/ / Language: Русский / Genre:love_history, / Series: Шарм

Дарю тебе сердце

Нэн Райан

Разлученная с первым возлюбленным, дерзким авантюристом Доусоном, прекрасная креолка Кэтлин Борегар вынуждена была пойти под венец с богатым плантатором Хантером. Не сразу удалось чуткому, нежному супругу исцелить душевные раны красавицы и пробудить в ней любовь – пока еще робкую, неуверенную. Но теперь, когда Кэтлин получила известие о гибели мужа на полях Гражданской войны, а магически-притягательный Доусон вновь появился в ее жизни, – как ей поступить, на что решиться?..

1983 ruen Е.К.Денякинаcafc77b3-2a80-102a-9ae1-2dfe723fe7c7 love_history Nan Ryan Kathlen's Surrender en Roland FB Editor v2.0 03 February 2009 OCR Roland 930f40af-4377-102c-b1cf-18f68bd48621 1.0 Дарю тебе сердце АСТ Москва 2001 5-17-008149-9

Нэн Райан

Дарю тебе сердце

Глава 1

Жизнь обитателей Натчеза, самого богатого города штата Миссисипи, протекала спокойно и размеренно. Плантаторы управляли своими имениями и плантациями твердо, но справедливо и пользовались у своей челяди непререкаемым авторитетом, благодаря чему им практически не приходилось пускать в ход хлысты, которые они постоянно носили при себе не без некоторой элегантности. Трудовой пот никогда не осквернял их белоснежные рубашки и сшитые на заказ костюмы, на холеных руках никогда не появлялись мозоли. Поднявшись на четырехскатную крышу своего особняка, хозяин мог обозревать бескрайние хлопковые поля и думал о том, что ничто не угрожает его безмятежному миру.

Негры уважали его и почтительно называли хозяином. Плантатор владел их душами и телами точно так же, как владел прочим своим имуществом. Рабы, хлопок, особняк с французской мебелью, английским стеклом и фарфором, итальянским мрамором, книгами и картинами, чистокровные лошади, красавица жена, одетая в модное платье с пышными юбками, – все это целиком принадлежало ему и обеспечивало самую лучшую жизнь в этом лучшем из миров.

Один из богатейших плантаторов Юга, Луи Антуан Борегар, стоял в залитой солнцем спальне своего особняка – самого роскошного во всем штате Миссисипи. Преданный слуга Дэниел помогал ему одеваться. Черное лицо Дэниела озаряла широкая белозубая улыбка – пожилой слуга был всегда рад услужить своему господину, которого он любил и уважал все сорок пять лет, прошедшие с тех пор, как его хозяин появился на свет. Дэниелу было всего девять, когда холодным зимним днем в этой самой комнате родился Луи Антуан Борегар.

Луи подошел к окну и окинул взглядом поместье. Перед ним расстилалась плодородная земля, принадлежавшая его семье на протяжении нескольких поколений. Большой дом стал еще величественнее, чем почти полвека назад, в 1804 году, когда его построили. Богатство позволяло Луи каждые несколько лет украшать старое поместье, не прилагая к этому особых усилий.

Вокруг его любимого Сан-Суси раскинулись акры холмистых зеленых лугов. Тут и там высились вековые деревья, отбрасывающие густую тень. В отдалении виднелась беседка, увитая виноградом. В ней на деревянной садовой скамейке сидели три девушки в белых летних платьях, каждая держала в руке стакан холодного лимонада.

Луи повернулся в другую сторону и окинул взглядом длинные ряды хлопчатника. Скоро белое золото хлопка превратится в новые богатства для хозяина Сан-Суси, платья и драгоценности для хозяйки, наряды и бальные туфельки для хозяйской дочки, подарки для негров. После сбора урожая в негритянских бараках начнется веселье. Время после сбора урожая – лучшее как для хозяина Сан-Суси, так и для всего, что ему принадлежит.

Привлекательная блондинка с тонкими чертами лица, Абигайль Ховард Борегар, жена Луи, была женщиной благородного происхождения. Она старалась не вмешиваться в управление имением. В свою очередь Луи ограждал ее от всех печалей и тревог. Домашней прислуге было сказано, что хозяйку следует окружить заботой и уважением. В доме мужа жизнь Абигайль оставалась такой же безмятежной, как некогда в доме родителей. За свои тридцать пять лет она никогда не испытывала ни в чем недостатка. Жизнь представлялась ей легкой, как взмах пушистых ресниц, любую просьбу было достаточно произнести вслух, чтобы она была немедленно исполнена.

Абигайль стояла в своей комнате, смежной с комнатой мужа. Ханна – негритянка, которая прислуживала ей с самого рождения, – затягивала на ее тонкой талии корсет, в это время Абигайль смотрелась в зеркало. Взглянув туда же, Ханна заметила выражение неудовольствия на лице хозяйки. Нянька порядком устала, но думала не о себе, а о том, что голубые глаза госпожи затуманились. Ханна отступила на шаг и положила пухлые черные руки хозяйке на талию.

– Голубка, что вас тревожит?

– Ах, Ханна, это платье совершенно мне не идет. Что делать?

Ханна поспешила в гардеробную и вскоре вернулась, держа в руках атласное платье небесно-голубого цвета.

– В этом платье ваши голубые глазки засверкают, как сапфиры.

– Замечательно, Ханна. Сними с меня скорее эту ужасную тряпку.

Ханна разложила голубое платье на кровати и стала расстегивать крючки на розовом, которое так не понравилось хозяйке.

Кэтлин Дайана Борегар громко вздохнула.

– Кажется, я умру от скуки. – Молодая хозяйка Сан-Суси надула губки и томно прикрыла глаза. – Ужасное лето, правда? За три месяца не произошло ничего интересного! – Она откинулась на спинку скамейки и стала обмахиваться веером.

Кэтлин сидела между двумя подругами. Три девушки были неразлучны и почти каждый день проводили вместе, чаще всего в доме Кэтлин. Бекки Стюарт, высокая, худая девушка, томно улыбнулась:

– А по-моему, все было не так уж плохо.

– Скажешь тоже, – фыркнула Кэтлин, – ты настолько без ума от Бена Джексона, что ничего вокруг себя не замечаешь. Не понимаю, что ты вообще в нем нашла!

Бекки вдруг довольно захихикала:

– Ты многого не знаешь, Кэтлин Борегар.

Кэтлин внимательно вгляделась в лицо подруги, пытаясь угадать, что за тайну она скрывает. Но по улыбающемуся лицу Бекки нельзя было ничего понять, и Кэтлин повернулась к другой подруге. Миниатюрная и еще более тоненькая, чем Бекки, Джулия Хорн отличалась кротким нравом. У нее были каштановые волосы и большие карие глаза, и хотя Джулия в присутствии молодых людей обычно терялась, она тем не менее пользовалась большим успехом. В Натчезе ее считали хорошенькой – конечно, не такой красивой, как Кэтлин, но все же довольно милой. Посмотрев на Кэтлин, раздраженно обмахивающуюся веером, Джулия заметила со своим обычным благодушием:

– А по-моему, лето было прекрасное. У нас было столько пикников, вечеринок и…

Кэтлин недовольно фыркнула:

– Но на них на всех была такая скукотища! Я знаю, тебе нравится Калеб Бейтс, но учти, если ты мечтаешь стать его женой, тебе придется ждать ой-ой как долго! Его отец непременно желает, чтобы Калеб, прежде чем жениться, окончил колледж, к тому времени ты успеешь состариться.

Джулия прикусила губу и нервно затеребила каштановый локон. При одном упоминании имени Калеба ее сердечко забилось быстрее, а при мысли о возможном замужестве на ее щеках выступил румянец.

– Ах, Кэтлин, не дразнись, Калеб вообще меня не замечает. И почему ты все время твердишь, что я в него влюбилась? Мне просто кажется, что он милый, воспитанный и… ну, в общем, симпатичный. – В глазах Джулии появилось мечтательное выражение.

– Джулия Хорн, тебе не удастся меня одурачить! Я видела, что стоит Калебу появиться, как у тебя вспыхивают глаза. А судя по тому, что он начинает заикаться и краснеет, когда ему надо пригласить тебя на танец, он чувствует то же, что и ты.

Джулия просияла:

– Ты правда так думаешь?

– Не глупи, я отлично вижу, что ты ему нравишься.

Бекки, продолжая улыбаться, поддержала:

– Да, Джулия, так и есть, просто он не такой напористый и искушенный, как мой Бен.

Последнее замечание заинтриговало Кэтлин, и она переключила внимание на Бекки:

– А Бен, значит, настойчив? Ну-ка расскажи.

Кэтлин с интересом ждала ответа. Бекки походила на кошку, только что сожравшую жирную канарейку. Она откинулась на спинку и закрыла глаза. Кэтлин крепче сжала тонкую руку подруги.

– Бекки Стюарт, ты что-то скрываешь, и я хочу знать, что именно. Бен… он тебя поцеловал?

Бекки сердито вырвалась из пальцев Кэтлин.

– Какие ужасные вещи ты говоришь! – воскликнула она с негодованием. – Неужели ты думаешь, что я бы позволила Бену нечто подобное?

Однако Кэтлин поняла, что это негодование наигранное.

– Я так и знала, что ты позволила Бену себя целовать! – Возбужденная Кэтлин повернулась к Джулии.

Та ахнула:

– Бекки, это правда?

Кэтлин засыпала подругу градом вопросов:

– Рассказывай, когда это случилось? Тебе понравилось? Ну пожалуйста, Бекки, не скромничай, расскажи нам все.

Недавнее самодовольство Бекки сменилось смущением. Она поклялась Бену хранить этот эпизод в тайне. Тот в свою очередь заверил, что не выдаст правду даже под пытками, и она ему верила, потому что Бен был человеком чести и никогда бы ее не скомпрометировал. В конце концов она решилась заговорить:

– Предупреждаю, если вы кому-нибудь проболтаетесь, я больше никогда не стану с вами разговаривать!

– Не проболтаемся, – в один голос пообещали подруги. – Рассказывай скорее.

– Наверное, вы обе считаете меня ужасно испорченной, но не забывайте, что я на год старше вас, мне уже шестнадцать. В моем возрасте многие девушки уже выходят замуж. Вы знаете, что я люблю Бена. Все лето он у нас бывал, дарил мне цветы и всякий раз, когда представлялся случай, держал меня за руку.

– Да, да, знаем, продолжай, – поторопила ее Кэтлин.

Бекки снова заулыбалась.

– Ровно две недели и четыре дня назад Бен зашел к нам, чтобы пригласить на прогулку в коляске. Поскольку дело было среди дня, мама сказала, что ничего страшного, если мы поедем одни, но только не больше, чем на час. Мы сказали, что так и поступим. Бен подсадил меня в коляску, и мы поехали. – Бекки выдержала драматическую паузу. – А он вместо того, чтобы везти меня в парк, свернул на дорогу, ведущую за город.

– Ты шутишь! – воскликнула Джулия, всплеснув руками.

Кэтлин зашикала на нее:

– Тише ты, дай досказать. Ну и дальше?

– Я заявила, что никуда не поеду, и велела Бену немедленно поворачивать назад. Но он только улыбался и продолжал править. Я разозлилась и дала себе клятву, что больше никогда в жизни не заговорю с Беном Джексоном. Но как я ни пыталась на него сердиться, у меня ничего не получалось… мы ведь остались с ним наедине, и к тому времени, когда добрались до места, я так разволновалась от этой мысли, что готова была ехать с ним куда угодно. Он остановил коляску, помог мне спуститься и кивнул на раскидистое дерево. «Здесь достаточно тени, – сказал он, – вам не кажется, что нам тут будет даже прохладнее, чем в парке?» Я еще не успела ответить, а он уже протянул мне руку, я приняла ее, и мы сели. Не выпуская моей руки, он наклонился ко мне и прошептал: «Бекки, мы встречаемся с вами все лето и ни разу не оставались наедине. Теперь, когда мы наконец одни, я хочу вас поцеловать». Я, разумеется, была шокирована и заявила, что ни в коем случае не позволю это сделать. – Тут она смолкла.

– Бекки Стюарт, если ты не доскажешь до конца, я задушу тебя голыми руками! – воскликнула Кэтлин.

– А что было дальше? Бекки, ну пожалуйста, – взмолилась Джулия.

– Бен посмотрел мне в глаза и проговорил нежно-нежно: «Прошу вас Бекки, скажите «да». И я не выдержала. Я тоже посмотрела ему в глаза, и мои губы сами прошептали «да». Тогда он наклонился надо мной и поцеловал прямо в губы! Я думала, это все, но он поцеловал меня еще раз, а потом еще.

– Ой, девочки, как романтично! Скажи, тебе понравилось? Ты сама хотела, чтобы он поцеловал тебя трижды? – затараторила Кэтлин.

Бекки ответила не раздумывая:

– Ужасно понравилось. Я люблю Бена, клянусь вам. Когда ты влюблена, целоваться очень приятно. Да вы и сами вскоре это узнаете.

– Как же, узнаем! Да меня еще никто никогда не пытался поцеловать! – пожаловалась Кэтлин. – А ты, Джулия, когда-нибудь целовалась?

– Не говори ерунды, Кэтлин, ты прекрасно знаешь, что нет, – покраснела Джулия.

– А моя жизнь такая скучная! – Кэтлин горестно вздохнула. – Наверное, со мной никогда не произойдет ничего интересного! В конце концов я превращусь в высохшую старую деву вроде сестер Гамильтон и с каждым годом буду все больше чахнуть и выживать из ума.

Бекки замотала головой.

– Какая глупость! Ты могла бы выбрать любого парня в Натчезе и сама об этом знаешь, просто ты слишком разборчива. Тебе достаточно щелкнуть пальцами, и у тебя была бы дюжина поклонников.

– Они мне не нужны, они все такие глупые и скучные, к тому же плохо танцуют. Мне хочется встретить настоящего мужчину, красивого, умного, искушенного… чтобы он меня очаровал, покорил своей дерзостью и…

– Это только мечты, – прервала ее Джулия. – Ты мечтаешь о прекрасном принце, но если будешь его дожидаться, то и впрямь останешься старой девой. Спустись с небес на землю, и ты увидишь немало достойных мужчин, которые бы тебе понравились, стоит только присмотреться к ним получше. Ты согласна, Бекки?

– Кэтлин, Джулия права. Посмотри на меня – я счастлива, и с тобой может произойти то же самое.

Кэтлин снова вздохнула:

– Может, вы обе правы, я мечтаю о несбыточном.

– Кэтлин, начни прямо завтра. На завтрашнем балу заведи себе поклонника, – посоветовала Бекки.

– Я совсем про него забыла, а ведь он устраивается в нашем доме. Ох, до чего же у меня скучная жизнь! – посетовала Кэтлин.

Глава 2

Доусон Харп Блейкли стоял в гостиной своего просторного особняка в Верхнем Натчезе. Он много лет мечтал купить этот дом, вот сейчас он с полным правом может гулять по обширным газонам и смотреть с холма на Нижний Натчез. Натчез Под Холмом, Ад Под Обрывом – всеми этими именами называли клочок суши, расположенный на болотистых берегах Миссисипи.

Доусон Харп Блейкли родился двадцать семь лет назад в Нижнем Натчезе в семье игрока с речного судна. Его отец погиб в ножевой драке, когда мальчику было два года, а мать вскоре последовала за ним.

Повязывая на шее черный шелковый галстук, Доусон думал, как далеко он ушел от своего жизненного старта. Сегодня ему предстояло пойти еще дальше. Доусону все еще не верилось, что он идет на прием в Сан-Суси, особняк Луи Антуана Борегара, где наконец-то познакомится с его прекрасной дочерью. При мысли о Кэтлин у него начинали дрожать руки. Увидев ее в отцовском экипаже, Доусон потерял покой. С тех пор прошло три месяца, но образ девушки по-прежнему стоял у него перед глазами. Доусон отчетливо видел перед собой шелковистые белокурые волосы, большие голубые глаза, опушенные густыми темными ресницами, нежную кожу, белую и прозрачную, как алебастр, стройную фигурку в голубом платье с оборками. Желание проснулось в нем при первом взгляде, и с того дня он не мог думать ни о ком другом. Хотя Доусон высматривал Кэтлин всякий раз, когда выходил из дома, видел ее он только однажды, и тот день навсегда врезался ему в память.

Было это в начале мая. Доусон и его поверенный Кроуфорд Эшворт сидели в экипаже Доусона перед отелем Паркера на Главной улице Натчеза. В это время из-за угла Жемчужной улицы выехал экипаж, запряженный шестеркой. Доусон посмотрел на солидную супружескую пару средних лет. Дама держала над головой зонтик и что-то говорила своему спутнику. Затем она обратилась к сидящей напротив молоденькой девушке. Доусон тоже перевел на нее взгляд… да так и не смог отвести. Экипаж стал удаляться, и вдруг девушка оглянулась. Доусон попытался перехватить ее взгляд, но она смотрела как будто сквозь него. Карета скрылась из виду, а Доусон продолжал сидеть молча, не в силах пошевелиться.

Кроуфорд Эшворт покачал головой:

– Доусон, старина, что с тобой?

– Это самая прекрасная девушка на свете. Я должен узнать, кто она.

– Я знаю, кто она, и поверь, ты не захочешь иметь с ней дело.

– Ты ее знаешь? Ты должен меня представить!

– Эта девушка – дочка Луи Антуана Борегара. Слышал о таком?

– Имя вроде бы знакомое, но оно мне ни о чем не говорит.

– Что ж, пусть так все и останется. Давай-ка зайдем перекусим.

Кроуфорд стал вылезать из коляски, но Доусон схватил его за руку:

– Это еще почему? Что за человек этот Борегар?

– О, с Луи все в порядке. Но если ты имеешь виды на его очаровательную дочку, то тебе лучше с ним не знакомиться. Он тебя и близко к ней не подпустит.

– И все же я должен с ней встретиться. Кроуфорд, раз ты знаком с ее отцом, представь меня.

– Доусон, мальчик мой, разве ты не занимался любовью с самыми красивыми женщинами Натчеза, Нового Орлеана, Лондона и еще множества городов? Стоит ли волочиться за девушкой, отец которой готов убить любого, кто позволит себе хотя бы в мыслях согрешить с его драгоценной дочерью? Куда безопаснее отобрать у Борегара его земли, рабов, даже фамильное поместье, чем тронуть хотя бы один золотой волосок на голове его Кэтлин.

– Кэтлин. – Доусон мечтательно улыбнулся. – Кэтлин Борегар. Красивое имя и очень ей подходит.

– Черт побери, Доусон, ты что, не слышал? Луи Борегар вышел победителем из не меньшего числа дуэлей, чем ты сам. Лет десять назад на балу в честь Четвертого июля один капитан танцевал с его женой Абигайль, и Луи показалось, что он при этом держался слишком развязно. Сейчас этот капитан покоится на кладбище в Роузмонде.

Доусон расхохотался:

– Не беспокойся, я в состоянии о себе позаботиться. Я хочу встретиться с Кэтлин, и ты мне в этом поможешь. Тебя наверняка приглашают на балы в Сан-Суси, правда?

– Да, я бывал там, но…

– И обязательно пригласят еще, не так ли?

– Да, вероятно, но…

– Вот и отлично. В следующий раз, когда тебя пригласят, ты возьмешь меня с собой. Согласен?

– Право же, Доусон, не думаю…

– Сенатор, вы не забыли, сколько средств я вложил в вашу избирательную кампанию?

– Это запрещенный прием. Ты прекрасно знаешь, что я не забыл и очень тебе признателен, но…

– Мне нужна не благодарность, а приглашение в Сан-Суси. Я намерен познакомиться с Кэтлин Борегар, и ни ее отец, ни ты не сможете мне помешать, так что лучше помоги.

– Ну хорошо, уговорил. Так мы идем в ресторан или нет?

– Идем, я умираю с голоду. – Доусон Блейкли улыбнулся дьявольской улыбкой, которая не сходила с его лица на протяжении всего ленча.

* * *

– Сегодня вечером я наконец познакомлюсь с золотоволосой девушкой моей мечты, рядом с которой бледнеют все красавицы мира, – произнес вслух Доусон. – Милая маленькая Кэтлин, сегодня вечером ваша жизнь изменится навсегда, только вы об этом пока не знаете.

– Ханна, я вообще не хочу идти на этот бал! Может, скажешь маме, что я заболела? – капризничала Кэтлин, пока Ханна застегивала на ней желтое платье из тонкой кисеи.

Нянька попыталась ее подбодрить:

– Ну же, золотце мое, не надо так говорить. Это будет славный бал, приедет много молодых джентльменов. Вы повеселитесь, моя красавица.

– Что толку быть красавицей? Нет никого, кому я бы хотела понравиться.

У Ханны кончилось терпение.

– Хватит ныть, мисс, мне уже надоело вас уговаривать, спускайтесь-ка лучше вниз, к гостям!

Что-то пробурчав под нос, Кэтлин вышла из комнаты. Услышав голоса, доносившиеся из бального зала, она закатила глаза, но потом взяла себя в руки и приклеила на лицо дежурную улыбку. Спустившись по лестнице, она быстро впорхнула в зал и смешалась с гостями.

Внезапно хлынул ливень. Остановившись у окна, Кэтлин тихо перешептывалась с Бекки Стюарт. Та рассказывала подруге, что с каждой встречей их с Беном отношения становятся все серьезнее. Кэтлин слушала не очень внимательно, как вдруг двустворчатая дверь распахнулась, впуская запоздавших гостей.

Повернувшись в ту сторону, Кэтлин увидела, как ее отец здоровается за руку с сенатором Эшвортом и каким-то темноволосым мужчиной. Незнакомец вышел на свет, и Кэтлин невольно замерла. Гость оказался выше ее отца да и большинства мужчин в зале. Он был мускулистый, стройный и гибкий, смуглое лицо отличалось мужественной красотой, над полными губами темнели тонкие усики. Кэтлин уже почти не слышала, что говорит Бекки. Ее взгляд был прикован к незнакомцу. Когда она увидела, что отец ведет гостя в ее сторону, ее сердце забилось так часто, что казалось, вот-вот выскочит из груди.

Доусон заметил Кэтлин, как только вошел в зал. Она была еще прекраснее, чем ему запомнилось. Он смотрел на Кэтлин и думал только о том, как ему хочется коснуться шелковистых волос, зарыться в них лицом, забыв обо всем на свете. Большие голубые глаза посмотрели прямо на него, и Доусон почти оглох от грохота собственного сердца. Кэтлин была в бледно-желтом платье, плотно облегающем тонкую талию и расходящемся книзу широкой юбкой. Низкий вырез был отделан по краю оборкой, спереди спускающейся до талии. В вырезе соблазнительно вздымалась девичья грудь.

Мужчины подошли к Кэтлин, и Луи представил свою дочь гостю. Услышав глубокий бархатный баритон – как раз такой, какой должен быть у мужчины с его внешностью, – Кэтлин вдруг застеснялась. На некоторое время установилось неловкое молчание, его нарушил юноша, подошедший, чтобы пригласить Кэтлин на танец. Не глядя на него, Кэтлин сказала:

– Прошу прощения, но я уже обещала следующий танец мистеру Блейкли.

Встав рядом с Доусоном в танцевальную позицию, Кэтлин буквально утонула в его объятиях. Он был так высок, что ее макушка не доставала даже до его подбородка. Во время танца Доусон не произнес ни слова, но его глаза не отрывались от нее, а сильная рука твердо держала ее маленькую ручку, в то время как другая уверенно лежала на талии. Казалось, для Доусона не существует никого, кроме Кэтлин.

Кэтлин решила разузнать о нем побольше. Дождь кончился, они вышли из дома и прошли в беседку. Доусон достал большой носовой платок и расстелил его на скамейке, чтобы Кэтлин могла сесть. Кэтлин стала расспрашивать его в милой полудетской манере, совершенно очаровавшей Доусона, но на ее прямые вопросы он старался отвечать только «да» и «нет». Да, он родился и вырос в Натчезе. Нет, он не женат и никогда не был. Да, он недавно вернулся из путешествия. Да, он побывал в Европе. Да, он любит танцевать. Нет, он не хочет вернуться в дом.

Кэтлин задавала один вопрос за другим, и этот красивый мужчина, казалось, нисколько не возражал против ее любопытства. «Как же он не похож на других, – думала Кэтлин, – и как красив. И все же неприятно, что он ни о чем не спрашивает».

– А почему вы молчите? Вы не хотите обо мне ничего узнать? – Кэтлин посмотрела на него снизу вверх.

Доусон улыбнулся и заправил локон ей за ухо.

– Мне незачем спрашивать, я и так уже знаю о вас все.

– Откуда? Мы же встретились впервые! И что вы вообще можете обо мне знать, мистер Доусон Блейкли? Некоторые мужчины, между прочим, считают меня загадочной девушкой, – с вызовом произнесла Кэтлин. Она снова вытянула локон и забросила его за плечо.

– Если хотите, я скажу, что мне о вас известно. Я знаю, что вы самая красивая девушка из всех, кого мне доводилось встречать. Я знаю, что вы любите задавать вопросы. Я знаю, что завтра вечером мы с вами совершим долгую прогулку при луне в моей коляске. И еще я знаю, что вы безумно, без памяти в меня влюбитесь.

– Ах вы… Да вы… самый грубый, невоспитанный, высокомерный тип на свете!

Кэтлин вскочила и бросилась через лужайку к дому. Она бежала со всех ног и слышала за спиной смех Доусона. То, что он не побежал за ней и даже не попытался остановить, бесило Кэтлин еще сильнее, чем его дерзости. У дома Кэтлин оглянулась. Доусон сидел на белой скамье в непринужденной позе. Он курил сигару и все еще улыбался.

На следующее утро Кэтлин узнала о дерзком мистере Блейкли гораздо больше. Оказалось, что ему двадцать семь лет, причем вчера у него был день рождения. Что он родился в Нижнем Натчезе. Что его второе имя Харп. Его отец был бродягой и карточным игроком, а мать происходила из семьи белых оборванцев по фамилии Харп. Большую часть жизни Доусон Блейкли провел в Нижнем Натчезе. Проявив природный ум и изворотливость, он разбогател, занимаясь самыми разными видами бизнеса, в том числе и тем, чем не пристало заниматься истинному джентльмену. Он пользуется большим успехом у женщин. Игрок. Обладает крутым нравом и участвовал во множестве дуэлей, в основном из-за женщин.

Пока Бекки и Джулия пересказывали то, что им удалось узнать об этом необычном мужчине, Кэтлин слушала затаив дыхание. Затем она встала со скамейки, улыбнулась и поправила волосы.

– Оказывается, Доусон Блейкли – еще более интересная личность, чем я думала. Сегодня он заедет за мной, чтобы пригласить на прогулку при лунном свете. – Увидев потрясенные лица подруг, она засмеялась и добавила: – Мне пора, нужно еще принять горячую ванну до того, как приедет мистер Доусон.

Ровно в восемь Доусон, одетый с безупречной элегантностью, приказал кучеру свернуть на подъездную дорогу к Сан-Суси. Поздоровавшись за руку с Луи и поцеловав руку Абигайль, Доусон завел светскую беседу, дожидаясь, пока спустится их дочь. Когда наконец появилась Кэтлин, Доусон не мог оторвать от нее глаз.

– Мистер Блейкли? – воскликнула Кэтлин с наигранным удивлением. – Я и не знала, что вы зайдете. Рада вас видеть.

– Я тоже, мисс Борегар. Сегодня прекрасный вечер, и с позволения вашего отца я бы хотел пригласить вас покататься в кабриолете.

Кэтлин улыбнулась и пожала плечами.

– Ну… сегодня довольно жарко, наверное, лучше уж поехать покататься, чем сидеть дома. – Она поцеловала отца в щеку. – Ты ведь не против, папа? Это ненадолго.

Луи Борегар улыбнулся дочери:

– Конечно, ангел мой, поезжай, если хочешь.

– О, нельзя сказать, чтобы мне особенно хотелось. Мистер Блейкли поступил довольно самонадеянно, явившись без приглашения, но раз уж он здесь, я не хочу показаться такой же грубой, как он.

Доусон улыбнулся уже знакомой Кэтлин ленивой улыбочкой, повернулся к Абигайль и галантно поклонился:

– Спокойной ночи, мэм. Благодарю вас, мистер Борегар, обещаю вернуть вашу дочь не слишком поздно.

Затем он молча подошел к Кэтлин, взял ее под локоть, подвел к кабриолету и помог сесть.

Как только они отъехали достаточно далеко, Доусон привлек Кэтлин к себе и, сверкнув глазами, прошептал:

– Если вы еще когда-нибудь вздумаете вести себя подобным образом, клянусь, я вас отшлепаю. – Все это время с его губ не сходила улыбка. – Я ясно выразился? Вы прекрасно знали, что я приеду. Если не ошибаюсь, вы прихорашивались не меньше часа, чтобы поразить меня своей красотой. Я понимаю, в чем дело: просто вчера я вас испугал. Догадываюсь, что вы уже успели узнать обо мне все, что можно, вы ведь большая любительница задавать вопросы. Я не пытаюсь скрывать правду и не выдаю себя за того, кем не являюсь, поэтому если вы хотите узнать еще что-то о моем темном прошлом – не стесняйтесь, спрашивайте. Вам нечего меня бояться, я никогда не причиню вам вреда. Напротив, я намерен заботиться о вас так, как не смог бы никто другой. И еще. Когда я вчера сказал, что вы в меня безумно влюбитесь, я не шутил. Но, дорогое мое дитя, я и сам полюблю вас. Вы узнаете, что любить меня очень приятно и это самое интересное, что с вами когда-либо случалось. Расслабьтесь и будьте самой собой. Не забывайте, я уже не мальчик, а взрослый мужчина, и что бы вы ни вытворяли, вам меня не одурачить. У меня особые планы на ваш счет, Кэтлин Дайана Борегар. А теперь улыбнитесь и скажите, что вы помнили, что я приду, и ждали меня с нетерпением.

Кэтлин уставилась на него, не веря своим ушам. Она еще не встречала человека, хотя бы отдаленно похожего на Доусона, но, как ни странно, ей вовсе не хотелось злиться. То, что он сказал, ей даже понравилось. Посмотрев ему в глаза, она улыбнулась и мягко спросила:

– Можно задать вам один вопрос?

Доусон довольно расхохотался:

– Узнаю мою Кэтлин! Да, дорогая, спрашивайте о чем угодно.

– Как вы думаете, сколько нужно времени, чтобы вы влюбились в меня?

Глава 3

Стюарты давали бал, и Кэтлин знала, что отец Бекки, Пол Стюарт, объявит на этом балу о помолвке своей дочери с Беном Джексоном. Пока Ханна застегивала на ней розовое кашемировое платье, Кэтлин думала о Доусоне. Она представила, как движется ему навстречу по церковному проходу в длинном белом платье, а он, красивый, гордый, ждет ее у алтаря, мечтая поскорее сделать своей женой. Миссис Доусон Харп Блейкли… По спине Кэтлин пробежал холодок. Случилось то, что предсказывал Доусон: она отдала свое сердце этому дерзкому красивому мужчине и с нетерпением ждала, когда же он сделает ей предложение. Если вообще сделает… Кэтлин неохотно призналась себе, что их роман развивается не так быстро, как бы ей хотелось. Они познакомились одиннадцатого августа. Скоро День благодарения,[1] а Доусон пока даже не пытался ее поцеловать, хотя она была к этому более чем готова. Случалось, что он крепко сжимал ее руку и смотрел каким-то странным, волнующим взглядом, но потом торопливо отстранялся и заговаривал о чем-нибудь постороннем, разрушая очарование момента.

Кэтлин нахмурилась. Все-таки временами Доусон ужасно действует ей на нервы! Любой из мальчишек, приглашенных на бал, был бы счастлив украсть у нее поцелуй. Но Доусон – далеко не мальчик, ему двадцать семь, и, уж конечно, ему не раз доводилось целовать женщин. Так почему же он не целует ее? Не он ли на каждом балу не отходит от нее весь вечер? Его рука остается лежать у нее на талии, даже когда они не танцуют, и он не танцует ни с кем, кроме нее. Разве это не доказывает, что он к ней неравнодушен? Но если так, то почему он ее не поцеловал? Снизу донеслись голоса, дверь распахнулась, раздался бархатный баритон Доусона. Кэтлин улыбнулась и мысленно поклялась себе, что сегодня непременно заставит Доусона ее поцеловать.

