/ / Language: Русский / Genre:sf_humor, / Series: Принцесса

Кругом Одни Принцессы

Наталья Резанова

Судьба сказочной принцессы трудна — а порой чревата реальными проблемами! Сидела в башне. Ждала принца избавителя. ДОЖДАЛАСЬ! А теперь СКАЗКИ КОНЧИЛИСЬ Началась ЖИЗНЬ Работа телохранительницей у дракона… Контракт на добывание заколдованного меча Рубило Путь через темные леса между градами Кидаловом и Мочиловом, схватки с бандой Бешенных Бабок, разборки с обитателями странного Даун-тауна И вообще — прелести эмансипации и равноправия ПОЛНОЙ ЛОЖКОЙ.

ru ru Black Jack FB Tools 2005-10-11 63076F33-585E-4BC7-BF80-DFF51FB69327 1.0 Резанова Н. Кругом одни принцессы: Фантастический роман АСТ/Ермак М. 2005 5-17-028502-7/5-9577-1760-6

Наталья РЕЗАНОВА

КРУГОМ ОДНИ ПРИНЦЕССЫ

Часть первая,

по совместительству исполняющая роль пролога

В ДРУГОМ БОЛОТЕ

Маленькая девочка, лет пяти-шести, сочинила такую сказочку: «Жили-были петушок и курочка. Все они жили, жили, жили… Один раз курочка ушла в болото и потерялась. Петушок пошел ее искать. Искал, искал, искал… А курочка была в другом болоте…»

В. Я. Пропп. Русская сказка

Смерть — не трагический финал. Трагический финал — отсутствие смерти. Ибо смерть есть необходимое условие жизни. Иначе наступит бесконечная протяженность без времени и воли. Истинно говорю вам: бояться смерти так же бессмысленно, как бояться жизни. Это — одно и то же. Мы в состоянии победить протяженность, хотя не можем уйти от повторяемости. In my end is my beginning. In my beginning is my end [1]. А теперь — кругом, вшивые морды! Лечь! Встать! Лечь! Встать! Брюхо убрать! Как держишься, паскуда, ты у меня плац рылом будешь рыть! На то оно и рыло. Лечь! Встать! На месте бегом — арш! Вольно. Перекур.

Ну да, именно так всё и было, как рассказывают. Примерно так. Слышу — стражники в коридоре хрипят, дверь распахивается под вопли: «Пало царство черного Габунда! Вы свободны, принцесса, выходите!». И появляется Он. Морда — за три дня конем не объедешь, лобик узенький, челюсть — с письменный стол, и разит от него хуже, чем от скотины. Герой, одним словом.

— Спасибо, — говорю я, стараясь не вляпаться в кровь, которая течет по коридору. — Зря вы, однако, так круто. Стражники по большей части люди семейные. Теперь пенсию вдовам и сиротам выплачивать…

Смотрю — не понимает. Ни единого слова. И вообще ждет чего-то другого.

— Ну пошли, — говорю.

Выходим мы из башни, и тут встречают нас восхищенные толпы и, слава Богу, оттирают меня от моего спасителя. А у меня, стало быть, остается время подумать.

До сих пор не знаю, чем и как он замочил Габунда. То ли старикашка, как увидел его, лопнул со смеху, то ли они поспорили, кто кого перепьет, и Габунд проиграл.

Короче, возвращаюсь я в свои апартаменты, моюсь, чищусь, переодеваюсь. Смотрю — герой тем временем распоряжается во дворце как у себя дома, и, похоже, никому в голову не приходит ему возразить.

Вызываю его — а разговаривала я с ним вежливо, и это была моя большая ошибка, слов нет, как люди неверно истолковывают нормальную вежливость, поэтому, наверно, ее так редко применяют, — говорю: так мол и так, уважаемый герой, вам положена награда, ступайте в сокровищницу и выбирайте себе что угодно.

Что он слишком много нахапает, я не боялась — уже успела проверить ресурсы и просчитала, что на некоторые траты государственная казна пока способна.

Он глазки выпучил и говорит:

— Не этой награды я ожидаю.

— А какой?

Он сально ухмыляется.

— Какой положено.

Я прикидываюсь дурочкой.

— А какой положено? И, кстати, кем положено, кому и куда?

— Как это? Ваша рука и корона.

— С чего бы? Я никому за свое спасение награды не предлагала. И батюшка мой, упокой, Господи, его душу, тоже, поскольку усоп до того, как Габунд власть захватил.

А герой не унимается, и на роже его — искреннее возмущение: принято, мол, так. А меня пресловутая вежливость подвела — вместо того, чтобы спросить: «Ты когда в последний раз ноги мыл, милый?» — говорю: «Надо, стало быть, с министрами посоветоваться». Я, дура, и впрямь надеялась, что они мне посоветуют, как от жениха отвязаться.

…Конечно, знаю, что не красавица. А тогда, кстати, была еще хуже. Бледная, как поганка. Пятилетнее сидение в башне — оно никого не красит. Ну и что?

А министры — наоборот. Полный наоборот, козлы! Проблема, якобы, с престолонаследием разрешилась сама собой. И народ туда же, ликует. Вот пришел настоящий мужчина, не то что этот чахлый маг, теперь уж заживем! А про то, что Габунд хотя и сволочь был, и узурпатор, и меня угнетал, а правил дельно, и государственную казну оставил полной под завязку — забыли. И про то, что законная наследница престола — это я, тоже забыли, причем напрочь. Короче, я была близка к тому, чтобы заявить: «Спасибо, я лучше обратно в башню». Остановило меня то, что сидением в башне теперь явно было не отделаться. Габунд был гад не из самых крупных, на мою персону ему было наплевать, потому как только власть обожал, а заточил всё же не в темницу, и харч был приличный, и книги из дворцовой библиотеки приносили. А тут… Мерещилось мне только два выхода — либо в пруд, либо в монастырь. Но как-то они мне не очень нравились. Выбрала я все же ПРУД — но не в том смысле, что бросилась туда, а разыграла классический сценарий. Платье там сложенное, туфельки плавают среди кувшинок, а сама — лесом, лесом и до границы.

Ответственность? Не вешайте мне лапшу на уши! Кто-нибудь из моих любезных подданных шевельнулся, когда Габунд захватил престол и заточил меня? Нет, они сидели и ждали, когда придет герой. В одной книжке, которую я прочитала в башне, были такие слова: «Каждый народ получает такого, правителя какого заслуживает». Пусть и жрут теперь его героя, пока блевать не начнут!

Откуда слов таких нахваталась? Всё оттуда же, из башни. Как стражники за дверью лаяться начнут, поневоле весь лексикон выучишь.

Ладно. До самой границы особых приключений со мной не приключалось. Только как-то раз на тропинке наскочил на меня то ли герой какой, то ли бандит. Хотел ли он меня убить, ограбить, или еще чего, и в каком порядке — не знаю, он не предупреждал. Просто бросился. Я успела только кулак выставить, и он на него налетел. И упал. Смотрю — а он мертвый. То ли о камень придорожный голову разбил, то ли что… Мышцы-то? Да уж тогда были примерно такие. Мы грамотные, знаем, как от неподвижной жизни можно разжиреть даже при скромных харчах. Поэтому все пять лет я старательно отжималась и поднимала тяжести. Под конец приноровилась отдирать стол от пола, а он был дубовый и к полу привинчен.

Короче, забрала я у покойника кошелек, вещички кое-какие и меч, конечно. Для одного только фасона. Мускулы мускулами, а драться я тогда не умела. Тем более на мечах. Это уж после, когда я служила в МГБ… Но я забегаю вперед.

Итак, оказалась я на соседской территории. Иду себе и вижу: лужок, в отдалении пасутся овцы, в приближении — свиньи, а на первом плане стоит в задумчивости молодая девица. Хорошенькая. Глаза голубые, кудряшки золотые, кожа белая, и платье на ней совсем не крестьянское. Обувка тоже. Хотя обувка уже почти совсем развалилась, для пешего хода не приспособлена. Я подхожу поближе — может, заблудилась, думаю? А она, завидев меня, заливается слезами. Неужто, думаю, я такая страшная стала? Но оказалась, не в том дело. Девица кинулась ко мне, как к родной, и начала излагать: она-де, дочка здешнего короля, каковой женился на женщине злой и уродливой, а у нее две дочки, такие же злыдни и уродины, как мамаша, и так они совместно мучают ее и угнетают — вот мачеха сослала ее свиней пасти… И плачет, и слезами заливается, совершенно искренне притом… Но меня почему-то кушают сомнения. Поскольку где-то я всё это уже слышала. Или читала. И вообще я в злых мачех не верю. Меня саму мачеха вырастила, и лучше женщины я не встречала. Конечно, мачеха может оказаться злобной бабищей, но с таким же успехом ею может быть и родная мать. И потом, даже самая окаянная мачеха не пошлет падчерицу пасти свиней в кружевном платье и атласных башмачках.

В тот день я сговорилась с одной старушкой, чтоб переночевать у нее в хижине — она к детям на пару дней уезжала. В уплату я обязалась набрать ей хвороста. В ту хижину девицу я и отвела.

Говорю ей: отдохни пока, а я раздобуду чего-нибудь поесть. Оделась в старушкину рогожку, замоталась платком, меч засунула в середину вязанки хвороста и водрузила ее себе на спину.

Прихожу в город, а там — батюшки светы! — дым коромыслом. В чем дело, господа хорошие, спрашиваю? Опять, говорят мне господа хорошие, дочка королевская пропала, отец с матерью с ног сбились, ищут. А сестры? — продолжаю я и углубляю.

— Ты что, тетка, спятила? — ответствуют. — Два брата у нее, старших, и никаких сестер.

Являюсь во дворец и заявляю:

— Я, бедная странница, прослышала о ваших несчастиях, не могу ли чем помочь?

Лично я бы таких заявителей гнала бы в шею. Но мне навстречу выходит вся семья. Папа с мамою, и два лба здоровых — братцы. То, что это не мачеха, видно с первого взгляда — похожи очень, только вид у королевы совершенно умученный. И от отчаяния готова она цепляться за любую соломинку. За меня, стало быть. Вернете, мол, нашу дочку, уверяет, и просите любой награды.

А есть ли, говорю, у дочки вашей какие либо особые приметы? Причем помимо внешних. Мамаша тут заплакала, и принялась пить настойку кошачьей травы, старший брат заскрежетал зубами, младший повесил голову, а папа-король мужественно произнес:

— Девочка наша всем удалась — и красавица, и умница, воспитания отменного, но имеет один недостаток — любит убегать из дому и страшная выдумщица.

— Это два недостатка, — замечаю я.

— Врет она постоянно! — гавкает старший брат, и стукает кулаком по столу. А матушка вновь начинает глотать настойку.

— Придумывает, — уточняет младший.

— О Господи, чего только она не нагородит, бывало, — вздыхает папа. — И ведь, главное, сама верит… Люди на нас как на чудищ каких смотрят…

— Ладно, — говорю, — сдается мне, что я в силах вам помочь. Только вот что…

— Денег, что ли? — подозрительно спрашивает старший принц. И осуждать его трудно — видно, многократно накалывался человек.

— Зачем же денег? Дайте мне этот флакон с кошачьей травой. Весь. Бутылку вина послаще, хересу или мадеры, что ли, и плюшек каких-нибудь…

Они удивились таким запросам, но исполнили их. А по дороге я в одном саду еще и паданцев насобирала. Вернувшись в избушку, объясняю принцессе: сейчас вечерять будем, наливаю в кружки вино, выставляю еду, в ее кружку опрастываю вдобавок почти весь флакон с настойкой, а чтоб окончательно вкус отбить, если всей сласти недостаточно, подсовываю ей яблоко побольше и посочнее. Принцесса винишко выпила, яблочко схрупала, и вскорости ее сморило. Тогда я взвалила ее на плечо и потащила во дворец. Хворост, конечно, оставить пришлось, и старушкину душегрейку тоже, иначе бы я совсем взопрела. А меч пристегнула к поясу, чтоб не мешался.

Вернула я беглую принцессу родителям — радости было! Уложили ее в собственную кровать — хрустальную, с пуховой перинкой — ну, думаю, и наплетет она историй, когда проснется! А меня пригласили отужинать, уже по-настоящему. Только младший принц, который днем больше помалкивал, полюбопытствовал:

— А что это вы с утра были на два локтя пониже и лет на тридцать постарше?

— Я, — говорю, — фея-крестная, как хочу, так и выгляжу.

— А что это, — не унимается он, — вы, фея, меч с собою таскаете?

— А это, говорю, — у меня волшебный посох такой, в оригинальном исполнении.

Сидим, ужинаем. Родители принцессы, хлебнув уже не хересу, и не под плюшки (прочие, правда, не отставали), на жизнь жалуются, спрашивают, что с дочкой делать.

— Замуж, — говорю, — ее надо при таких замашках.

— А как замуж? — вопрошает король. — За подданного — как-то неподобно. А принцам всё наследниц подавай. У нас же, сами видите, два сына, и старшенький уже женат, у него у самого дети, так что, хотя приданым мы доченьку не обидим, унаследовать королевство ей вряд ли светит.

— А вот в соседнем королевстве, — вскользь бросаю я, — недавно неженатый король объявился. Конечно, с лица он не больно хорош, да и умом не блещет…

Но они последних моих слов не слышат, потому как ликуют.

Отликовав, они, как честные люди, предложили мне награду. Скромно так — вы, феи, конечно, видали и похлеще, но — чем богаты…

— Может, останетесь? — спрашивает младший принц.

— Нет, — говорю. — Неотложные дела призывают. — Поскольку, когда они раскусят, кого я им сосватала, желательно мне оказаться от дворца и от королевства как можно дальше.

Награду, правда, я от них взяла. Частично наличными, частично чеками на предъявителя в «Магический банк Голдмана» — у них повсюду филиалы есть. А также коня. И тронулась себе дальше, с возможной скоростью и хоронясь от людей по-прежнему. Одинокую девушку обидеть всякий норовит, особенно если при ней кошелек и хорошая лошадь. Проехала это королевство, а потом еще одно, и еще, и оказалась на Ближнедальнем Востоке. Потом я не раз там бывала, но про это — на других перекурах. А покамест скажу, что стран там великое множество.

Государство, куда я попала, было басурманское. Правда, оно не шибко отличалось от виденных мной прежде. Называлось оно на басурманском языке султанат, и, правил там, угадали, султан. С ним мне знакомиться никакого интересу не было, и решила я передохнуть. Сняла себе домик с садом, прислуги не держала, за покупками ходила сама. И вот однажды возвращаюсь я с базара — и вижу: у дувала, что вокруг сада моего, сидит молодой человек и рыдмя рыдает. И призывает кары небесные на тех, кто не имел никакого сострадания к его горю, страшней которого нет па свете. Мне бы мимо пройти, а черт дернул спросить:

— Что за горе такое?

— Выслушай мою историю, — говорит, — о дочь своей матери, и если сердце у тебя не разорвется, значит, в груди у тебя камень!

Зашли мы в сад, я, как хорошая хозяйка, выставила пожевать и запить, и он начал:

— Ты, может быть, не поверишь, видя мое нынешнее жалкое состояние, что я — единственный сын шаха некоей отдаленной страны…

— В это я как раз поверить могу, — проворчала я, но он не слушал.

— Я взрастал на груди у отца в неге и холе, но, войдя в совершенный возраст, поддался страсти к путешествиям и упросил разрешения посетить иные края. Везде, где останавливался я, бывал могучим потоком на ристалище щедрости, ибо отец дал мне с собою сокровища, достойные шахзаде. Так было и в султанате. Всех кругом оделял я золотом и одеяниями, богатым давал милостыню, а бедным — подарки. И однажды, когда киноварь лучей вознесла знамена над зубцами столпов земли, когда румийская рать отвоевала день у сжигающих мир эфиопов…

— Погоди-погоди, я чего-то не понимаю…

— Так вот, однажды утром, прогуливаясь по улице, я увидел дочь султана, которую на носилках несли в баню. О, если б ты знала, о незнакомка, как прекрасна эта дева, подобная тысяче кумиров! Голова у нее круглая, щеки точно розы, шея короткая, на нее ста складочками ложится двойной подбородок. И пупок ее подобен чаше для благовоний, и бедра — словно два одногорбых верблюда, и ноги, как концы курдюка, и она не могла ни стоять, ни ходить из-за своей изнеженности. О чужеземка! По лицу твоему вижу, что один лишь мой рассказ о ее красоте поразил тебя до глубины души, а если бы ты видела ее воочию, как видел я! Преграда встала между мною и моим разумом, и разгорелась во мне любовь, весьма великая. Я решил посвататься к деве, ибо род мой знатен и я не выскочка. Но горе мне! Вот что я узнал. У царевны есть нянька, некрасивая и нечестивая, злонравная и злоречивая, да еще и зловредная, но весьма искусная в чародействе, так что и султан, и все его поданные в ее руках, а о девушке и поминать не стоит. И вот какой закон положила нянька-злодейка. Каждый, кто к царевне сватается, должен выполнить три условия. Первое — необъезженного коня объездить, второе — победить могучего воина, и третье — отгадать загадку. А кто не справится — тех злодейка-нянька в темницу сажает и выкуп требует. А кто не сможет заплатить — тому голову долой!

Что ж, он меня не слишком удивил. Условия были не самые редкие, можно сказать — нормальные. А то, бывает, и выкупа не спрашивают, сразу казнят. Нет, здесь нравы были мягкие. Единственное, что меня смущало — нянька-чародейка. Всякие люди, бывает, власть в королевстве забирают, но чтоб нянька?

Шахзаде продолжал:

— Узнав о таком коварстве, я впал во тьму отчаяния. И тогда мой брат решил исполнить условия вместо меня.

— Какой брат? Ни о каком брате раньше речи не было.

— Старший сын моей матери от первого мужа. Он путешествовал со мной.

— Что ж ты сам не пошел на испытания?

— Мой брат, хоть и схож со мной лицом, но телом весьма груб и крепок, ибо воспитывался как воин, а не наследник престола. А я… это самое… из-за своей изнеженности… — Он тяжко вздохнул. — И коня он укротил, и воина победил, а загадку угадать, что султану нянька-злодейка подсказала, не смог. И повлекли его в темницу, требуя выкуп…

— Так ты заплати!

— А не осталось ничего… я же говорил… бурный поток щедрости… даже гонца к шаху послать не на что… И плачу я целыми днями, ибо никогда не соединюсь я с владычицей красоты, позорящей лупы!

— Насчет владычицы — это твои проблемы. А вот с братом нехорошо получилось. Если ты не заплатишь, его казнят?

— Истинно так. Предадут мечу гнева.

— Надобно попробовать его выручить.

— Ты сказала! Ибо говорят: «Помогай своему брату, независимо от того, насилуют ли его, или он сам насильничает». Спаси его. Благородство — достояние мужей благородных, но коли женщина благородно поступает, не хуже мужчины бывает.

Ладно. Если б этот брат действовал за себя, я бы пальцем не шевельнула. Кто играет, должен платить проигрыш. Но он ведь за другого головой рисковал!

Напролом я не поперла. Принарядилась, благо деньги еще оставались, меч под плащ запрятала — под тамошний женский наряд целый арсенал сховать можно. И заявилась во дворец. Мол, я чужеземная принцесса, хочу царевне визит нанести. Что чистая правда.

Проводили меня к царевне, и начали мы с ней пировать под звуки нудной местной музыки. Дочка султана оказалась не такой жирномясой, как следовало из рассказа шахзаде. Хотя, конечно, толстая была. А что поделать — целыми днями сласти да мучное! У них считалось — чем толще, тем красивей, и у женщин из знатных семей рацион был соответственный. А пили они, похоже, по собственному почину. Вот тоже странность — басурманский закон вино запрещает. Ну, все нарушают помаленьку. Однако женщины — не беднячки, а побогаче и познатнее — хлещут винище хуже, чем меченосцы какие-нибудь. Может, у них в гаремах других развлечений нету? Или от сладкого и жирного в глотке сухость? Короче, царевна махала чарку за чаркой. Я, пользуясь таким случаем, попыталась к ней подъехать с расспросами. Очень, говорю, интересуюсь вашей знаменитой нянькой-чародейкой. Хотелось бы побеседовать, опыт перенять… Царевна отвечает: няньки, мол, нет сейчас во дворце и вообще в городе. Она уехала надолго, и когда будет — неизвестно. А сама при этом запинается, и, невооруженным глазом видно, что врет. И чего-то боится. Чувствую — подозрения мои подтверждаются. И, пока царевна не успела окончательно окосеть и отрубиться, продолжаю.

— А говорили, будто нянька-чародейка темницу с женихами денно и нощно стережет неустанно. Не боится ли светлый султан, что без нее узники убегут?

— Этого, — говорит она, — опасаться не следует. Темница — вот она, — и на пристройку показывает. — Один лишь внутренний двор ее от дворца отделяет, и пересечь тот двор никому чужому невозможно, ибо бродят там стражи особые, четвероногие, шерстью покрытые…

— Это собаки, что ли? — удивляюсь я, потому что нигде здесь собак не видела.

— Нет! — она аж плюнула. — Не держим мы этих гнусных, ибо сказал пророк — мир ему! — «Ангел не войдет в дом, где живет собака». А держим мы котов, но не простых, а бойцовых, с когтями, как лезвия ножей, и терзают они всякого нарушителя спокойствия…

И с этими словами она заваливается набок и начинает храпеть. Что никого из рабынь и евнухов не удивляет — они и сами уже набрались до бровей. А я сижу и шарю по карманам. И нахожу там один предмет, который завалялся с предыдущего королевства. Один раз он мне послужил, думаю, и теперь в дело пойдет. Вылезаю я в окно и двигаю себе по карнизу. Вижу — в одном окне свет горит, не все во дворце уснули, значит. Вжалась я в стенку, ползу потихонечку, прислушиваюсь, приглядываюсь. А это были аккурат султанские покои. И сам повелитель — приходилось мне его видеть прежде — сидит и денежки считает. И хихикает при этом прегнусно.

— Вот и еще за одного царевича выкуп пришел… Благо моему уму, светлому, ясному, когда я всю эту историю с нянькой выдумал. Теперь на нее всё свалить можно, дела нет, что давно померла, а я завсегда буду в белых шальварах…

Что-то подобное я и предполагала. Ах, думаю, скотина, устрою я тебе развлечение. И себе заодно. И, добравшись до двора перед тюрьмой, вынимаю из кармана бутылек с остаткамн кошачьей травы, и швыряю ее этим самым шерстистым стражам.

Что тут началось! Клянусь, такого кошачьего концерта не было от основания царства. Вся дворцовая стража помчалась успокаивать котов, но особого успеха они не добились, зато шуму добавили. Все бегают, орут, факелами машут — красота! Под общую суматоху пробралась я в тюрьму. Не в темницу, как они все выражались, заметьте. Вполне приличное было помещение. Смотрю — сидят штук восемь голубчиков на софах, но в кандалах.

— Который тут, — кричу я с порога, — брат шахзаде?

И семеро дружно ткнули пальчиками в одного и хором завопили:

— Он!

А этот один побледнел и голову в плечи вжал. Я же меч успела из-под тряпок выволочь, и они, не иначе, решили, что буду убивать.

Порубила я на них все оковы, взяла брата шахзадовского за шкирку и говорю:

— Этот со мной, остальные своим ходом.

Порскнули они в стороны — только их и видели. А спасенного пришлось волочь — никак до него не доходило, что я его к брату веду.

Шахзаде тем временем окопался у меня в доме. Возвращаемся мы, кидаю я недавнего узника в его объятия.

— Вот тебе твой брат, получи.

— А царевна где? — спрашивает он.

— Ну ты и наглец! Всё тебе сразу и за так. О царевне уговора не было.

Он бухается на колени и начинает умолять доставить ему еще и царевну. А он в долгу не останется, даст мне сто кошелей золота, по тысяче динаров в каждом, и сто жемчужных ожерелий…

Надо было послать его подальше, да поиздержалась я в этом султанате, пусть, думаю, не сто кошелей, а два-три да жемчуга стакан мне не помешают.

— Ладно, — говорю. — Только испытаний за тебя проходить я не буду. Сделаем по-моему.

И, когда ночная тьма обратилась в бегство перед ясным днем… тьфу, черт, этот ориентальный стиль привязчивей холеры… утром я снова пришла во дворец, благо царевна еще не проспалась. Явилась прямо к султану. Не стала ходить вокруг да около, а сразу сказала:

— Выдавай, султан, дочку за шахзаде, не то всем станет известно, что никакой няньки-колдуньи на свете нет. И не вздумай стражу кликать. В городе правда кой-кому известна, прикончишь меня, они ее на волю выпустят…

Зловредный старикашка почесал в тюрбане, потряс бороденкой.

— Так тому и быть. Всё равно когда-то надо ее замуж выдавать. От дочерей одни хлопоты и никакой радости. Недаром сложено изречение: «Дочь схоронить — хорошо поступить».

Послали за шахзаде, и султан обещался сделать его своим зятем. Семь дней и семь ночей длился свадебный пир, а на исходе его я сказала шахзаде:

— Теперь выполняй свое обещание.

— Какое обещание? — заявляет он. — Я не знаю тебя, о наглая!

— Эй, султан! — говорю. — А также везиры, надимы, хаджибы и гулямы! Этот человек обещался наградить меня, если я спасу его брата и сосватаю царевну, а теперь отрекается от своих слов. Хорошо ли это?

— Правду ли говорит чужеземка? — спрашивает султан. — Отвечай, и будешь судим по справедливости.

— О повелитель! — возопил шахзаде. — Женщинам присуща хитрость, ущербные разумом коварны. Нельзя проливать кровь обиженных, полагаясь только на слова женщин. Не следует из-за их лживых речей вздымать пыль насилия.

Султан быстро смекнул, что со стороны зятя разоблачение ему не грозит. Вскочил, указал на меня перстом и заблажил:

— Смотрите, правоверные! Вот она — злодейка-нянька чародейка! Взять ее!

Никто тут разбираться, с чего вдруг чужеземная принцесса злодейкой-нянькой оказалась, не стал. Навалились на меня со всех сторон, отметелили от души… Тогда-то мне нос и сломали, да… А потом поволокли в зиндан. А зиндан, доложу я вам, такое место, по сравнению с которым тюрьма, где женихи сидели, — курорт. Да что там курорт — райский сад. Что? Брат шахзаде? В мою защиту? Да вы смеетесь, что ли?

В темнице меня засунули в колодки и стали требовать, чтоб я сказала, куда подевала золото, полученное в виде выкупа. Этого я им, конечно, сказать не могла, и все дивились моей злокозненности, и били меня по ребрам. По прошествии некоторого времени, отчаявшись, приговорили меня к виселице с последующим побиванием камнями. И отвели меня на окраину города, и вздернули на виселицу…

Почему жива? Для тупых объясняю. Побивать камнями нужно живого человека, иначе какое ж удовольствие? Виселица в данном случае была аналогом нашего позорного столба. Ременную петлю продевали подмышки. Так я должна была провисеть день и ночь, а процедура побивания камнями назначена была на следующее утро.

К ночи любопытствующие разошлись, а я осталась висеть… Что, помощь вовремя подоспела?

Вот что — зарубите себе как ежедневную молитву: помощь никогда не приходит вовремя. Помощь вообще никогда не приходит.

Итак, настала ночь. И рядом со мной остался лишь стражник у подножия виселицы. И я начала громко сетовать и просить прощения у неба за то, что пожадничала и не рассказала, когда спрашивали, где спрятаны награбленные мной сокровища, а ведь это совсем недалеко отсюда…

Совершенно верно. Уловка старше, чем дедушка Мафусаила. Но она сработала. Я сказала стражнику, что клад спрятан на кладбище (виселица стояла как раз супротив оного), а где — могу найти только я. Он снял меня, связал руки за спиной и повел, держа нож приставленным к моему горлу.

Жадность стражника сгубила. Он не учел, что руки в таком положении заняты и у него тоже. Как только мы зашли на поле скорби, я ударила его головой в подбородок, да так, что он вырубился. Нож выпал, я высвободила руки и перерезала стражнику глотку. Понимаю, что он не виноват, да и вообще фигура условная, но до султана с шахзаде в тот момент я дотянуться не могла. Затем я прихватила его оружие, сумку и флягу. На том силы мои и кончились. Я доползла до какой-то гробницы, забралась туда и потеряла сознание.

Не знаю, сколько дней я не выбиралась оттуда. Отлеживалась, залечивала раны, ожоги и сломанные ребра. К счастью, в сумке нашлась какая-то жратва. Меня, разумеется, искали, но их нелюбовь к собакам сослужила мне хорошую службу. Иначе бы меня непременно обнаружили. А так — пришлось сочинить байку, будто ведьму утащили джинны и разорвали на тысячу кусков.

Но пребывание в подполье не могло длиться вечно. Однажды я очнулась от топота, треска и хоровых воплей: «Наше вино — кровь врагов, наш кебаб — печень врагов!» Оказалось, на султанат напал соседний халифат. Разумней всего в данной ситуации было не высовываться. Было у меня предчувствие, что воины халифата победят. Так и случилось, да благословит их пророк! И я сидела, наблюдая в отдалении зарево над городом, как аккурат над моей гробницей раздались голоса, и слышалось в них нечто знакомое.

— Отдай, о гнусный, о сын собаки!

— Сам сын собаки и пес смердящий!

— Я повелитель этой страны, ковер принадлежал моим предкам и мой по праву!

— Ты повелитель кладбищенских червей! А я еще слишком молод, чтобы умирать!

Я выглянула наружу. Так и есть. Султан и шахзаде, запыхавшись от поспешного бега, вырывали друг у друга нечто, напоминающее свернутый в трубку коврик.

— Отдай! Потом я пришлю тебе ковер с верными людьми!

— О безбожник! Как будто тебе неизвестно, что ковер этот одноразового использования!

И, прежде чем я успела что-то предпринять, они одновременно выхватили из-за кушаков кинжалы и вонзили друг другу в животы. И пали замертво. А ковер достался мне. Это, по меньшей мере, справедливо, не правда ли? Я взгромоздилась на самолет, скомандовала: «Как можно дальше», и покинула султанат.

Что стало с бедной толстухой, не знаю. Надеюсь, попала в какой-нибудь хороший гарем. Учтите, я вообще не против гаремов. Гарем сам по себе не так уж плох, и всяко лучше зиндана.

Ковер в самом деле оказался одноразовый. После приземления он незамедлительно расползся на волокна. Я об этом не жалела. Удовольствие от полета было ниже среднего. Холод собачий, ветер пробирает до костей, а болтанка! У меня желудок наизнанку вывернулся и в узел связался. Так что запомните — ковром-самолетом пользуются только при крайней необходимости. А я с тех пор летать ненавижу хуже горькой редьки.

Я приземлилась по соседству с каким-то городом. Это неплохо — в городе легче добыть пропитание. Но добрые люди шарахались от меня с криками ужаса. Их можно понять — вся в шрамах, от одежды одни лохмотья, за поясом — ятаган. И я направилась искать заведение с дурной славой. Лишь в таком меня могли обеспечить кредитом.

Трактир назывался «У дуры», из-за того что его хозяйка любила по всякому поводу приговаривать: «Дура я, дура». Собирались там нищие, бродяги и воры. Ко мне в этом достойном заведении отнеслись с уважением, и я решила перекантоваться здесь некоторое время, пока не осмотрюсь.

Среди постояльцев мое внимание привлекли две нищебродки в интересных туфлях из лыковой коры. Оказалось, они родом из еще более дальних краев, чем я. Где-то между Гонорией и Поволчьем были их отчизны. Разговорились мы с ними, и выяснилось, все трое — одного полета птицы. Одна была княжной, другая королевной. И обеим крепко не повезло.

