассмотрел я как следует.

— Ты не подмечал, что танаты с ним каким-то образом могут общаться? Что с ними он, в отличие от тебя или меня, разговаривает?

Листопад наморщил лоб, припоминая.

— А точно! Я с ним подходил сюда до погрузки… Слушай, как ты догадался? Ты вообще кто, откуда? Знакомиться давай, раз так.

— Догадался… Наблюдал, приглядывался, делал выводы. Что же, считай, проводили. Двигаем отсюда.

— Куда? К Локо? Чего это за имя, откуда взялось?

— «Локо» — по-испански «дурачок», «слабоумный».

— Это Локо-то? А по-испански — с какого потолка свалилось?

— Вот и я говорю, сам себе небось выдумал. Что

знал. Как и все остальное. Не туда мы пойдем. Расскажете, что вы там с Гастролером напланировали. — Во даешь, и это знаешь!

…Двадцать пар длинных весел вознеслись над обоими бортами и замерли на мгновение в верхней точке подъема. Медленно и плавно опустились они в черные воды. Ладья вновь тяжело вздохнула, прибавила ход, выворачивая поперек течения.

Курс выбирал и держал не Харон. Он лишь послушно вел румпель, тянул его, выглаженный ладонями и локтями предыдущих Харонов. Отчасти, быть может, уже и его собственными, потому что на всех Ладьях, где ему довелось побывать, румпель был одним и тем же, переносясь с судна на судно путями и способами, о которых не хотелось думать. Включившись в неспешный ход Ладьи, Перевозчик становился частью ее неведомого устройства, винтиком, зубчатым колесиком механизма, прекращал быть самим собой.

К сожалению, сознание — оставалось.

Глава 5

Впустив гостей. Инка снова забралась с ногами на кровать, завернулась в бахромчатый толстый плед, в красную и черную клетку. Всего их было четверо, но вели они себя так, что сразу становилось понятно их между собой разделение на трех и одного. Тот, который был один, отошел к окну.

Среди троих, несомненно, главным был грузноватый мужчина в турецкой длинной куртке черной кожи со множеством «молний» и карманов, седой, с кустистыми бровями, глазами и щеками стареющего бульдога. Остальные двое — молодые, в аккурат-

ных стрижках, при себе имели чемоданчики-«дипломаты» чуть крупнее привычного размера. Добротностью и внешней отделкой чемоданчики походили будто от «Шульца-М», из аксессуар-шопа на Комсомольском, где Инка была дважды — покупала очки «Блаватти» и раз — какую-то мелочь. Цены там…

Едва войдя, парни «шульцевские» чемоданчики раскрыли, и внутренность их оказалась поразительна. Невероятное количество — там еще и отделения раздвигались — разнообразнейших инструментов, приспособлений, приборов, которые Инке были непонятны.

Один с чемоданом прошел на кухню, другой орудовал в прихожей, затем переместился в ванную и туалет. Седой присел к столу, пододвинул к себе пепельницу, вытащил из какого-то одного кармана короткую кривую трубку, из какого-то другого пакетик с табаком, тяжело вздохнув, принялся набивать. «Клан», — прочитала издали Инка на красно-зеленом пакетике. Седого она видела второй раз в жизни.

— Как полагается, Инна Аркадьевна, когда можно ожидать следующего появления вашего знакомого? — спросил седой, приминая коричневые табачные ленточки.

— Не знаю, не докладывает.

— Так-таки ничего? — Седой словно и внимания не обратил на Инкину враждебность, набивал трубку. — Хоть приблизительно? Не может же быть такого, чтобы просто — развернулся и за дверь.

— Ему позволяется.

Седой приподнял нависающую бровь. Не спеша раскурил свою трубку, сломав при этом несколько спичек, добываемых одна за другой из потертого коробка. Он производил впечатление человека, все на свете делающего обстоятельно, без торопливости и суеты. — Вы, кажется, упомянули, что документы он в этот раз оставил? Будьте так добры…

Инка, изогнувшись, достала из-под себя — был в заднем кармане джинсов — коричневый бумажник, кинула на стол, едва не сшибив при этом пепельницу.

— Ой! Извините…

— Не стоит волнений, Инна Аркадьевна. Сережа!.. Парень, похожий на молдаванина, выглянул из кухни. На кивок седого, который к бумажнику не прикоснулся, подошел с каким-то приборчиком, сделал вокруг бумажника несколько пассов, глядя в окошко прибора. Затем осторожно раскрыл. Он действовал в прозрачных тонких перчатках.

На столе перед седым в ряд выложились: паспорт, три вида банкнот, карточки. Седой пролистнул паспорт, а Сереже-молдаванину кивнул на деньги:

— Займись, это по твоей части. Проверь, номера сравни с предыдущими. Прямо сейчас проверь, при мне.

У Сережи появился квадратный фонарик ультрафиолетового света, им Сергей быстро провел по нескольким купюрам, взятым наугад из пачечек долларов, фунтов, стотысячерублевок.

— Настоящие.

— Номера?

— Я и так вижу, совпадают. По крайней мере те, какие сейчас взял.

— Вот займись. Но уже кое-что. И карточки, карточки… — Седой постучал ногтем по скатерти возле пластиковых кредиток.

— Те же «Виза» и «Экспресс», значит…

— Ладно, работай. Как фон?

— Это Юрик.

— Нигде не пищит, я сразу проверил, — отозвался из прихожей Юрик, — а наследил он по факту, нет — это я в комнате посмотрю.

— Селивестров Иван Серафимович, — прочитал вслух седой. — Обложка интересная, приметная, я такой и не видел.

Паспорт был в бело-сине-красных корочках, три широких полосы — российский флаг, с золотыми уголками, золотым тисненым орлом.

— Не замечали, Инна Аркадьевна, предыдущий документ внешний вид такой же имел?

— Что значит — предыдущий?

— Ну, который был до этого. Как и бумажник, и деньги, и все. Кстати, как… Иван Серафимович отреагировал, когда вы ему вернули? Обрадовался найденной пропаже? Хотя да, какая пропажа, если в кармане лежит точно такой же. Инна Аркадьевна, в нашу прошлую встречу две недели назад…

— Тринадцать дней.

— Надо же. Точно. Так вот, наш предыдущий разговор был в определенной мере неконкретным. Да другим он и быть не мог. Все-таки мы не знали, появится ли ваш… — седой вновь чуть нарочито словно запнулся, — Иван Серафимович у вас еще.

— Почему обязательно у меня его искать? Паспорт его теперь у вас, прописка, фотография. Объявите розыск. Я при чем? Спасибо, засаду не оставили…

— Не будем сейчас говорить об этом, Инна Аркадьевна. Засаду… не смешно. Пока люди работают, — повел рукой в сторону кухни и коридора, — не могли бы вы обрисовать вашего визитера несколько подробнее? Скажем, о личных привычках, мелких черточках, особенностях характера, поведения. Надеюсь, у вас хватило благоразумия не открывать ему факта нашей с вами предыдущей встречи и последующих договоренностей? Я так и думал. Но вот о нем. Ничто в глаза не бросалось? Так, чтобы сразу? Или, наоборот, незаметное, обыденное, личное.

— Например?

— Ну, например, курит ли он? Что любит из еды? Острое? Сладкое? Неприхотлив? Пьет? Когда выпьет, пьянеет сразу или держится? Много может выпить? Заходила ли речь, даже в шутку, о наркотиках? Травка? Что-нибудь посерьезнее? Об иных стимуляторах? Чувство юмора? Примерный уровень интеллекта? Эрудиция? Осведомленность о текущих событиях? Отношение к политике? Суждения о современной ситуации — в столице, стране, мире?… Музыку какую предпочитает? Видите, сколько при желании можно задать вопросов.

— Терпеть он музыку не мог, — угрюмо пробурчала Инка. — Не курит, но на меня никогда не ругался. Некоторые, знаете… — Инка открыла свою пачку.

— Бывают предубежденные, — пыхая трубочкой, согласился седой. — Ну, а внешность?

— Что — внешность?

— Нет, я говорю — интересный мужчина. Даже на какого-то американского киноактера похож.

— На Стивена Сигала, — не удержалась Инка.

— Вот-вот. Но по фотографии в паспорте… А вот роста, например, он какого? Выше среднего? Метр восемьдесят пять? Еще выше? Походка не характерная, не отметили? На теле… может быть, шрамы, родинки, татуировки?

Инка молчала, затягиваясь.

— Еще… Инна Аркадьевна, ничего больше ваш друг не оставлял? Скажем, на хранение? Что-нибудь не совсем обычное?

Она уже поняла манеру седого заваливать грудой вопросов, а самый главный задавать под конец, довеском, на излете.

— Нет.

— Вот так вот — «нет», и все. И ничего больше.

Про золотой слиток она тоже, естественно, ничего не говорила, ни тогда, ни сейчас не скажет. Что она им, обязана?

— А ездили куда? — мягко спросил седой. — Отчего так сорвались? Была причина? Какая?

— Мы ездили… Уезжали к брату. Навестить. — Инка едва не потянулась к узелкам шнурка, висевшего на груди, но вовремя руку остановила. Тоже знать им незачем. Никому из них. Она впервые взглянула на отвернувшегося к окну четвертого.

— Навестить, значит.

Седой отложил книжечку паспорта на угол стола, выпустил еще один клуб ароматного дыма, который почти сразу превратился в тончайший слой. Таких, не рассеивающихся и не смешивающихся между собой, висело в комнате уже несколько. В них бродила, тоненько завиваясь, струйка от Инкиной «честерфильдины».

— Навестить… — неторопливо повторил седой. — А ведь мы с вами, Инна Аркадьевна, совсем по-другому уговаривались. Совсем, совсем по-другому.

— Вот я вам трахаться при всех ваших подслушках да подглазках! — неожиданно для самой себя выкрикнула Инка, вскакивая и ударяя себя по локтю руки со сжатым кулаком. Как какая-то пружина развернулась в ней. Недокуренная сигарета полетела через всю комнату.

— Сядь! Сядь, говорю! Вот так… Ишь, принцесса Недотрога какая! А то тебе хором не приходилось. Сиди, сказал! Крыльями она на меня махать будет. — Седой бульдог показал свою хватку. — Золото где? Для экспертизы нужно, потом получишь обратно, мы тебе не твои дружки-мазурики, хоть была б моя воля, я не отдал. Только не вздумай дуру валять — не знаю, не видела! Тебе лично он килограмм этот дарил? Не тот, что Зубковым отдала, еще один, следующий, в этот приход. Ну?

— Сергею оставил, — глухо сказала Инка, вновь теребя пачку. — Подарил.

— Не оставлял он ему ничего. Несчастный случай с твоим братом произошел, понятно тебе?

— Туда и дорога. В гробу я его видела.

— Увидишь. Смею заверить — пренеприятнейшее зрелище. Не для слабонервных. Поэтому повторяю свой вопрос: почему так спешно сорвались и почему именно туда. В эти твои… Шатуны. Шатуры…

— Шаборы, — подсказал Юрик. Покончив с прихожей, он заглянул на минутку в комнату взять что-то из своего распахнутого чемодана.

Инка курила. Дернула плечом.

— Он… Иван предложил… попросил куда-нибудь на природу, мол, Москвой сыт по горло. Ну, я и сказала, если хочешь…

— Ах, Инна Аркадьевна, — опять тяжело вздохнул седой. Добыв из нового кармана репортерский рекордер, поставил перед собой. Дважды прогнал ленту, попадая не на те места. Наконец нашел.

«…поцелуют, — сказал рекордер голосом Инки, — тебе рады, не уходи, пожалуйста. С антресолей достань коробку, в ней полсотни свечей, там, куда мы поедем, будут нужны». — «Мы поедем, вот как? — сказал голос Ивана. — Ну, вы меня заинтриговали…»

Седой щелкнул «стопом». На Инку не смотрел.

— Н-ну? — сказал резко. — Чем тебе брат так не угодил, что ты своего… Серафимыча повезла его убирать? Да и как убирать-то… врагу не пожелаешь. Или кому другому не угодил? Или они там сами между собой чего не поделили, золото то же? Ты рассказывай, рассказывай, пока у тебя шанс есть в домашней обстановке говорить.

— Семен Фокич, — нарушил свое молчание четвертый. Он все так же стоял у окна, спиной к комнате. — Не дави, пожалуйста.

Четвертый Инкин гость был высок, строен, широкоплеч, что особенно подчеркивалось элегантным кремовым плащом, на котором он, очутившись в квартире, даже не распустил пояса. Ровные густые волосы, осыпанные бисером дождя, когда вошел, теперь высохли. Истаяли и потеки на плечах и на спине. Говорил он не оборачиваясь.

— Ребята твои закончили?

— В самом разгаре. — Седой был недоволен вмешательством.

— Пусть поторопятся.

Седой Семен Фокич спрятал рекордер. По карманам он также рассовал паспорт на имя Селивестрова, магнитные карточки для оплаты метро и таксофонов, сам бумажник.

— Второй, — постучал по столу.

Ободренная поддержкой Инка нагнулась к сумке, которая так и стояла раскрытой у кровати, положила перед седым портмоне — близнеца первого.

— Наоборот, — сказала она. — Это — первый.

— Ну да, ну да. Не заметил он, что купюры-то мы заменили?

— Он вообще был удивлен, как это я сохранила и не потратила ничего. Даже в руки не брал. А купюры… чего тут замечать, если деньги те же. Это вы на номера смотрите.

— Суммы те же. А вот с банкнотами у вашего знакомого явная накладка произошла.

— Они же настоящие, сами сказали, Сережа ваш сказал.

— Не бывает, Инна Аркадьевна, двух настоящих банкнот с одинаковыми номерами.

— Так что, он фальшивомонетчик, по-вашему?

— Не прикидывайся дурее, чем есть, понятно? Тебе не идет.

— Семен Фокич!.. — раздалось от окна.

— Ладно, поговорили. — Семен Фокич тщательно выбил трубку и даже вычистил извлеченной опять-таки из кармана куртки специальной изогнутой железочкой. Спрятал курительные принадлежности, посопев в пустую трубку. Вздохнул.

В эту минуту Юрик, который окончательно перешел в комнату и возился в углу за телевизором, попросил Инку пересесть. Он по-хозяйски бесцеремонно откинул с софы все постельное белье, верхний матрац. Извлек неширокую полоску пленки из черного бумажного пакета, запрятанного под ними. Присвистнул.

— Ого! Вот это да.

Показал пленку высунувшемуся из кухни Сергею, Сергей тоже присвистнул.

— Концерт птичьей песни устроили? Свиристели какие, — недовольно сказал Семен Фокич. — Забыли, как словами разговаривать? Есть что-нибудь?

— Еще как есть! — Юрик продемонстрировал пленку. На вид она казалась много плотнее обычной полиэтиленовой. Первоначально совершенно прозрачная, она была сильно и неравномерно затемнена, как задымлена, а с одного края дым сгущался в непроницаемую черноту. Обратился к Инке:

— Гость… ну, он был на кровати? Присаживался или как?

Не находящая от возмущения слов Инка могла лишь яростно помотать головой.

— Тогда тем более.

— Сильно? — живо поинтересовался седой.

— При такой засветке индикатора — не меньше ноль-пять в час. Сколько вы пробыли дома вдвоем, девушка, минут тридцать-сорок? Ваш знакомый «горяч», девушка, — сказал Юрик, — теперь это совершенно точно установлено. Вы бы, девушка, прикинули, сколько с ним по общему количеству времени общались тесно, а то и на обследование отправиться не мешает. И золотишко ваше, значит, тоже — того. Не рекомендую припрятывать. Золото вообще хорошо набирает. Тот ваш подарок — ох и «звенит»!..

— Тоже имею новость, — Сергей был мрачен, что особенно подчеркивалось встопорщенными черными усами и резкими складками на щеках.

— Час от часу… У тебя что?

— Момент. Необходимо, чтобы уважаемая Инна Аркадьевна показала какую-нибудь вещь, которую гость совершенно точно брал в руки, а затем больше ее не трогали.

Обескураженная его вежливостью, а еще больше не слишком понятными словами Юрика, Инка прошла с Сергеем на кухню.

Из распахнутого на столе чемодана в разных направлениях протянулись провода. Присосками они крепились к обоям на стенах, к потолку и даже линолеуму пола. Два были прикреплены к холодильнику с выдернутым из розетки шнуром. Провода образовывали сложную звезду, центром которой был чемодан с мигающим на внутренней стороне крышки экраном компьютера. Они мешали пройти.

— Там…

— Точно она? — Сергей держал за горлышко и донце водочную бутылку, извлеченную им из-за холодильника, куда он пробрался, отсоединив пару проводов.

— Точно.

— Может, другая какая, там много.

— Она, она. Я уж забыла, когда и пила-то еще такую гадость.

— Если вы насчет того, что предпочитаете более благородные напитки, то я с вами совершенно солидарен.

Покручивая в пальцах бутылку, южный Сергей явно не спешил докладываться начальству. Инка смотрела ему в глаза, мигнувшие зазывной искоркой, секунд пять, потом сказала:

— О Гос-споди!.. — И ушла обратно в комнату. Сергей явился через минуту.

— Я на всякий случай, пока контур снимается, решил взять пальчики с пары плоскостей. Дедовским способом, еще разочек для контроля. Нигде ничего похожего на клиента. Вот что мы теперь имеем — Положил на скатерть запятнанный листик целлулоида. — Инна Аркадьевна, бутылочку протирали перед тем, как в холодильник поместить? (Инка кивнула, вспомнив, что да, протирала, залапанной какой-то показалась.) Разливал он сам, так? По крайней мере отпечатки одного человека. И сравните, — выложил рядом с первым второй листок.

Седой и подошедший Юрик склонились над листиками.

— Сказал бы я, если бы сильно воспитанным не был, — промолвил Юрик.

— Но мы, похоже, пролетели. Как фанера над Пентагоном.

— Мальчик ты еще, — жалостно сказал седой. — Иди работай.

— А я — все. Что мог собрал.

— Сергей?

— Заканчиваю.

— Что ж, тогда…

— Благодарю тебя, Семен Фокич, — сказал высокий от окна. — Когда результаты обработаешь, пообщаемся еще. Сворачивайтесь, а мы с Инной Аркадьевной побеседуем на разные темы.

Парни стали собирать свои чемоданы, рассовывать по гнездам приборы, пристегивать хомутиками инструменты, сворачивать в аккуратные бублики шнуры, укладывать полиэтиленовые пакетики и конверты из вощеной бумаги. Семен Фокич тоже поднялся.

Все бы окончилось вполне благополучно. Инка проводила бы с облегчением, но тут Юрик, видно, припомнив и желая уточнить, задал не слишком, в общем-то, деликатный, но и не самый, применительно к ситуации, нескромный вопрос:

— Да, Инна Аркадьевна, туалетом вы последняя пользовались или друг ваш?

И спросил без всякой задней мысли. По работе просто.

Но для Инки вопрос явился последней каплей. Без того взвинченные нервы не выдержали. Кровь бросилась в лицо, запекло и по шее, и верх груди. Слезы прямо-таки брызнули. Всякое у нее бывало в жизни, куда похлеще ситуации случались, а тут — не выдержала.

— Да что ж вы!.. — закричала, заходясь на визг. — Что ж вы меня, как перчатку-то выворачиваете?! Я вам совсем не человек, да?! Убирайтесь отсюда все, слышите! Вон! Игнат, пусть они уйдут!

И зарыдала, отвернувшись, в ладони.

Высокий, к которому она обращалась, приобнял ее одной рукой, а другой сделал Семену Фокичу с бригадой жест, могущий быть расценен и как извинительный. Было слышно, как, пока уходили, Юрик сказал недоуменно: «Чего это она?» — «Шалава, физдипит много…» — Но кому принадлежали последние слова, помешала понять захлопнувшаяся дверь.

Игнат некоторое время поглаживал Инку по волосам.

— Извини, — наконец сказала она, отстраняясь.

— Не стоило принимать близко к сердцу, Инна. Семен — мужик грубый, что поделаешь. Зато специалист. И ребята его спецы закачаешься. А за конфиденциальность их услуг можно не беспокоиться. Садись и слушай. Теперь можно тебе кое-что рассказать. Да и нужно.

Примерно год назад, чуть больше, начал рассказывать Игнат, усевшись на стул, который только что занимал Семен Фокич, и по-прежнему не снимая плаща, среди неизмеримого множества больших и малых событий и потрясений, происходивших в нашей богоизлюбленной стране, имели место следующие. Сотрудница совершенно секретного учреждения, имевшего основной профиль — прикладные исследования в области аномальных сторон человеческой психики и жизнедеятельности в целом, знакомится с неким… скажем так, человеком. Невзирая на категорические запреты подобных знакомств. Невзирая на все подписанные ею обязательства, регламентирующие ее поведение и в личной жизни тоже. Невзирая на присутствующую — полагающуюся ей — охрану. Совершенно частным образом, прямо на улице. Впрочем, подробности неизвестны. Стремительный, едва не в несколько суток развившийся бурный роман. Руководство этой сотрудницы в лице прямого куратора, директора и, можно сказать, полновластного хозяина того учреждения, выделенного в свое время из недр самого «парапсихологического отдела» КГБ СССР и ФСК РФ, а также и выше, вплоть, наверное, до отвечающих за эти направления из аппарата Президента, — все понятным образом взволнованы.

Здесь необходимо знать, что простой сотрудницей называть ту женщину вряд ли уместно. Ее аномальные способности, выявленные и развитые в «фирме» должным образом, по характеру и масштабу воздействия вставали в ряд с наиболее мощными современными стратегическими вооружениями. Такие, как проект «антиСОИ» — «Щит», разработки физиков «Сдвиг» и биологов «Радость». Само ее существование на белом свете, в общем, самой обыкновенной во всем остальном женщины, делалось высшей государственной тайной.

Должно было сделаться, да не успело. Эта женщина погибла при самых загадочных обстоятельствах и не без вмешательства, а то и прямого действия своего неожиданного знакомого. Она была изолирована на одном из охраняемых объектов, а знакомый явился на выручку, имея при себе то ли группу захвата, то ли неизвестно зачем взятых совершенно посторонних людей. Последнее вероятнее, так как впоследствии все были опознаны и в большинстве своем на боевиков явно не тянули.

Погибли в учиненном побоище все, в том числе и сам директор «фирмы», генерал Рогожин Андрей Львович, и еще почти батальон спецназа, и много гражданских лиц. Впрочем, там тоже запутанная история, на заключительном этапе вместившая в себя чрезвычайное количество непонятностей, объяснение которым по сию пору не найдено.

Как не найдено объяснение тому, как и куда исчез этот таинственный незнакомец, и цели, какие он преследовал. То есть установочные данные на него отсутствуют, только фото, сделанное оперативным путем и сохранившееся-то, можно сказать, совершенно случайно.

Он единственный уцелел в бойне, по случайному стечению обстоятельств, вовремя не был взят под охрану, а все сведения о нем, которые, конечно, имелись, сверхъестественным — иначе не скажешь — путем изгладились из памяти компьютеров и пропали из архивов. Розыск как обычными, так и экстрасенсорными методами, которые в той же рогожинской «фирме» были отработаны на чрезвычайно высоком уровне, успехом не увенчался. Данная личность не просто канула «в никуда», но и следов ее не удалось уловить самым высокоуровневым специалистам, словно никогда ее и не существовало. Не было такого человека среди людей, и своей морщинки в мировом астрале не оставила его душа.