Бал по случаю помолвки был большим событием, и Кэтлин танцевала так много, что запыхалась. Разговаривая с другими гостями, она стояла рядом с Доусоном. К ним подошел незнакомый Кэтлин джентльмен. Его представили как мистера Чарльза Байнера. Извинившись, он попросил разрешения переговорить с Доусоном наедине, однако тот в учтивой форме отказался покинуть даму. Деловой разговор двух мужчин Кэтлин был не интересен, она стала оглядывать зал и вскоре заметила Джулию, одиноко сидящую в уголке. К Джулии подошел Калеб, неуклюже наклонился и, по-видимому, что-то сказал, покраснев, как помидор. Джулия тут же встала, и Кэтлин догадалась, что Калеб наконец-то набрался храбрости пригласить ее на танец. Девушка застенчиво посмотрела на высокого худого юношу, и Кэтлин прочла по губам: «Да, Калеб, с удовольствием». Кэтлин украдкой улыбнулась: какие же они оба застенчивые, просто чудо, что они вообще смогли сблизиться. Однако как-то им это все-таки удалось, и Кэтлин подозревала, что через некоторое время после свадьбы Бекки и Бена к алтарю пойдут Джулия и Калеб. Только она останется одна, не замужем и даже не помолвлена. Старая дева.

– Сегодня вечером ремонт будет закончен. Если пожелаете, утром ваши люди могут начать погрузку, – сказал Доусон, заканчивая разговор с Байнером.

– Замечательно, мистер Блейкли, нас это устраивает.

– Прошу прощения за задержку, но ничего нельзя было поделать. Зато сейчас судно в отличном состоянии и готово к плаванию.

– Благодарю вас, мистер Блейкли. С вашего разрешения, мэм. – Байнер поклонился Кэтлин и ушел.

– Что готово к плаванию? – спросила Кэтлин.

Доусон улыбнулся:

– Пароход.

– У вас есть пароход?

– Да, и не один. Почему это вас так удивляет?

– Вы никогда не говорили мне, что у вас есть пароход, а тем более несколько!

– Просто не думал, что вас это заинтересует.

– Но это же здорово! Мне бы хотелось увидеть ваши корабли, можно?

– Прямо сейчас? – Доусон шутливо дернул ее за локон. – Давайте отложим экскурсию до другого раза.

– Я хочу сейчас! – Кэтлин потянула его за лацкан смокинга. – Ну пожалуйста, Доусон, отвезите меня на пароход.

– Кэтлин, если я потащу вас сейчас на реку, ваш отец меня убьет, – возразил Доусон, хотя в глубине души находил весьма заманчивой перспективу остаться с Кэтлин наедине.

Догадавшись, что он сомневается, она решила не отступать:

– Никто ничего не узнает, а отец будет думать, что я все еще на балу. Здесь столько народу, что нашего отсутствия никто не заметит.

Вопреки голосу рассудка Доусон сдался:

– Разве я могу вам отказать? Одевайтесь и пошли.

Сидя в большой коляске Доусона, Кэтлин куталась в накидку. В лицо дул пронизывающий ноябрьский ветер. Оставив обрыв позади, они ехали к реке.

– Замерзли, дорогая? – заботливо спросил Доусон.

– Нет, честное слово, нет.

Кэтлин и вправду была так возбуждена, что не чувствовала холода. Ей не только хотелось увидеть корабль, принадлежащий Доусону, но и было интересно побывать ночью в Нижнем Натчезе. Кэтлин слышала столько пугающих рассказов о том, что здесь творится, что ей не терпелось увидеть гнездо порока своими глазами.

Они достигли подножия обрыва. Кучер повернул на Серебряную улицу. Кэтлин во все глаза смотрела на пьяных, бродивших пошатываясь по деревянному тротуару. А когда заметила полуобнаженных женщин, окликающих из окон прохожих, то невольно ахнула. Казалось, в этом сравнительно небольшом уголке собрались самые грязные отбросы общества, сосредоточились все пороки. Больше всего ее потрясло то обстоятельство, что мужчины, попадающиеся на улице, были хорошо одетые «приличные джентльмены».

Посмотрев на ее испуганное лицо, Доусон покачал головой.

– Дорогая, прошу прощения, мне не следовало привозить вас сюда.

Он обнял ее за плечи, и Кэтлин доверчиво прильнула к нему.

– Доусон, нам здесь ничто не угрожает?

Услышав столь абсурдный вопрос, он не мог не рассмеяться, но потом вспомнил, что Кэтлин всего лишь невинная шестнадцатилетняя девушка.

– Радость моя, неужели вы думаете, что я позволю, чтобы с вами что-то случилось? Со мной вы в безопасности. Не забывайте, я ведь здесь вырос.

– Ах, Доусон, должно быть, это было ужасно!

Он пожал плечами.

– Я не знал ничего лучшего. Теперь-то я знаю, что существует более чистый и прекрасный мир, и хочу стать его частью.

– Вы уже стали. – Помолчав, Кэтлин робко спросила: – Можно задать вам один вопрос?

– Сколько угодно, детка.

– А вы когда-нибудь бывали в одном из этих домов?

Доусон притворился, что не понял:

– Каких домов, Кэтлин?

Она замялась, и вдруг к ней вернулась обычная дерзость.

– Вы отлично поняли, что я имела в виду! Я спрашиваю, бывали ли вы когда-нибудь в… у этих падших женщин!

– Юной леди благородного происхождения не пристало разговаривать о таких вещах. Вас ведь учили быть тактичной, не так ли?

Услышав его низкий грудной смех, Кэтлин готова была откусить себе язык с досады. Отсмеявшись, Доусон снова обнял ее за плечи. Когда она почувствовала, как его губы коснулись ее уха, ее гнев мгновенно улетучился.

К тому времени, когда они доехали до речной пристани, Кэтлин уже не вспоминала ужасы Серебряной улицы. Коляска остановилась на пирсе, и Доусон помог Кэтлин подняться по сходням.

– Сэм! – крикнул он.

На штормовой палубе появился высокий негр. Перевесившись через перила, он улыбнулся, сверкнув белыми зубами.

– Я здесь, капитан Доусон.

– Послушай, Сэм, я привел молодую леди, она хочет осмотреть пароход.

Сэм спустился по веревочной лестнице и поклонился.

– Познакомься, Сэм, это Кэтрин Дайана Борегар.

– Рад с вами познакомиться, мисс Борегар.

– Дорогая, это Сэм Джоунс, лучший лоцман на всей Миссисипи.

– Рада с вами познакомиться, Сэм, – вежливо сказала Кэтлин, с опаской поглядывая на черного великана.

– Сэм, котел растоплен? Я бы хотел устроить небольшую речную прогулку для Кэтлин.

Кэтлин просияла:

– Мы правда можем покататься? Это будет так здорово!

Он улыбнулся:

– Радость моя, вы же знаете, я не могу вам ни в чем отказать.

Сэм тут же стал отдавать приказы команде. Вскоре в топках уже горел огонь. Сэм поднялся по трапу и занял место в рулевой рубке.

Стоя на штормовой палубе рядом с Доусоном, Кэтлин затаив дыхание наблюдала за всей этой бурной деятельностью. Вскоре послышалась команда «Отдать швартовы!». Пароход стал отходить от берега задним ходом, минуя ряды пришвартованных у пирса судов. Сэм умело лавировал, его большие руки уверенно и твердо держали штурвал.

Кэтлин видела мерцающие огни Верхнего и Нижнего Натчеза. Ее глаза возбужденно блестели.

– Ах, Доусон, это оказалось еще интереснее, чем я думала! Спасибо, что взяли меня на пароход!

– Пойдемте, я покажу вам рулевую рубку. – Доусон подал ей руку и помог подняться по трапу. В застекленной кабине было темно.

– Почему Сэм погасил все лампы и не развел огонь в печи? – прошептала Кэтлин.

– По соображениям безопасности, – объяснил Доусон. – Ночь сегодня темная, и если бы в рубке горел огонь, ему было бы хуже видно реку. Хотите немного постоять у штурвала? Я серьезно, дорогая.

– Правда можно? Как вы считаете, Сэм не будет против?

Доусон обнял ее за талию.

– А давайте-ка мы спросим у него самого. Сэм, Кэтлин не терпится отнять у тебя работу. Как ты на это посмотришь?

Сэм широко улыбнулся:

– Думаю, сэр, из нее получится отличный моряк.

Кэтлин попятилась. Доусон взял ее за руку и потянул к штурвалу.

– Смелее, лоцман. Штурвал в вашем распоряжении.

– А это не опасно? Вдруг из-за меня случится кораблекрушение?

– Просто делайте то, что я скажу, и все будет нормально.

– Хорошо. – Кэтлин положила обе руки на штурвал. – Только обещайте, что не отойдете от меня, ладно?

– Мисс, я только сегодня получил эту посудину из ремонта и не намерен допустить, чтобы она пострадала. Так что можете не беспокоиться, я буду стоять у вас за спиной.

Кэтлин встала у штурвала. Доусон стоял прямо за ней и время от времени отдавал распоряжения:

– Держите штурвал прямо. Хорошо. А сейчас немного поверните. Выправите курс. Вы отлично справляетесь, радость моя.

– Я научилась! – воскликнула Кэтлин.

Река делала поворот, и впереди вдруг стал виден яркий свет. Кэтлин вцепилась в штурвал.

– Доусон, кажется, нам навстречу идет другое судно, что мне делать?

– Просигнальте им.

– Как? Я не знаю…

– Вот смотрите. – Доусон подтянул к ней конец веревки. – Дерните несколько раз.

Кэтлин чуть не подпрыгнула от неожиданности, когда раздался резкий пронзительный свисток. Со встречного судна ответили таким же сигналом. Кэтлин снова взялась за штурвал.

– Что дальше, Доусон?

– Держитесь прямо по курсу, и все будет нормально.

Огни приближались, и Кэтлин с каждой минутой все больше нервничала. Ей уже хотелось передать штурвал Доусону, и, как будто прочитав ее мысли, тот подошел ближе. Кэтлин почувствовала, как ее спина касается его мощной груди, а его подбородок задевает ее макушку. Сильные руки Доусона накрыли ее дрожащие пальцы. Почувствовав себя в безопасности, Кэтлин улыбнулась, его близость больше не пугала ее. Встречный корабль прошел по правому борту. Когда опасность миновала, Кэтлин ощутила сильную слабость, и когда Доусон склонился к ней и предложил закончить опыт, охотно передала штурвал подошедшему Сэму. Великан занял свое место, и Кэтлин вслед за Доусоном осторожно спустилась по трапу.

– Доусон, а где находится ваша каюта? Я хочу ее посмотреть.

– Дорогая, смотреть там нечего, это всего лишь небольшая каюта, рассчитанная на одного человека.

Кэтлин разбирало любопытство, она попыталась уговорить Доусона:

– Ну пожалуйста, мне хочется посмотреть, где вы живете, когда находитесь на пароходе. Сэм ведь называет вас капитаном? Мне ужасно хочется посмотреть, где живет капитан.

Доусон сдался. Снисходительно улыбаясь, он проводил ее под рулевую рубку, достал из кармана ключи и открыл дверь. Кэтлин собралась зайти, но Доусон перекрыл рукой проем:

– Нет, внутрь мы заходить не будем.

В его глазах появилось странное, какое-то отчужденное выражение.

– Но я хотела войти и рассмотреть…

– Мисс, по-моему, вам нечего делать в моей каюте. – Кэтлин поняла, что он не шутит. Затем он улыбнулся и предложил: – Давайте пройдем на нос, подставим лица брызгам.

Кэтлин снова повеселела и быстро согласилась, хотя по-прежнему не понимала, почему он отказался впустить ее в каюту. Они прошли на нос. Кэтлин облокотилась на перила и вдохнула прохладный ночной воздух. Доусон подошел, встал у нее за спиной, и она оказалась в теплом кольце его объятий.

Кэтлин посмотрела на холодную гладь реки.

– Я хотела вас кое о чем спросить.

– Если снова насчет каюты, то я…

– Нет, не об этом. Почему на вашем пароходе чернокожий лоцман? Мне показалось, что вся команда состоит из одних негров. Почему вашим пароходом управляют рабы?

Доусон рассмеялся.

– Сэм не раб. Он – человек гордый и обиделся бы, если бы услышал, что вы назвали его рабом.

– А как же остальные? Разве они не рабы?

– Все члены моей команды – свободные люди. У меня нет рабов.

Она повернулась к нему.

– А негры, которые работают на плантации?

– Негры на плантации работают за жалованье. – Лицо Доусона окаменело, его черные глаза вспыхнули таким яростным огнем, что Кэтлин испугалась. – Я не верю, что человек имеет право владеть другим человеком.

– Но, Доусон, у всех есть рабы!

– Не у всех. У меня, например, нет ни одного. Сэм – мой друг, он такой же человек, как я.

– Не понимаю, почему вы так остро реагируете на какое-то…

– Кэтлин, существует много форм рабства, и все они отвратительны. Я слишком хорошо это знаю.

– Простите, – прошептала Кэтлин, испугавшись, что обидела его.

– Ладно, оставим эту тему. Разве вам не нравится смотреть на ночную реку?

– Очень нравится. Это так романтично!

– Совершенно с вами согласен, дорогая.

Доусон поцеловал ее в макушку.

– Скажите, а как называется ваш пароход? – тихо спросила Кэтлин.

– «Ночной ястреб», – ответил Доусон, касаясь губами ее волос.

– А я думала, что пароходам дают женские имена, – разочарованно протянула Кэтлин. – Почему вы не назвали судно в честь женщины, которая вам дорога?

– Может, у вас есть на примете такая женщина?

– Да, есть. – Лицо Кэтлин озарила улыбка. – По-моему, вам нужно назвать пароход моим именем.

– Девочка моя, он будет переименован завтра же утром, еще до того, как покинет порт. Отныне и навсегда эта маленькая посудина будет называться «Моя Дайана».

– Ой, Доусон, спасибо!

Кэтлин была польщена, и ей вдруг подумалось, что, наверное, Доусон и вправду ее полюбил. Но если он ее любит, ему полагается мечтать о поцелуе – разве не так? Она сама подняла руки и положила на его широкие плечи. В красивом смуглом лице появилась напряженная сосредоточенность, черные глаза всматривались в ее лицо. Кэтлин задержала взгляд на тонких черных усиках над чувственным ртом и кокетливо заметила:

– Знаете, Доусон, мне еще не приходилось целоваться с усатым мужчиной.

Доусон вдруг громко расхохотался:

– Вы вообще пока не целовались с мужчинами – ни с усами, ни без.

Кэтлин задохнулась от возмущения.

– Да как вы смеете! Откуда вы знаете, с кем я… – Ей так и не удалось договорить фразу до конца. Глаза Доусона посерьезнели, он медленно склонился к ней и прикоснулся к ее губам своими. Это легкое прикосновение длилось всего мгновение.

– Дорогая, я очень рад, что вы ни с кем не целовались, и, поверьте, постараюсь, чтобы вас и впредь не целовал никто, кроме меня.

Его губы снова коснулись ее губ и на этот раз задержались на них дольше. Он целовал ее с удивительной нежностью, его рука обвила ее талию. Глаза Кэтлин были закрыты, но лицо, казалось, излучало счастье.

– Ах, Доусон, – выдохнула она, обнимая его за шею.

Он прижал ее к себе еще крепче, так что она ощутила его мускулистое тело. Доусон снова прижался к ее губам. На этот раз поцелуй был более требовательным, Доусон раздвинул ее трепещущие губы, и Кэтлин почувствовала, что слабеет. Чем дольше он ее целовал, тем более усиливалось это ощущение. Когда Доусон наконец поднял голову, Кэтлин сдавленно прошептала:

– Кажется, я сейчас упаду в обморок.

Его руки сомкнулись крепче. Кэтлин чувствовала, как напряжено его сильное тело.

– Нет, дорогая, вы не упадете, я вам не позволю. Я никогда вас не отпущу.

Старый пароход продолжал разрезать темные холодные воды Миссисипи, а двое влюбленных еще долго стояли на палубе, прижимаясь друг к другу.

Глава 4

На следующее утро Доусон приехал в Сан-Суси. Услышав его голос, Кэтлин выбежала навстречу, бросилась ему на шею и поцеловала в губы. Доусон мягко отстранил девушку от себя и прошептал, оглядываясь:

– Неужели нельзя подождать, пока мы останемся наедине? Что подумает ваш отец?

Кэтлин рассмеялась и поцеловала его еще раз, а потом громко сказала:

– Дорогой, папа знает, что я от вас без ума, так какая разница, где мы будем целоваться?

Доусона ее слова не очень убедили. Он осторожно отвел ее руки и направился вместе с ней в гостиную.

– Папа, – Кэтлин засмеялась, – Доусон боится, что тебе не понравится, если он меня поцелует. Скажи, что это не так.

Смуглое лицо Доусона еще больше потемнело от густого румянца. Он быстро посмотрел на Луи Борегара. Луи улыбнулся.

– Успокойтесь, Доусон, вы всегда будете желанным гостем в моем доме, даже если моей дочери вздумается целовать вас в холле. Хотите чего-нибудь выпить?

Доусон улыбнулся в ответ.

– Нет, благодарю вас, мистер Борегар. Нам пора отправляться. Кэтлин вас предупредила, что мы с ней приглашены на прием в дом моего друга?

– Да, конечно. Почему бы вам не прийти к нам завтра на обед? Абигайль и я будем рады вас видеть Правда, дорогая?

– Разумеется. – Абигайль вежливо улыбнулась Доусону. – Мы будем рады вашему обществу, как, кстати, и обществу Кэтлин. С тех пор как вы с ней познакомились, мы не часто видим свою дочь.

– Спасибо за приглашение, я обязательно приду. Кэтлин, поторопитесь. Нам пора ехать.

Кэтлин выпорхнула из гостиной и вскоре вернулась с длинной бежевой накидкой, и Доусон помог ей одеться. Прощаясь, Кэтлин поцеловала отца в щеку.

– До свидания, папа, спасибо за то, что вы такой милый.

Луи расплылся в улыбке. У самой двери Кэтлин обернулась и послала родителям воздушный поцелуй.

Как только за ними закрылась дверь, улыбка сбежала с лица Луи, на нем появилось выражение неприкрытой ненависти.

– У меня просто кровь закипает при мысли, что этот человек переступает порог моего дома, не говоря уже о том, что он целует мою дочь.

– Знаю, друг мой, я чувствую то же самое. Но почему вы ничего не предпринимаете? Ведете себя так, словно вам приятно, что он ухаживает за нашей дочерью. Вы даже пригласили его на обед! Право, дорогой, я этого не понимаю! Думаю, вам пора поговорить с нашей девочкой. Скажите ей, что вы думаете о Доусоне Харпе Блейкли.

– Это было бы неразумно. Если я запрещу Кэтлин видеться с ним, она на меня обидится, а мне бы этого очень не хотелось. Кэтлин еще дитя, она и прежде увлекалась мальчиками, но ни одно ее увлечение не длилось долго, пройдет и это. Помните, дорогая, в детстве она любила новые игрушки, но они ей очень быстро надоедали. Этот Блейкли – тоже своего рода новая игрушка, скоро он ей наскучит, и она его бросит.

– Вероятно, вы, как обычно, правы, дорогой, но я все же не понимаю, почему вы не поговорите с Блейкли, даже если не хотите запрещать Кэтлин с ним видеться. Пусть он узнает, как мы относимся к его ухаживаниям.

– Это было бы слишком рискованно. Он вполне может рассказать все Кэтлин, и она на меня рассердится. Я очень дорожу отношениями с дочерью и не намерен ставить их под угрозу из-за какого-то прощелыги из Нижнего Натчеза.

Выйдя за порог, Доусон сказал с укоризной:

– Кэтлин Борегар, вы меня смущаете.

Она невинно улыбнулась:

– Господи, Доусон, это еще почему?

– Я не хочу, чтобы ваши родители плохо обо мне подумали. Я из кожи вон лезу, чтобы показать, что веду себя с вами как истинный джентльмен. И тут вы бросаетесь мне на шею и начинаете целовать чуть ли не в их присутствии! Дальше больше, вы открыто заявляете отцу, что я вас уже целовал! Если вы будете так себя вести и дальше, боюсь, мне не удастся произвести на них хорошее впечатление.

– Доусон, какие глупости вы говорите! Отец меня обожает. Он всю жизнь меня баловал.

– Раньше – да, Кэтлин, но сейчас случилось так, что вы пожелали меня, и на этот раз я не уверен, что он готов потакать вашим желаниям.

Прием устраивал старый друг Доусона. Кэтлин было очень весело. Доусон с гордостью представлял ее своим знакомым, но когда кто-то спрашивал у него разрешения пригласить Кэтлин на танец, он с вежливой улыбкой неизменно отказывал. К ним подошел хозяин дома.

– Надеюсь, дорогая, вам у нас нравится. – Он улыбнулся Кэтлин. – Я рад, что Доусон вас привел.

Кэтлин улыбнулась в ответ:

– Благодарю вас, мистер Карпентер, мне очень нравится.

Хозяин повернулся к другу.

– Доусон, дружище, понимаю, что я не вовремя, но мне очень нужно перекинуться с тобой парой слов.

– Конечно, рассказывай, что у тебя на уме.

Чак Карпентер замялся.

– Это касается бизнеса, Кэтлин будет неинтересно. Могу я увести тебя на несколько минут?

За Доусона ответила Кэтлин:

– Конечно, мистер Карпентер.

– Послушай, Чак, что за срочность? Может, поговорим завтра?

– Доусон, дело очень важное. Кстати, вон идет наша почетная гостья, она составит Кэтлин компанию на время твоего отсутствия.

К ним подошла высокая светловолосая молодая женщина. Случайно услышав конец их разговора, она улыбнулась:

– Идите, Доусон. У нас с Кэтлин еще не было возможности обсудить все сплетни, потому что вы не отпускали ее ни на шаг. Дайте девушкам поговорить без помех.

Доусон неохотно прошел вместе с Чаком в соседнюю комнату, по дороге то и дело оглядываясь на Кэтлин. Она помахала ему рукой.

– Не волнуйтесь, ничего со мной не случится.

Девушки проговорили недолго: незнакомый высокий блондин пригласил Кэтлин на танец. Она попыталась было отказаться, но молодой человек оказался на редкость настойчивым.

– Меня зовут Дэн Логан, я не приму «нет» в качестве ответа. Я смотрел, как вы танцуете с Доусоном, сразу видно, что вы любите танцевать, я тоже, так зачем отказываться? Всего один танец, прошу вас.

Оркестр заиграл медленный вальс. Дэн Логан привлек Кэтлин к себе и прижался щекой к ее щеке. Он оказался хорошим партнером, и Кэтлин танцевала с удовольствием, хотя и подумала, что он мог бы держать ее не так близко.

– Повезло Доусону, – заметил Дэн Логан. – Вы, оказывается, не только прекрасны, но и дивно танцуете. Чего еще мужчине желать?

Доусон вернулся в зал в тот самый момент, когда Кэтлин ослепительно улыбнулась партнеру и тот привлек ее еще ближе. На губах Дэна Логана играла довольная улыбка. Когда танец закончился, Дэн подвел Кэтлин к Доусону:

– Доусон, ваша дама не только настоящая красавица, но и превосходно танцует.

– Да, я знаю. – Доусон улыбнулся девушке. – Дорогая, уже поздно, по-моему, нам пора уходить.

Кэтлин согласилась, но как только за ними закрылись массивные двери парадного входа, лицо Доусона изменилось. Улыбка пропала, взгляд стал ледяным. Ни слова не говоря, он взял Кэтлин под локоть и потащил к коляске.

– Доусон, вы делаете мне больно.

Он даже не подумал ослабить хватку, буквально затолкав Кэтлин в коляску.

– В чем дело? – Взглянув на его мрачный профиль, Кэтлин поежилась. Доусон не повернул головы, глядя прямо перед собой. – Вы ведете себя странно, я вас никогда таким не видела.

Повернувшись к Кэтлин, Доусон прорычал:

– Не притворяйтесь дурочкой, вы прекрасно знаете, в чем дело!

Растерянная и смущенная, Кэтлин осторожно погладила Доусона по щеке, но он сбросил ее руку.

– Ну пожалуйста, не сердитесь, – взмолилась Кэтлин, – объясните толком, что случилось? Вас чем-то расстроил Чак Карпентер или…

И вдруг его словно прорвало:

– Черт возьми, Кэтлин, я оставил вас на несколько минут, и что же? Вы тут же оказались в объятиях другого мужчины! Вы ему улыбались, флиртовали с ним и…

– Доусон, мы же были на балу! Дэн Логан пригласил меня на танец, и я согласилась, потому что он ваш друг. Почему вы так рассердились? Я не совершила ничего предосудительного…

Из глаз Кэтлин брызнули слезы. Вид ее тронул Доусона до глубины души, он тут же пожалел о своей несдержанности.

– Простите, дорогая, я погорячился, повел себя как злобный эгоист, просто когда я увидел, как вас обнимает Дэн, то не смог этого вынести. Я ревнивый осел, но, к сожалению, ничего не могу с этим поделать. Простите меня, если можете.

Он вытер ее слезы и припал к дрожащим губам. Кэтлин перестала плакать, обняла его за шею и прерывающимся голосом прошептала:

– Доусон, вы меня напугали, вы выглядели таким злым…

– Дорогая, я знаю и прошу у вас прощения.

– Доусон, я просто не понимаю, почему…

– А потому, Кэтлин Дайана Борегар, что рядом с вами я теряю способность мыслить логически. – Доусон понизил голос до шепота и наклонился к самому ее уху: – Видите, дорогая, из-за вас я стал одержимым. Знаете, почему я вожу вас на все эти балы и приемы? Только потому, что вы молоды и красивы и я знаю, что вам нравится наряжаться и выходить в свет. Будь моя воля, я бы увез вас к себе и держал в своем большом доме, где вы не могли бы танцевать ни с кем, кроме меня. – Губы Доусона припали к шее Кэтлин в том месте, где бился пульс. – Любимая, простите, что я вас напугал. Обещаю никогда больше этого не делать.

Она закрыла глаза, и Доусон нежно погладил ее по голове. Стоило ему снова коснуться губ Кэтлин, как ее глаза широко распахнулись. Он целовал ее с любовью и нежностью, едва касаясь рта, а в промежутке между поцелуями шептал слова любви, которые Кэтлин так мечтала услышать.

– Вы так прекрасны, что у меня голова идет кругом. Я не хочу, чтобы на вас смотрели другие мужчины. Представьте себе, я собирался вас попросить, чтобы вы надевали платья с таким глубоким декольте, только когда мы встречаемся наедине. Я не хочу, чтобы другие любовались этой нежной молочно-белой кожей.

– Я думала, что мои платья вам нравятся…

– Так и есть, дорогая, но они открывают нескромным взорам слишком много вашего тела. Я хочу, чтобы в присутствии других мужчин вы накидывали шаль.

Он поцеловал впадинку у основания шеи, затем снова коснулся губами уха.

Кэтлин со счастливым вздохом придвинулась ближе.

– Ах, Доусон…

– Кэтлин, вы моя, только моя. Я хочу, чтобы вы всегда об этом помнили. – Он снова поцеловал ее в губы, потом поднял голову и прошептал: – И эти сладкие губы тоже принадлежат мне, никто другой не будет их целовать.

– Никогда, Доусон.

Он немного отстранился и обнял Кэтлин за шею, затем его руки медленно двинулись к нежным выпуклостям грудей.

– И это тоже мое.

– О да, все это принадлежит вам.

Он переместил руки на ее тонкую талию и еще раз поцеловал в губы.

– Доусон, можно задать вам один вопрос?

Он довольно рассмеялся и посмотрел на нее сверху вниз:

– Да, дорогая, спрашивайте.

– Означают ли ваши слова, что вы уже влюбились в меня?

Все еще посмеиваясь, Доусон ответил:

– Еще нет, дорогая, но очень близок к этому.

Глава 5

С тех пор как Доусон влюбился в Кэтлин, ему стало казаться, что дни пролетают незаметно и одновременно тянутся бесконечно долго. Она не переставала удивлять и восхищать его. То, как она склоняла голову набок, задавая очередной из своих бесчисленных вопросов. Улыбка, озарявшая ее лицо, когда Доусон дарил ей какую-нибудь мелочь. Трогательное выражение безграничного доверия, которое он читал в ее взгляде, стоя у штурвала «Моей Дайаны». А какую радость он испытал, когда Кэтлин сказала, что хотела бы еще раз постоять у штурвала парохода, но только если он будет стоять рядом. Всякий раз, когда Доусон входил в холл Сан-Суси и Кэтлин выбегала ему навстречу и покрывала его лицо поцелуями, в нем поднималась жаркая волна любви. Доусон не только любил и желал Кэтлин, он также испытывал к ней глубокое уважение, и это помогало ему сдерживать страсть. Гордость переполняла его, когда, приведя Кэтлин на очередной бал, он ловил завистливые взгляды мужчин и видел их откровенное восхищение красотой девушки, которая любит его одного. Все эти чувства скрашивали каждый прожитый день, и время летело очень быстро.

В то же время каждый новый день превращался в пытку, потому что Кэтлин была рядом, но он не мог обладать ею. Как же ему хотелось заключить ее в объятия и познать всю сладость ее любви! Доусон не мог дождаться дня, когда они поженятся и он увезет ее к себе. Он каждый день молил Бога, чтобы никакое несчастье не разлучило их и не разбило его полное любви сердце. Доусон мечтал похитить Кэтлин, увезти от родителей и запереть в своем доме, чтобы никто, кроме него, не мог к ней даже приблизиться. Он испытывал угрызения совести за эти порочные фантазии, но ничего не мог с собой поделать. Он страстно мечтал о минуте, когда наконец снимет с нее одежду и его голодный взгляд досыта насладится зрелищем ее нежного прекрасного тела. Порой Доусона охватывала самая настоящая животная похоть, ему хотелось наброситься на Кэтлин, сорвать с нее одежду, грубо овладеть ею, даже причинить боль. И в то же время он любил ее так сильно, что ему хотелось прикасаться к ней с бесконечной нежностью, медленными ласками разбудить ее чувственность, терпеливо обучить любви, поклоняться ей, стать ее вечным рабом. Доусон боялся однажды проснуться и обнаружить, что Кэтлин его больше не любит, что когда-нибудь она его прогонит и ему придется прожить остаток жизни в мучительной агонии разлуки с любимой.

Кэтлин чувствовала то же, что Доусон, с той только разницей, что для нее и проносились, и тянулись бесконечно долго не дни, а часы. Все в Доусоне восхищало и радовало ее. То, как он всегда говорил при встрече: «Я люблю вас, радость моя», – даже если они не виделись всего несколько часов. Его чувственная улыбка, озарявшая красивое мужественное лицо всякий раз, когда Кэтлин входила в комнату. Ощущение надежности, которое он вселял в нее своей уверенностью в себе. А какой восторг она испытывала, когда Доусон обнимал ее, обещая любить вечно! Ее любовь была так сильна, что порой это пугало. Кэтлин глубоко уважала его как человека, в ее глазах он был безупречен. Ее переполняла гордость, когда, придя с Доусоном на бал, она ловила завистливые взгляды женщин. Кэтлин с восторгом предвкушала день, когда станет его женой.

Когда же Доусона не было рядом, часы тянулись бесконечно. Но Кэтлин не испытывала той муки неутоленного желания, что терзали ее возлюбленного. Она спала как младенец, и перед сном ее мысли занимали только приятные воспоминания о его поцелуях.

Любовь изменила их обоих и косвенно повлияла на окружающих. Доусон стал настолько одержим Кэтлин, что с трудом мог думать о другом. Раньше он управлял своей плантацией железной рукой. Под его строгим надзором она превратилась в одну из самых прибыльных в штате Миссисипи. Управляющий обсуждал все проблемы и планы лично с Доусоном, и тот всегда в малейших деталях представлял себе положение дел в своих владениях.

Так же обстояло дело и с небольшой флотилией грузовых судов, принадлежащей Доусону. В любое время дня и ночи он знал, где находится любое из них, ни один груз не загружался и не разгружался без личного приказа Доусона Блейкли. Бывали периоды, когда Доусон осуществлял одновременно восемь – десять независимых друг от друга деловых проектов, никогда ничего не путая.

Даже при своей занятости Доусон находил время для женщин. Он ухитрялся помнить прихоти и слабости всех своих любовниц. Каждая восхищалась им и чувствовала себя единственной, главной женщиной в его жизни. Помимо дел и женщин, Доусон ухитрялся выкраивать время, чтобы поиграть в карты в одном из притонов Нижнего Натчеза. А потом все изменилось. Доусон увидел Кэтлин Борегар и впервые в жизни влюбился. Управляющий плантацией обнаружил, что хозяин почти утратил интерес к его идеям и предложениям. Та же проблема была у Сэма. Перекинуться словом с капитаном стало почти невозможно. Женщины, с которыми он раньше имел дело, пребывали в смятении. Ни одна не знала, что произошло. Доусон даже бросил пить и играть в карты.