У одной папаша был очень бедный князь, ну просто нищий. А дочка при том обожала животных. Сами знаете — из тех, что всех бездомных собак тащат в терем и всех приблудных котят. Дошло до того, что у одного мужика змею выкупила — последние серьги отдала, — когда он гадюке голову о камень разбить собирался. И притащила в свой зверюшник. По-моему, это крайность. Но змея оказалась благодарнее многих людей, подарила княжне волшебное кольцо, такой канал доставки материальных благ. Князь-папаша разбогател, построил каменные хоромы, набил погреба золотом, а дочку отдал за царя. Да на помолвке по пьянке и похвастался: вот она у меня какая душечка, сердце золотое, скотинку бессловесную пожалела… и про кольцо наплел. Царь на то — желаю, чтоб кольцо невестино было обручальным. И прямо на венчании, как кольцо ему па палец попало, велел невесту гнать за пределы царства. Она не шибко расстроилась, что царицей не стала, потому как жених был зело отвратен, выбирал его отец, дочку не спрашивая, а слезы лила, потому что, по слухам, пустил он ее собачек на шапки, а кошек на рукавицы.

С королевной получилось еще хуже. Жила она, как выражался покойный шахзаде, у родителей в неге и холе. Но была девицей сильно мечтательной. Любила гулять по садику и предаваться грезам. И вдруг слетает к ней с ветки ворон и говорит: «Я не ворон…» Какой еще, к черту, мельник? Откуда это мельник взялся? Нет, он утверждал, что он — заколдованный принц. Освободить его может только девица, которая примет за него два года страданий — моральных и физических. Он обращался к тысяче девиц, и ни одна не согласилась. А ведь ту, что спасет его, ждет брачный венец и неисчислимые годы несказанного блаженства, о каком простые смертные и понятия не имеют! Девица спросила, в чем заключаются условия. Оказалось, что в первый год ее душа будет попадать как бы в ад. Но всё это будет происходить исключительно во сне. А второй год она должна отработать батрачкой на крестьянском дворе. И что вы думаете — она согласилась! Каждую ночь в течении года ее мучили кошмары. Она попадала в камеру пыток, где бесы усердно обрабатывали ее плетями, раскаленными щипцами и гишпанскими сапогами, загоняли под ногти иголки и растягивали на дыбе, причем телу ее в действительности не причинялось никакого вреда. После этого год черных работ, уверяла она, показался отдыхом, хотя я ей не шибко поверила. Но средство помогло. Мельник… да тьфу ты черт! — ворон расколдовался. И стал принцем. Почему — не женился? Женился, к сожалению. Потому что принц был садистом-извращенцем, и заколдовали его исключительно по просьбе измученных родителей. Как только во время брачной ночи он извлек из сундуков плети, клещи и прочий знакомый королевне по кошмарам инструментарий, она со страху сиганула в окно с четвертого этажа, плавно спикировала на широко раздувшейся ночной рубашке и бросилась прочь.

Впоследствии эти дамы вышли замуж за простых мужиков, родных братьев. Мужики оказались хорошими мужиками, и всё вроде образовалось. Но не тут-то было! Там имелся младший братец, в котором старшие, как водится, души не чаяли. Он и был уродом, без которого семья не обходится. Надобно сказать, что в тех краях очень длинные — три четверти года — и суровые зимы. Из-за чего дома строятся так, что они, если можно так выразиться, крепятся вокруг печки. При тамошнем климате это вполне разумно и удобно, но не при данных обстоятельствах.

Мужья моих знакомок уехали на заработки, и ничего лучшего не придумали, как оставить дом на попечении младшего брата. А он только и знал, что на печи лежать. При этом он каким-то попущением господним приобрел способность творить чудеса, и его призвали к царскому двору. Ладно бы, но ему с печки слезать было лень — так он на ней и уехал. Нимало не озаботившись, что изба оттого развалилась по бревнышку. И остались бедные женщины посреди зимы в чистом поле. Так прошли они, побираясь, до этого королевства. Которое, прямо скажем, мало чем радовало. Народ был обложен огромными поборами, воровство и разбой процветали, все чиновники брали взятки, и честным путем ничего нельзя было добыть. Даже дров. Дура, то есть наша хозяйка, жарила жратву на хворосте, который покупала у одного вора. А он крал эти вязанки с площадей, где жгли ведьм.

— Наш король, — рассказала она нам, — сызмальства был храбр и отважен. Но однажды, когда он спал в лесу, притомившись на охоте, злая ведьма разрезала ему грудь, украла его сердце и заменила заячьим. И с тех пор он стал бояться всего на свете, даже мышиного писка. Когда враги напали на нашу страну, король из-за этого не смог вступить в бой, и пришлось платить огромную контрибуцию. Чтобы избавиться от проклятья, решено было найти ведьму. Поймали одну старуху, стали ее допрашивать: украла сердце? Она так прямо и говорит — украла. Сожгли ее, но ничего не помогло. Должно быть, это была не та ведьма. С тех пор их всё время ловят. И что характерно, все они признаются! После чего их жгут, а я, дура, позволяю себя грабить на хворосте…

— А иного средства нет? — спросила княжна.

— Отчего же, есть. Мудрецы всего королевства собрали совет и рекли: средство от проклятия знает великий маг Абрамелин, владеющий скрижалью счастливой жизни, доставшейся ему от еще более великого мага Малагиса.

— Что ж никто за ним не сходил? — спросила королевна.

— Ходили уж, и не раз. Только живым никто не дошел. Живет маг Абрамелин за лесом, на волшебной горе, в пещере, а пещеру ту стережет огнедышащий дракон. Наш-то жулик, у которого я, дура, хворост покупаю, тоже ходил. Было их двенадцать разбойников. Одиннадцать полегли, а этот что-то у ворот замешкался и убечь успел. Теперь на разбой не ходит, ворует только.

— Коллеги принцессы, — говорю я, — по-моему, это дело для нас.

— А по-моему, — сказала княжна, — нас всех уже обломило на спасении обиженных и королевской благодарности. Стоит ли наступать на те же грабли?

— Так-то оно так, но прежде мы работали в одиночку. Теперь можем страховать друг друга. Кроме того, кто сказал, что мы обязательно попрем это средство королю? Может, загоним другому клиенту.

— А дракон? — хмурилась королевна. — Или на ятаган свой полагаешься?

— Зачем сразу ятаган? Попробуем сначала договориться. А то видывали мы людей, которые похуже драконов…

Договариваться не пришлось. Мы спокойно пересекли лес, добрались до высоченных, заросших мхом ворот, прошли через них и оказались у подножия вырубленной в горе лестницы. А рядом с ней лежал дракон — такой гигантский крокодил с крыльями, расцветки майского жука. И он спал. Мы притиснулись друг к другу, надеясь обойти его незаметно, однако дракон приоткрыл один глаз и спросил сиплым голосом:

— Вы кто?

— Мы — три странствующие принцессы, идем к великому магу Абрамелину.

— Тогда проходите, — сказал дракон и снова закрыл глаз.

— Это провокация, — пробормотала королевна. Мы подождали немного, потом я махнула рукой.

— Я пойду вперед, а вы, в случае чего…

И двинулась по ступенькам. Ничего не произошло. Остальные потихоньку подтянулись. Княжна, которая была замыкающей, не удержалась и погладила дракона по боку, прошептав: «Хорошая зверюшка». Дракон заурчал во сне.

— Ты бы еще бантик ему на хвост навязала, — мрачно заметила королевна. Как больше пережившая, она была более скептически настроена.

Преодолев подъем, мы вошли в пещеру. Маг, симпатичный пожилой дядька, сидел за столом, заваленным пергаментами, хрустальными шарами и прочей бутафорией жанра, и что-то сосредоточенно черкал на разграфленном листке — то ли гематрией занимался, то ли кроссворд решал.

— Привет, девочки! — сказал он, подняв голову. — Откуда вы?

Вопрос дурацкий, но замечать это было бы неучтиво.

— Мы из королевства, прошли через лес, ворота и по лестнице, мимо дракона…

— И Барсик вас не тронул? Так я и думал.

— Это дракон, что ли? — возмутилась королевна. — Да он у вас совсем обленился.

— Ну, не скажите. Он вполне в рабочем состоянии. Может и огнем спалить, и просто задушить. Бывало, высунешься за ворота, а парни там лежат рядком… все белые… и мертвые… Но вы обратили внимание, что на воротах написано?

— Нет. Там не видно ничего, все мохом заросло.

— Увы… А написано там: «Войти сюда может только муж благородный и мудрый, бескорыстный и чистый сердцем». Это Малагис написал, мой учитель, когда защиту устанавливал. И дракона он настроил соответственно. Понимаете, он был маг великий, но человек несколько ограниченный, и никогда не думал о женщинах. Поэтому не установил для женщин никаких условий. Они могут сюда приходить какие угодно и в любом количестве. Но не догадываются. Иногда я так об этом жалею… Не подумайте дурного — я человек уже немолодой. Просто у меня проблемы с домашним хозяйством. С питанием справляюсь — наколдую чего или Барсика посылаю, если натурального захочется. А вот в квартире не чувствуется женской руки…

Это было мягко сказано. Все его големы, мумии, фолианты и глобусы заросли пылью и паутиной, только на столе было почище. Типичное жилье старого холостяка.

— Вообще-то живется мне не так уж плохо. Читаю, в магический кристалл смотрю. Обычно он у меня настроен на королевский дворец. — Абрамелин вытер пыль с хрусталя. — Вот — палач, пытает очередную бабульку… вот король прячется под кроватью, потому что боится покушений…

— Собственно, из-за этого мы и пришли, — прервала я Абрамелина. — Говорят, только ты можешь снять проклятье с короля…

Он грустно усмехнулся.

— Проклятье! Скажут тоже! Ничто не поможет королю, кроме смерти, потому что никакого проклятия нет. Он всегда был трусом и мерзавцем, только, пока на страну не напали, это не было заметно. А потом, чтобы оправдать преданную армию и отданную казну, он и выдумал эту сказку с подмененным сердцем. Сжег одну бабку, другую… и уже не мог остановиться. Конечно, все они признавались, под пыткой чего не признаешь…

— Знакомая история… — я вспомнила султана и «няньку-злодейку». Причем султан в данной ситуации представал попригляднее. Воистину, всё познается в сравнении.

— А скрижаль с секретом счастливой жизни — такая же туфта, как проклятье? — поинтересовалась королевна.

— Нет, она существует. Малагис уверял, что вывел универсальную формулу счастливой жизни, и записал ее. Я с ним не совсем согласен, но он считал, что другой нет. Это тайна, но вам я покажу…

Он убрал с полки глобус небесных сфер и траченное молью чучело совы, смахнул паутину и указал на каменную плиту, вмурованную в стену.

— ORA ЕТ LABORA! — я присвистнула. — Тоже мне, тайны царя Соломона. Это самое «молись и трудись» на стенке любого монастыря написано.

— А Малагис уверял, что формула эта секретная, — вид у Абрамелина был убитый.

— Значит, монахи дошли до нее своим путем… Кстати, а где сам Малагис?

— Да боги его знают. Ушел лет сто назад в паломничество, поклониться мощам святого Мерлина, и не вернулся.

— Ладно, дамы и господа, что делать будем?

— Обедать, — сказал Абрамелин, и это было правильное решение.

Он наколдовал перекусить. Сказать по правде, его магическая стряпня была хуже той, что подавали в трактире «У дуры», но мы тактично промолчали. Зато вино в плетеной бутылке, которую маг достал из-под стола, было выше похвал. Должно быть, его приволок Барсик. Распив по стаканчику, мы раскинулись в креслах повольготнее, и я вернулась к прежней теме.

— Так значит, Абрамелин, положить конец королевскому проклятию может только смерть?

— Ты что задумала? — вмешалась королевна. — Это не наши проблемы.

— Угу. Сами мы не местные, дело наше пятое… но если так пойдет дальше, в королевстве скоро сожгут всех женщин. Пора это прекращать.

— И что ты предлагаешь?

— Есть задумки. И тебя, Абрамелин, я попрошу поспособствовать. Не бойся, с горы слезать не придется. Во-первых, я хочу изучить через магический кристалл дворцовый комплекс. А затем, возможно, понадобится кой-какой реквизит.

— Идет, — отвечает он. — Завалялось у меня тут барахлишко… по молодости форсил, а сейчас надевать уже неприлично.

Мы забрали то, что не окончательно истлело, и напоследок маг спросил:

— А может, кто-нибудь останется?

— Я бы осталась, — грустно сказала княжна. — Барсик очень симпатичный. Но я хочу встретиться с мужем.

— Что ж, тогда порасспросите знакомых, не согласится ли какая пойти ко мне в домоправительницы.

— Мы пришлем к тебе Дуру, — сказала я, и остальные согласно кивнули.

Когда мы с королевной появились перед входом во дворец, вид у нас был еще тот. Высокие колпаки со звездами, мантии с солнцем и луной, жезлы. Мы держали большой сундук. И грянули хором:

Зло есть добро, добро есть зло.

Летим, вскочив на помело!

Взявшись за руки бегом

Вкруговую в пляс пойдем.

Замелькает хоровод,

Из-под ног земля уйдет,

Девять раз кругом, кругом,

Обежим и круг замкнем.

Круг заклят и слово наше крепко!

Текст нам тоже дал Абрамелин. Уверял, что самый ни на есть подлинный. Во всяком случае, впечатление произвел. Привратник побледнел и спросил:

— Откуда вы, ночные вы чертовки?

— Мы, — говорим, — ученицы великих магов Мерлина, Малагиса и Абрамелина (на этих мы могли ссылаться смело. Мерлин давно умер, Малагис вроде бы тоже, Абрамелин же в недосягаемости). Принесли, по их воле, лекарство от королевского проклятия. Оно в этом сундуке.

Вышел церемониймейстер, начал требовать сундук. Никак нельзя, отвечаем мы. Заглянуть в сундук может только миропомазанный король. Всякого другого чары лекарства убьют на месте. Пока пререкались, явился король — весь из себя король: гордая осанка, голова откинута, очи, кудри, то, се… Но мы уже знали из магического кристалла, какой он был пакостник. Договорились, поскольку он боялся оставаться наедине с сундуком, что мы будем рядом с ним, дабы руководить процессом излечения. Нам только этого и надо было. Разумеется, предварительно нас обыскали на предмет наличия оружия (его не было) и отобрали жезлы (они были не настоящие и могли сгодиться лишь на веретена). Что было дальше, легко угадать.

Я открыла сундук, король нагнулся посмотреть, что там на дне, и королевна опустила крышку. А края мы заточили на совесть — что твое лезвие… Потом мы запихали обезглавленное тело в сундук, спустились из окна по веревкам, которыми были опоясаны, а внизу нас ждала княжна, каковая, будучи специалистом по животным, свела лошадей из королевской конюшни…

Насколько я потом слышала, в покои короля долго потом не решались войти, несмотря на вонь. Потом один слуга всё же отважился. А раз было сказано, что заглянуть в сундук может только король, его королем и выбрали. Он уменьшил подати и прекратил охоту на ведьм.

А мы тем временем ехали в сторону Радужного моря. На что жили? Разве я не сказала, что мы прихватили кое-какие безделушки в королевских апартаментах? Это же подразумевается. А потом загнали с прибылью.

Приезжаем к морю, двигаем в порт при городе Нездесе, и что же мы видим? — с корабля сходят мужья моих товарок. Они по возвращении нашли дом свой в развалинах и бросились искать жен. А узнав, что те умудрились и верность соблюсти, и капитал приобрести, весьма обрадовались.

Тут мы и расстались. И решила я — хватит с меня самодеятельности. Иначе чем я лучше какого-нибудь героя, который суется везде где ни попадя со своими подвигами и ожидает за них награды. Предпочтительней исполнять работу, и получать за нее плату, четко определенную договором.

Пожила я какое-то время в Нездесе, истинной жемчужине у моря, навела справки — где, что и как. И я устроилась охранницей в «Мэджик Голдман банк». Прослужила там три года. Почему уволилась? Дурацкий вопрос — вваливаешь, как проклятая, а оклад маленький. Одна польза — за то время освоила кое-какие боевые заклинания. Без этого нельзя. Обычные грабители и мошенники на хранилища МГБ покушаются редко. Всё больше маги, драконы, оборотни и прочая шушера. Что? Нет, не только боевые, финансово-коммерческие тоже. Иначе, бывает, мешок с золотом с дороги не сдвинешь — руки оторвет, такое на него заклятие наложено. Еще какие? Хватит, я уже и так достаточно рассказала. Легко ли отпустили? Нормально. Там с этим спокойно. Вот в «Банк Восходящего Солнца», ежели что, упаси вас господи поступать. Там, конечно, жалованье побольше, чем в МГБ, но на каждого служащего накладывается заклятие, по которому он сразу по увольнении самолично мечом себя порешает. А у Абу-Хасана Исмаил-шаха вообще без затей — там увольняющийся объявляется преступником, нарушившим клятву верности. И его душат… да нет, шелковым шнурком — это чиновников, а охранников — собственной портупеей.

Потом было несколько частных контрактов. Каких — не скажу, заклинание о неразглашении читала. А после — сюда, инструктором в академию имени Скатах. Заведение с приличной репутацией, опять же платят нормально… хотя, конечно, работенка тоже не сахар. На себя в зеркало посмотрите и поймете. Нет, не в волшебное зеркало. В обычное. Вот закончится контракт — начну собственный проект. Открою школу выживания для принцесс. А то сидят они, дурищи, в башнях, драконовых пещерах или подземельях, и думают — вот выручит их герой, и неприятности кончатся. А тут-то неприятности все как раз и начинаются…

Часть вторая,

хотя на самом деле первая

ЗДЕСЬ ВАМ НЕ ТУТ

Tout se mange dans cemone — si [2].

Екатерина II

Знаете ли вы, что такое «толедская ночь»? Нет, вы не знаете, что такое «La notta toledana». Это термин, обозначающий высшую степень коварства, предательства, жестокости по отношению к самым доверчивым, беззащитным и наивным. То есть нормальные условия, в которых вам, салаги, придется жить и работать. А вы что думали? Зачет сдали — и можно водку пьянствовать и дисциплину хулиганить? У вас впереди полевые задания в условиях, приближенных к рабочим. Меж тем, грядут большие перемены. Ибо вчера к директору школы прибыл гонец с побережья. Черные вороны реяли над его головой. И сообщил он, что некий кормчий, проплывая вдоль берега дальнего, услышал оттуда голоса могущественные, восклицающие: «Умер, умер Великий Хам!» А это значит… А, собственно, что это значит? Блин, заклятие с меня упало! Ну, что выпялились, козлы? Никогда не видели, как заклятие с человека падает? Естественно, вам только как штаны падают видеть приходилось… Вольно. На сегодня занятиям абзац. Подробности — на факультативе. Посещение свободное.

Это, стало быть, произошло, когда я завязала с самодеятельностью, и поступила на работу в Магический банк Голдмана. Прежних друзей-подружек я из виду потеряла, только Абрамелин иногда присылал письма вместе с Барсиком. Новейших разработок в области магии он не признавал, порталами через пространство не пользовался, а почтовым сильфам не доверял, предпочитая гонять Барсика. Начальство мое, тем не менее, эти визиты не запрещало и даже поощряло, так как дракон, парящий вокруг банка, по общему мнению, повышает его рейтинг.

Работать поначалу было интересно. Даже просто отсиживать смену. Вы когда-нибудь видели, как растут проценты? Сначала маленькие… нежные… а потом всё больше и больше… зеленые такие… огромные… всё собою поглощают… Захватывающий процесс!

Но со временем всё приедается и превращается в рутину. И тут, как правило, выскакивает из-за кустов очередная неприятность.

Как сейчас помню, это случилось во время обеденного перерыва. Я сидела и читала трактат полковника Грушина «Техника затыкания рта, а также разновидности кляпов». Очень пользительная книга, рекомендую. И тут дежурное заклинание заорало над ухом:

— Тесса! К старшему по смене!

В файлах МГБ я проходила под кличкой «Контесса». Как вам уже известно из базового правила имен, называть свое истинное имя направо и налево никогда не стоит. А именоваться на работе принцессой — претенциозно. Поэтому я самовольно понизила себя в звании. Однако то, что псевдо произнесли в краткой, то есть боевой, форме, ничего хорошего не предвещало.

Старшого нашего звали Финалгон. По имени вам должно быть ясно, что был он эльф, а из того, что трудился в нашей конторе — изгнанник. Подобное сочетание качеств делало его почти идеальным начальником охраны и почти невыносимой личностью в общении. На этом «почти» я и держалась. Не приведи Бог вкалывать под началом эльфийского аристократа, и если бы не мой богатый жизненный опыт, а также исключительная мягкость, благожелательность и дисциплинированность… Ну ладно.

Есть мнение, что эльфы страдают повышенной элоквенцией, то есть красноречием в тяжелой форме. Не знаю, может среди себя и страдают. Финалгон разводить базара не любил, и сразу перешел к делу.

— Есть задание.

— Я вся внимание. — Ожидать подробных инструкций от него не приходилось.

— На тебя поступил запрос от Великого Хама, — Финалгон сделал паузу, которой позавидовал бы артист императорских театров. Я не артистка и до конца паузы не выдержала.

— Какой еще запрос?

— Сие мне неведомо, — чопорно заявил он. — Знаю только, что твои контракт временно передается Великому Хаму.

— Но я никогда на него не работала!

— Тем не менее в запросе официально проставлено твое имя. И аванс уже получен. Так что господин Голдман распорядился немедленно переправить тебя через телепорт в Столовые.

— Аванс-аванс… Его банк получал, а не я.

— Прекратить разговоры! Иди получай стандартный полевой набор, а то у портала уже очередь выстроилась.

— Так очередь, небось, не в Столовые стоит…

Не собираясь длить теплое прощание, я вышла, бухтя больше для проформы, чем в искреннем раздражении. То, что господин Голдман ведет дела с Хамами, а Хамы — с господином Голдманом, меня, в общем, не удивило. Дело житейское. И пока я ходила к интенданту и расписывалась в ведомости, то постаралась припомнить, что я когда-либо слышала о Хамах и их подданных.

Великое Хамство располагалось на Столовых равнинах, для краткости называемых обычно просто Столовыми.

Жители его были кочевниками и обитали в кибиточных городах — хамбургах. Землю они не пахали, фабрик-заводов не строили, питались кониной и единственно благородным занятием для себя почитали наезды. Власть в орде была наследственной, а чтоб какой узурпатор не посягнул, еще при жизни правящего Великого Хама провозглашался его преемник — Грядущий Хам. Проще всего было бы предположить, что меня наняли охранять здравствующего Великого Хама от его наследника, но я уже успела усвоить, что наперед ничего загадывать не стоит. Затарившись и получив проездные документы, я шагнула в портал (никакой очереди, конечно, не было). Дежурный маг выкрикнул подъемные заклинания, и через несколько мгновений я стояла по колено в ковыле. Вольный ветер доносил до меня неповторимый аромат дыма, кизяка, пота, грязного войлока, а также конюшни и псарни. Оставалось верить, что навигатор перенес меня именно к тому хамбургу, который служил резиденцией его хамскому величеству.

Следуя за собственным носом, я обнаружила хамбург за ближайшими холмами. Жизнь в нем текла вполне мирно. Хамы объезжали коней, предавались борьбе, упражнялись на кошках, гнули пальцы либо просто шатались между кибитками. Были они в большинстве своем, как и подобает подлинным степнякам, белобрысые и голубоглазые, впрочем, попадались и рыжие, и чернявые, а то и вовсе с бритыми башками. Национальной одеждой хамам и хамкам служили куртки и штаны из грубо выделанной черной кожи, украшенные медными заклепками, а также узорами самого устрашающего вида — черепом, скрещенными костями, змеями, драконами, окруженными изображениями различных колющих и режущих предметов.

Определив самый большой шатер под знаменем из девяти конских хвостов, окруженный, вдобавок, охраной, я двинулась туда и сообщила, что прибыла по повелению Великого Хама.

Несмотря на полную безграмотность, бюрократы они оказались еще те. Документы пробовали даже па зуб. Затем решали проблему со сдачей оружия. Дело в том, что по их законам человек без оружия считался рабом, и его оприходывали автоматически, а входить с оружием в шатер Великого Хама было запрещено. Наша канцелярия, разумеется, этот казус предусмотрела, и всё мое оружие до поры до времени было опечатано. Но сколько я ни тыкала печатями охранникам в нос, это не помогало. Образцово-показательного штурма устраивать не пришлось, потому что из-за завесы раздался громовый глас:

— Пропустить!

И они пропустили.

В шатре оказалось довольно простенько и даже со вкусом. Впрочем, чтобы испоганить убранство шатра, нужно сильно постараться.

Почти всё пространство занимала довольно чистая кошма (должно быть, ее часто меняли), такая большая, что частично выходила за пределы шатра — словно коврик у входа. А в глубине шатра на подушках располагались трое мужчин. Кто-то из них был Великим Хамом и отдал приказание впустить меня. Хотя это могли оказаться и разные особи.

Тот, что сидел справа, сложением напоминал шкаф или, точнее, буфет — если будет возможно обрядить его в кольчугу и плащ из ирбисовых шкур. Жира под кольчугой и мехами было немало, но тому, кто пожелал бы завалить этого типа голыми руками и даже при наличии оружия, я бы присоветовала крепко задуматься — жировая прослойка вкупе с мускулами защищает получше иных лат. С лица он был типичный местный житель, как рисуют первоисточники — белокурые волосы заплетены в две косы, длинные усы, спадающие на грудь — тоже, а подбородки гладко выбриты. Все три.

Слева восседал сухонький дядька неясных лет, совершенно лысый, носатый, с пронзительными темными глазами и редкой бороденкой. Халат на нем был черный, без каких-либо фенек и вытребенек, но безупречного покроя и дорогой ткани, а шею украшал узкий черный шарф. Мне сразу припомнились сотрудники конкурирующего банка Ага-хана Исмаил-шаха и пресловутая удавка, которая выдавалась им вместе со свидетельством об увольнении.

Само собой, ни один из этих двух не был Великим Хамом.

А вот тот, кто восседал посередине, несомненно им был. И не только потому, что подушки под его седалищем были парчовые, а диванчик, на котором они раскиданы, напоминал походный, но всё же трон. И не только потому, что халат его малиновый был украшен золотым шитьем, а горностаевый малахай — драгоценными каменьями. А потому что круглая его физиономия имела выражение истинно хамское и в высочайшей степени прохиндейское.

А это вносило какую-то определенность в отношениях. Человек, который выглядит как святой, скорее всего окажется мошенником. Но человек, который выглядит как мошенник, окажется им непременно.

— Приветствую Великого Хама, — сказала я и поклонилась, — от лица МГБ.

Хам, как ему и пристало, ничего не ответил, только ухмыльнулся и почесал сивую бороду, которая росла у него прямо от ушей.

Зато заговорил дядька в черном халате:

— Это вас именуют в ведомстве господина Голдмана Контесса или Тесса?

— Именуют. Иногда я даже отзываюсь.

Он пропустил последнее замечание мимо ушей.

— Вы имеете честь находиться перед светлым ликом его крутейшества Великого Хама. Также здесь присутствуют бесстрашный полководец Ультрамунд и я, советник Зайгезунд. — Хотя советник порядком частил, говор у него был такой же, как у Финалгона. Должно быть, учился в одной из этих аристократических закрытых школ, может, даже с магическим уклоном. — Прежде чем вам сообщат задание, вам придется ответить на несколько вопросов.

— Вопрошайте.

— Это вы освободили чету NN от козней медведя-колдуна?

— Ну, дед с бабой, то есть чета NN, тоже были та еще парочка. Да и медведь-то так себе — серенький…

— Отвечайте просто: да или нет. Великана Хлебабу вы победили?

Он задавал еще какие-то вопросы, касающиеся моих частных контрактов. Я что-то мычала в ответ. Опасалась я лишь одного: что он спросит про убийство короля с подмененным сердцем. Это деяние непосредственные участники не афишировали, и упоминание о нем означало бы, что кто-то — либо мои былые подруженьки, либо Абрамелин — проболтался. По советник вскорости свернул допрос и заявил:

— Что ж, если вы действительно та самая, вам предстоит свершить задание особой важности, направленное на благо его мутности Грядущего Хама!

Тут мне всё сразу стало ясно.

— Небось, пошлете заколдованный меч добывать? Или принцессу? Или то и другое вместе?

Все трое вытаращились на меня, но разверз уста только полководец. Я уже слышала его голос — это он отдал приказ страже, но тогда это был так, шепоток. Похоже, в полководцы он пробился, просто оглушая противников.

— Откуда знаешь, падла? Говори немедленно! Признавайся, на кого работаешь! Явки, адреса — не то одной рукой зашибу!

И он вскочил с явным намерением это осуществить. Драки, похоже, не избежать, с тоской подумала я, и ошиблась.

— Цыц! — раздалось с трона-дивана. — Не пытайся перехамить Хама.

Хоть правитель вещал негромко, Ультрамунд услышал его сквозь собственные вопли и пал ниц.

— Повинуюсь, о наикрутейший!

Великий Хам обратил на меня голубенькие глазки в окружении бесцветных ресниц.

— Так откуда ты вызнала наши планы?

Я пожала плечами.

— Тоже мне, бином Мерлина. Какой-нибудь другой квест, связанный с наследником престола, имеется?

— Вообще-то, — задумчиво произнес Зайгезунд, — практически каждый подобный сюжет сводится к добыванию магического меча либо освобождению принцессы, что, в сущности, является реализацией одного и того же фаллического символа при комплексе кастрации…

Ультрамунд, снова умостившийся на подушках, сделал охранительный знак.

— Хватит заклинать, — сказал Великий Хам. — Ну, догадалась. А ухмыляешься с чего? Иль не лестно тебе мое предложение?

— Спасибо, — говорю. — Я уже добывала одному хмырю принцессу. Награда, что называется, на лице, — и я показала на свой сломанный нос. — И хорошо еще, что с носом осталась, могло быть хуже. Так что теперь лестно не лестно, а деньги — вперед!

— Уплочено!

— Это банку, а не мне! А для этого существует дополнительное соглашение. И это еще не всё…

— Кто здесь Великий Хам?

— Ты, о Повелитель, — успокоила я его. — Даже и в мыслях не имею претендовать. Это вполне разумно — подстраховать наследника. Но почему женщину пригласили? По моему, это не в обычаях вашего народа.

— Много ты знаешь про обычаи нашего народа. — Хам умолк и засопел.

— Почему? — Ультрамунд умерил голос до приемлемого. — Сколько слышали — пригласили на такое дело доблестного рыцаря или скажем, сильномогучего богатыря, а он норовит волшебный меч простой ковырялкой подменить, а принцессу трахнуть. Оно понятно — какой же он иначе доблестный рыцарь. Только кому после этого такое добро нужно? А тебе вот нужна принцесса?

— И даром не надо! — Я чуть было не добавила «Я сама принцесса», но придержала язык. — У меня ориентация нормальная. И меч магический мне ни к чему, оружие у меня свое, табельное…

— Поэтому совершенно резонно и рационально, чтобы наследника в его героическом поиске сопровождала женщина, — подхватил Зайгезунд.

Они были правы. Но чего-то недоговаривали. И я не верила их объяснениям ни на грош.

Хам, очевидно, прочел это по моей физиономии.

— Ладно. Стало быть, так. Ты тут брякнула про наши обычаи. Я кое-что тебе открою. Только учти: если то, что здесь будет сказано, выйдет за пределы этого шатра, то — не обижайся, ничего личного! — я свистну в свисток, мои нукеры выдернут отсюда кошму вместе с тобой, закатают в нее и переломают тебе хребет.