Но это лишь первый из рассказов о Маугли.

Рассказ второй.

Исчезнувший появился. Точнее сказать… он начал появляться на короткое время, так, наверное. Остаточное действие его биополя — ведь биополя всех людей разнятся, как и отпечатки их пальцев…

(Тут Игнат умолк, словно споткнувшись, но сразу продолжил.)

Короче, его сумели засечь. Не имея целью искать именно его, конечно же. Просто один специалист в этой области, очень мощный сверхсенсорик, даже не сотрудник «фирмы», которая с гибелью главы функционировать, разумеется, не перестала, одинокий сокол высокого полета, в одном из своих «погружений» обнаружил знакомое присутствие. (Он привлекался покойным Рогожиным во время вышеупомянутых событий.) Однако след носил отчетливо прерывистый характер. Пунктир, редкие короткие штрихи, которые так же необъяснимы и невозхможны, как отпечатки десятка шагов на ровном песке, обрывающиеся и возникающие вновь в том же направлении, чтобы вновь, отпечатав свой десяток, исчезнуть и вновь возникнуть через сколько-то, будто пустые метры идущий перелетает по воздуху.

После достаточно долгих размышлений специалист решил поделиться информацией с Игнатом, которого знал с совершенно незапамятных времен, и знал, чем Игнат в этой жизни занимался и у кого работал. Сразу объявив, что разговор носит сугубо добровольный частный характер, и ни о каком сотрудничестве речи идти не может. Дал понять, что Игнат, вероятнее всего, сам окажется заинтересованным. Лично. А его, сообщившего, просит ни в коем случае более не вмешивать. Он сообщил — этого довольно.

«У меня создалось впечатление, что он меня таким образом как бы предупреждает, но о чем, этого я понять не мог, — сказал Игнат. — Да и не удивительно в тот момент».

Особый упор информатор сделал на утверждении, что подключать какие бы то ни было службы, к которым Игнат после известных событий сохранил отношение, нецелесообразно и даже вредно. Он, информатор, в видящемся грядущем раскладе ему, Игнату, не рекомендует. С предостережениями, исходящими от такого рода людей, приходилось считаться всегда.

Некоторое время Игнат потратил на то, чтобы выбрать направление, в котором следовало начать свой личный поиск, если его вообще стоило затевать. С какой стороны подступиться. У него не было ничего, кроме фотографии да еще — ориентировочных дат, когда удавалось отметить следы появлений «объекта», это информатор смог сообщить с точностью до нескольких суток. Интервалы между первым из таких появлений, пришедшимся на начало года, и каждым последующим оказались неровными, имели тенденцию к увеличению, но никакой закономерности не просматривалось. Всего таких следов было одиннадцать, еще за четыре информатор не ручался, и не ручался, что отметил все, имевшие место, ничего не пропустил. Сам след никогда не имел протяженности более суток-двух.

Тогда Игнат обратился к тому, что люди несведущие называют случайными совпадениями и что на самом деле есть основа любого мало-мальски серьезного расследования, а именно: стал раскапывать, не отмечено ли в указанные моменты времени чего-либо из ряда вон выходящего, необыкновенного, более того — одинаково необыкновенного. Некоторые, хоть гоже ограниченные, но все-таки гораздо шире, чем у рядового гражданина, возможности у Игната были.

Если объект поиска заведомо необычен, аномален, сверхъестественен, то и проявлений от него резонно ожидать подобных же. Будучи человеком самого трезвого ума, Игнат в глубине души не утратил веры в непознанное, даже непознаваемое, и надежды на встречу с ним. Вся его предыдущая деятельность — он был одним из помощников генерала Рогожина, что уж теперь скрывать — упрочивала эту его веру и подпитывала надежду.

Территориально круг также ограничивался — Россия, европейская часть. Информатор… а быть может, стоит называть его в определенном смысле инициатором? Слишком уж подробно излагал он условия задачи, раскрывая моменты в предыстории, которые и Игнату известны не были, слишком сам хотел остаться в тени, слишком удачно нашел, кого выбрать для своего сообщения — зная упомянутые глубинные свойства Игнатова характера… Он утверждал даже, что лишь один или два следа читаются вдалеке, не менее тысячи километров, основная же часть — рядом, область, может быть, прилегаю-

щие (направления, к сожалению, дать не мог) и — собственно Москва. Сгусток перемешанных друг в друге аур людей, живущих сейчас, и многих, что жили до, но чьи астральные тела по разным причинам задержались в чудовищном клубке. Эти узлы сгущений в незримых слоях жизни свойственны всем мегаполисам, но, в отличие от видимых глазу и осязаемых руке черт, разрушаются много медленнее, чем камень стен, стрелы и извилистые колена улиц, уют домашних очагов или пронзительная ясность брусчатых площадей, грохочущие подземные дороги или гулко молчащие залы, ветхая человеческая мудрость на траченных мышами листах или безумно непрочная человеческая плоть, в истреблении которой человек никогда не скупился на усилия, обращаемые к самому себе. Однако мы отвлеклись.

Игнат уже был готов к скрупулезному анализу, просеиванию через мелкое сито, перелопачиванию гор пустой породы, часам и часам работы, использованию всех мыслимых возможностей компьютера, имеющего выходы во многие сети и коды, отпирающие банки данных многих, в том числе и силовых структур и организаций. Но все оказалось гораздо проще.

Ничего, по переживаемым российским временам сверхнеобычного, ничего так уж из ряда вон. Серия убийств — среди множества убийств — ничем, кроме способа их совершения плюс некоторые сопутствующие обстоятельства, кажется, не связанных. Кое-что проскальзывало даже и в газетах — открытая информация. Последовательно занимались: криминальная милиция, рубоповцы, попробовали подключить фээсбэшников, следственное управление Генпрокуратуры, создать отдельную следственную группу, а потом дело вновь упало в криммил и болтается там, как хронический «висяк».

«В девятом вале преступности, захлестнувшем страну», — Игнат с отвращением выговорил затерханный и уже ничего не означающий оборот речи.

Этот вал, как хороший альпинист, упорно лезет к вершинам, на которых еще не бывал, и что такое в нем отдельное преступление против отдельной личности? Даже со зловеще повторяющимися подробностями? Да и к тому ж не было среди жертв никого, кто занимал бы сколько-то видимое общественное место или обладал пусть тайной, но реальной властью, положением, богатством, выдающимися личными качествами. Напротив. Было в них во всех что-то темное. Темноватое и скользковатое что-то, Один привлекался в свое время (безуспешно) за растление, другого подозревали, да тоже не доказали в принадлежности к темному криминальному миру, и ходили слухи о невиданной жестокости, граничащей с садизмом, а на поверку чист был, как ягненок. Про кого-то — вообще ничего незаконного, но абсолютно всеми знавшими характеризовался как редкая сволочь, подлец и мерзавец. Так ведь подобные расплывчато-моральные категории юридическую силу разве когда имели? Бьет жену, тиранит детей, подставляет партнеров, стучит на коллег, — это все вроде «а еще в наш суп тараканов подсыпает», к делу не пришьешь…Но темненькое было, было, хоть и недосуг на общем нынешнем фоне подноготную покойников выяснять, копать глубинные мотивы. Это если кто-то когда-то про них что-то знал, а тут с живыми дай Бог разобраться.

«В наше такое непростое трудное время», — эту фразу Игнат тоже произнес, морщась.

Знать умерщвленные друг друга не знали и, учитывая все обстоятельства, знать не могли.

Игнат сумел-таки ознакомиться с делом, иначе откуда ему стали известны эти подробности. Личные связи он тоже имел.

Все погибшие — мужчины, но односторонне-сексуальная направленность преступлений вряд ли может серьезно приниматься во внимание, так как никаких специфических признаков (следы изнасилования как мужчиной, так и женщиной, надругательства над телами) не отмечалось. Некоторые — буквально растерзаны, или как минимум разорвано горло, словно от столкновения с крупным хищником; кстати, редкие следы подтверждают. Большинство следователей склонялось к версии о маньяке. Имелась и гипотеза о ритуальных убийствах, чисто умозрительная, так как ни одна из известных сект, включая «Чад Сатаны», и «Братьев Дьявола», а также «Поклоняющихся Утренней Звезде» (одно из тайных имен Князя Тьмы), — никто подобных жертвоприношений людей не практикует. У них свои способы выбора жертв и приемы умерщвления. Не такие. Да и под контролем они постоянным.

Понадобились все же Игнату обширные возможности его компьютера.

Зарегистрированных случаев восемь. С последним, — поправился Игнат, а Инка крепче обхватила себя за плечи, — с последним девять. О нем он еще не выяснил, но восемь совпадают по времени с обнаруженными в сверхчувственной сфере следами появлений того, за кем Инка два часа назад закрыла дверь.

Особо впечатляюще выглядит обстоятельство, что лишь одна смерть из всех произошла в теплой Анапе с ее гниющим заливом, который считают границей южного берега Тамани и тоже южного, тоже берега, но уже Кавказа. Аккурат о том моменте Игнату говорилось экстрасенсом-информатором: «след» засекается далеко.

Предпоследнее, восьмое, уже с многочисленными трупами — Инка опять знобко вздрогнула — событие случилось примерно полтора месяца назад, в ночь с двенадцатого на тринадцатое сентября, пришлось, кстати, на «черную пятницу», единственный день в году, если Инка так любит даты и точные цифры. Причем преступление было двойным: утром трое и ночью четверо. Практически на одном и том же месте, как будто убийце помешали, но он все-таки вернулся за теми или тем кем-то одним, к кому приходил.

Снова тот же почерк. Снова море крови за буквально минуты. Снова никаких свидетелей. Почти никаких — со слов сержанта патрульно-постовой службы составлен робот-портрет мужчины (хуже) и девушки (отчетливее), могущих иметь отношение. Они были замечены невдалеке от места происшествия, там, ночью, в суматохе не задержаны, тем более что сказались живущими на соседней улице. Названный адрес оказался фальшивым: там таких никогда не было.

Игнат, к тому времени достигший апогея своего частного detectio — раскрытия, — смог этот робот-портрет получить. Одного взгляда ему было достаточно, чтобы узнать молодую женщину, которой он был обязан опытом своего единственного, нелепо-романтического, очень короткого и очень неудачного брака.

Он долго думал. Все-таки скоро уже три года, как они расстались. Ну, не три, но… все-таки. Годы, вместившие многое. Ему не должно быть никакого дела. Он слишком многое потерял и слишком много имел неприятностей. Подобные скоропалительные шаги и неизбежные психологические встряски в личной жизни обычно стоят карьеры в системах, таких как та, где он был занят, и если бы не покровительственное отношение самого Рогожина… Собственные переживания Игнат оставлял за скобками. Не в них дело.

Он, повторил Игнат, долго размышлял. Он даже был готов оставить дальнейшие поиски, а так некстати явившиеся их «удачные» результаты похерить. Предупредить Инку, чтобы не связывалась, и умыть руки, хоть это и противоречит его принципам. Еще раз выйти на таинственного информатора-инициатора, пусть против своего обещания и его воли. Однако в самом начале октября произошло еще одно событие, подтолкнувшее Игната к решению, в результате которого на сцене появился Семен Фокич, и Инке пришлось выдержать тот, первый, тоже очень неприятный разговор с ним. Во всяком случае Игнат Инке очень благодарен и искренне восхищается ее артистизмом в предложенной ей роли. Он, Игнат, ей, безусловно, верит и, конечно, понимает, что это было нелегко, и ломались все ее личные планы, и Семен Фокич совсем не тот тип, с кем станешь любезничать по доброй воле, но сейчас он, Игнат, ей все объяснит…

— Двенадцатое, — громко перебила Инка.

Она устала. Игнат все-таки впал в извиняющийся тон, она не терпела этого. В последние его слова она не очень вслушивалась, что-то, казалось, подсчитывала, чуть шевеля губами.

— Двенадцатое сентября была пятница, а не тринадцатое никакое, не ври. В следующем году тринадцатых пятниц целых три.

— Да? Н-ну, может быть. Ошибся. При чем тут?

— Трис-ке-да-то-фо-бия, — выговорила Инка по слогам мудреное слово, — боязнь числа тринадцать. Не знал, Игнаша? Я о тебе тоже многого, оказывается, не знала. Очень удивилась, что ты тогда позвонил, а когда потом пришел этот с одним из

своих мальчиков… — Сразу, напористо: — Ты наговорил столько, что тебе десяти пожизненных сроков не хватит за разглашение. Зачем?

— Чтобы ты при следующей встрече передала, а он понял, что его периодические посещения перестали быть тайной.

— Предположим.

— Все-таки: когда он собирался опять появиться?

— Понятия не имею. Когда ему вздумается, тогда и появится. Игнат… насчет брата… правда?

— Все правда. И про брата, и про Ивана, который совсем не Иван и которого, почти уверен, бесполезно искать по прописке.

Инка полезла в сигаретную пачку, там оказалось пусто. Взглянула на Игната, тот развел руками.

— Бросил. Давно.

Она выбрала из пепельницы свой же бычок подлиннее. Прикурила. Несколько раз затянулась.

— Ты можешь объяснить мне суть того, что здесь происходило сейчас?

— Разве неясно? Я хочу понять, кто он на самом деле. Что он такое есть. Для сего собираются все физические и не только физические следы его пребывания. Ребята Семена, я говорил, доки. Это — их специальность, их хлеб.

— Хорош хлеб — в унитазе копаться.

— И это тоже. Составить представление о его метаболизме, общей физиологии…

— С ума сойти. Что-то я тебя не очень понимаю. Могу сообщить, с физиологией у него полный порядок. Только не надейся, что я стану делиться подробностями.

— Как тебе будет угодно, Инна, — сказал Игнат, глядя в стол перед собой. — Но коль уж ты согласилась сотрудничать, то обижаться на некоторые специфические моменты попросту глупо. Да и не тебе, прости великодушно.

— Да! Не мне! И плевать я хотела на эти ваши моменты. Только ведь вот я, — Инка повторила жест, который показывала Семену Фокичу, — согласилась! Он мне четко дал понять, что я отъезд себе зарабатываю. Спокойный. Или и это Семен, пес старый, врал? Пользуетесь, что как было, так и осталось, вам человека задавить, как… Демократия, свобода — ее для дураков только и объявили. Никогда здесь такого не будет, никогда!

Игнат украдкой взглядывал на Инку и спрашивал себя в который раз, как он мог мгновенно и до обеспамятенья влюбиться в нее, еще совсем юную, и готов был пожертвовать ради нее всем и собой прежде всего. В нее? Нет, не в эту. Перед этой он до сих пор самую чуточку терялся, как в короткие дни счастья, а затем долгие — горечи и тяжелого разочарования. Жила в этой Инке какая-то чертовщина, скрытая, какая бывает присуща редким людям с самых малых лет. Это-то он и понял, да, как водится, позже, чем следовало бы.

Словно угадав направление его мыслей — а это у нее бывало, — Инка сказала чуть насмешливо, поглаживая узелки оберега:

— Незачем было тебе на мне жениться. Старомодно это и ненужно. Ты так хотел осчастливить сиротку законным браком, что любая б не устояла. Такой взрослый, самостоятельный и загадочный! Знаешь, в чем была твоя беда, да и осталась? Вот Иван — он настоящий мужик, кем бы там ни был. А ты… Характера у тебя маловато, Игнаша. Как тебя на работе твоей, ужасно важной, держат?!

— У меня получается разграничивать личное и работу.

— И замечательно. А то устроил тогда трагедию графа де Ля Фер. Подумать, я тебе Миледи двадцатого века, вторая Оля Жлобинская. Слыхал про нее?

— Слыхал.

— Я посамостоятельней тебя могу быть.

— О да. Ты это вполне доказала.

Инка поморщилась, но тему продолжать не стала.

— Что еще вам от меня надо? Что за ерунда про Ивана?

— Отчего же ерунда? А что еще надо — чуть позже скажу. С Иваном так. Например, отпечатки пальцев у него изменились с прошлого посещения, ты уловила, надеюсь, в разговоре? Это ерунда? Тогда сняли, где ты указала, и сегодня — разные. Одинаковые номера купюр, идентичный набор денег и платежных карточек — разве не удивительно? Да за одно это он уже клиент любых «органов». Выяснилось — ты видела, — что при нем постоянно находится некий источник радиоактивного излучения — или этот источник — он сам?

Игнат с известной долей злорадства следил, как округляется у Инки рот.

— Многое еще, думаю, откроется в процессе обработки всего, что они тут насобирали. Куда уж при таких чудесах наше с тобою прежнее вспоминать.

— Так он что, не человек, да?

— А это тебе, Инна, судить, ты его лучше изучила. Мужик, говоришь, настоящий, не мне чета.

— Какой ты…

— Да уж такой, как есть.

— Слушай, а откуда вам про золото известно, что Иван таскает? То есть это удивительно, конечно, я сама в первый раз видела, но вы-то откуда?

— Его хотели поместить в один банк, в арендованный сейф, как личный депозит хранения. Завернули, понятно, в бумажку, а ее — в красивый чемоданчик. Ну, а в охранной системе стоят и индикаторы излучения тоже.

— Мама, блин, коза…

— Что ты?

— Ничего. Сразу вам доложили? Ну, вы, блин, вправду всемогущие…

— Вовсе нет. Я узнал… случайно.

— А радиация эта — тут уже и находиться нельзя? И раньше? — Инка обвела рукой комнату.

— Можно, почему.

— Ага, можно, только заболеешь и помрешь. — До нее только дошло, и как всякий человек, имеющий чрезвычайно смутное представление о предмете, она не на шутку перепугалась.

— Да нет, вполне безопасно сейчас. Ведь самого источника здесь больше нет. Ты сама как себя чувствуешь, во рту не сушит, не тошнит, под веками не жжет?

— Заботливый ты мой, — сказала Инка, смерив Игната взглядом, — Ну и что мне теперь будет? За соучастие? Когда вы его найдете? Если я и дальше «соглашусь»…

— Ничего тебе не будет, Инна. Не успеет. Да и его без его воли, наверное, не найдешь. Ты все еще не поняла.

Игнат поднялся, будто собираясь уходить, но вместо этого наконец расстегнул свой плащ. Он бы и сам с удовольствием закурил сейчас, но после того, как три года… почти три, скоро три, не совсем скоро, но все-таки… в общем, тогда дал себе зарок, ни разу не преступал его.

Прошелся по комнате, опять встал к окну, как в самом начале, глубоко засунув руки в карманы плаща.

— Ты меня невнимательно слушала, Инна, и это очень плохо. Когда наступит срок, тебе действительно придется ему все это повторить. Если только не будет уже слишком поздно и если он… Но в сторону лирику. Случилось еще кое-что, что затрагивает уже лично меня. И тебя. Тоже сугубо лично. Более личного дела и не придумаешь. Инка ждала продолжения.

— Что же?

Зная Игната, она поняла, что неспроста он тянет.

Она вдруг словно увидела, как он говорит, словно услышала голос Игната, произносящий фразу: «Тот, кто ищет тебя, меня уже нашел», — и не успела подумать, что вот вновь, после долгого промежутка, опять видит, как Игнат сказал:

— Потому что тот, кто ищет тебя, меня уже нашел.

Скручивающий холод прокатился по телу от одного упоминания кошмара, преследующего ее наяву, кошмара, которого она не могла, не умела понять. Инка вцепилась в узлы оберега, стиснула их, жесткие, скользкие на ощупь.

Но откуда Игнат знает? Этого не может быть. Хотя если говорит: тот нашел… Да кто же он — этот тот?!

Преодолевая себя, Инка заставила всплыть из памяти лицо, фигуру, весь облик того человека. Ничего примечательного. Но откуда же эта могильная тьма, ледяная, что окутывает при одном только воспоминании? Как она, Инка, опрометью понеслась прямо, сквозь толпу, запруду тел на широкой лестнице подземного перехода Арбатской площади. Едва заметив уголком глаза, едва почувствовав чужое, нацеленное на нее внимание, едва ощутив — затылком, мочкой уха, щекой. И — «Ой, девушка, осторожнее!» — «Что, бля, совсем?!» — «Мадемуазель, наступите мне еще разок…» Она все помнит, осталось, будто на невероятной фотографии, фантастической, запечатлевшей сразу все — вид, звук, запах, движение, вкус крови из закушенной губы… Она помнит, она не лгала Ивану. По крайней мере, в этом. Не рассказала всего, подробно, может быть — зря? Но это так страшно, ее будто захлестывает, тянет во мглу и черное безмолвие, которое она физически воспринимает надвигающимся откуда-то. Откуда? Как стена в изморози, как плеснувший на кожу спирт, как змеиное тело, проструившееся меж пальцев…

— Кто это? — Вопрос вырвался у Инки сам собой. Она не хотела знать. Нет, нет, не хотела, ни знать, ни думать о том, который…

— Кто это? — резко и требовательно повторила она. — Ты говорил с ним, Игнат? Или только Видел? При чем здесь Иван и… и я?

— А вот этого я тебе, Инна, не скажу. Я тут нарисовал красивый детектив. Он не легенда, все так было и есть на самом деле. Однако теперь можешь на него свободно наплевать, как это сделал я, но ни в коем случае не забыть, а при встрече Ивану передать. Он должен быть осведомлен, что при следующих появлениях здесь у него могут появиться проблемы.

Инка отметила едва уловимую, почти непроизвольную паузу, сделанную Игнатом перед словом «здесь», и сразу вспомнила, что так же сказал брат Серега. И вновь ее пальцы вцепились в оберег, как в соломинку.

— У нас с тобой, Инна, есть только один шанс. Единственный. Что Иван заинтересуется, обратит внимание, как-то отреагирует. Может быть, согласится помочь. Бог с ним, пусть держит свои тайны при себе, если хочет.

Еще раз говорю, дело касается только тебя и меня. Хочешь — вместе, хочешь — порознь. Не знаю ваших с ним отношений и вдаваться не хочу, но, например, я, лично я смог бы принести ему определенную пользу. Я обладаю информацией, у меня

есть связи, возможности. Что-то мне подсказывает, что и ты к нему с этой же просьбой — о помощи — уже обращалась.

— К заднице моей вы свои подслушки прицепили? — озлилась Инка. — Знаешь, Игната, что бы Иван на все это сказал? «Байки ваши бабушка по воде вилами надвое написала».

Инка совсем не чувствовала уверенности, которую пыталась демонстрировать. Наоборот, она будто вновь перенеслась в сырой московский вечер, когда возле дома едва не была настигнута темно-вишневой «Вольво» со знакомыми номерами. Еще приостановилась, сделала шаг навстречу, дура.

Только охватившая волна судорожного ужаса, отвращения, омерзения — чему не подобрать подходящего названия — погнала ее бегом через две, через три ступеньки, через все этажи, заставила прихлопнуть за собой загудевшую дверь и держать, уцепившись обеими руками в ручку, как будто поможет это.

А следующая чуть было не случившаяся встреча? Знакомый, пахнувший из-за угла необъяснимый страх, затормозивший на близком повороте, с характерным высоким багажником силуэт. Испуганное, птичье решение не выходить из дому. Вялая обреченность, которая не дает даже поднять телефонную трубку, — а ведь Инке было кого просить о защите. Или позвонить по номеру, что оставил старый козел Семен Фокич. Тут она не лгала Ивану, она действительно просидела неделю, как в осаде. Но Игнат? Ему-то откуда знать? — Как же получается? — сказала она вкрадчиво, — столько времени назад ты свой разговор с… — не сказала с кем, даже «тот» не сумела произнести, — а до сих пор жив? Странно.