Он влюбился, полюбил страстно и навсегда, поэтому все, что не имело отношения к Кэтлин Борегар, вызывало у него только раздражение. Ни в голове его, ни в сердце не осталось места ни для кого, кроме золотоволосой красавицы.

Любовь повлияла и на Кэтлин. Абигайль обнаружила, что дочь стала более почтительной. Луи находил, что у нее убавилось своеволия, улучшились манеры. Ханна заметила, что девушка стала менее властной. Подруги сходились во мнении, что Кэтлин смягчилась, стала менее ревнивой к чужому счастью. И всем казалось, что она похорошела еще больше.

Находясь вместе, Доусон и Кэтлин являли собой пример того, как по-разному действует на людей магия любви. Доусон не замечал никого и ничего, кроме Кэтлин. Кэтлин же, напротив, стала интересоваться всем, что говорят другие. Она могла часами разговаривать о предметах, которые прежде только нагоняли на нее тоску.

На свете не существовало мужчины и женщины, любивших друг друга сильнее, чем невинная и прекрасная Кэтлин Борегар и красивый, много чего повидавший, но преображенный любовью Доусон Блейкли.

Вечер 10 ноября 1856 года в Натчезе был сырым и холодным. Доусон стоял в холле Сан-Суси в сером кашемировом пальто, когда на лестнице показалась Кэтлин. Она была в темно-розовом бархатном платье с узкими длинными рукавами, лиф, плотно облегающий тонкую талию, спереди скромно застегивался на пуговицы до самого горла. Ее шелковистые светлые волосы были собраны на затылке розовой бархатной лентой, несколько локонов вились по обеим сторонам ее маленького личика. Глядя на нее, Доусон понял, что должен на ней жениться как можно скорее, иначе сойдет с ума.

– Добрый вечер, дорогой. – Кэтлин приподнялась на цыпочки и поцеловала его.

– Добрый вечер, любовь моя. Ваши родители дома?

– Да, они в библиотеке. Хотите, пойдем туда?

Кэтлин взяла его за руку и потянула за собой в просторную библиотеку. Луи и Абигайль были как всегда любезны и гостеприимны.

– Мистер Борегар, если можно, я бы хотел встретиться с вами завтра.

– Разумеется, в любое время, когда вам удобно. – Луи улыбнулся и предложил гостю выпить.

Доусон вежливо отказался.

– В таком случае я приду в два часа пополудни, если вы не возражаете.

– Отлично! Дамы как раз собираются поехать за покупками, не так ли, дорогая? – Он посмотрел на жену.

– Да, – с готовностью подтвердила Абигайль.

Кэтлин озадаченно воззрилась на мать.

– Мама, я впервые об этом слышу! Если Доусон придет в гости, я лучше останусь дома.

– Но, дорогая, мне понадобится твоя помощь. К тому же Доусон хочет поговорить с твоим отцом.

– Куда мы сегодня отправимся? – спросила Кэтлин, ближе придвигаясь к нему на сиденье коляски.

– Сегодня, дорогая, я отвезу туда, где вы еще не бывали. – Доусон лукаво улыбнулся.

Дорога была не слишком долгой, но к тому времени, когда коляска остановилась перед большим особняком, Кэтлин уже ерзала на сиденье от нетерпения, как ребенок.

– Это же ваш дом! Но почему именно сейчас?

Доусон не ответил. Широко улыбаясь, он помог Кэтлин выйти из коляски. Двери особняка распахнул перед ними улыбающийся невысокий негр.

– Мисс Кэтлин, мистер Доусон, добрый вечер.

– Познакомьтесь, Кэтлин, это Джим. Он служит мне много лет и очень хорошо обо мне заботится.

– Рада с вами познакомиться, Джим, но откуда вы знаете, как меня зовут?

– О, мисс Кэтлин, мистер Доусон так много о вас рассказывал, что мне кажется, будто мы с вами уже знакомы.

Кэтлин с восхищением оглядывала просторный холл, служивший одновременно картинной галереей. Доусон показал ей столовую, располагавшуюся слева от холла. Комната, обставленная мебелью розового дерева, сверкала хрусталем и французским серебром.

– Какая прелесть! – От восхищения большие глаза Кэтлин стали еще больше.

Доусон провел ее в гостиную.

Кэтлин с восхищением рассматривала резные деревянные панели на стенах, изысканную лепнину на потолке, французские обои, красивые шторы. Мебель розового дерева была обита старинной голубой парчой. В комнате стояли виндзорские стулья, французское пианино, пол устилал толстый восточный ковер. При виде всего этого великолепия у Кэтлин захватило дух.

– Как здесь красиво! Я и не представляла, что вы живете в такой роскоши!

Доусон улыбнулся и молча повел ее в смежную комнату, оказавшуюся библиотекой. На полках старинных книжных шкафов стояли тысячи книг.

– Доусон, неужели вы прочли все это?

Он рассмеялся:

– Не все. С тех пор как я встретил вас, у меня совсем не стало времени на чтение.

Из библиотеки вела еще одна дверь – в комнату для игры в карты. Здесь стояло несколько столов, покрытых зеленым сукном, одну стену целиком занимал бар.

– Этой комнатой я больше не пользуюсь, но, бывало, мы частенько играли здесь в покер… до того, как в моей жизни появились вы.

Доусон и Кэтлин поднялись по широкой лестнице красного дерева. Идя по длинному коридору второго этажа, в который выходило множество дверей, Доусон пояснил:

– За этими дверями – спальни и комнаты для гостей.

В дальнем конце коридора Доусон распахнул массивную дверь, и они оказались в огромной гостиной. Комната, обставленная тяжелой мебелью, сейчас освещалась только пламенем камина. Ее стены были тоже обшиты голубой парчой. Доусон выпустил руку Кэтлин и прошел через комнату к двустворчатой двери, ведущей в хозяйскую спальню. Распахнув створки, он пригласил Кэтлин войти. Здесь также стояла добротная старинная мебель, напротив широкой кровати жарко пылал еще один камин, две стены почти целиком занимали высокие окна. Голубые парчовые занавеси были раздвинуты, и из окон открывался восхитительный вид на Миссисипи.

– Доусон, это же просто чудо! Вы можете любоваться рекой, даже не вылезая из кровати! Мне здесь так нравится, что…

Доусон улыбнулся и сел на кровать. Кэтлин повернулась к нему и спросила:

– Разве вы не собираетесь зажечь свечи?

– Камин дает достаточно света. Для того, что я собираюсь сказать, мне хотелось создать романтическую обстановку. Идите сюда, Кэтлин.

Кэтлин несмело подошла. Доусон усадил ее рядом с собой.

– Дорогая, я полюбил вас с той самой минуты, когда впервые увидел. Я хочу, чтобы вы стали миссис Доусон Харп Блейкли. Выходите за меня замуж, Кэтлин. – Доусон нежно поцеловал ее в губы.

Руки Кэтлин обвили его шею.

– О, Доусон, я тоже вас люблю. Когда мы поженимся?

– Как можно скорее, любовь моя. Именно об этом я и собираюсь говорить завтра с вашим отцом. И вот почему я привез вас в свой дом. Я хочу, чтобы вы все как следует осмотрели и начали думать, какие изменения вам захочется внести.

– Доусон, я не хочу ничего менять! В жизни не видела такого замечательного дома! Мне так хочется побыстрее здесь поселиться…

Доусон рассмеялся:

– Дорогая, я уверен, что вам захочется что-то переделать. Вероятно, обстановке этого дома недостает изящества.

– Я хочу, чтобы у нас была общая спальня.

– Я надеялся, что вы это скажете. Решено, эта спальня будет нашей общей. – Доусон снова поцеловал Кэтлин в губы и медленно опустил ее на мягкую постель. Рука, обнимавшая Кэтлин за талию, переместилась на ее грудь. Кэтлин прерывисто вздохнула и выгнулась ему навстречу.

– Как жаль, что мы не можем пожениться прямо сейчас, – прошептал он, касаясь губами ее шеи. – Я так сильно тебя хочу, любовь моя!

– О Доусон, – выдохнула Кэтлин.

Она потянулась к нему, ответила на поцелуй, и Доусон почувствовал, что теряет контроль над собой. Казалось, комната завертелась. Он резко сел. Кэтлин открыла глаза и немного обиженно спросила:

– В чем дело, дорогой?

– Нам пора возвращаться, – пробормотал Доусон. Он встал с кровати и провел дрожащей рукой по волосам, потом оглянулся на Кэтлин. Она лежала на кровати, раскинув руки, и дышала учащенно. Как ни странно, к нему вернулось самообладание.

– Вставайте, любовь моя, и помните, что когда мы окажемся в этой комнате в следующий раз, вы уже будете моей женой и мы сможем оставаться в постели столько, сколько пожелаем.

– Вы правы, дорогой. – Кэтлин улыбнулась и встала. – И не вздумайте ничего здесь менять, мне нравится все как есть.

Кэтлин первая направилась к двери, Доусон последовал за ней.

– Ханна, где ты? – крикнула Абигайль. – Мы готовы ехать, ждем только тебя.

В дверях появилась Ханна.

– Мисс Абигайль, я обещала поехать с вами и с мисс Кэтлин, но уж больно день был тяжелый, нельзя ли мне остаться дома и отдохнуть?

Заметив усталость на полном лице няньки, Абигайль тут же согласилась:

– Конечно, ты можешь остаться, если хочешь. Обещай, что до нашего возвращения не выйдешь из своей комнаты.

– Хорошо, мисс Абигайль, я пойду к себе и немного посплю.

Кэтлин уже ждала на улице в коляске. Абигайль подошла к мужу, чтобы поцеловать его на прощание.

– Ханна неважно себя чувствует, я разрешила ей остаться дома.

– Хорошо, дорогая. Будь осторожна.

Луи поцеловал жену в щеку и подсадил в коляску. Глядя вслед, Луи помахал жене рукой.

Ровно в два часа дня Доусон подъехал к Сан-Суси. Дверь открыл сам Луи.

– Входите, Доусон.

– Добрый день, мистер Борегар, – сказал тот с обаятельной улыбкой. – Кэтлин и миссис Борегар уже уехали?

– Да, мы совершенно одни. Проходите в библиотеку. – На суровом лице Луи не появилось и намека на улыбку. – Налить вам выпить? – Не дожидаясь ответа гостя, он плеснул себе виски.

– Спасибо, не надо, мистер Борегар. Я бы предпочел перейти сразу к делу. Вероятно, вы догадываетесь, что я люблю вашу дочь и прошу ее руки. Обещаю, что буду хорошо о ней заботиться и обеспечу ей достойную жизнь.

Луи отхлебнул большой глоток виски и уставился в огонь. Его темные глаза оставались холодными. Наконец он повернулся и в упор посмотрел на Доусона.

– Мистер Блейкли, вы ни при каких обстоятельствах не женитесь на моей дочери!

Доусон опешил:

– Я не понимаю, мистер Борегар. Что вы сказали?

– Я сказал, что вы, должно быть, спятили, если вообразили, что я позволю моей дорогой дочери выйти за вас. Ну что, теперь понятно? Вы на ней не женитесь, я запрещаю!

– Как вы можете запретить? Ваша дочь меня любит. Вы радушно принимали меня в своем доме, позволяли Кэтлин со мной встречаться. Почему вы изменили мнение? Я не понимаю.

– Я никогда не желал видеть вас в своем доме! Я лишь терпел ваше присутствие, потому что моя своенравная дочь была вами очарована. Я думал, ее увлечение скоро пройдет, однако оно затянулось.

– Что я сделал, чтобы заслужить вашу неприязнь? Я люблю и уважаю вашу дочь, и вам это известно. Я думаю только о том, чтобы сделать ее счастливой.

Ханна лежала на кровати и уже засыпала, когда вдруг услышала доносившиеся снизу голоса. Удивляясь, кто бы это мог быть, она встала, подошла к двери и чуть-чуть приоткрыла ее. «Удивительное дело, дома никого не должно быть», – подумала она. Ступая как можно тише, Ханна спустилась по лестнице, прошла через холл и остановилась у двери в библиотеку. То, что она услышала, так потрясло ее, что она замерла. Она узнала возбужденные, гневные голоса хозяина и Доусона Блейкли.

– Я тоже желаю счастья Кэтлин, мистер Блейкли, вот почему я никогда не позволю ей стать вашей женой.

– Бог мой, но почему? Я же не сделал ей ничего плохого! – Доусон невольно сорвался на крик.

– Будьте любезны потише! Неужели вы не понимаете, мистер Блейкли, что моя дочь неизмеримо выше вас по рождению? По отцовской линии ее родословная восходит к королям Франции, по материнской – к королям Англии. Члены наших аристократических родов никогда не женились и не выходили замуж за людей более низкого происхождения. Если вы хотите возвыситься, женившись на девушке из аристократической семьи, то вы пришли не по адресу.

– Я не пытаюсь возвыситься, как вы изволили выразиться. Я люблю вашу дочь, а все остальное для меня не имеет значения.

– Зато для меня имеет. Я знаю, кто вы и откуда родом, вы не годитесь в мужья моей дочери! Ваша мать была Харп, мистер Блейкли, а на Юге всем известно, что за люди были эти Харпы. Они грабители, убийцы, отбросы общества! Белая шваль!

– Мистер Борегар, но я-то не такой. Да, Харпы были моими предками, но я-то к этому какое имею отношение? Я человек порядочный, и вам это известно.

– Это не важно. Вы Харп, и Кэтлин никогда не войдет в эту семью. Вы родились и выросли под обрывом. Ваша мать была из семейства Харпов, а отец – какой-то карточный шулер. И у вас еще хватает наглости спрашивать, почему я отказываюсь выдать за вас свою дочь?

Лицо Доусона потемнело от гнева.

– Я все знаю о своих предках и не собираюсь за них извиняться. Может, им жилось немного тяжелее, чем вам. Разве вы можете знать, что такое ничего не иметь и пробиваться в жизни своими силами? Все, что у вас есть, было преподнесено вам на блюдечке с золотой каемочкой, а я родился в Нижнем Натчезе; в одиночку пытался выбиться в люди и преуспел в этом. Я всего добился сам и горжусь этим. Если бы вы родились в Нижнем Натчезе, то, вероятно, оставались бы там до сих пор. Моя мать, какую бы фамилию она ни носила, была женщиной порядочной. Отца я плохо помню, но раз мать его любила, значит, в нем было что-то хорошее. Я не стыжусь, что мое второе имя – Харп. Что бы вы обо мне ни думали, я горжусь тем, что всего в жизни добился сам.

– Ну и гордитесь на здоровье, но на моей дочери вы не женитесь.

– Нет, женюсь, и вы ничего не сможете поделать!

– А вот тут вы ошибаетесь. Могу и кое-что обязательно сделаю. Я публично вызову вас на дуэль.

Доусон рассмеялся ему в лицо:

– Господи, неужели вы думаете, что я вас боюсь? Я почти уверен, что без труда убью вас.

– Вот именно. – Луи улыбнулся. – Как вы думаете, после этого моя дочь все еще будет вас любить? Лично я в этом сомневаюсь. Она возненавидит убийцу отца. Видите, как просто? Я вас обыграл. Если я вас убью, вы проиграли, если вы меня убьете, вы все равно проиграли. В любом случае Кэтлин вам не достанется. Оставьте ее в покое. Я знаю, гордость и высокомерие не позволят вам не принять вызов, так что лучше уходите.

– Кэтлин меня не разлюбит, а если я передам ей ваши слова, она сразу же выйдет за меня замуж.

– Ничего вы ей не расскажете. Я буду все отрицать. Уезжайте, Блейкли, и чем скорее, тем лучше. Я так люблю свою дочь, что готов пожертвовать собственной жизнью, чтобы помешать ее браку с вами.

– Я могу ее увезти, и вы не узнаете куда…

– Я буду преследовать вас даже на краю света. Результат будет тем же: один из нас убьет другого, и вы проиграете. Кэтлин не сможет любить убийцу своего отца.

Доусона охватило ощущение безысходности. Если Кэтлин его возненавидит, он этого не переживет. Если он увезет ее против воли Борегара, этот жестокий человек и впрямь пустится за ними в погоню. Поверит ли Кэтлин, если он перескажет ей сегодняшний разговор? Вряд ли. Она любит отца и доверяет ему. Ему ничего не остается, кроме как отказаться от любимой.

– Вы победили. Я уеду. Я люблю Кэтлин и не хочу, чтобы она была несчастна. Полагаю, вы ей скажете, что я никогда не любил ее по-настоящему и сбежал, струсив в последний момент?

– Именно это я и собираюсь сказать. Как вы думаете, когда вы сможете уехать?

– Сегодня ночью. Как только закончу дела, отправлюсь на свой пароход, и еще до исхода ночи меня здесь не будет.

– Вот и хорошо. Если Кэтлин спросит, я скажу, что до меня дошли слухи, будто вы покидаете город.

Доусон судорожно сглотнул.

– Как хотите.

Луи удовлетворенно улыбнулся:

– А если Кэтлин все-таки найдет вас до того, как вы отплывете, скажите, что вы ее никогда не любили. Поняли?

– Понял.

Доусон направился к выходу, и Ханна поспешила покинуть свой пост у двери. Сердце ее бешено колотилось. Отец Кэтлин прогоняет ее любимого! Это разобьет бедняжке сердце! Господи, что делать, как помочь девочке?

Доусон уже открыл дверь библиотеки, когда Борегар крикнул ему вслед:

– И еще, я хочу, чтобы вы немедленно переименовали пароход!

Доусон круто развернулся, глаза полыхнули огнем.

– Может, ваша дочь и принадлежит вам, но пароход – моя собственность, и он будет носить имя «Моя Дайана»! И не пытайтесь на меня давить, а то я могу убить вас прямо сейчас.

С этими словами Доусон вышел из дома и, вскочив в седло, сломя голову поскакал прочь, подальше от Сан-Суси, подальше от дьявола, который называет себя любящим отцом. Он несся по улицам, пришпоривая коня, его лицо было перекошено от гнева.

Глава 6

Кэтлин переодевалась к самому важному вечеру в своей жизни, внутри у нее все пело от радостного возбуждения. Пока Ханна застегивала на ней крючки синей бархатной юбки, она тихонько напевала и улыбалась, глядя на себя в зеркало. Какая жалость, что приходится прятать тонкую батистовую рубашку под блузкой! Кэтлин положила руки на талию и повернулась кругом, представляя, что бы сказал Доусон, если бы увидел ее без блузки. Она вдруг поняла, что пройдет всего несколько недель и Доусон увидит ее не только без блузки… При этой мысли Кэтлин густо покраснела.

Кэтлин приколола на воротник небольшую старинную брошь с камеей, доставшуюся в наследство от бабушки Ховард. Когда Доусон подарил ей эту блузку, Кэтлин подумала, что такой изящной у нее еще не было. Правда, отец сказал, что джентльмену не полагается дарить молодой леди одежду, но Кэтлин в ответ возразила, что они любят друг друга и скоро станут мужем и женой.

За окном уже темнело. Кэтлин рассчитывала, что разговор Доусона с ее отцом прошел гладко и скоро они будут поздравлять друг друга. Сгорая от нетерпения увидеться со своим женихом, она выпорхнула из комнаты и поспешила в гостиную, но нашла там только мать. Увидев дочь, Абигайль улыбнулась:

– Ты прекрасно выглядишь, дорогая.

– Ты тоже, мама. А где отец? Он что, еще не готов?

– Твоего отца нет дома, ума не приложу, что могло его задержать.

– Ты хочешь сказать, что его и днем не было дома? – воскликнула Кэтлин.

Едва она успела произнести эти слова, как открылась входная дверь и в дом вошел Луи. Кэтлин бросилась навстречу отцу.

– Папа, ты видел Доусона?

– Девочка моя, – Луи мягко высвободился из объятий дочери, – может, ты дашь мне сначала войти и согреться?

– Папа, ты встречался сегодня с Доусоном? – не отставала Кэтлин. – Он с тобой поговорил?

Луи с грустью посмотрел в глаза дочери.

– Дорогая, боюсь, у меня для тебя плохие новости. Я был в городе и слышал, что Блейкли сегодня вечером покидает Натчез.

– Этого не может быть! Доусон обещал, он…

– Доченька, – Луи обнял Кэтлин за плечи, – я прождал его весь день, но он так и не появился. Я и сам озадачен не меньше тебя.

Кэтлин оттолкнула отца и закричала:

– Это неправда! Доусон меня любит, он хочет на мне жениться! Это какая-то ошибка!

Абигайль подошла к дочери.

– Отец не стал бы тебя обманывать. Прошу тебя, не расстраивайся, на Доусоне свет клином не сошелся, у тебя будут другие поклонники.

– Нет! – Голос Кэтлин сорвался на визг. – Он не уедет, я его не отпущу! Я сама к нему пойду!

Она выбежала в холл, распахнула дверь гардероба и набросила на плечи голубую шерстяную накидку с капюшоном.

– Ты никуда не пойдешь! – отрезал Луи. – Не выставляй себя дурой! Блейкли, вероятно, уже поднялся на свой пароход и…

– Я пойду на пристань и задержу его! Это какое-то недоразумение, я должна с ним поговорить… – Кэтлин была близка к истерике.

Луи Борегар решительно взял дочь за руку:

– Юная леди, вы не выйдете из этого дома!

Кэтлин высвободила руку и бросилась к выходу. Уже в дверях она крикнула:

– Я иду к нему, и вы меня не остановите!

Яростно сверкнув голубыми глазами, она выскочила в темноту.

– Дэниел! – закричал Луи. – Быстрее, ты должен пойти за ней!

– Слушаюсь, мистер Борегар. – И негр поспешил за Кэтлин, даже не остановившись, чтобы взять пальто.

Абигайль заплакала:

– Луи, почему вы ее отпустили?

– Ну, ну, дорогая, все будет в порядке.

– Но что, если…

– Уверяю вас, я обо всем позаботился. Доусон не женится на нашей дочери. Через несколько недель она и не вспомнит про этого бродягу, так что не забивайте свою хорошенькую головку всякой ерундой. – Луи поцеловал жену и снисходительно улыбнулся: – Не пора ли нам пообедать?

Кэтлин забилась в угол коляски, по щекам ее лились слезы. «Почему Доусон уезжает? Ведь он меня любит, – думала она. – Наверняка произошло какое-то недоразумение».

Едва коляска остановилась, Кэтлин спрыгнула на пристань, побежала к «Моей Дайане» и стала подниматься по сходням. Услышав шаги, Сэм вышел посмотреть, кто там.

– Мисс Кэтлин, что вы здесь делаете?

– Сэм, – Кэтлин схватила лоцмана за большую черную руку, – ради Бога, скажите, Доусон здесь?

– Здесь-то он здесь, – очень мрачно отвечал Сэм. – Но только он в ужасном настроении, на всех кричит, ругается…

– Где он? Я должна его видеть.

– Ох, мисс Кэтлин, вряд ли вам стоит с ним встречаться. Как бы чего не вышло…

Не слушая возражений, Кэтлин побежала к трапу, ведущему к каюте Доусона.

– Пошел прочь, Сэм! – рявкнул изнутри Доусон, услышав ее робкий стук.

Кэтлин толкнула дверь и вошла внутрь. На большом письменном столе тускло горела единственная свеча. По каюте были разбросаны чемоданы. Доусон сидел за письменным столом, сжимая в одной руке стакан, в другой – полупустую бутылку виски. Кэтлин ужаснулась, увидев выражение его лица – холодное, жесткое. Он медленно поднялся из-за стола и посмотрел на Кэтлин с таким видом, будто видел впервые:

– Что вам нужно?

Кэтлин бросила накидку на кушетку и шагнула к нему.

– Что мне нужно? Я хочу знать, что происходит!

Он равнодушно пожал плечами.

– Ничего. Просто я решил уехать, разве это запрещено законом?

– Это какая-то нелепость! – Голос Кэтлин сорвался на крик. – Вы же меня любите, мы собираемся пожениться. Вы не можете уехать!

– Не кричите, Кэтлин, у меня голова болит.

– Голова болит? Да вы пьяны!

– Пока не пьян, но надеюсь скоро дойти до нужной кондиции.

– Доусон, любимый, я…

– Нет, Кэтлин, – холодно возразил он. – Я вас не люблю. Некоторое время вы меня забавляли, но это прошло. Как видите, женщины – вроде шампанского. Свежее искрится и щекочет нос, но быстро выдыхается. Наши отношения выдохлись. Все кончено.

Кэтлин было больно и обидно, но она не собиралась сдаваться. Подойдя еще ближе, она привстала на цыпочки и прошептала:

– Вы меня любите, Доусон Блейкли. – Она поцеловала его в губы. – Я знаю, что любите.

– Это бесполезно, Кэтлин, вы только напрасно тратите время. Я вас не люблю и никогда не любил. – Он подтянул к себе стул с высокой прямой спинкой, сел, расставив ноги, и сложил руки на груди. – Почему вы не уходите?

Кэтлин смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых застыла боль, и не могла поверить в происходящее.

– Я заставлю тебя меня полюбить, – сказала она с вызовом и начала расстегивать верхние пуговицы белой кружевной блузки.

Взгляд Доусона был прикован к ней, но он хрипло пробормотал:

– Кэтлин, не делайте этого.

Она продолжала расстегивать блузку. Доусон пытался отвести взгляд, но это оказалось выше его сил. Теперь она стояла в тонкой батистовой нижней рубашке с голубыми лентами. У него захватило дух.

– Ради Бога, Кэтлин, прекратите. У вас что, гордости нет?

– Гордости? – Она подняла на него печальный взгляд. – Нет, больше не осталось. Я тебя люблю и не позволю тебе уйти.

Кэтлин повела плечами, и рубашка упала на пол. Когда ее изящные ручки взялись за пояс юбки, он не выдержал и накрыл их своими. От этого прикосновения слезы Кэтлин вдруг сменились рыданиями. Доусон медленно притянул ее к себе, усадил на одно колено и принялся гладить по голове, успокаивая. Рыдания стали постепенно стихать. На мгновение закрыв глаза, он простонал:

– Боже, прости меня!

Как только пылающие губы Доусона коснулись нежной молочно-белой кожи ее груди, его покинули остатки здравого смысла, весь мир перестал существовать, кроме близости его возлюбленной. Доусон покрывал нежное тело Кэтлин обжигающими поцелуями, и в ней поднималась волна прежде не испытанных ощущений.

– Я знала, что ты меня любишь, – прошептала она.

– Я молюсь на тебя, – прошептал в ответ Доусон, продолжая покрывать поцелуями ее грудь. Он старательно избегал касаться соблазнительных розовых пиков, чтобы окончательно не потерять контроль над собой, хотя уже решил принять то, что она предлагает.

Кончиком языка он стал обводить контуры ее трепещущих губ, пока Кэтлин не стало казаться, что ее рот заключен в кольцо огня. Наконец губы Доусона оторвались от ее рта и стали ласкать бархатистую кожу щеки. Кэтлин стало жарко. Доусон обвел языком очертания маленького уха и хрипло прошептал:

– Кэтлин, моя Кэтлин! Я люблю тебя, ты будешь только моей!

Доусон больше не думал о будущем, он был уверен в одном: он любит эту прекрасную девушку, и она должна принадлежать ему. Сейчас он снимет одежду с ее изумительного тела и насладится его сладостью.

– Доусон, – дрожащим голосом проговорила Кэтлин, – скажи, что все, что ты мне наговорил, неправда. Ведь на самом деле я тебе не надоела…

– Любовь моя, – перебил Доусон, целуя в шею, – сейчас я покажу тебе, что чувствую.

Его рот требовательно прижался к ее рту, и у Кэтлин все поплыло перед глазами. Доусон привлек ее к себе. Шершавые волоски, покрывающие его крепкую грудь, щекотали нежную кожу ее груди. Поцелуи Доусона становились все настойчивее. Не отрываясь от ее рта, он подхватил Кэтлин под коленки и понес на кровать. Когда он начал раздевать ее, его руки дрожали от нетерпения, а Кэтлин стояла неподвижно, как послушная маленькая девочка. Близость ее обнаженного тела сводила с ума, ему очень хотелось смотреть на нее, восхищаясь ее красотой. Но вместо этого Доусон нежно поцеловал ее в шею и стал медленно разворачивать к себе.

Кэтлин вдруг застеснялась, быстро юркнула в постель и натянула простыню до самого подбородка. Доусону удалось лишь мельком увидеть то, о чем он мечтал, но и этого хватило, чтобы кровь вскипела в нем. Он мысленно приказал себе не торопиться. Нужно действовать медленно и осторожно, чтобы не спугнуть Кэтлин.

Он присел на край кровати и сначала снял только рубашку и ботинки, затем придвинулся к Кэтлин и положил руки по обе стороны от ее дрожащего тела.

– Любимая, посмотри на меня, – прошептал он.

По-прежнему сжимая в пальцах край простыни, Кэтлин несмело приоткрыла глаза и встретилась с его страстным взглядом.

– Доусон, – прошептала она с дрожью в голосе, – я тебя люблю, но я… боюсь.

Он стал перебирать ее шелковистые волосы.

– Не бойся, любовь моя, это же я, твой Доусон. Тебе нечего меня бояться. Господи, как же я тебя люблю!

Он медленно наклонился и коснулся ее губ своими. Вскоре Кэтлин уже самой хотелось, чтобы поцелуи стали более глубокими, более страстными, более долгими, и она стала в нетерпении покусывать его нижнюю губу, просовывать язык ему в рот, страстно стремясь к большей близости.

– Доусон, о, Доусон, пожалуйста… – выдохнула она.

Только тогда Доусон слился с ней в долгом поцелуе. Кэтлин отвечала ему с такой же неистовой страстью. Казалось, этот поцелуй длился целую вечность. Когда Доусон оторвался от нее, Кэтлин лежала с закрытыми глазами, ее губы припухли, лицо пылало. Он склонил голову к ее груди. Кэтлин блаженно вздохнула. Ободренный ее реакцией, Доусон начал обводить языком круги вокруг соска, следя, чтобы не причинить боль. Глаза Кэтлин широко распахнулись. С ее губ невольно сорвался стон восторга:

– Доусон, о Доусон!

Не поднимая головы, он продолжал втягивать ртом набухший и затвердевший пик, его поцелуи становились все более жадными.

Очень долго Доусон ограничивался только тем, что целовал ее губы и грудь. Он довел Кэтлин до такого состояния, что она беспокойно заметалась под ним, бедра непроизвольно задвигались. Страстно шепча ей на ухо ласковые слова, Доусон сдернул простыню и положил руку на ее живот. От прикосновения его пальцев Кэтлин вся затрепетала. Доусон лег рядом с ней и снова стал целовать.

Кэтлин забыла обо всем, кроме Доусона и его ласк. Его рука легла на внутреннюю поверхность бедра, потом медленно двинулась вверх, нежно лаская самые чувствительные места. Кэтлин застонала и крепче обхватила его за шею.

– О Доусон…

– Милая, позволь мне любить тебя.

– Я не могу… я не знаю…

– Можешь, милая, я тебя научу, только доверься мне.

Он продолжал ласкать ее. У Кэтлин пересохло в горле, взгляд затуманился от желания, все тело охватил огонь. Она хотела его, хотела всего, что может дать ей его любовь. Покрывая поцелуями ее раскрасневшееся лицо, Доусон вскочил с кровати и одним движением освободил свое до боли возбужденное тело из оков одежды.

Кэтлин чуть-чуть приоткрыла глаза. Ее взгляд скользнул по его сильному, загорелому, откровенно возбужденному телу.

– Люби меня, Доусон.

Заглянув в глубину ее доверчивых глаз, он прошептал:

– Кэтлин, я люблю тебя больше жизни. Пока я жив, я всегда буду любить тебя.

– Я тоже люблю тебя и никогда не полюблю другого.

Он убрал с ее щеки прядь светлых волос и предупредил:

– Мне очень жаль, дорогая, в первый раз будет больно.

Он лег на нее и осторожно вошел в мягкое, податливое тело невинной девушки, еще не знавшее мужчины. Кэтлин вскрикнула. Доусона затопила волна любви и раскаяния. Целуя ее, он прошептал:

– Любимая, прости меня.

От острой боли у Кэтлин выступили слезы на глазах, но она только крепче обняла его за шею и прошептала:

– Все в порядке, любимый…

В крепких мужских объятиях она вскоре почувствовала, что боль прошла. Теперь она испытывала наслаждение даже более острое. Целуя ее шею, Доусон начал медленно двигаться в ней. Прислушиваясь к новым ощущениям, Кэтлин задвигалась ему навстречу. Она чувствовала, как внутри нарастает какое-то непонятное напряжение, настойчиво требующее выхода. Доусон умело направлял ее к вершине. Когда же наконец произошел взрыв – великолепный, головокружительный, потрясший все ее существо, – он стал целовать ее дрожащие пересохшие губы. Хотя у него было много женщин, никогда в жизни он не испытывал ничего подобного. Для него это наслаждение было таким же новым и пугающим, как и для этой молодой девушки. Доусон впервые держал в объятиях ту, которую по-настоящему любил.