— Вот хребет мне еще не ломали. Всё остальное, по-моему, да. По крайней мере, пытались.

Угрозы его меня не пугали. Ибо, если сказанное им когда либо выйдет за пределы шатра, меня в этом шатре точно уже не будет.

Но Хам, очевидно, истолковал мои слова в свою пользу.

— Вот обычай Великих Хамов: когда рождается наследник, отец назначает ему подвиг, который Грядущий Хам должен совершить до своего вступления на престол. И нельзя этого ни изменить, ни отменить, ибо слово Хама — золотое слово. Я сам исполнял назначенный подвиг, а при рождении наследника поклялся, что он, достигнув совершенных лет, отправится на таинственный Ближнедальний Восток, и добудет могущественный меч Рубило, а также Доступную принцессу.

— А ежели она доступная, так зачем ее добывать?

— Она так называется, потому что доступ открыт всем желающим. Но пока никто из тех, кто желал, не добился. А дальше…

Завеса откинулась, и я обернулась. Внутрь шагнул новый персонаж. Спрашивать, кто это, не приходилось. Он был очень похож на папу, но в сильно разжиженном варианте. Основным половым и возрастным признаком ему служили прыщи, раскиданные от лба до подбородка. Негустые белобрысые волосы падали на небогатые плечи (после мне рассказали, что заплетать косы имел право лишь полноправный воин). Одет он был так же, как большинство обитателей хамбурга, только заклепки на куртке и штанах были не железные, а золотые.

— Это что за чучело? — хмыкнул он, уставившись на меня. — Постраховиднее не могли найти, что ли?

Я и без того знала о некоторых недостатках своей наружности. Но тут был вопрос принципа. Он должен был сразу уразуметь, кто здесь начальник.

— Заткни хавальник, салага, и замри перед беспредельщиной!

По голосовым данным мне было далеко до Ультрамунда, но кое-что и я умею. Однако такого эффекта я не ожидала.

Оглушенный акустической волной Грядущий Хам рухнул на колени.

— …а дальше — сама видишь, — с тяжелым вздохом сказал Великий Хам. — Его не только профи, его любой гопник о колено перешибет. — На глазах его показались слезы. Несомненно, этот прохиндей любил сына.

— Ну и что? Найми телохранителя.

— Как будто я не понимаю! Но зачем я тебе про обычаи нашего народа талдычу? У нас самое главное — не потерять лицо! И ежели с Грядущим Хамом пойдет другой воин — конец, ему жизни потом не будет. Не крутой, скажут. А вот ежели отправить бабу — совсем другая песня. Вроде как она приставлена услаждать и прислуживать… провести по документам как наложницу… и как там по жизни всё ни обстоит, приличия соблюдены. Конечно, какая-нибудь благородная воительница на такие условия не согласится. Пришлось наемницу искать, Зайгезунд навел справки. И так получается, что именно ты нам и подходишь. Или тебе не всё равно, как тебя называть будут?

— Да хоть наложницей, хоть заложницей! Главное, чтоб деньги были настоящие, признанные во всех отделениях МГБ! Так что требую предоплаты, что должно быть отражено в дополнительном соглашении. Это первое мое условие. А второе…

— Нет, какова наглость!

— А вы сами дали понять, что альтернативных кандидатур не имеется. Тем более — второе мое условие имеет непосредственное отношение к качеству исполнителя заказа. Если намереваетесь или уже сподобили своего наследника снабдить какой-нибудь магической защитой, чары там на него наложить, заклинания зубрить заставить, вы обязаны поставить меня об этом в известность. А то был случай — клиент не сказал телохранителю, что на него наложены чары, разрушающие приготовленное к бою холодное оружие в радиусе двадцати метров. Человек же инвалидом остался, хорошо, что был застрахован!

Потом мы составляли пайцзу об ответственности сторон на двадцати страницах в двух экземплярах и долго лаялись.

Точнее, лаялись, в основном, мы с Зайгезундом. Его крутейшество периодически возглашал, что слово Хама — золотое слово, причем наивысшей пробы, очнувшийся Грядущий Хам пытался вклиниться, но папаша срезал его: «Тебя кто спрашивал, щенок!» Ультрамунд, казалось, спал. Наконец Великий Хам оттиснул на соглашении свой перстень, я подписалась, и Зайгезунд трясущимися руками отсчитал мне аванс. Я положила кошелек на свой экземпляр соглашения, произнесла типовое заклинание переноса, и они исчезли, в тот же миг оказавшись в руках дежурного мага МГБ. Великий Хам и его присные не очень удивились, видимо были знакомы с начатками финансовой магии.

Тут Ультрамунд приоткрыл глаза и сказал:

— Теперь бы это… вспрыснуть надо…

— Верно. Без пира, по обычаю, сделка считается недействительной. С другой стороны, женщинам, тоже по обычаю, пировать с воинами и властителями не положено. — Хам покосился на меня. — В общем, будем считать, что ты нас развлекаешь.

Вечер и часть ночи были отведены пиршеству. Меню пира разнообразием не блистало и состояло из главных национальных столовских блюд: конины и кумыса. Правда, конина была представлена во всех видах: сырая, вареная, жареная, тушеная, томленая на пару, копченая, засоленная, маринованная, с перцем и острыми приправами. Кумыс пили от пуза только Великий Хам и Ультрамунд. Зайгезунд отговаривался нездоровьем, хаменку не разрешил папаша, а я, помимо того, что находилась при исполнении, просто не люблю молока, пусть и крепленого. Зато к конине приложилась. Не имею против нее предубеждения, хотя она, как правило, не составляет основу моего рациона.

С утра все были как огурчики и вновь вернулись к делу, усевшись на кошме. По сравнению со вчерашним днем она была грязновата, поскольку меняли ее, видимо, только по очередным казням.

— Итак, — сказал Великий Хам, — обсудим маршрут. На Ближнедальний Восток можно попасть па корабле, по Радужному морю. Но мой сын избрал путь по суше.

— Потому что недостойно доблестного воина плавать на этих лоханках! — отрубил Ультрамунд. — Воин ездит верхом на боевом коне. Это благородно, достойно, а главное — сухо!

— И вообще на море меня укачивает… — добавил Грядущий Хам.

— Это ты еще на ковре-самолете не летал… — меня аж передернуло от воспоминаний.

— Не отвлекаться, — заявил Хам. — Зайгезунд!

— Сказал мудрец — мир ему! — «Без карты вперед ни шагу»…

— Он, наверное, всю жизнь дома просидел.

Зайгезунд, как обычно, проигнорировал мое замечание и извлек чертеж, составленный, судя по манере, в Союзе Торговых Городов, что близ Радужного моря.

— Мы находимся здесь. Дорога в необходимом нам направлении ведет к Волкодавлю, что на великой реке Волке…

— Знаю, места известные, бывала я там…

— К сожалению, это лишь начало пути. — Он прочертил пальцем по карте. — Дальше лежит Заволчье с его Жуткими лесами.

— Не беда. Немало моих знакомых там были и вернулись.

— Дальше находится принципат Ля Мой.

— Это уже хуже. Но тоже можно пережить.

— Увы, это граница цивилизованных стран. А дальше, до самого Таинственного Востока тянутся Дикие степи и Страшные пустоши, на которых картографами ничего не отмечено.

— И стоило ради этого на карту тратиться?

— Вот именно! — неожиданно поддержал меня Ультрамунд. — Жили наши благородные предки без этих карт, одними костями, и мы бы прожили! Одно разорение от них!

По-моему, он имел в виду какие-то другие карты.

— Короче, — я обернулась к главному работодателю, — наша задача какая?

— Проще некуда: хватаете меч, принцессу и дуете обратно. Сам не понимаю, за что я тебе деньги плачу?

— Боевые характеристики меча?

— Говорят, рубит всё что ни попадя.

— Ну, хоть что-то. А принцесса? Есть о ней какие-нибудь данные, что все ее домагиваются, а домогнуться не могут?

— Сведений нет.

— Как обычно. Хорошо, будем разбираться по обстановке. Еще пожелания есть?

Последовала пауза, которой не мог бы выдержать и Финалгон.

— Верни мне моего сына живым, женщина. — На его глаза снова навернулись слезы, но Великий Хам тут же поспешил добавить: — А также в своем уме и не искалеченным, иначе кому такой наследник нужен…

Выехали мы на рассвете следующего дня. Дали двух верховых и двух вьючных лошадей. Провизии на первое время было достаточно, кроме того Зайгезунд снабдил аккредитивами в наиболее почтенные банки Ойойкумены. Я сказала «снабдил нас», но следует заметить, что документы он передал мне, несомненно зная нрав Грядущего Хама. Впрочем, у наследника хамства имелся кошелек с деньгами различного достоинства.

До границ Столовых равнин поначалу Великий Хам хотел отправить с нами отряд конных арбалетчиков — как водится, но я отговорила его, сказав, что это будет задержкой в пути. К счастью, Хамы ценят скорость передвижения, и довод возымел действие. Увы, это обстоятельство имеет и оборотную сторону. Мы еще и дня не были в пути, когда Грядущий Хам начал ныть:

— Долго еще ехать-то?

— Долго. Ты что, на чертеж не смотрел?

— На карте чего хошь намалевать можно… За неделю обернемся?

— И за месяц не обернемся. Хорошо, если за полгода. А то и за год.

— А срезать никак нельзя?

— Нельзя. Жаль, направление неудобное. Если бы двигались в другом, то могли бы перенестись в единый миг, через порталы МГБ. Но Ближнедальний Восток — вотчина наших конкурентов, АХИШей, там у Голдмана отделений нет. Придется пилить своим ходом.

— Ну, папаша, ну, удружил! Это же надо было такой подвиг для единственного сына выдумать! Где у него башка была, когда он про этот поганый Восток клялся! Опять же мечи какие-то дурацкие, принцессы никому не нужные, когда в каждой кибитке девочек полно, лапай — не хочу!

— То-то ты прыщи до сих пор не вывел. Хватит ныть, пацан. Квест как квест, как у каждого нормального принца. Радуйся, что тебя не послали Святой город Ералашалаим завоевывать или в Балалайские горы невидимую страну Камбалу искать.

— А чего делать-то?

— Слушай меня, и будешь жить долго и хорошо. Для начала запомни: мы путешествуем инкогнито, то есть не под своими именами. Никаких «Грядущих Хамов», никаких «Контесс». Меня будешь называть… — я решила, что имя «Тесса» слишком известно среди профи, — ну, к примеру, Конни.

— Хорошее погоняло. Лошадиное. — Он заржал. — Запомнить легко.

— А ты будешь Хэм. Коротко и ясно, опять же, не запамятуешь. Ежели чего не знаешь — спрашивай у меня, но лучше без свидетелей. А на людях — говори поменьше. Ни на что не нарвешься и за умного сойдешь.

На ночлег остановились в чистом поле. Я расседлала и накормила лошадей, развела костер и приготовила ужин. Мой спутник валялся на травке и бил комаров. Я не возражала. Для него это подвиг, для меня — работа. И к тому же, если бы готовить взялся он, вряд ли его творение можно было бы есть. После ужина Хэм отвалился и захрапел, а мне пришлось спать вполглаза. Ладно, это пока территория его папаши, а дальше проблему с ночными дежурствами нужно как-то решать.

На рассвете я умылась из ручья и, чтобы не терять формы, принялась работать с мечом и кинжалом. Проснулся Хэм, глядя на меня, тоже сделал несколько упражнений в стиле школы «беспорядочная распальцовка», но быстро выдохся и снова улегся на траву. Снова пригляделся.

— Слушай, у тебя же печати на оружии были! Ты их что, посшибала?

— Не, они растаяли в тот момент, когда мы подписали соглашение. Это же не простые печати, а магические.

— Здорово! — восхитился Хэм. — А ты сама… типа того… не ведьма?

— Нет. Несколько расхожих заклинаний знаю, и всё.

— Жалко, — он поскучнел. — Кто знает, что ждет нас впереди…

— Да не дрейф ты раньше времени! Ничего страшного в ближайшее время не ожидается.

— Ты же сама говорила, что дальше Волка не бывала!

— Ничего. Заволчье — место хоть и малоцивилизованное, но в народе известное. И о дальнейшем слыхивать приходилось. Так что пожевали — и вперед!

Так мы ехали меж холмов и равнин, которые в предсказанное картами время сменились лесами и пашнями Поволчья — края обширного, обильного, но беспорядочного. Хэм, однако, не унимался и продолжал жаловаться на свой жалкий жребий.

— Что это еще за имя для меча — «Рубило». Вот я, понимаю, были у великих воинов мечи с именами богатыми, звучными — «Дурень-в-даль», «Экс-калибр». А мне, надо же, — «Рубило»!

— Не горюй. Это еще не худшее имя для меча. Вот, помниться, одному воину достался в честном бою меч по имени «Флокс». То есть «Пламя» по-эллински. Так чего он только из-за этого Флокса не натерпелся. Ежели противник, или, что хуже, соратник узнавал имя его меча, так тут же начинали допытываться, не разъездной ли он агент парфюмерной фирмы. И это еще не самое страшное, в чем его подозревали…

— А что самое страшное?

— Это тебе еще рано знать.

— А переименовать меч нельзя?

— Нельзя. Говорят, последствия будут необратимы.

— Тогда уж лучше меч без имени.

— А это неизвестно, что лучше — меч без имени или имя без меча.

— А что стало с тем парнем… который с Флоксом?

— Плохо он кончил. Свихнулся от постоянных наветов, перековал меч на маленькие ножики и стал страшным серийным убийцей по кличке Парфюмер… Но это — дела прошлые. А наша цель теперь — Волкодавль, столичный город и весьма торговый. Основан он на том месте, где, по преданию, основатель правящей династии задавил легендарного волка…

— А как он его задавил?

— По пьянке, я думаю, как же еще?

— А волки там по улицам не бродят? — с опаской спросил Хэм.

— Ты еще скажи — медведи.

Вообще-то волки и медведи в Поволчье еще водились, за исключением прославленных копытных медведей. Охотиться на них было исключительно царской привилегией, но в Поволчье действует негласный закон: «А мы чем хуже»? У царей же находились иные заботы, чем борьба за медвежье право.

Спокон веку на престоле Волкодавля сидела династия Иванов-Родства-не-Помнящих. Нынешний царь Иван Недееспособный по возрасту совершенно отошел от дел, и страной в качестве регента правил его сын Иван-царевич. На данный момент нас с Хэмом это не касалось, ибо наносить визит по сюжету нам было не положено. Я опасалась, что Хэм потребует, чтоб я, сообразно его высокому титулу, везла его не более не менее, чем ко дворцу, однако опасения мои оказались напрасны.

— Вот это да! — завопил наследник Великого Хама, когда мы миновали пригороды Волкодавля — Зимние Квартиры и Теплые Сортиры. — Вот это я понимаю — город!

Конечно, если бы он помыкался по свету, как я, столица Поволчья не произвела бы на него столь сильного впечатления. Но для парня, не видевшего ничего, кроме хамбургов, и Волкодавль сошел бы за чудо света. Отчасти этот город таким и был. Для построек в Волкодавле использовали основное природное богатство Поволчья — дерево. Уж сколько ни рубили здешние леса, а оно всё не переводилось. Поэтому из дерева здесь были не только дома, но и городские стены, и мостовые. Приходилось мне слышать о каких-то «деревянных костюмах», но это, по-моему, из области фантазии. Здесь даже деньги были деревянные. Правда, имели они только местное хождение, но жителей Волкодавля это не смущало. «Главное, пусть строгают побольше», говорили они между собой.

Были в Волкодавле и каменные постройки, например, храм, который мы миновали по пути. В Волкодавле поклонялись великой богине Ядреной Матери. Точнее, так именовалось ее самое могущественное воплощение. Всех же воплощений было великое множество, включая мужские. Из особо чтимых мне известны были Ядрена Феня, покровительница плотской любви, и Ядрена Вошь, символизирующая абсолютное зло.

Не углубляясь в дебри схоластики, скажу, что жители Волкодавля были весьма благочестивы, о своей богине в разных ее проявлениях не забывали и ежедневно приносили ей щедрые жертвы. Так что храм Ядреной Матери закупил в разных краях Ойойкумены кирпичей, мрамору, шиферу, плитки и прочих разных материалов, каковые можно было лицезреть, даже не входя в святилище.

Но в храм мы тоже не пошли, а направились в наиболее оживленную часть города, где обычно собирались приезжие, — Гнилой Базар. Назывался он так, потому что находился в непосредственной близости от речной пристани. Река же Волк в пору весеннего половодья заливала и деревянный настил улиц и площадей, и ближние строения, после чего они подгнивали.

Никого это не смущало. Река была одним из источников богатства города. Помимо того, что рыба здесь водилась в изобилии, по Волку еще и сплавлялись грузы. Правда, настоящих кораблей здесь не строили. Хватало лодок и плотов. А для тех, кто направлялся в Поволчье, существовали паромы. И нам тоже предстояло пересечь реку на пароме. Но это завтра… Нужно устроиться на ночлег и поужинать, прежде чем Колокол, за Базар отвечающий, возвестит о том, что торговля закончена.

К моему удивлению Колокол ударил в неурочное время. Такое бывало во время войны, пожара, того же наводнения. А сейчас ничего такого приметно не было, и народ как-то не очень волновался. Конечно, какие-то зеваки сбежались — отчего же не сбежаться, не поглядеть, не послушать.

На майдан вышли бирючи и заголосили.

— Люди добрые волкодавлевские и недобрые люди заезжие! Сильномогучие богатыри и поганые псы-рыцари! Хитроумные наши разведчики и коварные шпионы заморские! Снаряжайтеся, собирайтеся, коней борзых седлайте, мечи вострите, плащи и кинжалы пакуйте! Есть для вас заданьице срочное! Похитил богомерзкий Тугарин Змиевич светлую царевну Милену Неможную…

— Опять! — вырвалось у меня.

Ближайший бирюч опустил глаза, но честно продолжал тарабанить свое:

— …уволок ее в леса темные, в болота стоячие, за реки незнаемые. А кто вернет красавицу-царевну ее мужу законному, тому Иван-царевич из казны блестящих червонцев отсыплет, а деревянных настрогает немеренно!

— Его же вроде убили… Змиевича этого, — сказала я.

— Не, — хмуро сказал бирюч. — Это батьку его, Змея Горыныча. А ты, ежели очередь занимать не будешь, проезжай и место чужое не занимай! — и побрел дальше выкликать тот же текст.

Хэм вертел головой, ловя каждое слово, но пока, верный инструкциям, вопросов не задавал, избавив меня от не вполне пристойных объяснений.

Похождения супруги регента Милены, дочери Бухано-трескавского господаря давно стали в Поволчье притчей во языцех. Царевна наставляла супругу рога со всеми подозрительными личностями в окрестностях — и с Кащеем, и со Змеем, и с Лихом Одноглазым, и даже, кажется, с Бабой-Ягой. Нагулявшись же, она каждый раз возвращалась домой, заявляя, будто злое чудище ее похитило, а мимоезжий добрый молодец освободил. В добрых молодцах, как правило, недостатка не было. Иван же царевич каждый раз безропотно принимал ее обратно, да еще спасителя награждал, за что и получил от подданных прозвище Иван-дурак. Лично я думаю, что регент не был столь легковерен. Просто супруга наследника престола в Волкодавле одновременно являлась также верховной жрицей Ядреной Матери, а ссориться со жреческим сословием царевичу было ни к чему.

Убедившись, что очередное похищение царевны Милены никак не сказывается на повседневной жизни Волкодавля, я направилась в гостиницу «Белка и свисток», где у меня был открытый кредит. Выбрала я это заведение не из-за особых удобств. Просто так заведено — именно здесь, а не в «Копытном медведе» и не в «Рассвете полночи» собираются чужестранцы. Не исключено, что услышим какие-нибудь новости относительно нашего дальнейшего маршрута и его конечной цели.

Заняв смежные номера, мы спустились в зал. Лучше было бы оставить Хэма в номере, но удержать его не представлялось возможным. Он требовал компенсации за все предшествующие дни, когда вел себя паинькой. Он желал смотреть, слушать, а больше всего — жрать! В дороге мы отнюдь не голодали, но теперь Хэма потянуло на местную экзотику.

Приволчанская кухня, на мой взгляд, тяжеловата и, безусловно, придется не по вкусу тем, кто любит жареное. Из напитков подают пиво, медовуху, а вино в те времена можно было найти только бухано-тресказское, поскольку монополию на торговлю вином в Волкодавле держал тесть регента. Но того, кто привык на завтрак, обед и ужин получать только конину и кумыс, волкодавльская кухня должна была поражать разнообразием. Хэм тут же заказал «всего и побольше», и едва яства начали ставить на стол, принялся кидаться от одного к другому.

Удостоверившись, что его внимание полностью принадлежит гречневой каше, жирной кулебяке и грушевому квасу, я оглянулась. Зал «Белки и свистка», как обычно, был полон народу. За соседними столами я увидела несколько знакомых рож. Здесь были: странствующий рыцарь Лонгдринк и старый пират Топлесс, степные батыры Бурта-Чино и Бура-Тино, варяги Торстейн, Эйнстейн и Финкельстейн, кельтские воины Блин и Скандал и прочие странники, нередко посещающие Гнилой Базар. У окна дремал жрец Ядреной Матери отец Гениталий. Ему не стоило беспокоиться за свою паству. Жители Волкодавля имели обыкновение поминать богиню всуе, и в зале то и дело слышалось имя богини во всех ее ипостасях. Ибо коренных приволчан в зале тоже было немало. Одни пришли сюда выпить и закусить. Другие вели дела с заезжими гостями, и не всегда эти дела были таковы, чтоб местные резчики могли вырезать их на Досках Почета, украшавших мостовую Гнилого Базара. Мало кто из местных не пытался обдурить глупых чужестранцев, и не мне было осуждать их — в какой стране поступают иначе? Вот и сейчас сквозь общий гвалт слышно было, как ушлый житель сватает иностранцу карту потерянного города Кипежа со всеми его сокровищами.

Этот легендарный город якобы стоял среди лесов Заволчья, где нынче-то и деревни попадались редко. Одни говорят, будто Кипеж непостижимым образом скрылся из виду, дабы его не могли найти нагрянувшие из Суверенного Оркостана на Заволчье злые вороги. Другие — что кипежане дружно направились в Волкодавль на ярмарку и так перепились, что не смогли отыскать дорогу домой. Что верно, то верно — леса в Заволчье повышенной проходимостью не отличались.

Поэтому грядущим искателям потерянного Кипежа могу только посоветовать пенять на себя. Это всё равно что разыскивать невидимую страну Камбалу в Балалайских горах.

Хэм оторвался от миски со щами, к которым приступил после кваса, поднял голову. Взгляд его упал на близкосидящих кельтов, точнее, на их оружие.

— Эй, что это у них за хреновины?

— Тише ты, а то как вломят за оскорбление священного оружия…

— Тоже мне оружие — типа арбузов в сетке…

— Это не арбузы, а деил клисс. Выражение «забить мозгами» слышал? От него и пошло. У них так принято. Мозги убиенного противника смешивают с известкой и пользуют, как снаряд. Одновременно бьют врага и добывают новое оружие.

— А еще нас варварами называют, — пробурчал Хэм, но посмотрел на экономных кельтов с уважением.

Но познавательная беседа тут же была прервана. Около стола возникла девица в платье, расшитом мишурой, и при большом количестве дешевых украшений из стекла и бисера. В Волкодавле их обычно носят служительницы Ядреной Фени, отчего эти украшения в просторечьи именуются «феньками». Волосы у девицы были распущены, опять-таки в знак ее служения, пряди падали на лицо, из-под них виднелись обведенные сажей глаза.

— Привет, люди добрые. Скучаем? Я Кики, могу вас развлечь. — Не дожидаясь приглашения, она плюхнулась на скамейку рядом со мной и, ухватив кружку из-под кваса, плеснула себе из баклажки медовухи. По местным понятиям она имела на это право. И восхвалять себя, расписывая, насколько она ядрена, тоже имела право. На то и кабак. Однако меня смущало то, что свои размалеванные глазки Кики строила не Хэму, а мне. Ладно, на нем не написано, что он принц, но всё же… И когда она стала игриво подпихивать меня костлявым локотком, я вскипела:

— Отвали, Ядрена Вошь! Я не по этому делу!

Девушка отшатнулась.

— Так ты баба, что ли?

— А то!

Вероятно, она покраснела, но под волосами и слоем белил это трудно было определить. Едва не свалив скамейку, Кики бросилась прочь.

Ну вот, напрасно обидела девушку, со стыдом подумала я. Ошибочка вышла, при плохом освещении чего не бывает.

— Чего она умотала? — спросил Хэм. — Типа собирались хорошо посидеть…

— Это я тебе после объясню.

— Чего после? Чего после? Ты же говорила — вопросы задавать без свидетелей! А свидетелей-то и… есть.

Над нами, дыша перегаром, нависал Топлесс. Черная повязка на его незрячем глазу (говорили, что глаз он себе случайно выткнул сам, когда с похмелья брился ятаганом) сползла на нос, нос спорил цветом с малиновым кушаком, тщетно боровшимся с пузом.

— Здорово, как тебя?.. — Он, хоть и одноглазый, мою физиономию помнил, а вот имя, похоже, из памяти выветрилось.

— Конни, — подсказал Хэм.

Топлесс покосился на него и даже зачем-то сдвинул повязку.

— Твой пацан?

— Племянник.

— То-то я гляжу, для сына великоват, для любовника — хиловат. И на кой он тебе сдался?

— Везу его в Чифань, на экзамены.

Город Чифань на Ближнедальнем Востоке находился где-то рядом с конечным пунктом нашего маршрута. И действительно был известен своими учебными заведениями. Топлесс — сплетник, и этим надо воспользоваться. Если кто-то выследит, что нас понесло на Восток, искать объяснений не придется.

Старик достаточно нагрузился, чтобы не задаваться вопросом, с чего нам понадобился Чифань, когда есть школы и поближе. Его посетила другая идея.

— Отдай-ка ты парня лучше мне! Вот пропью хабар — и вверх по батюшке, по Волку, — в порт, где стоит мои гордый корабль «Мизерабль». И снова мы выйдем в огромное море! Лучшее место, чтоб сделать из щенка человека!

При слове «море» Хэм позеленел.

— Ни за что!

— Ну, охота щенком оставаться — воля твоя!

Очень довольный своей шуткой, Топлесс отвалил, забыв подраться с кем-нибудь из нас. Посему я решила, что тоже могу перекусить, и, обнаружив среди всякой всячины на столе миску с рыбой, коей славилась река Волк, и бутылку сухого бухано-тресковского, придвинула их к себе. Пока что всё было тихо-мирно. Относительно, конечно. К Блину и Скандалу подсел бродячий певец и завел слезную балладу о прославленном бойце зеленых полей Рональде, который, будучи покалечен противниками и не в силах держать меч, ради куска хлеба стал шутом при дворе вождя скотского клана Мак-Дональдов, и вынужден был кривляться перед толпами его малолетних детей.

Да, я клоун Рональд, так что же,

Пусть меня так зовут вельможи…

— старательно выводил он, но без особого успеха. Похоже, из музыкальных ладов, которые полагалось знать барду — музыки сна, музыки плача и музыки смеха, — певец освоил лишь первый.

Позади продавец Кипежа продолжал расписывать сокровища потерянного града.

— И речка из лунного серебра. Вся…

В общем, всё было как обычно.

И пока я ужинала, у меня появилось дурное предчувствие. Нет, с качеством еды и напитков это не было связано. Просто слишком хорошо всё складывалось. Шалава легко от нас отвязалась, Топлесс ничего не учудил, Хэм пока что меня слушался. Утверждают, будто в МГБ сотрудникам охраны вживляют индикатор опасности. По собственному опыту знаю, что это неправда. И всё же я чувствовала, что мы, того и гляди, вляпаемся в неприятности порядка от средних до крупных.

Приближалась полночь, когда беда явилась откуда не ждали. И явилась-то она, собственно говоря, не к нам.

В дымном чаду воздвигся некий благообразный старец изрядного роста, облаченный в холщовые порты и с посохом в руке, и возгласил:

Плачу и рыдаю,

Егда наблюдаю,

Что творится в мире,

И, конкретно, на сей квартире!

По щекам его, действительно, струились обильные слезы.

— Это кто? — спросила я, обернувшись к соседнему столу.

Кипежанин, враз позабывший о своем потерянном городе, опасливо прошептал.

— Святой Траханеот Рыдалец. Пророк.

— Вроде не время и не место для пророков.

— А он в такие места рыдать ходит, чтоб к народу ближе быть…

— И что же я вижу? — продолжал святой Траханеот. — В прежние славные времена, когда царевен-то похищали, об эту пору уж войска бы собирались, по Волку корабли бы шли, становились под знамя Иваново чужеземные короли, герцоги, паханы и магнаты…

— Пахан — это что такое? — шепотом поинтересовался Хэм.

— Это на Святом языке значит «наместник», — пояснила я.

— …а вы гуляете и пьете, как ни в чем ни бывало! И правильно делаете! — Святой Траханеот так шарахнул по полу посохом, что половицы застонали. — Потому что сие есть знамение! Ибо давно нарушен естественный порядок вещей! Мать-и-Матрица, божественная двоица из одного яйца, изначально правила миром! Но одна половина захватила всю власть, присвоив себе титул ядреной, сестру же свою изгнала из пределов мира. Но отвергнутая мстит, и мстя ее ужасна! Она крадет из мира сущности, заменяя их мнимостями, как суть видимости, содержащая пустоту. Нет никакой царевны Милены — есть лишь бестелесный призрак, точнее, череда фантомов, исчезающих и проявляющихся вновь. И ежели не восстановить божественную гармонию между Матерью и Матрицей, количество мнимостей будет возрастать, поглотит мир и наступит полный Армагеддец! Предупреждаю: пала связь времен! А я, безумный, лезу на рожон!

— Заткнись, Ядрена Вошь! — возгремел бас отца Гениталия, очнувшегося от сладостной дремы. — Это царевна-то Милена — призрак? Сам ты фантомный! Уж мы ли с ней Матушке нашей Ядреной не служили!

— Охальник! С мнимостями знаешься!

— Вот я сейчас тебе сущности-то умножу! Не позволю оскорблять Ядрену Мать нашу!

И священнослужители кинулись друг на друга, размахивая один посохом, другой — жреческим жезлом. И ни один не попал, оба плавно уклонились от удара! То, что последовало дальше, назвать боем очень трудно, хотя это был именно бой. Стремясь достать друг друга, служители культов изгибались во все стороны под немыслимыми углами, каковые позвоночник нормального человека выдержать не мог. Слышала я про бытующую в здешних краях и строго засекреченную школу «выламывания», но видела впервые. Несомненно, большинство посетителей «Белки и свистка» — тоже, потому что многие повскакали с мест, чтобы лучше видеть. Но старцы не могли выламываться бесконтактно до бесконечности. Последовало несколько сокрушительных ударов, и в результате одного из них Траханеот пролетел через зал и впечатался в стену с такой силой, что с балок на нас посыпалась труха и тараканы. Однако святой даже не охнул и, не отлепляясь от стены, прицельно метнул свой посох. И промахнулся.

Посох проткнул кружку кельта Скандала, что, в принципе, не так уж страшно. Хуже то, что в данный момент Скандал из кружки пил. И посох поломал не только кружку, но и челюсть. Сам же кельт остался несломленным и, падая, успел перехватить свое национальное оружие и нанести ответный удар. Однако не учел, что угол падения не равен углу отражения, и жертвой его стал какой-то тип в полосатой фуфайке, стоявший возле Топлесса. Старый пират с криком «наших бьют!» выхватил ятаган… и началось.