— Разбираешься, оказывается, — сказал Игнат тяжело. — Ты…

Телефонный звонок помешал ему. Глазами показал Инке, состроившей гримаску, под которой прятала уже привычный испуг: ответь.

— Да… Нет… нет, я рада. Что ты, я очень тебе рада, ясный свет. У меня? В порядке. Почему — обыкновенный… Конечно. Нет, одна, опять ты не угадываешь. Приходи скорее.

Она положила трубку, и во взгляде, который получил Игнат, были и подозрительность, и растерянность, и недоверие. Но и торжество. Игнат понял, кто был на том конце провода.

— Ты… знал?

— Не исключал.

— Убирайся. Он будет через пять минут, и оставаться, чтобы с ним побеседовать сейчас, не советую. Тебя могут не так понять. Я уже имела удовольствие наблюдать, что тогда происходит.

Игнат, не говоря более ни слова, запахнул свой плащ и пошел к двери.

— Игнат!

Остановился, не оборачиваясь.

— Знаешь, — сказала Инка с растяжечкой, — что-то не очень мне верится, что после того, как я вас сведу, ты и твои… вы отстанете от меня. Пока все, что ты рассказал, это только слова.

— Ты можешь быть уверена. — Несколько раз кивнул. — Безусловно. Что-нибудь еще?

— Пожалуй, сегодня я оставлю его у себя. Надо же вам послушать и посмотреть. Можете наслаждаться. Ты тоже станешь смотреть за компанию?

— Аппаратура задействована не будет, — глухо сказал Игнат. — Она и сейчас отключена. В мои намерения не входит оставлять на память кому-либо нашу с тобой беседу. Теперь все?

— Теперь все. — Инка окончательно играла победу. — Можешь быть свободным, Игната.

— Благодарю. Это — чтобы ты не считала, что все сказанное — только слова. — Он выдернул из внутреннего кармана и положил на полочку рядом с телефоном небольшой листок плотной бумаги размером с игральную карту и, как картой, прищелкнул им. — Всего доброго, Инна.

И вышел, так и не оглянувшись, аккуратно прикрыв за собою дверь. Пренебрежительно скривив губы, Инка листок перевернула.

Принятое ею за бумажный листик было фотографией примерно шесть на девять. Несколько смазанное, как кадр из видеосъемки скрытой камерой, цветное фото. Иван смотрит, кажется, прямо в глаза, веселый, летний, в светлой рубашке с погончиками, говорит что-то. Молодой… нет, пожалуй, просто радостный, легкий, Инка его таким и не видела. Улыбается женщине, которая рядом. Та на него снизу вверх уставилась, рот до ушей. Без слов ясно, трусики заранее мокрые от удовольствия. Сытенькая, в костюмчике — юбка с жилеткой, под жилеткой кофточка-беж, Инку стреляй — не наденет. Идут где-то по набережной, позади, за смытым пространством воды, дома высокие, плохо различимые, ровной темной стеной. На переднем плане кусок дерева виден, ветка свешивается кудрявая, тоже не в фокусе. Только они резко, Иван и лярва эта, как дворняжка круглая.

Инке больше совершенно нечего стало выискивать на снимке, она бросила его, предварительно на всякий случай поглядев и на оборот тоже. Белый, синеватый чуточку.

«Ну, Игната… — подумала Инка. — Ну, Иван…»

Спрашивается, откуда взяться у нее этой ревности? Да все мужики для нее… Да каждого она из них… Да ей на них на всех…

«А ведь он даже не в объектив смотрит, — поняла Инка, — а на нее. Разожралась свинья свиньей, скоро третий подбородок повиснет. Попалась бы ты мне. Я из таких, как ты, сало ведрами топила…»

— Да-да, светик! — отозвалась громко на звонок от входной двери. — Иду, моя радость! Как хорошо, что ты вернуться решил, Ванеч… — И осеклась, потому что перед нею стоял другой.

Говоря Инке, что подсаженная к ней аппаратура отключена, Игнат даже не обманывал ее. Он просто не мог допустить обратной мысли. Но и тот, кому Инка, в запале забывшая обо всем, не задумываясь, отперла, понятия не имел, что квартира оборудована. Собственно, ему и дела не было. В одной руке он держал букет.

Глава 6

Уже дважды сменялось небо над Рекой, а весла все так же размеренно погружались в черноту вод, толкая Ладью вниз по течению, и лишь Харон знал, что едва заметно, но они забирают к середине, на стрежень. Шли вниз, прав танат, пятнистая рожа, рейс не будет продолжительным.

Река будто густела, делалась вязкой, как сироп, но и появлялось постепенно усиливающееся волнение, очень слабое, однако заметное даже с высоты его помоста. Ровные и мощные толчки весел протягивали длинный тяжелый корпус по зазыбившейся поверхности. Если учесть, чем кончается путь вниз по Реке, то появление этой непременной зыби в полном безветрии не лезло ни в какие понятия.

Поискав глазами, Харон поначалу не увидел Антона, погруженного в последнюю очередь, затем заметил его клетчатую спину довольно далеко, там, где у нормальных судов располагается спардек, в середине. Спина медленно перемещалась в остальной массе.

Берега отступали, Река ширилась. Румпель едва-едва толкнул Перевозчика, ему пришлось переступить на помосте.

«Еще никто не заметил, — подумал Харон, — им не приходит в головы, что смотреть надо наверх, а не по сторонам». И заключил сам с собой пари, что первым будет Антон.

Харон всегда заключал сам с собой подобные пари в рейсе или пытался отвлечься иными способами, чтобы оттянуть как можно дальше миг, в который полностью потеряет над собой контроль.

Антон сперва держался ближе к замершей, будто прикипевшей к массивному брусу, идущему от руля, фигуре Перевозчика. Понемногу начал разглядывать остальных пассажиров, своих спутников. Пока не находил ни одного знакомого лица.

Он нагнулся, пощупал руками настил, прошел к борту, оттеснив плечом бородача в легкой светлой рубашке. Глаза бородача были закрыты. Ковырнул ногтем доску планшира, глянул на мерно работающее ближайшее к корме весло. Когда лопасть поднималась из черной воды, не капли срывались с нее, а утончающаяся нить. Плюнул вниз.

Пройдя от кормы до носа, не обнаружил ни одного люка. Ему давали дорогу, но вяло и вновь замирали. Он и сам стал ощущать нечто сродни усталости, сонному оцепенению, и это не испугало его, как когда он, наблюдая, видел подобные симптомы у других в лагере.

— Машенька, ну как же так! А я-то тебя обыскался.

Смуглая женщина в пушистой кофте медленно подняла веки, отрывая взгляд от протянувшихся вдали лунных дорожек; над Рекой вновь светили две луны.

— А, это ты… — безучастно проговорила она. — И здесь не угомонился еще. Чего тебе, Антон?

— Ты видела, меня забрали в последний момент. Я уверен, это из-за тебя. То есть я хочу сказать, это очень хорошо, что мы будем вместе, правда?

— Наверное. Хорошо.

— Взгляни, Тот берег приближается. Сейчас особенно видно, что он пологий, почти совсем ровный, и это странно, ты понимаешь, что я хочу сказать? У всех земных рек наоборот: правый берег высокий, левый низкий, это из-за вращения Земли, ты понимаешь? То есть мы на самом деле на другой планете.

— Вот как? Может быть…

— Реальность — это совокупность всего, что существует, в отличие от несуществующего, разве не так? А мы разве не существуем? Ты, я, все вокруг, этот корабль, Ладья, Тот берег, этот. Река. Ты, кстати, не видела тут никого из… ну, из знакомых? Я, знаешь, искал-искал, не нашел.

— Нет…

Антон нерешительно потоптался рядом.

— Так я еще поищу, ладно? Ты побудь здесь, никуда не уходи только, а я пробегусь. Не может быть, чтобы никого не было, я же видел, как… Ты только ничего не бойся, Машенька, я уверен, все разъяснится. Выдумки… ерунда. Локо этот просто сумасшедший.

— Ты туда сходи, — не глядя, женщина махнула рукой в сторону носовой части судна, — там найдешь с кем поговорить. Единомышленников. Если уж тебе очень хочется…

Перекрещенные дорожки не отпускали ее взгляда. Они серебрились рыбьей чешуей, бликами, что становились все крупнее, как в речных устьях, куда из невидимого пока моря нагоняет волну. Было и что-то еще новое в перекрестье отсветов, прежде не отмечавшееся, Антон увидел, сразу забыл, не придал значения.

— Вот и хорошо. Никуда, значит, не уйдешь?

— Уйду?… Отсюда?… Куда?…

Вновь не найдя что ответить, Антон отошел. Ему приходилось пробираться сквозь густеющую толпу, почти стену из стоящих плечом к плечу, но отчего-то это удавалось без труда. Тела легко расступались и смыкались за ним, двигаться было нетрудно.

— …Товарищ, народ слушает тебя! — донесся густой голос от самого носа Ладьи, с бака, где толпа была особенно плотна, и Антон даже ощутил некоторое сопротивление. Сюда он еще не доходил и уже совсем решил повернуть, а лучше просто остановиться и постоять тихонько, как все, но густой голос притягивал его, как магнитом.

— …Товарищ, народ слушает тебя, — повторял грузный мужчина с мощными, почти как у Перевозчика, руками. — Народу… нам необходимо твое прямое, подкрепляющее слово. Мы нуждаемся в нем. В разъяснении и поддержке.

Грузный обращался к стоящему рядом, лицо которого напоминало в резком двойном свете смятую денежную бумажку, а сам он был худ, как жердь. У него, как у многих тут, были закрыты глаза.

— В конечном итоге, ну что еще можно сказать? Клото сплела нить, Лахесис отмерила ее, а Антропос пресекла. Куда должны мы смотреть теперь? Что надо увидеть? Царство Гадеса или сверкающие поля Элизиума — не все ли равно…

Антон пробрался совсем близко, борясь с оцепенением.

— К нам, товарищ? — Грузный освободил место подле, указал: — Становись рядом. А ты говори проще. Дай оптимизм, народу трудно. Знаешь, кто это? — обратился к Антону. — Я его возле себя сколь Ладей подряд держал, не отпускал, у него в лагере учеников было… Психа знаешь? Самый талантливый, говорит, собака, складно, за то, наверное, его и оставили, а этого — сюда. Да и впрямь сказать, что-то он сдал. Не помню, когда и глаза последний раз открывал. Я на Земле знаешь кем был? У меня банк…

— Я Психа знаю, — сказал Антон. — Только все это, по-моему… — Он хотел сказать: чушь, а вдруг само собой получилось: — Совсем не важно.

— Как не важно? Почему не важно? Мне — важно! Меня вот — сюда, а я не боюсь. Ничего не боюсь, ясно вам? Спокойно, товарищи! — сказал он зычно поверх голов, развернутых в разные стороны. — Спокойно! Мы — вместе! Я слежу за курсом!

— Фетида и Галатея помогают морякам в кораблекрушениях, — мечтательно произнес худой.

— Слыхали, товарищи! Помощь близка! Наверх, вы, товарищи…

— Они сходятся! — внезапно слабо вскрикнули в толпе. Из середины голов, за которыми терялась корма с помостом Харона, поднялась рука и тут же опала. Немногие взглянули туда.

— Наверх, вы, това… — Грузный издал тонкий сип и застыл с открытым ртом и поднятой головой. Мясистый нос всхлипнул в последний раз, глаза закатились, и он стал похож на остальных.

Антон совсем освободился от страха. Ему было только невыразимо печально. Как неизбежное и должное принял он и то, что обе луны в черном бархате неба теперь оказались совсем рядом, освещая Ладью с двух бортов, что дорожки их слились в

одну, изгибаемую крупной зыбью границу, на которую вот-вот наедет черное судно, взрежет, взломит тупым своим форштевнем. И гул, неведомо откуда нараставший, вдруг опрокинулся на них, а гулу вторил их тихий, но такой отчетливый плач.

Но и плач, и стенания, раздававшиеся тут и там у него за спиной на обширной палубе, не могли пересилить его собственной печали, в которой растворялось все-все и которая будет теперь всегда-всегда, и ни о чем он больше не помнил, потому что сверху вдруг обрушился на Ладью черный дождь из черной речной воды, он глотал его, не ощущая вкуса, а рядом изумленно говорил, раскрыв в последний раз переполненные страданием глаза, худой мудрец-мечтатель:

— Ибриум… Серенитатис… Менделеев… Верн… Она на самом деле поворачивается другой стороной. Я ошибался. Но на обратной стороне, верили египтяне, — ад. Плутарх писал: «Луна такая же планета, как Земля, но населяют ее не люди, а дьяволы». Почему — ад?…

И некому уже было его слышать, потому что Ладья прошла стрежень Реки, переломила пополам серебряную дорожку, вновь половины одной сделались двумя целыми и принялись расходиться там, уже Дважды На Той Стороне. Некому, кроме Перевозчика, прикованного к своему рулю чем-то большим, чем просто цепями, но до него через всю палубу было так далеко. И Перевозчик не слышал его последнего шепота:

— Сет, дух пустыни, главный враг душ во время их скитаний… — В ответ на прилетевший из знойных песчаных жаровен ветер раскаленной ночи.

Неведомый Перевозчику пассажир его очередной Ладьи ошибался и в этом. То был лишь его новый Мир, новый берег, до которого Харону их, прозрачных, освободившихся от тел, еще предстояло довезти. А самому вернуться.

…«И снова потом тебе нужно будет вернуться», — думал Харон, стараясь не терять из виду клетчатую спину, еще когда Антон, простояв возле правого борта и, похоже, с кем-то разговаривая, снова начал протискиваться вперед и потерялся среди спин.

На носу всегда бывало больше народу, и сейчас они грудились, как обычно. Становясь невесомыми, что особенно заметно в этой пронизанной двойным сквозным светом тьме, силуэты пропускали его. Один из последних сохранивших граны своей энергии шел, как через хлебное колышущееся поле.

«Хлебное поле», — Харон будто попробовал эти слова на вкус.

Привычным ухом он уже улавливал глухой внешний шум, и Ладья доворачивала градусов на тридцать к течению, заставляя Харона еще и еще перешагивать влево. Его взгляд, оставив происходящее на палубе, был устремлен туда, где дорожка от левой, слепящей почти в глаза, Луны вдруг обрывалась примерно в кабельтове.

Все Ладьи, на каких привелось ходить Перевозчику, если шли вниз по Реке, совершали этот маневр именно здесь, в кабельтове от невидимого гигантского обрыва, куда стекала, переваливаясь, как черная тяжелая ртуть, докатившая до своего конца Река. И обрушивалась… куда?

Лунные дорожки совместились, указывая границу Переправы. Оба приколоченных к небу пятака снялись со своих мест, сошлись и встали воротами над готовой пройти их Ладьей Перевозчика. Румпель почти загнал Харона в самый угол помоста. На баке заволновались — заметили наконец. Луны поворачивались, подставляя взглядам свои обыкновенно невидимые стороны. На палубу рухнул ливень, пробивающий насквозь воздетые к нему прозрачные сотни лиц, и с ним, унесшим легкость из отяжелевших вод Реки и память из бесплотных пассажиров Харона, рухнули и последние бастионы, за которые цеплялся Перевозчик, тщась удержать самого себя в себе самом.

…Он растворялся с каждым своим пассажиром. Звенящий гул, что рос внутри него, взорвался и рассыпал брызги его сознания на каждого из них. Он испытал тоску, боль, печаль, скорбь каждого из них. На него медленно и неотвратимо, тягуче-медленно и тягуче- неотвратимо, как тянется вода в окончании Реки, шло наступление чужих армий. Они ползком, маскируясь рельефом местности, или нагло, выставляя мощь напоказ, шли на него. Шаг за шагом. Фаланга за фалангой. Сверкая куполами боевых башен и копьями бронированной конницы и нестерпимым блеском щитов аргироаспидов…

А он был прикован к своему веслу. Он не мог шевельнуться, не в его власти было отступить. Его свеча стремительно сгорала, а он никак не мог противиться этому. Потому что был

должен

должен-должен-должен-должен

Сознание — оставалось.

Оно подсказало ему, что стрежень позади и Переправа позади, и, как ни горяч был вихрь, коснувшийся лба Перевозчика, он все же остудил его, хоть Харон и не мог этого почувствовать.

В кромешной тьме Ладья сама нашла дорогу, ткнулась в двери Иного Мира, принявшего тени из Мира Покинутого.

Быть может — чтобы одеть их новой плотью и впустить в себя полноправными живущими. Быть может — чтобы оставить скитаться навеки, но уже

со своей стороны Реки. Откуда Харону знать это, ведь он только лодочник, только

перевозчик

а ему еще надо вернуться

Два недоумения, две мысли преследовали его всякий раз, покуда Ладья, скрипя натруженными веслами, несла одинокого Перевозчика обратно. Первая — он именно здесь, впервые, убедился, что никто из переправленных им никогда не умолял перевезти его обратно. Ни один. Никогда. Вот что на самом-то деле оказалось легендой, сказкой. Сном.

А вторая (и тут Харон внутренне собрался, напрягся, плотнее прижал к ребрам полированное четырехгранное бревно, глядя, как вновь поплыли в небе луны, вновь ножницами пошли одна к другой серебряные дорожки в мертвой зыби), — вторая мысль, что и возвращение ему никогда не давалось даром, другое дело, что давалось несравнимо легче.

Уже на самой границе Переправы, перед готовым повторно обрушиться в нем гулом и грохотом, он понял, что его зовут, и Ладья пойдет не в сторону лагеря.

— Рад снова увидеться с тобой, Перевозчик.

— Здравствуй, Дэш.

— У тебя не слишком веселый вид. Ты устал? Не разучился ли ты улыбаться?

— Я полагал, что имею всегда один и тот же вид. Как танаты. Да, я устал. Из этого следуют какие-то выводы?

— Только тот, что если устал, тебе следует отдохнуть.

— Я уже отдыхал неда… эту Ладью назад.

— К чему уловки? Ведь мы говорим с тобой на одном языке. Улыбнись, я давно не видел, как ты это делаешь. Тысячу лет.

— Или миллион.

— Или миллион.

— Или один день.

— Или один день.

Эту встречу Дэш назначил здесь. Никогда нельзя заранее предугадать, где будет следующая. К разлому в сплошном скальном обрыве берега его предупредительно доставила Ладья, а дальше он шел сам, не утруждая себя даже тем, чтобы поглядывать по сторонам. Он знал, что Дэша следует искать где-нибудь повыше, но и не на самом верху. Дэш не любил прямого света и так же глубокой тьмы, его уделом была мудрая середина, а состоянием — прочное равновесие.

Поэтому когда из уютного закоулка ущелья, прямо из-за скального выступа, на еле волочащего ноги Харона упал знакомый теплый взгляд, он просто свернул с тропки и поднялся к стене на десяток шагов. И тяжко уселся напротив.

— Ты действительно устал. Ты даже не задаешь своих обычных вопросов.

— Мне надоело. Я там наслушиваюсь досыта. Некоторые там озабочены своей участью. Или будущей судьбой, или потерянным прошлым. Я устал больше от них, чем от чего-либо другого.

— Страх перед неведомым грядущим, скорбь по безвозвратно утраченному — разве это не главные из человеческих чувств? Даже свойственное смертным чувство любви…

С виду Дэш представлял собой два мерцающих глаза то ли на фоне, то ли в самом камне, контур лица с морщинами и складками, мощный лоб, всегдашняя смешинка во взгляде, который мог иногда становиться отталкивающе оловянным. Намек на очертания плеч, торса в такой же, как у Харона, хламиде. И все.

Мерцающие глаза смеялись, но никогда не насмехались. Дэш свободно позволял себе подтрунивать над Хароном, даже едко шутить, но зло — ни разу.

— Помнится, пару Ладей назад, — лениво начал Харон, нарочно употребляя именно такой оборот, — был у меня разговор в лагере…

— Это у Локо? Безмолвный Перевозчик участвует в разговоре?

— Ну, слушал я, не придирайся. У Локо, у Локо. Смерть, говорили, прекращение жизнедеятельности организма, оканчивающее его индивидуальное существование. Рассматривать по отдельности смерть тела, являющегося вместилищем его бессмертной души, которая продолжает самостоятельное существование в потустороннем мире, — антинаучно. Страх смерти, говорили дальше, всегда использовался разнообразными церквями и религиями для духовного закабаления людей.

— Духовное закабаление — это очень интересно. Я никогда не испытывал, а ты?

— Приходилось. Особенно сейчас. Вместе с телом.

— Кроме того, ты путаешь религию и церковь. Да и какое все это имеет отношение к тебе?

— Да? Я не силен в этих вопросах. А ко мне, ты прав, — никакого. Зачем звал?

— Поговорить. Я соскучился. Ты стал внушать мне сильнейшие опасения, Харон. Ты же был Стражем своего Мира, тебе должна быть ясна суть происходящего и твое место, твои задачи в нем. Ты хранил свой Мир от осколков чужих сущностей, вообще от чужого, попавшего случайно или проникшего намеренно, неважно с какими целями, или даже очутившегося в твоем Мире в результате несчастья, против своей воли и взывающего о помощи и спасении. Тебе указывали, и ты повиновался.

— Слушался старших.

— Ты проявил прекрасные способности и в конце концов смог обходиться собственным умением и чутьем. Тогда, увидя твой успех, тебя отпустили…

— И я понесся.

— Ничего подобного. Вольным Стражем ты не пересилил ни одного, в чьем уходе не нуждался бы твой Мир, равновесие Мира и цельность. Да ты бы и не смог это сделать. На не отмеченных чужим прикосновением ты действовать не мог. Как и до, — Дэш как будто помялся, — своей вольной. Зато скольких ты отыскал!

— Я после стал действовать. Когда ты начал выпускать меня отсюда, из лагеря. С Реки и Переправы. Из Хароновой шкуры.

— Иной раз я искренне жалею, что мне не дано владеть жестами, — я бы просто махнул рукой. И послушай, Перевозчик, это, в конце концов, невежливо, я тебе объяснил, что не имею никакого отношения к решению судеб кого бы то ни было, и к твоей в том числе. А то, как ты ведешь себя, выходя… это же твой Мир, ты имеешь на него полное право. Могут быть у тебя маленькие собственные счеты? Уязвленное когда-то самолюбие или даже нечто большее? В конечном счете, какие-то случайные обстоятельства…

— Эй, приятель, а ты не копаешься в моих мозгах во время наших с тобой душеспасительных бесед?

— Кстати, о душах. Что это за глупости такие — бессмертная душа? Души вовсе не бессмертны. Если ты еще не догадался, то я тебе об этом сообщаю. То же, что ты делаешь теперь, просто следующая в ступенях служения Мирам, и ее тоже надо пройти, только и всего.

— А ты проходил ее?

— Нет, — со всей возможной язвительностью

отвечал Дэш, — на такой ступени я не был. Но смею тебя уверить, и мой путь не устлан розами, при том, что он гораздо дольше твоего.

— Ты никогда не рассказываешь о себе…

— Я обязан?! — моментально взъярился Дэш. — По-моему, мы так не договаривались.