Когда экстаз прошел, Кэтлин устало разжала руки. Доусон лег рядом с ней на кровать и прошептал:

– Я даже не представлял, что такое блаженство возможно.

– Я тоже, – тихо откликнулась Кэтлин.

Она доверчиво склонила голову на его широкую грудь. Несколько блаженных минут они лежали молча. Доусону хотелось хоть чуточку дольше побыть с любимой женщиной. В глубине души он понимал, что пытается навсегда запечатлеть в памяти каждый изгиб прекрасного тела, подарившего ему минуты неземного блаженства. Он медленно погладил ее полные груди, узкую талию, плоский живот, длинные стройные ноги. К сожалению, его счастье скоро кончится.

* * *

– Когда, Доусон? – тихо спросила Кэтлин.

– Что «когда», милая?

– Когда мы поженимся? Я не хочу ждать, а ты? Давай поженимся прямо сегодня, сейчас.

Кэтлин почувствовала, как его тело напряглось. Он мягко отстранил ее от себя.

– В чем дело, Доусон?

– То, что произошло, ничего не меняет. Я уезжаю.

Кэтлин видела, как шевелятся его губы, но не могла вникнуть в смысл сказанного. Казалось, слова доносятся откуда-то издалека. И вдруг ее словно прорвало.

– Обманщик! – закричала Кэтлин и начала молотить кулаками по его груди. – Я тебя ненавижу! Ты сам говорил, что любишь меня!

Доусону с трудом удалось поймать ее руки. Она пыталась вырваться, но он держал ее, тяжело дыша от напряжения. Вскоре ее силы иссякли, и она рухнула на него, отказавшись от борьбы. Доусон чувствовал, как ее слезы капают ему на грудь, но даже не пытался успокоить.

Кэтлин медленно встала с кровати и стала одеваться. Доусон смотрел на нее, но молчал. Закончив, она повернулась к нему:

– Оказывается, я тебя совсем не знаю. Ну и пусть, ты для меня больше не существуешь. Я тебя ненавижу!

Через несколько секунд он услышал торопливый стук ее каблучков по сходням. Доусон медленно встал, подошел к письменному столу и выдвинул средний ящик. Достав маленький футляр, обшитый голубым бархатом, нажал на кнопку и открыл его. Там лежало обручальное кольцо с бриллиантом. Доусон вынул его и, сжав в кулаке, поднялся на палубу.

– Капитан Доусон! – Навстречу ему спешил Сэм. – Ничего не случилось? Я слышал, как мисс Кэтлин кричала, а потом она выбежала от вас вся в слезах и…

Не обращая на негра внимания, Доусон прошел на нос парохода и бросил через плечо:

– Растапливай котлы! Мы отплываем.

Опираясь о перила, он стоял на том самом месте, где они с Кэтлин стояли в ту ночь, когда она впервые поднялась на борт. Он даже не заметил, что пароход стал медленно отходить от пристани. Он сознавал только одно: после сегодняшней ночи он полюбил Кэтлин Дайану Борегар еще сильнее, но больше ее не увидит. Доусон смотрел вниз потухшим взглядом. Медленно оторвав от перил руку, он разжал кулак. На ладони лежало обручальное кольцо. Бриллиант казался таким же темным и безжизненным, как его сердце. Доусон опустил руку, кольцо соскользнуло в холодные темные воды Миссисипи. Все кончено.

«Моя Дайана» разрезала носом темную воду, а ее капитан Доусон Харп Блейкли стоял на палубе понурив голову. Тело его сотрясалось, но не от холода. Он плакал.

Глава 7

В это время в особняке Сан-Суси Луи Борегар мерил шагами библиотеку. Перевалило за полночь, а Кэтлин еще не вернулась. Неужели Доусон пересказал Кэтлин их разговор? Маловероятно, он ведь понимает, что абсолютно все, что было сказано, говорилось всерьез.

«Может, Доусон Блейкли уговорил ее бежать с ним? Если так, я их из-под земли достану, – думал Луи. – Но нет, этого не может быть. Вероятно, она его не застала. Но в таком случае где она пропадает столько времени?»

Луи налил себе щедрую порцию бурбона и остановился у камина. Осушив стакан, он задумчиво уставился в огонь, думая о том, что, если Кэтлин все узнает, она его возненавидит.

Луи покачал головой и сказал вслух:

– Я сделал это ради Кэтлин, потому что я ее люблю и желаю ей добра.

Он уже не раз пожалел, что отпустил дочь из дома. Но ее было невозможно остановить. Луи хотел, чтобы Доусон сам сказал, что не любит ее. Тогда вся ненависть достанется Блейкли. Луи почти не сомневался, что его план сработал. Но где же Кэтлин?

Стук копыт за окном вывел его из задумчивости. Луи бросился к двери и, распахнув ее, увидел, что Кэтлин медленно бредет к дому. Не замечая холода, Луи выбежал навстречу, и она разрыдалась у него в руках.

– Девочка моя, не плачь.

– Ты был прав, папа, – сказала Кэтлин, всхлипывая, – Доусон меня не любит и никогда не любил. Он сказал, что я ему не нужна.

– Мерзавец! Я готов убить его своими руками! В жизни не встречал такого бесчестного типа! Бедное дитя! Пойдем в дом, девочка, ты замерзла, тебе нужно посидеть у огня.

Луи проводил рыдающую дочь в гостиную и помог ей снять накидку.

– Мне ужасно жаль, что так получилось. Мне казалось, что Доусон Блейкли в тебя влюблен. Выходит, он морочил голову и нам, и тебе. Дорогая, расскажи, что случилось, что он тебе сказал?

– Ничего не случилось. Он уехал, вот и все. Я прошу никогда больше не произносить при мне имя Доусона Блейкли. А сейчас я пойду спать. Спокойной ночи, папа.

Кэтлин вышла из комнаты и устало двинулась вверх по лестнице.

Как только она скрылась из виду, Луи вздохнул с облегчением. Его план сработал отлично. Теперь его драгоценная дочь в безопасности, Блейкли навсегда исчез из ее жизни. Правда, один вопрос не давал Луи покоя. Почему Кэтлин отсутствовала так долго?

Глава 8

Кэтлин поднялась к себе, разделась и легла в постель. Сейчас ей хотелось только одного: уснуть и никогда не просыпаться. Доусон ее не любит, он оказался жестоким и бесчестным человеком. Как она вообще могла полюбить такого?

– Доусон Блейкли, я тебя презираю! Я буду презирать тебя до самой смерти! – сказала Кэтлин в темноту.

Она повторила это вслух несколько раз, но почему-то от этого оказалось мало толку. Перед глазами все время стояло лицо любимого. Она снова и снова вспоминала его гибкое смуглое тело, как они вместе содрогались в любовном экстазе, создавшем между ними новую связь, которую, казалось, уже не разорвать.

– Я тебя ненавижу!

Кэтлин уткнулась лицом в подушку и снова разрыдалась. Она ненавидела Доусона, но одновременно ее терзала такая тоска по нему, о существовании которой она до сегодняшней ночи даже не подозревала.

Ханна лежала без сна в своей маленькой комнатке. Она слышала, как вернулась Кэтлин, ложь, которую ей сказал отец. Может, пойти к девочке, рассказать, что она подслушала? Но тогда хозяин ее убьет. Нет, решила Ханна, лучше промолчать. Доусон Блейкли покинул Натчез, пройдет совсем немного времени, и Кэтлин его забудет.

Сомнения еще долго мучили негритянку, и ей удалось заснуть только под утро. Ей снилось, что Кэтлин превратилась в седую иссохшую старуху. Грозя скрюченным пальцем, она кричала на Ханну: «Это ты во всем виновата! Ты искалечила мне жизнь! Ты знала, что я никогда не забуду Доусона, но не помогла мне! Я тебя ненавижу!»

Ханна проснулась на рассвете с таким чувством, будто и не ложилась вовсе. Сон не принес ей отдыха, и у нее возникло предчувствие, что отныне ей никогда не знать покоя.

За завтраком Абигайль сказала мужу:

– Меня очень беспокоит Кэтлин. Вот уже три недели, как этот человек уехал, а ей все не становится лучше. Боюсь, сердце ее разбито. Что же нам делать? Может, стоит пригласить врача?

– Я тоже об этом думал, но что мы ему скажем? Что наша дочь умирает от любви к какому-то никчемному прощелыге? Нет, врач тут не поможет. Придется подождать, пока она придет в себя. Вы же знаете нашу Кэтлин, ее ничто не занимает надолго.

– Ханна, убери поднос! – Кэтлин недовольно посмотрела на няньку. – Я же тебе сказала, что у меня нет аппетита!

– Мисс Кэтлин, золотко, вам надо поесть, вы неважно выглядите. Ну скушайте хоть немножко, – уговаривала Ханна, искренне волнуясь за свою питомицу, которая только и делала, что целыми днями смотрела в огонь.

– Зачем мне есть? Какая разница, хорошо я выгляжу или плохо? Мне все равно.

– Кэтлин Борегар, вы не можете так говорить! Вам никогда не было все равно, как вы выглядите, так что давайте-ка я расчешу вам волосы, наденьте красивое платье и спуститесь вниз.

– Я не собираюсь есть и, уж конечно, не спущусь вниз! Почему до тебя никак не дойдет, что я хочу, чтобы меня оставили в покое? Я прошу только об одном: чтобы ты и все остальные перестали ко мне приставать. Неужели я хочу слишком многого?

У Ханны выступили слезы на глазах. Она отвернулась не в силах видеть свою любимицу в таком состоянии, вытерла глаза краем фартука и с удрученным видом вышла из комнаты. Поднос остался нетронутым. Так продолжалось не первый день, и никто не мог повлиять на Кэтлин. С каждым днем Луи и Абигайль все больше тревожило состояние дочери. Абигайль так разволновалась, что сама на несколько дней слегла. Луи мысленно спрашивал себя, не совершил ли он роковую ошибку, избавившись от Доусона. Время от времени он поднимался в комнату дочери, но всякий раз встречал только холодный, отчужденный взгляд и слышал просьбу оставить ее одну.

– Капитан Доусон, откройте!

– Уходи! – крикнул Доусон и швырнул в дверь пустой бутылкой. Сэм печально покачал головой. Доусон уже несколько дней не показывался из каюты, а когда Сэм спросил, куда следует взять курс, рявкнул, что ему плевать.

Доусон сидел за письменным столом. Несколько дней он не брился, не переодевался, почти ничего не ел. Единственное, что ему было нужно, это спиртное. Когда у него кончалось виски, он орал во всю глотку:

– Сэм, у меня кончилось виски! Тащи сюда бутылку!

Сэму ничего не оставалось, как направить «Мою Дайану» в ближайший порт и послать кого-нибудь из матросов за спиртным. После этого он стучался в дверь капитанской каюты, держа наготове бутылку, и говорил:

– Капитан, по-моему, вам пора кончать пить, вы плохо выглядите.

Метнув на него свирепый взгляд, Доусон жадно выхватывал у него виски и отвечал:

– Занимайся своим делом, а меня оставь в покое.

Сэм понуро возвращался в рулевую рубку, чтобы продолжить бессмысленное занятие – бесцельно водить пароход вверх и вниз по Миссисипи.

Как-то утром, вскоре после восхода солнца, негр снова услышал голос капитана:

– Сэм, иди сюда!

Лоцман поспешил на зов и увидел, что дверь в каюту открыта. Доусон стоял у иллюминатора. Кажется, впервые за несколько недель он был трезв.

– Скажи, где мы находимся?

– Примерно в десяти милях к северу от Нового Орлеана.

– Хорошо. Заходи в порт. Я решил отправиться в Европу.

– Но, капитан, а как же ваша плантация? Пароходы? Что мне с ними делать?

– Мне все равно. Хочешь – продай, хочешь – затопи.

В больших глазах Сэма промелькнула обида, и Доусон тут же пожалел о своей грубости.

– Прости, я знаю, что в последнее время со мной очень трудно. Пока меня не будет, пожалуйста, позаботься о пароходах. – Помолчав, он вздохнул и добавил: – Обещаю, что, когда вернусь, со мной будет легче. Я любил ее, Сэм, по-настоящему любил.

– Знаю, капитан.

Прошло шесть недель, но Кэтлин по-прежнему отказывалась выходить из спальни. Как-то днем Ханна застала ее лежащей в кровати. Девушка выглядела несчастной и печальной, но в ее облике появилось что-то новое.

– Что случилось, золотко?

– Ох, Ханна… – Кэтлин всхлипнула. – Ты должна мне помочь.

– Вы же знаете, мисс Кэтлин, я все сделаю ради моей девочки. Ну же, дорогая, расскажите, что случилось.

Кэтлин посмотрела на няньку:

– Я… о Господи, что же мне делать? Кажется, я беременна!

– Матерь Божья! – Негритянка обняла ее своими большими пухлыми руками и принялась покачивать, как в детстве, приговаривая:

– Не волнуйтесь, золотко, Ханна позаботится о своей девочке.

Наконец Кэтлин немного успокоилась.

– Ханна… может, в бараках у рабов есть кто-нибудь… Я должна избавиться от этого ребенка.

Темные глаза негритянки вспыхнули.

– Даже не думайте об этом, мисс Кэтлин! Как вам только в голову пришло, что я соглашусь на такое?

– И все равно нам надо поскорее что-нибудь придумать.

– Мы обязательно придумаем, золотко.

Закрыв за собой дверь, Ханна прислонилась к стене. «Это я во всем виновата. Нужно было махнуть рукой на мистера Борегара и рассказать девочке правду. Что же ей теперь делать?»

Прошло несколько часов, когда Ханна с удивительным для ее габаритов проворством влетела в комнату Кэтлин.

– Золотко, вставайте с постели, я нашла выход! Нам поможет молодой доктор, который сидит сейчас в гостиной.

– Ах, Ханна, не нужен мне никакой доктор! Ты хочешь, чтобы о моей тайне узнал весь город?

– Нет, золотко, не хочу. К вашим родителям пришел в гости доктор Ремберт Питт, а с ним его молодой племянник, высокий красивый блондин и не женатый. Нам его сам Бог послал. А теперь вставайте живее, вам нужно хорошо выглядеть.

Кэтлин медленно встала и стала одеваться к ленчу.

Глава 9

Холодный декабрьский ветер трепал густые волосы доктора Хантера Александера. Он стоял неподвижно и, склонив голову, смотрел на две могилы, появившиеся на кладбище меньше восьми месяцев назад. Он пришел сюда один, здесь же мысленно дал себе клятву найти лекарство от желтой лихорадки – смертельного недуга, унесшего жизни самых дорогих ему людей с интервалом в одну неделю.

То был последний год его учебы в медицинском университете, все они с нетерпением ждали июня. Хантер собирался вернуться в родной Виксберг и в возрасте двадцати четырех лет стать полноценным практикующим врачом. Для его родителей, Уильяма и Джуди Александеров, его возвращение было настоящим праздником, и они устроили прием для родственников и друзей. Поздравить племянника зашел и доктор Ремберт Питт, брат Джуди и весьма уважаемый в Натчезе врач. Он попытался уговорить Хантера стать его партнером.

– У меня слишком большая практика для одного человека. Какой смысл начинать все с нуля здесь, когда я могу предложить тебе уже готовый бизнес?

– Вы очень добры, дядя Ремберт, но я хочу остаться в Виксберге. Я понимаю, что на то, чтобы создать собственную практику, уйдет несколько лет, но я готов потерпеть. Мне интереснее заниматься исследованиями, а не лечить больных. К тому же я соскучился по родителям, мне хочется пожить с ними.

В этот же вечер Уильям Александер пожаловался на головную боль и рано ушел к себе. Проводив гостей, Джуди поднялась в их общую спальню, чтобы узнать о самочувствии мужа, и почти сразу же выбежала на лестницу.

– Хантер! – закричала она. – Скорее, твоему отцу плохо!

Хантер бросился наверх. Уильям Александер лежал на кровати – видимо, он потерял сознание. Услышав шум, в комнату заглянул и Ремберт. Опытный врач сразу узнал симптомы желтой лихорадки, против которой медицина практически бессильна. К утру Уильям Александер был мертв. Заплаканная Джуди сидела у постели мужа. По ее хриплому голосу Хантер понял, что она тоже заразилась лихорадкой.

Он перенес мать в другую спальню и неотлучно дежурил у ее постели. Джуди Александер прожила еще неделю, все это время она металась в бреду. Перед смертью ей стало немного легче, и она протянула руку к Хантеру.

– Сынок, я чувствую, что мне осталось недолго жить. Пообещай, что поедешь с дядей Рембертом в Натчез.

– Обещаю, мама, – прошептал Хантер.

Он поцеловал слабеющую руку матери. Джуди умерла. Первый опыт Хантера Александера как практикующего врача окончился смертью его пациентов.

Во время той эпидемии умерли не только родители Хантера. Жертвами болезни стали многие рабы на плантации. В городе замерла всякая деловая активность – люди боялись лишний раз выйти из дома.

Через две недели Ремберт садился на пароход, отбывающий в Натчез.

– Лучше бы ты поехал вместе со мной, Хантер.

– Дядя Ремберт, я очень устал, да и вы наверняка тоже. Последние несколько лет я усердно изучал науки, а как только вернулся домой, случилась эта трагедия. Я хочу отдохнуть и тем временем подумать, как быть с плантацией.

– Я понимаю, мальчик мой, ты заслужил отдых. Я не собираюсь тебя торопить, но помни, что я тебя жду.

– Скоро увидимся, дядя Ремберт. До свидания. И спасибо за все.

* * *

Хантер поднял воротник пальто и пошел с кладбища. Он вернулся к дому, с любовью глядя на место, где родился и вырос. Сейчас он казался Хантеру холодным, мрачным, неприветливым, ему не терпелось поскорее уехать. Перед домом его ждала коляска, в которой уже лежали его чемоданы. Хантер забрался на сиденье и велел кучеру ехать к пристани, но по дороге остановиться у соседнего особняка, чтобы попрощаться с миссис Рейчел Бост. Коляска тронулась, и Хантер в последний раз оглянулся на большой опустевший дом. Шторы задернуты, все окна темные. Хантер сел прямо, глаза его оставались сухими. Он посмотрел на свои длинные пальцы, лежащие на коленях, и подумал: «Хорошо бы Господь наделил их исцеляющей силой». Хантер считал своей главной задачей найти лекарство от желтой лихорадки.

Коляска остановилась перед домом миссис Бост. Хозяйка, обычно жизнерадостная, сегодня была грустна.

– Боже правый, Хантер, ты сегодня такой красивый! Наверняка ты будешь лучшим врачом во всем штате.

– Благодарю вас, миссис Бост, я постараюсь. – Хантер улыбнулся.

Высокая дородная женщина обняла молодого врача.

– Ах, Хантер, я ведь дала себе зарок, что не разревусь, но, боюсь, не удастся его выполнить. Помню тебя совсем маленьким карапузом. Я всегда говорила Джуди, что, будь у нас с мистером Бостом сын, я бы хотела, чтобы он походил на тебя.

Хантер похлопал женщину по спине.

– Вы же знаете, миссис Бост, вы были для меня как вторая мать. Я буду без вас скучать и, как только смогу, обязательно приеду в гости.

Он мягко отстранил от себя женщину. Миссис Бост честно пыталась улыбнуться, но на ресницах заблестели слезы.

– Извини, не сдержалась. Да, чуть не забыла, я же испекла тебе на дорогу твое любимое печенье, вот возьми.

– Спасибо, миссис Бост. – Хантер тепло улыбнулся и взял угощение. – Мне пора. Берегите себя.

На прощание поцеловав миссис Бост в щеку, Хантер зашагал к коляске. Провожая его взглядом, женщина почувствовала себя одинокой. Теперь никого из семьи Александеров не осталось, ей будет их не хватать.

23 декабря Хантер сошел с коляски перед домом своего дяди в Натчезе. Ремберт вышел встречать племянника. Хантер улыбнулся при виде невысокого жилистого человека, очень похожего на его мать, обнял дядю и последовал за ним в большой дом, в котором ему предстояло жить.

– Я знаю, Хантер, тебе не терпится взяться за работу. Приступишь сразу же, как только пройдут праздники.

– Спасибо, дядя, мне и правда хочется поскорее начать. Все лето и осень я отдыхал, но теперь снова готов к работе.

– Натчезу здорово повезло, что удалось заполучить такого врача. Как только дамы прослышат, что у нас появился молодой красивый доктор, количество пациенток резко увеличится.

Хантер улыбнулся:

– Я буду слишком занят делом, чтобы обращать внимание на девушек.

В лаборатории, находящейся на втором этаже дома, Хантер был один. Он изучал теорию, анализировал материалы, собранные другими врачами, искал решение на страницах толстых медицинских фолиантов.

Хантер устало потер лоб, потом остановился у окна, засунув руки в карманы.

– Хантер! – позвал Ремберт.

– Я здесь, дядя.

– Ты все работаешь? Мальчик мой, сегодня воскресенье, не пора ли сделать перерыв?

– Вы же знаете, дядя, я люблю свою работу. Впрочем, я, пожалуй, выпью с вами кофе.

– У меня есть идея получше. Меня пригласили на ленч, и я хочу взять тебя с собой. Хозяева – весьма известные в городе люди, я уверен, тебе у них понравится.

– Не думаю, что это хорошая мысль, дядя Ремберт, я еще не закончил и…

– Я настаиваю. От слепого доктора будет мало толку, а если ты и дальше собираешься читать днем и ночью, твоим глазам не поздоровится. Так что иди переодевайся.

– Ну хорошо.

– Вот и отлично. Луи Борегар и его жена – милейшие люди, ты прекрасно проведешь у них время.

Хантер и Ремберт сидели в гостиной Сан-Суси и беседовали с Луи и Абигайль Борегар. В холодный январский день было приятно побыть в уютной теплой гостиной, к тому же хозяева оказались на редкость обаятельными людьми. Хантер ничуть не жалел, что согласился пойти с дядей Рембертом. Он не мог отвести взгляд от портрета молодой девушки, висящего над камином. Если она и в жизни такова, то, значит, необыкновенно красива. Хантер все еще разглядывал портрет, когда слуга доложил, что ленч подан.

Хантер галантно предложил руку Абигайль, Ремберт Питт и Луи последовали за ними. Как только все сели за стол, в холле послышался какой-то шум.

– Папа, мама, простите, что я опоздала. Надеюсь, наши гости не сочли меня невоспитанной. – Кэтлин приветливо улыбнулась Хантеру и Ремберту. – Папа, ты разве меня не представишь?

– Да, конечно, дорогая. – Луи подошел к дочери и обнял ее за талию. – Доктора Питта ты знаешь.

– Рада вас видеть, доктор Питт, – любезно сказала Кэтлин.

– А это его племянник, Хантер Александер, тоже врач. Будет практиковать в Натчезе.

Кэтлин протянула Хантеру руку.

– Я знала, что у доктора Питта есть племянник, но он ни разу не обмолвился о том, что этот племянник не только блестящий врач, но и красивый мужчина.

– Счастлив с вами познакомиться, мисс Кэтлин.

Хантер отодвинул стул, и Кэтлин заняла место рядом с ним. У молодого человека вдруг пропал аппетит. Его взволновала красивая девушка, сидящая по правую руку от него. Ее взгляды смущали его, но это было приятное смущение.

– Я рад видеть, что тебе лучше, – сказал Луи. Он повернулся к Хантеру и пояснил: – Нашей дочери несколько недель нездоровилось.

– Папа, прошу вас, не докучайте гостям разговорами о моих недомоганиях! Я уже сыта, а вы, доктор Александер? Может, выпьем кофе в библиотеке?

Он более чем охотно последовал за прекрасной девушкой, чей портрет видел в гостиной. Хантер думал, что горе-художнику лучше было бы оставить свое ремесло: живая Кэтлин куда прекраснее, чем на портрете.

– Садитесь сюда, доктор Александер. – Кэтлин указала на диван у окна и села сама, Хантер сел рядом.

– Мисс Борегар, мне не хотелось бы сегодня выступать в роли врача, но вы немного бледны. Вы уверены, что все в порядке?

– Ах, доктор Александер, я чувствовала себя ужасно. Может, вам стоит пощупать мой лоб?

Хантер положил руку на лоб Кэтлин.

– Нет, температуры у вас нет.

– Какие у вас интересные руки, Хантер. – Она стала распрямлять его пальцы. – Должно быть, вы очень умелый хирург.

Хантер оцепенел. Он не представлял, что делать: высвободиться ли, или это покажется грубым. В результате его напряженная рука осталась на коленях у Кэтлин.

– Насчет этого не знаю, у меня пока было мало практики.

– Вы слишком скромны.

Наконец она выпустила его руку. Хантер поспешил положить ее на собственное колено.

– Красивый рояль. Вы умеете играть?

– О Господи, нет, конечно, но вы наверняка умеете. С вашими руками вы вполне могли стать пианистом.

– Ну… я немного играю, но…

– Не скромничайте, прошу вас, сыграйте что-нибудь для меня.

– Право же, Кэтлин, я не…

– Ну пожалуйста, Хантер, мне так хочется, чтобы вы сыграли!

Хантер неохотно подошел к роялю. Кэтлин устроилась рядом, причем так близко, что Хантер касался локтем ее груди. Никогда еще он не играл так хорошо.

Музицирование прервал доктор Питт.

– Нам пора, – сказал он, заглядывая в библиотеку.

– Доктор Питт, – улыбнулась Кэтлин, – мне очень жаль, что вам нужно ехать, но Хантер согласился остаться и пообедать со мной.

– Да, доктор Александер, оставайтесь, – поддержал Луи, обрадованный тем, что его дочь заинтересовалась молодым красивым врачом.

К концу вечера Хантер был совершенно очарован прелестной и общительной Кэтлин.

– Уже десятый час, мне пора уходить.

– Я согласна вас отпустить… при одном условии: пообещайте, что придете завтра.

– Сочту за честь принять ваше приглашение. До завтра, Кэтлин, спасибо за прекрасный вечер. – Кэтлин вслед за ним вышла из дома. – О, вам не следует выходить на холод, вы же недавно болели.

– Тогда поцелуйте меня на прощание, – прошептала Кэтлин, привставая на цыпочки.

Хантер быстро чмокнул ее в щеку, однако Кэтлин исхитрилась подставить губы. Удивленный, но польщенный, Хантер привлек ее к себе.

– Вы самая удивительная девушка из всех, кого мне доводилось встретить. И самая неотразимая. – Он нежно поцеловал ее в губы. – Я буду с нетерпением ждать завтрашнего дня.

На следующей неделе доктор Александер уделял мало внимания своей практике. Едва за последним пациентом закрывалась дверь, как он спешил на встречу с Кэтлин. Так прошло шесть вечеров, но седьмой оказался еще лучше – они с Кэтлин предприняли ночную прогулку в коляске. Приехав в Сан-Суси, он увидел Кэтлин. Она была в голубом платье, из-под юбки, расширяющейся книзу, выглядывали маленькие ножки в изящных ботинках.

– Я прихватил с собой плед, чтобы вы не замерзли. Идите сюда, я помогу вам одеться.

На улице кружился легкий снежок. В холл вышел Луи.

– Молодые люди, куда это вы собрались?

– Мы едем кататься, – с улыбкой сообщила Кэтлин.

– Надеюсь, вы не против, мистер Борегар?

– Он не против, – ответила за отца Кэтлин. – Пошли, Хантер.

Хантер помог Кэтлин сесть и взял вожжи.

Вскоре коляска остановилась на пустынном обрыве над рекой. Кэтлин с готовностью прильнула к своему спутнику. Он нетерпеливо приник губами к ее рту.

– Кэтлин, – прошептал Хантер между поцелуями, – я понимаю, еще слишком рано об этом говорить, но я вас полюбил.

– Тогда давайте поженимся, – прошептала Кэтлин ему на ухо. – И поскорее, мне так не хочется ждать. Давайте поженимся на следующей неделе!

Хантер был явно шокирован.

– Так не полагается. Я еще недостаточно долго за вами ухаживал. Может, в июне?

Кэтлин стала покрывать его лицо поцелуями.

– Хантер, – прошептала она, – вы ведь меня хотите? И я вас хочу, так зачем ждать? – Она прижалась к его губам и поцеловала так, что Хантер захмелел от желания. – Разве вам не хочется жениться на мне как можно скорее?

– О, Кэтлин, любимая, мы поженимся на следующей неделе, завтра, сейчас!

Глава 10

Бекки Стюарт Джексон потерла поясницу. Будучи на седьмом месяце беременности, она чувствовала вялость и быстро уставала, но не могла же она пропустить свадьбу лучшей подруги! Пробравшись сквозь толпу, собравшуюся перед церковью, она подошла к небольшой боковой двери. Абигайль впустила ее внутрь.

– Входи дорогая, сейчас я найду для тебя стул.

– Спасибо, миссис Борегар, не волнуйтесь. Я просто хотела еще раз увидеться с Кэтлин до венчания.

– Да, конечно. Кэтлин с минуты на минуту будет готова.

Едва Бекки успела усесться, как из соседней комнаты вышла Кэтлин в сопровождении Ханны и Джулии Хорн. Нянька и подруга помогали ей облачиться в старинное атласное подвенечное платье.

– Кэтлин, – Бекки встала, – ты выглядишь просто сногсшибательно.

– Привет, Бекки, – сказала Джулия из-за спины Кэтлин (она возилась с длинным шлейфом подвенечного платья). Миниатюрная Джулия была очень хороша в розовом атласном наряде подружки невесты и нервничала, пожалуй, не меньше самой невесты. – Кэтлин, – проворчала она, – я не смогу поправить на тебе шлейф, если ты не постоишь спокойно.

– Девочки, пора, – вмешалась Абигайль и обняла дочь. – Дорогая, я надеюсь, что ты будешь счастлива так же, как я счастлива с твоим отцом.

Она поцеловала дочь в щеку, в ее глазах заблестели слезы.

– Спасибо, мама, я уверена, что так и будет. А теперь идите.

Абигайль промокнула глаза платочком и вместе с другими дамами вышла из комнаты. Кэтлин осталась с нянькой и подругами.

– Мне нужно возвращаться к Бену, – сказала Бекки. – Я только зашла еще раз пожелать тебе счастья. Жаль, что я не смогла быть подружкой невесты, но сама понимаешь, вид у меня сейчас неподходящий. Ах, Кэтлин, свадьба – это так чудесно! Те девять месяцев, что я живу с Беном, были самыми счастливыми в моей жизни. Надеюсь, у тебя будет так же.

– Спасибо, Бекки, я тоже надеюсь. Ну иди, скоро увидимся.

Бекки вышла из комнаты и пошла обратно к мужу.

Джулия обратилась к Кэтлин:

– Господи, Кэтлин, как же я тебе завидую! Я очень люблю Калеба, но ты оказалась права: его отец настаивает, чтобы он непременно сначала окончил колледж, а уж потом женился.

– Не грусти, Джулия, может, он еще передумает.

Джулия понизила голос до шепота:

– Послушай, Кэтлин, доктор Александер, конечно, очень красивый и хороший, но… Как же Доусон Блейкли? Мне казалось, ты так его любила… И вдруг я узнаю, что ты выходишь замуж за Хантера Александера!

– Джулия, я люблю Хантера Александера, а Блейкли никогда не любила, и, пожалуйста, не упоминай больше при мне это имя.

– Прости, Кэтлин. Я так рада, что ты счастлива! – Джулия поцеловала подругу в щеку. – Но я слышу музыку, мне пора готовиться к церемонии.

Оставшись одна, Кэтлин всмотрелась в собственное отражение в большом зеркале. В это время сзади подошла Ханна и положила свои пухлые руки на плечи питомицы.

– Золотко, вы сегодня такая красивая!

Кэтлин, почувствовав прикосновение ласковых рук няньки, вдруг расплакалась.

– Ох, Ханна, как же я могу выйти замуж за Хантера? Я его не люблю, я люблю Доусона, только его одного!

– Ну-ну, мисс Кэтлин, не плачьте. Я знаю, что вы любите мистера Доусона, но он же уехал, а у вас будет ребеночек, значит, вам нужен муж. Жаль, что так получилось, золотко, но доктор Хантер – хороший человек, я знаю, он позаботится о моем ягненочке.

Ханна припудрила лицо своей любимицы.