Я понимаю, что ни один нормальный квест не обходится без хорошей кабацкой драки, но наблюдать это явление лучше всего со стороны. Быть в гуще событий — гораздо хуже, особенно когда трудно разобраться, кто, собственно говоря, здесь «наши». А как раз этот вопрос задал мне Хэм, приподнимаясь со скамейки. Ответить я не успела, поскольку была слишком занята. В моего подопечного летел метательный нож. Но застрял в табуретке, которую я выставила на траектории полета.

— Хэм, на пол! — скомандовала я. Что характерно, он послушался.

Табуретку пришлось разбить о голову забывшего о торговле кипежанина. При этом ножки (табуретки, а не кипежанина) выскочили из пазов. Благодаря чему в моих руках оказались две вполне приличные дубинки. Достойное оружие. Им, если действовать умело, можно даже сломать меч противника (кажется, это был Торстейн), что я не замедлила сделать.

Ситуация обострялась. Девицы и обслуга «Белки и свистка» попрятались под столами либо за стойкой. Остальные начали собираться по интересам: одни — вокруг Траханеота, другие — вокруг Гениталия, и двинулись друг на друга, а неприсоединившимся, кои были в меньшинстве, приходилось отбиваться с обеих сторон. Мелькали острые сабли, бойцовые грабли, ятаганы, кайданы и сарбаканы. Деил клисс Блина прорешетил толпу. Кто-то попробовал было выволочь тяжелое копье, но по древку пробежал какой-то тип в полосатых шальварах, совершил прыжок в стиле «полет фанеры над гнездом кукушки», оттолкнулся от потолка и пятою переломил копье пополам, после чего приземлился рядом со мной.

— Рыбин Гранат Кагор, мастер восточных единоборств, — учтиво представился он, не выказывая враждебных намерений. Поэтому дубинки я оставила для остальных, а новоявленный сосед тут же резво принялся делать подсечки и ставить блоки.

Между тем сторонники традиционного мировоззрения одерживали верх. Лонгдринк построил их «свиньей» и они клином врезались в ряды поборников низвергнутой богини. Образовалась куча мала, в глубине которой, судя по специфическим звукам, кого-то прикладывали об пол. Отец Гениталий, не имея возможности дотянуться до противника лично, подпрыгивал за спиной дерущихся, приговаривая:

— И по харизме его, по харизме!

Мне это уже стало надоедать. И не мне одной. Рыбин Гранат повернулся и сказал огорченно:

— Вот заварилась катавасия какая…

— Выносим их, что ли?

— Выносим!

Обнаружив самую длинную скамейку в зале мы ухватились за противоположные концы. Старый Твердыня, хозяин «Белки и свистка», угадав наше намерение, распахнул настежь обе створки входной двери (в Волкодавле царит непонятный мне обычай одну створку двери непременно держать закрытой). И мы метнули эту скамейку так, что дерущихся скопом вынесло за пределы гостиницы. По инерции они проехались по площади, а следом выбежал Твердыня — забирать мебель. Мы выглянули наружу. Бойцы под влиянием свежего воздуха охолонули и начали разбредаться, а наиболее упорные отправились выяснять отношения в другие места. У самого порога лежал пророк, и слезы блестели на его озаренном луной лице.

— Не повезло тебе, Неоша? — участливо спросил Рыбин Гранат.

— Ничего, зато слова истины все слышали, — бодро ответил Траханеот.

— Чего же плачешь тогда? — спросила я.

— А я всегда плачу, как на этот мир посмотрю. Аллергия называется.

— А ты чего меч-то не доставала? — полюбопытствовал Рыбин Гранат, отирая лицо хвостом тюрбана. — Согласно Святому Писанию? «Не обнажай в тавернах?»

— Не, просто размах не тот. Да ты и сам голыми руками дрался.

— У нас кодекс очень строгий. Мечом можно воспользоваться только после того, как пролили твою кровь. Если нет, перед боем ты сам себя должен поранить! Символически. А у тебя хорошо получалось. Хотя лучше гады только нава…

— Чего-чего?

— По-нашему «гада» — это дубинка, а «нава» — боевой шест.

Но мне было не до тонкостей военных единоборств. В зале «Белки и свистка» вовсю шла уборка. Хозяин заведения не выглядел особо огорченным. Ну, немножко попортили мебель, но ведь она вся деревянная, а дерева в Волкодавле много. Главное — пожара не устроили, этого в деревянном Волкодавле боялись больше всего. А так — подмести полы, протереть стены — и можно снова запускать посетителей.

Но ни за столом, ни под столом, среди черепков посуды и выбитых зубов, Хэма не обнаружилось. Он исчез.

Я влетела вверх по лестнице, однако Грядущего Хама не оказалось и в номере, хотя все его вещи были на месте. Можно было еще сбегать в конюшню, посмотреть, не забрал ли он своего коня, но вряд ли стоило.

Вот и вляпались… Вот к чему относилось дурное предчувствие, а вовсе не к кабацкой драке.

— Ты что, парнишку своего ищешь? — спросил Твердыня, когда я вернулась в зал. — Его, пока вы тут махаловкой занимались, какая-то шалава увела, из пришлых…

— Она разве не здесь работает?

— Ядрена Мать! Да ни в жизнь!

Забрезжившая надежда без трудов найти Хэма угасла не разгоревшись.

Я снова шагнула за порог — там стояла полная тьма. Луна скрылась за тучами, и ни одна звезда не пронизала мрака. Колокол на башне храма пробил полночь.

Сделав несколько шагов, я споткнулась о чье-то распростертое тело. Это оказался пророк Траханеот. Во тьме его аллергия прекратилась, и он спокойно задремал. Пришлось потревожить его сон.

— Мужик, ты девку и пацана не видел? Такого, в кожаной тужурке и кожаных штанах.

— Как не видеть. Она его за собой в посад тащила.

— В который?

— В чужанский, в какой еще?

— Буйной молодости свойственны страсти, продажная красота легко воспламеняет их, — заявил Рыбин Гранат, тоже выбравшийся на площадь. — Не стоит ли предоставить юноше некоторую свободу? Если ты помешаешь ему, он не скажет тебе «спасибо». Нагуляется — вернется.

— Как бы ни так! Не тот это город! И полночь не та, — бросила я, срываясь с места.

Некогда говорил древнейший мыслитель Ойойкумены, прозванный Отцом Историй (за то, что вечно попадал во всяческие истории): «Воистину мудр тот, кто не разыскивает похищенных женщин». Трудно оспорить это замечание, но Хэм, не будучи женщиной, сам выпутаться не мог, вдобавок охрана его безопасности составляла мою прямую обязанность. А там, куда его повели, безопасности ему никто гарантировать не мог.

Волкодавль вообще-то гостеприимный город, в чем я не раз убеждалась лично. Но привечают здесь тех приезжих, кто имеет кошелек набитый, товары знатные и в гостях не задерживается. Иной прием встречают те, кто ни первым, ни вторым похвалиться не может, однако норовит осесть в Волкодавле. Честят их бродягами и мигрантами беспрописочными, работы в городе не предоставляют, а для жилья отведен им чужанский посад, и улицу, что туда ведет, перегораживают цепью, возле которой бдит стража. Потому как из чужанского посада выходят на промысел нищие калеки, в неведомых войнах пострадавшие, мамаши с замурзанными младенцами, да мнимые кипежане. В самом же посаде понастроены шинки, где подают не пиво и медовуху, а такие напитки, отведав которых добрый горожанин может и замертво упасть. Говорят еще, будто здешние в бане не моются — а это последнее дело — и вместо Ядреной Матери поклоняются неведомой Кузькиной. Посадские же за честь почитают обмануть и ограбить зажравшегося горожанина. Драки между городскими и посадскими бывают такие, что наша нынешняя потасовка рядом с ними — что девичьи танцы на лугу.

И если б дело было только в этом, я бы нимало не беспокоилась. В любом городе есть подобные кварталы. Но приходилось мне слышать, будто — поскольку ни Ивановы стражники, ни жрецы в чужанский посад не суются — завелась там нежить, ничего общего с проповедями святого Траханеота не имеющая. Без всяких пустот и мнимостей, зато с клыками и когтями. В чужанском посаде документов ни с кого не спрашивают, вот они и селятся здесь. И среди нормальных посадских по ночам ни один двуногий из своих лачуг на улицу не суется.

Конечно, это могли быть только сплетни. А могли и не быть.

Рыбин Гранат зачем-то увязался со мной, но по благоразумию вперед не забегал. Ходить ночью по Волкодавлю — занятие не из простых, даже по главным улицам. В отличие от большинства других городов, по ночам фонарей здесь не зажигают, напротив — это запрещено. Причина, думается, ясна. Таковы здесь меры противопожарной безопасности. Летом в обывательских домах даже светильники жечь запрещается. Возможно, этот мудрый обычай и предупреждает случаи возгорания, но тьма по ночам в городе Волкодавле стоит кромешная. Потому оставалось лишь благодарить руководство МГБ, снабдившее меня заклинанием ночного видения, без которого я бы разбила голову о ближайший забор. Непрошеный спутник мой, таких преимуществ не имевший, двигался следом.

Благодаря этому заклинанию мне и предстало зрелище, полностью убившее вероятность того, что Хэм просто решил сходить налево из чересчур благопристойной «Белки и свистка».

Цепь уже не преграждала вход в чужанский посад, а, разорванная, валялась на земле рядом с распростертым стражником. Я нагнулась над ним.

— Оглушен. Очухается… — Так я и думала.

Рыбин Гранат, изучавший цепь, повернулся ко мне.

— Почему?

— Стражник местный. За него бы мстить стали. Могут посад сжечь. Его убивать не станут. А Хэм — чужестранец.

Восточный единоборец снова поглядел на цепь, затем извлек меч из ножен и осторожно полоснул себя по мизинцу, так чтобы капли крови потекли на лезвие.

— Ты чего?

— Готовлюсь. Здесь ведь не человек поработал.

— Сама вижу. Человек бы цепь уволок и продал, на лом.

— Я не про то. Цепь не разрублена и даже не порвана. Она зубами перекушена…

— Тогда — вперед. Раз у нечисти есть зубы, значит их можно выбить.

И мы ступили на чужанскую территорию, находившуюся за пределами деревянного города Волкодавля, где кончались мостовые, а добротные дома сменялись халупами, неизвестно из чего слепленными.

Молва не солгала. Чужанский посад в ночное время казался вымершим, а ведь отребье, его населяющее, по преимуществу должно вести ночной образ жизни. Неужели всё настолько запущено?

Ядрена Вошь! Если у этой твари здесь гнездо и она успела уволочь туда Хэма, мы до утра их не найдем.

Но Великая Бргиня Волкодавля либо просто удача пока были на нашей стороне. Я увидела их в переулке, за покосившимся плетнем. И как только я их заметила, поняла, почему они не успели далеко уйти.

Девица сидела у Хэма па плечах и ехала на нем верхом. А он малый был некрепкий, и даже если был зачарован (а это несомненно было так), сил это ему не прибавляло, и ноги он переставлял медленно.

— Стой! — завопил Рыбин Гранат.

Шалава спрыгнула на землю, мягко, как кошка — или нежить. У Хэма подкосились ноги, и он упал, как марионетка с перерезанными нитками.

Девица — разумеется, та самая, из «Белки и свистка», — стоя на четвереньках, осклабилась. Волшебное зрение позволяло видеть то, что осталось незамеченным в гостинице. Она не была набелена. Она было смертельно бледна от природы. И распущенные волосы в первую очередь скрывали нечеловечески длинные и острые зубы.

Рыбин Гранат выступил вперед. Меч он, однако, держал не боевым хватом, а так, словно старался отгородиться им от страшилки.

— Сделай так же! — услышала я его свистящий шепот. — Я много путешествовал, я знаю… Нежить боится холодного железа!

Как же! Я чуть не выругалась. Это на Западе она его боится. А здешняя и не думает. Местная нежить — она непродвинутая, она даже и не знает, что холодного железа надо бояться.

Этого, за отсутствием времени, я объяснять не стала, ограничилась тем, что бросила: «Здесь всё по-другому», выламывая дрын из плетня. Если воткнуть ей в сердце, может и сработает…

Тварь захохотала. Зубы у нее были с зеленоватым отливом.

Нет, это не упыриха. С упырями борются с помощью чеснока, а в «Белке и свистке» чеснок кладут в каждое второе блюдо. Отпадают и оборотни, не выносящие серебра. Немало посетителей гостиницы серебром просто увешаны. И кол в сердце здесь не поможет…

И словно в ответ на мои мысли тварь начала расти. Изначально она была довольно мелкой, но через миг превосходила в росте и меня, и Рыбина. А еще через несколько минут — выше всех домов посада.

Но кто это? Я проклинала пробелы в образовании по части поволчанской нечисти и лихорадочно припоминала всё, что знала. Злыдни, кощуны и недоли вроде бы все мужского пола. Лешие и водяные — тоже, да и в населенные пункты не суются. Но тварей женовидных здесь водится гораздо больше. Одних лихоманок — разновидностей не меньше дюжины. А есть еще мавки, самодивы, поедучие ведьмы… Хуже всего, если это окажется моровая дева. Убить ее можно, причем именно мечом, но только после этого непременно умрешь и ты…

Тварь, обнажив клыки свыше локтя длиной, нависла над нами и протянула к нам руки. Они всё удлинялись и удлинялись, становились многосуставными.

Проклятье, как же она назвалась в гостинице? Какое-то типичное для веселой девицы имя… Фру-Фру… нет… Мими, Жижи…

Вспомнила!

— Я знаю, кто ты! Кикимора!

Руки, уже почти достигшие моего горла, отдернулись, и хохот умолк. Тварь по-прежнему возвышалась над крышами, озадаченно раскачиваясь.

Конечно, кикимора, малое божество ночи и сонных видений. Особо конкретно не любит мужчин и старается причинить им вред. Убить кикимору нельзя, но прогнать можно.

— Метла нужна! — крикнула я единоборцу.

— Боевая? — переспросил он.

— Обычная! Какой мусор выметают.

— Где же мы среди ночи метлу возьмем?

— Нужно работать с тем, что есть. Сойдет и швабра. От тюрбана кусок отчекрыжь!

Хвала Ядреной Матери, Рыбин Гранат не стал спорить, а поспешно отмахнул от своего головного убора кусок ткани, намотала его на конец дрына и принялась мести улицу, приговаривая заклинание от кикиморы:

— Уходи, кикимора, от нас, уходи скорее, а не то задерут тебя калеными прутьями, сожгут огнем-полымем, зальют черною смолой. Слово мое крепко!

С каждым взмахом швабры кикимора уменьшалась в размерах. Вот она сначала обычного человеческого роста, вот своего первоначального… по пояс мне… по колено… И, наконец, стала такой маленькой, что улетела вместе с мусором, что я разворошила на земле. А Хэм чихнул и зашевелился.

Обратный путь он продолжал в диспозиции, обратной той, что привела его сюда — Рыбин Гранат взвалили его на спину и дотащил до гостиницы. Приводить его в чувство у нас не было времени, поскольку жители посадские могли набраться смелости и выбраться из халуп. Так что и от восточного единоборца в этом приключении оказалась польза. Но пока мы топали через город, я поклялась про себя, что гульливый мальчик в ближайшие две недели лошадей будет чистить сам. А пока хотелось добраться до гостиницы и поспать хотя бы пару часов.

Мы сидели у паромной переправы через Волк. Город, оставшийся позади, тонул в тумане. Только что рассвело, и завеса над темной водой едва начала расступаться. Хэм притулился на чурбачке и ныл. Причиной были отнюдь не события минувшей ночи. Они на психику наследника Великого Хамства никакого воздействия не возымели. А ныл он потому, что не выспался. И зачем было торопиться, когда всё равно уплочено за полные сутки?

Однако я не хотела задерживаться в «Белке и свистке». С наступлением дня по реке пойдут лодки и торговые баркасы, мешающие паромному сообщению. А нам с лошадьми часами торчать на берегу — никакого смысла. Вдобавок у меня не было желания поутру встречаться с Рыбином Гранатом. Он с восходом солнца мог опамятоваться от ночного приступа благородства и потребовать компенсации за испорченный тюрбан и порезанный мизинец. Поэтому, возобновив съестные припасы, мы спозаранку покинули гостеприимный кров, и теперь торчали на сыром прибрежном ветру. Парома на этом берегу не оказалось, и оставалось ждать, пока он появиться. По какой причине паромщик застрял на той стороне Волка, можно было лишь гадать. Перевозчики — существа странные и непредсказуемые. Когда-то маг Абрамелин поделился со мной следующей теорией. Согласно древнейшим человеческим представлениям всякая переправа через реку есть переход в Иное царство, момент смерти и воскрешения. Посему перевозчик есть своего рода жрец, осуществляющий Обряд Перехода, и одновременно психопомп-душеводитель. Отсюда и презрение, с которым обращаются они со своими клиентами. Не знаю, не знаю, но на всякий случай я заучила несколько ритуальных формул, связанных с переправами. И когда мне почудилось, что за млечной пеленой мелькает какая-то тень, я выкрикнула одну из формул призывания:

— Сюда, сюда, угрюмый перевозчик! Пора разбить потрепанный паром с разбега о береговые скалы!

— Я тебе дам «разбить»! — донеслось из-за тумана. — Ишь, выискалась, умная!

— А ты побольше нас ждать заставляй, я тогда еще и не то скажу.

Паром мягко ткнулся в песчаный берег, и перевозчик стал зримым. Он выглядел не столько угрюмым, сколько жуликоватым — ехидный дедок с обветренной рожей. Пока мы с ним торговались относительно платы за перевоз (в принципе, такса известна — по два медяка на душу, но я не встречала еще перевозчика, который не пытался бы взбить цену), Хэм вел себя спокойно. Но когда стали заводить лошадей, Хэм, едва ступив на паром, выскочил назад.

— Он же на воде! — с ужасом завопил он.

— А ты как думал?

— Но… Я же говорил! Меня укачивает.

— Послушай, мы на реке, а не на море. Видишь, какая вода спокойная. Здесь не укачивает. — Вообще-то в бурю на Волке штормило так же, как на море, однако об этом сообщать Хэму я не собиралась.

— А вдруг потонем? Там, небось, глубоко… И вообще, что это за плавсредство! Я еще понимаю, корабль…

— Тебя на пароме плыть никто и неволит, — обиделся перевозчик. — Цепляйся поясом и плыви так. Заодно и помоешься.

Подобная перспектива Хэма вовсе не обрадовала, и он с видом мученика двинулся за нами, а оказавшись на пароме, уселся, обхватив колени руками и уткнувшись в них лицом, дабы не видеть омерзительной воды. Паромщик оттолкнулся от берега, и мы покинули землю, подвластную Ядреной Матери. Пока паром медленно пересекал великую реку, туман почти совсем развеялся, и оказалось, что на Волке мы были не одни. Из-за острова на середину реки выплыл расписной челн, переполненный публикой самого уголовного вида. Я поневоле потянулась к оружию, предвидя грядущий абордаж.

— Охолони, — сказал паромщик. — Они сейчас другим развлекаются.

На носу челна здоровенный амбал в красном кафтане — атаман, надо полагать, — схватил возлежавшую рядом пышнотелую красотку и швырнул ее за борт. Красотка не только не пошла ко дну, но даже и не погрузилась. Атаман принялся лупить по ней веслом — и без всякого успеха.

— Не тонет! — с отчаянием восклицал он. — Она не тонет!

Ветер гулко раскатывал голос атамана над волнами.

— Говорил я тебе, надо было живую брать, а не надувную хитить, — заявил другой недобрый молодец, очевидно, есаул. — А ты заладил: «Отстань, серость, теперь у настоящих мужиков так принято…!»

— И так каждый раз, — вздохнул паромщик. — Ладно, поплыли дальше. — И, напевая «Атаманы мои, растаманы», повлек паром к левому берегу, темная громада которого всё ясней рисовалась перед нами.

Оказавшись на суше, Хэм отмяк, разомкнул глаза и даже помог вывести лошадей. Но когда мы пересекли песчаную косу, отделявшую реку от леса, он задержался и пробормотал:

— Так вот ты какое, Заволчье…

Зрелище было впечатляющее. До Волкодавля мы тоже ехали по лесистой местности, но и не великий знаток лесонасаждений мог отличить березовые рощи, дубравы и корабельные сосны, окружавшие столицу Поволчья, от хмурого бора, вставшего стеной у нас на пути.

— Где же дорога? — озадаченно спросил Хэм.

— А в Заволчье нет дорог. Хорошо, если тропу проезжую найдем.

— Как же купцы с этого берега товары возят? — полюбопытствовал он.

— Они по реке сплавляются, — И, предупреждая следующий вопрос, я добавила: — Оттого и разбойнички здешние на реке промышляют. Ты и сам видел. Хотя, да… — вспомнила, что он всю переправу просидел с закрытыми глазами.

Тропа таки нашлась, и очень скоро, и, сверившись с картой Зайгезунда, я удостоверилась, что ведет она в нужном направлении. Ближайшим населенным пунктом на пути была деревня Кидалово, а пройдя от Кидалова до Мочилова, можно было считать, что Заволчье осталось позади. Но пока что мы находились в самом начале очередного этапа.

И мы ступили под сумрачные своды заволчанского леса, не знавшего царившего вокруг блеска и сияния летнего дня. Проще говоря, темно там было, сыро и холодно. Толстенные слои паутины, протянувшиеся между вековыми стволами, и мохнатые лапы темных елей не пропускали солнечных лучей.

— Мрак, — Хэм поежился в седле. — Жуть. Хорошо, хоть разбойников не встретили.

— А это не факт.

— Ты же сама сказала, что они здесь не промышляют!

— А живут они, по-твоему, где? Работают на реке, хабар спускают в Волкодавле, а гнездо у них здесь, в Заволчье. Будем надеяться, что в нерабочей обстановке они на людей не нападают. Хотя готовиться надо ко всему.

— Ну, утешила. Кто еще здесь есть? Говори уж сразу!

Я задумалась.

— Насколько мне известно, где-то в Заволчье обитает Баба-Яга, авиамоделистка-любительница. Она раньше жила в Волкодавле, но ее аппараты тяжелее воздуха периодически падали на город, производя взрывы и разрушения, и ее изгнали. В город она, правда, всё равно наведывается, я ее там встречала. Есть подозрение, что Баба-Яга промышляет контрабандой, перегоняя по воздуху беспошлинно товар в сопредельные страны. И то верно — деньги ей нужны, на деревянные запчастей не накупишь. Но уличить ее никому не удалось. А все, кого подозревали в сообщничестве, отпирались, утверждая, что добром Баба-Яге ничего не отдавали, а она незаконно хитила. Вот и царевна Милема то же говорила.

Я замолчала, потому что меня посетила некоторая идея. Баба-Яга могла добросить нас если не до самого Ближнедальнего Востока, то хотя бы до Страшных пустошей. Но, поразмыслив, пришлось эту идею отвергнуть. Летательный аппарат Бабы-Яги типа «ступа» имел ограниченную грузоподъемность, и, даже если бы мы с Хэмом туда поместились, припасы и лошадей пришлось бы бросить, что не весьма благоразумно. Безопасность в полете тоже внушала сомнения. Баба-Яга, испытывая новые модели ступ, несколько раз разбивалась и получала серьезные травмы, в результате чего ей пришлось ампутировать ногу. И вообще, не люблю я летать! Просто ненавижу!

Не знаю, какие мысли насчет заволчанских разбойников и Бабы-Яги посещали моего спутника, но на время он притих и вопросов не задавал. Может, он честно исполнял пожелание «готовиться ко всему» и ловил каждый хруст ветки, каждый посвист незнакомой птицы, который вполне мог стать сигналом опасности.

Но ничего такого до вечера не случилось. Стали на ночлег, развели костер. И тут он снова поинтересовался:

— А может, тут и звери хищные есть, чудища всякие…

— Звери непременно должны быть — в таких-то лесах. Волки там, кабаны… медведи опять же…

— Может, тут и копытные медведи сохранились… и другие чудовища…

— Копытный медведь — это что. Вот косолапая лошадь и волосатая змея — действительно монстры.

Хэм содрогнулся.

— А ты их встречала?

— Встречала. Но не здесь. И вообще, ты не Заволчья бойся, ты другого бойся.

— А… чего?

— У нас впереди принципат Ля Мой и столица его Даун-таун. Очень странное, говорят, место.

— Чем же оно странное?

Я постаралась вспомнить всё, что слышала о стране Ля Мой от тех, кто там побывал.

— Начать с того, что тебе крепко повезло, что одет в кожу, а не в меха. За меховую одежду в Даун-тауне могут избить, а то и просто убить. Это тебе не Волкодавль, где чем больше мехов на тебе, тем больше и почета.

— За что ж такое злодейство?

— А это потому, что меха с живых тварей сняты. То есть сначала убитых, а перед тем живых.

— Так ведь кожи тоже с убитых, но перед тем живых тварей сняты, — совершенно резонно возразил Хэм.

— Так ведь дауны! У них, например, «маршалом» именуют начальника городской стражи. Вообще же об их системе управления у меня представление смутное. Что же до их религии, знаю, что есть у них божество со странным именем «коренное население». Они его сначала принесли в жертву, а теперь ему поклоняются.

— Нормальный ход, — одобрил Хэм.

Больше я ничего не успела сказать, потому что послышался тоненький голосок:

— Скажите, пожалуйста, вы, случайно, не охотники?

Я вскочила на ноги, выхватив меч. Очень мало кому удавалось подобраться ко мне незаметно, а вот эта малышка сумела. Потому что в круге света перед нами появилась именно маленькая девочка с корзинкой в руках. На ней было аккуратное платьице с вышитым корсажем, совершенно неуместное не только в темных заволчанских лесах, но и на улицах Волкодавля, на кудряшках красовался головной убор красного цвета, также производивший некое чужеродное впечатление.

— Тогда, может быть, вы лесорубы? — продолжала допытываться она.

— Нет, и не лесорубы тоже.

— Тогда, значит, вы разбойники, — при этом утверждении она не выказала никакого страха.

— Да с чего ты взяла?

— Моя мама учила меня, что в лесу встречаются только лесорубы, охотники и разбойники.

— Грех, конечно, подрывать у молодежи веру в авторитеты, но в лесу встречается множество самых разных людей. Например, грибники.

— Грибники — это разновидность охотников, — непререкаемым тоном заявила девочка. — А вы можете быть разновидностью разбойников — у вас есть мечи.

При этих словах я задвинула оружие в ножны, чтобы не усугублять впечатления.

— Лучше считай нас разновидностью грибников — они тоже ходят с ножами.

— А что вы здесь делаете?

— Между прочим, могу задать тебе тот же вопрос. Ты заблудилась?

— Наверное, — она вздохнула. — Меня зовут Малютка Шапоруж. И мама послала меня к бабушке с гостинцами.

— Из Волкодавля?

— Нет, что вы, мы живем очень далеко отсюда. Вон там, — она махнула рукой куда-то в юго-западном направлении.

— То-то я гляжу, одета ты не как местные.

— Я очень давно иду… иду… иду… гостинцы пришлось все съесть… можно мне возле вас остаться? Хотя бы на ночь?

— Ах, вот оно что! — вскипел Хэм. — Тетенька, тетенька, дайте попить пожалуйста, а то так есть хочется, что аж переночевать негде!

— Спокойно, парень. — Я села и вынула из сумки лепешку и протянула Малютке Шапоруж. — Садись, девочка, к огню. Меня зовут Конни, вот он — Хэм. Поужинай с нами, а потом подумаем, как с тобой быть.

— Вот именно! — буркнул Хэм, истолковав мои слова несколько превратно.

Девочка ела быстро, но аккуратно, не теряя ни крошки.

— И где живет твоя бабушка? — спросила я, когда она покончила с лепешкой.

— В одиноком домике за лесом, а лес за деревней…

— И сдается мне, что деревня эта называется не Кидалово.

— Не знаю, — спокойно отвечала Малютка Шапоруж. — Может быть, и Кидалово.

— Как же ты передвигаешься при таком минимуме исходных данных?

— А по солнцу. А по ночам — по звездам.

— Тогда не мудрено, что ты заблудилась. Здесь и днем видимость плохая, про ночь и не говорю…

— Что же мне делать? — она задумалась, но ненадолго. — А вы направляетесь в это… Кидалово? Можно мне с вами? Там я могла бы расспросить о бабушке…

— Еще чего! — возмутился Хэм. — Сдается мне, что эта сопля — наводчица у разбойников.

— В таком случае нам лучше иметь ее на виду, — возразила я.

— Верно, — согласилась Малютка Шапоруж. — И я ведь рискую больше вас. Разве вы не можете оказаться подпольными работорговцами?

— Почему подпольными?

— Прекратить дебаты, — скомандовала я. — Ложитесь спать. Хэм, твоя смена — вторая.

— А малявка третьей будет?

— Она будет спать. Детей на часах не ставят.

— Ничего себе! А я как же?

— Как с кикиморами по шалманам шляться, так он мужчина, а как сторожить, так сразу дите… Хватит. Всем спать.

Кидалово оказалось небогатым селом, затерявшимся средь высоких лесов. Его окружали участки выжженной земли пригодной для пахоты. Нива не производила впечатления обильной. Впрочем, приходилось видывать мне места и похуже. При въезде в деревню мы не встретили ни единой души, и это настораживало. Однако Кидалово было обитаемо. В теплой пыли купались тощие куры, псы побрехивали из-за плетней. Не видно было только людей.

Всё разъяснилось, когда мы проехали вглубь деревни. Народ столпился на площади. Старых, малых и женщин, как водится, вытеснили в задние ряды, но не вполне обидели — мужик, устроившийся на крыше самой высокой избы, сообщал о том, что происходит внутри.

— …и наносит удар за ударом! Неустрашимый пятится. Могучий бьет снова! Справа! Слева! Снизу! Сверху! Задай ему! Выпусти ему потроха! Но что я вижу? Неустрашимый собрался! Он бьет в ответ! Из Могучего летят пух и перья… Да что ж ты, Мотя… — скорбно протянул он, когда зрители потрясенно ахнули. — Быть тебе нынче в чугуне, яблоками начиненному…

Из толпы вышел понурый мужчина, волоча за крыло не менее понурого гуся. Если Могучему и впрямь предстояло быть сегодня съеденным, то ощипывать его долго не придется. Проигравшиеся сельчане извлекали из кисетов деревянные и отдавали их бойкому румяному старичку, очевидно, старосте.

— Вот так и живем, — сообщил он мне, когда я спросила, можно ли переночевать в селе женщине с двумя детьми (согласитесь, что это звучит лучше, чем «женщине с мечом, четверкой коней, арбалетом и еще кое-чем в потайных карманах»). — Я что, удовольствия ради гусиные бои устраиваю? Провизию, стыдно сказать, аж в самом Волкодавле закупаем. А что делать? Земля у нас неплодородная, урожаи плохие, да и зерно молоть негде.

— Что, мельницы нет?

— Мельница есть, да мельник сбег. То есть, сперва дочка его, видишь ли, опозорила — в комнатные девицы к царевне Милене подалась, а потом и он дело забросил и ушел на Волк к лихим людям…

— Постой, это не его я на реке видала — он всё бабу символическую топил и потопить никак не мог?

— Может его… а может, и нет.. Охотников засорять Волка-батюшку нынче много развелось… Так, бишь, о чем я? О том, что прожить трудом крестьянским никак невозможно. Баклуши вот бьем, исконный наш заволчанский промысел…

— И всё?

— Да что ты! Мужики и бабы у нас смышленые, в отхожие промыслы пускаемся. Груши околачиваем, шнурки от галош гладим, мозги пудрим, лапшу вешаем, на ходу подметки режем, соловьев баснями кормим, зубы заговариваем…

— А лыко вяжете?