— Мы никак не договаривались. Но ты знаешь обо мне, а я о тебе — нет. Разве честно?

— А разве честно, что ты обладаешь способностью передвижения, даже выхода в свой прежний Мир, а я вынужден видеть только одного тебя, и то — когда мне соизволят разрешить, и довольствоваться сомнительным удовольствием общения с одним-единственным…

Дэш всегда поднимал Харону настроение. Забывались усталость и невероятная тяжесть от прошедшего рейса, привычные, хотя и не становящиеся от этого более терпимыми.

— Зато тебя слушаются Ладьи. Стоит мне почуять, что ты зовешь, и я точно знаю, что Ладья понесет меня в ближайшую к тебе точку берега. Тебе известно внутреннее устройство лагеря, которого ты никогда не видел, царящие там порядки и законы и, наверное, даже история его…

— Зато ты — Перевозчик.

Дэш буркнул это с едва уловимым оттенком… зависти, что ли? Мгновенно вспыхивая и столь же мгновенно стихая, Дэш оставался приверженцем неодолимой середины, а значит, умеренности.

— Поговорим о чем-нибудь другом.

— Охотно. Только позволю себе еще один комплимент, чтобы окончательно завоевать прощение. По моему глубокому убеждению, Дэш, тебе доступно даже будущее, касающееся моих ближайших дел и поступков.

— Можешь валять дурака, сколько тебе влезет,

Перевозчик. Как тебе удается кому-то из них, там, внизу, кому-то всерьез сопереживать? Ты черств и… и…

— И бездушен. Вот чья душа давным-давно скончалась — Перевозчика. Это ли не повод для огорчений? Даже его Ладьи подчиняются не ему, а какому-то неизвестному, живущему в горах существу. Нет?

— Ну хорошо, — смягчился Дэш, — вижу, ты слегка оставил свою извечную мрачность. Не знаю, как насчет всего обозримого будущего, но кое-что могу тебе сообщить. Можешь самым решительным и серьезным образом надеяться, что тебя вновь отпустят. Погулять… — Дэш хихикнул.

— Я переправил что-то такое, благодаря чему устояли сразу все Миры? Что-то небольшое, но недостающее в их таинственной непостижимой мозаике?

— Готовься ко многим походам в свой оставленный Мир, Перевозчик, — напыщенно произнес Дэш. — Ты вновь понадобился своему Миру, экс-Страж! Миры ждут от тебя спасения, они с надеждой взирают на тебя, Перевозчик!.. Уф.

— Я понял, ты вновь околеешь, что, не владея способностью к жесту, не можешь вытереть с воображаемого лба воображаемый пот, — сказал Харон. Несмотря на шутливый тон, он почувствовал нарастающее беспокойство. Минута легкости испарилась, как всегда, молниеносно.

— Ты обратил внимание, что в этот раз танаты начали сбор следующей отправки без тебя?

— Я не придал значения. В лагере появился новый оракул из партии, которая прибыла, когда я отсутствовал… кстати, почему, действительно, как меня нет — обязательно новая партия? Ты случайно не знаешь? Хорошо, не знаешь. Так почему в этот раз — без меня?

— Этого я тоже не знаю, но напрашивается определенный вывод.

— Что, они готовили место для новых? Да, Ладья была большой. В моем Мире тоже как государственный переворот — так амнистия, тюрьмы освобождают. Новый оракул принес известие о чем-то подобном?

— Новый оракул или нет, но ведь прежде такого никогда не случалось. Не бывало, пойми. Был… существует определенный порядок, и Река есть хранительница этого порядка, Перевозчики же — ее инструменты…

— Так ты не первого Перевозчика разговорами развлекаешь?

— Я потом тебе о них расскажу.

— А я хочу сейчас. Кто они были, из каких Миров?

— Мое слово, что — расскажу, тебя устроит? Потом. В какой-нибудь следующий раз, хорошо?

— Устроит. Хорошо. Я только хотел сказать, что Ладьи, может, потому и меняются, что… м-м, одноразовые. Не выдерживают остаточного действия вод Реки. А Перевозчики? Каков их ресурс?

Мудрые глаза укоризненно мигнули.

— Заботам Перевозчика вменены все Миры! Он — один из немногих, кто поддерживает равновесие, и это занимает все его помыслы, чего бы ему ни стоило. Стражем — ты таким не был.

«Тогда и было все по-другому!» — мысленно огрызнулся Харон. Дэш продолжал:

— Я знаю сколько и ты. Может быть, несколько с иной стороны, и только. Но что-то чувствуется. Что-то происходит такое… Искажения докатились даже сюда, и я ощущаю, что идут они из твоего Мира. Нечто подобное я ощущал незадолго перед твоим появлением здесь. Ты помнишь, как ты появился здесь?

— Помню, помню, меня там убили, не отвлекайся. Дэш нашел все же толику деликатности, чтобы запнуться на мгновение хотя бы.

— Любое отклонение, самое крохотное, от заведенного здесь порядка — сигнал неправильности происходящего где-либо там. В любом из Миров. На то мы и нужны, Перевозчик и его Дэш, чтобы реагировать и вовремя предотвращать это.

— Как это я буду предотвращать? Ниче не знаю, наша забота малая, лодочникова, нам че навалят, то мы и везем. Съел?

— Перевозчиком становится только лучший из Стражей, — негромко и печально сказал Дэш. — Лучший из Стражей нескольких Миров, если их Миры едины, и лучший из несущих свою службу в своей части своего Мира, если их Мир разделен. Его же могут призвать и обратно, если вдруг внезапно потребуется его помощь.

— Насовсем призвать?

— Нет. Миры не могут обойтись без Перевозчика, его обязанностей никто не отменял. На него просто падет двойная тяжесть, но что может быть выше, чем сознавать, что потрудился вдвойне на благо Миров? Миры не забудут и непременно вознаградят его.

Харон обвел взглядом унылые, погрузившиеся в двулунную тьму скалы без единого ростка, припорошенные пылью, и согласно кивнул, медленно отряхивая холодный сухой прах с твердых ладоней.

— Да, конечно, что может быть возвышеннее и благороднее. И награда должна быть велика, мне намекали про прошлые заслуги. На досуге я попытаюсь ее себе представить — достаточно грандиозное, наверное. Что-нибудь вроде Тартара? Или все-таки те самые Елисейские поля? Между прочим, в моем Мире Еписейскими полями назвали главную улицу одного города… одного из самых красивых городов моего Мира. Даже песенка была такая… Конечно, если я заслужу… Дэш, который уловил сарказм, тоже не остался в долгу:

— Не обольщайся, Стражей в Мирах не так уж помногу. У тебя был не самый большой конкурс, Перевозчик.

— Ты заговорил, как танат.

— Может быть.

— Пожалуйста, не будь таким желчным. Что ты чувствуешь за искажения, идущие из моего Мира?

— Чувствую, и все, — все еще сердито отрезал Дэш. — Да ты и сам хорош. Кто тебя просил делать у сходней замену? Тебе загрузили Ладъю, ты получил Ключ, вставай к румбелю и выполняй свои обязанности.

— Подумаешь, не один, так другой, не эта Ладья, так следующая или через сколько-то там. Им же все равно. И почему — Ключ? Я думал, этот камешек называется Знак. Позлить танатов, охамели совершенно…

— Это тебе — камешек. «Позлить». Нет, Перевозчик, надо на тебя обидеться и перестать с тобой разговаривать. С Локо и компанией беседуй, они тебе самые подходящие. Пойми же наконец, нельзя вносить произвольные изменения!

— В моем Мире это называется «пороть отсебятину», — вставил Харон. — А еще — «своевольничать».

— В моем тоже. — Разозлясь, Дэш позабыл про свои обычные рамки. «Хоп», — подумал довольный Харон. — Ты можешь относиться к танатам как тебе заблагорассудится, но они выполняют свою роль так же, как и ты свою. Свобода воли даже в твоем Мире отождествляется с порождением Зла, открытием путей ему.

— Ну, — протянул Харон, забавляясь, — коль скоро нам с тобой, мой верный Дэш, приходится заниматься проблемами равновесия сил, то, значит, со Злом — я, правда, его никогда не видел в натуральном, так сказать, чистом виде, но это ничего не меняет — нам необходимо сталкиваться. Могу добавить, что Добра я тоже никогда не встречал. Отдельно. Не пересекались как-то наши пути-дорожки.

— Пора прощаться, — сказал не на шутку разобидевшийся Дэш. — Твое хорошее настроение действует на меня столь же неблаготворно, как и мрачное. Помни, что я тебе сказал, и задавай свой последний вопрос, который так и вертится у тебя на языке.

«Вот это да. Откуда ему известно, что ты с самого упоминания Элизиума, Елисейских полей, понятий, которые тоже, верно, порождены не истинным положением вещей, а лишь необходимостью все здесь существующее как-то для себя обозначить, что ты с того самого момента только и делаешь, что удерживаешь вопрос о синей стране: где такая? Какой из Миров, которые все безразлично тебе недоступны, — она? Бессмысленность вопроса не остужает его обжигающей остроты. Ведь что, действительно, ты собираешься предпринять, если вдруг одна из «пристаней», куда Ладьи без всякой твоей свободы и воли — что там! — перевозят их, пересыпают эти гирьки на Мировом коромысле равновесия, окажется ею? Попытаешься проникнуть? Ты только что, совсем недавно решил, что нынешнему тебе это вовсе незачем. Незачем — по логике любого, наверное, из Миров.

Решил? Вот и продолжай придерживать язык, Перевозчик».

— Оставим пока меня. А ты, Дэш? Тебе открыто, что тебя самого ожидает дальше? Если мы оба служим, то чего можешь ожидать для себя ты?

— Неизвестно.

— Может, ты скажешь мне, кто все это, — Харон обвел рукой, — выдумал, кем, если не напрямую управляется, то, по крайней мере, устроено? Добро, Зло — слишком абстрактные вещи…

— Неизвестно.

— Ну а как все-таки с Перевозчиками? Что с ними бывает дальше?

— Неизвестно.

«Ага, стали глаза оловянными. Из равновесия я его вывел, допек. Это могу».

— Послушай, Перевозчик, у тебя не бывает впечатления, что ты, несмотря на свои трудности и, верю, немалые… неприятные ощущения…

— Спасибо.

— …становишься другим? Я имею в виду — принципиально другим?

— Еще как. Скоро у меня отрастут крылья, неизвестно только, какого они будут цвета. Крылья — в твоем Мире они не являются символом чего-либо? В бывшем моем — да. Рассказать?

— Тебе бы больше пригодились жабры. В моем Мире символ — они.

Дэш не скрывал, что шутит. «Вот и прекрасно. И снова мы друзья. Да здравствует всеобщее равновесие. Ура».

— Нет, Дэш, сказать тебе честно — ничего такого я не чувствую. Никаких перерождений. Я просто устал. Ладья меня, конечно, не дождалась?

— Ее уже нет, Харон. Да отсюда не так далеко идти до лагеря твоих… заблудших душ. К тому же не все ли равно — сколько? Год — или тысячу лет.

— Или миллион.

— Или миллион. — Или один день.

— Или один день.

Харон не выдержал, улыбнулся. — Дэш, что ты говорил о бессмертии?

— Это не я говорил, это из того же кладезя премудрости, что и приведенное тобой рассуждение о сути смерти. Из тех глупых мыслей напрямую вытекает, что никакого бессмертия нет, сопутствующих ему процессов, типа отделения души от прекратившего свою жизнедеятельность ее вместилища, попросту не бывает и если какое бессмертие и искать, то лишь в сохранении…

— Деяний рук своих и ума.

— А вот и не так. В сохранении… результатов своей трудовой деятельности — вот как, если уж совсем точно.

— Я, кажется, отупел. Не вижу особой разницы.

— Особой и я не вижу, но разница есть. Жаль, что и вздохнуть над тобой сочувственно я не могу, Перевозчик. Ступай себе, действуй, чтобы потом сохранить свои результаты. И помни, что я тебе сказал, сходи в Тэнар, тебя должны отпустить.

— Да. Хорошо. Я схожу. До следующего свидания, Дэш.

Харон оттолкнулся жилистой рукой от каменистой почвы, встал. Он хотел сделать Дэшу на прощание приятное и поэтому назвал его полным именем:

— Буду ждать его с нетерпением, Даймон Уэш. Развернувшись, так что из-под черных босых тупней брызнула скальная крошка, Харон стал легко взбегать вверх: по гребням он гораздо скорее доберется до лагеря. Луна облила своим светом его прямые широкие плечи, когда он вышел под ее сияние. Глаза, мерцающие на скале, в ее затененном уголке, стали тускнеть. Штрихи, которыми обозначилось лицо, торс, стирались, как бы поглощаемые камнем. Дольше всех просуществовала улыбка, которой Харон уже не видел, и шепот, что не догнал его: «Иди, Перевозчик, спеши, торопись. Ищи то, чего не бывает…» — но и шепот развеялся.

С обрыва высотою не менее сотни локтей Река представлялась широкой темной дорогой, а Тот берег — просто скрытой во мгле пустотой. Ничто не нарушало пустынности мрачных вод, и Харон постоял, рассматривая сверху открывшийся вид на то ли вотчину свою, то ли место ссылки, где он был то ли властителем, то ли рабом.

«Может быть, и не второе, но уж, во всяком случае, не первое».

Заметный, легко узнаваемый контур скалы, что нависала над Рекой выше по течению, уже за лагерем, оказался не так и близко, и вновь пришла досада, что Ладья его не дождалась, чтобы, как зачастую это бывало, подвезти после свидания с Дэшем, поближе к крайним палаткам. Затем Ладьи уходили. Не всегда вниз, к обрыву водопада, но безвозвратно. Харон на самом деле не знал, что с ними происходит после. Возможно, они растворяются в этом мертвом воздухе, а скорее всего просто тонут, и их догрызает Река.

«Странно, что никто в лагере не додумался подстеречь меня при возвращении. Ведь есть же те, кому невтерпеж попасть в рейс. Кто томим жаждой познания, у кого шило из одного места даже танаты не вынули».

Скала была похожа на чей-то профиль с высокой шевелюрой, окладистой бородой и коротким носом. Еще раз подосадовав на ее отдаленность, Харон отправился в путь. Он, балансируя, шел по узким карнизам над пропастями, от которых, будь они освещены до самого дна, закружилась бы голова у любого канатоходца. Местами ему приходилось делать прыжки через расселины, наполненные лишь густой непроницаемой тушью, но под тушью угадывались в буквальном смысле бездонные глубины. А один раз он упал в длинном прыжке, целясь руками в выступ, расположенный двумя его ростами ниже на противоположной стене трещины, и, повиснув, проследил взглядом падение камней, сорвавшихся от его прыжка. Оно было долгим.

Он шел напрямик, не выбирая дороги. Ему попадались едва заметные тропки, и он удивлялся по обыкновению, кто и когда мог их проложить, и сразу забывал. В пришедших сумерках предметы, расположенные ближе, стали лучше видны, а дальше, наоборот, потерялись. Он уже не видел Реки и держал направление наугад.

Может ли он заблудиться здесь? Вдруг за следующим поворотом, за гребнем, за новым ущельем его ожидает нечто, дающее ответы на все вопросы, разрешающее загадки, несущее покой и отдохновение? Но там — лишь новый гребень, новое ущелье, новые скала и оползень.

«Сеанс поверхностной психотерапии проведен. К чему он еще, этот Дэш? Утешитель. Дорогой Утешитель — Даймон Уэш — Дэ-У — Дистанционное Управление… Чушь, ерунда: если кто здесь и управляет, то, уж конечно, не Дэш».

Он выпрямился на краю карниза и стал навытяжку все быстрее и быстрее падать вперед, не ослабляя напряженного тела. Опять прыжок вниз через пропасть на руки.

«После которой Ладьи я встретил эти мерцающие глаза, раскрывшиеся прямо в мертвом камне? После Горячей Щели, первой моей здесь, вот когда. Я попал сюда, к Реке, как и все, по той же Тэнар-тропе. В массе, с народом, ничего выдающегося… э-э, не так, меня-то танаты ждали специально, да едва не почетный караул выстроили, с докладом и разъяснением, кто я такой теперь есть. Сказали только то, что считали нужным, и первый же рейс показал, как мало они мне сказали, и Дэшу я был несказанно рад, кого пренебрежительно называю отдушиной, да и продолжаю быть рад каждой беседе с ним, что там говорить…»

Лагерь появился неожиданно. С этой стороны Харон еще никогда к нему не подходил. Задержавшись на приглаженной, ниже пройденных, вершине, он бросил взгляд на вновь открывшуюся ему Реку.

Ничейная полоса меж Мирами. Все пути лишь пересекают ее, разделяющую жизнь и… жизнь. В Мирах нет смерти. Она здесь, на этих берегах.

Оглянулся на горы. Локо бы сюда, поискал бы он и Ламию свою, и Кер, и Эмпусу с ослиными ногами.

Пружиня, стал спускаться широкими прыжками, утопая в струистом щебне глубже, чем по щиколотку. Ряды палаток неправильными изломами упирались от берега в подножие Тэнар-Горы. Тут начинались первые линии, прибежище новичков. Антон так хотел зайти за них, но так и не решился. Где теперь Антоша-Клетчатый-Тотоша? Его Мир, кажется, был жарок. Что поделывают Локо и Псих? Листопад и Гастролер? Была ли новая партия? Харон вернулся на свое хозяйство, ребята…

Неизвестно, как его углядели, но уже у первых палаток выстроились встречающие. Новенькие, они стояли с опаской, многие лишь высовывали головы из палаточных пологов и тут же прятались, едва он приближался. Срезая, он двигался поперек линий, стараясь выбирать промежутки пошире. В палатках, впрочем, усидели не все.

— Ну чего тебе, говори. Что трешься, как собачонка с поджатым хвостом?

Низенький толстячок преследовал его третью линию подряд, не решаясь ни догнать, ни отвязаться. Харон знал таких, вынь им и положь с самим Перевозчиком поговорить, хоть парой слов пере-

броситься, самолюбие потешить, перед другими покрасоваться. С «примороженностью» и это пропадало.

— Имеешь что сообщить? — Харон нарочно остановился меж прогнутых палаточных стен, где их мало кто мог увидеть. Сперва, трясясь, подойдут, потом по плечику похлопают, потом на шею сядут.

Недвижный, обративший к нему черное лицо огромный Перевозчик внушал толстяку плохо преодолимый трепет, но он все же решился:

— Господин Харон, я прошу извинить… Может быть, вам это пригодится…Вы ведь разрешите, господин Харон? Да?

— Да, да, разрешу. Рожай поживее, замерзнешь. Толстяк увидел, как голова Перевозчика слегка

наклонилась в вышине, и, ободренный, приблизился еще на шаг.

— Вы самый главный тут, господин Харон, и должны быть в курсе. Там на площади… Там какая-то свара, господин Харон. Не знаю, правда, по какому поводу, но что-то из ряда вон. Да-да, из ряда вон. Господ танатов — ой-ей, господин Харон! — Толстяк схватился за щеку, как будто у него болел зуб. — Все чего-то ищут, я, правда, не знаю чего. Но много народу, много. Да! Я видел там еще очень много этих, ну, простых обитателей. Стоят, глазеют. Да! Вспомнил! Ищут какой-то Тоннель. Он куда-то пропал. Я тут недавно, господин Харон, но уже дважды видел вас, вы, может быть, помните… ну, конечно, конечно, столько забот, куда там какого-то отдельного… Моя фамилия Брянский, разрешите представиться. Брянский! Я знаю, тут многие не сохраняют имен, но только не я! — Толстяк совсем разошелся и шаркнул ножкой. — Да! Так вот, Тоннель. Не могли бы вы пояснить… ах да, впрочем… Но я вам первый сказал, господин Харон, я надеюсь, мне это каким-то образом зачтется? Брянский вам очень и очень пригодится, господин Харон! Я тут недавно, но совсем не жалею, да!

«Сейчас, ты мне пригодишься…»

Харон подтянул к себе обомлевшего толстяка и, развернув, поставил впереди. Жестами указал, что требуется. Потом пошел, глядя сквозь Брянского, как будто они уже миновали стрежень и от того остались лишь прозрачные контуры. Брянский пригибал к земле растяжки и придерживал мешающие пологи. Он перебегал линии первым и победоносно оглядывал всех, кто замечал его, освобождающего дорогу Перевозчику. И, по всему, был очень доволен.

«Вот ты и еще кому-то принес радость, Харон. Маленькую и гаденькую, но хоть что-то. Пусть его, каждый должен быть употреблен на своем месте — так, кажется?»

Чем ближе к центру, тем больше наметанным глазом он находил свершившихся в лагере изменений. Хоть в той же расстановке палаток на линиях. Центральные-то он знал лучше. Вот здесь не было этой двойной, зеленой, новой. Вот тут выстроился, вклинившись в прежнюю картину, ряд низких, одноместных. На этой — шестьдесят девятой, кажется? — не зияла посреди прохода ямища.

«Я как будто возвращаюсь всегда в те же, но чуть переставленные декорации. Тоннель — с ним-то что могло стрястись? Вход в него обычно открывался по правую руку от Тэнара, более или менее рядом с сотыми линиями».

Слышался гомон, приглушенный, как сквозь вату. Это всегда так. Перед Хароном вырос танат.

— Фу ты, как чертик из коробочки.

— Разгуливаешь, где тебе вздумается, Перевозчик. Тешишься сокровенными разговорами?

«Отвык. Вот совсем немного не пообщался с этой сволочью и отвык. Гадость пятнистая».

— Какие-то проблемы? Без дяди Харона имущество растеряли? На что вы годитесь, немочь бледная,

Танаты — а их объявилось уже не менее десятка вокруг — совершенно одинаковыми жестами положили лапы на рукояти своих мечей.

— А ну, сдай назад. Песика мне напугаете. Брянский, ты где?

Танат, стоящий перед ним, потребовал коротко:

— Ключ.

— Я сейчас умру. То есть я хотел сказать, уйду за Реку. Никогда не мог предположить, что стану участником сказочной сцены.

— Ключ, Харон. Ты обязан.

— Что это у вас там случилось? — Харону не хотелось сдаваться сразу, но он знал, что зеленый камень, конечно, отдаст. — Поговаривают, вход в Тоннель пропал? Как же это могло произойти?

— Тебе следовало бы поменьше отлучаться, Перевозчик, тогда ты бы не спрашивал всякий раз, о чем поговаривают да как это могло произойти.

Когда танат обеими пятнистыми ладонями осторожно принимал тяжеленький, похожий по форме на удлиненное яйцо камень, Харон, выбросив вперед руку, вцепился ему в глотку и, несмотря на отчаянное сопротивление, легко приподнял над серой пылью улицы-линии.

— Вы стали забываться, пятнистые. Я на вас зла не держу, но место свое знайте. Если повторится подобное еще хотя бы раз, я оторву одному из вас голову и гляну, как это подействует на других. — Потряс корчащегося таната. — Это понятно? Если не подействует, стану отрывать по очереди всем остальным.

Танат, которого он отбросил, первым делом кинулся подбирать Ключ. Сказал как ни в чем не бывало, пряча камень в кошель:

— Нам понятно, Перевозчик. Мы постараемся не забываться. Но и ты поостерегись. От тебя стало исходить слишком много такого, что мешает установленному ходу вещей. Что нарушает равновесие.