– Ты права, Ханна. Я выйду замуж и когда-нибудь забуду Доусона. Как ты думаешь, у меня получится?

– Конечно, дорогая. Со временем вы научитесь любить доктора Хантера. Девушки часто выходят замуж за джентльменов, которых не любят, а потом прекрасно живут.

В церкви заиграл орган, и в дверь негромко постучали.

– Ну вот, детка, это, должно быть, мистер Борегар. Улыбнитесь, пусть никто не узнает, что мой ягненочек плакал.

– Кэтлин, ты прекрасна! – воскликнул сияющий Луи, входя в комнату. – Хантер – просто счастливчик. – Отец подошел к дочери и поцеловал в щеку. – Девочка моя, я тебя очень люблю и желаю тебе счастья. Ты ведь это знаешь, правда?

– Да, папа, знаю. Нам пора?

– Да, дорогая.

Кэтлин оперлась на руку отца, и они вышли из комнаты, оказавшись в самом начале церковного прохода.

Когда за ними закрылась дверь, Ханна заплакала.

– Бедная моя маленькая Кэтлин, это я во всем виновата, надо было все рассказать. Боже, прости меня, грешную.

Кэтлин Дайана Борегар в старинном атласном платье медленно шла по проходу церкви Святой Марии. Она была бледна и казалась хрупким цветком. Под белой вуалью рассыпались по плечам вьющиеся светлые волосы, лицо оставалось спокойным и безмятежным. Если большие голубые глаза и блестели от слез чуть сильнее, чем следовало, то никто не придал этому значения: Кэтлин – невинная семнадцатилетняя девушка, сегодня день ее свадьбы, вполне естественно, что столь торжественное событие глубоко на нее подействовало.

Стоя у алтаря со своим дядей Рембертом, Хантер Александер смотрел, как к нему приближается невеста, и его сердце переполняла гордость.

Кэтлин посмотрела на Хантера и вдруг почувствовала в его лице какую-то внутреннюю силу, вселившую в нее уверенность, что все будет хорошо. Она улыбнулась и в эту минуту поклялась себе, что станет ему хорошей женой и никогда не даст понять, что любит другого.

Вскоре после того, как они вошли в каюту, Хантер поцеловал жену в щеку и с улыбкой сказал:

– Дорогая, я на несколько минут тебя оставлю – спущусь в корабельный ресторан.

– Хорошо.

Кэтлин проводила мужа глазами. Они находились на борту парохода «Принцесса», направляясь в свадебное путешествие в Новый Орлеан. Хантер очень хотел отвезти молодую жену в этот замечательный город. Правда, Кэтлин не раз там бывала, но самого города практически не видела, так как считалось, что ей еще рано осматривать Новый Орлеан. Кэтлин было безразлично, куда ехать, но Хантеру она об этом, конечно, не сказала, и он заказал билеты на пароход и на неделю забронировал номер в отеле «Сент-Чарльз».

Дверь захлопнулась, и Кэтлин подошла к иллюминатору. Ей вспомнилась ночь на пароходе Доусона.

«Господи, я не могу через это пройти. Хантер хороший человек, но я его не люблю», – в панике подумала она.

Кэтлин со вздохом отвернулась от иллюминатора и взялась за воротник дорожного костюма. На кровати лежала наготове белая кружевная ночная рубашка. Глядя на нее, Кэтлин невольно поежилась. Двигаясь как сомнамбула, она медленно разделась, надела через голову ночную рубашку, сунула ноги в атласные шлепанцы и застегнула атласный пеньюар на три крошечные пуговки.

Присев перед небольшим туалетным столиком, Кэтлин стала расчесывать волосы, когда в дверь негромко постучали. Вздрогнув, она отложила гребень и попыталась улыбнуться.

– Входи, Хантер.

Хантер вошел и замер на месте, любуясь красотой Кэтлин. Ей хотелось закричать, чтобы он не стоял как истукан, а просто схватил ее и поскорее покончил со всем этим.

– Дорогая, ты так прекрасна! Как же я тебя люблю! – прошептал он, целуя жену.

– Я тоже тебя люблю.

Кэтлин обняла мужа за шею, а он продолжал покрывать ее лицо нежными поцелуями, шепча слова любви. Наконец он взялся за пуговки пеньюара и довольно быстро с ними управился. Кэтлин опустила руки, Хантер спустил пеньюар с ее плеч и бросил его на кровать. Он посмотрел на ее тело, едва прикрытое полупрозрачной кружевной рубашкой, и Кэтлин заметила, как в его карих глазах вспыхнул огонь желания. Хантер привлек ее к себе и снова стал целовать – на этот раз по-другому, более страстно, более требовательно.

– Любимая, – прошептал он, касаясь губами ее уха, – я знаю, ты устала и волнуешься. Я готов подождать.

– Нет! – Кэтлин крепче обняла его за шею и закрыла глаза. – Не надо ничего ждать.

– Спасибо, любимая. – Его губы опустились ниже, и он стал покрывать обжигающими поцелуями нежную кожу ее шеи.

– Любимая, – прошептал Хантер. Кэтлин снова открыла глаза и встретилась с ним взглядом. – Ты сделала меня счастливейшим из смертных.

Он властно накрыл ее рот своим, заставил раскрыть губы и начал умело ласкать ее рот языком. Никогда еще Хантер не целовал ее так. Нежный, понимающий, любящий, он терпеливо возбуждал Кэтлин, прежде чем овладеть ею. Лежа в его объятиях, Кэтлин покорно отдавала мужу всю себя, и он овладел ею со всей нежностью, на какую был способен. Но ее сердце по-прежнему принадлежало другому, смуглому темноволосому мужчине – как и ребенок, который рос в ее чреве.

Хантер мирно спал, лежа на спине. Кэтлин повернулась на бок и посмотрела на мужа. Красивое лицо, такое спокойное во сне, густые светлые волосы, руки, мускулистые, но не чрезмерно. Хантер Александер – красивый мужчина, почему же она не может его любить?

Кэтлин стала смотреть в потолок. Ее захлестнули воспоминания о другой каюте, другой ночи, другом мужчине. Темные глаза, горячие чувственные губы, сильные руки, обнимающие ее так крепко, что становится трудно дышать, мускулистое смуглое тело… Она отдала ему всю любовь, и ни для кого другого не осталось ни крупицы. У Кэтлин защипало в глазах.

За окном уже светало, когда Кэтлин Борегар Александер задремала.

За неделю, что Кэтлин и Хантер провели в Новом Орлеане, она узнала о муже много нового. Хантер гордился молодой женой и с энтузиазмом показывал ей достопримечательности своего любимого города. После обеда он повел ее в прославленный Орлеанский театр, потом в модный игорный дом. Кэтлин впервые в жизни играла в рулетку. Когда она поставила деньги на номер «семнадцать» и маленький белый шарик закатился в гнездо с таким же номером, восторгу ее не было предела. Собрав фишки, она улыбнулась Хантеру:

– Оказывается, это ужасно интересно.

Хантер крепче обнял жену за талию.

– Да – когда выигрываешь.

Кэтлин выигрывала раз за разом, и он наблюдал за ней влюбленным взглядом. Когда они вернулись в номер, Хантер заказал ужин для своей проголодавшейся жены. При виде изысканных кушаний, поданных на золотом подносе, Кэтлин радовалась как дитя. Она выпила шампанское – тоже впервые в жизни. После двух бокалов ей стало совсем весело, и на этот раз, когда они занимались любовью, Кэтлин держалась более раскованно. Хантер мысленно взял себе на заметку, что надо будет заказывать шампанское в номер каждый вечер. Никогда еще он не был так счастлив.

Неделя прошла в погоне за всевозможными удовольствиями и развлечениями. Днем они обычно устраивали экскурсии, и Хантер указывал Кэтлин на местные достопримечательности: церковь Святого Патрика, собор Святого Людовика со знаменитым шпилем из дерева и железа, пресвитерианскую церковь, чей шпиль поражал головокружительной высотой. Он показал Кэтлин другие отели, однако ни один не мог сравниться по роскоши с «Сент-Чарльзом», где они остановились.

В один из дней Хантер повез жену на скачки. Здешний ипподром был объектом паломничества любителей верховой езды со всех Соединенных Штатов. Кэтлин похвасталась, что ее кузен состоит членом жокейского клуба, и им тут же предоставили лучшие места.

Хантер повез жену по городу в кабриолете, по дороге обращая ее внимание на архитектуру в испанском, французском и американском стиле. Многие из домов украшали узорчатые решетки из кованого железа. Кэтлин они очень понравились, она даже предложила, что, когда у них будет свой дом в Натчезе, они украсят балконы такими же. Хантер охотно согласился.

Они побывали в таверне «Бордо» на озере Пончартрейн. Кэтлин оценила труды повара по достоинству и выпила так много бордо, что Хантеру пришлось нести ее на руках.

– Хорошо бы наш медовый месяц длился вечно, – прошептал он, лежа в широкой кровати в последнюю ночь перед отъездом.

– Мне бы тоже этого хотелось. – Кэтлин постаралась, чтобы ее голос звучал искренне. – Но ведь у тебя есть работа.

– Конечно, дорогая, ты права. Но давай хотя бы сегодня забудем обо всем. Я люблю тебя, ты сделала меня самым счастливым человеком на свете.

– Я тоже счастлива, – ответила Кэтлин, позволяя ему обнять себя.

– О, любимая, – прошептал он, покрывая поцелуями ее шею и грудь, – с каждым разом я хочу тебя все сильнее.

Хантер стал нежно ласкать ее тело, и шампанское снова помогло Кэтлин заниматься любовью с мужчиной, который был ее мужем, но которого она не любила.

Глава 11

В Лондоне шел дождь. Как только Доусон Блейкли вышел из кеба, ему навстречу поспешил лакей и раскрыл большой черный зонт.

– Добро пожаловать в «Клариджис», мистер Блейкли, надеюсь, вам у нас понравится. Я провожу вас в ваш номер.

Апартаменты пришлись Доусону по вкусу.

– Желаете, чтобы я распаковал вещи, сэр? – вежливо поинтересовался коридорный.

– Позже, пока просто поставьте все на пол. Впрочем, кое-что вы можете для меня сделать. Велите подать в номер бутылку бурбона, а еще лучше две.

– Будет сделано, сэр.

Сняв кашемировый плащ, Доусон швырнул его на стул, затем подошел к окну. День был серый, моросил холодный зимний дождик. Доусон вздохнул и расстегнул белую шелковую рубашку.

Принесли виски.

Доусон налил себе полный стакан янтарного напитка, залпом осушил его, поморщился и поставил на стол. Медленно разделся и пошел к кровати, взяв с собой бутылку. Устроившись между мягких подушек, налил себе еще одну порцию и стал пить – на этот раз медленнее.

– Вот так я проведу остаток зимы, – пробурчал себе под нос Доусон и приступил к осуществлению своего намерения – напиться до беспамятства.

Когда наступили сумерки, Доусон Блейкли уже крепко спал. Проснулся он с головной болью и отвратительным вкусом во рту, поморщившись, встал с постели и подошел к окну. Так продолжалось две недели. Еду Доусон заказывал в номер и ни разу не выходил из него даже в ресторан, пребывая то в пьяном забытьи, то в состоянии полутрезвости.

В дверь постучали. Доусон набросил халат и крикнул:

– Войдите!

– Доброе утро, сэр. – Официант вкатил в номер тележку с завтраком и протянул Доусону пачку писем. – Ваша корреспонденция, сэр.

Доусон быстро перебрал письма и, не найдя ничего достойного внимания, побросал на стол, даже не распечатав. Среди конвертов обнаружился завернутый в коричневую бумагу номер газеты «Натчез курьер».

Сев за стол и налив себе кофе, Доусон стал просматривать газету. Его внимание привлекло объявление, набранное жирным шрифтом на третьей странице:

«Кэтлин Дайана Борегар, дочь Луи и Абигайль Борегар из Натчеза, и доктор Хантер Александер из Виксберга сочетались браком в церкви Святой Марии. Прекрасную невесту в старинном белом атласном платье сопровождали…»

Он отложил газету и несколько минут сидел совершенно неподвижно, потрясенный новостью. Затем его губы изогнулись в кривой усмешке. «Каким же я был дураком, вообразил, что она меня любит. Не прошло и двух месяцев с тех пор, как я уехал, а она уже вышла замуж. Вот уж действительно, с глаз долой – из сердца вон».

– Ах, Кэтлин, – пробормотал он вслух, – я-то беспокоился, как ты там, а ты уже успела полюбить другого. Я провожу ночи за бутылкой, стараясь напиться до беспамятства, а ты тем временем уже с другим мужчиной. Оказывается, Луи знает тебя лучше, чем я. Ну что ж, дорогая, спасибо, что освободила меня. Посмотрим, смогу ли я забыть тебя так же быстро.

Вечером совершенно трезвый Доусон вошел в обеденный зал отеля. Его проводили к одному из наиболее удобно расположенных столиков неподалеку от входа. Отсюда он мог видеть всех и его самого было видно – именно то, что ему требовалось в этот дождливый субботний вечер.

Заказав говядину и бутылку вина, Доусон откинулся на спинку стула и стал неторопливо оглядывать зал. Его взгляд остановился на миниатюрной блондинке. Она сидела за столиком с родителями и в то самое мгновение, когда он посмотрел на нее, подняла глаза и улыбнулась. На вид ей можно было дать лет восемнадцать-девятнадцать, и Доусон поспешно отвел взгляд. Хватит с него милых молоденьких девушек. Недалеко от него заканчивала обед красивая темноволосая женщина. Поднеся к губам бокал с вином, она встретилась взглядом с Доусоном. Низкий вырез черного атласного вечернего платья щедро выставлял напоказ молочно-белую шею и часть груди, на маленьких руках и на шее сверкали бриллианты. Доусон кивнул женщине. «Превосходно, именно то, что мне нужно, – подумал он. – Ничего общего с Кэтлин Борегар».

Ел Доусон неторопливо, наслаждаясь каждым кусочком. Насытившись, он бросил на стол салфетку и встал. Брюнетка тоже встала. Он подал ей руку, и они вышли из зала вместе, так же под руку прошли через вестибюль. Доусон велел привратнику вызвать для них наемный экипаж.

Выждав паузу, женщина сказала:

– У меня нет с собой накидки.

– Она вам не понадобится, – с улыбкой ответил Доусон, помогая ей сесть в карету. Он приказал кучеру отвезти их к Крокфорду. – Надеюсь, вы любите играть? Я Доусон Блейкли, американец. В Лондоне я уже две недели и, как теперь понимаю, потратил это время впустую, потому что не знал вас.

– Да, мистер Блейкли, я люблю играть. Меня зовут Виктория Гастингс, я приехала из Шотландии. Обожаю янки.

Доусон рассмеялся и привлек Викторию к себе.

У Крокфорда они играли в рулетку и пили шампанское. Если выпадал ее номер, Виктория взвизгивала от восторга, радостно сгребая к себе яркие фишки. Наконец Доусон склонился к ней и прошептал:

– Уже поздно.

На обратном пути Виктория охотно подставила ему губы для поцелуя. Когда экипаж остановился перед отелем, она безо всякого жеманства последовала за Доусоном в его апартаменты.

Доусон заказал еще шампанского, сам наполнил два бокала и подошел к женщине. Едва пригубив, оба поставили бокалы на столик. Доусон привлек Викторию к себе и с радостью обнаружил, что она испытывает такое же нетерпение, как и он. Через несколько минут они уже лежали в постели.

– О Доусон! – выдохнула женщина, запуская пальцы в его густые черные волосы.

– Да, да, Виктория, – пробормотал Доусон.

Но когда она потребовала снять камею – брошь Кэтлин, из которой он приказал сделать медальон и всегда носил на шее, – желание, горевшее в его взгляде, вдруг погасло. Он молча отстранился и лег на спину.

– В чем дело, Доусон? Что случилось?

– Ничего не случилось, – холодно ответил он, – просто уже поздно. Одевайся, я тебя провожу.

– Но… но… я думала, что мы…

На следующий день они снова встретились в обеденном зале, но он смотрел мимо нее. Виктория так и не поняла, что случилось.

Два дня спустя, когда Доусон покупал в вестибюле сигары, у стойки регистрировалась высокая рыжеволосая дама в бежевом кашемировом дорожном костюме. Определить ее возраст было трудно, она хорошо сохранилась, и ей с равным успехом можно было дать и тридцать, и пятьдесят. Впрочем, Доусона не интересовало, сколько ей лет. Его потянуло к женщине с первого взгляда, да и она, посмотрев на него, улыбнулась.

Доусон знал, что вечером она будет искать его в ресторане, и нарочно не стал спускаться. Пообедав, он сидел в кресле и курил сигару. В дверь постучали, и лакей протянул ему серебряный поднос, на котором лежал сложенный вдвое листок. Взяв записку, Доусон прочел:

«Я не видела вас за обедом. Поскольку в этом отеле нет бара, надеюсь, вы не откажетесь выпить со мной в моем номере сегодня вечером».

И подпись: «Баронесса Ле Пойфер, номер 603».

Доусон улыбнулся, неторопливо вышел в коридор и направился к номеру баронессы. У двери его встретила горничная.

– Входите, мистер Блейкли, – сказала она, поклонившись.

Доусон вошел. Из другой комнаты величаво выплыла баронесса в длинном пеньюаре из бежевого атласа.

– Как мило, что вы пришли, мистер Блейкли. Присаживайтесь и расскажите мне о себе.

– Прошу вас, называйте меня Доусоном. Я американец, приехал в Лондон на зиму, и, похоже, поездка окажется куда более приятной, чем я рассчитывал. А вы?

– Я рада, что вы американец. Правду сказать, я тоже. Семь лет назад познакомилась в Нью-Йорке с бароном Ле Пойфером и вышла за него замуж. После свадьбы мы переехали в Париж. Этой весной барон умер, а я осталась в Париже, но временами ужасно тоскую по родине. Вы как будто привезли с собой частичку Америки. Ну, теперь, когда мы познакомились, чем займемся?

– Я с радостью отвезу вас куда вы пожелаете, баронесса.

– Дорогой, зовите меня Сьюзен. Честно говоря, я бы предпочла провести уютный вечерок, не выходя из этого номера.

– Не могу придумать ничего лучше.

Сьюзен провела Доусона в просторную спальню и закрыла за собой дверь, после чего выразительно посмотрела на него:

– Скажите, я не слишком напористая?

– По-моему, вы очаровательны, – с улыбкой заверил он.

Баронесса выскользнула из атласного пеньюара и направилась к кровати. Лежа на атласных простынях, она выглядела очень соблазнительно. Доусон присел на край кровати и, наклонившись к баронессе, взял в руки камею.

– Я никогда не снимаю этот медальон.

Баронесса улыбнулась:

– Ну что ж, дорогой, должно же на вас остаться хоть что-нибудь.

Прошло две недели. Как-то раз, проснувшись в десять часов и увидев, что баронесса, сидя в кровати, пьет утреннюю чашку кофе, Доусон проворчал:

– Меня уже тошнит от этого чертова дождя.

– Вот это да! – Сьюзен надула губки. – Я-то думала, что мы неплохо проводим время вместе.

– О, дорогая, я ничего такого не имел в виду. Мы и вправду отлично провели время, просто я больше не могу обходиться без солнца.

Сьюзен погладила курчавые волосы у него на груди.

– Тебе пора возвращаться в Америку?

– Нет, я могу туда вообще не возвращаться.

– В таком случае предлагаю вот что. У меня есть небольшая вилла в Монте-Карло, почему бы нам не поехать туда?

Небольшая вилла оказалась особняком из тридцати двух комнат, из ее окон открывался захватывающий вид. Доусон день за днем грелся на солнышке, отчего его смуглая кожа стала еще темнее, Сьюзен натирала его ароматным маслом и время от времени предлагала выпить экзотический прохладительный напиток. Баронесса с каждым днем все больше влюблялась в своего молодого любовника, он же меньше всего думал о любви. Он был доволен жизнью, как ему и не мечталось, не думал о завтрашнем дне и ни к чему иному не стремился.

Доусон перевернулся на спину, подставив солнцу живот. Рядом в серебряном ведерке со льдом охлаждалась бутылка шампанского. Разомлев от тепла и вина, Доусон пребывал в состоянии приятной расслабленности. Светлокожая Сьюзен не могла и помыслить о том, чтобы растянуться рядом с ним на солнышке, – она бы обгорела в считанные минуты.

– Милый, может, войдешь ненадолго в дом? – Она улыбнулась, стоя над ним в белом атласном пеньюаре.

– Зачем? – притворно удивился он. – Мне и здесь хорошо.

– Ты же знаешь, что сегодня вечером мы идем в гости.

– Но сейчас только три часа, куда спешить?

Баронесса опустилась рядом с ним на колени.

– Мне бы хотелось провести с тобой некоторое время до того, как мы уйдем.

Лениво приоткрыв глаза, Доусон улыбнулся.

– Интересно, что у тебя на уме? – прошептал он.

– Да ну тебя!

– Я пошутил, дорогая. Ты хоть представляешь, как ты хороша при солнечном свете? – Он поцеловал ее в губы.

Когда спустя два часа они проснулись, баронесса с ужасом обнаружила, что страшно обгорела на солнце.

– Ой, ты только посмотри на меня!

Подхватив Сьюзен на руки, Доусон отнес ее на кровать и уложил на белые атласные простыни. Ее красная кожа на белом фоне рассмешила его.

– Доусон Блейкли, это не смешно! – завизжала баронесса.

– Прости, дорогая, я не хотел тебя обидеть, просто ты сейчас похожа на огромного вареного омара.

– Я рада, что тебе весело, – фыркнула она, – но как же быть с приемом?

– Забудь о нем: ты так обгорела, что не сможешь ничего на себя надеть.

– Но прием устраивается в нашу честь! Тебе придется пойти без меня.

– Как прикажете, мадам!

Глава 12

Когда мистер и миссис Хантер Александер возвращались в Натчез, Луи и Абигайль радостно встречали молодоженов на ступенях Сан-Суси.

– Дорогая! – Луи обнял дочь.

– Ах, папа, я так рада вернуться домой!

Наблюдая сцену встречи, Хантер испытал легкий укол ревности и втайне жалел, что они не могут прямо сейчас поселиться отдельно. Отныне ему придется делить Кэтлин с ее родителями.

Луи выпустил из объятий дочь и подошел поздороваться с зятем.

– Входите, сын мой. Как там Новый Орлеан?

– Мы прекрасно провели время, мистер Борегар, просто превосходно.

За обедом Кэтлин была очень оживленной. После кофе, который подали в библиотеку, она попросила Хантера сыграть на рояле. Когда Луи начал клевать носом, Хантер в глубине души обрадовался.

Прощаясь с родителями жены, он встал из-за рояля, и как только они ушли, со счастливой улыбкой обратился к Кэтлин:

– Дорогая, пойдем спать, пора. Позволь, я тебя отнесу.

Он легко подхватил жену на руки и понес в спальню. Когда Кэтлин в ночной рубашке вышла из гардеробной, Хантер уже лежал на их широкой кровати, по пояс накрывшись простыней. Не успела она опустить голову на подушку, как муж наклонился над ней.

– Дорогая, – прошептал он.

– Хантер, прошу тебя… я ужасно устала и хочу спать.

Хантер улыбнулся:

– Понимаю, дорогая. Спокойной ночи. Я люблю тебя, Кэтлин Александер.

– Я тоже тебя люблю, – ответила Кэтлин, поворачиваясь на бок и закрывая глаза.

Проспав всего несколько часов, Хантер проснулся на рассвете. Кэтлин еще крепко спала. Он склонился над женой и поцеловал ее в губы.

– Доброе утро, любимая.

– Доброе утро. Который час?

– Еще рано.

– Почему же ты не спишь?

– Не знаю. Наверное, мне все еще в новинку спать с тобой.

– Тогда я встаю, – сказала Кэтлин.

Хантер обнял ее за талию.

– Дорогая, мы можем пока не вставать с постели. Вчера вечером ты была усталой, а сейчас?

– Сейчас нет, но…

– Вот и хорошо, – заключил он, целуя ее. – Забудь обо всем, кроме нас с тобой. Ты такая красивая, я так тебя люблю!

Кэтлин неохотно сдалась.

Доктор Хантер Александер вернулся к врачебной практике. Находясь в своем кабинете, он мог забыть о Кэтлин, но когда рабочий день приближался к концу, Хантер с нетерпением предвкушал, как вернется к молодой жене. Правда, он предпочел бы, чтобы она ждала его в спальне, но такого никогда не случалось. С тех пор как они вернулись из Нового Орлеана, Хантер редко оставался наедине с женой.

Кэтлин причесывалась за туалетным столиком. Подойдя сзади, Хантер поцеловал жену в макушку.

– Дорогая, пойдем в постель. Я по тебе соскучился, – прошептал он, склоняясь, чтобы поцеловать в губы.

– Ах, Хантер, неужели ты только об этом и можешь думать? – воскликнула Кэтлин раздраженно.

Немного ошеломленный ее резкостью, он отстранился.

– Нет, не только, но я действительно тебя люблю и хочу.

– Я сегодня устала и хочу спать.

– Ну хорошо, будь по-твоему.

Хантера тревожила холодность, которую Кэтлин демонстрировала с момента возвращения в Сан-Суси. Ему хотелось, чтобы она стала такой же, как во время их поездки в Новый Орлеан. Решено: завтра вечером он предложит Кэтлин выпить шампанского и посмотрит, изменится ли от этого что-нибудь. Засыпая, Хантер улыбался в предвкушении.

Вернувшись с работы на следующий день, Хантер сообщил Кэтлин новость: Бекки Стюарт Джексон благополучно разрешилась от бремени.

– Это чудесно, но тебе не кажется, что рановато? И кто родился?

– Мальчик, всего шесть фунтов, но вполне здоровый. Бекки чувствует себя нормально.

Неожиданно Кэтлин обняла Хантера и прошептала:

– Давай поднимемся в спальню, у меня для тебя есть сюрприз.

– Правда, дорогая? И что же это?

– Я скажу тебе в кровати, – с улыбкой пообещала Кэтлин.

Когда она раздевалась, сердце ее билось, как птица в клетке. Нужно как-то убедить мужа, что она беременна от него и рада этому. Когда она вышла из гардеробной, на столике в ведерке со льдом охлаждалась бутылка шампанского. Хантер поднял два бокала.

– Дорогая, разреши налить тебе шампанского?

Кэтлин поняла, что именно это ей и нужно.

– О да, с удовольствием.

Он вручил жене бокал. Кэтлин поспешно выпила и тут же потянулась за добавкой. Игристое вино сделало свое дело, и к тому времени, когда Хантер обнял жену и прошептал: «Пойдем в постель, дорогая», – она была готова.

Кэтлин откинулась на подушки. Хантер с улыбкой объявил:

– У меня для тебя тоже есть сюрприз. Сегодня я получил от ювелира свой заказ. Хочешь взглянуть на браслет?

– Конечно! Где он?

Хантер достал из кармана браслет и протянул Кэтлин.

– Какая красота, спасибо, дорогой!

– Я рад, что тебе понравилось. А теперь рассказывай, какой сюрприз у тебя.

– Кажется, у меня будет ребенок, – прошептала Кэтлин.

Хантер обнял ее.

– Это чудесно! Может, покажешься завтра дяде Ремберту, чтобы знать наверняка?

– Нет! – чуть не выкрикнула Кэтлин. – Лучше я покажусь доктору Дженнингсу, он наблюдает меня с того дня, как я появилась на свет.

Хантер поднес к губам ее руку и поцеловал.

– Конечно, покажись. Я так счастлив!

Глава 13

Услышав, что Кэтлин ждет ребенка, ее родители пришли в восторг. По такому случаю устроили праздничный обед, Луи произносил тосты за молодых и говорил о том счастливом дне, когда появится на свет его внук или внучка.

К концу марта беременность Кэтлин стала заметной. Внезапные перепады настроения будущей матери беспокоили всех, особенно молодого мужа. То она выглядела счастливой и напевала, а то вдруг на следующий день у нее начиналась депрессия.

Как-то вечером Кэтлин не спустилась к обеду. Торопясь к жене, Хантер наспех поел и встал из-за стола. Когда он вошел в спальню, Кэтлин задумчиво стояла у окна и даже не повернулась.

– Дорогая, как ты себя чувствуешь?

Кэтлин будто прорвало:

– Ради Бога, оставь меня в покое! Неужели так трудно понять, что я хочу побыть одна? Почему бы тебе не переселиться в другую комнату. Ты во сне все время меня обнимаешь, я так больше не могу! Ты что, хочешь повредить ребенку? До родов я хочу спать одна.

Вспышка Кэтлин оказалась для Хантера полной неожиданностью. Некоторое время он молчал, потом вздохнул:

– Конечно, любимая, я перенесу свои вещи в другую комнату, чтобы не мешать тебе спать. – Он вышел из спальни и тихо притворил за собой дверь.

Оставшись одна, Кэтлин бросилась на кровать. Она рыдала от тоски по Доусону, отцу ее будущего ребенка. Как же ей хотелось, чтобы он был рядом!

Хантер занял свободную спальню в конце коридора. Зная, что когда придет время ложиться спать, муж не будет докучать своей нежностью, Кэтлин начала обращаться с ним помягче. Хантер углубился в изучение медицинской литературы, пытаясь найти средство от желтой лихорадки, унесшей жизни его родителей. Ему не хватало общества жены, но он твердил себе, что после рождения ребенка все изменится.

Кэтлин вздохнула, обмахиваясь веером.

– Ах, мама, я отвратительно себя чувствую.

– Знаю, дорогая, – со вздохом отозвалась Абигайль. – На моей памяти такого жаркого августа еще не было. Я не понимаю, почему у тебя такой большой живот, срок никак не больше семи месяцев, а выглядишь ты так, будто родишь со дня на день.

Кэтлин закашлялась, скрывая смущение.

– Не знаю, может, у меня будет двойня? Пожалуй, я пойду прилягу.

Вечером Абигайль сказала Хантеру:

– По-моему, вам следует сходить за Кэтлин. Днем она пошла прилечь и, наверное, задремала.

Хантер поднялся по лестнице и негромко постучал в дверь спальни. Кэтлин откликнулась сразу же:

– Войдите.

Увидев, в каком она состоянии, он заволновался.

– Что с тобой?

– У меня начались боли и… – не договорив, она схватилась за живот.

Хантер присел на край кровати.

– И давно они начались?

– Еще днем.

– Приступы повторяются регулярно?

– Да, да. – Кэтлин закусила губу.

– Дорогая, это схватки. Я срочно еду за доктором.

Хантер выбежал из комнаты и наткнулся на Абигайль и Луи.

– Что случилось? Кэтлин заболела? – хором спросили они.

– У нее начались схватки.

– Но ведь еще два месяца! – испуганно воскликнула Абигайль.

– Прошу вас, миссис Борегар, не волнуйтесь, все будет хорошо.

Встревоженные родители поднялись в спальню дочери.

– Дорогая, как ты себя чувствуешь? – спросил отец.

Кэтлин попыталась улыбнуться.

– Все в порядке, не волнуйтесь.

Как только родители ушли, она перестала сдерживаться и расплакалась:

– Ханна, я боюсь! Весь город узнает, что ребенок родился раньше срока!

– Золотко, не переживайте, иногда дети рождаются раньше, чем положено.

– Мне нужен Доусон! Ведь это его ребенок!

– Знаю, золотко, и мне очень жаль, что так вышло. А теперь хватит причитать, я вас раздену.

Хантер вернулся через час один.

– К сожалению, доктор Дженнингс болен.

– Он не может заболеть именно сейчас! – завизжала Кэтлин. – Хантер, схватки идут почти непрерывно! Сделай же хоть что-нибудь!

– Я сам приму ребенка, но мне понадобится твоя помощь.

Хантер уложил ее на спину. Кэтлин затихла.

– Вот так-то лучше. – Он снял сюртук, одновременно отдавая распоряжения Ханне. Спустя четыре часа раздался крик новорожденного. Хантер взял его на руки. Догадка, возникшая у него несколько месяцев назад, подтвердилась: новорожденный оказался крупным и вполне сформировавшимся, а это означает, что он, Хантер, никак не мог быть его отцом.

Глава 14

– Мне совсем не хочется идти без тебя, – сказал Доусон, входя в спальню баронессы.

– Я знаю, но кому-то из нас нужно там показаться. Гайноры – очень милые люди, мне бы не хотелось их разочаровывать.

Доусон поднес ее руку к губам.

– Я чувствую угрызения совести, это из-за меня ты обгорела.

– Не кори себя. И потом, возможно, дело того стоило.

Отпустив ее руки, Доусон поцеловал Сьюзен в лоб.