— Нет, лыка не вяжем… А еще мы выгуливаем собак!

— Ладно, старинушка, не отвлекайся. Так переночевать можно у вас?

— Отчего ж нельзя? Только постоялого двора нет у нас больше, с тех пор как в Мочиловскую сторону никто не ходит.

— Где ж ночевать-то?

— А где хотите. Хоть на мельнице, пока она еще не развалилась… Пойдем, я покажу где.

Покуда мы поднимались на холм, над ручьем темнела печальная руина мукомольного заведения. Я спросила у старосты:

— А почему, дедушка, на Мочилово люди ходить перестали?

— И туда перестали, и оттуда! Может, оно для торговли-обмена и в убыток, а своя шкура всё-таки дороже. И душа — тоже.

— Что, разбойники замучили?

— Куда там! Разбойники — они свои, с ними завсегда договориться можно. Опять же нечисть местную мы наперечет знаем, и привычки ейные… А там свирепствует злой демон Лахудра-душераздиратель. Души, говорят, из людей вынимает и в клочья рвет.

— Откуда же он взялся?

— А кто его знает! Ясно, что пришлый, у нас такой пакости сроду не водилось. У нас если чего дерут, то шкуру…

После чего мы попрощались со словоохотливым старцем. Тот правда, еще кричал вслед что-то про бабку Лепестинью, которая знатной медовухой торгует, («заодно бы вас и помянули…») и поднялись к мельнице. Она еще не развалилась. И это было ее единственное достоинство. Впрочем, Малютка Шапоруж тут же соорудила веник, нашла какие-то тряпки, притащила из ручья воды и скоренько превратила horror vacui в место, пригодное для ночлега. Глядя, как ловко она управляется, я спросила:

— Может, тебе лучше пойти в деревню, поспрошать про бабушку?

— Нет, — отрезала она, — это не та деревня, рядом с которой живет моя бабушка. Нужно идти дальше.

— Но ты слышала, что говорил староста? Дальнейший путь опасен. Тебе лучше остаться здесь. По-моему, кидаловцы — люди не злые.

— Слышь, Шапокляк, Конни дело говорит! — поддержал меня Хэм.

— Шапоруж.

— Какая разница. Короче, мы тебя до деревни довели, и хватит. Будешь еще мешаться в решающий момент. Нам ведь демона предстоит мочить. Я правильно врубаюсь?

Я пожала плечами.

— Не знаю.

— Как это «не знаю»? Обходных путей, что ли, будем искать?

— Если бы здесь имелись обходные пути, кидаловцы давно бы их нашли. А насчет прочего… Видишь ли, убиение демонов и чудовищ — не моя специальность. Этим занимаются ведьмаки, драконоборцы и прочие супергерои. А я — простая контрактница. Поэтому, если это не оговорено в моем контракте особой статьей, я, охраняя объект, в данном случае тебя, стараюсь решать проблемы no-возможности без мокрухи. Как это было в случае с кикиморой. Хотя да, ты опять-таки не видел. Теперь у нас, правда, ситуация будет посложнее…

— Почему?

— Когда я поняла, что тебя утащила кикимора, то смогла применить соответственное заклинание. А про демона Лахудру я вообще никогда прежде не слышала, и природа его мне неизвестна. Ничего, будем импровизировать.

— Здорово! — По-моему, он решил, что «импровизировать» — это применять какой-то особый боевой прием. И, в сущности, был не так уж далек от истины. — А малявку Муленруж предлагаю связать и оставить тут, на мельнице. С голода не подохнет. Если орать примется, местные прибегут и развяжут. Зато мы от нее избавимся раз и навсегда.

— Я бы не стала утверждать этого столь категорически, — ледяным голосом возразила Малютка Шапоруж.

— Слушай, Конни, чего эта сопля к нам привязалась?

— И этого я бы не стала утверждать. Мне вовсе не вы нужны. Я должна найти бабушку, а с вами мне просто по дороге.

— Вот мерзкий младенец! — Хэм плюнул на свежевымытый и усыпанный сеном пол. — Интересно, откуда такие берутся?

Прежде чем я успела вмешаться, Малютка Шапоруж ответила:

— Я думала, тебе уже объяснили, откуда берутся дети!

— Не, эту малявку демон не разорвет! Я ее сам раньше убью! — Хэм попытался вскочить, но я поставила ему подножку.

— Эй, детский сад, уймитесь! Мельницу всю развалите. Отбой!

— А как же демон? — в один голос воскликнули Хэм и Шапоруж.

— Об этом я подумаю завтра. Как говорят в Волкодавле — утро мудрее вечера.

Может, насчет мудрости поволчанская поговорка и ошибалась, по очередной сюрприз утро определенно принесло.

Когда на рассвете мы спустились в Кидалово — Хэм что-то ныл насчет парного молока перед дорогой, Малютка Шапоруж помалкивала, но всем своим видом красноречиво выражала согласие, — то снова встретили старосту.

— Ядрена Мать! — благочестиво приветствовал он нас на столичный манер. — Радуйтесь, люди! Ежели вы еще не передумали в Мочилово идти, то я вам спутника нашел… Блюстителя, чемпиона и поборника, так сказать…

На сельской улице, верхом на тонконогом золотистом коне красовался стройный всадник. Я сразу узнала его, хотя он прибавил к своему одеянию красный плащ, и перемотал тюрбан.

Сунув Малютке Шапоруж горсть отложенных на молоко деревянных, я подошла к Рыбину Гранату Кагору.

— Ты что, за нами ехал?

— Отнюдь. — Он подкрутил усы. — Но поскольку вы направляетесь на Ближнедальний Восток, я решил, что нам будет по пути.

— С чего ты взял, что нам в ту сторону?

— В «Белке и свистке» говорили. Разве вы едете не в Чифань?

— Слухами земля полнится, — проворчала я.

— И вообще вы должны радоваться, что я первым вас нагнал.

— С чего вдруг?

— Проповеди этого безумца, святого Траханеота, возымели действие, и несколько воинов снарядилось на поиски Милены Неможной. Царевна же, вместе со своим похитителем, по сведениям, доставленным Бабой-Ягой, обретаются где-то в Заволчье.

— Но ты не объяснил, почему мы должны радоваться именно тебе из всех ратоборцев Волкодавля.

— Потому что, возможно, нам предстоит встреча с демоном Лахудрой.

— А ты его знаешь?

— Нет. Но я кое-что о нем слышал… там, на Востоке. Он бесчинствовал в Балалайских горах, но Индра и Рудра прогнали его оттуда небесной скалкой, которой прежде раскатывали амриту для небожителей. Однако никто не предполагал, что он сумеет забраться так далеко на Север.

— М-да. Ума не приложу, как твои сведения помогут справиться с демоном.

Подошла Малютка Шапоруж с кринкой молока и подала его Хэму, молча слушавшему наш разговор. Тот выглотал содержание кринки, пробормотав «не кумыс, но тоже ничего», и отер молоко с губ.

— Мы едем дальше или нет? — осведомилась девочка.

Рыбин Гранат внимательно оглядел ее.

— Откуда ребенок?

— Из лесу, вестимо. Увязалась вот, к бабушке просится…

— А вы уверены, что не собираетесь принести ее в жертву?

— Я — только за! — воскликнул Хэм. — А что, можно?

Рыбин Гранат перевел на него тяжелый взгляд.

— У жителей Запада бытуют совершенно дикие представления насчет того, что чудовища находят какой-то особый вкус в девственницах. Не мудрено, что нечисть у вас так расплодилась. Ежу понятно, что наилучшая добыча демона — мудрец, предававшийся аскезе не меньше тысячи лет. Лучше всего — стоя на одной ноге между двумя кострами.

— Это ж до какой степени он провялится? — ужаснулся Хэм. — Там и есть нечего.

— В любом случае у нас такого нет. А жертвоприносить девочку мы не собираемся. Тем более, что, по твоим словам, это бесполезно.

— А что, если, типа, на живца демона половить? — снова выступил Хэм.

— Я согласна, — твердо сказала Малютка Шапоруж, и уточнила, — быть живцом.

Я развела руками.

— Вот так и живем, как здешний староста выражается. Сдается мне, после этих ребятишек общение с демоном будет сущим удовольствием.

— Сомневаюсь, — сухо промолвил Рыбин Гранат. — Мы едем или нет?

— Что ж, если ты по-прежнему намерен сопровождать нас и тебя волнует судьба Малютки, сажай ее к себе в седло.

— Правильно! — поддержал меня Хэм, которому пришлось везти Малютку Шапоруж минувшим днем. — Мы скакали, мы скакали, наши лошади устали…

Это он, положим, врал. Мы не скакали, а ехали шагом — на лесных тропах особо не разгонишься, и лошади наши были повыносливее, чем золотистый скакун Рыбина Граната. Онако я не стала опровергать Хэма. Пусть те, кто навязался к нам в спутники, заботятся друг о друге, у меня есть иные заботы.

Так мы покинули гостеприимное Кидалово, и темные своды заволчанских лесов снова сомкнулись у нас над головами. Я ехала впереди, за мной следовал Хэм с вьючными лошадьми, Рыбин Гранат с Малюткой Шапоруж замыкали процессию. Кони мерно ступали по мху и палой листве, ветер гулял над кронами деревьев. Мои размышления о природе предстоящей встречи были прерваны очередным вопросом Хэма.

— Слушай, Конни… А вот почему говорят: «Всю жизнь ждала принца — и не дождалась»? Типа их не хватает, что ли? А принцесс почему тогда столько водится?

— Хороший вопрос… Девочек вообще больше рождается, что в бедных семьях, что в правящих. А в монархини по наследственному праву не всякая попадает. Хотя многим хочется. Вот они и сидят, ждут, потому как в отличие от принцев, пассионарностью редко страдают…

— А пассионарность — это что такое? — в голосе Хэма послышалось опасение человека, только что узнавшего о новой заразной болезни.

— Это когда без царя в голове и семь верст — не крюк.

— Люди! Где вы!

От пронзительного вопля наши с Хэмом лошади шарахнулись, а нервный жеребец восточного единоборца поднялся на дыбы и заплясал на задних ногах. Малютка Шапоруж вылетела из седла, но ловко спружинила при падении, откатилась из-под копыт, и отскочила в сторону.

— Ядрена Феня!

Сквозь заросли на тропинку прорвалась женщина, явно не из числа местных селянок. Ее алое платье чифаньского шелка не предназначалось для пеших прогулок по лесу и сильно пострадало при соприкосновении с сучьями и колючками. Прореха на боку обнажала крутое бедро. Пышные волосы, рассыпавшиеся по плечам, были того дивного белокурого цвета, которого умеют добиваться лишь куаферы высокого класса. Устремив на нас прекрасные воловьи глаза и простирая белые руки, она воскликнула глубоким контральто:

— Наконец-то!

Хэм рванул поводья, осаживая коня.

— Назад! — крикнул он. — Это демон Лахудра! Заманивает! В облике жены багряноодетой!

— Нет, — сказала я. — Это царевна Милена.

— Вот именно, — подтвердила красавица. — Мы что, были представлены друг другу?

— Отнюдь. Но мне приходилось наблюдать парадный выезд Иванов.

— Так вы поможете мне или нет? — нетерпеливо осведомилась Милена. При этом она, несмотря на внешний эффект своего появления, не казалась испуганной или излишне взволнованной. — Двое суток уже питаюсь исключительно орехами и ягодами. Разве это еда для здоровой женщины в расцвете лет?

— Еще чего! — Хэм совершенно пришел в себя после недавнего испуга. — Мало того, что нас всякие соплюхи объедают, так еще и эта! Ладно, девчонка мало хавает, а в большую-то сколько влезет!

Рыбин Гранат кашлянул.

— Позвольте, ваше высочество… а где ваш… — он несколько замялся, — спутник?

Малютка Шапоруж вышла из-за дерева и взглянула на царевну.

Та отозвалась.

— А его демон Лахудра убил…

— Ситуация требует осмысления, — сказала я. — Привал.

Царевна Милена сидела на попоне, постеленной Рыбином Гранатом, и поедала наши припасы, возобновленные в Кидалове. Рядом Хэм коротал время в мучительной борьбе с традиционной для его народа жадностью и одновременно — с возрастными комплексами. Малютка Шапоруж помалкивала.

— Итак, царевна, — спросила я, когда она насытилась, — вам было известно о том, что в Заволчье объявился демон Лахудра?

— Конечно. Во дворце все об этом знают. Иван — не такой дурак, как люди думают, разведка у него работает.

— И Тугарин тоже знал? — уточнил Рыбин Гранат. Милена кивнула.

— Как же он рассчитывал пересечь с вами эту территорию?

— А по воздуху. — Милена вздохнула. — Говорил, что унесет меня на крыльях любви. Крылья у него и вправду имелись, собственной конструкции. Он не планировал приземляться в Заволчье, первая остановка у него была намечена в Суверенном Оркостане. Да только дождь пошел… а крылья оказались бумажные… Пришлось садиться.

— Из этого следует, — сказала я, — что демон Лахудра не умеет летать. Правда, пока не вижу, чем это нам может помочь…

— Да что ты ее слушаешь? — вмешался Хэм. Очевидно, жадность не только победила, но и перешла в наступление. — Откуда мы вообще знаем, что она и впрямь не демон перекинувшийся! Да тут любой может демоном оказаться! И малявка! И этот дядька!

— Молодой человек, — сурово перебил его Рыбин Гранат, — попридержите язык. И кроме того, — добавил он, — на Востоке я никогда не слышал, чтобы Лахудра обладал способностями к оборотничеству.

— Так, две характеристики уже имеются. Осталось немного — узнать, на что он способен и как его победить. Царевна, вы в состоянии описать встречу с демоном?

— Отчего же не описать? — Милена наморщила лобик. — Идет он нам навстречу, еле над травой видать — мелкий такой, противный… Тугаринушка саблю достает, а тот ему говорит, погоди, сейчас я у тебя душу выну. Причем, как говорит, непонятно, у него ж головы не было. Из пуза, что ли, голос шел…

— А может, и не из пуза, — выступил с предложением наследник Великого Хама, но я прервала его.

— Хэм, молчать!

— Короче, Тугарин сабелькой замахнулся, а эта тварь как начала расти, расти, соком наливаться, отовсюду у нее отростки полезли. Тугаринушка весь побледнел, а потом стало его плющить и колбасить — ужас! Я не выдержала, убежала. А когда вернулась — всё, одни клочки по закоулочкам.

Мы почтили молчанием память несчастного влюбленного.

— Да не расстраивайтесь вы! — воскликнула Милена. — Он был тиран и деспот. Требовал, чтобы я варила ему по утрам каву и стирала носки. Это посреди леса-то! Я думала — широкая оркостанская душа, а он…

Мы с восточным единоборцем переглянулись.

— Ты понимаешь, что представляет собой этот демон? — спросил Рыбин Гранат.

— Энергетический вампир.

— Какой еще вампир, это днем было! — возмутилась Милена, но Рыбин Гранат ее не слушал.

— У нас это несколько по-иному называлось, но природа его ясна. Он пьет души, и за счет этого набирает силу.

— Неважно, как назвать, важно, как действовать. Мне проще, нас учили ставить психофизическую защиту против таких явлений.

— Я тоже знаю несколько приемов. Как ты думаешь, мальчика можно успеть научить?

— Не уверена.

— Тогда отправляем детей в тыл.

На протяжении нашего диалога Милена по инерции что-то ворковала, потом стала прислушиваться и, наконец, возмутилась.

— Вы о чем? Разве мы не возвращаемся в Волкодавль немедленно?

— Вообще-то у меня другие планы, — сказала я.

— И у меня, — гордо заявил Хэм.

— И у меня, — пискнула Малютка Шапоруж.

— И у меня, — к моему глубочайшему удивлению произнес Рыбин Гранат.

Царевна, однако, была удивлена еще больше.

— Как? Разве вы сюда явились не меня освобождать?

Мы хором промолчали.

— Ядрена Феня! А я так радовалась, что вас встретила… — Она надула губки, несколько мгновений молчала, а затем просияла. — Тогда я остаюсь с вами.

— Что?! — возопили мы уже сложившимся хором.

— Уж лучше так, чем одной по лесу скитаться, в холоде и голоде, об землю ножки бить, от диких зверей и чудищ скрываться!

— Но, мадам, — заторопился Рыбин Гранат, — тропинка, ведущая к реке, совершенно безопасна, а туземцы дружелюбны. Продуктами мы вас снабдим, не сомневайтесь… — он беспомощно посмотрел на меня.

— У меня и так дети на руках, — буркнула я, — не хватает еще бабу на шею сажать.

— Вы что, думаете, я слабая женщина? То есть, я, конечно, слабая, — спохватилась Милена, — но не до такой степени. Вот, вот, посмотрите, — она обнажила руку, демонстрируя ее крепость, затем, сквозь разорванное платье — ногу. Теперь уже не только Хэм пялился на ее прелести, но и Рыбин Гранат. — Опыт лишений и странствий имеется, в тягость вам не буду, а то и помочь могу!

— Тебе смерти захотелось? Или славы?

Мне эта идея совсем не нравилась. Знаем мы эти квесты, когда герой, продвигаясь к цели, постоянно обрастает боевыми формированиями, которые по своим качествам (а то и по количеству) приближаются к армии. Для пущей чувствительности все участники формирования обычно слагают головы у самой цели, потому как что же с ними после делать (с участниками, не с головами). Оно, может, и трогательно, но не мой стиль.

— К тому же, — промолвила Милена, улыбаясь восточному единоборцу, — ты мне очень нравишься. И ты тоже, — она перевела свои прекрасные глаза на Хэма. Затем некоторое мгновение разглядывала меня, не без сомнений во взоре, после чего великодушно добавила: — И ты тоже…

Слава всем богам, Малютку Шапоруж она исключила из списка, или просто не обратила на нее внимания. Иначе бы я пришибла ее, не дожидаясь появления демона.

Нет, всё. Хватит! Лучше уж двигаться вперед. По крайности, все будут заняты. Царевну мы загрузили на одну из вьючных лошадей, и она трусила в хвосте процессии, пока рыбин Гранат проводил инструктаж молодняка.

Режьте билеты, режьте билеты,

Режьте осторожно

Перед вами, перед вами

Пассажир дорожный…

— Ничего не понимаю! — сердился Хэм. — Мало того, что Конни всё время слова какие-то темные говорит, еще ты ересь всякую учить заставляешь!

— Это не ересь, а заговор, очень древний и сильный. Вы, ребята, главное не вдумывайтесь, а повторяйте это постоянно, хоть про себя, хоть вслух, и никакой демон Лахудра вам не будет страшен.

Мне оставалось лишь согласится с Рыбином. Для того, чтобы научить иным методам защиты, потребовалось бы слишком много времени и сил.

Нам было известно, что демон нападает независимо от времени суток, так что сидеть на месте и ждать не было смысла. Но следовало решить еще один вопрос.

— Рыбин, ты как сражаться предполагаешь — пешим пли конным?

— А ты?

— Лучше на своих двоих. Я же не паладин какой, прости господи.

— А мне, в общем-то, всё равно. И будь мы на открытом месте, согласился бы на конный бой. Но мы ведь в лесу.

— Это ты удивительно точно подметил… Стало быть, не будем ломать конягам ноги.

— Это как же, в бой — и без коня? — возмутился Хэм. — Я так не согласен.

— А ты во время боя будешь сидеть в самой дальней дали и этих самых коней сторожить.

— Что же я, по твоему, трус?

— Моя задача — не храбрость твою проверять, а доставить до места живым и невредимым. И, кроме того, можешь считать, что тебе поручено охранять женщин и детей.

— Да кто их у нас когда охранял-то? Лошадей — это я понимаю…

— Разговоры! Задачу понял? Выполнять!

Прежде мне несколько раз приходилось сталкиваться с демонами, но не тех разновидностей, к которым принадлежал наш потенциальный противник. Но Финалгол рассказывал, что приближение энергетического вампира можно распознать по внезапному приступу головной боли — как перед сменой погоды. А поскольку погода меняться не собиралась, и пить до состояния «головка бо-бо» мне не приходилось уже давно, покалывание в висках означало, что Лахудра неподалеку.

Обследовав местность, мы отправили не боевую часть нашего отряда в темную балку, на дне которой журчал ручей. Сами же отправились на избранные нами позиции. Разумеется, предложений сражаться бок о бок не выдвигалось, а Рыбин Гранат вовсе не рвался доказывать свой героизм и бросаться в драку первым.

Я залегла в зарослях орешника, откуда неплохо просматривалась тропинка. И вслед за приступом головной боли, узрела на ней существо, очевидно, являвшее собою демона. На тот момент он был примерно человеческого роста. И напоминал человека, но только нарисованного очень маленьким ребенком. Руки-ноги многосуставные, грудь непомерной ширины… может, потому, что замещала голову, поскольку голову ребенок нарисовать забыл. Цвета он был бурого, в его широченной груди (голове?) виднелось квадратное белое пятно. Как окошко. Только стекло его заменяла колыхающаяся тестообразная масса. Из такой что угодно слепить можно.

Пора было ставить психозащиту. То, чем я собиралась воспользоваться, было, в сущности, вариантом того заговора, который твердил Рыбин Гранат. Использовать в качестве мозгового экрана не слова, а какую-нибудь дурацкую неотвязную мелодию — это не ново. Но попробуйте одновременно прокрутить у себя в голове не одну такую мелодию, а несколько. И каждую — в исполнении духового и симфонического оркестра. Это не всем удается, а достигается лишь путем длительных тренировок. Но если вы этого добились, любой энергетический вампир вами подавится.

И раз, начали, пошли! Все самые пошлые, самые тупые мотивчики, сочиненные самыми бездарными менестрелями и трубадурами, запетые и заболтанные повсюду — от королевских дворцов до заплеванных кабаков, возгремели в моем мозгу. И «Крыска моя», и «Я пошла с сумой», «Розовое солнце», «Мальчик головоногий», «Приоресса по имени Анна», «Понты запоздалые» и прочее, даже накрепко забытая «Горькая баланда» выплыла откуда-то из глубин памяти.

Теперь можно и работать. Арбалет я зарядила давно, и оставалось только разрядить его в цель. Что я и сделала. Болт воткнулся аккурат посреди белой пакости и потонул в ней. Но, увы, на демона это оказало не совсем правильное действие. Он качнулся, повернулся как на шарнирах, а тестообразная масса вытянулась трубкой, обратилась хоботом и зашарила по воздуху. Сопровождаемая громом беззвучных оркестров, я сделала еще один выстрел, на сей раз целясь ниже, и метнулась в сторону. Ясно было, что демон меня не чует, но будет шарить вокруг себя, дабы обнаружить источник болезненных ощущений. Он подпрыгнул, при этом словно бы увеличился в размерах, и опустился на четыре конечности. И тогда Рыбин Гранат прыгнул ему на спину из своей засады на дереве. Прыгал он молча, без тех кошачьих воплей, коими любят сопровождать свои выпады другие единоборцы. В руках у него был меч. Не знаю, полоснул ли он себя перед прыжком клинком по пальцу. Может, и нет. Действия демона вполне подходили под дефиницию «нападение». Рыбин Гранат наискось рубанул демона, но то ли клинок прошел по скользящей, то ли шкура у Лахудры оказалась прочнее ожидаемой. Демон заметался, стремясь сбросить единоборца со спины. И в какой-то миг это ему удалось. При очередном скачке Рыбин Гранат отлетел прочь, врезался спиной в ближайшую елку и, ломая ветки, сполз на землю. Хобот Лахудры раздвоился и потянулся туда, где упал боец, но не дотянулся. Тогда тулово демона, как нас и упреждали, стало давать отростки.

Я выдвинулась вперед со своим мечом (время кинжалов, по моему разумению, еще не пришло). В отличие от Рыбина, я метила не в тулово, а в сочленения конечностей демона. А тулово… интересно, Лахудра позвоночный или нет?

Мне удалось-таки отрубить одну лапу, а Рыбин Гранат, несмотря на то, что явно принадлежал к позвоночным, оклемался, поднялся на ноги и готов был ринуться в бой.

Но его опередили. Ломая кусты и вращая мечом, нашим взорам предстал Хэм.

— Режьте билеты! Режьте билеты! Режьте осторожно! Перед вами! Перед вами! Пассажир! Дорожный! — яростно завопил он, и быстренько добавил: — Это я про себя повторяю!

Демон Лахудра развернулся и, прыгая на трех ногах, устремился к Хэму. Клятые хоботы тянулись вперед, на глазах распахиваясь и превращаясь в пасти. Хэм попятился. Я метнула нож, надеясь срезать хоботы, однако он застрял в гуще отростков. Хэм снова отступил, одновременно замахиваясь мечом, и, не выдержав равновесия, ввергнулся в овраг, а хоботы Лахудры упали назад, на тулово, изогнувшись под немыслимым углом. Это напомнило мне картину, виденную в галерее изящных искусств Волкодавля — «Победа Ивана-царевича над Змеем Горынычем: Змей умирает от смеха».

Но демон Лахудра пока что не был побежден.

Поскольку головы у него, как вы помните, не было и ему было всё равно, где перед, где зад, он умудрялся бросаться на меня и Рыбина Граната единовременно, и сколько бы ударов мы не наносили, это не причиняло Лахудре заметного вреда. Мы исполняли втроем на прогалине диковинный танец, и это па-де-труа могло продолжаться сколь угодно долго… Нет, ме-наж-а-труа — это совсем другое, это я вам после объясню.

Итак, я продолжала работать мечом и кинжалом, когда сквозь гром моих воображаемых оркестров пробился вполне реальный треск сухого дерева. Краем глаза я увидела, что одна из вековых сосен, окружавших прогалину, надломилась на два вершка от основания и падает в нашем направлении. Я отпрыгнула в сторону. Рыбин Гранат сделал то же самое. А вот демон Лахудра подобной прыти не проявил, он же не реагировал на неодушевленные предметы. Огромный ствол рухнул аккурат поперек тулова Лахудры и, верьте не верьте, переломил его пополам.

— Наверное, он всё-таки был позвоночный, — сказала я, с наслаждением вслушиваясь в гулкую тишину, воцарившуюся в моей голове.

Отростки тулова Лахудры с хрустом отламывались, хоботы, снова ставшие тестообразной массой, втягивались внутрь.

— Сейчас развоплощаться начнет, — прокомментировал Рыбин Гранат. — Очень вовремя сломалось это дерево, ты не находишь?

— Постой, он только сам развоплотится, или сопутствующие предметы утянет в небытие? В нем же болты мои и нож метательный!

— Не знаю…

— Слушай, ты сходи посмотри, как там Хэм в овраге и прочие. А я пока оружие свое приберу…

Заодно мне надо было проверить кое-какие догадки, но единоборцу я об этом не сказала.

Хэм сверзился удачно, ничего себе не сломал. Милена обнаружилась в непосредственной близости от места сражения — ей, видите ли, хотелось посмотреть, а в случае чего она успела бы убежать…

Через некоторое время подтянулась и Малютка Шапоруж, и весь наш маленький отряд оказался в наличии. Существенные потери понесли только шальвары Рыбина Граната, порванные об елку.

Малютка Шапоруж заявила, что после такого испытания воинам срочно необходим отдых и плотный горячий обед, и потому она немедленно удаляется собирать хворост для костра. Хэм отнюдь не возражал против обеда, а особенно — против отдыха, и попытался было приступить к последнему, но я погнала его поить-кормить лошадей, поскольку он не отработал еще свою штрафную неделю. А заодно, в качестве утешительного приза, разрешила обследовать наши съестные припасы.

Царевна Милена тоже решила подключиться к трудовому процессу и предложила заштопать шальвары единоборцу. Я в свою очередь, сказала, что пойду помогу Малютке Шапоруж с хворостом. А то мало ли что — ребенок один в лесу, где звери и чудища. Отчасти я сделала это, чтобы Рыбин Гранат мог совлечь пострадавшую деталь туалета без лишних свидетелей. Я надеялась, что с починкой одежды Милена как-нибудь справится. Всё-таки рукоделие в образовании высокородных девиц занимает едва ли не главное место. Если же у нее была другая цель, скрытая за теми же шальварами — что ж, боец заслужил, и не мне ему мешать.

И я стала взбираться по склону оврага. Как вы наверняка заметили, я — особа не мелкая. Скорее даже наоборот. Поэтому создается впечатление, что при моем проходе по лесу треск и топот должен стоять невообразимый. И для пользы дела я старалась это впечатление поддерживать. Но, если жизнь заставляет, я могу ходить очень тихо. Даже по такому лесу, как в Заволчье. Поэтому Малютка Шапоруж, шарившая по истоптанной прогалине, где недавно валялась расточившаяся туша демона, услышала меня, когда я оказалась непосредственно у нее за спиной.

— По-моему, хвороста здесь нет. — Она резко обернулась. — Да и не хворост ты ищешь… Может, вот это?

Я разжала кулак и показала ей лежащие на ладони сюрикены.

— Откуда это у тебя?!

— Из демона выковыряла. Вместе со своими стрелами.

— Это не мое, — быстро сказала она.

— И бабушка гостинцев не получит… Да брось ты, дурашка, разве ж я против? Ты Хэму этим жизнь спасла. И нам, возможно, тоже. Я видела людей, которые ногой кирпичную стену прошибали, но такое дерево сломать потруднее будет.

— А может, это не я была, а Милена. Она тоже поблизости шныряла, — упорствовала Малютка.

— Не пори муру. У Милены и замах руки не тот, и постав ноги… Может, хватит придуриваться, а? «Матушка послала к бабушке с гостинцами», это ж надо такое придумать! Спецназ Маленького Народца, верно? Подразделение «Краповый Беретик».

— Откуда ты знаешь? Оно же строго засекречено!

— А, мало ли что я знаю… Нам про вас Финалгон лекцию читал.

— Проклятый ренегат!

— Не скажи, нормальный мужик. Временами.

Она цапнула у меня сюрикены и спрятала в корзинку. Затем стащила с головы берет и вывернула, продемонстрировав краповый испод.

— Ты угадала. Я здесь со спецзаданием. Операция «Санитарки леса». И это никак не связано с тобой и твоими спутниками. И даже с этим злосчастным монстром, которого пришлось прикончить. Хоть выслеживаю я именно монстра. По сведениям нашего руководства где-то в этих краях обретается страшная маньяковидная бокасса, известная тем, что жрет всё, что шевелится. Но, видимо, вышла ошибка. Наблюдатели приняли за бокассу кого-то из местных волков.

— А к нам зачем привязалась?

— Вы мне были поначалу подозрительны. Поскольку упорно утверждали, будто не охотники.

— Было такое… В Суверенном Оркостане ты уже побывала?

— А где это?

— Как раз в той стороне, откуда, по твоим словам, ты явилась. Тебе лучше поискать свою бокассу там, если орки ее раньше сами не съедят. У них это запросто. А вашему руководству следует тщательнее разрабатывать легенды, с учетом местной специфики. Тебе еще повезло, что большинство жителей Заволчья склонно к пофигизму…

— Но ты не собираешься меня разоблачать?

— Нет, конечно. У тебя своя работа, у меня — своя. А теперь поищем, в самом деле, хворост. Хочется верить, что к нашему возвращению Милена закончит с шароварами и с их владельцем.

Когда мы спускались к месту привала, Малютка Шапоруж (Краповый Беретик?) проворчала:

— Легенды, легенды… Нечего на руководство катить. Сама виновата, что засветилась. Но не могла я смотреть, как этот болван прет на верную смерть. А на царевну демон почему-то не реагировал. Интересно, с чего бы? Не похоже, чтоб Милена знала методы психозащиты.

— Так Лахудра же — душераздиратель. А у Милены души нет, одни инстинкты.