«Провалились бы вы со своим равновесием! — подумал Харон. — Равновесие утонуло в Реке».

— Я поостерегусь, — пообещал он. Огляделся. — Брянский, эй! Выходи, не трусь! — Но за толстяком, завалившимся меж палаток, пришлось, конечно же, идти самому. — Так что там с Тоннелем? — сказал, извлекая трясущегося Брянского. «Отдам Локо на воспитание, авось получится второй Псих».

— Куда мог пропасть Тоннель? — сказал танат. Харон отметил, что остальные под шумок исчезли с линии. — Тоннель непреложен, как все остальное.

— И вы, и я?

— И мы, и ты, Перевозчик. Не стоит нам ссориться.

— Я только об этом и говорю. Поясни, почему там толпа все-таки?

— Произошел инцидент. Такое случается, но редко. Один из тех, кому был указан Тоннель, не захотел переходить на Ту сторону.

Харон был озадачен.

— Что значит, — не захотел? Кто его спрашивает?

— Ты не знаешь… — Танат мрачно передернул пояс с ножнами. — Тоннель, он…

— Можешь называть его «дальний путь», если тебе так удобнее, — неожиданно для самого себя сказал Харон. — В лагере опять новый оракул?

— Да, «дальний путь» — нам так удобнее. Он потому и называется дальним, что на самом деле никто не знает, что там, в конце Тоннеля. Известно только, что мало кто туда попадает, а тем, перед кем он открывается, путь лежит сразу за Реку. Им не приходится претерпевать Ладью. Мы догадываемся, Перевозчик, что там происходит.

«Лучше б вы догадались, что происходит со мной», — подумал Харон.

— Но дальний путь… Получивший его переходит на Ту сторону таким, какой он есть. Он сохраняет все. И там получает еще больше. Может быть, это как награда, мы не знаем твердо, но скорее всего так. Там, в Мире, быть может, они совершили что-то такое… Или их позвали… Ты помнишь Мир, Перевозчик? Ты ведь бываешь в нем? Как там теперь?

— Да в общем без изменений, — осторожно сказал Харон. — А ты… вы помните свой Мир, танаты? Какой он, ваш Мир?

— Смутно. Что ты имеешь в виду, говоря — «наш Мир»? Мир един, тот, что мы покинули, других Миров нет.

«Вот как», — подумал Харон. — Сначала нас было один, затем мы разделились, и нас стало много.

— Как же, по-вашему, чем я занимаюсь? — саркастически спросил он. — Чего ради все эти Ладьи, отправки, которые вы мне помогаете собирать, тот же дальний путь, да и Река вообще? К чему все?

— Нам этого знать не дано, — быстро ответил танат, — а значит, и не нужно. Может быть, это нужно тебе, но только не нам. У нас и без этого хватает хлопот, Перевозчик.

Видя, что танат опять заносится, Харон торопливо спросил:

— Так что там с Тонне… с дальним путем? Кто туда отказался идти и почему?

— Один… Из тех, что бывал у Локо. И он не отказался. Он вернулся с половины пути. Это редкость, — повторил танат.

Харон уловил в его словах какую-то недоговоренность. Словно было во всей ситуации что-то глубоко его, танатовой сущности, противное.

— Ну ничего, — сказал он. — Пойдет еще раз. Не говори только, что вы не в силах его заставить. А то погрузим на следующую Ладью, и я его малым ходом… того. А?

— Странно, — сказал танат. Ты — первый из Перевозчиков, который может шутить на такие серьезные темы. Как будто тебе очень весело. Тебе действительно весело, Перевозчик? Скажи, Харон, нам хочется знать.

«Уж куда, — подумал Харон. — Просто со смеху помираю».

— Иногда бывает, — сказал он. — Большое собрание на площади по поводу события, не так ли?

— Всем… многим хочется посмотреть, как мы будем его провожать обратно.

— Ну вот…

— Ты не понял. Обратно — это на Тэнар-тропу и дальше, в Мир.

Харон остолбенел.

— Того, кто добровольно отказывается от Тоннеля, Перевозчик, мы обязаны вывести обратно в Мир, чтобы там он еще раз прошел свой путь. — Слова таната повисли в шелестящем воздухе. — Мы это должны?

— Перевозчик, понятно тебе? А оракул в лагере прежний, та же девчонка, — добавил танат.

Харон лихорадочно обдумывал услышанное.

— Ты придержишь его, — сказал он внезапно.

— Мы должны…

— Вы придержите его, танаты! — отрезал он не терпящим возражений голосом. — Я первый должен оказаться у Тэнар-камня. Вы придержите его до моего возвращения, ясно вам? Я хочу с ним поговорить.

— Нет, Перевозчик, все будет сделано так, как должно…

Харон ухватил таната за пояс, дернул к себе.

— Все будет сделано так, как я сказал! Или мне начать отрывать вам головы? Я начну с тебя, мне плевать, что вас — один, хотя и много. Я этого не понимаю. У меня не укладывается это в моем ограниченном уме Перевозчика. Начать?

С удовлетворением Харон отметил проступающий на пятнистом лице ужас. «Не совсем вы потеряны для нормальных чувств, пятнистые», — подумал он.

— Это из-за тебя, Харон, — сказал танат бесцветно, поправляя пояс. — Ты начал нарушать непреложный порядок. Тебе это зачтется, не думай.

— А я и не думаю. Мне указывают, я исполняю. Мы с вами два брата-акробата, запомни новую шуточку. Она из Мира, который мы оба покинули. Кстати, учтите, ребята, Миров много. Это я совершенно ответственно заявляю. Надо вести себя примерно, а то ушлют, понимаешь… Я и отвезу. Или другой какой лодочник, кого поставят. Вот еще о чем побеседуем, как вернусь.

— Нам нет никакого интереса беседовать с тобой, Перевозчик.

— Да? Значит, интересно будет мне одному, а вы, пятнистые, перетопчетесь. Брянский! - Харон огляделся, ища. — С ним пойдешь… у-у, душа безухая! Эй, пятнистый, забери этого и Локо сдай, пригодится.

Повинуясь жесту Перевозчика, услужливый толстяк пошел в сторону площади. Он шагал быстро, все быстрее, чтобы танат не нагнал его. Один раз он зацепился за шнур и упал ничком, но вскочил, как резиновый мячик, и проворно скрылся за палатками.

— Ну, боятся вас, пятнистые. Меня бы так боялись.

— Что ты собираешься предпринять, Перевозчик?

— А ваше какое дело? — Харон говорил через плечо. — Оцепить площадь, никого не выпускать. Я поднимусь и спущусь, только и делов. А если, — Перевозчик сделал паузу, — если вы, танаты, со мной не согласны, прислушайтесь повнимательней к своему внутреннему голосу, или как у вас там. Должен подсказать. Все, я пошел.

И он оставил таната с его возмущением, и Брянского с его подхалимским страхом, и всех их, даже того, кто не захотел идти в Тоннель, кто пожелал вернуться, кто пожертвовал многим, что давалось ему. Широкими шагами Харон прошел эту линию, миновал сложенную из камней во-о-от такую пирамиду. Луны зажглись опять в очистившемся от светящихся облаков небе, камешки сыпались из-под шагов, сужались стены Тэнар-ущелья, а он шел, все ускоряя темп, и это было похоже на бегство, но он не бежал.

Он шел туда, где в нем нуждались в данный момент, в свой Мир, где стало происходить нечто такое, что заставляет избранные души отказываться от указанного им пути избранных душ, сулящего, быть может, то редкостное бессмертие, исполнение всех желаний, рай, Эдем, Элизиум, сверкающие поля, невиданное могущество, вечное блаженство…

Перевозчик стоял на коленях у Тэнар-камня, обнимая его шершавый бок, а потом вдруг оказался сразу на ногах, в телефонной будке. Где, пошарив по карманам (мельком рассмотрел, что теперь — в длинном пижонском пальто крупного черно-белого твида, в белом кашне, под пальто костюм, и тоже, кажется, шикарный), вбил в приемник найденный жетон, набрал номер, бросил несколько слов, почти не понимая, что говорит, и — быстрей! быстрей! что гнало? — добрался до Инкиного дома. Прыгая чуть не целиком через лестничные пролеты, взлетел на знакомую площадку со знакомыми дверями выходящих на нее трех квартир, и самую знакомую дверь загораживал некто плюгавый в хорошей, впрочем, дубленке — насколько можно было' судить со спины.

Без раздумий, еще в запале подъема, он со звоном врезал под самую плешь, в затылок, и плюгавый пролетел в глубь квартиры. Инкино: «Ой!» — оттуда. Моргнув, он задержал веки и увидел под ними много нового. Потом вошел следом.

— Что ж такое, — сказал он. — Нельзя домой съездить переодеться, а у нее уж полная хата кобелей! Срочно собирайся, ноги моей здесь больше не будет. И твоей тоже, между прочим. Ну, кому говорю?

Глава 7

За четыре с лишним месяца до описываемых событий — событий, происходящих в нашем Мире, разумеется, том, который все мы привыкни считать своим, а большинство из нас — и единственным, в конце веселого месяца мая уходящего года Красного Буйвола происходил телефонный разговор. Один из собеседников находился совсем рядом с Москвой, можно сказать, почти в черте города. Он разговаривал из своего особняка, стоящего в восемнадцати километрах от Московской кольцевой автодороги, на одном из самых престижных шоссе. Другой — на три с лишним тысячи километров восточнее. Из окон его квартиры по улице Зеленый бульвар открывался чудесный вид с высокого берега Иртыша на старую часть Омска.

Разговор шел по обычной междугородной АТС, таких разговоров, согласно свидетельствам работников Минсвязи, в минуту проходит до нескольких тысяч. Согласно другим подсчетам — до нескольких десятков тысяч. И это не учитывая специальных каналов. Собеседников разделяли и три часа времени, и счет шел не в сторону Москвы.

— Когда ты бросишь свою отвратительную манеру поднимать меня с зарей?

— Когда научусь спать по ночам. Не тебе плакаться, у меня уже половина пятого утра.

— У тебя уже полпятого, а у меня еще полвосьмого. Утренний сон самый сладкий. От бессонницы могу посоветовать валиум или седуксен. Старые, проверенные средства.

— Все равно заря — как раз у меня, а у тебя уже день, стыдно валяться.

Москвич различил в трубке звуки, означающие, что его собеседник поднимается, переходит на кухню, по обыкновению — москвич был прекрасно осведомлен о его привычках — садится к окну. Закуривает.

— Доброе утро, коллега, — донеслось из Омска. — Слушаю вас.

Это означало, что разговор можно начинать.

— Как я и предполагал, за первыми посещениями последовали дальнейшие. Я засек уже четвертое, и опять в Москве. Ну, или в ближнем Подмосковье, не принципиально.

— Вас это, разумеется, не может не беспокоить, коллега, я понимаю.

— Оставь, прошу, пожалуйста, иронию.

— Я ничуть не иронизирую. С тех пор как он появлялся где-то в моей стороне, для иронии не осталось питающей почвы. Продолжай. Ты по-прежнему не улавливаешь направления?

— Нет. Здесь гораздо эффективнее сработал бы ты.

— Почему обязательно я? Есть Алан. Есть Антонина. Снесись с ними, они должны помочь. В конце концов, мы заинтересованы равно все. У тебя под боком работает наш Пантелей, в конце концов. Вы вдвоем горы способны свернуть.

— Какой Пантелей наш… Что это такое вообще, применительно к каждому из нас — «наши»? Ты, я, Алан в своем Ташкенте…

— Верно. Каждый сам по себе.

— И каждый сам за себя, не правда ли?

— Так было. Не наша вина, что мы не можем хотя бы относительно долго находиться в обществе друг друга. Мы и общаться-то…

Первая утренняя сигара в Омске пыхнула, окутывая плотным дымом говорящего. В сизом облаке на несколько мгновений повисли призрачные очертания большой неправильной формы залы со стенами, выдержанными в черно-бордовых тонах, множеством длинных узких зеркал, развернутых под чуть-чуть разными углами, чтобы создать впечатление обманчивой неповторимости каждой точки интерьера. Потолок грозно нависал, давил сверху, мраморные вставки в полу образовывали косой пятиугольник с пристроенными к каждой из сторон правильными треугольниками.

Омич махнул перед собой ладонью, ломая видение.

— Я вас попрошу, коллега, перейти в какое-нибудь нейтральное помещение, ваш «приемный зал» мешает мне сосредоточиться.

— Ватерклозет тебя устроит, — хмыкнули из Москвы, — или забраться с головой под одеяло?

— Под одеяло будет в самый раз, самая действенная защита от привидений и прочей белиберды, к которой нам с вами, коллега, доводится так часто касаться. И что это мы сподобились? Может, планеты не так встали? Небесные планиды? А, коллега?

Вы переместились у себя там?

— Да, я уже в кабинете. А ты держишь защиту прочно, я сегодня ни единой щелочки не могу отыскать, чтобы пролезть.

— Это с утра. Зачем тебе лезть, я и так все скажу.

— Сам знаешь, рефлекс. Еще одно, отчего нам всем так трудно друг с другом. Как у вас погода в Омске?

— Солнышко. Жарко будет, поеду купаться на тот берег, к «Туристу». Там у нас шашлыки делают в палатке. Очень вкусно, только пересаливают. Пива возьму пакет…

— У вас до сих пор пиво принято брать в пластиковые пакеты?

— Если на разлив. И рядом с заводом. Продолжай, пожалуйста. Почему ты не хочешь задействовать Пантелея?

— До него не добраться. Даже мне. Закрывается он лучше нас всех, а по обычным каналам мне на него не выйти. Они все там… за забором. Его не выпускают. Я и в астрале следов почти год не встречал. Жив ли…

— Могу успокоить, жив.

— Он выходил?

— Не то чтобы… Так, попадался. Они там тоже обеспокоены.

— Грустно говорить, но я рад твоему «тоже». Отчего-то у меня всегда создавалось впечатление какой-то твоей… отстраненности. Несерьезности отношения, прости великодушно. Даже когда…

— Я никогда не относился несерьезно. Даже во время твоей прошлогодней авантюры. Просто мог заранее сказать, что она ничем не кончится. Так

ведь и произошло. Ничего не кончилось, коллега, и мы вновь озабочены тою же проблемой. Изменились лишь ее масштабы, причем отнюдь не в сторону уменьшения. Ты работаешь только по следам?

— Верно. Такое мне никогда еще не встречалось. След есть, вот он, свежий, горячий, а самого…

— Призрак-невидимка. Действительно, что-то новое.

— Вот именно.

— Но это он, точно?

–. Совершенно точно. И теперь я почти убежден, что он не остановится. Он возникает вдруг, чем-то занимается здесь, уходит, и лишь затем я могу обнаружить его присутствие, В прошедшем времени. Ты, впрочем, и сам убедился.

— Теперь убедился. Что ему могло понадобиться у меня в Сибири? К кому он мог приходить? Вы не пробовали, коллега, проконтактировать с какими-нибудь организованными структурами? Официальными или, наоборот, теневыми? Вы же имеете выходы и туда, и туда. Да нынче и не поймешь, где кто.

— Это у вас там в провинции не поймешь, а тут все давно ясно: один черт и те и другие. В связи с этим я имею план. Есть человек, которого можно заинтересовать…

— Деньги?

— Олег, — поморщился москвич, как от головной боли, — ну что ты, право. Кого сейчас заинтересуешь деньгами? В наших-то делах?

— Нет, столица, как всегда, отрывается. У нас тут деньгами можно заинтересовать многих. Всех. Но ты продолжай, продолжай. Что за человек? Он посвящен?

— Он не слишком посвящен, хотя в прошлогодней операции — я отметаю слово «авантюра» — был задействован. На вторых ролях. Тогда у нас ничего

не получилось, ты прав. Но ведь нам просто ничего не остается, как сделать вторую попытку. Раз уж… он объявился опять.

— Кстати, необходимо присвоить ему какое-нибудь обозначение. Нельзя же все время спотыкаться.

— Это тебе видней. Ты — теоретик. А по мне, так и вовсе бы его не бывало. Слышишь, Олег, у меня впечатление, что нам его не остановить. Ты же и сам чувствуешь, ты прикоснулся.

Сигарка пыхнула. Омич был взволнован. Перед большеголовым человеком, сидящим за столом с клавиатурой и дисплеем в кабинете шикарного особняка и глядящим в ровную стену с единственной миниатюрой в круглом багете, проступило широкое окно, панорама за ним, ближе — подоконник, вычурная пепельница, полная вчерашних окурков тонких черных сигарок.

— Но если не остановить… — Омич сделал усилие, плотнее сомкнул свою психическую защиту, и картинка перед его всевидящим собеседником в Москве растаяла. — Если не остановить, тогда просто покоримся судьбе. С чего ты вообще взял, что он обязательно — по наши души? Почему не по чьи-то еще? Откуда паника?

— Потому что по другие души сейчас действует другой, — веско сказал москвич. — Не прикидывайся, Олег, тебе это прекрасно известно.

Помолчали.

— Ты, между прочим, меня и тогда не убедил, что этот твой аггел приходил за нами, — сказал Олег сквозь сигарку.

— Ангел?

— Аггел.

— А, да, это разное. Что ж, не убедил так не убедил. Предпочитаю ошибаться в сторону осторожности, целее буду. Зато теперь, когда мы знаем гораздо больше, мне и убеждать тебя не приходится.

— Да уж.

— Мой план таков. Намеченный мною исполнитель отыскивает нашего Аггела, входит с ним в контакт. От своего имени, вернее, от имени организации, в которой продолжает работать. С официально-легальной стороны, так сказать.

— А-а, знаменитая рогожинская «фирма»! Тут и Пантелей может подключиться. Наверняка его шефу доложат. Первые лица должны быть в курсе происходящего на территории их государства. В некротической сфере тоже. Была бы их воля, они и надмирные выси поделили бы на сферы влияния. Просто потому, что по-другому не умеют.

— Возможно. — Москвича временами раздражал подчеркнутый цинизм его собеседника. — Не судите, да не судимы будете. Меня проблемы первых лиц государства как-то не занимают. Скажешь, тебя не так?

— Н-ну, какую-то степень патриотизма я еще сохранил. Остаточную. Реликтовую, вот. Провинция, дорогой мой, провинция. Не изжитые вовремя передержки комвоспитания на полумертвых пеньках христианских идей, такой у нас тут… бельэтаж. Рекламу слушаешь?

— К чему эти красоты речи?

— Пытаюсь представить себе ваш следующий шаг, коллега. Исполнитель выходит на Аггела. Вы, кстати, собираетесь ему п о м о г а т ь?

— В смысле?

— В смысле — помогать.

— А, нет-нет, тут все должно быть совершенно чисто. Ничем таким и пахнуть не должно, ничего из арсенала наших приемов…

— Ваших приемов, коллега, ваших. Я, как вы

знаете, являюсь принципиальным противником использования сверхспособностей в каких-либо прагматических целях. Только изучение ради чистой науки. Не нами взято, не нам и пользоваться.

— Да, конечно, безусловно, ваша позиция абсолютно ясна. — Говоривший из Москвы тоже перешел на «вы», что делал с Олегом достаточно редко. — Бескорыстие и чистота. Только подобные мне пачкают свой дар, оказывая услуги мафии. Или государству. Что, осмелюсь повториться, в современной России практически одно и то же. Другое дело, во что все это выльется лет через десяток.

— Через полста. Два поколения. У нас практически нет шанса застать.

— Только вот жить в эту пору прекрасную…

— …уж не придется. Точка.

— Да, Олег. — Москвич тяжело вздохнул. — Боюсь, что ты здесь ближе к истине. Но и раньше времени уходить тоже не хотелось бы.

— Откуда нам знать свой срок? — притворно вздохнули за три тысячи километров, и до москвича наконец дошло, что Олег его в который раз дурачит. Он разозлился.

— Если ты категорически против участия, так и скажи!

— Участия? В чем? Спасении шкур?… Ну, ладно, ладно, не кипятись. Я — «за». В конце концов, это просто интересно — воочию выйти на посланца Оттуда. Вы уже подготовили склянку с кровью для подписания договора, коллега? К делу. Я так понял, исполнитель выходит на Аггела, а ты — на исполнителя, потому что самого засечь не можешь. На что похожа его защита?

— По моей классификации подобное проходит как вариант «Немо». Не знаю, какое ты обозначение принял для себя. Порядок… мировых дхарм не нарушается от уровней сансары до восходящих к нирване. Извини, я знаю, ты не любишь терминологии дзэн-буддизма.

— Не люблю, зато хорошо понимаю. То есть его

как бы нет? И в то же время след после него остается. В астрале. А что-нибудь повещественнее?

— С этого и начнет исполнитель. Что-то он после себя должен оставлять. Не за просто же так он сюда всплывает.

(Как мы видим, говоривший был прав. Оставлял. И немало.)

— Именно это я и собираюсь выяснить. При встрече.

Ответом было молчание.

— Эй? Алло!.. Алло, алло!

— Да здесь я, не кричи. Значит, в итоге ты все же предполагаешь встречу. Лицом к лицу. Ну-ну. Не мне тебя предупреждать, чем это может быть чревато.

— Можно снова попробовать «простой способ», помнишь, ты мне советовал? Уж на. это-то исполнители у меня всегда под рукой. Только опять может ничего не получиться. Как в тот раз, — поддел своего собеседника москвич. «А не все ему, чистому, моими руками каштаны таскать из огня», — подумал он.

— Какой такой «простой способ»? Что я мог тебе советовать? Уволь меня, пожалуйста, от штучек со своими наемниками! — Сигарка в Омске потухла, Олег безуспешно пытался затянуться.

— Я исходил из того, — донесла из столицы трубка, — что если его не остановить, то, возможно, нам удастся договориться? Как делается? Положим на чаши весов наши обоюдные интересы… Честно, открыто…

— Честно! Открыто! Мне-то не вешай… Что ты там еще придумал, говори.

Звонивший из Москвы помялся. Он впервые почувствовал шаткость своей позиции.

— Я предполагал, что мы все-таки соберемся все вместе. Пятеро. Хотя бы четверо. Несмотря ни на что. Дело того стоит. Иначе он просто переберет нас всех по очереди. Что ты говоришь, Олег?

— Я говорю, что ты сошел с ума.

— Отчего же? Ему не справиться, не совладать сразу со всеми.

— Не уверен…

— Кроме того, я действительно кое-что еще придумал. Не хочу сейчас говорить — что. Но можешь мне поверить.

— Я-то поверю, поверят ли остальные?

— Антонину я могу взять на себя, — быстро сказал москвич.

— Не сомневался. Чем она сейчас занята? Шаманит, как и раньше? Обряды, талисманы, привороты…

— У нее два салона в Твери, один в Москве. Активно сотрудничает с несколькими частными сыскными бюро. Через них — с госструктурами. За большинством случаев вызволения заложников, особенно когда это сопровождалось международным шумом, моргали и ее очаровательные глазки.

— Антонина обожает, когда шумно. Меня всегда эта ее черта умиляла. А тебя? Нам же на роду написано быть в тени.

— Женщина… Так ты согласен с предложенным

планом?

— Похоже, ничего другого нам просто не остается. Закурив новую сигарку, омич произнес через разделяющие их тысячи километров то, о чем они старательно молчали:

— Тут дело не только и не столько даже конкретно в нас. Просто мы ощущаем на себе первыми.