– Вы удивительная женщина, Сьюзен Ле Пойфер. Я пойду на этот чертов прием, а когда вернусь, намажу твое пострадавшее тело охлаждающим кремом.

Баронесса с улыбкой проводила его взглядом.

Джим Гайнор, богатый французский банкир, и его жена Джордан старались проводить как можно больше времени на побережье. Когда коляска Доусона остановилась перед величественным особняком, прием был уже в самом разгаре. Доусон постучал. Дверь открыл сам хозяин.

– Это вы, – сказал он на ломаном английском. – Проходите. А где баронесса?

– Она неважно себя чувствует и не смогла прийти.

– Очень жаль, надеюсь, с ней ничего серьезного?

– Нет, всего лишь легкое недомогание.

Как только мужчины вошли в гостиную, к ним устремилась Джордан Гайнор.

– Доусон, дорогой! – Взяв гостя под руку, она обратилась к мужу:

– Принеси, пожалуйста, мистеру Доусону шампанского, а я пока представлю его другим гостям.

За обедом его посадили рядом с Зизи Лафитт, дальней родственницей хозяев, и Ричардом Крэддоком, владельцем крупной лондонской компании по торговле хлопком.

После обеда гости переместились в бальный зал. Доусон наблюдал за танцующими, когда к нему подошел Ричард Крэддок.

– Оказывается, вы занимаетесь хлопковым бизнесом у себя в Америке. Почему же вы не рассказали мне об этом за обедом?

Доусон пожал плечами:

– В последнее время я почти не вспоминаю о хлопке – наверное, потому, что слишком хорошо провожу здесь время.

– Послушайте, вы как раз тот человек, какого я ищу. Если бы вы стали моим партнером, мы оба могли бы отлично заработать.

– Я ценю ваше предложение, но оно меня не интересует.

Доусон собрался уходить, но Крэддок схватил его за руку.

– Минуточку! – Он полез в карман, достал визитную карточку и протянул Доусону. – Возьмите это, если передумаете, дайте мне знать.

– Спасибо.

Доусон отвернулся от англичанина, скользнул взглядом по залу… и замер. Она стояла не более чем в десяти футах от него. Молодая, красивая, миниатюрная, со стройной фигуркой. По белым плечам струятся длинные светлые волосы. Платье небесно-голубого цвета украшено кружевными оборками и гофрированными манжетами. Глаза кажутся огромными. Безупречной формы маленький рот улыбается Доусону Блейкли. Доусон вдруг осознал, что стоит на месте, тупо уставившись на незнакомку. Не ответив на ее улыбку, он круто развернулся и вышел на веранду. Вскоре он почувствовал, что на плечо легла чья-то маленькая рука.

– Здесь гораздо приятнее, чем в зале, – мягко проговорила девушка. – Меня зовут Эми Уэнтворт. Насколько я понимаю, мы с вами почти соседи. Я живу в Атланте, штат Джорджия. Удивительное совпадение, не правда ли?

– Да, действительно. Что вы делаете в Монте-Карло?

– У моих родителей здесь вилла. – Эми улыбнулась. – А знаете, я бы с удовольствием прогулялась по берегу при лунном свете.

– А вы не боитесь, что в ваши туфельки набьется песок?

– Не беда. – Она быстро разулась и помахала перед носом у Доусона туфельками из серебряной парчи. – Как видите, проблема решена.

– Что ж, раз так – пошли.

Кокетливо приподняв юбки, она побежала по пляжу. Доусон последовал за ней. Догнав Эми, он обнял ее за тонкую талию. Она прислонилась к нему. Лунный свет, играя в ее волосах, превратил их в подобие сияющего нимба. Девушка засыпала Доусона бесчисленными вопросами. Они прошли не меньше двухсот ярдов, когда он остановился и положил обе руки ей на талию.

– Вы слишком много болтаете, Эми Уэнтворт.

Он медленно разомкнул руки, снял смокинг и расстелил его на песке.

– Садитесь, – приказал он, подавая Эми руку.

– Доусон Блейкли, у вас весь смокинг будет в песке.

Он улыбнулся и, опускаясь рядом с ней, сказал:

– Ничего, можно купить новый, а эти хорошенькие ножки у вас на всю жизнь.

Эми села. Доусон приподнял ее юбки и принялся методично стряхивать песок. Неожиданно он наклонился и поцеловал подъем правой ноги. Эми возбужденно ахнула.

– Ну что, теперь лучше? – спросил он.

– Замечательно. Вы определенно умеете обращаться с дамой. Кстати, много их у вас?

– Сотни, – усмехнулся Доусон. – Но вы задаете слишком много вопросов, юная леди.

– Знаю, и все же вот еще один. Вам бы не хотелось меня поцеловать?

– Думаю, что хотелось бы, и даже очень.

Склонившись над Эми, он коснулся губами уголка ее рта.

– Вы так прекрасны, что мне не хватает слов. – Он снова поцеловал ее, на этот раз по-настоящему, и прижал к себе так крепко, что Эми едва могла дышать. Почти не отрываясь от ее губ, Доусон повалил ее на спину, сдвинул с плеча пышную оборку и стал целовать обнажившуюся нежную кожу.

– Кэтлин, о Кэтлин, любимая…

Эми встрепенулась:

– Я вовсе не Кэтлин. Кто она такая?

– Извините, – пробормотал Доусон и встал. – Вам лучше вернуться.

– А вы разве не идете? Тогда и я останусь! – заявила Эми.

Она шагнула ближе и попыталась его обнять, но Доусон резко высвободился, наклонился к ее уху и сказал:

– Сегодня вечером мое общество не доставит вам удовольствия, юная леди.

Внезапная перемена в его настроении обидела Эми. Едва сдерживая слезы, она заплакала и побежала к дому.

Доусон проводил ее взглядом и еле слышно произнес:

– Тем лучше.

Оставшись в одиночестве, он устало опустился на песок. Взошла луна, а он все сидел и думал о золотоволосой любимой, оставшейся в Америке. Когда жар, сжигавший его изнутри, стал нестерпимым, Доусон порывисто встал и, быстро раздевшись, бросился в море. Вода приятно холодила его разгоряченную кожу. Доусон заходил все глубже и глубже, а потом поплыл, пока от напряжения не заболели мышцы. Перевернувшись на спину, он смотрел на небо, а волны медленно несли его к берегу. Порой у него мелькала мысль, что ему не добраться, а за ней приходила другая: какая разница, вернется он или нет.

Натянув на мокрое тело одежду, Доусон медленно побрел назад, сел в коляску, и кучер повез его к вилле баронессы.

Дверь в спальню была приоткрыта. Когда он проходил мимо, Сьюзен окликнула:

– Доусон, это ты? Я так волновалась!

– Сьюзен, я очень устал. С твоего разрешения, я пойду спать.

– Конечно, дорогой, – сказала она, откидывая одеяло со второй половины кровати, – иди ложись.

– Извини, но я хочу лечь в своей комнате. Я все объясню тебе позже.

Он ушел. Баронесса проводила его взглядом, и на ее красивое лицо набежала тень. Интуиция подсказывала ей, что роман с красивым американцем близится к концу.

Родители Скотта Александера считали его самым красивым младенцем на свете. Луи и Абигайль тоже души не чаяли во внуке, а Ханна была счастлива, что в Сан-Суси снова появился малыш.

Кэтлин очень любила сына, и ей никогда не надоедало ворковать с ним. После рождения ребенка она и к мужу стала относиться добрее.

В детскую вошла Ханна.

– Ну-ка, молодые люди, – строго объявила она, – вам пора дать пареньку поспать. Мисс Кэтлин, передайте мне ребеночка, я положу его в колыбельку. Этак вы его совсем разбалуете.

– Глупости, как можно избаловать младенца шести недель от роду? Хантер, скажи ей, что это ерунда.

Хантер улыбнулся:

– Дорогая, мальчику действительно пора в кроватку. Да и тебе пора отдохнуть.

– Слушаюсь, доктор Александер, – со смехом согласилась Кэтлин.

Час спустя он постучал в дверь ее спальни и вошел, неся серебряный поднос со стаканом молока. Взяв руку жены, он поцеловал ее и прошептал:

– Скажи, дорогая, как ты себя чувствуешь? Я подумал… теперь, когда ребенок родился, может, мы могли бы…

– Что?

С мольбой посмотрев на жену, Хантер наклонился, чтобы поцеловать ее в губы. Его порыв застал Кэтлин врасплох, и прежде чем она успела сообразить, что происходит, он уже целовал ее – страстно, требовательно, крепко прижимая к себе.

– Хантер, прошу тебя! – Она оттолкнула его от себя. – Что на тебя нашло?

– Дорогая, я так по тебе соскучился! После родов прошло уже шесть недель, к тому же ты сказала, что чувствуешь себя прекрасно. Я хочу снова заниматься с тобой любовью.

– Нет! – Кэтлин отстранилась. – Я ужасно устала, мне приходится среди ночи кормить ребенка, я плохо сплю и…

Хантер медленно выпрямился.

– Прости. Больше я тебя не побеспокою. Ты сама дашь знать, когда мне будет позволено вернуться в общую спальню.

Подложив руку под голову, Хантер лежал без сна на большой кровати и курил. Его мысли непрестанно возвращались к семейным проблемам.

«Она меня не любит, никогда не любила, – с грустью думал он, – и, возможно, не полюбит. Но если я буду терпелив, со временем она примет меня как своего мужа. Надо дать ей время».

Вздохнув, Хантер встал с кровати и, бесшумно ступая, направился в сторону детской. Открыв дверь, он замер на пороге. Перед ним предстало прекрасное зрелище: в кресле возле колыбельки сидела Кэтлин, держа сына у груди.

Несколько минут Хантер любовался этой сценой, потом на цыпочках подошел к креслу и отнес младенца в колыбельку. Кэтлин по-прежнему спала. Хантер поднял ее с кресла.

– Что случилось? Скотт? – сонно пробормотала она.

– Со Скоттом все в порядке, любимая, – прошептал Хантер и понес жену в спальню. Он опустил ее на кровать. Ему страстно хотелось лечь рядом, но Кэтлин расстроилась бы, обнаружив его утром в своей постели. Хантер не мог воспользоваться тем, что она спит. Выйдя в коридор, он побрел обратно в свою комнату и лег, но сон не скоро принес покой его измученному телу.

Решив направить энергию неудовлетворенного желания на полезные цели, Хантер с головой ушел в работу, и вскоре по Натчезу распространилась молва, что молодой доктор готов оказать помощь в любое время дня и ночи и что его интересуют не столько гонорары, сколько здоровье пациентов.

Кэтлин не раз упрекала мужа за это, но то обстоятельство, что ее муж слишком много работает, или то, что его услуги не всегда оплачиваются, не долго занимало ее мысли. Большую часть времени она отдавала маленькому сыну. Всякий раз, когда она смотрела на тонкие детские черты, она видела перед собой лицо отца ребенка. Она по-прежнему любит Доусона, и хотя он уехал, их сын навсегда остался с ней. Когда Хантер брал его на руки, Кэтлин испытывала желание закричать: «Отдай, это не твой ребенок!»

Хантер любил мальчика не меньше, чем мать. Возвращаясь домой, он первым делом поднимался в детскую. Ему удавалось успокоить Скотта, даже когда это не удавалось никому другому.

– Не понимаю! – сказала как-то раз Кэтлин, глядя на сына, спящего на руках у Хантера. – Как я только не пыталась его успокоить, ничто не помогало. Но стоило тебе появиться и просто взять его на руки, как он тут же заснул.

– Кэтлин, младенцам передается настроение родителей. Скотт чувствовал, что ты нервничаешь, и тоже волновался.

– Наверное, ты прав, но я ничего не могу с собой поделать. Когда он плачет, мне хочется плакать вместе с ним.

За год Скотт успел стать для Хантера самым дорогим существом на свете. По случаю дня его рождения к обеду подали торт. Мальчик тут же вытащил из него единственную свечу, бросил на пол и торжествующе рассмеялся. Мать и отец смеялись даже громче. Поцеловав сына, Кэтлин сказала:

– С первым днем рождения, Скотти!

Скотт Александер ухватил прядь материнских волос и произнес единственное слово, которое научился говорить:

– Папа!

Глава 15

Гитаристы перебирали струны, и молодая танцовщица покачивала крутыми бедрами, следуя убыстряющемуся ритму фламенко. С каждым поворотом цветастая юбка высоко взметалась, открывая взорам длинные загорелые ноги. Белая блузка съехала набок, обнажая смуглое плечо. Танцовщица явно наслаждалась как самим танцем, так и восторженными возгласами зрителей.

Мария окинула взглядом зал и заметила мужчину, сидевшего за столом в одиночестве. Мрачный, небритый, он тем не менее был очень красив.

Таинственный незнакомец заинтриговал Марию. Его одежда, хотя и помятая, была явно дорогой, и во всем облике сквозило нечто такое, что не позволяло принять его за простого пастуха. Решив во что бы то ни стало привлечь его внимание, Мария подошла ближе. Она смеялась, кружилась, соблазнительно покачивала бедрами. Наконец мужчина ее заметил, но тут же снова переключился на бутылку.

Закончив танцевать, Мария подсела за его столик:

– Yo danzaba para usted!

Мужчина лениво произнес:

– No hablo Espaсol.[2]

– О, – Мария улыбнулась еще шире, – вы американец?

– Американец, – бесстрастно сообщил он. – Что ты мне сказала вначале, я не понял?

– Я сказала, что танцевала только для вас! Вы дадите мне денег?

– Ну уж нет.

– Тогда купите выпить.

– Ни в коем случае. Уходи и оставь меня в покое.

Обиженно фыркнув, Мария встала из-за стола.

– Терпеть не могу американцев!

Музыка продолжалась, и она снова стала танцевать. Ее чувственный танец встретил буйное одобрение толстого коротышки, который даже привстал и обхватил ее за талию. Звучно поцеловав танцовщицу, коротышка бросил за вырез ее блузки песету.

Доусон сделал большой глоток, медленно поднялся и двинулся через зал. Подойдя к столику, где сидел коротышка, он взял девушку за локоть:

– Пошли.

– Куда вы меня тащите? – возмутилась она. – Я не хочу уходить!

– А мне плевать, хочешь ты или нет.

На улице Доусон усадил ее на большого черного жеребца, сел сам и взял поводья.

– Где ты живешь?

– Примерно в миле отсюда, – ответила Мария.

Домик – крошечная лачуга с жестяной крышей – стоял в конце дорожки, вокруг играли полуголые детишки. Доусон спешился, снял с коня Марию и собрался снова сесть в седло, но девушка вдруг сказала:

– Прошу вас, зайдите, познакомьтесь с моей матерью.

– Нет, спасибо, я…

– Ну пожалуйста, сеньор.

– Хорошо, только ненадолго.

Дети схватили Доусона за руки и со смехом потянули к двери. В доме обнаружилось еще несколько ребятишек: некоторые сидели на земляном полу, другие – за крошечным обеденным столом. Доусона кольнуло болезненное воспоминание о своем детстве. В похожей халупе, только находящейся в Нижнем Натчезе, он и сам жил примерно так же, но с одним отличием: он был единственным ребенком, а в семье Марии он насчитал по меньшей мере дюжину. У плиты стояла усталая женщина, на вид почти старуха. Правда, ее угольно-черные волосы еще не начали седеть, но лицо избороздили морщины, взгляд потускневших глаз казался безжизненным.

Мария подошла к женщине, поцеловала ее в щеку и, повернувшись к Доусону, с улыбкой сказала:

– Моя мать.

Доусон вежливо поклонился:

– Добрый день, сеньора.

Он оглядел чистую, но скудно обставленную комнату. Обстановка убогого жилища подействовала на Доусона угнетающе. Достав бумажник, он вынул из него все банкноты, какие там были, и протянул женщине. В ее глазах блеснули слезы.

– Спасибо, сеньор.

– Не стоит благодарности.

Доусон похлопал ее по плечу и вышел из комнаты. Большая часть ребятишек последовали за ним. Доусон пошарил в карманах, нашел мелочь и раздал детям. Мария пошла его проводить.

Доусон поставил ногу в стремя.

– Всего хорошего.

– И вам всего хорошего, вы очень щедры, сеньор, – сказала Мария и, вильнув бедрами, направилась не в сторону дома.

Доусон догнал ее.

– Куда это ты собралась?

– Обратно в таверну, куда же еще?

– Ты туда не пойдешь…

– Пойду. Вы видели наш дом, как вы думаете, на что мы живем? Мама знает, чем я занимаюсь.

– А отец тоже знает?

– Отец? – Мария неопределенно махнула рукой. – Он ушел много лет назад. Мама нашла другого мужа, но он тоже удрал – в прошлом году. Так что, как видите, я старшая, я должна помогать ей прокормить детей.

– Но должен же быть какой-то другой способ! Неужели тебе хочется возвращаться к этим пьяницам?

Девушка пожала плечами:

– Они не так уж плохи, дают мне деньги, и я…

– Хватит, не рассказывай мне ничего больше!

Доусон поднял ее, посадил на коня и уселся позади нее.

– Куда мы едем? – спросила Мария.

– Домой.

Доусон арендовал виллу на побережье рядом с Севильей. Четырехкомнатный дом стоял на пустынном пляже милях в пяти от ближайшего жилья. Доусону хотелось только одного: остаться в одиночестве в тишине и покое.

Милая испанская пара, Педро и его жена Долорес, составляли на вилле весь штат прислуги. Педро следил за садом, Долорес готовила еду и убирала. Супруги относились к Доусону с уважением, но считали его несколько странным. Им до сих пор не доводилось видеть человека, который бы пил столько, сколько Доусон. Пил он постоянно, но, случалось, по нескольку дней ничего не ел. Долорес старалась готовить самые аппетитные кушанья. Поставив на стол изысканные блюда, она уходила, весьма довольная собой, но ее радость сменялась досадой, когда, вернувшись, экономка обнаруживала, что Доусон не притронулся к еде. Долорес могла только гадать, почему такой молодой красивый мужчина проводит дни в одиночестве. Ему давно следовало жениться на красивой женщине и обзавестись выводком детишек, в доме должен звучать смех. За все время, что Долорес знала Доусона, она ни разу не слышала его смеха. Доусон Блейкли был самым грустным человеком, какого ей доводилось встречать.

– Я не знаю твоего имени, – сказал Доусон, когда они прискакали к дому.

– Мария, – ответила девушка, – Мария Джонс.

– Джонс? Ты шутишь? Фамилия не похожа на испанскую.

– Она не испанская, мой отец был американцем, как вы.

– Вот, значит, почему ты знаешь английский.

– Да. А вас как зовут? Вы похожи на испанца даже больше меня.

– Доусон Блейкли. Я не испанец, просто смуглый. Педро, Долорес, – окликнул Доусон, когда они спешились. – Это Мария Джонс, она некоторое время поживет с вами. Педро, я попрошу вас сходить в город и купить ей несколько платьев. Еще ей понадобятся туфли. Также купите ночную рубашку, щетку для волос и какие-нибудь духи.

Оказавшись в доме, Мария во все глаза смотрела по сторонам и восхищенно охала. Оставив гостью осматриваться, Доусон прошел на кухню.

– Покормите ее, Долорес, и помогите принять ванну. Голову тоже помойте. Думаю, ей не помешает и ногти подстричь. То тряпье, в котором она пришла, сожгите. И еще приготовьте спальню напротив моей, это будет ее комната.

– А вы разве не собираетесь есть? – спросила Мария.

– Я не голоден, – ответил Доусон, поднося к губам стакан с виски. – Зато ты, похоже, ешь за двоих. Когда ты ела в последний раз?

Набив полный рот, Мария закатила глаза и задумалась.

– М-м-м, кажется, вчера.

– Отныне ты можешь есть столько, сколько тебе захочется. А теперь иди с Долорес, она поможет тебе принять ванну.

Мария, улыбаясь, встала из-за стола. Доусон тоже встал, прихватив с собой бутылку виски, и вышел на веранду. Жара спала, с моря подул прохладный ветерок. Доусон сел в мягкое кресло и плеснул себе в стакан янтарной жидкости.

Мария наслаждалась невиданной для нее роскошью – сидела в латунной ванне, до краев наполненной горячей водой, в которую Долорес добавила приятно пахнущего масла. Но когда Долорес взяла щетку и принялась тереть девушку, блаженные вздохи перешли в вопли.

– Ой! Больно! Неужели обязательно тереть так сильно?

– Сеньорита, я хочу стереть с вас всю грязь. Сеньор Доусон любит, чтобы в доме было чисто, и, раз уж вы будете здесь жить, вы тоже должны быть чистой.

– Вы мне все волосы выдерете!

– Потерпите, сеньорита, я не виновата, что они так спутались.

Слушая этот диалог, Доусон невольно улыбнулся.

– Сеньор Доусон! – В дверях стояла экономка.

– Да, Долорес, что случилось?

Женщина подошла ближе и зашептала ему на ухо. Доусон молча слушал, а потом вдруг от души расхохотался.

– Думаю, ничего страшного не случится, если она походит один вечер без нижнего белья. Когда я посылал Педро в город, я как-то не подумал об этом. Завтра купим, а сегодня все равно уже скоро спать.

Через несколько минут он услышал в коридоре голос Марии:

– Доусон, где вы?

– Я здесь, присоединяйся ко мне.

Мария пересекла веранду и подошла к нему. Увидев ее, Доусон едва не подавился. Новое платье изменило ее облик до неузнаваемости. По широкой бледно-желтой муслиновой юбке от талии до подола шли несколько ярусов изящных оборок, узкий лиф плотно облегал грудь, из-под юбки выглядывали маленькие желтые туфельки. Черные волосы Марии после мытья стали блестящими, она зачесала их назад. Девушка улыбалась и была явно счастлива.

– Просто не верится, что передо мной та самая замарашка, которую я подобрал в таверне. Ты прекрасно выглядишь.

– Спасибо.

Глава 16

Аннабель Томпсон в свои двадцать девять лет находилась в расцвете женской красоты и сознавала это. Лишь немногие дамы в Натчезе могли похвастаться такой тонкой талией. У нее были высокая упругая грудь, округлые бедра и длинные стройные ноги. Густые темные волосы она обычно укладывала в узел на затылке, чтобы подчеркнуть высокие скулы и безупречной формы нос. Блестящие серые глаза опушали темные ресницы, полные губы, цветом и нежностью напоминающие бутон розы, при улыбке обнажали два ряда ослепительно белых зубов. Словом, Аннабель Томпсон была удивительно красивой женщиной, и любящий муж боготворил ее вплоть до своей безвременной кончины от пневмонии.

Оставшись вдовой, Аннабель чувствовала себя одинокой. Она редко выходила за пределы особняка, исключение составляли только посещение церкви и визиты к врачу – после неожиданной смерти мужа ее стали мучить головные боли. С самого детства она наблюдалась у Ремберта Питта и до сих пор всецело доверяла ему.

Но в этот раз доктор Питт вдруг сказал:

– Дорогая Аннабель, если вы не возражаете, сегодня вас осмотрит доктор Александер. Только один раз, в порядке исключения. Сегодня был огромный наплыв пациентов – можно подумать, весь Натчез заболел.

– Но я ехала через весь город, чтобы показаться вам, у меня ужасно болит голова, и я…

– Я понимаю, дорогая, но Хантер ничуть не хуже меня.

– Что ж, если вы уверены…

– Вот и хорошо. А теперь пойдемте, я вас познакомлю.

Хантер оторвался от бумаг и улыбнулся:

– Миссис Томпсон, рад с вами встретиться, дядя говорил, что вы плохо себя чувствуете. Постараюсь вам помочь.

Аннабель улыбнулась высокому блондину и вмиг позабыла, зачем пришла. До нее доходили слухи, что молодой доктор Александер красив, но она даже не догадывалась, что настолько. Под его теплым взглядом Аннабель вдруг смутилась, но это было приятное смущение. Молодой врач взял ее под руку и помог сесть.

– Расскажите, что вас беспокоит. Для больной вы слишком красивы.

Аннабель вспыхнула и потупилась.

– У меня бывают ужасные головные боли, а сердце иногда бьется так сильно, что, кажется, вот-вот разорвется.

– Мне жаль, что у вас плохое самочувствие, – сочувственно сказал Хантер, – но я надеюсь, что ничего серьезного нет. Мне известно, что несколько месяцев назад вы похоронили любимого мужа. Это может быть одной из причин вашего состояния. Порой стресс проявляется в форме телесных недугов. Но, разумеется, я должен вас обследовать. Прошу пройти в соседнюю комнату.

Хантер нашел карточку Аннабель, заведенную дядей Рембертом, просмотрел ее, затем подошел к пациентке.

– Мне нужно проверить ваши зрачки.

Он поочередно приподнял веки и заглянул в глубину серых глаз. Отойдя, Хантер что-то записал в ее карточке, затем с улыбкой сказал:

– А теперь, миссис Томпсон, мне нужно послушать ваше сердце.

– Д-да, конечно, – пробормотала Аннабель заикаясь.

Хантер терпеливо ждал, пока она справится с застежкой. Приложив стетоскоп к ее горлу, он попросил:

– Вдохните глубже. – От волнения горло Аннабель сжал спазм, но Хантер, казалось, ничего не замечал. Он переместил трубку ниже, теперь его лицо находилось совсем близко к лицу Аннабель. Несмотря на все усилия оставаться спокойной, она почувствовала, что кожа под его пальцами теплеет. Наконец врач выпрямился. – Можете застегнуться.

Вернувшись в кабинет, Хантер сел за стол.

– Я выписываю вам лекарство от головной боли. Вам нужно побольше отдыхать. Сердце у вас крепкое, поэтому учащенное сердцебиение я отношу только на счет вполне понятного стресса, связанного с потерей мужа. Здесь вам поможет только время. Я буду регулярно справляться у дяди Ремберта о вашем здоровье.

– Доктор Александер, – несмело начала Аннабель, – мне бы хотелось, чтобы вы стали моим постоянным врачом.

– Но, миссис Томпсон…

– Прошу вас, зовите меня Аннабель. Ни для кого не секрет, что ваш дядя стареет и подумывает о том, чтобы отойти от дел. Мне хочется, чтобы меня лечили вы, Хантер.

– Что ж, я поговорю с дядей Рембертом, миссис… то есть Аннабель. Если вам понадобится помощь любого из нас, знайте, что мы всегда к вашим услугам.

* * *

Аннабель приходила к врачу по меньшей мере раз в неделю. Хантер выслушивал все ее жалобы с участием, можно даже сказать – с интересом. Он уже говорил Аннабель, что физически она вполне здорова, но женщина отказывалась в это верить. Каждый визит длился дольше предыдущего, и вовсе не по вине Хантера – молодую вдову явно тянуло к красивому доктору. Она больше не смущалась в его присутствии, напротив, стала флиртовать с ним. Хантер пытался вести себя с Аннабель как врач с пациенткой, но порой его рука дрожала.

– Прошу прощения. Наверное, в последнее время я недостаточно отдыхаю.

Глядя ему в глаза, Аннабель лукаво спросила:

– А вы уверены, что это от недостатка отдыха?

Хантер отвел взгляд и пробормотал:

– Сердцебиение у вас нормализуется, так что вам нет необходимости показываться врачу раньше чем через полгода. С вашего разрешения, я должен идти, у меня много дел.

Прошла неделя. Как-то вечером после обеда Хантер с Кэтлин сидели в библиотеке Сан-Суси. Вскоре туда вошла Ханна, ее лицо выражало недовольство.

– Доктор Александер, вас ждет слуга миссис Томпсон. Говорит, что его хозяйка заболела и зовет доктора.

– Скажи ему, что я сейчас буду, только зайду за своим чемоданчиком. – Он повернулся к жене: – Прости, дорогая.

– Хантер, – Кэтлин посмотрела на мужа с легкой укоризной, – ты слишком уступчив. Кстати, почему она не обратилась к доктору Питту?

– Дело в том… – Хантер нервно кашлянул, – что она больше не его пациентка. Я забыл тебе рассказать, что пару месяцев назад миссис Томпсон стала лечиться у меня.

– Вот именно, забыл. Как по-твоему, Аннабель Томпсон – красавица?

– Боже правый, почему ты об этом спрашиваешь?

Кэтлин пожала плечами:

– Просто так, ты же не мог не заметить, как она красива. Я также уверена, что после смерти мужа она чувствует себя очень одиноко.

– Думаю, ты права, дорогая. Но мне пора. – Поцеловав жену в щеку, Хантер ушел.

– Добрый вечер, доктор Александер. – Чернокожий слуга распахнул перед Хантером дверь и впустил его в особняк миссис Томпсон.

– Добрый вечер. Прошу прощения, что я так долго. Надеюсь, у миссис Томпсон ничего серьезного?

– Не знаю, доктор. Она у себя в комнате. Поднимайтесь наверх, комната хозяйки – направо от лестницы.

Поблагодарив слугу, Хантер поспешил наверх, по коридору до последней двери, постучал.

– Войдите, – негромко ответил женский голос.

Хантер открыл дверь и вошел. Аннабель сидела на диване, обитом голубым бархатом; на ней был длинный пеньюар из серебристо-серого атласа, распущенные волосы свободно ниспадали на плечи.

Взглянув на нее, Хантер натужно сглотнул.

– Мне очень жаль, что вы заболели, Аннабель.

Хозяйка рассеянно погладила мягкую обивку дивана.

– Не хотелось тревожить вас в столь поздний час, но у меня так сильно билось сердце, что я испугалась.

– Ваша тревога естественна.

Хантер присел рядом с ней на диван. К тому времени, когда он повернулся, Аннабель уже распахнула пеньюар. Под ним на ней оказалась только полупрозрачная кружевная рубашка, едва прикрывающая полную грудь. Наклоняясь к пациентке, Хантер почувствовал, что теперь уже его собственное сердце забилось в ускоренном ритме. Когда он хотел убрать стетоскоп, Аннабель накрыла его руку своей.

– Хантер, – прошептала она.

Он резко вскочил.

– По-моему, с вашим сердцем все в порядке, я должен идти.

– Ах, Хантер, мне так одиноко, прошу вас, останьтесь хоть на несколько минут. Давайте выпьем по рюмочке бренди.

– Простите, не могу.

Хантер схватил саквояж и опрометью выбежал из дома.

Оставшись одна, Аннабель улыбнулась. Да, он ушел, но в следующий раз все будет по-другому. Она легла в постель и закрыла глаза, мысленно планируя очередной визит.

Через три недели Хантера снова вызвали вечером в особняк Томпсонов. Дверь открыла сама Аннабель. Ни слова не говоря, они вместе прошли в просторную библиотеку. Аннабель налила себе и гостю по рюмке бренди. Они сидели, взявшись за руки, не спеша попивали бренди и непринужденно беседовали. Когда Хантер собрался уходить, Аннабель проводила его до парадной двери, подняла голову и выжидательно посмотрела на него. Хантер улыбнулся и поцеловал ее в лоб.

– Спасибо за прекрасный вечер. Я никогда вам этого не говорил, но не будь я женат… – Он оборвал себя на полуслове, быстро сбежал по ступеням и вскочил на коня. Аннабель проводила его взглядом. На ее лице играла довольная улыбка.

Хантер зашел в детскую и увидел Кэтлин, склонившуюся над кроваткой сына.

– Дорогая, у меня для тебя новости. Как ты знаешь, я давно пытаюсь найти средство от желтой лихорадки.

– Неужели наметился прогресс?

– Ну, лекарства я пока не нашел, но в конце месяца в Новом Орлеане состоится семинар, на котором соберутся многие выдающиеся врачи. Мне оказали большую честь, попросив сделать доклад о моих исследованиях.

– Это же чудесно! Я тобой горжусь!

Польщенный ее похвалой, Хантер заулыбался и продолжил:

– А почему бы нам не поехать в Новый Орлеан вместе? Нам обоим не помешал бы небольшой отпуск.

Кэтлин нахмурилась.

– Я не могу оставить Скотта.

– Прошу тебя, Кэтлин, соглашайся, ты даже не представляешь, как это для меня важно…

– Нет, нет и еще раз нет! Поезжай один, надеюсь, ты прекрасно проведешь время.

– Я так и сделаю, – холодно бросил он и вышел из детской.

На следующий день Хантер не пошел домой, а направился к особняку Аннабель. Увидев его в окно, Аннабель поспешила навстречу.

– Какой приятный сюрприз!

– Я хочу вас кое о чем попросить, – без предисловий начал Хантер.

– Вы знаете, что я все для вас сделаю.

– Давайте встретимся в Новом Орлеане. Я поеду туда на семинар, но у меня останется уйма свободного времени. Я хочу провести его с вами, дорогая.

– О Хантер! – выдохнула женщина. – Вы знаете мой ответ. Конечно, я приеду!