То, что наши разговоры неизменно сводились к Милене, ухудшило мое настроение. Ибо, покончив с одной проблемой, мы вернулись к предыдущей: что делать с царевной? Тащить ее дальше я не собиралась. Хотелось бы верить, что в наше отсутствие Милена сумеет так обработать восточного единоборца, чтоб он согласился отвезти ее в Волкодавль. Кстати, это заодно избавило бы нас и от другого незваного попутчика. И это было слишком хорошо, чтобы осуществиться.

Однако всё сложилось по-иному.

Пока мы обедали, в глубине леса послышался треск и топот, которого я при передвижении не произведу даже намеренно.

Рыбин Гранат нахмурился.

— По-моему, к нам приближается боевой слон.

Я попыталась определить качественные характеристики шума.

— Нет, это рыцарь в полном вооружении.

— Чепуха! Откуда в Заволчье рыцари?

— А откуда в Заволчье слоны?

Как только на тропинке показался всадник, стало ясно, что я права. Он степенно рысил на своем тяжеловозе, погромыхивая дурно вычищенными доспехами и опустив копье. Щит был затянут, что обычно означает путешествие инкогнито. А может, исполнение обета. Не помню точно, геральдика не мой конек, хотя когда-то я ее изучала, Впрочем, жители Заволчья интересуются геральдикой еще меньше, так что щит он мог бы и не затягивать. Но на лица у меня память неплохая, так что когда он приподнял забрало и повел носом, принюхиваясь к нашей трапезе, я его узнала. В основном, по цвету носа.

— Эй, Лонгдринк, ты что здесь делаешь?

— Это не лес, это проходной двор какой-то, — буркнул Рыбин Гранат.

Странствующий рыцарь для улучшения обозрения приподнял забрало повыше, а потом и вовсе снял шлем. Оглядел компанию у костра и с досадой шваркнул шлем об землю.

— Опять не повезло!

— В чем тебе не повезло? Кстати, ты и на первый вопрос не ответил.

— Я в рыцарском поиске. Поклялся найти и доставить домой царевну Милену. А вы ее уже нашли, Ядрена Вошь! — выругался он по-волкодавльски.

— Я сама нашлась, — надула губки царевна.

— Какая разница… Вот что, прекрасные сэры и добрые леди. Надеюсь, вы хотя бы не откажете доблестному рыцарю в месте у своего костра. Только помогите мне сойти с коня.

— Может, тебе еще и доспехи рассупонить помочь? — съязвил Хэм. Он догадывался, что местом у костра просьбы не ограничатся.

— Если мне это понадобится, юноша, я приму твое предложение. Тем более, что я безвременно лишился своего оруженосца.

— Ладно, Хэм, не выпендривайся, помоги дяде, пока он в самом деле не пригласил тебя на службу.

Рыбин Гранат и Хэм совместными усилиями совлекли рыцаря с седла, и он растянулся на травке у костра.

— Как же тебя угораздило, а, Лонгдринк? Ты же вроде раньше в эти квесты за Миленой не пускался?

— Я бы и теперь не пустился, прошу прощения, прекрасная леди, но проигрался Эйнстейну до последнего медяка. У, варяжская морда! — Он погрозил в пространство кулаком. — А кредита нет уже ни в одном заведении. А тут этот траханый… то есть святой пророк народ взбутетенил своими проповедями. Про Мать-и-Матрицу никто не понял ни… извините, прекрасные сэры. А вот насчет того, что выручать царевну никто не идет, потому что кишка тонка — это дошло. Зашевелились. А тут как раз объявили награду за голову, то бишь за спасение, потому как в Заволчье демон Лахудра и опасно… А деньги нужны до зарезу. И решился я — доспехи у меня, конечно, не модного фасона, не немильские, но прочные, заразы, в них еще батюшка мой покойный подвиги совершал. Ежели их заклинить покрепче, ни один демон оттуда не выцарапает. Снарядился я и поехал. Два дня и две ночи из доспехов не вылезал, даже по нужде. И всё зря. Хорошо, хоть демона Лахудру не встретил…

— И не встретишь. Мы его уже… того…

— Тогда простите, прекрасные сэры и эти… леди… — с прытью, удивительной для человека, на котором навьючено столько железа, Лонгдринк вскочил на ноги и скрылся в кустах.

Покуда он избавлялся от того, что у него накопилось за двое суток, я спросила.

— Царевна, вы хотите вернуться домой?

— Ну… с вами, правда, не соскучишься. Но не век же мне по лесу мыкаться. Сквозняки здесь… комары кусаются, и муравьи тоже… А что делать? Пешком и в одиночку я не пойду.

— Это вопрос решаемый …

Лонгдринк вылез из кустов, звеня пуще прежнего, поскольку доспехи на нем были полурасстегнуты, и тут же устремился к костру.

— Прекрасный сэр, — укорил его Рыбин Гранат, — вы хватаетесь за еду теми же руками, которыми только что ходили любоваться природой?

— Погоди жрать, Лонгдринк. Сначала о деле.

— Рыцари до еды о деле не говорят!

— А после — тем паче. Но я — не рыцарь. Короче, у меня к тебе предложение. Забирай царевну и вези ее в Волкодавль. Скажешь, что отбил Милену у демона Лахудры, который перед этим прикончил Тугарина. Кстати, последнее — правда.

— А наградные — пополам?

— Наградные возьмешь себе. После сочтемся.

Это было не такое уж великодушное предложение, как может показаться. Волкодавльские деревянные, будь их хоть целый мешок, в дороге были ни к чему. А Лонгдринк, какой он ни есть раздолбай, но всё-таки рыцарь, то есть обученный боец, и в будущем мог сослужить мне службу.

— Договорились, — невнятно пробурчал Лонгдринк, вонзая зубы в кусок мяса, протянутый ему Малюткой Шапоруж.

— Вы согласны, царевна?

Лонгдринк чуть не поперхнулся. Действительно, согласия у спасаемой красавицы спрашивать было не принято.

Милена окинула рыцаря критическим взглядом. Обернулась к восточному единоборцу в заштопанных шальварах.

— А ты не возвращаешься?

— Нет, — твердо сказал Рыбин Гранат.

— Жаль. Но ничего, этот тоже сойдет. Только пусть сперва доспехи снимет, а то я всё себе отобью!

— Это уж вы сами как-нибудь…

По всему было видно, что вопрос решится положительно. Поскольку Лонгдринк носки Милену стирать не заставит. Ему всё равно, есть у него носки или нет.

Так мне удалось избавиться от лишней попутчицы. Как говорят в Волкодавле — «Кобыла с возу — бабе легче». Осталось немного — отсечь еще двоих. Правда, Малютка Шапоруж, или как ее там на самом деле, вряд ли последует за нами в Ля Мой….

До Мочилова мы добрались без приключений, только Хэм долго ныл насчет того, что мы упустили награду за спасение Милены, и славу за убиение Лахудры, и какая это стыдобища. Пришлось прочитать ему краткую лекцию на тему: «Что такое инкогнито, и как ему соответствовать». Не знаю, понял ли он, но бухтеть перестал. Хотя бы потому, что в Мочилове наш приход вылился в настоящий праздник. С появлением Лахудры, как вы помните, наземное сообщение с Кидаловым и Волкодавлем было перекрыто. А то, что мы преодолели этот путь, означало ликвидацию препятствия, что сулило оживление товарообмена. Посему в Мочилове было устроено празднество в честь местной богини Халявы. Поскольку Мочилово находилось на границе владений Иванов-Родства-не-Помнящих, верования здесь несколько отличаются от столичных. Ни о какой Матрице и связанных с ней ересях никто слыхом не слыхал, а Ядрену Мать, разумеется, почитают, но жертвы, выражающиеся в обильной еде и распитии крепких напитков, приносят также и Халяве. Есть еще какие-то таинственные Японские Боги, о них мне мало что известно. Нас пригласили принять Участие в Халявном пиршестве, а заодно истопили для нас баньку. Хэм гордо отказался мыться, заявив, что ни в одном сказании, каковых ему пришлось выслушать немало, не говорилось, чтобы герой в процессе поиска мылся или брился. Я могла бы ему ответить — о том, что герои регулярно справляют нужду, там тоже не упоминается, но не стала. Рыбин Гранат и Малютка Шапоруж, напротив, были не против помыться, но каждый в свою очередь. Мочиловцы очень этому удивлялись и тыкали в нас пальцами, обзывая варварами и еретиками, потому как у них принято париться семьями, а они нас принимали за семью, в чем мы не стали их разубеждать.

Но я предпочла перенести насмешки, чем обойтись без человека на страже. В Волкодавле сжигать в бане нежеланных гостей, послов враждебных государств и прочих персон нон грата — довольно популярный обычай. Вдруг сюда уже достигли столичные веяния? Опять-таки, если Халяве человеческих жертв не приносят, мало ли что там требуют их Японские Боги! Особенно по пьянке.

Но всё обошлось. Мы помылись, попили, причем впервые с выезда из Волкодавля угощали меня, а не наоборот, Хэм еще всласть подрался с местными ребятишками, благо здесь категории бойцов были примерно равны. И когда наутро мы снарядились в дальний путь, мочиловцы провожали нас со слезами, ибо на близлежащие страны не простиралось благословение их божества.

— Остались бы! — говорили они. — На Халяву-то! А там Халявы нет и не будет.

Возможно, поселяне были правы. Но наслаждаться мочиловским гостеприимством мы не могли себе позволить. Впереди лежал далекий путь через неизведанные страны. С Малюткой Краповый Беретик мы попрощались, когда подъехали к опушке леса. Она бесшумно соскользнула с Хэмова коня (последние дни она ехала с ним, а не с Рыбином Гранатом), сделала книксен и сказала.

— Благодарю вас, добрые люди за приятную компанию. Но, судя по всему, моя бабушка живет не в этом лесу. Пойду искать ее в другом направлении.

И только ее и видели.

— Вот тебе и здрасте! То есть, прощайте! — возмутился Хэм. — Как по лесу надо было от демонов ховаться и наши продукты жрать, так наша компания была приятна, а как лес кончился — и след простыл! И никакой благодарности.

— Благодарность тебе мочиловцы оказали. Что, прямо скажем, для людей нехарактерно. А Шапокляк… тьфу ты, Шапоруж тебя не объела. Разошлись без обид — и на том спасибо… А ты как? — обернулась я к восточному единоборцу.

— Без обид — это хорошо, — отозвался Рыбин Гранат. — Только я еду дальше с вами.

— С чего же? Не ради нашей приятной компании?

— Хотя компания ваша мне вполне нравится, не стану утверждать, что присоединился к вам ради нее. Просто места впереди незнакомые, а может быть, и опасные, и я хочу заручиться поддержкой вооруженных попутчиков.

— Значит в принципате Ля Мой ты прежде не бывал?

— Никогда в жизни.

— Интересно… А как же ты в здешние края с Востока попал? Или это был какой-то другой Восток?

— Я попал другим путем. По морю. — И он тронул коня.

Я не верила ни одному его слову. Даже если в данном случае Рыбин Гранат не врал. Дрался этот малый так, что вооруженные сподвижники были ему на фиг не нужны. Особенно такой сподвижник, как Хэм. Кроме того, он был не дурак, и понимал, что мне защитник тоже не нужен. И в качестве такого не навязывался. Но в решающий момент все время оказывался рядом с нами. К чему бы это?

Разумеется, Великий Хам мог перестраховаться, и нанять для сыночка еще одного телохранителя, действующего под прикрытием. Обидно для моей профессиональной репутации, но это еще не худший вариант… С тем же успехом его могли нанять соперники Великого Хама, заинтересованные в том, чтобы наследник его крутейшества не вернулся из поиска. А может, я излишне подозрительна, и Рыбин Гранат, как Краповый Беретик, преследует собственные цели, принимая нас с Хэмом за кого-то другого.

В любом случае, лучше ему оставаться у меня на глазах.

— Что ж, едем, — сказала я.

По принципату Ля Мой мы поначалу передвигались довольно быстро. Страна по границе с Заволчьем и далее — с Суверенным Оркостаном — хорошо охранялась. Но наши проездные документы были в порядке, а кредитные карты МГБ служили как бы дополнительными пропусками, и маршалы принца-генерала (или генерального принца) нам не препятствовали.

Мы ехали среди хорошо возделанных полей, и я не могла понять, что меня раздражает. Всё было тихо и мирно. Еда в придорожных харчевнях была лишена всякого вкуса, но обильна, с аборигенами мы почти не контактировали. Видно было, что они не любят приезжих и предпочитают с ними не связываться. Но лучше это, чем навязчивое внимание. Короче, пока ужасы, которые рассказывали о принципате, не проявлялись. Может быть, путешественники, как водится, врали. А может, виновата моя нелюбовь к большим открытым пространствам.

Следующей остановкой у нас был намечен Даун-таун. Я бы с радостью объехала его стороной, но необходима была информация о том, что творится в Страшных пустошах. Те лямойцы, с которыми мне приходилось говорить — маршалы и трактирщики (они здесь назывались мотельщики, потому как обслуживали тех, кто мотался по дорогам), — либо не хотели об этом говорить, либо — это замечалось чаще — просто не знали. «Разве там вообще что-то есть?» — искренне удивлялись они. Мир для них начинался и заканчивался в Ля Мой. Но не исключено, что в столице нравы другие.

До Даун-тауна мы добрались в сумерках. Но над городом стояло такое зарево, что видно было во все стороны света.

— Пожар! — возопил Хэм.

— Да что ты, — успокоил его Рыбин Гранат. — Это просто праздник какой-то. Иллюминация называется.

Иллюминацию мне тоже приходилось видеть, но то, что предстало нашим глазам, превзошло все ожидания. В покинутом нами Волкодавле такое освещение действительно можно было увидеть разве что при большом пожаре. Но здесь могли себе это позволить — строения в городе были каменные. Еще у заставы мы услышали гром музыки и треск хлопушек. Однако стража у заставы была на высоте. Нас тщательно обшмонали и проверили документы. Поскольку такое происходило не в первый раз, Хэм успел уразуметь, что это здешний национальный обычай, а не придумано специально, чтобы его оскорбить. Очень допытывались, не везем ли мы дурман-траву и аркбаллисты оптического наведения.

— По какому случаю ликование, офицер? — спросил Рыбин Гранат у начальника стражи.

— Праздник, — сурово ответил тот. — День защиты животных от детей. Кстати, вы не охотники?

Мне это подозрительным образом напомнило появление Малютки Шапоруж, но затем я вспомнила о странных табу Даун-тауна.

— Нет. И не торговцы мехами.

— Тогда у вас не должно быть неприятностей.

— Кстати, офицер, — старалась говорить со всей возможной вежливостью, — сами мы не местные, города не знаем, вы не посоветовали бы какую-нибудь спокойную гостиницу?

— Вам не слишком повезло, мэм. Праздник, сами понимаете. Гостиницы либо переполнены, либо… в общем, я бы не рекомендовал там заселяться. Разве что «Ночной улет». Это в трех шагах от площади Здорового Образа.

— Благодарю вас, я запомню.

Так мы очутились в Даун-тауне. И чем дальше мы продвигались по освещенным улицам, тем глубже я погружалась в состояние «дежа вю». Что-то этот город мне напоминал. А точнее — не так давно оставленную передвижную столицу Великого Хама. Казалось бы, что может быть общего между кибиточным хамбургом и богатым Даун-тауном с его каменными домами с застекленными окнами домов и лавок. Может быть, дело в жителях? Пожалуй. Дауны изрядно смахивали на хамов, хотя хамы в массе выглядели более поджарыми. Та же разболтанная походка, тот же самоуверенный вид. Некоторые прохожие, особенно те, что помоложе, даже одеты были примерно так же, как обитатели хамбурга. Это сходство было очевидно даже для моего спутника.

— Совсем как у нас, — сказал Хэм, счастливо улыбаясь. Он ошибся. Но пока мы этого не знали. Жизнь, несмотря на вечернее время, била на улицах ключом. Над крышами реял транспарант с надписью «Всё — фиолетово!» С открытых лотков торговали всякой всячиной, в основном разнообразной снедью, но не только. Я купила несколько летучих листков, намереваясь узнать из них о положении дел в городе, а пока что засунула в сумку. Оглядываясь, я заметила, что среди чистых и нарядных зданий порой выделяются те, у которых были выбиты стекла и витрины, а то и вовсе выгоревшие. На фасадах виднелись надписи: «Он загрязнял наш город», «Здесь мучили живых существ». Но дауны не обращали на это внимания, продолжая исправно веселиться. Многие были пьяны, либо накурились дурман-травы. Это меня удивило — после многочисленных досмотров на предмет провоза этого зелья. Немало даунов обрядилось в карнавальные костюмы. Особенно часто попадались диковинные, но сходные между собой одеяния из кожи, перьев и бус. Обладатели этих костюмов также раскрашивали себе лица замысловатыми узорами. На мой вопрос, видимо сочтенный изъявлением восторга, кто-то из прохожих сообщил, что эти ряженые изображают фантастических существ — Пришельцев с Заокраинного Запада.

Что ж, у каждого города — свои заморочки. По правде говоря, с изузоренными лицами им было даже лучше. Особенно женщинам. Поскольку большинство горожанок были таковы, что среди них даже я показалась бы красавицей.

Но затем на улице показалось шествие, где двигались личности, заметно отличавшиеся от расплывшихся горожан. Это были девушки и юноши изрядного телосложения, весьма экономно и странно одетые. Насколько я могла судить, основу их нарядов составляли разнообразные листья — от капустных до виноградных, — плетенки из травы и цветочные лепестки.

— Слава Здоровому Образу! — восклицали они. — Всё фиолетово!

— По-моему, они идут в том же направлении, что и мы, — сказал Рыбин Гранат.

Я согласилась, и мы двинулись вслед за процессией.

Вскоре открылась площадь, посреди которой возвышался монумент, изображавший могучего мужика, чья мускулатура в точности была скопирована с атласа по анатомии. Он поражал мечом омерзительное чудовище. Вдоль хребта монстра красовалась надпись «Холестерин». Я озадачилась, поскольку ни в одном списке нечестей мне не попадалось чудовище с таким именем.

— О, Здоровый Образ, избавивший нас от Холестерина! — возопили участники шествия, срывая с себя цветочные лепестки и осыпая ими своего кумира. Особенно усердствовали юноши. Но Хэм, разумеется, пялился на девушек.

— Подбери челюсть, парень, — сказала я. — Здесь тебе ничего не светит. Видишь, какие они накачанные…

Он вздохнул и отвернулся.

Помимо почитателей Здорового Образа и обычных горожан на площади было вдосталь стражников, следивших за порядком. Я спросила у ближайшего, где найти гостиницу «Ночной улет».

— Сверните за оперным театром, мэм, — ответил он. Театр мы обнаружили довольно быстро — по огромной афише: «Всю ночь в опере всемирно известные комики братья Энгельс»! Изнутри слышались звуки, напоминающие удары кувалды по комнатному органу, и гром аплодисментов. Дальше по пути следования обнаружилась еще одна вывеска. На пей значилось:

«Доктор Ньюэра.

Избавляю от алкогольной, сексуальной и пищевой зависимости».

Здесь, для разнообразия, фонарь был притушен. Надо полагать, в праздник доктор не работал.

Следующие улицы, словно вывеска доктора Ныоэры послужила сигналом, были освещены меньше центральных и народу там встречалось гораздо меньше. Хотя с ночным Волкоблем не сравнить. То, что нас направили не в самый лучший квартал, меня не огорчало. Инкогнито должно сохраняться.

Наконец мы увидели солидное здание с неброской вывеской «Ночной улет» и вошли, хлопнув тяжелой дверью.

— Для ночного сеанса рано, дамы и господа! — из-за стойки поднялся коренастый мужчина средних лет. Он был одет по уже упомянутой моде, напоминавшую хамскую, но почище, и волосы то ли брил наголо, то ли успел потерять. — Или вы желаете подселиться?

— Подселиться, подселиться…

— Все вместе?

— Нет. Мне и моему племяннику по отдельной комнате. А этот господин сам по себе.

— Идет. Я ночной портье, зовут меня Кэш. — Он вытащил из-под стойки толстую тетрадь, раскрыл ее. — Чужестранцы?

— Верно, — Он сделал пометку в тетради.

— Надолго к нам?

— Не знаю. Запишите пока «на два дня», а там видно будет.

— Известно, что будет, — проворчал он. — Останетесь здесь, пока не вышлют. И что чужестранцы сюда лезут, житья не дают…

— Вовсе нет. Мы едем в Чифань, и оставаться здесь не собираемся.

— Чифань — это за границей?

— Да.

— И чего, спрашивается, люди за границу прутся? Чем это вам Даун-таун не нравится? — Кэш собрался капитально обидеться, но я остановила его.

— Вернемся к нашему заселению.

— А чем расплачиваться будете?

— Деревянными, — сообщил Хэм и радостно заржал. На лице портье отразился ужас.

— Это была шутка, господин Кэш. Кредитные карточки МГБ здесь действительны?

Кэш облегченно вздохнул.

— Никогда так не шути, мальчик. Никогда.

— За «мальчика» ответишь, — оскорбился Хэм.

— Ваш племянник что, совершеннолетний?

— Нет, — я уже была осведомлена, что по здешним законам совершеннолетие наступает в 21 год.

— Верхом или в повозках?

— Мы не беременные, чтобы в повозках ездить! — отозвался Хэм.

— Сейчас позвоню, чтобы ваших лошадей поставили в конюшню. И запомните наши правила: никаких драк в помещении гостиницы, а также никаких животных. Сексуальных партнеров не водить. Азартные игры — только в общем зале.

— А как насчет выпить? — поинтересовался Хэм.

— Это сколько угодно. Хоть в номере, хоть в зале. Но только не тебе, мальчик. У нас несовершеннолетним хмельное подавать запрещено. А вы, мэм, можете заказывать. И выпивку, и дурман-траву.

— Как же так? — удивилась я. — Нас всю дорогу предупреждали насчет дурман-травы… что запрещено.

— Это провозить запрещено. А курить — пожалуйста. У нас свободная страна, достиг совершеннолетня — и кури. Тем более, что она чистая, природная, без вредной для окружающей среды алхимии… — Кэш перевел взгляд на Рыбина Граната, доставшего кошелек. — Вы что же, наличными платить собираетесь?

— Да. Надеюсь, башли Союза Торговых Городов здесь принимают?

— Принимают. Но учтите, у нас с подозрением относятся к людям, которые расплачиваются наличными. Лучше заведите счет в банке…

— Спасибо за совет, — сказал Рыбин Гранат, пока портье пересчитывал деньги. — Как у вас тут насчет поразвлечься?

— Это смотря что под развлечением понимать. Вон снаружи весь город веселится.

— Я имел в виду — в гостинице или поблизости.

— Да как сказать. По соседству только заведение мадам Мэнфдауэр, а они по случаю праздника работают под девизом «Поддержи отечественного производителя».

— Но, может быть, здесь играют?

— Тут вы попали в точку. Учтите, у нас не притон. Собираются серьезные, солидные люди. Вечерний сеанс — игра в кости, ночной — в карты. Но он начинается позже, после полуночи. Вот, держите ключи от своих комнат.

Мы поднялись в номера, бросили вещи и спустились в зал поужинать. Хэм кинул взор окрест и скис — ничего похожего на то, что творилось в «Белке и свистке», не наблюдалось. Народу в зале было немного, и они без затей пили и ели. Рыбин Гранат, напротив, оживился, учуяв запах кавы — напитка, любимого как на Ближнедальнем Востоке, так и в Союзе Торговых Городов, что на побережье Радужного моря. А вот в Волкодавле его не подавали, про Великое Хамство и говорить нечего. Но, попробовав вожделенного напитка, он разочаровался и сказал, что здесь его готовить не умеют, бурда это, а не кава. Хэм тоже решил блеснуть знаниями по части напитков и заказал кумыс. Когда его не оказалось, принялся скандалить, грозил, что пожалуется генеральному принцу, и успокоился, обнаружив в меню нечто похожее под названием «молочный коктейль». Еда была как повсюду в принципате — изобильной и безвкусной, по посетители наворачивали за обе щеки, я еще подумала — немудрено, что в Даун-тауне так много толстяков. Тем временем в зале стали появляться мужчины и дамы в неброских, но дорогих одеждах, и все как на подбор не юного возраста — надо полагать, игроки, собирающиеся на ночной сеанс. Рыбин Гранат, похоже, намеревался к ним присоединиться, а у меня играть не было никакого желания, да и Хэм, не обнаружив среди дам ни одной, не годившейся ему в бабушки, не проявил к игрокам интереса. Он первым ушел в номер, а я задержалась возле портье — побеседовать ради поддержания знакомства.

— Скажите, Кэш, в вашем городе очень любят животных?

— О да! Как родных! Как братьев наших старших!

— Почему же мы, подъезжая через Даун-таун, нигде не увидели ни собак, ни кошек?

— А вот потому и не увидели. Сначала провели закон, запрещающий водить зверей на поводках и носить в клетках и корзинах. Потому как ограничивало это их свободу. А ежели собаки и кошки бегают по улицам просто так, они всё время попадают под повозки. Поэтому хозяева перестали выпускать из их дому. А поскольку это еще больше ограничивало свободу животных, пришлось отправить их в специальные приюты. Само собой, от тех хозяев, кто в состоянии за эти приюты платить. А кто не в состоянии… эвтаназия — знаете, что такое?

— Да, сложно здесь у вас… — вздохнула я, не уточняя, кого подвергали эвтаназии — зверей или хозяев.

Кэш перегнулся через стойку и понизил голос.

— Вот что, мэм… Вы будьте поосторожнее. Не ходите ночью никуда, и парня своего заприте. Тот, который в зале остался, сам сообразит, что к чему, а молодой — еще глупый. Ничего, окна высоко, не сбежит… А то, понимаете, с тех пор, как у власти фиолетовые, чужестранцы, бывает, в истории разные вляпываются.

— Фиолетовые? Я думала, в Ля Мой правит генеральный принц.

— Принц-то, он, конечно, правит. Но в Верховной Ложе большинство мест у партии фиолетовых. И у них с принцем соглашение, чтобы… как это… взаимно споспешествовать. А фиолетовые — это, стало быть, единый блок зеленых, голубых и розовых…

В гостиницу вошел очередной посетитель, и Кэш вынужден был прервать собеседование. Я удалилась, оставшись в неведении, что такое Верховная Ложа, и кто в ней сидит. Хотя можно было догадаться, что это нечто вроде парламента. А зеленые, розовые и голубые — что ж, в ранней Второримской империи так назывались фракции болельщиков на скачках. Тоже, помниться, активно в политическую жизнь вмешивались.

Может, и здесь нечто подобное? Похоже, с лошадьми они не поступили так, как с собаками и кошками. На нас, как на верховых, никто пальцем не указывал, при гостинице имеется конюшня, по улицам разъезжают повозки. Вероятно, это потому, что фиолетовым, как бы ни любили животных, неохота ходить пешком.

Ладно, разберемся. Пока что я решила последовать совету портье, запереть номер Хэма, и на досуге почитать листки. Но ничего полезного мне это занятие не принесло. Большинство листков освещало судебный процесс (несомненно, приуроченный к празднику) над мальчиком, побившем собаку, сбежавшую из приюта. Судили заодно и владельцев приюта, плохо соблюдавших свои обязанности. Всем грозило тюремное заключение, которое могли заменить штрафом, так что ничего особо ужасного подсудимых не ждало. Правда, ничего не говорилось о судьбе собаки.

Значительное место в листках занимали хвалы товарам, продававшимся в различных лавках. Хвалители неизменно сообщали, что страшный Холестерин не наложил на них свою печать, что они изготовлены без участия вредной алхимии, и что при этом ни одно животное не пострадало. Также восхваляли себя и свои услуги лекаря и увеселительные дома. Никаких сообщений о том, что творится в Страшных пустошах, и вообще за пределами принципата Ля Мой, я не нашла, похоже, даунов это не волновало. Поэтому я отложила летучие листки, решив, что уже поздно, а утром всё равно придется поспрошать местных. Ведь попадаются среди них понятливые, вроде Кэша. Последней мыслью перед сном было заключение, что те страсти, что путешественники рассказывают о Даун-тауне, сильно преувеличены. Город как город…

О, как я ошиблась! Как обманулась! Впрочем, точно также ошибся и Кэш, предположив, что при запертой двери Хэм не сумеет благополучно спуститься со второго этажа. Конечно, Хэм не владел приемами повышенной прыгучести, подобно Рыбину Гранату, но всё же хамское воспитание кое-чему его обучило. Похоже, на карнизе он чувствовал себя куда уверенней, чем на плоту.

Но прежде всего виновата была я. Случай с Кики должен был научить меня, что Хэм — юноша морально подвижный. Но после Волкодавля наследник Великого Хама вел себя почти что безупречно, и я позволила себе глупейшим образом расслабиться, позабыв, что после Волкодавля соблазнов ему почти что не встречалось. То есть Милена Неможная, безусловно, представляла соблазн, но Хэм просто не успел за старшим товарищем. А в Даун-тауне по ночным улицам ходили длинноногие поклонницы Здорового Образа, к полуночи наверняка растерявшие остатки своих растительных одеяний. И следовало догадаться, что, раз гостиничные правила запрещают приводить сексуальных партнеров в номера, раздухарившееся дитятко попробует поискать этих самых партнеров на воле.

Короче, едва я успела проснуться, как в дверь постучали, и вместо служанки с завтраком появился детина с траурным выражением на лице.

— Вы являетесь родственницей молодого человека по имени Хэм? — вопросил он вместо «здрасте». Лямойцы вообще были склонны пренебрегать такими словами как «здравствуйте» и «до свидания» и, в особенности, «спасибо». Но в данный момент вежливость меня не заботила.

— Я его опекунша. А что с ним случилось?

— Он арестован за грубое оскорбление общественной морали и нарушение прав граждан Даун-тауна.

— Набил кому-нибудь морду или трахнул девицу, — сказала я, содрогнувшись при мысли, как мне придется выцарапывать из Великого Хама отступные для побитых и обесчещенных.

— Хуже, мэм. Всё обстоит гораздо хуже. Вот повестка в суд, который состоится сегодня в час после закусочной стражи. Правосудие Даун-тауна скоро, но справедливо.

И он удалился, оставив меня в полном недоумении. Что может быть хуже побоев и насилия? Убийство? Но почему не назвать его своим именем?

Ладно, разберемся на месте. Закусочной стражей в Ля Мой называется то, что у нормальных людей именуется обеденным часом, так что особо копаться не приходилось. Кто знает, где еще это судилище будет происходить. Я быстро собралась, на всякий случай не оставив в номере ничего, кроме летучих листков, вышла в коридор и постучала к Рыбину Гранату, чтобы предупредить его о непредвиденных неприятностях. По судам таскаться — это вам не демонов убивать…

Молчание было мне ответом. Я снова постучала — с тем же успехом. Опять, что ли, с кем-то шальвары починяет? Я перегнулась через перила и окликнула портье. Это был уже другой (Кэш, надо полагать, сменился), молодой, толстенький и какой-то нервный.

— Скажите, вы не видели, мой сосед сегодня покидал гостиницу?

— Да, мэм. Он встал довольно рано и тут же ушел.

При этом сообщении голос у портье почему-то дрогнул и толстячок отвел глаза. Ой, малый, чего-то ты не договариваешь. Но у меня и без восточного единоборца забот полно. Как заметил ночной портье, он взрослый, сам справится.

В положенный час я была возле Даун-таунского дворца правосудия. Это было весьма внушительное здание, способное выдержать многодневную осаду, с мощными колоннами и широкой лестницей, по которой шлялось множество разной публики. Поскольку большинство сжимало в кулаках перья и свитки, трудно было определить, кто это: наемные писцы, составляющие прошения или посланцы летучих листков. Возможно, и те, и другие.