Вот-вот готово обрушиться все. Ведь это так, Роман? Или ты боишься говорить об этом по простой линии? У тебя, я знаю, стоит скрэмблер, но я-то, слава Богу, о таких штучках не беспокоюсь. Всю жизнь ненавидел секретность, оттого и карьеры не сделал. Так что, коллега, можете не отвечать на всякий случай. Но при всей зависимости от вас, коллега, или от Алана, или Пантелея самых высших мира сего, ни вас, ни меня не минует участь канарейки в шахтном забое. Пойдет газ, мы сдохнем первыми, а другие, глядишь, кто попроще, благодаря нам заметят опасность вовремя и спасутся. Может быть. Что?

— Не может, — прервал наконец свое молчание москвич, которого звали Роман. Он наклонил над столом свою большую голову, упер в ладонь бугристый лоб. — В том и дело, что не может, потому что никто ничего не заметит, как не замечает сейчас. Кто может понять, ты, я? И что? Пойдем в народ? Достучимся до Пантелея, чтобы он, когда будет своему… нашему общему… до предела разбавленную водку подавать, шепнул, мол, так и так, непорядочек в надмирных слоях, надо бы пару указов сочинить, привести все в норму. Так? О себе надо думать, Олег. Этот… Аггел ли, Немо ждать не станет. С ним надо встречаться. Думаю, своей закрытостью он провоцирует нас именно на такой шаг. Сделаем его первыми. Я задействую исполнителя. А ты выйди на Алана. Не знаю уж, как вы там… но его надо убедить.

— Надо — убедим. Послушай-ка, Роман, а что поделывает тот, другой? Ты держишь его в поле зрения?

— Держу, держу. У него энергетический потенциал на порядок ниже, и ему нас не достать. Что делает? Ходит, собирает. Жнец. Ни до одного из нас ему не добраться, не тот уровень. Его удел — плотва.

— Ай-яй, и это ты о своих же соплеменниках, пожурил, обсасывая сигарку, Олег. — Гуманист. Да! А чем все-таки ты заинтересуешь своего… ну, исполнителя? Полупосвященного? Или он будет действовать втемную?

— Отнюдь. Он будет знать практически все. А мотив у него — держись крепче — в точности, что и у тебя.

— Да ну? И какой же мотив, по-твоему, у меня?

— Любопытство.

— Любопытство кошку… м-да. Хорошо, предположим, у меня такой мотив. Но любопытство кошку-то на самом деле…

— Сгубило. Правильно. Вот пусть исполнитель и станет этой кошкой. Недаром же их первыми пускают через новый порог.

— Резонно. Хорошо, я согласен. Начинай.

И, обменявшись еще несколькими малозначащими фразами, они расстались.

Вот такой разговор состоялся в конце веселого месяца мая, в днях первой сирени и буйной черемухи, запевных соловьев, любви, нескончаемых вечеров в молочном тумане и человеческих надежд. Но Игнату, подразумеваемому исполнителю, по некоторым причинам Роман сообщил, обставив все, как свои якобы «подозрения», лишь спустя месяц, когда созвездиями на небе и судьбами на земле правил Рак. Задержка была вызвана не чем иным, как несговорчивостью упомянутой Антонины, четвертой в пятерке самых мощных сверхсенсориков, проживающих в описываемое время — то есть в наши дни — на территории, занимаемой странами СНГ. Игнорировать ее несогласие было попросту невозможно: каждый из них, пяти, обладал способностями воздействия как на сверхчувственную сферу, так и — в меньшей степени — на самое физическую сущность

вещей и событий. Несогласный мог попросту заблокировать действия другой стороны. Это происходило зачастую даже без усилия его воли, на рефлекторном уровне, поэтому-то и было им так близ друг друга неуютно, и так важен был между ними, всеми пятью, полный, действительный, а не только на словах, консенсус, то есть, говоря по-русски, — доброе согласие. «Однако, как писал Жванецкий: «большая беда нужна!» — пошутил циничный Олег, собственной персоной прибывший уламывать взбалмошную и заносчивую Антонину. Уломал, хоть и с немалым трудом. Объяснил. В конце концов поняла. Женщина… Также много времени пришлось потратить на выход к пятому, самому из них мощному, сорокатрехлетнему Пантелею, являвшемуся наглухо закрытым и засекреченным сотрудником, если не руководителем, этого сам Роман не смог прощупать, «несуществующего» отдела «П» всемогущего УОП. «Несуществующего» — так как нигде существование данного подразделения в номенклатуре Управления Охраны Президента зафиксировано не было. Несуществующий отдел, и Пантелей лично отвечал за обеспечение экстрасенсорного прикрытия и недопущения любых форм психовоздействия на самого… ну, вы понимаете, кого. О себе он говорил: «Я — хранитель кокона». Ему, впрочем, мало кому было так говорить. Отыскали возможность прямого контакта и с ним, единственным из пяти не только не порвавшим с государственной службой, но и честно радеющим за нее. Пантелею долго объяснять не пришлось, многое он смог выбрать из астрала и сам, а уж о прошлогодних событиях и потрясениях, настигших «фирму» и генерала Рогожина, знал лучше остальных. Уговорились со всеми. Каждый из них обдумал и дал свое «добро». Пришли к согласию, что действовать на уровнях, превышающих обычный человеческий, никто из них без уведомления остальных пока не будет. (И тут опять-таки дело не в уведомлении, и так бы все сразу стало известно, тайн, как уже говорилось, в их среде друг от друга почти не было, важен принцип открытости поступка, а в их случае — только намерения на поступок.) Подключать службы, как сказал Роман Игнату, несмотря на широкий спектр и этих возможностей, а у Алана и отчасти Романа — еще и прямые выходы на верхушки криминальных группировок, — тоже не стоило. Состоялся разговор Романа-инициатора и Игната-исполнителя. Была изложена легенда о «случайном» обнаружении следов известной личности. Собственно, Роману и врать почти не пришлось, и сообщить он смог гораздо больше — «проявлений» прибавилось. Игнат заглотил наживку и стал, в свою очередь, живцом, живца забросили. Оставалось ждать, а что может быть хуже, чем ждать, особенно, когда на дворе осень, и катится, перевалив за свою середину, к концу, к двадцать восьмому января, год Буйвола — потому что ведь не по григорианскому и даже не по юстинианскому календарю ведет свой перелом годов двенадцатицикловый китайский гороскоп, так отчего-то полюбившийся теперь в России, — и холодный ветер задувает за воротник, в щеку и ухо бьет ледяная крупа, ботинки в расквеклой жиже промокают, а ключ никак не попадет в последний, третий на воротах гаражного бокса замок-секретку… Что может быть хуже? Только догонять, но до этого еще далеко.

— Ч-черт!..

Свет от прожектора сюда не добивал, приходилось вслепую тыкать витым стержнем с хитрой резьбой в узкое, меньше сантиметра, отверстие скрытой скважины у самого низа балки на торце дверей.

Чтобы до него добраться, он отгреб налипшую корочку снега.

Просунулась Инкина тонкая рука с зажигалкой, в полыхнувшем длинном языке он наконец рассмотрел что надо, воткнул, повернул. В стыке створок зажглась красная капелька диода, внутренние засовы щелкнули, двери вздохнули, отошли. Он развел их совсем.

— Ого! Иван, твой? — восхитилась Инка, когда он зажег лампы внутри бокса. Ее восхищение прозвучало немножко нервно. Он ничего не сказал.

Отпер «Чероки», снял блокировку с задней дверцы, вылез, обошел сзади, поглядел в багажник — порядок. Снял с длинной полки, где громоздились банки с циатимом и фляги из-под тосола, железный стержень, поддел им доску в полу через две от стены. «Надо бы хоть одну створку прикрыть, что ли…» Прежде чем поднять сверток из тайника, посветил на него лучом маленького, с карандаш, фонарика, взятого на той же полке. Опустился на одно колено, пригнулся низко, чтобы пристальнее осмотреть. Два тончайших волоса на верхней стороне укрывающей ткани так и лежали в виде вензеля — сдвоенное «Е». «Мальчишка. Теперь-то на кой все ухищрения твои детсадовские?» — подумал, сдувая волоски. Развернул автомат, глянул в патронник — пусто, — взвел, щелкнул.

— А я читала, что оружие, ну, например, пистолет, тоже может рассматриваться как фаллический символ! — чирикнула Инка.

Она держалась в сторонке, кутаясь в свою короткую дубленку с яркой вышивкой и густым воротником, потемневшую на плечах и груди от мокрого снега, под которым им пришлось идти сюда от ворот. И створки дверей она заботливо прикрыла, едва

он начал «узи» доставать-разворачивать. Своя в доску.

Он вложил в рукоять магазин, удлиненный, нестандартный, шестьдесят шесть штук, мягко дослал.

— Какой же это пистолет? Это рогатка с оптическим прицелом. У кого ты читала? Что-то я у Алексан Сергеича не припомню ничего такого.

— У Фрейда.

— А, великий озабоченный… Он предлагал только р а с с м а т р и в а т ь, больше ничего? Садись в машину.

— Иван, а можно я поеду сзади? Тоже новости. Что это она?

— Нет.

Уже при включенном двигателе совершенно автоматически проверил масло в картере. «Когда я его сюда ставил? Середина лета, август. И — как часы, с полоборота. У тезки-Мишки, на что он паренек был к технике заботливый, и то, случалось, аппарат кашлял. А почему, собственно, «был»? Мишка, может, и сейчас где-то есть, только не найти мне его, как тогда я его и Алика по старым адресам не нашел. Изменяя Мир, ты тем самым изменяешь и судьбы живущих в нем. Даже, пожалуй, в первую очередь — судьбы, а там уж они со своим Миром разделяются сами. «Да, мир перевернулся!» Черт, снова что-то такое выскакивает. А почему я начал так вспоминать их всех — Мишку, Алика, Пашку Геракла? А, понятно, я же теперь вновь отмобилизован. Призыв на фронт второго срока… Неспроста мне казалось большим подвохом, что в пользование для мелких надобностей оставлена эта «записная книжка» в мозгах. Вот тебе и «прибавлено ума», шуточки с неведомо откуда выскакивающими изречениями книг, которые ты если и читал, то уж наверняка забыл. А понадобилось раздвинуть тебе емкость памяти -

пожалуйста, машина в рабочем режиме, подключайте сколько вам надо дополнительных винчестеров на сколь угодно кило-, гига-, мега- или каких необходимо байт. Согласия у машины никто, разумеется, не спрашивает. Ну, пусть будет так…»

Он поднял голову от руля, над которым сидел, склонившись, не менее десяти минут, подмигнул Инке:

— Не привыкать нам привыкать, да, Инесс? Так куда ты деньги-то дела?

Чтобы посидеть подумать и усвоить информацию, если не весь массив, то хотя бы ключевые точки, он выбрался с территории гаражей («Бай-бай, Михал Сергеич! Поставлю, как обычно, послезавтра!»), но на Волгоградский выезжать не стал, притормозил под двенадцатиэтажкой со стеклянным низом, вывеской: «Фирма по ремонту и обновлению мебели». Желтые фонари разгоняли ночь над проспектом, впереди за таксопарком горели окна жилого района, справа над темным морем сосен возвышалось огромное здание клиники, к ней с неба плыли два огонька, красный и белый, — на посадку заходил вертолет «Скорой помощи». Слышался гул, синеватым пальцем прожектора пилот освещал посадочную площадку за корпусами.

— Ой, Ванечка, ну я правда не знаю, куда, дура, засунула! Ну вот буквально только-только перед твоим звонком держала. Да мне и в голову не приходило, что ты так вот вернешься. Нет, я рада, рада! Но ты ворвался прямо как вихрь. Этот еще… Я тебе, Иван, сейчас одну вещь скажу…

Сшибленного типа в дубленке он за воротник выволок на лестницу, дал ему пинка, а на съежившуюся Инку еще разочек рыкнул для острастки и опять велел немедленно собираться. Нипочему особенному, просто все в нем звенело и дрожало, требовало телесного действия. Он и по комнате, покуда Инка суетливо одевалась, бегал из угла в угол — усидеть не мог.

«Хмырь уважает Шенгенские соглашения», — сказал он, подбрасывая носком туфли «Черч» («Эвон меня разодели в пух и прах нынче!») оброненные типом цветы. Их было восемь штук, гвоздики.

«А?»

«Я говорю, живет по законам объединенной Европы без границ. На Западе принято дарить четное количество. У нас только на кладбище носят. Ну, что застыла, нечего быть такой суеверной. Давай, давай, давай!..»

И Инка, пересилив себя, продолжила сборы. В ту минуту у нее просто язык не повернулся сказать Ивану, до какой степени двусмысленно прозвучало его замечание.

— Иван, я должна тебе сказать…

— Где деньги, Зин? — Не слушая, он ущипнул ее за щеку. — Я не жадный, мне просто котлов моих безумно жаль.

К гараж-конторе, где стоял «Чероки», добирались через весь город на такси. По дороге же обнаружилось, что карманы пальто «от Барберри» и костюма «Тед Лапидус» содержанием напоминают мировой вакуум. Он безмятежно обратился к Инке, которой перед самым выходом из квартиры нарочно напомнил про свой бумажник — тогда он подумал только о документах, — и она покивала торопливо, что-то при этом пробормотав. В остановившейся на этом же самом месте, под вывеской мебельной фирмы, машине — дальше шофер, заворчав, отказался: ясное дело, темь, проезд фунтовый, и кто их знает, эту парочку, дадут по голове, в кусты выкинут — Инка сделала большие глаза и заявила, что «забыла дома, потому что торопилась». Возникла нехорошая заминка.

«Шеф, у нас накладка. Натурой берешь?… Шучу, шучу, на девочку не заглядывай, у нас брак по любви. Просто растяпа деньги забыла. Вот эту штуку возьмешь?» — И снял с руки золотой «Роллекс» с бриллиантами. Штучка тянула тысяч на двенадцать баков. Водитель вглядывался всего пару секунд, сцапал, выдавил: «Ага!» — и вжал голову в плечи. Так и не оглянулся, пока они вылезали на холод и сырость. И с места сорвался, как сто чертей за ним гнались.

«Вот, — было сказано Инке, имевшей вид нашкодившего котенка, — как люди деньги-то делают. Сели к нему чувишка с фраем ушастым, поехали. По дороге у них завалялись бриллиантовые часы. Он их подобрал. Смотрите, они даже на запылились. Собственно говоря, хвастаться нечем, комбинация простенькая. Но опрятность, честность — вот что дорого… Ладно, пошли, вечер стрелецкой казни откладывается».

Он не придал сразу особенного значения факту. Может быть, и на самом деле забыла. То есть так он и думал. Второпях. Бывает.

Он увидел, пока она собиралась, и прихватил с собой другой факт, который занимал теперь все его мысли. Был подобен ошеломляющему удару из-за угла этот факт. Но предъявлять факт Инке и задавать какие-либо вопросы по поводу он пока не торопился.

— Аллах с ними, — беспечно махнул рукой, посылая «Чероки» вперед. — Кто дал, тот и взял. Зато хоть немножко «Роллекс» классный потаскал на руке. Никогда раньше не было, побей Бог, не вру.

Инка облизала губы. Решимость вот прямо сейчас, здесь рассказать Ивану о том, кто к ней приходил, настиг все-таки, не убереглась она, и что теперь делать, как спасаться, но и расскажешь — как? ведь придется и обо всем остальном? — эта решимость вдруг пропала у нее. Иван был рядом, и от этого она чувствовала хоть малое, но облегчение. И пока ей было довольно. А там… там видно будет. Она расскажет там, куда они едут.

— А куда мы едем, Ванечка?

— Куда могут ехать два безденежных, но решительных человека с оружием? На дело идем, товарка! Надо ж кассу нам где ни то с Божьей помощью отчинить. Не всегда тебя твои европейцы кормить-поить, цацки дарить станут, надо самой о себе позаботиться. Пойдешь на дело?

Улыбнувшись одним ртом, Инка сказала:

— За тобой на край света идти готова.

— А что это ты стараешься вроде как подальше от меня держаться? Давеча сзади сесть хотела. Почему? Стал не мил? Какой же «край света»?

— Да не придумывай. С чего ты взял? — И она, потянувшись через высокий валик меж сидений (под ним, фальшивым, кстати, нашел пристанище вполне снаряженный к бою «узи»), прижалась к щеке спутника горячими губами. — Я только тебя от дороги отвлекать не хочу.

— Могу облегчить тебе участь тогда. На край света идти не понадобится. Глянь-ка в бардачке… Во-от, — когда Инка вытащила толстую, пальца в три, пачку стодолларовых купюр, — видишь, не придется вступать в конфликт с законодательством. В отличие от чего другого, это уж мои собственные труднакопления от вольной жизни. Никто мне этих бакенов в подарок не давал. А также, — сказал непонятно, — и в качестве командировочных плюс плата за риск во время военных действий.

Инка часов вообще не носила, и лишь у Таганки он заметил светящийся квадратный циферблат на столбе. Близилась полночь, и машин было, конечно, не то что днем, однако от московской езды по улицам он, оказывается, тоже успел отвыкнуть. Город светился, подмигивал тысячами своих синих, желтых и белых огней, кровью и зеленью реклам на крышах.

Он специально доехал до самого Храма, чья золотая шапка горела, подсвеченная многими батареями прожекторов. Обогнул летящие белые стены, мельком бросив недоуменный взгляд — непостижимы дела и понятия рабов твоих, Господи! — на чудовищного истукана под чугунными парусами, попирающего стрелку Берсеньевской набережной. Втянул в приспущенное окошко головокружительный запах ванили и шоколада с «Красного' Октября». «Что ни говори, а здесь было одно из твоих любимых мест в этом Мире, Перевозчик. Во что бы ты там теперь ни верил, а оно тут так и останется.

Может быть, останется, — строго поправил он себя. — Если ты справишься с тем, что от тебя потребовали. Если же нет, то, весьма вероятно, последним прибежищем данного Мира действительно станет одна только твоя память, которую ты, кажется, имел неосторожность проклинать. Вот ты и угодил в спасители человечества. Хотя нет, речь о гораздо большем, чем сохранение какой-то там… м-м… «одной из пород животных, лишенных волосяного покрова, способных передвигаться на задних конечностях и снабженных удачным устройством ротовой полости для произнесения разнообразных звуков». Положительно, ничего придумывать уже не надо, все придумано давным-давно. Нам остается только действовать, действие — вот что должно стать нашим девизом решительно, без малодушной оглядки… Вот они тут и додействовались.

… Ну хватит, поклонился святым мощам, довольно». Но осадок остался, как будто он прощается по-настоящему.

Бульварным кольцом доехали в район Чистых прудов, миновали Харитоньевский и остановились перед узорчатыми воротами.

— Подай-ка мне из бардачка, там еще ридикюль такой должен быть…

На воротах отреагировали на членскую карточку клуба с легким недоумением: все-таки даже в казино здесь было не принято являться ночью. Охранник был из новеньких и в лицо его не знал. Высокое полотнище кованой «Семибратьевской» решетки девятнадцатого века бесшумно поехало вбок, открывая дорогу.

К брошенному в пяти шагах от крыльца «Чероки» тотчас метнулся «бой». На ходу поклонился:

— Добрый вечер, Михаил Александрович! Давненько вы у нас…

Легкий кивок в сторону «боя», присмиревшей, оробевшей Инке:

— Поняла, как меня зовут, да? Не ошибись, а то может получиться неловко. Какой сегодня, кстати, день недели?

— Вторник.

— Значит, рыбный стол. Тоже ничего. Анатолий, мы умираем с голоду! — Метру при входе (налево от парадных дверей и пять ступенек вниз) в ресторан.

— Михаил Александрович, очень понимаю… Очаровательная дама. Прошу, ваш постоянный столик.

Сбросив верхнее в руки подоспевших швейцаров — дяди Семы и Николая, — они с Инкой прошли, водительствуемые спиной Анатолия в безупречной паре стального «метро» к одиноко стоящему столику, полускрытому в самом по себе небольшом зале свисающими плетьми гигантского аспарагуса.

— Меню?

— На твое усмотрение, Анатолий. Но сегодня мы обойдемся без горячего. Кроме того, я за рулем. Угости даму чем-нибудь этаким, договорились?

Метр отплыл давать указания на кухню и официантам. Инка с любопытством осматривалась.

Стены, обитые китайским шелком с райскими птицами и драконами, с пущенной поверх ткани золотой сеткой. Каждый столик — в подобии раковины из полированного дерева и мягких изогнутых панелей. Перламутровые лампионы. В серебряной тяжелой вазе — розы, такие свежие, что, кажется, вот-вот росинку уронят со светло-зеленых стеблей, с тугих младенческих бутонов. Из множества скрытых динамиков льется концерт-соло для мандолины и альта.

— Ты знаешь, что Вивальди современные ему завистники называли автором, который написал один и тот же концерт четыреста с лишним раз?

— Иван, мы где? Никогда в таком не бывала. Какой-нибудь элитарный клуб? Так шикарно, а я совсем не одета. Ты предупредить не мог?

Для него, с удовольствием — несмотря ни на что, все-таки с удовольствием! — оглядывающего Инкину будоражащую фигуру, облитую ярко-вишневым свитером короткого мохера, лучшего ей одеяния и придумать было нельзя, и он сказал об этом.

— Да ну…

— Здесь, конечно, не «Ойл Клаб», да и тридцать тысяч баков ежегодного взноса у меня бывают… скажем так, не всегда, но и тут — очень мило, по-моему. Но ты забыла, как меня зовут.

— А вот и угощение нам несут, Михаил Александрович.

Им были поданы креветки, лобстеры, два блюда устриц «пошанель» на колотом льду, обложенные ломтики бирманских сладких лимонов. Пиком программы стала заливная целиком форель без кожи, с надрезанными боками, в украшении яичных белков, листиков петрушки, маслин и трюфелей. Она подавалась на серебряном блюде, укрытая слоем твердого гладкого желе, окруженная рантом из желе мелконарубленного и с воткнутыми в разварную спину клешнями раков с кусочками лимона, а также шпажками-атле, на которые нанизаны фигурки из овощей.

— Иван… ой, Михаил, я не знаю, как можно это есть. Так красиво…

— Ртом. Показываю. Или ты не любишь рыбу?

— Это не рыба, а произведение искусства, его нельзя есть.

— Запросто. Ты подкрепляйся, подкрепляйся, тебе понадобится. Разговор у нас будет долгий. И сложный.

Инка, будто не обратив внимания, прислушалась к доносящимся сквозь Вивальди звукам взрывной музыки издалека.

— Что там?

— Дансинг. Казино. Только для своих, не катран, если ты понимаешь, что это такое…

— Я понимаю. Ты когда-нибудь видел, как братки в дансингах оттягиваются? Встанет, козел, на полусогнутые и давай воздух месить. Или два козла друг против дружки. А на входе с «рамками» стоят, на стволы проверяют.

— Я в низы не хожу, откуда мне знать.

— Ну да, не по княжескому званию в питейное заведение…

— Между нами говоря, здесь на входе тоже магнитоскопия стоит. Только не напоказ. Члены клуба — уважаемые люди, зачем огорчать их подозрениями?

— А ты знаешь?

— А я знаю.

Он наблюдал, как Инка умело расправляется с устрицами, запивая каждую глотком «Монтраше». Метр Анатолий лично раскупорил перед ними бутылку, плеснул на пробу, и когда вино было одобрено, оставил бутыль в ведерке и удалился.