– Расходы я беру на себя. Я остановлюсь в отеле «Креол», а вы закажите себе номер в каком-нибудь приличном отеле поблизости.

– Не могу дождаться этого дня! Когда вы отплываете?

– Двадцать второго июля.

– Тогда я возьму себе билет на пароход на двадцать первое.

В первый вечер пребывания в Новом Орлеане Хантер должен был обедать с другими врачами. Зная, что в отеле «Сент-Чарльз» его ждет прекрасная Аннабель, он был рассеян и с нетерпением ждал конца мероприятия. И вот в половине двенадцатого Хантер с бешено бьющимся сердцем стоял под дверью номера люкс на четвертом этаже. На его стук дверь открыла сама Аннабель. Она выглядела, как всегда, прекрасно. Несколько минут они просто молча стояли друг против друга. Затем Хантер медленно снял сюртук, шагнул к Аннабель и привлек ее к себе.

– Как вы прекрасны, – прошептал он, нежно припадая к ее губам.

Аннабель улыбнулась, но ответить не успела: Хантер снова поцеловал ее, на этот раз более настойчиво. Он вынул из ее прически шпильки и слегка отстранился, чтобы полюбоваться, как ее темные волосы рассыпаются по плечам, потом привлек к себе еще теснее и стал целовать со все нарастающей страстью.

Глядя в ее улыбающееся красивое лицо, он прошептал:

– Ах, Аннабель, я так давно вас хочу…

Он прижался губами к ее шее. Аннабель с готовностью принимала его ласки и жаждала большего. Подняв голову, он увидел, что она начала расстегивать на нем рубашку. Хантер молча наблюдал за ней и улыбался. Вздохнув, Аннабель положила руки ему на грудь. Хантер снова впился в ее губы жадным поцелуем.

– Снимите платье, – прошептал он.

– Да, дорогой, да, да! – Аннабель немного отстранилась. – Мне нужно пройти в соседнюю комнату и надеть что-нибудь другое. Я вернусь через пять минут.

– Надеюсь, пять минут я выдержу, – хрипло прошептал он.

Пока Аннабель переодевалась, в дверь гостиной постучали. Хантер вздрогнул от неожиданности.

До него донесся ее голос:

– Дорогой, откройте, хорошо? Это сюрприз, я заказала для нас поздний ужин в номер: шампанское, устрицы и все такое.

– Как мило с вашей стороны, – улыбнулся Хантер.

Официант вкатил столик на колесиках и поставил у открытого окна. Заперев за ним дверь, Хантер вернулся к столу. В центре возвышалась ваза с красными розами, в серебряном ведерке охлаждалась бутылка шампанского. Сервировка была рассчитана на двоих. Глядя на золотые приборы, Хантер почувствовал легкую тошноту. Приборы с фирменным знаком отеля подавались только в особых случаях. Такими пользовались они с Кэтлин, когда проводили здесь медовый месяц. Вспомнив о тех днях любви и счастья. Хантер вздохнул, страсть, пылавшая в нем всего минуту назад, угасла. Он вдруг понял, что не может этого сделать. Он любит свою жену, и у него не может быть никакой другой женщины.

Аннабель вернулась в гостиную в откровенном серебристо-сером неглиже. Прекрасная, манящая, страстная, она ждала его.

Хантер грустно посмотрел на нее:

– Аннабель, боюсь, я обошелся с вами ужасно несправедливо.

Глава 17

Доусон лежал на спине, заложив руки за голову. Он устал, день выдался напряженный. Красивая девушка, которая теперь спала в комнате напротив, просидела с ним на веранде допоздна. Вопросов она задавала мало, зато о своей жизни рассказала даже больше, чем ему хотелось знать.

Когда они сидели на веранде, Доусон спросил:

– Твоя мать не будет волноваться, что ты не пришла ночевать? Может, надо сообщить ей, где ты?

– Она и не подумает волноваться, я много раз не приходила домой ночевать.

– Не продолжай, я понял. Отныне все будет по-другому, я не хочу, чтобы ты возвращалась в таверну, и я…

– О, я поняла! Вы хотите оставить меня для себя?

– Нет.

– Тогда я ничего не понимаю. Зачем вы меня сюда привезли?

– Дорогая моя, я взял тебя с собой потому, что хочу дать тебе возможность изменить жизнь к лучшему.

– Но вы купили мне красивые платья, даже духи… Наверняка вы рассчитываете получить что-то взамен.

– Да, я намереваюсь научить тебя кое-чему.

– О, я уже все знаю о…

– Нет! – рявкнул Доусон. – Ты меня не поняла! Я собираюсь обучить тебя хорошим манерам, музыке, искусству, литературе. Словом, если ты мне позволишь, я сделаю из тебя леди.

Мария молча выслушала его, а потом спросила:

– Почему вы так добры ко мне?

– Знаешь, Мария, я родился примерно в таких же условиях, что и ты, но мужчине легче пробиться наверх. Моя мать была хорошим человеком, но умерла в нищете, потому что некому было ей помочь.

– А как же ваш отец?

– Мой отец умер, когда ей было восемнадцать лет, и она осталась одна с ребенком на руках. Я не хочу, чтобы с тобой случилось то же самое.

– Но как вы хотите этого добиться? Вы что, женитесь на мне?

– Нет, моя дорогая. – Доусон рассмеялся. – А теперь тебе пора в постель. Как ты думаешь, ты сможешь раздеться самостоятельно?

На этот раз рассмеялась Мария:

– Я с трехлетнего возраста одеваюсь и раздеваюсь сама.

Доусон не спал, думая о Марии и о том, как нелегко ей жилось. Его размышления прервал негромкий стук в дверь.

– Войдите!

Дверь приоткрылась, и в комнату вошла Мария. Она была в новой белой ночной рубашке, отделанной кружевами по вороту и манжетам. Черные волосы свободно рассыпались по плечам и спине.

– В чем дело? – спросил Доусон.

– Мне так одиноко, можно я посплю здесь? Я никогда в жизни не спала одна в кровати и уж тем более в комнате.

Доусон взял ее за руку.

– Дорогая моя, молодой девушке полагается спать одной. Я думал, тебе понравится иметь в своем распоряжении целую комнату.

– Мне понравилось, но я боюсь. Можно, я лягу с вами?

– Нет! Запомни: отныне ты не спишь с мужчинами!

Мария загрустила.

– Значит, я вам не нравлюсь, иначе вы занялись бы со мной любовью.

Доусон заставил ее посмотреть ему в глаза.

– Ты мне нравишься, даже очень, но я тебя не люблю. А теперь возвращайся в свою комнату и больше не приходи. Договорились?

Мария кивнула и вдруг, наклонившись к Доусону, поцеловала его в щеку.

– Если передумаете…

– Марш отсюда! – скомандовал он.

Следующие два месяца были для Доусона приятными: он с удовольствием наблюдал, как маленькая грязная девчонка, которую он подобрал в таверне, превращается в благовоспитанную молодую леди. Доусон перестал быть мрачным, меньше пил, чаще смеялся. Каждый вечер он переодевался к обеду и настаивал, чтобы Мария делала то же самое. После обеда они шли в библиотеку выпить кофе и пропустить по рюмочке бренди. Доусон рассказывал Марии о живописи, музыке, иногда задавал ей вопросы. Постепенно обстановка менялась с официальной на более непринужденную.

– Я больше не могу ходить в этом ужасном корсете! – заявляла Мария. – В нем невозможно дышать! А эти кринолины и обручи – до чего же в них неудобно сидеть!

Доусон расхохотался:

– Дорогая моя, на сегодня мучений достаточно. Пойди переоденься в ночную рубашку, и мы еще немного почитаем.

Марии не требовалось повторять дважды. Пробормотав: «Спасибо, Доусон», – она спешила в свою комнату.

В особенно теплые вечера они выходили на берег – Мария босая, в белой ночной рубашке, Доусон – по пояс обнаженный. Он показывал своей любознательной ученице звезды или рассказывал ей об Америке и других странах, совмещая рассказ с уроком географии.

Доусон купил Марии покладистую лошадку, которую она окрестила Золотым Блеском, и красивую амазонку. Черная шерстяная юбка, короткий жакетик-болеро, белая блузка с рюшами очень шли ей, ветер развевал красный шелковый шейный платок, черная фетровая шляпка, щегольски сдвинутая набок, была завязана под подбородком красной лентой. Доусон подсадил Марию в седло, сел на своего черного жеребца, и они вместе поскакали вдоль берега. В считанные недели Мария научилась отлично ездить верхом. Порой она бросала Доусону вызов, и они скакали наперегонки. Нередко он давал ей возможность победить только ради того, чтобы лишний раз услышать ее звонкий счастливый смех.

Как-то раз Доусон спросил Марию, о чем она мечтает.

– Я хочу выйти замуж за красивого матадора! Но это запасной вариант.

– А какой же главный? – с улыбкой поинтересовался он.

– Ты. Мне бы хотелось стать твоей женой. Разве я не превратилась в настоящую леди, как ты и хотел? Разве я не красива? Разве у меня не хорошие манеры – благодаря тебе?

– Все верно, малышка, но я не могу на тебе жениться. Я люблю другую женщину.

– Тогда почему ты на ней не женился?

– Она уже замужем.

– Неужели она вышла за другого, когда могла выйти за тебя? – изумилась Мария. – По-моему, она сделала большую глупость.

Доусон вздохнул.

– Если кто и совершил глупость, так это я. Но я постараюсь, чтобы ты вышла замуж за красивого матадора.

– Правда? – радостно воскликнула Мария. – Но как?

– Недели через две-три я повезу тебя в Мадрид. Ты очень красива, Мария; стоит матадору тебя увидеть, как он непременно влюбится.

– Спасибо! – На радостях она бросилась ему на шею и расцеловала.

Не реже раза в неделю Доусон и Мария навещали семейство Джонсов. В таких случаях Долорес заранее пекла пироги и печенье, готовила окорок. Доусон привозил детям не только еду, но и одежду, книги, игрушки. Он помогал семье Марии и деньгами. Его любимцем был трехлетний Арто. Когда Доусон приходил, Арто не отставал от него ни на шаг. Малыш боготворил высокого темноволосого мужчину, засыпавшего его подарками. Часто, глядя на очаровательное смуглое личико, Доусон втайне желал, чтобы мальчик был его сыном. В такие минуты он с грустью думал о Кэтлин. У них могли бы быть дети – смуглые темноволосые сыновья и очаровательные светловолосые дочери. Могли быть – но их не будет.

Как-то ночью после очередного посещения Джонсов Доусон долго не мог заснуть. Встав с постели, он вышел на берег, разделся и вошел в воду. Отплыв от берега ярдов на пятьдесят, он перевернулся на спину и вдруг увидел Марию. Заметив его, она радостно помахала рукой, потом безо всякого стеснения стянула через голову ночную рубашку и бросила на песок. Глядя, как ее прекрасное смуглое тело поблескивает в лунном свете, Доусон решил, что пора найти ей мужа. Продолжать прежнюю жизнь становится опасным, Мария слишком молода и красива, ему может не хватить выдержки.

– Я и не знал, что ты умеешь плавать, – сказал он, когда она подплыла ближе.

– Мне показалось, что ты не собираешься учить меня плавать, поэтому решила научиться сама. – Мария обвила руками его шею. – Я обожаю плавать, но когда ты рядом, это еще приятнее.

Обнаженное женское тело оказалось в опасной близости от его собственного, поэтому Доусон крикнул:

– Плывем наперегонки до камней!

Мария приняла вызов и поплыла рядом с ним. Забыв о своей наготе, они резвились и играли в воде, как дельфин и русалка. Доплыв до выступающих из воды камней, они ухватились руками за них.

– Ну что, пожалуй, тут я тебя и оставлю, – пошутил Доусон.

– Нет уж, это ты тут останешься, – парировала Мария.

Через некоторое время он сказал:

– Мы отплыли довольно далеко от берега, пора возвращаться.

На полпути к берегу Мария выбилась из сил. Чувствуя, что неотвратимо погружается под воду, она запаниковала.

– Доусон, я тону!

– Нет, малышка, ты не утонешь. Ложись на спину и расслабься.

Мария сделала как он велел, и он поплыл к берегу, увлекая ее за собой.

– Спасибо, Доусон, ты меня спас, – прошептала Мария, когда они достигли берега и уже можно было нащупать ногами дно.

– Не за что, – ответил он. – А теперь я хочу, чтобы ты вышла из воды, надела ночную рубашку и вернулась в свою постель.

Выждав, как ему показалось, достаточно долго, Доусон повернулся лицом к берегу. Девушка шла вдоль кромки воды, держа ночную рубашку в руках. Доусон невольно проводил ее взглядом.

Позже он, утомленный ночным заплывом, крепко спал в своей кровати и вдруг коснулся чьего-то теплого тела. Доусон резко отпрянул и услышал страстный шепот:

– Доусон, о Доусон…

– Боже правый, что ты здесь делаешь?

– Я не могла уснуть, – прошептала Мария.

– Мария, я же говорил, что тебе нечего делать в моей постели! И куда подевалась твоя ночная рубашка?

– Но ведь на тебе тоже ничего не надето!

Доусон густо покраснел, радуясь, что в темноте этого не видно.

– Пожалуй, нам пора ехать в Мадрид.

На следующий день они отбыли в Мадрид. За месяц Мария успела познакомиться с несколькими матадорами и через полгода сделала выбор. Венчание состоялось в старинной католической церкви. На праздничном банкете Мария подошла к Доусону и поцеловала его в щеку.

– Спасибо за все. Я буду по тебе очень скучать. – Она улыбнулась сквозь слезы. – Скажи, чем ты теперь займешься?

– Меня вдруг одолела ностальгия, я возвращаюсь в Америку.

Глава 18

Одиннадцатого августа Скотту Александеру исполнялось три года. Этот день был также последним днем их пребывания в Новом Орлеане в гостях у семьи Ховардов. Утром Кэтлин решила в последний раз съездить в город за покупками. Скотт очень просил взять его с собой, и она согласилась.

Скотту эти походы представлялись чем-то вроде путешествия в сказочную страну. При виде прилавков, уставленных яркими игрушками, у мальчика загорелись глаза. Сияя от восторга, он показывал пальчиком то на одну, то на другую. Кэтлин мысленно взяла себе на заметку игрушки, заинтересовавшие сына больше других. Когда они вышли из магазина, не купив ни одного из выставленных там сокровищ, Скотт не заплакал, но было видно, что он очень разочарован.

Улыбнувшись, Кэтлин сказала:

– Не расстраивайся, сегодня тебе подарят много замечательных подарков. А сейчас будь умницей, иди с Ханной, мне нужно заняться кое-какими делами. – Подмигнув Ханне, она добавила: – Встретимся через час в кафе перед отелем «Сент-Чарльз».

Как только нянька и мальчик ушли, Кэтлин поспешила вернуться в магазин. Закончив с покупками, она пошла в сторону отеля, села за столик и заказала лимонад. Настроение у нее было хорошее, она предавалась приятным раздумьям.

– Кэтлин, – произнес у нее над ухом бархатный баритон.

Никакой другой голос не мог произносить ее имя вот так – будто лаская, ни от какого другого голоса по ее телу не распространялось легкое покалывание. Кэтлин медленно повернулась на звук этого завораживающего голоса. Доусон стоял совсем близко. Он оказался еще выше, чем ей помнилось. На нем были черные брюки и жемчужно-серый сюртук, прекрасно гармонировавший с белоснежной рубашкой и шелковым шейным платком. Смуглое лицо стало еще темнее, в глазах горел огонь, густые волосы отливали синевой. Кэтлин хватило одного короткого взгляда на это красивое лицо, чтобы вся боль и тоска, которые, как ей казалось, остались в прошлом, вернулись. «Я все еще его люблю, – поняла она, – люблю безрассудно, безоглядно, так, как не любила никого на свете».

Выйдя из отеля, Доусон направился к ресторану и тут увидел ее. Женщина была в легком розовом платье с глубоким вырезом, ее белокурые волосы были уложены в аккуратную прическу, открывая взгляду лебединую шею и молочно-белые плечи. Лица Доусон не видел, но наклон головы и весь ее облик были слишком знакомы. Несколько минут он стоял, не смея пошевелиться. Боясь, что, если он подойдет ближе, Кэтлин в гневе бросится от него, он решил пока не обнаруживать свое присутствие. Однако он чувствовал, что должен посмотреть ей в лицо, – пусть даже это продлится всего секунду. Он подошел ближе и тихо окликнул ее. В первый момент Кэтлин не оглянулась, и сердце Доусона застучало, как молот. Она узнала его голос и сейчас убежит. Но вот их взгляды встретились. Кэтлин улыбнулась, и гнетущее чувство одиночества, которое он ощущал все проведенные без нее годы, вмиг исчезло. Выражение ее глаз придало ему храбрости.

– Можно к тебе присоединиться?

Она ответила не колеблясь:

– Конечно! Садись, пожалуйста.

Доусон отодвинул стул и сел за столик напротив нее. Каждому хотелось коснуться другого, но ни он, ни она не решились.

Кэтлин первой прервала затянувшееся молчание:

– Ты хорошо выглядишь.

– Спасибо, ты тоже. Стала еще красивее – если такое вообще возможно.

– Ты живешь в Новом Орлеане? А я думала, ты в Европе.

– Был. Вчера вечером вернулся из Испании. А почему ты оказалась в городе?

– Я… то есть мы приехали в гости к родственникам матери.

– Мы? – переспросил Доусон. – Ты приехала с мужем?

– Нет. К сожалению, Хантеру пришлось остаться в Натчезе.

– Не одна же ты живешь в этом старом порочном городе?

– Нет, конечно, – быстро, слишком быстро, ответила Кэтлин. – Со мной родители и мой… – Она замолчала, потому что его внимание вдруг переключилось на что-то у нее за спиной. Кэтлин оглянулась. К их столику шли Ханна со Скоттом.

– Мама! – закричал мальчик. – А я ел шоколад!

– Вижу, – улыбнулась Кэтлин, – только мне кажется, что большую часть ты пронес мимо рта.

Доусон не отрываясь смотрел на мальчика.

– Хочешь посидеть у меня на коленях? – спросил он.

– Не надо, – поспешила ответить Кэтлин, – он тебя испачкает.

Но мальчик уже проворно вскарабкался на колени к незнакомцу. Доусон всмотрелся в черные глаза, сверкающие на смуглом личике.

– Скажи, Скотт, сколько тебе лет?

Мальчик оттопырил три пальца.

– Сегодня у меня день рождения, – гордо сообщил он, – и вечером я получу много-много подарков!

Доусон рассмеялся:

– Представь себе, у меня сегодня тоже день рождения!

– А вы получили подарки? – невинно поинтересовался малыш.

– Получил, сынок. Я получил такой подарок, о котором мог только мечтать.

Кэтлин вспыхнула и, скрывая смущение, строго сказала сыну:

– Скотти, слезай, нам пора домой.

– Ну еще минутку, – попросил Доусон. Он достал из кармана золотую двадцатидолларовую монету.

– Я не знал, что у тебя сегодня день рождения, поэтому не приготовил подарка. Купи себе что-нибудь сам.

Скотт посмотрел на мать:

– Мама, можно мне это взять?

– Ну конечно, – ответил за нее Доусон, – но только если ты поцелуешь меня на прощание.

Скотт охотно чмокнул его в губы и побежал к Ханне. Сходство этого восхитительного мальчика с ним самим не вызывало у Доусона сомнений. Он вопросительно посмотрел на Кэтлин.

Избегая встречаться с ним взглядом, она протянула ему руку:

– Рада была повидаться.

Доусон нежно пожал ее пальцы и произнес:

– Я остановился в четыреста двенадцатом номере. Один.

Кэтлин выдернула руку и, не сказав ни слова, ушла.

Доусон откинулся на спинку стула и стал смотреть ей вслед. Как же ему хотелось, чтобы она оглянулась! Он загадал: «Если Кэтлин оглянется, значит, она придет ко мне ночью. Господи, сделай так, чтобы она оглянулась!» И тут Кэтлин посмотрела на него и улыбнулась. Доусон вздохнул, его глаза радостно засияли. Кэтлин свернула за угол и скрылась из виду.

От поцелуя ребенка, о существовании которого он до сегодняшнего дня не подозревал, на губе остался липкий след. Доусон достал из кармана белоснежный носовой платок и почти нехотя стер шоколад.

Торжество по случаю дня рождения Скотта устроили на просторной лужайке. После обильного угощения перед ним поставили огромный торт с тремя свечами.

Кэтлин подошла к сыну, который приготовился их задувать, и сказала:

– Загадай желание.

Мальчик прильнул к матери и заглянул ей в глаза.

– Я хочу, чтобы папочка был здесь!

– Я тоже этого хочу, дорогой.

Гора подарков привела мальчика в неописуемый восторг. Когда три часа спустя Ханна увела пребывающего в радостно-возбужденном состоянии Скотта, он стал просить, чтобы ему разрешили еще поиграть с новыми игрушками. Однако стоило ей уложить его в постель, как он мгновенно заснул.

Вскоре Кэтлин зашла пожелать сыну спокойной ночи, а Ханна стала собирать его одежду. Из кармана штанишек что-то выпало. Это оказалась двадцатидолларовая монета, подаренная Доусоном. Ханна задумалась. В тысячный раз она спрашивала себя, правильно ли поступила, не рассказав Кэтлин о подслушанном ею разговоре.

– Слишком поздно, – пробормотала она тихо, вышла из детской и направилась в спальню Кэтлин. Войдя, Ханна молча протянула ей золотой. Кэтлин прижала монету к груди. Ханна немного постояла, глядя на свою питомицу, потом понимающе покачала головой и принесла из гардеробной голубое муслиновое платье.

– Жарко сегодня, правда, золотко? По-моему, вам надо съездить на прогулку, чтобы лучше спалось.

Поняв, что нянька прочла ее мысли, Кэтлин бросилась ей на шею.

– Ты одна меня понимаешь!

– Ну-ну, детка. – Ханна обняла Кэтлин большими пухлыми руками. – Я знаю, как моей девочке плохо. Что за беда, если вы с ним ненадолго встретитесь?

Нянька помогла ей одеться и причесаться. Наконец Кэтлин благополучно сидела в коляске. Забившись поглубже, она улыбалась, чувствуя себя провинившейся школьницей.

Когда она тихо постучалась в четыреста двенадцатый номер, ее колотила дрожь. Из-за двери послышался ровный голос:

– Входи, не заперто.

В номере царил полумрак. Доусон смотрел прямо на Кэтлин, застывшее лицо выражало мрачную решимость. Сейчас на нем были только коричневые брюки и белая рубашка, расстегнутая до пояса. Он принял ванну и недавно побрился, как будто ожидал ее прихода. От его чувственной улыбки, так хорошо знакомой Кэтлин, ее сердце радостно забилось. Они молча обнялись, и их губы слились в страстном поцелуе. Каждый стремился заново открыть другого. Дрожащие от нетерпения руки жадно ощупывали любимое лицо, шарили по телу. Когда первое потрясение прошло, к Кэтлин вернулся дар речи.

– Как ты думаешь, мы за это попадем в ад?

– Любовь моя, меня этим не испугаешь, я и так провел последние четыре года в аду. – Он снова привлек ее к себе и прошептал: – Но даже самые заядлые грешники заслуживают того, чтобы провести одну ночь в раю.

Он снова стал ее целовать – на этот раз нежно, не спеша, умело возбуждая. Через несколько минут Доусон поднял голову, посмотрел Кэтлин в глаза, и в их сияющей голубизне прочел тот ответ, на который надеялся. Тогда он взял ее за руку и повел за собой в спальню, но Кэтлин остановилась и прошептала:

– Не мог бы ты посадить меня к себе на колено, как тогда, на пароходе?

Доусон рассмеялся:

– Конечно, дорогая. Кэтлин Дайана Борегар, я люблю вас.

Кэтлин уперлась ему в грудь кулачком.

– Меня зовут Кэтлин Александер.

Смех замер на губах Доусона, на скулах заходили желваки.

– Сегодня ночью ты будешь только моей Дайаной.

Он оттянул вниз кружевную оборку, идущую по вырезу ее платья, и припал губами к ямочке у основания шеи. С каждым поцелуем горячий рот Доусона продвигался все ниже, приближаясь к округлостям ее грудей. Щекоча дыханием нежную кожу, он прошептал:

– Я по-прежнему тебя боготворю, моя Дайана.

Сердечная тоска и боль последних четырех лет исчезли без следа. В эту минуту для Кэтлин на всем свете не существовало никого и ничего, кроме Доусона Блейкли. Она принадлежит ему – всегда принадлежала и будет принадлежать.

Доусон выпрямился, с легкостью подхватил ее на руки и унес в полумрак спальни. Остановившись перед кроватью, он еще раз припал к губам Кэтлин и опустил руки. Когда ее ноги коснулись пола, она встала на цыпочки и прильнула к Доусону.

Оторвавшись от ее рта, он хрипло прошептал:

– Господи, я почти забыл, какая ты миниатюрная. Можно, я распущу твои прекрасные волосы?

– Любимый, ты можешь делать со мной все, что захочешь.

Темные глаза Доусона вспыхнули. Улыбнувшись Кэтлин такой знакомой – и такой любимой! – улыбкой, он взялся за застежку ее платья.

– Хочешь, я повернусь, чтобы тебе было удобнее? – предложила Кэтлин.

– Не надо, я хочу видеть твое лицо.

Быстро расстегнув застежку, Доусон снял платье, и она осталась в белой нижней рубашке и панталонах.

– Как, ты без корсета? – шутливо изумился он.

– Только сегодня и только с тобой, – призналась Кэтлин.

– Я очень рад.

Сняв с нее тонкую нижнюю рубашку, он коснулся ее обнаженной груди, и Кэтлин невольно вздрогнула.

– Доусон, – выдохнула она, – прошу тебя, разденься.

Доусон поцеловал кончики ее пальцев и мягко проговорил:

– Я думал, ты предпочитаешь, чтобы я подождал…

Кэтлин не дала ему закончить:

– Я не хочу ничего ждать.

Она потянула за полы его рубашки. Через секунду они стояли друг перед другом обнаженные. Каждый жадно пожирал глазами тело любимого. Первым не выдержал Доусон. Он резко, почти грубо подхватил ее на руки. Обнаженные груди Кэтлин прижались к его твердому торсу, бедра уперлись в его плоский живот.

Опьяневшая от желания, Кэтлин смутно сознавала, что ее укладывают на мягкую постель, затем матрац прогнулся под весом Доусона. В следующее мгновение его горячий влажный рот впился в ее губы. Долгие глубокие поцелуи продолжались до тех пор, пока раскрасневшаяся Кэтлин не начала задыхаться.

Доусон уткнулся ей в шею и прошептал:

– Кэтлин, я люблю тебя, я никогда не переставал тебя любить. Боже, как же я сожалею о потраченных годах!

Доусон снова прижал Кэтлин к себе, и она почувствовала, как его тело содрогается от захлестнувших его эмоций. Это не просто трепет нарастающей страсти, вдруг поняла она, тут нечто большее. Встревоженная, она уперлась ладонями ему в грудь и посмотрела в лицо. Красивые черты Доусона исказила гримаса боли, глаза были плотно закрыты, но Кэтлин заметила, что на густых черных ресницах блестит влага. Кэтлин почувствовала, что и у нее глаза защипало от слез.

– Любимый, – прошептала она, – не думай ни о чем. Я тебя люблю, я с тобой, а все остальное не важно. Поцелуй меня так, как будто этих лет не было. Без тебя я была только половинкой человека, сделай меня снова целой.

Доусон стал неистово целовать ее.

– Любимая, бесценная моя, – выдохнул он.

Он склонил голову еще ниже и стал целовать холмики грудей. Кэтлин затаила дыхание, с нетерпением ожидая, когда его губы сомкнутся вокруг напрягшегося пика. Когда наконец Доусон доставил ей это удовольствие и она почувствовала, как отвердевший сосок окутывает влажное тепло его рта, она блаженно вздохнула и обхватила его голову руками, придвигая еще ближе к себе.

– Да, Доусон, да, пожалуйста, – шептала она.

Доусон долго целовал ее груди, доставляя Кэтлин неизъяснимое наслаждение. Но вскоре этого ей стало недостаточно, и Кэтлин вцепилась в плечи Доусона.

– Прошу тебя, – хрипло прошептала она.

Доусон застонал и стал целовать ее живот. Руки он положил на ее округлые бедра, колено упиралось в матрац между коленей Кэтлин. Его лицо оказалось в нескольких дюймах над ее лицом. Поцеловав ее в губы – на этот раз нежно, – он прошептал:

– Сейчас, любимая?

– Да, да! – выдохнула она, приподнимая бедра ему навстречу.

Его проникновение было стремительным и глубоким, и оба задохнулись от острейшего наслаждения. Два тела, одно – большое, сильное, смуглое, другое – миниатюрное, женственное, белое, слились воедино в извечном движении и задвигались в общем ритме, разгоряченные губы шептали признания в неумирающей любви. Весь мир перестал для них существовать. Ни о чем не думая, они вместе поднимались к пику наслаждения. Ни один мужчина не мог заставить Кэтлин Александер ощутить такое блаженство. Волны наслаждения накатывали на нее одна за другой, и она прильнула к Доусону, как будто боялась утонуть. Ни одна женщина не могла подарить Доусону Блейкли столь сладостного взрыва наслаждения. Только маленькая светловолосая красавица способна вознести его к головокружительным высотам, а затем держать в объятиях крепко и нежно, пока он медленно спускается на землю, обнимая ее крепкими руками.

Кэтлин проснулась с ощущением умиротворения, повернула голову и посмотрела на Доусона. Он спал на спине, грудная клетка ровно вздымалась и опадала, и это зрелище странным образом внушало ей чувство уверенности и безопасности. Некоторое время она лежала неподвижно, разглядывая дорогое лицо, которое напоминало ей милое личико ее сына. Приподнявшись, Кэтлин склонилась над ним и впервые заметила у него на шее золотую цепочку с маленькой камеей – той самой, которая была приколота к ее платью в ночь, когда они занимались любовью на борту «Моей Дайаны». К ее глазам подступили слезы. Она понимала, что должна уйти, пока Доусон не проснулся, потому что если его сильные руки снова коснутся ее…

Кэтлин соскочила с кровати, быстро оделась и на цыпочках вышла в гостиную. Подойдя к письменному столу, она нашла голубой листок бумаги, чернила и перо, непослушными пальцами написала коротенькую записку, положила ее на подушку рядом с Доусоном и снова направилась в гостиную. Но уже в дверях Кэтлин не выдержала и вернулась к кровати, поцеловала свои пальцы и поднесла их к губам Доусона. Сдерживая рвущиеся наружу рыдания, Кэтлин поспешно выбежала.

Доусон проснулся в два часа ночи и обнаружил, что спит в пустой постели. У него мелькнула мысль, что Кэтлин может быть в гостиной, но в глубине души он уже знал, что она исчезла.

Он заметил на подушке голубой листочек бумаги.

«Любимый!

Ты подарил мне райскую ночь. Воспоминание о ней я бережно сохраню в памяти навсегда. Но, любовь моя, эта ночь ничего не меняет. Если то, что было между нами, что-нибудь значит для тебя, умоляю, не пытайся искать со мной встречи.

Твоя Дайана».

Доусон перечитал записку, скомкал ее в кулаке, лег на спину и уставился невидящим взглядом в потолок. Застонав от нестерпимой боли, перекатился на живот и зарылся лицом в подушку, которая еще хранила ее сладкий аромат.

Глава 19

Болезнь доктора Питта, из-за которой его племяннику пришлось остаться в Натчезе, оказалась следствием переутомления. Прошло два дня, и ему стало лучше.

– Хантер, я очень переживаю, что из-за меня ты не смог отправиться с семьей в Новый Орлеан.

– Что вы такое говорите, дядя Ремберт? Я очень рад, что вы поправились, и ни о чем не жалею.

Ремберт Питт сел в кровати, подложив под спину подушки.

– Ты очень хороший человек. – Помолчав, он добавил: – Кстати, я давно хотел с тобой поговорить. Я слышал, что Доусон Блейкли возвращается в Натчез.

Выражение лица Хантера не изменилось ни на йоту.

– Доусон Блейкли волен приезжать и уезжать, когда ему заблагорассудится, не вижу, почему этот вопрос должен волновать меня или вас.

– Черт возьми, Хантер! – не сдержался Ремберт. – Я ведь тебе уже говорил, до твоего переезда в Натчез Доусон Блейкли и Кэтлин целый год были неразлучны. Ходили упорные слухи, что они поженятся, и никто не знает, что между ними произошло. Разве тебя это не беспокоит? Понятие чести для тебя ничего не значит? – Ремберт так разволновался, что даже покраснел. – Если этот человек вернется в город, я считаю, тебе следует вызвать его на дуэль! Необходимо покончить с этим раз и навсегда!