У входа во дворец стояла стража, но при предъявлении повестки меня пропустили внутрь. Причем даже не потребовали сдать оружие. Но, оказавшись в зале, я обнаружила, что дауны — вовсе не такие дураки, как можно предположить. На балюстраде, ничуть не скрываясь, разместились стрелки с арбалетами наизготовку и вели наблюдение за всеми собравшимися. И вряд ли это удовольствие было устроено специально ради сегодняшнего процесса, так как публика вовсе не смущалась тем, что находится под прицелом. Привыкли, стало быть…

Я разместилась в кресле и стала оглядывать зал, чтобы знать, не ожидает ли нас еще что-нибудь помимо стрелков. Ни картин, ни настенных росписей в зале не имелось, только в нишах красовались бюсты принцев-генералов разных эпох. За каждым бюстом мог кто-то скрываться, но я, как ни силилась, ничего подозрительного не разглядела.

Но сюрпризец меня всё-таки поджидал. И, как оказалось, не один.

Поначалу появился герольд в фиолетовой мантии, украшенной зелено-розово-голубым щитом. Для гармоничности на нем были еще оранжевые башмаки и желтые перчатки. И возгласил:

— Добрые и законопослушные граждане Даун-тауна! Великую радость возвещаю вам! Председателем суда на нынешнем процессе будет не кто иной, как старший брат Свободы, защитник Здорового Образа, гарант наших сбережений и оплот Верховной Ложи генеральный принц Остин-Мартин XVI Ля Мой!

Следом к бархатному креслу, стоявшему на возвышении, поднялся дядька лет за полста. Большинство жителей Даун-тауна этого возраста, которых мне приходилось видеть, изрядно расползлись, а этот ничего — крепенький, подтянутый, наподобие здешних стражей порядка. Волосы светлые, с проседью, коротко стриженые, в отлично пошитой синей (не голубой) мантии консервативного покроя, из тех, что носят добропорядочные отцы семейств. И рожа у него была как у добропорядочного отца семейства — простая, открытая, доброжелательная. Сразу он мне не понравился, этот генеральный принц под номером шестнадцатым. Явный прохиндей, вроде Великого Хама, откусит у тебя палец, а такой вот благолепный — отгрызет всю руку. Кстати, и зубы у него были в самый раз для этого занятия: крепкие, здоровые и гораздо белее, к примеру, моих. Улыбка, которой принц-генерал наделил собравшихся, позволяла это оценить.

И он заговорил — не слишком звучным, мужественным, басовитым голосом.

— Друзья мои! Уверен, что все вы задаете себе вопрос: с чего это наш Остин-Мартин, вместо того чтобы отсыпаться после праздника, приперся в суд? — Он хохотнул, и собравшиеся захохотали как по команде. — Выпендривается он, что ли? Издевается над добрыми даунами? — Голос его в мгновение стал грозен и суров. — Лучше других показаться хочет? — Здесь тон его несколько смягчился, но суровые ноты из него исчезли не вполне. — Нет, друзья мои! Разве я стал бы тем, кем я есть, воображая себя умнее простого дауна? Но есть в нашей жизни минуты, когда глава государства обязан взять на себя ответственность за то, что творится в его столице. Особливо когда здесь бесчинствуют чужестранцы, вдобавок повинные в одном и том же преступлении!

Я похолодела. Выходит, Хэм проходит по этому делу не один. Статья, стало быть, уже другая… отмазать его будет гораздо труднее.

— Суд наш справедлив, но скор! — продолжал принц. — И установить справедливость мне помогут… — Он выпростал из-под мантии бумажку и прочитал: — Доктора всяческих прав адвокат Корпус де Ликти и обвинитель Миранда Рул!

Зал взорвался аплодисментами и свистом, который в принципате Ля Мой, как я успела заметить, выражает высшую степень одобрения. Под эти звуки в зале, с противоположных сторон появились: мелкий, тщедушный мужчинка с вдохновенно горящими глазами и могучая дама с мускулатурой как у идола Здорового Образа и квадратным подбородком. Оба облачены в мантии наподобие принцевой, только фасоном попроще.

Герольд провозгласил:

— Слушается дело «Даун-таун против опасных чужестранцев». Введите обвиняемых!

И тут последовал новый сюрпризец. Ибо в окружении конвоиров к скамье, помимо Хэма, проследовал Рыбин Гранат.

Их встретили улюлюканьем. Но едва наступила относительная тишина, Рыбин Гранат заговорил:

— Протестую, ваша светлость! Что бы ни утверждали мои противники, выигрыш был абсолютно честным! Множество свидетелей может это подтвердить! А что мне удалось сорвать банк, так игра есть игра…

— Молчать! — прервал его принц-генерал. — У нас каждый волен играть и выигрывать, лишь бы это не стесняло ничьих прав и свобод. Но тебя обвиняют вовсе не в этом.

Рыбин Гранат вытаращил глаза.

— А в чем же?

— Сейчас узнаешь. Герольд, зачти обвинение.

Герольд развернул длинный свиток с гербовыми печатями.

— Чужестранцы, именующие себя Рыбин Гранат и Хэм, обвиняются в грубом попрании правовых норм и свобод принципата Ля Мой, оскорбление чести и достоинства граждан Даун-тауна, сексуальном беспределе и радикальных проявлениях мужского шовинизма.

Хэм ошеломленно вертел головой: он явно не понял ни слова, и даже Рыбин Гранат выглядел растерянным.

— Осмелюсь добавить, ваша светлость, — продолжал герольд, — преступления были совершены в разных местах, но практически в одно и то же время, и, поскольку статьи обвинения сходны, доктора де Ликти и Рул решили объединить их.

Принц-генерал кивнул.

— Обвиняемые, что вы можете сказать?

— Не виновен, ваша светлость! — твердо заявил Рыбин Гранат.

— Век воли не видать! — поддержал его Хэм.

— Что ж, не хотите по-хорошему, будет по-плохому, — зловеще произнес принц-генерал. — Обвинитель, излагайте дело.

Миранда Рул шагнула вперед, расправила и без того широкие плечи.

— Никто не станет отрицать, — провозгласила она, — что высочайшим достижением нынешних законов государства Ля Мой является защита прав тех, кто в иных, с позволения сказать, странах, повсеместно угнетен и оскорблен. И на это, на самое святое, посягнули прибывшие из отсталых, чтобы не сказать отстойных, мест наглые, самоуверенные угнетатели и фаллоцентристы! Рассмотрим первый эпизод. Распущенный юнец, обозначенный в документах следствия как Хэм, сегодня ночью, в районе храма Коренного Населения, в ответ на дружеское предложение, сделанное ему благородным дауном Вергилием Симплетоном, нанес ему повреждения средней тяжести и словесные оскорбления, которые я не решаюсь повторить из уважения к почтенной публике.

— Да этого пидора вообще надо к ближайшему дереву прибить ногами кверху! — вклинился Хэм.

— Подсудимый, вам не давали слова, и прошу занести в протокол, что вышеуказанный Хэм усугубляет тяжесть своей вины, призывая к порче деревьев. Итак, потерпевший Вергилий Симплетон, услышав гнусные термины, каковыми осыпал его преступник, лишился сознания, успев, однако, перед тем вызвать наряд городской стражи. В настоящее время он находится в госпитале святой Асты Лависты с тяжелейшим нервным срывом, и свои показания продиктовал судебному писцу, не в силах явиться в суд лично. Прошу также приобщить эти показания к материалам дела. Но еще хуже преступление, совершенное вторым обвиняемым, возраст которого позволяет отнести его к категории матерых рецидивистов. Уважаемая в нашем обществе почтеннейшая доктор Ньюэра подверглась гнусным домогательствам со стороны этого типа, привыкшего видеть в женщинах только рабынь своей похоти!

— Ну, Рыбин, не ожидала я от тебя… — пробормотала я. И, словно в ответ на мои слова, Рыбин Гранат сказал.

— Осмелюсь заявить, госпожа обвинитель, я не домогался этой дамы. И в мыслях не имел!

Миранда Рул расхохоталась.

— Вам ни к чему трусливо отпираться! Ваш гнусный поступок наблюдало свыше десятка граждан Даун-тауна. Но прежде всего я прошу почтеннейший суд выслушать истицу.

— Доктор Ньюэра! — выкликнул герольд.

Как только в зале появилась потерпевшая, я безоговорочно поверила оправданиям Рыбина Граната.

Конечно, некрасивых женщин не бывает, бывает мало водки, но мой попутчик не производил впечатления сильно пьющего человека.

Доктор Ньюэра была типичной уроженкой Даун-тауна в возрасте где-то между тридцатью и шестидесятью, с бесформенной фигурой, которую скорее подчеркивал, чем скрывал столь же бесформенный землистый балахон, украшенный в изобилии бахромой, вышивкой и стеклянными бусами. Возможно, это что-то символизировало, и отчасти напоминало вчерашние маскарадные костюмы участников праздничной процессии. Ее темные волосы были небрежно сколоты в пучок, на обвислых щеках наложен румянец, подбородки нервно вздрагивали. Нет, уродлива она не была, но чтоб Рыбин Гранат стал гнусно приставать к такой особе, после того как Милена Неможная шальвары с него чуть не насильно снимала? Я сильно озадачилась.

Миранда Рул обратилась к ней.

— Назовите свое имя и род занятий.

— Я, Стар Ньюэра, доктор природной медицины. У меня частная практика в районе городской оперы.

— Готовы ли клятвенно подтвердить свои показания?

— Здоровым Образом и Вечной Зеленью клянусь говорить правду, только правду и ничего кроме правды.

— В таком случае, доктор, расскажите, что произошло с сами в ночь праздника защиты животных?

Необъятная грудь доктора колыхнулась от тяжкого вздоха. Посланцы летучих листков приготовились записывать.

— В ту ночь я пришла в гостиницу «Ночной улет»… — она замолчала, и обвинитель участливо спросила:

— Зачем вы туда пришли? Вас вызвали к больному?

— О нет. В этой гостинице есть нечто вроде клуба, где играют в дозволенные законом игры. И в свободное время я хожу туда играть. Как справедливо заметил его светлость генеральный принц, в нашей стране каждый волен играть, если это не нарушает права других граждан.

— Вы совершенно правы, доктор. Продолжайте. Находился ли обвиняемый среди участников игры?

— Да. Я обратила на него внимание, потому что он не принадлежал к завсегдатаям клуба.

— А он каким-нибудь образом проявлял к вам внимание?

— Нет, он, казалось бы, полностью был поглощен игрой…

— То есть, он старался обмануть ваше доверие и забыть об осторожности?

Доктор Ньюэра достала носовой платок и высморкалась. То есть, отметила я, от прямого ответа уклонилась, а стала рассказывать дальше.

— Ближе к рассвету я устала и решила уйти домой. То есть, наверное, я слишком устала, потому что, отходя от игорного стола, я зацепилась ногой за ножку стула и упала на пол и… и… — она осеклась.

— Продолжайте доктор, не бойтесь. Здесь все желают вам только добра.

— Окружающие, как истинные дауны, не двинулись с места, проявляя ко мне уважение как человеку и личности. А этот… он подбежал ко мне и протянул руку! И сказал… — ее голос предательски задрожал: — «Прекрасная дама, позвольте вам помочь!»

Вздох ужаса пронесся по залу.

— Я была так потрясена и растеряна, что не смогла оказать должного отпора. Тогда он, воспользовавшись моим состоянием, поднял меня и поставил на ноги. И… мне стыдно говорить об этом, но я должна… поскольку и без того найдутся свидетели сообщить о моем позоре… он поднял также мою соскользнувшую накидку и набросил мне на плечи! — Здесь доктор Ньюэра снова вынуждена была прерваться, дабы справиться с чувствами. — Выйдя из гостиницы я немедленно вызвала патруль городской стражи. Более мне нечего добавить.

— Благодарю вас. И успокойтесь, доктор, — позор падает на преступника, а не на жертву. Обвинение вызывает свидетеля!

Свидетелем обвинения оказался маршал городской стражи, подтвердивший вызов, полученный от докторицы. Он сообщил, что патруль немедленно явился в «Ночной улет», по оказалось, что преступник успел отлучиться. Поэтому пришлось устроить засаду и арестовать его по возвращении.

— Подсудимый! — снова вопросила обвинительница. — Вы сделали то, о чем говорила доктор Ньюэра?

— Да, а что? — недоуменно сказал Рыбин Гранат.

— Вот! — торжествующе возопила Миранда Рул. — Он не только признался в содеянном, но и не высказывает никаких признаков раскаяния. Мне кажется, ваша светлость, что надобность в дальнейшем допросе свидетелей отпадает.

— Согласен. Мэтр де Ликти, вам слово.

Защитник окинул зал задушевным взором.

— Кое в чем я солидарен с моей многоуважаемой потерпевшей, — начал он. — Поведение старшего из обвиняемых столь отвратительно, что я, при всём желании, не нахожу для него оправдания — разве только то, что он не является охотником, в отличие от большинства чужеземцев, и не ввозил в нашу страну запрещенных товаров. Но что касается младшего, то он, смею предположить, не столь безнадежен. Да, скажете вы, никому не дозволено оскорблять наших граждан, как словом, так и действием. Однако прошу суд учесть его крайнюю молодость и неопытность. Возможно, мои слова подтвердит свидетель защиты.

— Вызывается женщина, именующая себя Конни!

Я встала и прошла вперед под неодобрительными взглядами собравшихся.

Принц-генерал хмыкнул.

— У защиты нет других свидетелей?

— Нет, ваша светлость.

— Ладно… Свидетельница Конни, ты согласна дать присягу?

— Согласна. Но только на книге, почитающейся у моего народа священной. Иначе клятва будет недействительной.

Конечно, я могла бы соврать и под присягой. Но опытный маг способен распознать такую ложь, а кто их знает, этих даунов, как у них с судебной магией.

— А… какая это книга?

— «Трактат о кляпах».

Тут я рисковала. Хотя книга полковника Грушина и выходила с грифом «Для служебного пользования», какой-то экземпляр мог попасть в Даун-таун. Однако герольд пошептался с защитником и обвинителем и растеряно сообщил судье.

— В распоряжении Дворца Правосудия нет такой книги.

— Хорошо, — раздраженно бросил принц-генерал. — Освобождаем тебя от присяги. Начинайте допрос.

— Свидетельница, назовите свое имя, — потребовал адвокат.

— Меня называют Конни.

— Конни как?

— Просто Копни.

— В каких отношениях вы состоите с подсудимым?

— Я являюсь его теткой и опекуншей.

— С какой целью вы прибыли в Даун-таун?

— Мы здесь проездом. Сопровождаю племянника в Чифаньский университет.

— Это что же! — возмутился принц-генерал. — Уже и Лямойские школы плохи? Больно умные стали!

— Ничего не могу поделать, ваша светлость. Такова была воля покойных родителей моего племянника.

Хэм отрыл рот, видимо для того, чтобы возмутиться тем, что я спровадила на тот свет его почтенного батюшку, но вовремя спохватился. А генерального принца ответ, видимо, успокоил.

— Продолжайте.

— Свидетельница, что вы делали в момент совершения преступления?

— Спала у себя в номере.

— Кто-нибудь может подтвердить ваши слова?

— Мэтр, если бы я спала с кем-нибудь, я бы так и сказала. Портье, возможно, может подтвердить, что я не выходила.

— Предположим, это так. Но я не вижу, чем подобное свидетельство может помочь следствию? — возмутилась Миранда Рул.

— А вот как раз такое свидетельство и может помочь! Ребенок остался без руководства старших, которые могли бы направить его по верному пути…

— Я не ребенок!

— Подсудимый сам заявляет, что не является ребенком.

— И тем не менее, он — несовершеннолетний.

— По законам принципата Ля Мой! А по варварским законам он давно уже взрослый.

— Простите, доктор Рул, — вмешалась я. — Но если вы предлагаете оценивать поступки моего племянника с точки зрения варварских законов, то он не совершил ничего предосудительного. Наоборот, его действия достойны похвалы, ибо ни одни воин не позволит оскорблять себя непристойными предложениями.

— Это нонсенс! — взвизгнула доктор Рул. — Ваши дикарские сексуальные табу не имеют в Даун-тауне никакой силы!

— Разрешите задать вам еще один вопрос, доктор Рул. Как вы определяете понятия «„варварский“ или „дикарский“?

— Ну, нецивилизованный… примитивный… животный..

— Итак, приравнивая моего племянника к животным, вы попираете законы собственного законодательства. Ибо права животных не должны нарушаться! И в первую очередь, их свобода не должна ограничиваться. Следовательно, задержание моего племянника юридически неправомочно.

— Протестую, ваша светлость! Свидетельница передергивает, стремясь запутать следствие и отодвинуть вынесение приговора.

— Вовсе нет, генеральный принц и все прочие дауны! Я только прошу не торопиться с решением. Ибо лично меня ужасает в правосудии поспешность.

— А ведь действительно, — мэтр де Ликти, за которого я сделала всю работу, наконец соизволил приоткрыть ротик, — перед нами юридический казус. Если не принимать во внимание варварское происхождение и гражданство юного Хэма, то он не подлежит строгому наказанию как несовершеннолетний и может быть отпущен под залог. А если принимать, то он подлежит немедленной высылке за пределы принципата Ля Мой.

Я начала успокаиваться. И напрасно.

— Так-то оно так, мэтр де Ликти, — вступил принц-генерал. — И всё было бы в порядке, если б дело ограничилось только первоначальным обвинением. К сожалению, есть основания предполагать, что всё гораздо хуже…

Я перевела взгляд на доктора Рул. Какой еще сюрпризец заготовила эта стерва?

Но обвинительница таращила глаза на своего правителя в полном недоумении. Выходит, автором сюрприза является Остин-Мартин XVI лично.

Пакостно улыбаясь, он сообщил.

— Извините, мэтр и мэтресса. Но нынче утром я получил информацию, из которой следовало, что по крайней мере один из обвиняемых не тот, за кого себя выдает…

Я чуть не выругалась. Неужели Хэм проболтался о своем подлинном статусе? Тогда положение гораздо серьезнее, чем я предполагала. Краем глаза я покосилась на балкон, прикидывая, сумею ли увернуться от арбалетных стрел, когда буду пробиваться к скамье подсудимых.

— А это уже затрагивает вопросы государственной безопасности, и подлежит исключительно моей юрисдикции. Итак, — победоносно заключил генеральный принц, — суд предоставляет публике собственного свидетеля!

И в зале появился Кэш.

Подобно прежним свидетелям он назвал свое имя. А когда поклялся говорить правду, настал момент истины.

— Скажи нам, добрый даун, — обратился к нему принц-генерал, — узнаешь ли ты молодого человека на скамье подсудимых?

— Это белобрысого-то? Да, ваша светлость. И я заявляю, что он волкодавльский шпион!

Зал охнул. Повернувшись ко мне, Кэш сказал:

— Ничего личного, мэм. Прежде всего, я законопослушный даун.

— На чем основывается твое заявление?

— Вчера, когда он остановился у нас в гостинице, то предлагал расплачиваться деревянными!

Реакция зала была похлеще, чем на рассказ доктора Ньюэры. Похоже, лучше бы для Хэма и впрямь кого-нибудь убить. Глаза даунов горели праведным гневом, кулаки сжимались.

— А после я припомнил, как он меня расспрашивал, где у нас то, где у нас сё, и понял — точно, шпион. И попросил его тетку запереть его в номере. Чтоб, значит, и ее испытать. Она заперла — я проверил. Стало быть, она про дела его шпионские понятия не имела. А он в окно, как оказалось, вылез. Ну, разве честный человек полезет в окно среди ночи, да еще из собственного номера?

— Какие вам еще нужны доказательства? — возгремел генеральный принц, хотя ни адвокат, ни обвинитель и не собирались ему возражать. — Я требую, чтобы арестованный, обозначенный в материалах следствия как «Хэм», был отправлен в следственную тюрьму Даун-тауна на предмет установления его личности!

— Следует ли поднимать вопрос о материальной компенсации пострадавшему Симплетону? — вклинилась доктор Рул.

— Ни в коем случае. Пусть в следующий раз смотрит, к кому обращаться с дружескими предложениями, и не связывается с врагами государства.

— А как с другим обвиняемым?

— И его туда же для того же! Потому как есть подозрение, что он является международным террористом Никодимом Карлосом ибн Лифшицем-заде, о котором точно известно, что у него, как у этого, две руки, две ноги и два глаза! — Орать генеральный принц принялся, чтобы завести зал, но заодно завелся и сам. Повернувшись к Рыбину Гранату, он рявкнул: — А ты как думал? Что будешь уважаемых даунов обыгрывать? Двадцать тысяч пурпурных огреб да еще и счет поспешил открыть, как порядочный!

— В «Абу-Хасан Исмаил-шах банке», — уточнил Рыбин Гранат.

— Вот именно. И счет этот будет блокирован.

— Не будет ли целесообразно задержать свидетельницу Конни? — подсуетился мэтр де Ликти.

Принц-генерал поднялся с кресла и поглядел на меня — сверху вниз, что-то просчитывая. Гнев его, и без того наигранный, улегся.

— Нет, это лишнее, — процедил он. — Но имущество ее, как и у остальных, будет арестовано, а ее кредитные карты не будут приниматься к оплате. Безопасность государства — превыше всего. А то больно умные все стали. Посмотрим, какие будете умные, когда будете бедные! И всё! Заседание суда окончено.

Может, генеральный принц Остин-Мартин XVI считал себя очень хитрым и коварным, но я тоже не вчера родилась. Повестку мне принесли утром, и всё время до начала суда я потратила но то, чтобы:

а) найти кварталы с подозрительной репутацией и в них — подходящее убежище;

б) перевести туда наше имущество и лошадей;

в) обналичить часть денег.

К сожалению, я ничего не сделала для Рыбина Граната, поскольку не знала, что он тоже арестован. Но и Рыбин был не промах, хоть и промахнулся с этой докторицей. Разумеется, название банка он произнес не для принца-генерала. Тот и без того знал, куда единоборец поместил свои денежки. Он сообщил это мне.

Конечно, нехорошо для сотрудника банковской охраны грабить банк. Но в Даун-тауне с нами обошлись более чем нехорошо. К тому же «АХИШ» — наши давние конкуренты, то есть не мои лично, а МГБ. А про конкурентов порой больше знаешь, чем про себя, родимых. Во всяком случае, Финалгон много рассказывал нам про охранную систему «ахишен», не знаю уж, при каких обстоятельствах он с ней познакомился.

Не спрашивайте меня, как я избавилась от «хвоста», который генеральный принц не преминул мне прицепить. Не спрашивайте также, как я применяла на практике знания, полученные от Финалгона, это не педагогично. Так или иначе, ночью я брела по улицам Даун-тауна, набив потуже кошелек, но не на большую сумму, чем назвал генеральный принц. Целью моей была следственная тюрьма, откуда я собиралась вытащить обоих неудачников.

К счастью, праздник закончился, народу на улицах не было, а иллюминация вдали от центра заметно поубавилась.

Повторяю, до Волкодавля даже самым темным здешним переулкам было далеко, и я вспоминала о столице Поволчья с чувством ностальгии. Как легко было бы там выполнить задуманное!

А здесь на стенах тюрьмы, небось, фонари горят, и стража имеет нехорошую привычку бдить… или бдеть… неважно. Ну почему дауны такие добросовестные? Ладно, есть у меня в запасе неплохое сонное заклинание, аккурат для такой оказии…

Но применять его не пришлось.

Следственная тюрьма, как удалось мне узнать, помещалась на улице с двусмысленным названием Долгий конец, по соседству со старым кладбищем. И от кладбища, и от жилых кварталов тюрьму отделяла высокая, по-лямойски прочная кирпичная стена. В угловых башнях, как я и ожидала, висели на цепях огромные фонари. Всё как положено.

Однако что-то в этой картинке было не так. Фонари на стене, выходившей к кладбищу, не горели. И между башнями не ходили, как положено, перекликаясь, часовые.

Что, в Даун-тауне порядки не такие, как везде? Или… Раз уж сегодня день сюрпризов, будем к ним готовы. Странная какая-то в Даун-тауне луна. В Волкодавле и Заволчье она явно больше, ибо сознает себя главным ночным светилом. А в Даун-тауне она словно съеживается и тускнеет, стесняясь своего соседства с городской иллюминацией. Даже на окраинах, где эта иллюминация отсутствует. Но и при такой луне я, прислонясь к кладбищенской решетке, могла разглядеть, как по тюремной стене, распластавшись как паук, уверенно спускается человек. За спиной у него болталось нечто увесистое… или болтался.

Примерно на высоте в полтора моих роста он отлепился от стены и мягко спрыгнул вниз. Я выступила из тени. Рыбин Гранат, увидев меня, нисколько не удивился.

— Деньги принесла?

— Какой ты меркантильный, Кагор, — я отцепила кошелек от пояса. — Вот они.

— Зато я задолбался уже твоего племянника на себе таскать. — Он, в свою очередь, начал разматывать веревку, которой привязал к себе Хэма. — Из Чужанского посада его на себе тащи, из оврага тащи, из тюрьмы тащи… Я что, лошадь?

Освобожденный Хэм тихо рухнул на траву.

— Эй! Что ты с ним сделал?

— Обездвижил я его, чтоб не мешался. Ты не сомневайся, я нажму на нужные точки, как только свалим… а то орать начнет.

Предупредив мое движение, он извлек откуда-то отмычку и стал вскрывать замок на кладбищенских воротах.

— А стража как же?

— Они в отключке лежат… Старинный прием восточных единоборств.

— Сдается мне, что какой ты ни есть единоборец, — сказала я, — а родом ты не с Ближнедальнего Востока, а из Союза Торговых Городов, которые, как известно, переполнены ворами.

— Я у вас что-нибудь спер? — обиделся он.

— У нас тырить — себе дороже. Да и крысятничать у своих по кодексу СТГ — западло.

— Больно много ты знаешь об этом кодексе, — сказал Рыбин Гранат почти тем же тоном, что Остин-Мартин XVI. — И о том, как банки брать… Идем!

Ржавые ворота приоткрылись. Мы пролезли внутрь, протащили Хэма и снова захлопнули ворота.

Кладбище, похоже, посещалось редко — посетители предпочитали более новые н современные. Дорожки были усыпаны листьями нависавших над могилами плакучих ив, памятники растрескались и покосились. К одному из таких памятников, изображающему скорбящего ангела, опирающегося на щит с надписью: «Cry, baby, cry! Пришел полный край!» Рыбин Гранат усадил Хэма и принялся нажимать жизненно важные точки. Через пару мгновений я услышала:

— Ядрена Вошь! Фиолетовых своих лапай, а не то всё поотрываю!

— Я же говорил — орать начнет, — констатировал Рыбин Гранат.

— Рада слышать, Хэм, что ты в порядке.

— А чего он руки распускает!..

Дальнейшие клеветнические выпады Хэма прервал удар колокола.

— Не знал, что здесь поблизости есть какое-то святилище, — пробормотал Рыбин Гранат.

— Нет, это не в святилище. — Я подняла голову и увидела, как мелькают факелы на стене тюремного замка. — Это тревога. Видно, здесь кроме тебя есть умельцы нажимать на точки…

— Рвем когти, — воскликнул Рыбин Гранат, — не то и в самом деле полный край придет!

Никто не стал спорить, и мы побежали, на ходу перепрыгивая через надгробия почтенных даунов. Никому не хотелось вновь столкнуться с правосудием генерального принца. По счастью, всё мое оружие было при мне, а Рыбин Гранат, у которого меч, несомненно, отобрали при аресте, реквизировал табельное оружие у кого-то из тюремной охраны. А вот сделать того же для Хэма он не догадался. Да, ребята, это вам не с демоном Лахудрой сражаться. Кстати, моим спутникам крепко повезло, что они ни словом не обмолвились об этом эпизоде. Наверняка припаяли бы статью за убийство редкого животного, да еще за порчу деревьев, и парились бы Рыбин Гранат с Хэмом, и я за компанию, не в следственной тюрьме, а где-нибудь в подземелье.

Впрочем, у нас еще был шанс там оказаться. В отдаленных криках, топоте и прочем шуме погони я с напряженным вниманием ожидала услышать лай собак. Однако его не было. Возможно, хоть в чем-то законы Даун-тауна пошли нам на пользу. Если Кэш не соврал, свободу собак сворками ограничивать запрещено, а без сворок от них в городе мало пользы. Там, помимо беглых, еще законопослушные граждане ходят. Притвориться, что ли, ими?

Мы перемахнули через ограду кладбища и оказались в неизвестном мне районе Даун-тауна. И тут же неподалеку зацокали копыта. И верно — ограничения по поводу собак на лошадей не распространялись. Приближался конный патруль.

Рыбин Гранат — сразу видно опытного человека — не бросил веревку на кладбище, а прихватил с собой и теперь, соорудив петлю, зашвырнул ее на шпиль крыши ближайшего дома.

— По крышам лошади не пройдут, — пояснил он свои действия.

К тому времени, как патруль оказался в поле зрения, мы успели вскарабкаться наверх — даже Хэм, пыхтевший при том тихонько что-то ненормативное — и влезли на чердак. Оттуда, через слуховое окно — на крышу и далее, стараясь не греметь жестью и не ронять черепицы, с одной крыши на другую. Временами приходилось прыгать на изрядное расстояние. Рыбин Гранат в этом деле далеко меня превосходил, а Хэм, наоборот, отставал, и хоть мы подстраховывались с помощью веревки, было у меня чувство, что моя нелюбовь к полетами, временами казавшаяся капризом, имеет под собой глубокие основания… и даже может явиться предзнаменованием… Наконец, когда стало ясно, что даже Рыбину Гранату придется перепрыгивать улицу в два приема, мы, к радости Хэма, продолжавшего бубнить, что по стенам ползать пристало мухам, а не героям, спустились на землю и побежали по улице.

— Мы просто удираем, или у тебя есть план? — спросила я у восточного единоборца.

— Разумеется, есть…

Оглянувшись, я заметила, что дома кругом мне уже приходилось видеть. Не далее, как вчера. Мы находились рядом с площадью Здорового Образа.

— Ты же ведешь нас к «Ночному улету»!

— Разумеется. Надеюсь, мой конь еще стоит в конюшне.

— Спятил совсем? Деньги есть, нового купишь!

— Мой Гидроцефал мне дорог, — холодно произнес Рыбин Гранат. — Он такой один, и я не собираюсь с ним расставаться.

— Так-то оно так. Но я у себя тоже одна, и расставаться с собой не собираюсь…

Как бы в ответ на мою реплику со стороны площади снова послышались топот и трели нашейных свистков, которые носили местные патрульные. Чертовски хорошо здесь была устроена система оповещения!

Дверь ближайшего дома распахнулась, оттуда выглянула женщина и поманила нас.

— Скорее сюда! Я вас спрячу!

Хэм ринулся туда, куда приглашали, мы поневоле — за ним. За дверью я едва не расчихалась — так крепко пахло ладаном, сандалом, розовым маслом и какими-то травами. Словно посреди борделя расположилась аптека.

— Сейчас я ее убью, — услышала я хриплый шепот Рыбина Граната.

В темноте, под неверным светом уличных фонарей, мы не сразу разглядели, кем оказалась наша неожиданная спасительница — до того, как очутились прямо перед ней.

Это была доктор Ньюэра.

Я отвела его руку с мечом, и сбросила с плеча арбалет.

— Убить мы всегда успеем… — В дверь затарабанили.

— Наверх! — прошептала доктор Ньюэра и указала на лестницу, ведущую на второй этаж. Рыбин Гранат и Хэм взбежали туда и скрылись за обшитыми бахромой, как платье домохозяйки, занавесями. Я прикрывала отход и остановилась, спрятавшись за статуей редкостно уродливого существа неизвестного пола.