Не в силах отказаться от третьей порции отделенного от рыбьего бока жемчужного мяса, которую ей подал, повинуясь благожелательному кивку Михаила, официант, Инка сказала, блестя глазами:

— Девочки в твоем клубе — как? Своих держите, Золушек водите с улицы навроде меня, или что-нибудь типа Каролины, которая не меньше чем за десять тысяч баков?

— Что за Каролина такая?

— Ну, это надо знать. «Мама, на кой мне эти Штаты…» Крыса видеоклипная, интервью у нее — полный… не буду уж в таком приличном заведении, полный шокинг. Мол, поет она для души, а дает за деньги. Так напрямую и признается.

— Красиво поет?

— У нас девки в деревеньке глажее выводят.

— Ну нет, — рассмеялся он, — по десять тысяч тут не платят. Здесь люди экономные, живут скромно.

— Ф-фу, больше не могу. — Инка отодвинула тарелку, положив широкую вилку поперек. — Водили меня, — сказала ехидно, — как-то в «Три пескаря», так там таких шедевров нету. Не подают-с. «Три пескаря», — пояснила не менее ехидно, — это где «Ап-эн'даун», с автопортретом Ван Дамма, который он над лестницей изобразил.

— Благодарю, когда мне понадобится экскурсовод, я сообщу.

На десерт подали ананас в хрустальной чаше, залитый хересом сорокалетней выдержки, три вида сыра, мороженое-фантази и бутылку- он сам попросил, отдельно себе — сладенького «Шардонне».

— Иван, — напряженно сказала, игнорируя его укоризненный взгляд, Инка, — довольно. У тебя уже перебор. Говори, что хотел, долгое и сложное. И прикажи коньяку. Или водки.

— Нельзя, ты мне поломаешь легенду тонкого гурмана.

Глядя, как стынет сыр на толстых, теряющих свое тепло тарелках, Михаил дотронулся до шарфика, заправленного у него в ворот шелковой рубашки на манер фуляра. Подал знак официанту, что почтительно дежурил шагах в десяти в сторонке.

— Телефон.

Провел глазами по почти скрывающемуся в полутьме лепному потолку, водопаду люстры, которую на его памяти — сколько раз он тут был-то, десятка два? — никогда не включали. Головы сидящей за столиками немногочисленной публики надежно скрывали раковины кабинок.

— Меня зовут Михаил Александрович, усвой это потверже, ясно? — Показал, что трубку следует передать даме. — Сейчас ты наберешь номер, который знаешь, и скажешь тому, кто дал тебе это и кому ты отдала оба моих бумажника, что я зову его сюда. Для беседы, которой он так жаждет. Пусть скажет на воротах, что он гость Михаила Александровича, я предупрежу.

— Ив… Михаил, но я…

— Ты скажешь тому, кто дал тебе это, — повторил он, выкладывая на край скатерти фотографию, — чтобы он прибыл как можно скорее.

мне пришла отличная мысль я украду вас на сегодняшний вечер

сказал он ей тогда. И украл. И они шли с Еленой Евгеньевной по набережной, кажется, она называется Пушкинской, но он тогда об этом, разумеется, не думал, а Елена-Леночка-Лена смеялась, заглядывая ему в лицо и дразня сорванной, как в юности, после выпускного, втихомолку, с оглядкой на сторожа, цветущей веткой. И у него самого все пело в душе, хоть и знал он, что будет дальше, что неизбежно произойдет с нею, но, поддавшись неизъяснимому обаянию этого поразительного дня, забыл обо всем.

Даже о невесть откуда появившемся «хвосте», наружном наблюдении. За кем из них, за ним ли, за Еленой Евгеньевной, пока не улавливал, но заметить успел.

«И не знал ты тогда, что будет с тобой лично, — подумал Михаил, вертя рюмочку с ликером, поданным к кофе. — Представить не мог, в какие командировки тебя отправят, а потом вернут. Затихла, Инночка-любимая? Как у меня захолонуло сердце, когда я перевернул на телефонной полочке фото. Ладно, посмотрим, что мне дали в новую память про Усачевку твою, Инесс. Не все я пока уловил, и может, как всегда бывало, позже проявится».

Целую минуту он смотрел на бегущие огненные строчки. Над плечом прошелестело:

— Михаил Александрович, там прибыли к вам… Прикажете провести? Но… — И, склонившись, прошептал на ухо.

— Ого, — весело изумился Михаил. Посмотрел на уткнувшуюся в поплывшее мороженое Инку. — Да-да, это именно тот, кого я жду. Примите. Прямо сюда. Попов — хорошая фамилия, неброская, да, Инк?

— Его что — не пускают? — Она замерла с приподнятой ложечкой, с ложечки капнуло. — Его?!

— Так ведь он же не член клуба. Сюда хоть Президент, хоть… Ван Дамм явись, кинозвездуй. Кстати, он тебе не родственник? — поинтересовался небрежно: — Я Попова имею в виду, понятно.

— Муж, — нехотя ответила Инка. — Бывший муж.

— Ну вот, я же говорю, ты — разнообразная женщина. Золушке маленькой, с ее превращениями, только в сказке и место. Для нашей жизни она жидковата.

— Ив… Михаил, я не понимаю, я же минут десять только как позвонила, а он…

— А вот и он.

Метр Анатолий радушно провел от дверей молодого мужчину лет тридцати или тридцати с очень небольшим. Лицо с прямым четким переносьем, тяжеловатый чистый подбородок. Очень густая короткая прическа. Неброский костюм.

«И у этого глаза синие!» — подумал Михаил, разглядывая того, о ком знал пока, лишь что он существует, им, Михаилом, чрезвычайно интересуется, вплоть до того, что предпринял самые решительные шаги для его, Михаила, отыскания. Еще он знал, что этот человек будет необходим ему, чтобы выполнить задание, с которым сейчас Михаил не просто в этот Мир вернулся отдохнуть от своих тяжелых обязанностей, а был послан. Больше ничего. Ни чем этот человек занимается, ни где живет, ни как выглядит. Правда, Михаил получил выход на этого человека, а уж об Инке, явившейся этим выходом, там было… И более всего о его, этого человека, связях.

— Прошу, — сказал Михаил, продолжая бесцеремонно разглядывать гостя. «Что все-таки бабам, — покосился на усевшуюся подчеркнуто независимо Инку с сигаретой, — надо? «Бывший муж». Ну и сам дурак, значит».

Попов, оглянувшись коротко, присел в дополнительное кресло, которое за ним от самых дверей нее официант.

— Пить, кушать?

— Как скажете. — И голос был под стать. Как у джек-лондоновских капитанов, как, кандидатов в Президенты в цивилизованных странах, как у ныне забытых Грегори Пека и Владимира Дружникова.

— А ведь и скажу. Сашенька, — ожидающему официанту, — налей-ка нашему гостю водочки, да не стесняйся. И закусочку соответствующую. А вы представьтесь пока, Инна ведь лишь пару фраз только и бросила, я не понял ничего.

Попов подождал, пока официант Сашенька («Во у меня замашки барские-то! — подумал Михаил. — «Сашенька»! Да он мне — в отцы, не меньше…») принесет бутылку и наполнит большую хрустальную рюмку, выпил, не ожидая закуски, вместо ответа положил перед Михаилом темно-бордовое удостоверение.

«Подполковник Федеральной службы безопасности Попов Игнатий Владимирович», — прочитал Михаил строчки тушью на розоватой веленевой бумаге. Верхний уголок пересекали две неширокие полоски, зеленая и золотая. На фотографии Игнат выглядел еще моложе. «Попов. Свечи и ризы. Со святыми упокой. Отец Игнатий».

— Ну, я примерно так и думал, — Михаил вернул удостоверение. — Очень приятно. Далеко на машине стояли?

— Метров сто от ворот вашего «Эльдорадо».

— Значит, от самого дома. — Михаил подмигнул недобро прищурившейся на Игната Инке: смекай, мол, — Игнат, не сочтите за труд, прежде чем беседу начнем, верните бумажники. Хотя бы тот, что с документами. А то не дай Бог мне придется перемещаться, сами понимаете.

— Не у меня, Иван Серафимович.

— Михаил Александрович… Вот даже как. Это что ж, опять ваша контора за меня принялась?

— Абсолютно нет, можете не беспокоиться. Личная инициатива, и только. Разве… — Тут Игнат, в свою очередь, покосился на Инку, которая, потушив бычок, хозяйской недрогнувшей рукою в маникюре налила себе в цветной «хрусталь», откуда только что запивала устрицы «Монтраше», на две трети водки, выпила, подышала, выковырила из рыбьево хребта красную раковую клешню, смачно хрупнула ею.

— Инна меня не успела проинформировать, — усмехнувшись, сказал Михаил. — У меня иные источники. Можете считать, что разговор пойдет с чистого листа. Кстати, чего так долго сюда от машины шли? А-а, — понял, — на порог вас не пускали. Обиделись небось? Вон, даже она поразилась.

— Отнюдь, — светски сказал Игнат, и видно было, что обиделся.

— Не обижайтесь, не надо. Это у вас по молодости лет, дорогой мой, — сказал Михаил, обижая его еще больше. Уткнувшись взглядом в тарелку, Игнат жевал маслину. Косточку аккуратно положил на край.

— «Эльдорадо»! — фыркнула Инка. — Это ж на Полянке. Ну, или где-то там, в общем. Забегаловка стеклянная в уровень улицы. В смысле вровень… то есть…

Запутавшись, она опять потянулась за водкой. Михаил отставил бутылку подальше, а когда грозил Инке пальцем, увидел, что она другой рукой стиснула узелки своего оберега. Брат Серега некстати припомнился.

— В Москве я знаю как минимум три заведения с таким названием, — заметил Игнат. — Фантазия у людей работает слабо.

— А у вас с этой дамой как? Она вам понадобится, — сказал Михаил.

— Догадываюсь. Простите, Михаил Александрович, а мы можем разговаривать, сидя только вдвоем? Ты меня извинишь, Инна, — впервые он обратился напрямую к ней, — ты понимаешь, о чем я говорю. Ничего, кроме того, что ты уже слышала, я Михаилу Александровичу сообщать не собираюсь. Да мне и нечего, я сегодня все сказал. Если только он что-то спросит.

— Ну-ка, ну-ка, — Михаил откинулся на спинку своего полукруглого кресла, — что бы так? Скажите, будьте ласковы.

— Я не скажу, я лучше покажу снова. Заодно сам взгляну, с вашего позволения.

Игнат полез во внутренний карман, достал светлую металлическую трубочку размером с авторучку, да и оформленную так же — с хвостиком-зацепкой. От простой ручки ее на первый взгляд отличали лишь утолщения на ровно обрезанных цилиндрических кончиках.

Михаил почти сразу узнал, понял, хмыкнул. «Вот они меня как, — подумал. — Значит, давно вычислили, и этот тоже не стесняется демонстрировать в открытую. Узнаю знакомый почерк, ты нам в лоб, мы те по лбу. И об этом у них на сегодняшней тайной вечере речь шла. Ай, Инночка любимая, то-то она все от меня отодвинуться хотела. Не дали мне в записях этой подробности… А ты посмотри, Игнатий, посмотри».

Игнат поднял «ручку», которая вовсе не была ручкой, а индикатором излучения «Соловей» или чем-то из того ряда. Приборчиками издавна пользовался персонал АЭС, например. Ну, и в других подобных местах, где имеется необходимость постоянного и надежного индивидуального контроля. Направляете дальний от себя конец на объект, смотрите в окошечко с другого. Результат либо высвечивается цветом и его интенсивностью, либо внутри стрелочка-волосок едет по шкале. И мы видим…

— Н-ну-с, любезный, и в котором кармане у меня газетный фунтик с плутонием?

— Извините, — сказал Игнат, — я в основном за Инну беспокоился, сами понимаете. Она достаточно много, я думаю, провела в вашем обществе времени. Суммарно, так сказать… Я надеяться не мог, — добавил он, — что мы так скоро с вами встретимся. Что вы сами захотите говорить.

— У каждого свой почерк, Игнат. Итак… Инка, за отстраненностью от водки, набухала

себе полный фужер отчего-то неубранного Сашенькой «Шардонне» и теперь победно закусывала следующей сигаретой.

— Тебе будет плохо, Инна, — тихо сказал Игнат. — Не надо так.

— Это точно, — подтвердил Михаил, грозно на Инку посмотрев. — Уж так ей плохо будет, она и не подозревает как. Но сперва, — не успел совладать с тем, что вновь выскочило: — «Я зажгу нефть, и ей будет хорошо». Черт. Не обращайте внимания, Игнат, у меня случается.

— Вот что, мужички мои любимые, — сказала Инка, заплетающимся языком, — надоели вы мне со страхами вашими. Один пугает, другой боится. Пропадите вы пропадом.

— Пропадем, — честно пообещал Михаил. Он сделал официанту Сашеньке условный, хорошо известный в клубном ресторане знак. — Сейчас жахнешь еще одну, и мы исчезнем. Как в анекдоте про розового крокодильчика, только наоборот. Вот, держи, но эта последняя.

Игнат с некоторой опаской наблюдал, как Инка одним махом — пропадай голова! — опрокидывает рюмку, что поднесли на отдельном подносике.

— Послушайте, Михаил, ей хватит неужели вы…

— Ниче, ниче, сразу не помрет.

Михаил твердо держал Инкино запястье. Десяти секунд не прошло, и Инкины мутные глаза мигнули и моментально очистились. Она неуверенно провела рукой по лицу, тронула ресницы, губы.

— Иван… то есть… Налей мне, пожалуйста, воды. В горле пересохло. Спасибо,

Она выглядела совершенно трезвой.

— Видали, ребята? А всего-то сорок граммов настойки на мухоморах. Еще там жабы толченые, паутина, я. научу вас потом… Инесс, боюсь, нам с господином Поповым действительно стоит говорить с глазу на глаз.

У столика уже стоял Коля — «компаньон» из казино. Его позвал метр Анатолий по кивку Михаила.

— Развлекись игрой, Инна. Коля тебе поможет, если в чем возникнут вопросы. Держи на фишки, — и протянул ей, отслюнив от специально заранее положенной в правый карман тонкой пачки, пять купюр. — Не зарывайся только. А ты, Николай Генрихович, проследи. И смотри, Инна, не используй против Николая Геириховича своих знаменитых женских чар. Он в этом смысле — кремень. Ну а если уж очень понравится, парень он у нас красивый, то я подскажу тебе его слабое место.

Николай Генрихович, которому было года на три меньше, чем Инке, то есть едва за или только к девятнадцати, зарделся румянцем во всю покрытую пушком щеку.

Диковато поглядев на Михаила, произносящего всю эту галиматью, Инка позволила себя препроводить. Михаил вдруг ни с того ни с сего ощутил укол ревности — такие они с «компаньоном» Колей шли рядом высокие и гибкие. Темно-вишневая в неярком свете лампионов Инка и ослепительно белый, как выхваченный невидимым лучом ультрафиолетового прожектора, парень.

тебе еще предстоит увидеть это

«Да что я, в конце концов!»

— Итак, нас прервали, — сказал спокойным голосом. — Да мы и не начинали, собственно…

— Что все-таки это было? — перебил его Игнат. — В рюмке?

— Что? Поищите в меню, если вам интересно. Для здоровья безвредно. Вперед, Игнат, не думайте, что у нас много времени.

— Я знаю. Времени мало. Особенно у меня.

— Вот с этого и начните.

Игнат повторил еще раз полностью свое дневное, Инке уже известное сообщение. Теперь — Михаилу. Кое-что оно в его собственную информацию добавляло. Немного, правда. Слушая, Михаил не забывал время от времени давать Сашеньке понять, что не выносит, когда рюмка собеседника пуста. Игнат без энтузиазма, но подчинялся, и поэтому Инка застала интересную картину.

Инка просадила все в «Черного Джека», шагала в связи с этим особенно независимо. Николай Генрихович, наоборот, конфузился.

— Да удостоверение-то старое, — медленно выговаривал Игнат. — Мы же не по этому ведомству. Мы — вообще ни по какому…

За два столика от них хлопнуло шампанское. Едва-едва донеслись веселые голоса, и вновь полусумрак зала накрыли негромкие скрипки. «Гайдн, если правильно понимаю», — подумал Михаил.

— Знались мы с твоим покойным шефом, — сказал он, прихлебывая «Виши», — недолго, правда.

— Знаю, что знались. И что недолго — знаю, — вдруг твердо сказал Игнат. Михаил показал бровями Сашеньке. — А-а! Уже окончен бал? — увидел Игнат приостановившуюся Инку. — Окончен бал, окончен бакс… Что-то не припомню я такого разряда среди служащих казино — «компаньон».

— В моем клубе все есть. Инесс, развлеклась? Очень хорошо, очень славно. Александр Николаевич! («Вспомнил-таки, паразит, имя-отчество человека!») Мы уходим, скажи там. И вот еще что… — Михаил протянул две серо-зеленые бумажки с портретом Президента, американского, разумеется. — Поделись там с ребятами, я уж долго у вас не появлюсь, должно быть.

Игнату, чтобы встать, потребовалось сильно опереться, и все равно его качнуло. Последнюю налитую рюмку он опрокинул.

— Кабальеро устал, — усмехнувшись одному ему понятному, сказал Михаил. — Помогите довести его до машины.

…За половину ночи мокрый холодный ветер стих, ледяная крупа обратилась мягкими хлопьями, они медленно падали, исчезая на асфальте, а немногие счастливые, поблуждав в огоньках, что усыпали деревья вдоль Чистых прудов, ложились к их подножиям, чтобы продержаться немного дольше — или сохраниться до самой весны, кто знает?

«Мне пора оборотиться первый раз, — подумал Михаил, становясь к обочине и не зажигая света в салоне; вроде вокруг никого шевелящегося, ни людей, ни машин; веселые оранжевые цифирки в часах на панели показывают без двенадцати четыре. -

Но черт побери, тогда я стану чрезвычайно ограничен в действиях, передвижениях. Черта с два — вольный, опять поводок, только пущенный по проволоке. Вдруг придется куда рвать когти? Вдруг — отбиться от кого? Вдруг… мало ли что.

Игнатий-отец, значит, его уже повстречал. Его. Странно, действительно, как жив еще… Что-то слишком я об этом, преемнике моем, почтительно. Еще крупными буквами его поименуй. Много чести. Но — Инка…»

— Инесс, вы примолкли что-то. Переживаете по поводу проигрыша? Пустое. Деньги — тлен.

— Кому как, — буркнула она. Огонек сигареты на мгновение осветил полные губы, кончик носа, щеку, ресницы.

— Твой проспится там сзади, я ему дам установку, пусть трудится, если полезным хочет быть.

— Не говори про него «твой». И не вздумай спрашивать, почему мы разошлись. — Сигарета нервно вспыхнула.

— Хорошо, не буду. А ты припомни пока все приметы типа на «Вольво». Не в смысле чукчи с телхраном каким-то-докой, да? Вообще все, что сможешь вспомнить. Игнат займется его поиском, ему уже, так сказать, терять нечего. И еще…

— Иван.

— Инна. Пожалуйста — Михаил. Если угодно, мне мое старое имя дорого, как память. Не перебивай, прошу. Скажи мне, давно ли ты последний раз… ну, было твое видение? Это важно.

— Иван. (Он решил терпеть.) Нечто похожее на то, о чем ты вот сейчас спросил, я испытала буквально сегодня, в разговоре с Игнатом, когда все они заявились. Да, да, там их было много, я не говорила, но ты его спроси, какими методами они хотели тебя определить. Иван, модный мужчинка с цветочками, которому ты так здорово засветил с налету, — это, и был он. Угу, — Инка тихонько и безжизнен но. как-то покивала, Михаил угадал, в темноте. — Он нашел и меня. Мне теперь тоже нечего терять, да, Ванечка? Ты вот у меня радиоактивный…

— Да чушь все это, тебе ж Игнат только полчаса назад объяснял, ничего от меня… — До него все никак не могло дойти. Он — это…

— Ага. Который европеец с цветочками на кладбище. — Инку наконец проняло, и она упала в рыданиях на валик, где глухо стукнул «узи».

— Так что ж ты?!

Пять раз глубоко вдохнув и выдохнув, он погладил ревущую Инку по разметавшимся волосам.

— Ну, что ты…

— Я готов действовать по вашим приказаниям, Михаил, — четко сказал Игнат, поднявшийся с заднего сиденья.

Даже будучи сильно пьяным, он умел собраться за рулем, а сейчас, ночью, благодаря отсутствию машин ехать было почти совсем легко. Больше мешал вдруг густо поваливший, когда он добрался в. Район «Полежаевской», снег. Он включил было «дворники», но лишь через минуту понял, что забыл их надеть. Красные пятна светофоров на перекрестке расплывались в стекле. Он проехал на красный. Плевать.

«Но здорово же этот черт меня напоил. А напоследок даже своей отрезвляющей херни предложить не удосужился».

Игнат перескочил встречную полосу, даже не посмотрев в зеркальце, и секунду спустя позади него на страшной, километров за сто сорок, скорости пронесся черный приземистый «мерс».

«Вот был бы номер, славный фарш».

Здание, к которому он подъехал, стояло несколько в глубине по сравнению с остальными, девятиэтажными, белыми, блочными, без балконов в сторону улицы. Это, также в девять этажей, было кирпичным, более старой постройки. Прихлопывая дверцу, вечно заедавшую, Игнат оскользнулся на свежем снегу. Вспомнил, как Михаил спросил насмешливо, когда подвозил обратно к месту, где стояла Игнатова кофейная «шестерка»

«Что машинешка такая слабая, подполковник?»

«Видать, на другую не заслужил»…

«Вот погоди, со мной дело провернешь, премию дадут, в звании повысят, Игнатий-отец».

«Послушайте, совершенно не обязательно так по-хамски вести себя со мной. Если я сам предложил свои услуги, то это вовсе не оставляет вам право… А насчет званий я вам уже объяснял».

«Простите, — совершенно серьезно сказал Михаил, сделав шаг навстречу, пока Игнат возился с проклятым замком. — Простите меня, я и сам не понимаю, что меня весь вечер подзуживать вас толкает. На вашем месте я давным-давно дал бы мне по морде».

«Увы, я не на вашем месте».

«Доедете сами, или, может быть, все-таки подбросить вас? В пределах нескольких часов я пока не лимитирован».

«Благодарю, доберусь. Просплю минут сто и хочу сразу заняться делом. Значит, вы подтверждаете свое согласие, если вдруг ко мне вновь обратятся?»

Замок наконец сработал.

«Да. Конечно. Можете смело говорить, что я готов. А вы тем временем…»

Игнат даже не стал оглядываться, как тот идет и садится обратно в свой шикарный «Чероки», где его ждала… «Ика», — подумал Игнат. Это было любовное имя, которое Игнат шептал Инке в самые нежные мгновения.

В среднем подъезде из четырех дверей три были фальшивыми и лишь одна, правая вглубь, — настоящая.

— Уй,…! — Палец не попадал в кнопки кодового замка. Щелкнуло.

Весь первый этаж этого дома, ничем особенным не выделяющегося среди прочих жилых домов, не был, в отличие от следующих восьми, поделен на стандартные квартиры, а представлял собой единое пространство с по-другому нарезанными помещениями.