– Я очень ценю ваше участие, меня не интересует, что происходило между моей женой и Доусоном Блейкли до того, как я с ней познакомился. Кстати, за последние несколько месяцев мы с Кэтлин очень сблизились. Я люблю свою жену и всегда любил. Не могу же я убить человека только за то, что когда-то он тоже ее любил.

– Ты слишком добр и доверчив. Если ты сам не вызовешь Блейкли на дуэль, его вызову я.

– Дядя, вы не сделаете ничего подобного! – От волнения Хантер даже вскочил со стула. – Отношения Кэтлин и Доусона Блейкли закончились до того, как она стала моей женой, поэтому я больше не желаю об этом слышать.

– Хорошо, сынок, как скажешь. – Ремберт Питт откинулся на подушки.

– Спасибо, дядя. – Хантер встал и, пожелав дяде спокойной ночи, вышел из комнаты.

Теплым летним вечером Кэтлин стояла на верхней палубе парохода «Роксанна», который уносил ее все дальше от Доусона. Кэтлин закрыла глаза и заново ощутила на губах вкус его губ, ощутила близость сильного мускулистого тела, почувствовала, как смуглые руки крепко обнимают ее. Она снова услышала, как глубокий, рокочущий голос произносит ее имя, увидела, как его темные глаза смотрят в ее глаза. Сама того не сознавая, Кэтлин улыбнулась. Она настолько погрузилась в воспоминания, что не слышала, как подошел отец.

– Кэтлин. Не возражаешь, если я присоединюсь к тебе?

– Папа, ты же знаешь, что я всегда рада твоему обществу.

Луи Борегар погладил дочь по руке.

– Дорогая, когда я подошел, ты улыбалась. Хорошо провела время в Новом Орлеане?

– Да, папа, прекрасно.

– Рад это слышать. По-моему, путешествие пошло тебе на пользу. Сегодня ты выглядишь умиротворенной и стала еще красивее. Жаль только, что Хантер не смог поехать.

– Да, мне тоже жаль, что его не было с нами. Скотти… то есть мы оба по нему скучали. Хорошо, что завтра будем дома.

– Я тоже рад, дорогая. Пожалуй, мне пора вернуться в каюту. – Луи поцеловал дочь в щеку и вдруг спросил: – Ты ведь счастлива, правда?

– Конечно, папа. – Кэтлин улыбнулась и похлопала отца по руке. – У меня заботливый муж, замечательный сын и лучшие родители на свете.

– Я рад. – Лицо Луи просветлело, он еще раз поцеловал дочь. – Не задерживайся, тебе пора спать.

Кэтлин не хотелось уходить с палубы, но предыдущая ночь, проведенная почти без сна, сказывалась, и она, вздохнув, нехотя побрела к себе. Услышав, что Кэтлин вернулась, Ханна пришла помочь ей раздеться. Пожилая негритянка молча расстегнула крючки легкого платья и помогла Кэтлин надеть ночную рубашку. Кэтлин села перед небольшим туалетным столиком, Ханна распустила ее густые длинные волосы и принялась все так же молча их расчесывать.

Кэтлин вздохнула.

– Ханна, – тихо начала она, глядя на отражение няньки в зеркале, – как ты думаешь, Бог накажет меня за то, что прошлой ночью я была с Доусоном?

Пухлая рука Ханны замерла в воздухе.

– Не тревожьтесь понапрасну, голубка, Господь этого не сделает. Если вы и согрешили, он вас простит. Вам обязательно нужно было повидаться с мистером Доусоном, а ему – с вами, так что тут и толковать не о чем. Ложитесь спать, золотко, и не расстраивайтесь зря.

– Спасибо, Ханна.

– Спокойной ночи, золотко.

На исходе ночи, когда пассажиры крепко спали в своих каютах, а «Роксанна» приближалась к Батон-Ружу, случилась самая страшная беда, какая только может угрожать путешествующим на пароходе, – взорвался паровой котел. Мощный взрыв подбросил тела в воздух, многих разорвало на куски. В считанные минуты пароход был объят пламенем, люди в панике пытались спастись. Раньше всего загорелась носовая часть, положение усугубилось тем, что там хранился запас виски. Раздался взрыв, и на метавшихся по палубе обрушился огненный дождь. Отважный штурман пытался направить пароход к берегу, когда взорвались остальные котлы. Капитан погиб, не покинув капитанского мостика.

Борегарам, чья каюта находилась на носу, было суждено погибнуть одними из первых. Они умерли почти мгновенно, прижимаясь друг к другу. Впервые в жизни Луи оказался бессилен защитить свою любимую жену.

Первый взрыв оторвал от парохода и швырнул в воду секцию палубы с каютами, где в числе прочих находились Кэтлин, Скотт, Ханна и Дэниел. Проснувшись от грохота и сотрясения, ошеломленные пассажиры обнаружили, что находятся на своеобразном плоту. Крепко прижимая к себе сына, Кэтлин в ужасе смотрела, как в воду падают горящие обломки и куски человеческих тел. Постепенно она осознала ужасающую правду: ее родители остались в адском пекле. Крики несчастных прорезал душераздирающий вопль. Кэтлин даже не поняла, что это кричит она сама.

Хантер и его дядя завтракали, когда в столовую, возбужденно размахивая руками, влетел Уолт, преданный слуга Ремберта. В выпученных глазах старого негра застыл ужас.

– Доктор Хантер, случилось нечто страшное! Пароход «Роксанна» взорвался на подходе к Батон-Ружу.

Хантер и его дядя вскочили из-за стола.

– Уолт, ты не знаешь, есть сведения о погибших?

– Ох, доктор Хантер, боюсь, что погибла пропасть народу. Насчет мисс Кэтлин и мальчика ничего сказать не могу.

– Я должен идти, – бросил Хантер, решительно направляясь к двери. – Уолт, будь добр, отвези меня на пристань.

Доусон спал в своем номере, когда в дверь постучали.

– Минутку! – крикнул он, натягивая брюки.

За дверью нервно переминался коридорный.

– Прошу прощения за беспокойство, мистер Блейкли, но в вестибюле ждет какой-то чернокожий великан, он заявляет, что должен немедленно видеть вас. Говорит, дело срочное…

Не дослушав коридорного, Доусон побежал вниз по лестнице. В вестибюле ждал Сэм, от волнения его большие глаза стали еще больше.

– Капитан Доусон, сэр… «Роксанна» взорвалась к северу от Батон-Ружа.

– О Господи, нет! Они живы?

– Не знаю, капитан, говорят, что жертв много…

– Мы сейчас же едем в Батон-Руж. «Моя Дайана» готова к отплытию?

– Да, капитан, через полчаса мы можем отплыть.

Хантер стоял в одиночестве на носу зафрахтованного им речного суденышка, держащего курс на Батон-Руж. Вот уже четыре часа он стоял на одном месте и молился о том, чтобы его возлюбленная жена и сын не пострадали.

В это время Доусон нервно мерил шагами верхнюю палубу «Моей Дайаны». Он ходил так уже несколько часов, непрестанно курил и разговаривал сам с собой. Борясь с тошнотворным ощущением беспомощного страха, он громко произнес:

– Они не могут погибнуть, этого просто не может быть! Я слишком сильно их люблю!

Хантер прибыл в Батон-Руж раньше Доусона. Наведя справки в порту, он узнал, что уцелевших в катастрофе доставили в католическую церковь Святой Марии. С бешено бьющимся сердцем Хантер поспешил туда. Церковь была полна раненых и просто испуганных людей, еще не пришедших в себя после случившегося. Пробираясь через толпу, он внимательно вглядывался в каждое лицо, выискивая дорогие черты, и уже начал терять надежду, когда его вдруг окликнул детский голосок. Обернувшись, Хантер увидел тех, кого искал. От радости и облегчения у него выступили слезы на глазах. Быстро проложив себе путь через толпу, он прижал к себе мальчика и пробормотал:

– Слава тебе Господи! – Не отпуская сына, Хантер наклонился к Кэтлин. – Дорогая, ты жива!

Прижавшись к мужу, она разрыдалась:

– Ах, Хантер, это ужасно, мама и папа погибли. Помоги мне!

Отпустив сына, Хантер обнял жену.

– Кэтлин, дорогая, – повторял он, гладя ее по спутанным волосам.

Повиснув у мужа на шее, Кэтлин как бы переложила на него часть непосильной ноши своей скорби.

Прибыв в Батон-Руж, Доусон первым делом попытался выяснить, живы ли Кэтлин и Скотт. Когда ничего узнать не удалось, он в панике стал расспрашивать каждого встречного.

Сэм взял его за руку.

– Капитан, пойдемте со мной, я знаю кочегара с парохода «Натчез», у него и спросим.

Поздоровавшись со старым знакомым, кочегар сообщил:

– Всех, кто уцелел, отвезли в церковь Святой Марии. Про кого ты хочешь узнать?

– Кэтлин Александер и ее сын Скотти, – выпалил Доусон. – Они живы?

– Не волнуйтесь, капитан, с ними все в порядке. Взрывом их отбросило от горящего парохода, и они на обломках приплыли к берегу.

Доусон широко улыбнулся:

– Слава Богу! Пошли скорее, Сэм, я нужен Кэтлин.

Возле церкви негр вдруг схватил Доусона за руку.

– Капитан, взгляните туда.

Доусон увидел, как из дверей выходит Хантер, заботливо обнимая за плечи жену. Другой рукой он прижимал к себе Скотти. Кэтлин шла, склонив голову на плечо мужа и вцепившись в его рубашку.

– Кажется, она во мне не нуждается, – устало произнес Доусон. – Они живы, они в безопасности, и это самое главное.

Сэм улыбнулся и похлопал его по спине.

– Вы правы, капитан, до тех пор, пока она жива, еще не все потеряно.

Через несколько ярдов Доусон спросил:

– Скажи, Сэм, а как Борегары, они тоже уцелели?

Негр покачал головой:

– Мне жаль, капитан, но они оба погибли при взрыве.

– Бедная Абигайль, упокой Господи ее душу, хорошая была женщина.

– А как же мистер Борегар?

Черные глаза Доусона сузились.

– Надеюсь, душа его попадет туда, где ей надлежит быть.

Они вернулись на пароход. Доусон стоял на носу, когда к нему подошел Сэм.

– Капитан, вы что-то потеряли. – Он протянул Доусону белый прямоугольник.

Доусон прочел: «Агентство Крэддока по торговле хлопком, Талифар-Сквер, Лондон, Англия».

Доусон вспомнил, что Ричард Крэддок вручил ему эту карточку в Монте-Карло со словами: «Если вы когда-нибудь передумаете…»

Сунув ее в карман, Доусон посмотрел на друга.

– Вот что, Сэм, я возвращаюсь в Европу. Стану агентом по торговле хлопком. Здесь меня ничто не удерживает, то, что мне дорого, принадлежит другому.

Глава 20

Хантер Александер благополучно доставил семью в Сан-Суси. Два дня спустя состоялась заупокойная служба по Луи и Абигайль Борегар. Церковь была полна скорбящих друзей и родственников. На протяжении всей службы Кэтлин стояла неподвижно, горе повергло ее в такой шок, что она даже не могла плакать. Хантер поддерживал жену, обнимая за талию и глядя на нее с любовью и сочувствием. В какой-то момент у Кэтлин подогнулись колени и она бы упала, но Хантер вовремя подхватил ее на руки и вынес из церкви.

Их коляска стояла у входа, на козлах дожидался Дэниел. Хантер усадил Кэтлин и сына на сиденье и приказал кучеру ехать домой. Как ни странно, свежий воздух не привел Кэтлин в чувство. Как только коляска остановилась перед домом, Хантер подхватил жену на руки и понес наверх, в ее спальню.

Когда он опустил жену в кресло, она осталась сидеть в той же позе. Хантер подошел к комоду и достал чистую ночную рубашку.

– Дорогая, тебе нужно раздеться и лечь.

Она не шелохнулась, по-прежнему уставившись застывшим взглядом куда-то в пространство. Хантер заволновался.

– Дорогая, я собираюсь тебя раздеть и уложить в кровать. Ты не против?

Кэтлин перевела на него взгляд, но не ответила, даже не кивнула. Казалось, она не сознает, что происходит вокруг. Наконец Хантеру удалось справиться с платьем.

Наклонившись, он прошептал:

– Тебе нужно поспать. Ты сможешь заснуть?

И тут вдруг внутри у Кэтлин словно прорвалась плотина. Она разрыдалась и громко закричала:

– Нет, Хантер, не покидай меня! Ради Бога, не оставляй меня одну! Это я во всем виновата. Я их убила!

Хантер выронил рубашку и бросился к жене. Бережно подняв ее с кровати, обнял и прижал к себе. Кэтлин крепко обняла его за шею, повторяя:

– Не покидай меня, Хантер, не покидай. Я их убила!

– Ш-ш-ш, дорогая, успокойся. Ты ни в чем не виновата, ангел мой. – Держа жену на руках, как ребенка, Хантер стал ходить с ней по комнате. Постепенно рыдания стихли. Он подошел к кровати, осторожно опустил Кэтлин на простыни и присел на край. – Дорогая, я принесу тебе другую ночную рубашку.

– Да, пожалуйста, кажется, эта совсем промокла.

Когда Хантер вернулся с чистой рубашкой, Кэтлин подняла руки и без тени смущения позволила ему стянуть промокшую через голову.

– Спасибо, – прошептала она.

– Всегда рад помочь, – ответил Хантер дрогнувшим голосом. Он встал с кровати и сел на стоящий рядом стул. Кэтлин взяла его за руку.

– Пообещай, что не уйдешь, – попросила она.

– Дорогая, я всегда буду с тобой, – прошептал он и накрыл ее руку своей.

– Хантер? – Голос Кэтлин звучал еле слышно.

– Что, ангел мой?

– Я очень устала.

– Знаю, любимая, спи. Я посижу с тобой.

В окно заглянули закатные лучи августовского солнца, потом наступили сумерки, а Хантер все сидел у кровати жены, держа ее маленькую ручку в своих.

Не дожидаясь просьбы Кэтлин, Хантер стал каждый вечер приходить к ней в комнату перед сном. Садился возле кровати и ждал, пока Кэтлин заснет, пообещав, что, если она проснется, он будет рядом. Его присутствие каким-то образом помогало Кэтлин уснуть, а когда она – такое случалось не раз – с криком просыпалась среди ночи, напуганная кошмарным сном, Хантер неизменно оказывался неподалеку.

Однажды вечером Кэтлин обняла мужа за шею и прошептала:

– Не уходи. Я хочу, чтобы ты меня обнимал, когда я сплю.

Хантер лег на кровать возле Кэтлин, она прильнула к нему и тут же погрузилась в спокойный сон. Лежать на кровати было куда удобнее, чем сидеть в кресле, но Хантер не мог заснуть: с тех пор, как его жена последний раз вот так засыпала в его объятиях, прошли годы, и сейчас близость любимой женщины пробудила в нем любовь и страсть, которые он пытался погасить. Обнимая спящую Кэтлин, он чувствовал себя чуть ли не виноватым: она доверилась ему, а он позволил руке скользнуть по телу любимой. Волосы Кэтлин упали ему на лицо, он поцеловал золотистую прядь и невольно задался вопросом, уж не повредился ли он в рассудке, если даже такой малости достаточно, чтобы у него на губах появилась счастливая улыбка.

Ложиться спать в одной кровати быстро стало для них привычным ритуалом, и Хантер каждую ночь ложился с женой, уже не спрашивая разрешения. Казалось, Кэтлин рада, что он здесь, она охотно обнимала его так, словно они всю супружескую жизнь спали вместе. Как-то ночью Хантер проснулся, поспав не больше часа, улыбнулся в темноте – как всегда, когда, просыпаясь, находил рядом с собой Кэтлин, склонился над ней и поцеловал в лоб. Лоб оказался горячим. Хантер убрал руку, лежащую на талии Кэтлин, и приложил к ее щеке. Так и есть: у Кэтлин жар. Хантер вскочил с кровати и склонился над женой.

– Кэтлин, дорогая, – позвал он шепотом.

Кэтлин открыла глаза и облизала пересохшие губы.

– Хантер, что-то я неважно себя чувствую.

– Я знаю, дорогая.

Следующие три дня Кэтлин лежала в беспамятстве. Несмотря на все меры, принимаемые Хантером, температура у нее не спадала. Хантер совсем перестал спать, он дежурил у постели больной жены днем и ночью и, как бы ни уставал, не соглашался, чтобы кто-то его сменил.

На третий день, когда Кэтлин по-прежнему лежала в жару, Ханна задержалась у постели больной и скорбно вздохнула:

– Что нам делать, доктор Хантер? Бедняжка умирает.

– Кэтлин не умрет! Я ее вылечу. Вот что, хватит причитать, лучше принеси мне воды со льдом и немного спирта.

– Сейчас, сэр.

Оставшись наедине с женой, Хантер склонился над кроватью и прошептал:

– Кэтлин, дорогая, я тебя люблю, пожалуйста, не оставляй меня.

Кэтлин посмотрела на мужа затуманенным взглядом, но не издала ни звука, по-видимому, не понимая, что он говорит. Вернулась Ханна с миской ледяной воды и склянкой спирта.

– Доктор Хантер, позвольте, я обмою бедняжку, ей станет легче.

– Нет, я должен сделать все сам. Лучше присмотри за Скоттом.

В спальне было тепло, но Хантер развел в камине жаркий огонь. Плотно задвинул шторы на окнах, снял рубашку. Затем снял с Кэтлин ночную рубашку и сдвинул в сторону одеяло. Намочив чистую тряпицу в ледяной воде, стал протирать ее горящее в лихорадке тело, не пропуская ни единого дюйма. Затем повторил ту же операцию со спиртом. Протирая пылающую кожу, он тихо приговаривал:

– Прошу тебя, любимая, поправляйся, я не смогу жить без тебя.

Чуткие пальцы врача продолжали свое дело, тщательно протирая и массируя кожу. Завершив процедуру, Хантер накрыл Кэтлин одеялом, разделся, лег рядом и прижал к себе Кэтлин. Усталость сделала свое дело: он быстро уснул и проснулся только на закате. Коснувшись губами щеки Кэтлин, он с облегчением почувствовал, что ее кожа стала прохладнее. Хантер откинул одеяло. Тело Кэтлин влажно поблескивало: она пропотела, жар спал.

– Дорогая, тебе лучше! – воскликнул обрадованный Хантер. – Ты поправляешься.

Кэтлин открыла глаза и посмотрела на мужа:

– Хантер, мне жарко. Я хочу пить.

– Сейчас я принесу тебе чего-нибудь холодного. – Хантер ушел. Кэтлин проводила его взглядом и улыбнулась.

Кэтлин с каждым днем становилось лучше, но Хантер продолжал неотлучно дежурить у ее постели, ревниво не позволяя никому другому ухаживать за своей дорогой пациенткой. Как-то раз, принеся в спальню поднос с едой, Ханна не выдержала и возмутилась:

– Я и без вас могу покормить нашу малышку! В этом доме мне всегда доверяли ухаживать за больными…

– Ханна, – мягко перебил Хантер, – я сам ее покормлю.

Когда Кэтлин стало лучше, она возразила, что может есть самостоятельно.

– Знаю, любимая, – сказал Хантер, – просто я не хочу, чтобы ты перетруждалась.

Через несколько дней Кэтлин окончательно поправилась. Хантер вернулся к практике, но продолжал каждую ночь спать в ее комнате. Иногда он сидел в кресле возле кровати, иногда ложился возле Кэтлин – и она не возражала. Хантер чувствовал, что нужен Кэтлин, и начал надеяться, что скоро они снова станут мужем и женой.

Проходила ночь за ночью, Хантер спал в одной постели с Кэтлин, и она прижималась к нему во сне. Однако постепенно такое положение дел перестало удовлетворять Хантера. Кэтлин поправилась, она была рядом, но не принадлежала ему. Он желал ее и не мог сдерживаться до бесконечности. Однажды вечером, когда Кэтлин легла, Хантер встал и направился к двери.

– Ты уходишь? – удивилась Кэтлин. – Разве ты не останешься со мной на ночь?

Повернувшись к жене, Хантер произнес ровным голосом:

– Я бы с радостью остался и провел с тобой и эту ночь, и все остальные. Но хочу предупредить, дорогая: если я останусь, то мне будет мало просто лежать подле тебя.

Некоторое время Кэтлин молча смотрела на мужа, потом тихо ответила:

– Прости, Хантер, но я…

Хантер быстро отвернулся, не желая, чтобы она прочла в его взгляде боль, и вышел из комнаты.

Глава 21

Гибель Луи и Абигайль Борегар круто изменила жизнь Кэтлин, да и всех обитателей Сан-Суси. Однако Александеры были далеко не единственным семейством на Юге, чья жизнь претерпевала драматические изменения. Осенью 1859 года, холодным октябрьским вечером, небольшая группа аболиционистов совершила налет на арсенал в Харперс-Ферри, штат Виргиния, пытаясь поднять рабов на восстание против их хозяев. После этого происшествия напряженность, давно существовавшая в отношениях между Севером и Югом, возросла еще более. Кэтлин повсюду слышала разговоры о войне. Сильная рука порой не помешала бы и рабам, трудившимся на полях плантации Сан-Суси, но Хантер, который теперь управлял плантацией вместо покойного Луи Борегара, никогда не повышал голос ни на кого, включая рабов, – он давно считал, что негры должны быть свободными людьми.

Хантер был прекрасным врачом, но бизнесмена из него не получилось. После гибели родителей прошло лишь несколько месяцев, а Кэтлин уже стала замечать изменения, происходящие в их большом поместье. Не слишком интересуясь ходом дел на плантации, Хантер доверил принятие решений управляющему, который, не чувствуя над собой должного контроля, обленился и сам утратил интерес к делам. На решение всех вопросов, касающихся управления хлопковой плантацией, Хантер старался затрачивать как можно меньше времени, чтобы поскорее вернуться к тому, что его действительно интересовало, – к медицине и, в частности, к поискам средства от желтой лихорадки. Количество пациентов у Хантера все росло, вместе с тем росло и количество неоплаченных счетов за лечение – и не только по причине его известной доброты и безотказности, но и потому, что на других плантациях прибыли также снижались.

Кэтлин поняла характер мужа и больше не бранила его за отсутствие деловой сметки. Напротив, с каждым днем она все больше восхищалась его человеческими качествами, кому, как не ей, видеть и понимать его доброту. Кэтлин всегда помнила, как Хантер утешал ее после гибели родителей, как выхаживал, когда она заболела. Если бы не он, она бы не выжила. Была и еще одна подробность, о которой Хантер не догадывался: только глубокое чувство вины из-за ночи, проведенной с Доусоном, мешало Кэтлин снова принять мужа как любовника. После смерти родителей ее терзали угрызения совести, и лишь близость Хантера помогла ей сохранить рассудок. После болезни, когда Хантер спал в ее постели, Кэтлин не раз хотелось повернуться к нему ночью и прошептать: «Займись со мной любовью». Однако ужас от трагедии, вину за которую Кэтлин возлагала на себя, был еще слишком свеж в ее душе – как и свидание с Доусоном, этой трагедии предшествовавшее. Поэтому Кэтлин отослала Хантера, и он больше не возвращался в ее комнату. Ей очень его недоставало – Хантер даже не догадывался, как сильно, – и, казалось, со временем это чувство только усиливалось.

Сейчас Кэтлин была уже не так уверена в чувствах мужа. Каждый вечер Хантер, Скотт и она обедали вместе, а после обеда они вдвоем частенько засиживались в библиотеке, Хантер читал медицинские книги, вместо того чтобы заниматься этим у себя в кабинете, порой они выпивали по рюмке бренди, Хантер закуривал сигару и рассказывал обо всех интересных событиях, которые произошли с ним за день. Довольствуясь обществом друг друга, они редко ходили по вечерам в гости. Зачастую Кэтлин и Хантер вместе читали Скотту книжку на ночь – точнее, вместе сидели в детской, по очереди читая его любимые сказки. Оба одинаково любили Скотти, мальчик крепко связал их между собой. Кэтлин была довольна жизнью, а если Хантера что-то и не устраивало, то внешне он этого никак не показывал.

Так шли дни, недели, месяцы. Кэтлин чувствовала себя все лучше, все меньше думала о трагедии, лишившей ее родителей, все реже вспоминала Доусона и все чаще думала о Хантере. Порой Кэтлин ловила себя на том, что с восхищением смотрит на мужа и думает, как же он хорош собой, или грезит наяву, мечтая о собственном муже. Что происходит? Почему она улыбается, как влюбленная школьница? Что-то изменилось, но Кэтлин не понимала, что именно и почему. Она твердо знала только то, что хочет быть с Хантером и с нетерпением ждет того часа, когда он вернется домой. У Кэтлин вошло в привычку к вечеру, готовясь к возвращению мужа, принимать ванну и переодеваться в одно из лучших платьев. Она стала много времени проводить перед зеркалом, частенько просила Ханну помочь ей уложить волосы.

– Сдается мне, кое-кто сегодня старается выглядеть получше, – бывало, поддразнивала нянька.

– Какая ерунда, Ханна, я просто одеваюсь к обеду, как всегда.

Ханна многозначительно хмыкала.

– Может, оно и так, – говорила она, – но, кажется, кое-кто влюбился в доктора Хантера.

– Ханна, это просто глупо, Хантер – мой муж! – возражала Кэтлин, но не могла сдержать улыбку. Она понимала, что в самом деле все больше влюбляется в собственного мужа.

Зима сменилась весной, весна – летом, снова пришла зима, и Кэтлин вынуждена была признаться себе, что она в конце концов полюбила своего красивого и доброго мужа. Со времени ее болезни он больше не пытался вернуться в ее комнату. Они поменялись ролями, теперь уже Кэтлин хотела Хантера, только сейчас она стала понимать, каково было ее мужу, когда она его отвергала. Кэтлин сама хотела сделать шаг навстречу, но боялась. Что, если он ее отвергнет?

Как-то холодным февральским вечером Кэтлин читала у себя в комнате. В этот вечер они с Хантером засиделись в библиотеке допоздна, потом она еще около часа читала, и сейчас ее клонило в сон. Книга была интересная, Кэтлин не хотелось ее откладывать, но глаза слипались. Зевнув, она с сожалением отложила книгу, потянулась и посмотрела на часы. Второй час ночи – неудивительно, что ей так хочется спать. Кэтлин прошла в гардеробную, разделась, вернулась в спальню и достала из комода ночную рубашку. Но потом она решила перед сном еще раз заглянуть к Скотту. Оставив ночную рубашку на кровати, Кэтлин накинула пеньюар, неплотно перетянула его поясом и вышла в коридор.

Стараясь не разбудить мальчика, она не стала брать с собой лампу, а просто оставила дверь в детскую приоткрытой, чтобы из коридора проникал тусклый свет. Бесшумно ступая на цыпочках по толстому ковру, Кэтлин подошла к кровати сына. Скотти лежал, раскинув руки, одна нога свисала с кровати, одеяло сбилось. Кэтлин с улыбкой вернула ногу на место и поправила одеяло. Уже в коридоре она услышала на лестнице шаги – навстречу ей шел улыбающийся Хантер. Он был тоже босиком, надетая навыпуск рубашка расстегнута на груди, светлые волосы разлохматились, несколько непослушных прядей упало на лоб. Сердце Кэтлин забилось быстрее, она улыбнулась мужу.

– Что ты здесь делаешь так поздно? – спросил Хантер.

– Я не могла заснуть и стала читать роман Диккенса, да так увлеклась, что забыла о времени. – Кэтлин тихонько рассмеялась. – А ты? Тебе давным-давно полагалось спать. Ты не забыл, что утром тебе предстоит посетить сестер Гамильтон?

– Не забыл. – Хантер усмехнулся. – Я пообещал Лине Гамильтон, что ровно в семь утра буду у ее сестры. Сказать по правде, Лана Гамильтон такая же здоровая, как мы с тобой, но ты же знаешь этих сестер.

– Да, не проходит и дня, чтобы кто-то из них не возомнил себя больной. Ты с ними очень терпелив, Хантер.

– Мне просто жаль этих эксцентричных старушек, как и тебе, наверное. Как там Скотти?

– Спит без задних ног.

Кэтлин засмеялась, но тут же, спохватившись, прижала руку ко рту.

– В чем дело? Что тебя рассмешило?

– Я просто вспомнила, как он пытался подражать тебе за обедом и есть левой рукой. Бедняжка, он никак не может взять в толк, почему тебе так легко действовать левой рукой, а у него не получается, и он все время проносил еду мимо рта.

Хантер с улыбкой покачал головой:

– Я уже пытался ему объяснить, что левшами или правшами рождаются и переучиться почти невозможно, но он, похоже, не понимает.

Хантер вынул руки из карманов и уперся одной рукой в стену над головой Кэтлин.

– И смех и грех, он пытается подражать тебе во всем и очень расстраивается, когда что-то не получается. – Кэтлин снова хихикнула. – Но смотреть все равно забавно.

– Да, парнишка забавный. – Хантер зевнул. – Прошу прощения, кажется, мне пора в постель. – Но не двинулся с места.

– Мне тоже, – согласилась Кэтлин. – Спокойной ночи, Хантер. – Она с улыбкой взглянула на мужа.

– Спокойной ночи, – прошептал Хантер и вдруг наклонился и поцеловал ее в уголок губ. – Спокойной ночи, – повторил он.

Хантер по-прежнему смотрел ей в глаза и не двигался с места, а его рука все так же покоилась на стене рядом с головой Кэтлин. Кэтлин подумалось, что сейчас ее красивый муж похож на юношу. Прядь светлых волос небрежно падает на высокий лоб, карие глаза смотрят немного сонно, полные губы еще хранят намек на улыбку. Не поднимая рук, Кэтлин привстала на цыпочки, легонько коснулась губами губ Хантера и тут же снова отпрянула к стене и опустила глаза, смущенная собственной смелостью.

– Спасибо, – прошептал Хантер.

Взяв Кэтлин двумя пальцами за подбородок, он приподнял ее голову и посмотрел на нее без улыбки. В его карих глазах не осталось и намека на сонливость, взгляд стал напряженным. Но то, что Хантер прочел в глазах жены, изменило выражение его лица. Кэтлин увидела, как губы медленно раздвинулись в чувственной улыбке. Хантер шагнул к ней и поцеловал – сначала едва касаясь ее губ своими, потом еще раз, более требовательно, и вдруг его рот завладел ее ртом, властно требуя отклика. И Кэтлин откликнулась. Еще не успев толком сообразить, что происходит, она ответила на его поцелуй со всем пылом своей страсти, разгоревшейся даже жарче, чем его. Ее отклик еще сильнее воспламенил Хантера, он убрал руку, опиравшуюся на стену, чтобы привлечь Кэтлин ближе. Не отрываясь от ее рта, он продолжал целовать ее с таким страстным неистовством, что Кэтлин казалось, будто с поцелуем из ее тела уходят все силы. У нее закружилась голова, и впервые за все время образ мужа полностью вытеснил другой, никогда ее не покидавший. Красивое смуглое лицо Доусона Блейкли отодвинулось в глубь сознания, и Кэтлин видела перед собой только молодое, почти мальчишеское лицо Хантера Александера.

Продолжая страстно целовать Кэтлин, Хантер взялся одной рукой за отворот ее пеньюара. Под его пальцами гладкая атласная ткань соскользнула с одного плеча. Кэтлин почувствовала, как ее обнажившаяся грудь прижимается к его твердой груди, густой пушок приятно щекотал ей кожу, возбуждая еще больше. Когда между ними не осталось преград, она снова прижалась к мужу. Ее разгоряченное тело молча взывало к нему, мысли путались. Какой-то голосок у нее внутри шептал, что Хантер должен остановиться, иначе она упадет в обморок, но другой, более громкий, безмолвно молил: «Только бы он не останавливался, только бы не останавливался!»

Губы Хантера переместились к ее шее, он стал покрывать ее поцелуями, издавая тихие стоны и шепча имя жены. Приоткрыв глаза, Кэтлин наблюдала, как светловолосая голова опускается все ниже.

– Я хочу тебя, – шептал он, касаясь губами ее кожи, – любимая, сегодня ты должна принадлежать мне.

– Но, Хантер, мы же не можем… – прохрипела Кэтлин.

Хантер замер и напрягся. Выпрямился и посмотрел ей в глаза. Потом взялся обеими руками за полы пеньюара, быстро натянул его ей на плечи и запахнул на груди.

– Прости, – произнес он отчужденным, напряженным голосом, повернулся и пошел по коридору в сторону свое