— Семен тут? — обратился Игнат к парню в белом свитере, скучающему за выгородкой в просторной зале, куда прошел коридором от двери, один раз повернув. Стены здесь были облицованы коричневой «под дерево» фанеровкой, лампы дневного света на относительно высоком потолке, вдоль стен банкетки и стулья из гнутых квадратных трубок с темно-красными виниловыми сиденьями.

Парень качнул головой неодобрительно — по-видимому, это относилось к внешним признакам Игнатова состояния. Мотнул подбородком в сторону одной из двух расходящихся из залы дверей.

— Вызови лучше, я посижу. — Игнат опустился на твердый стул возле самого прохода.

Игнату не хотелось идти внутрь, где пришлось бы долго разговаривать, а он сейчас был слишком подавлен. Этот Михаил оказался совсем не таким, какого Игнат ожидал увидеть. Гораздо более спокойным. Непоколебимо уверенным в себе. Каким-то, в самом худшем смысле этого определения, — слишком по-человечески наглым. И в то же время до такой степени явно безразличным… что там к его, Игната, персональной судьбе, к судьбе Ики… «Инны», — приказал себе думать Игнат.

И даже к тому, от каких необыкновенных людей исходит интерес к нему! Какие это сулит невероятные возможности! Какие открывает перспективы! Черт с ними, с судьбами отдельно взятых, даже если один из них — ты, но головокружительная "картина от могущих открыться тайн! Загадок! Открытий! Знаний! Запредельных…

Игнат поднял глаза. Парень за сплошной выгородкой продолжал играть во что-то у себя на компьютере; пищало и рычало электронными писками и рыками. Тогда Игнат стал рассматривать портрет, что висел на правой от него стене продолговатой залы. Зала выходила на обе стороны дома, сквозная.

Большой квадратный портрет был фабричного — когда-то — производства, из наборного шпона, крытого лаком. Не очень-то тонкая работа, так называемый ширпотреб. Бородка, фуражка, умные и безжалостные польские глаза.

«Или он действительно из таких дальних далей, что ему все наше здешнее не мелко даже, не незаметно, а — не существующе?» — думал Игнат о Михаиле, глядя на портрет Дзержинского.

Нет, он не мог сейчас сосредоточиться хоть минимально. Вышел Семен с неизменной трубкой.

— Как ты… о, вижу. Причастился. Привез что?

— Держи, Семен Фокич. Твои ребята что-нибудь наковыряли?

— Наковырять наковыряли, да я тебе лучше часиков в двенадцать позвоню расскажу. А то ты мне, как проспишься. Или сам приезжай, я снова тут буду.

Семен Фокич покрутил, держа за края донца, низенький фужер, из которого Михаил пил в ресторане минеральную воду. Игнат увел фужер, когда навалился, поднимаясь, на край стола.

— Сам не лапал? Ну, ладно, потом. Езжай давай, а то останься.

— Да мне ж рядом. Устал просто. Бывай, я позвоню.

— Бывай.

Семен Фокич проводил Игната до дверей, придерживая на повороте, вышел с ним на крыльцо в пять ступенек, поглядел, как тот садится в «жигуленок», заводится, уезжает. Выбил трубочку, сплюнул. «Время-то к пяти», — подумал он.

В пять часов утра Сергей, похожий на молдаванина — да он и был им, хотя с очень по-русски звучащей фамилией, Пелин, но по-молдавски, или по-румынски, что, в сущности, одно и то же, «пелин» с ударением на втором слоге это — «полынь», — так вот он должен был подвезти сюда обобщенные результаты, которые дало обследование квартиры.

Последние, самые тонкие замеры, ими Сергей и занимался, обрабатывались сейчас в некоем исследовательском институте, находившемся как раз неподалеку. Институт назывался НИИ тонких взаимодействий (НИИТов, малое «о», чтоб не путать с телевизионщиками), в оны времена — Предприятие-81 Министерства обороны, дутое образование, прикрывающее сеть секретных спецлабораторий, занятых в основном исследованиями по биоэнергетике, психоэнергетике и паранормальным явлениям.

За десять прошедших лет перемен все это перестраивалось, рушилось, восставало из пепла вновь, но Семен Фокич как был вхож кое-куда, так и теперь остался,

В наши дни его услугами как эксперта и консультанта стали пользоваться даже более широко.

«Живущие в эпоху перемен особенно боятся проклятий», — ловко перефразировал он древнюю китайскую поговорку, зябко поводя плечами в толстом свитере и, берясь за свою трубочку вновь. Семен Фокич, когда хотел, мог прикинуться грубым держимордой, но был Человеком образованным. С покойным Рогожиным дела не имел из принципиальных соображений (была там какая-то давняя перебежавшая черная кошка), а также из-за несоответствия в рангах. Но ему и так было хорошо. Особенно теперь.

Он увидел выруливающий «Москвич» Сергея и остался на крыльце. Он и уходить, Игната проводив, не торопился, потому что ждал. А эту «квартиру» назначил для встречи, просто потому, что она была рядом, и все.

— Подожди, я за курткой схожу, и поедем, — мотнув бульдожьей щекой, сказал он выскочившему Сергею с чемоданчиком.

— Куда?

— Туда. Там расскажешь.

…Однако когда приехали «туда» — домой к Семену Фокичу, он холостяковал не первый год, поэтому делами в основном занимался прямо дома, — он перво-наперво заставил Сергея «проопылить» принесенную из ресторана «Эльдорадо» рюмку.

— Это фужер, Семен Фокич! Да дорогой какой. Где бываете?

— Фужер не фужер… Рюмка. Только большая. Ну?

— В-вот.

— Теперь сравни с двумя предыдущими. Что получилось?

— Да ничего не получилось. Знаете, кто изобрел дактилоскопию? Бертильон некий. А на этом пианино — на фужерчике — кто-то другой играл, не наш клиент. Или вы думаете?… — Улыбка Сергея медленно сползла с лица, украшенного густыми черными усами.

Семену Фокичу самому захотелось перекреститься, когда он взял в руки третий вариант отпечатков пальцев одного и того же человека. Но следом пришло одно спасительное соображение, которому хоть и грош медный была цена, но немного успокоило.

— С девочками своими эрудицию проявляй. Начинай.

Спокойствие было недолгим. Достаточно было прослушать пленку, записанную Юрой (разговор Инки и Игната), и вникнуть в то, что принес ему Сергей.

— Нет уж, как хотите, Семен Фокич, я в эти игры не играю — Сергей, который пленки до того не слышал, а имел лишь свои результаты, покачал черной головой. — Я-то думал, это у меня — бред. А они всерьез.

Семен Фокич задумался.

Игнат явно втравливал его в дело из тех, какими ему никогда не хотелось заниматься. Не то чтобы он впервые прикасался к областям мистики, сверхчувственного и сверхъестественного, исследованиям, точнее сказать — консультациям в исследованиях различных паранормов и тому подобного. Отнюдь. Здесь скорее да, чем нет, — почти как говорят в Одессе. Взять хоть Сергея, одного из нескольких молодых парнишек, что работали в… можно сказать, неформальной группе Семена Фокича не за страх, а за совесть (правда, и за гонорары, что шли от разнообразных заказчиков, — тоже); Семен Фокич их натаскивал в меру сил.

Вчера на квартире Сергей отслеживал, а сегодня ночью — в более свободные на ниивском ВЦ часы — обрабатывал и пытался соотнести с имеющимися в их банке данными так называемого «остаточного информационного двойника» — след, оставляемый буквально каждым — каждым — существующим на данный момент времени фактом мирового универсума. Чтобы не звучало чересчур заумно — любым живым (но можно и неживым) существом в той точке пространства (в нашем случае — на Инкиной кухне), где это существо побывало.

Слишком часто приходилось Семену Фокичу обращаться в подобного рода работах не только к сфере живых, но и к сфере мертвых, чтобы это могло его хоть в малой степени взволновать. Как правило, его результаты заказчиков удовлетворяли. Аппаратура для этого была вовсе не его изобретением. Достаточно давние разработки тех же ныне именуемых ниитовцев. Рогожин ими пользовался.

«Слава Богу, подпускает еще меня Марат к своему банку», — подумал Семен Фокич про одного из начальствующих людей в НИИТоВ, давнего своего приятеля и сослуживца, благодаря которому мог заниматься тем, чем занимается, время от времени пользуясь их базой.

Сперва просто хобби, затем, как говорится, коньком, а вот теперь и второй профессией для Семена Фокича был сбор информации и ведение собственных досье на мало-мальски выдающихся людей. Неважно, в какой области. Спортсменов или политиков, преступников или шоу-звезд. Всех, кто попадал под объективы камер, к журналистским микрофонам, на страницы газет или рекламные плакаты. Причем пользовался он поначалу исключительно открытой информацией, что в прежние «закрытые» времена бывало чрезвычайно занятно.

Однако интересовали его, в отличие от первого приходящего на ум, вовсе не курьезы и вовсе не компроматы.

Ему, старейшему седому бульдогу с внешностью и повадками отнюдь не интеллектуала, любопытно было составлять психологические портреты этих

людей на основе вынесенной о них на свет Божий и суд публики правды и лжи, чистого и грязного белья. Возможно, на Семена Фокича сильное воздействие оказало знакомство давным-давно еще, в начале восьмидесятых, с ныне весьма известным аналитиком Михал Михалычем Косиновым, занимавшимся уже тогда аналогичными проблемами. Косинов в то время со своими изысканиями, конечно, попал в поле зрения 6-го Управления КГБ, пресловутой «шестерки», а Семен Фокич, будучи сотрудником именно этого Управления, занимался Косиновым М. М. лично.

Семен Фокич сразу установил, что никакой Косинов не диссидент и не агент ЦРУ, и даже не тайный поставщик материалов на радио «Свобода». А вот идея перспективна. Так и оказалось.

Тогда вынужденный таиться со своими занятиями, сидящий под кагэбэшным колпаком, Косинов позже живейше привлекался со своими построениями психологических «муляжей» в деле, например, Али Агджи, стрелявшего в Папу, и доказал, что никакого «болгарского следа» тут нет, а есть фанатик-террорист. А уж как теперь его материалы используются во время планирования переговоров даже самых первых лиц для выработки наиболее верных подходов к партнерам…

Семен Фокич пошел несколько иным путем, и путь этот увел его от поисков собственно информации к поиску методов поисков. В чем Семен Фокич преуспел. И среди этих методов он все больше и больше — обстоятельства, что ли, так складывались? — уходил в сторону тех самых тонких взаимодействий, которые традиционно «научными» методами, как правило, не улавливались.

Отсюда был всего один маленький шаг до экстрасенсорики и сверхчувственных сфер, то, чем занимался, точнее сказать — что эксплуатировал Роман и другие, но Семен Фокич этого шага не делал.

Во-первых, ему самому не было дано. Во-вторых, он верил в приборы, которыми, повторим, располагал. В-третьих, он нашел свою нишу и прекрасно себя в ней чувствовал. В-четвертых, он чисто инстинктивно избегал подобного, хотя все, безусловно, случаи столкновения с присутствием здесь, рядом, неких потусторонних предметов, явлений и… ну, для простоты скажем — существ, пусть имеющих внешний облик людей, им скрупулезно фиксировались и в собственную картотеку, банк данных, заносились. Но только то, за что он, со своим рационалистическим подходом, мог ручаться. Он был очень, основательный человек.

Он не сомневался — с одной стороны; он не искал объяснений — с другой. Наверное, он улыбнулся бы, задай ему кто-нибудь обывательский вопрос, который начинается обычно со слов: «А вы действительно верите?…» Но у него не было знакомых, которые могли бы задать вопрос в такой форме.

Он ни верил, ни не верил. Он просто знал. И не вмешивался.

— Нет, Сережа, у тебя не бред, — сказал Семен Фокич, тяжело продувая трубочку. — И ты верно говоришь, в эти игры играть нам не стоит. И болтать.

— Какой уж тут болтать. — Сергей немного обиделся. Сроду он не болтал.

По его данным — остаточному следу, — выходило, что в квартире у блядской девки Инки (тут Семен Фокич ничего не мог с собой поделать, он был старых правил и, сочувствуя — «Что, дурак, связался, угораздило же подобрать!» — Игната все-таки винил) побывал… побывало нечто, выходящее за рамки человеческого существа. Не было хотя бы

приблизительных аналогов как среди прото-, еще не воплощенных, так и некро-, уже отошедших, информационных сущностей…

Семен Фокич чуть было не поморщился от таких Сергеевых определений, но лишь вздохнул потихоньку. Молодые, им, как говорится, и флаг. Для чего он их, собственно, и натаскивает. Разве хорошо бы было, когда б он заставлял их держаться старых узких терминов. «Материалистического подхода, — подумал он, все же недовольно сопя. Но хмыкнул: — А сам-то…»

Даже в неисчерпаемом банке у Марата не отыскал Сергей ничего похожего. Словно Иван этот липовый Серафимович как информационное тело объял сразу все, одновременно оставаясь ничем.

— «Интернационал» какой-то, — буркнул Семен Фокич. — В смысле рабоче-крестьянский гимн. Давай так, Сережа. Из дела полностью выходим, с Поповым я поговорю сам. Извещу, так сказать, о решении. Юрика с прослушки снимай и «жучки» снимайте все до одного. А затем сделаешь так. Слышал ведь, что за нашим «всем-ничем» тянется в отношении банальной уголовщины? — Сергей кивнул, уже понимая, куда клонит патрон. — Надо как-то раскопать обстоятельства хотя бы последних нескольких случаев. Где-то же они есть, Попов смог получить? Вот пускай и у нас будут. Понял задачу?

— Угу.

— А с Антихристом — чем не Антихрист? давно его ждали — связываться нам нечего.

— Почему сразу — Антихрист?

— Ну не Христос же, когда он людей на части рвет.

— Христос тоже, я вам скажу, был, — не согласился Сергей. — Я в Новом завете почитал. «Кто не с нами, тот против нас» — большевистский лозунг,

так? А откуда взято? От крестовых походов, так же как, между прочим, и «Когда враг не сдается — его уничтожают» и «Третьего не дано». А еще раньше это, я имею в виду — «Кто не со Мной, тот против Меня», Сын Божий и запустил.

— Ну ты богослов, Генрих Инсисторис. Дай мне выспаться, пожалуйста, я сегодня всю ночь просидел для того, оказывается, чтобы лишь понять, что требуется вовремя остановиться.

— И правильно, по-моему.

…Но таким образом еще одна сторона оказалась осведомленной о появлении в нашем Мире того, кто сидел полтора часа назад, в половине пятого утра, только Игнат отъехал, в черном джипе «Черо-ки» рядом с красивой молодой женщиной и, превозмогая тяжесть невероятной ответственности и чисто человеческой, кем бы он там «информационно» ни представлялся, личной тоски, наблюдал медленный спуск снежных парашютиков с рыжего от городских огней ночного неба, а потом отнял подбородок от руля и сказал просто и тихо:

— Куда поедем, Инн?

— А тут? — Инка показала на светящийся особняк «Эльдорадо». — Разве не предусмотрены какие-нибудь гостевые комнаты? — Съязвила, не смогла не съязвить: — Нумера?

— Предусмотрены-то предусмотрены, да не хочется мне туда. И в отель никакой не хочется. В казенщину пусть самую раззолоченную. Мне бы в дом какой. Простой, обычный самый, человеческий. В хрущобу с совмещенным санузлом. У тебя же подружек куча. А, Инн? Пожалуйста. Мне, может, и не доведется больше в семейном доме побывать. Даже в чужом.

— Ну хорошо, я попробую, — совершенно сбитая с толку, до того этот Иван… ну, или Михаил!..

казался не похожим на себя всегдашнего, — пробормотала Инка. — Подвези меня к какой-нибудь будке телефонной. К «ракушке». Вон висит, видишь? Господи, ночь на дворе, а ему — в семейный дом…

Михаил вышел с нею вместе, просто чтобы не оставаться в машине одному. Поймал на ладонь пушистый комочек и слизнул его, холодный и нежный.

Телефон, который набрала Инка — жетон еще откуда-то взяла, надо же, — показался ему знакомым. Скорее машинально, чем из интереса, он приспустил веки, обращаясь к «памяти», но еще прежде понял, что номер этот помнит просто так.

Глава 8

Двое танатов стояли у самого Тэнар-камня, один вполоборота, другой — спиной к вышедшему Харону. Еще трое или четверо — ниже по тропе, и тоже глядя прочь. Он сумел оценить положение одним взглядом и едва сдержался, чтобы не дать двум ближайшим по голым макушкам. Встал, постаравшись не скрипнуть ни камешком, привалился к ноздреватой поверхности и скрестил руки на груди.

— Скоро? — проникновенным шепотом спросил ближайшего пятнистого. — Заждались, да?

А тот возьми и ответь лениво, не смутясь и не удивившись ни чуточки:

— Иногда тебя бывает довольно трудно понять, Перевозчик. Что ты имеешь в виду?

«А я-то полагал, что как минимум отпрыгнет!»

— Один — ноль в вашу пользу, обрезки бога смерти. Что вы мелкие такие, все хотел спросить? Болели в детстве или делали вас в пятницу вечером? Пусти-ка…

Не обращая внимания на схватившегося — нет, это у них положительно инстинкт какой-то — за меч таната, он пихнул, ударив в самый кончик лезвия раскрытой ладонью, и пятнистый отлетел, повалил второго. К удивлению, четверо, что стояли ниже, лишь оглянулись и вновь повернули свои складчатые хари к видимому до первого поворота участку тропы.

Тогда увидел и он.

Врач шел в окружении целого десятка танатов с обнаженными черными мечами, причем пятнистые не давали ему отодвинуться от невыносимых предметов, держали в плотном кольце. Они почти гнали его бегом.

Врач — самый рассудительный в последней компании у Локо. Самый спокойный. Он и понравился тогда Харону больше всех. Было в нем что-то такое.

«Красотку смугляночку провожал, она к нему жалась, а Антоша-Тотоша, как непришитый рукав вокруг болтался, — вспомнил Харон. — Что мне в нем показалось? Умный просто, может быть?»

Он встал в прежнюю позу, стараясь при этом закрыть собой весь Тэнар-камень или хотя бы большую его часть, обращенную к тропе. Очертания кромок скал, образующих ущелье, четко рисовались в свете лун.

Стена слева, которая всегда была выше и острее, опустилась едва не вдвое, и вместо резкого излома, венчавшего ее, теперь имела вид хоть и крутого, но зализанного «бараньего лба». Правая же дыбилась оскаленными зубьями, торчащими поодиночке и группами.

«Что за…»

Но некогда было удивляться и размышлять, что, быть может, ничего особенного в этом и нет. Выход-то с тропы перемещался всякий раз, и в самом

лагере что-то изменялось, и почему бы не поменяться местами самим стенам, правая на левую, левая на правую.

«Да нет, все равно не такие, и потом, мелкие изменения, эти смены декораций, как и их называл, происходили лишь там, внизу, у Реки, а тут — впервые, и так сильно…»

Оскальзывающийся на камнях Врач — что это именно он, тот странный, отказавшийся от Тоннеля, Харону уже сделалось ясно — подогнан уже почти к самому месту, где тропа выходила из-под Тэнар-камня.

— Отойди в сторону, Перевозчик.

Танат во главе группы глядел, как обычно, снизу вверх, но во взгляде его была власть. И меча не тронул, а развязал кошель на поясе.

— Отойди. — На сумрачный лунный свет появился Ключ. Даже при таком освещении он как бы горел изнутри зеленью невозможного здесь моря.

— Я поговорю с ним и отойду.

«Что со мной? Как смеют они мне приказывать? Почему я готов просить? Что мне этот камешек? Я же уверен, не в нем дело».

— Я поговорю с ним до… до того, как облака сменят луны, и пропущу его. Даю слово.

— О чем тебе говорить с ним? Посмотри на него, он тебе ничего не скажет. Не сможет. — Танат рассыпал пригоршню своего отвратительного смеха. — Мы очень постарались для этого. Да ты сам, Перевозчик, как ты надеешься сделать, чтобы он тебя хотя бы услышал?

Развеселившийся Танат опустил пятнистую лапу с Ключом, устремленным прямо на Харона, и оглянулся на остальных, приглашая разделить веселье, и в этот миг рука Перевозчика накрыла его.

Удар пришелся не по темени, а по левому плечу в хламиде, потому что именно в левой лапе был Ключ. Сверкнувшая капля вонзилась в щебень тропы и отлетела, а плечевой сустав у таната оказался на добрую ладонь ниже определенного анатомией места. Харон впервые наконец увидел таната с разинутым ртом. Ни звука не издав, резиновая пятнистая кукла в перевязи с ножнами завалилась на спину прямо, как доска.

Ключ валялся в двух шагах среди кучек окаменевших и более свежих экскрементов. Харон отер его о край своей хламиды. «Ничего, мы подберем, мы оботрем. Нам работа такой роскоши, как брезгливость, разрешить не может».

— Вот так я с ним буду разговаривать, пятнистые. Давай его сюда, один… двое, второй про запас — двое тут, остальные вон пошли, — сказал Харон сгрудившимся вокруг все еще не пришедшего в себя Врача танатам. — Вон, все вниз, в лагерь! Да мечи спрятать, сволочи, а то он так никогда не очнется. — И уселся под Тэнар-камнем, потому что стоять ему надоело.

Танаты шушукались, мечи спрятали.

— Ну! — прикрикнул он, подкинул и поймал крутнувшийся в воздухе полупрозрачный огромный берилл.

«Я все вспоминал, на что Ключ похож, какой минерал».

От танатов отделились двое, между ними, пошатываясь, встал Врач. Другие послушно развернулись, вытянулись гуськом по тропе. Сюда, кольцом, им было подниматься сложнее.

— Ты дал слово, Перевозчик, — напомнил один из конвоиров.

— Это мое дело, — буркнул Харон. — Почему вы погнали его сюда, ведь я же просил оставить в лагере до моего возвращения?

— А это — наше дело, — отпарировал танат. — Одно его присутствие, раз уж он вернулся из Тоннеля, будоражило всех там. Нарушало равновесие. Этого нам не надо. Тебе, кстати, тоже, Перевозчик.

Тот, который в палатке у Локо назвался Врачом, начал понемногу приходить в себя после прогулки под страшными танатовыми мечами. Длинное лицо, нос туфлей, волосы коротким ежиком с заметным простригом сбоку. Рот вяловат, нижняя губа прокушена свеже, крови — малая капелька, темная.

«Но все-таки, — подумал Харон, приглядываясь, — многое в нем сохранилось, дышал ведь, помню, еще. Красавцем не назовешь, а как смугляночка на него глядела».

Он похлопал Врача по щекам, поерошил жесткие волосы. «Зачем танаты простриг этот всем делают? Делают и делают, и черт с ними. Обычай».

— Давай, парень!

— Послушай, Перевозчик…

— А вы сидите, пятнистые, вот тут. Будете переводить ему. Озвучивать, ясно? Один соврет или заартачится, шею переломаю, другой послушней будет. Ключом вашим драгоценным зубы вышибу. Проверю, есть ли они у вас. Этот рот разевал, так я что-то не заметил… а где он? Которого я снес?

— Он встал и ушел вместе с остальными нами. Но ты не хочешь нас слушать.

— Наслушаюсь еще, успею. Заткнись, он глаза открывает.

— Еще восемь… — чуть слышно шевельнулись губы