Доктор Ньюэра противным голосом заявила, обращаясь к невидимым собеседникам.

— Закрыто! После первой ночной стражи не принимаем!

— Откройте! Городская стража! —донеслось из-за двери. Пока доктор открывала, я подняла арбалет, целясь ей в затылок.

До меня донеслись слова: «опасные преступники… международные террористы, награда за головы»…

— Да, мне кажется, я видела их, — отвечала доктор Ньюэра. — Они побежали к зданию оперы. Там сейчас идет представление, и, думаю, они хотят смешаться с публикой.

Патрульный маршал снова что-то спросил.

— Ну что вы… долг каждого честного дауна… — Дверь захлопнулась. Я опустила оружие.

— У братьев Энгельс будет сегодня веселее, чем всегда, — процедила доктор. — Держу пари, когда стража ворвется в театр, публика решит, что это часть представления.

— Ничего не понимаю. — Рыбин Гранат вынырнул из-за занавески. — Вы донесли на меня без всякой причины. А теперь, когда это смертельно опасно, помогаете мне и моим друзьям.

Стар Ньюэра вздохнула, колыхнув необъятной грудью.

— Пожили бы здесь — поняли. Я ничего не имела против вас там, в «Ночном улете». Но в свете фиолетовой пропаганды ваше поведение считается оскорбительным. А кругом было множество свидетелей. И если бы я оставила ваш поступок без последствий, это было бы для меня… весьма чревато. А у меня здесь дом, у меня здесь работа… В конце концов, у меня здесь репутация!

— Что же теперь делать?

— Оставайтесь пока. Сегодня вам всё равно из города не выбраться. А к завтрашнему дню они пошумят и уймутся.

— Нет, мадам, — возразил Рыбин Гранат. — Не смеем больше обременять вас своим присутствием.

— А я спать хочу! Я есть хочу! — заныл Хэм. — Сутки ведь во рту ни крошки не было.

— Не ври, в тюрьме кормили.

— Разве ж это еда? Это… как ее… баланда!

— Много ты в баланде понимаешь… — Далее, подтверждая мои былые предположения, Рыбин Гранат перешел на язык Союза Торговых Городов, не желая, чтоб доктор его понимала: — Я поканал шмонать шалман, как спикал, а ты парься на бану, паси шалашовку…

Что? Ну, это примерно значит: «Я пошел осмотреть гостиницу, как говорил, а ты оставайся здесь, следи за хозяйкой». Дальше я буду сразу давать перевод.

— Если она вздумает выкинуть какой-нибудь фортель — разберись с ней как хочешь. И встретимся на Восточной дороге…

— Заметано, — сказала я, кося глазами на хозяйку. Но она либо и впрямь не понимала этого языка, либо была гениальной актрисой.

Рыбин Гранат вновь нырнул во тьму ночного Даун-тауна, а нас доктор Ньюэра проводила на кухню, большую и чистую, где выставила на стол блюдо котлет в застывшем масле, много сдобных булок и жбан молока, в который всыпала каких-то подозрительных хлопьев. У меня всё это энтузиазма не вызвало, но Хэм мигом смел то, что было предложено, после чего уснул, положив голову на стол. Мы не стали его будить, а поднялись в кабинет доктора Ньюэры. Он был весь увешан связками амулетов из перьев, кожи и мелких косточек, уставлен флакончиками с благовонными маслами, расчерчен зодиакальными картами и какими-то графиками, соотносящими правящую планету и камень судьбы с пищевой, сексуальной и наркотической зависимостью. Графиков с пищевой зависимостью было больше всего.

Доктор Ньюэра заметила мой взгляд.

— Многие жители Даун-тауна страдают избыточным весом, — пояснила она.

— Это я видела. Так в чем проблема? Жрать меньше надо.

— Конечно, но этого я сказать не могу. Подобное указание ограничивает свободу их действий, что идет вразрез с политикой «фиолетовых». Вот и продаю амулетики и масла для похудания.

— Значит, шарлатаним понемножку?

— А что делать с тех пор как запретили ставить опыты на животных и производить препараты с помощью вредной для природы алхимии? А ведьмой себя именовать как-то не хочется. Раньше, еще при отцах-обоснователях принципата, здесь на ведьм такая охота шла, что мало не покажется. И, хотя это давно в прошлом, лучше не рисковать. — Она извлекла с одной из полок из-за магического квадрата флакон с жидкостью ядовито-зеленого цвета, и накапала из нее в стакан. — Вот так и живем. Хорошо хоть, шантажом немного прирабатывать удается. Я про нашего генерального такие вещи знаю, что он отстегивает беспрекословно…

— Из области сексуальной зависимости? — уточнила я.

— Да что ты! Кого этим нынче проймешь… Здесь игра другая, крупная. У нашего Остина-Мартина все силы уходят, чтобы показать, какой он простой и незатейливый, брат родной рядовому дауну. Но я-то его с детства знаю, мой отец в принцевой семье придворным врачом был. И я еще тогда углядела, какие книжки он читает. У него же с юных лет любимая книга была — трактат «Господарь» Приколо Офигелли. А не романы Амбары Крикартленд и Тухеса Климакси, как он нынче утверждает. Представляешь, какой будет скандал, если правда выплывет наружу? — доктор опрокинула содержимое стаканчика в рот и крякнула. — Выпьешь?

— Что-то не хочется.

— Не доверяешь ты мне… Между прочим, действительно натуральный продукт, без всякой алхимии, из Страшных пустошей.

— Значит, там кто-то живет?

— А тебе что за дело?

— Мы же собираемся в Чифань. И тех краев не миновать.

Стар Ньюэра посмотрела на меня внимательно.

— Лучше бы вам передумать. Без дураков. Кому-то удастся проскочить, раз напитки привозят, но крайне редко, тишком опасно.

— Чем же так опасны эти места?

— Ну, во-первых, Пришельцы с Заокраинного Запада…

— Мне же говорили, что их не существует! Что это — мифические существа!

— Были мифические… стали натуральные. — Она снова выпила. — Нет, вам, чужестранцам, наших сложностей не понять. Ты про культ Коренного Населения слышала? Которое еще при отцах-обоснователях прикончили, вместе с ведьмами, а потом стали за святыню почитать?

— Слышала.

— Ну люди верили… поклонялись… играли даже в коренное население… а еще была вера в этих самых Пришельцев… У нас здесь непонятно что, ни восток и ни запад, вот и тянет на непонятное. А когда в кого-то очень веришь, оно ж непременно появляется! Вот эти самые, которые играли, и доигрались. Ушли в пустоши и считают, что они и есть коренное население и заодно Пришельцы… давно уже, при прошлом принце. Жутко воинственные, но на Ля Мой не нападают. У нас же здесь армия, городская стража. Вот большинство даунов и не верит, что они существуют.

— Если они воинственны, то с кем же они воюют?

— Путников грабят, караваны торговые. А потом, я же сказала — они в пустошах не одни. Еще там есть банды, то есть вооруженные формирования, — поправилась она. — Сначала были Дикие Хозяйки.

— Это одичавшие домашние, что ли?

— Примерно так. Они не согласны с политикой принца и «фиолетовых». А потом образовались Бешеные Бабки. Эти тоже не согласны, но по другим причинам. Они фундаменталистки. Недавно, говорят, у них там радикальное крыло оформилось. ККК. «Кухня, клубы, косметика». Хотя это, может, и слухи… Но то, что они вместе с пришельцами контролируют территорию пустошей и устраивают войны за передел влияния — правда.

— Что же генеральный принц не покончит со всем этим безобразием, если у вас такая сильная армия?

— А зачем? Принципату они не угрожают, границ Пустошей не нарушают. В том направлении у нас мало кто путешествует, так что граждане Ля Мой от их действии не страдают. А то, что они грабят проезжающих купцов с чужестранными товарами, так от этого только польза для отечественных мастеров и коммерсантов.

— Вот и в борделях у вас, я слышала, поддерживают отечественного производителя… Но это ваши проблемы… а почему о происходящем в пустошах не пишут и открыто не говорят?

— Это не принято. Все — и Пришельцы, и Дикие Хозяйки, и Бешеные Бабки — наши бывшие граждане. Генеральный принц и правящая партия столько делают ради нашей свободы… и получается, что кто-то этой свободой недоволен?

— А ограничивать свободу недовольных они, согласно собственным правилам, не могут. Поэтому проще выпустить пар, предоставив недовольным резвиться в пустошах?

— Да, примерно так, — доктор Ныоэра энергично кивнула.

По-моему, она чего-то недоговаривала. Или сама была не в курсе.

— Сложно здесь у вас… — я заметила, что невольно повторяюсь. — Я и Кэшу это говорила в гостинице.

— Нашла с кем связываться — с ночным портье! — фыркнула доктор. —Они же все стукачи, это всем известно!

Я могла бы напомнить ей о собственном доносе. А так же о том, что если Кэш доносил по должности, то она — добровольно. Но не стала.

— Насколько я слышала, — продолжала доктор Ньюэра, — стражники строго досматривают тех, кто прибывает в принципат со стороны Пустошей. А всех отбывающих пропускают беспрепятственно. Но в черте города вас всё равно будут искать. Поэтому я дам вам переодеться — в свои старые платья и то, что осталось от покойного мужа.

— Надеюсь, ты не откажешься принять от нас скромную сумму?

— Только лучше в наличных, лучше всего в пурпурных, — без всякого стеснения сказала она. — Ваши чеки наверняка засвечены.

Её ответ меня вполне устроил. Не люблю оставаться в долгу, это чревато нежелательными последствиями.

После того, как мы обо всём договорились, я позволила себе пару часов вздремнуть. Перед сном я подумала: дауны т-а-тет, когда их не видят сородичи, могут быть вполне милыми людьми. Почему же в массе они такие уроды? Но потом сказала себе, что это рассуждение можно отнести к человечеству как таковому.

Покойный муж нашей предательницы-спасительницы был, похоже, своеобразным человеком. Он питал исключительное пристрастие к ярким, и, с моей точки зрения, несочетаемым цветам одежды. Хэм, первоначально, отмахиваясь широченными атласными штанами апельсинового оттенка, рычал, что ни за что не наденет «эти бабские тряпки», но напоминание о нескольких часах, проведенных им в следственной тюрьме, оказались решающим доводом. Бывший тряпковладелец в ширину несколько раз превосходил Хэма, что компенсировалось недостатком роста. Оно и к лучшему — теперь наследника Великого Хама не узнал бы и родной папа. Нос его украсился розовыми очками, светлые космы скрыла широкополая шляпа, всё остальное напоминало взбесившийся капустный кочан. Впрочем, для даунов это был повседневный покрой одежды — никто в сторону Хэма и головы не повернул. В сравнении с этим одеянием платье Стар Ньюэры, каким бы количеством бахромы, бус и вышивки оно ни было украшено (доктор объяснила, что этот стиль символизирует слияние с природой), выглядело блеклым и невыразительным. Хэм так долго пыхтел на тему, что мне одежка досталась приличная, а ему позорная, что я предложила поменяться: мне будут штаны, а ему платье. И он тут же заткнулся.

Доктор нарисовала мне на лице боевую раскраску, каковой полагалось устрашать окружающих добропорядочным гражданкам, и на том мы распрощались.

— Да, кстати, — сказала я перед тем как уйти, — ты так и не ответила на вопрос Рыбина Граната: почему ты взялась нам помогать?

— Ты только не говори ему… — она снова вздохнула, — а то возомнит о себе. В сущности, он как раз не при чем… но от кого из наших дождешься, чтоб тебя назвали прекрасном дамой, да еще и руку подали?

И на том мы расстались.

Из Даун-тауна, как предсказывала доктор Ньюэра, мы выбрались без особого труда и со всем припрятанным имуществом. Правда, за хранение пришлось заплатить, на иное я и не рассчитывала. Остатки наличности ушли на оплату почти настоящих подорожных и провианта.

Если на пути из Заволчья нас то и дело останавливали и обыскивали, то по дороге, которая уводила из принципата, мы проехали почти беспрепятственно. Создавалось впечатление, что на всех, покидающих Ля Мой, смотрели как на пропащих, и предпочитали предоставлять их собственной судьбе. Это было довольно странно, учитывая расстановку сил в Пустошах и то, что эмигранты составляли для принципата потенциальную угрозу. Или принц-генерал считал это наиболее легким и безболезненным способом избавления от недовольных?

Чего я не люблю по определению, так это больших открытых пространств. Со всех сторон простреливаются, а укрыться негде. То, что Пустоши не были пустыней, а росла там высокая трава, конечно, было полезно для пропитания лошадей, но помогало потенциальному противнику. Или противникам.

Едва пограничные столбы, обозначавшие пределы принципата Ля Мой, скрылись из виду, Хэм сразу же нырнул в эту самую высокую траву, с проклятиями срывая маскировочное одеяние, которое натянул поверх собственного. Я же пока осталась в платье доктора Ньюэры, только разрезала юбку по бокам, чтобы удобнее было сидеть в седле. А свою одежду сложила в сумку, чтобы при удобном случае постирать.

Уверенности, что мы встретимся с нашим попутчиком, у меня не было. Во-первых, он досадил властям Даун-тауна сильнее, чем мы, обыграв уважаемых граждан и устроив побег из тюрьмы. Ограбление банка тоже проще всего было списать на него. Поэтому Рыбина Граната разыскивать должны были с большим рвением. Да и о встрече мы договорились весьма условно. Но оглянувшись, я увидела пылящего по дороге всадника. Это был Рыбин Гранат на своей благородной животине.

— Скрал таки, — констатировал Хэм, выныривая из травы.

— Почему скрал? Вернул свою собственность, — уточнила я, стремясь быть объективной. Ибо упорное стремление восточного единоборца следовать за нами по-прежнему меня раздражало. Зачем мы ему нужны? Он вполне способен обойтись без попутчиков. Конечно, судя по недавним событиям, Рыбин Гранат умеет вляпываться в неприятности. Однако он также умеет из них выбираться. И уж слишком легко он сумел сбежать из тюрьмы! А Хэм здесь не свидетель. Рыбин благоразумно его отключил…

Но я не стала вываливать на голову единоборца свои подозрения.

— Как я погляжу, у вас всё в порядке, — бодро заметил он, осаживая утомленного Гидроцефала.

— Это смотря что считать порядком, — осторожно ответила я.

— Объясни, что ты имеешь в виду. Заодно и лошадям дадим роздых…

На привале я пересказала то, что услышала от доктора Ньюэры. Рыбин Гранат помрачнел.

— Я и прежде слышал о бандах в Пустошах («интересно, где?» — подумала я). Но кое-что из того, что ты говоришь, для меня внове. Стало быть, кроме Диких Хозяек есть еще Пришельцы и Бешеные Бабки… Не хочу вас пугать, но, похоже, впереди у нас большие проблемы.

— Не знаю как у тебя, а у меня большие проблемы могут быть из-за того, что я всю наличность потратила в Даун-тауне. А всё остальное — мелкие дорожные неприятности.

— Ничего, ограбим кого-нибудь, — откликнулся Хэм.

И с этим жизнеутверждающим лозунгом мы углубились в Страшные пустоши.

Мы ехали шагом. Смеркалось. Мои спутники беседовали вполголоса, но после шумного Даун-тауна их, казалось, было слышно на милю окрест.

— Просто аж до печенок достает и всё в них переворачивает, — с воодушевлением повествовал Хэм. — Куда там кумысу и араку! И ты не поверишь из чего же ее, родимую, гонят — из кактусов!

Похоже, мальчик добрался-таки до заветных запасов доктора Ньюэры, когда мы оставили его одного на кухне. Надеюсь, выплаченная мною сумма поможет возместить убыток…

— Отчего же не поверю, — с достоинством отвечал Рыбин Гранат. — Если б ты знал, парень, из каких продуктов люди способны выгонять опьяняющие напитки, ты бы понял, что кактус из них — далеко не самый худший.

Он был прав. Но я в данный момент думала совсем о другом напитке. Конкретно — о воде. Не хотелось становиться на ночлег, покуда не найдем какого-нибудь источника. Нужно было напоить коней, да и нам не мешало бы возобновить запасы воды. А она в Пустошах должна быть, иначе бы трава не росла. И дорогу, в те времена, когда Пустоши посещались купеческими караванами, вряд ли прокладывали по безводным местам. Даже в пустынях вдоль караванных путей есть колодцы…

— Ой, что это? — изумленно спросил Хэм. Я посмотрела туда же, куда и он.

— А это, парень, любимые тобою кактусы.

— Правда? Я спрашивал про кактусы, мне сказали, что это растения с колючками, вот я и решил, что они — что-чибудь вроде саксаула. Еще удивлялся, как из них можно такую сладость гнать… А они вот, значит, какие.

Пока они болтали, я продолжала приглядываться и принюхиваться. Где-то поблизости был ручей, судя по тому, как посвежел воздух. Лошади тоже это чувствовали. И не только лошади.

— Становимся на ночлег? — предложил Рыбин Гранат.

— Не уверена.

— Почему? Здесь есть вода.

— Здесь еще кое-что есть. Эти кактусы — единственное место вокруг, где можно устроить засаду.

— Не занудствуй, Конни. Какой дурак засядет в этих колючках? Если хочешь — поступим так: ищи ручей, а мы исследуем эти кактусы.

— Согласна.

Возможно, удалиться за кактусы ему хотелось по другой причине. Человек наш восточный единоборец, несмотря на некоторые странности, воспитанный, не то что Хэм, а здесь не лес, спрятаться негде… Поэтому я не стала предлагать поменяться заданиями, а отправилась на поиски воды. Ручей, приятный такой, на мшистом ложе, отыскался меньше чем через полчаса. Утверждают, что хороший хозяин сперва накормит лошадей, а потом поест сам. И это правильно. Но пить после лошадей я категорически не согласна, потому сперва напилась сама, а после повела к воде весь наш табун. Приступать к намеченной постирушке я намеревалась позже, когда определимся с ночлегом.

Но постирать в этот день мне было не суждено. Со стороны кактусовой рощи раздался пронзительный визг.

Ни одно известное мне животное естественного или магического происхождения издавать подобные звуки было не в состоянии, даже когда ему наступают на хвост или другие жизненно важные органы. Следовательно, кричал человек. И почти сразу же к нему присоединился хор таких же. Приехали. Засада…

Верная букве контракта, я с арбалетом наизготовку вскочила в седло и поскакала на выручку клиенту.

Из-за кактусов выметнулся Рыбин Гранат и засвистел, призывая Гидроцефала. Верный конь рванулся навстречу хозяину. Но не успел. Из-за таких же кактусов вылетел длинный аркан, зацепил восточного единоборца и поволок его по земле.

— Беги, Конни! — успел прокричать он, однако это пожелание шло вразрез с моими намерениями. Будучи телохранителем, я обязана оберегать вверенное мне тело. Во что бы оно ни вляпалось.

Странная картина предстала моим глазам, едва я объехала рощу. За кактусами толпилась пара дюжин персонажей, в которых, если верить карнавальным костюмам Даун-тауна, следовало признать Пришельцев с Заокраинного Запада. Только эти, в отличие от раскормленных горожан, только и знавших, что лечиться от пищевой зависимости, были тощие, обгоревшие на солнце (что было заметно даже под раскраской) и потому имели вид гораздо более свирепый. Еще они отличались от даунов шевелюрами. Горожане, в основном, волосяной покров имели чистый, ухоженный, а у обитателей Пустошей были длинные сальные космы. А может, они волосы нарочно смазывали жиром, чтоб перья, бусы и прочие вытребеньки лучше держались. Но кошмарность зрелища заключалась не в этом. Пятеро этих своеобразных типов сидело на Рыбине Гранате и паковало его сыромятными ремнями, а еще двое держало под не совсем белые руки Хэма. При виде нацеленного на них арбалета, один из них, не будь дурак, приставил к горлу моего подопечного нож с широченным лезвием.

— Не делай резких движений, скво, — прорычал он, — и твои мачо не пострадают… пока что.

— За скво ответишь, — пообещала я, подозревая, что это слово ничего хорошего означать не может, однако не выстрелила, а постаралась оценить ситуацию. Они были вооружены луками, топорами, ножами и арканами, или как эти штуки в здешних землях назывались. И судя по тому, как ловко они управились с таким умелым бойцом, как Рыбин Гранат, недооценивать их не стоило. Удрать от них, учитывая то, что я была верхом, а они пешие, может, я и сумела бы, а вот отбить Хэма и Рыбина — вряд ли.

— За что вы напали на нас? Мы мирные путники, никого не трогаем…

— Молчи, скво! В Пустошах нет мирных путников! Есть только свободные пришельцы с Заокраинного Запада и проклятые бледнозадые! Своим коварством они вытеснили нас с древних исконных земель, однако в Пустошах мы такого не допустим! А эти гнусные бледнозадые не только осмелились явиться сюда, так презренный мальчишка осквернил священную Мескалиновую рощу!

— Но он же не знал!

— Незнание закона не освобождает от ответственности. И убери, наконец, свою дротикометалку!

— А кто мне гарантирует, что вы тут же не прикончите пленников?

— Ты не среди презренных бледнозадых, которые не держат своего слова. Если я, Дубина Народной Войны, предводитель лучших бойцов своего племени, сказал, что сейчас мы не станем убивать, значит, так и будет!

— Знаю я эти уловки — не убьешь сейчас, убьешь через час…

— О, нет! Вам всем несказанно повезло: сегодня в наше становище на Совет Красных Сил съехались вожди и старейшины кланов. Я доставлю вас к ним. В тебе я узнаю женщину племен, поэтому тебе будет дозволено ехать свободно, хотя и под конвоем. Мачо же мы отвезем связанными и вожди будут судить их судом справедливости!

Я невольно помянула верховную богиню Поволчья. Но делать было нечего. Только с чего они вдруг приняли меня за свою? Неужели из-за платья Стар Ньюэры, из-за потрепанности и разрезов на боках приобретшее менее декоративный вид? Ладно, попробуем сыграть в эти игры…

— Слышу тебя, о вождь. — Я опустила оружие.

— Дротикометалку-то разряди, — приказал Дубина Народной Войны. Пришлось послушаться. К счастью, меч у меня они не отобрали. Может, они его за оружие не считают? Даже обидно…

Рыбину Гранату и Хэму не так повезло. Их водрузили в седла, связав ноги под брюхами лошадей. Причем восточного единоборца посадили не на верного Гидроцефала, а на одного из вьючных меринов.

Пока с моими спутниками производили эти неприятные действия, Пришельцы, оказавшиеся вовсе не пешеходами, пригнали своих лошадей, которые паслись тут же по течению ручья. Это обстоятельство несколько ухудшило мое настроение, так как уменьшало наши шансы на побег. Лошадей они нагрузили плетенками с плодами, которые могли быть срезаны только с кактусов, а также ростками самых непривлекательных растений. И мы тронулись в путь. Я постаралась держаться ближе к своим попутчикам.

Когда мы прибыли в становище Пришельцев, меня вторично посетило состояние «дежа вю». Причем в острой форме. Если в даунах было нечто общее с хамами, то здесь мы как будто вообще не покидали Великого Хамства. Разумеется, были различия. Вместо хамских кибиток и шатров здесь были покрытые выделанными шкурами шалаши, у обитателей их — иной оттенок кожи, но в целом сходства гораздо больше. При этом соображении у меня забрезжила некая пользительная идея, и в ожидании суда я постаралась с ней поработать.

Аборигены, меж тем, готовились к празднику. Корзины с урожаем встретили плотоядными возгласами и уволокли прочь с глаз, причем радость выражали преимущественно мужчины. Женщины жарили на кострах что-то мясное. Конину, наверное. Хотя, кто их здесь знает… По крайней мере распития кумыса я нигде не заметила, и то хорошо. Но до начала общего веселья племени предстояло топтать Поляну Совета. Туда же погнали и меня, ибо я оставалась пленницей, пусть и не связанной.

На пресловутой поляне были врыты пять столбов, покрытых резьбой вполне авангардного стиля. К двум из них привязали моих спутников, остальные зазывно пустовали. Вокруг чинно расселась публика. Вождям и старейшинам накидали в знак почтения под седалища мехов — «фиолетовых» бы удар хватил от такого зрелища. Остальные устроились прямо на земле, мужчины — направо, женщины — налево. Перед каждым старейшиной, очевидно, для обозначения его статуса, в землю была забита оперенная стрела.

Рассевшись, Пришельцы приняли задумчивый вид и закурили. Зрелище это было для меня не внове, только здесь пользовались не кальянами и наргиле, каковые в ходу на Востоке. Вожди выпускали дым из орудий наподобие духовых ружей, рядовые Пришельцы обходились самокрутками из сушеных листьев. Женщины тоже курили. Видимо, это был ритуал, в котором нельзя участвовать детям и пленникам.

Накурившись, наш пленитель, то есть Дубина Народной Войны, поднялся и повел такую речь:

— Свободные люди свободных пустошей! Старейшины и предводители, и ты, о верховный вождь Ежик-В-Тумане! Нынче наш Совет Красных Сил собрался, чтобы отметить достойным потлачем посвящение наших юношей в воины. Но когда особо избранные товарищи явились в Мескалиновую рощу, дабы разжиться припасами для божественного зелья и божественного напитка, то увидели, как один из презренных бледнозадых делает надрезы на телах чудесных растений!

— Святотатство! — пронзительно воскликнул один из вождей.

— Здесь что, как в Даун-тауне, карают за нанесение вреда природе? — осведомился Рыбин Гранат.

— Не смей равнять нас с невежественными бледнозадыми! — оскорбился тонконогий вождь. — Боги и предки даровали нам чудесные растения, дабы мы добывали из них напитки, коими мы приобщаемся к сущности Божества!

— Эк завернул… — невольно вырвалось у меня.

— Так и я тоже… это… хотел приобщиться! — вступил Хэм. — Выпить очень хотелось…

— Святотатство, как и было сказано! — торжествующе подтвердил оратор. — Это я, Геморрой Ходячий, вам говорю.

— Пить хотелось — пил бы из ручья! — заявила старуха, единственная особа женского пола в ряду вождей.

— Из ручья пьют лошади или женщины, а не воины! — перебили ее. — Это даже бледнозадым ясно!

— А хоть бы даже он не осквернил рощу, — Дубина Народной Войны остановил начинающуюся перепалку. — Хватит и того, что они сюда забрались. Пустоши принадлежат красным! Долой белую опасность! Не позволим бледнолицым осквернить наши исконные ценности — охоту, рыбалку и текилу! Отдадим бледнолицых нашим юношам ради игрищ и забав и развлечемся их смертью. Брэк! Я всё сказал!

— Больно молод ты еще такие заявления делать, — заметил Геморрой Ходячий.

— Тогда пусть скажет Верховный Вождь.

— Да, да! — загомонили собравшиеся. — Пусть скажет Ежик-В-Тумане!

Старейшина, обилием вплетенных в волосы перьев напоминавший скорее дикобраза, чем ежа, в задумчивости продолжал дымить трубкой, и лишь когда окружающие едва не охрипли, скандируя его имя, оторвался от любимого занятия, обвел поляну взглядом и произнес:

— Давным-давно, в предначальную эпоху, не было ни юга, ни севера, ни востока, а один только сплошной запад. И свободные племена кочевали, не зная преград на суше и на море. Но заветы предков были нарушены, и боги разгневались. Они ударили по земле палками-копалками и развернули ее наоборот. И где был запад, стал восток, а где север — там тропики. И те, кто недостойны называться людьми, побелели от страха, и такими остались навеки. А непобедимые красные воины откочевали от презренных под предводительством великого вождя Мескалиндуга, и доныне наш народ живет по его заветам: не строит городов, не носит тканой одежды, не жнет и не пашет. — Он сделал долгую затяжку. — Ах, да, о чем бишь я? Забыл. — Вождь снова устремил мутные очи на собравшихся, пытаясь поймать за хвост ускользающую мысль, и внезапно его взгляд упал на меня. — А эта что здесь делает? Вроде наша… или не наша?

— Это пленница, Старейший, — отрапортовал Дубина Народной Войны. — Захвачена вместе с остальными. Мы думаем, что это женщина племен, некогда украденная бледнозадыми, и позабывшая обычаи.

— Вот как? А что скажешь ты, пленница? Породило ли тебя гнусное скопище бледнозадых, именуемое Даун-таун?

— Я провела в Даун-тауне некоторое время, но не родилась там, и с радостью покинула этот город.

Пришельцы одобрительно загомонили. А что? Всегда следует говорить правду, если это выгодно. Но Ежик-В-Тумане продолжал допрос.

— А может быть, ты лазутчица помешанных скво, именующих себя Дикими Хозяйками и Бешеными Бабками, исконных врагов Свободного народа?

— Клянусь светозарным западом предначальной эпохи и прочими углами света, что не имею отношения к названным тобой и даже не видела их никогда!

— Как же следует именовать тебя по обычаю племен?

— Зовите меня просто — Женщина, Которая Выжила.

— Кого выжила? — уточнила старуха.

— Довольно многих. — Старуха одобрительно крякнула.

— Ну хорошо, — сказал Ежкк-В-Тумане, — можем признать тебя нашей. — Он тут же потерял ко мне всяческий интерес. — Впрочем, это всё равно. Мы не презренные бледнолицые, в невежестве своем не отличающие мужчин от женщин. У нас всё в согласии с древним благочестием. Так что тебе нечего бояться. Пленница ли, скво племен — всех ждет одна судьба. Мы их выдаем замуж за воинов клана.

— Что, за всех сразу? — уточнила я.

— Как можно-с! — оскорбился старейшина. — Слышал я, что у бледнозадых нравы развратные, но чтоб такие… Сказано тебе: по древнему благочестию. У одной жены — один муж. У одного мужа — сколько угодно жен…

Это меня устраивало. Уж с одним я всяко управлюсь.

— Эй, а с мужчинами пленными вы как поступаете? — вмешался Рыбин Гранат.

— Лишаем их никчемной жизни различными способами, какие предписывает древнее благочестие, — сказал Ежик-В-Тумапе.

— За что такое неравноправие? — воскликнул Хэм.

— Учись быть мужчиной, мальчик, — строго сказал Дубина Народной Войны. — У тебя на это осталось немного времени.

— Вам еще повезло, что вы к нам попали, а не к Диким Хозяйкам или к Бешеным Бабкам, да минует нас встреча с ними, — утешил пленников Геморрой Ходячий. — Мы вас просто убьем с особой жестокостью, а они бы унизили самое дорогое, что у вас есть — мужскую гордость.

По лицам Хэма и Рыбина Граната было видно, что они скорее предпочли бы поступиться гордостью, но мнение их значения не имело.

Итак, настоящая опасность грозила только моим спутникам, но не мне. Пора было брать ситуацию в свои руки. Если только удастся творчески развить мысль, посетившую меня при въезде в становище…

— О, красные воины, великие вожди и отцы народа! Дозвольте молвить слово!

— Слишком много возомнила о себе, Женщина, Которая Выжила! Скво не имеет голоса в собрании воинов!

— Но я вижу женщину среди вождей…

— Нашла с кем сравнивать! — склочно заявил Геморрой Ходячий. — Стоящая-С-Кошельком — мудрая женщина нашего народа, ибо после смерти своего мужа, величайшего из воинов — Маленького Засранца, сумела не только сохранить все его богатства, но и приумножила их. Все женщины неравны воинам, но некоторые — неравнее других!

— Не может быть и речи, чтобы я уподобила себя мудрой вдове Маленького Засранца! Но я прошу у Стоящей-С-Кошельком покровительства и посредничества перед вождями.

Старуха приосанилась.

— Пусть говорит, — разрешила она.

— О, вожди, ответьте мне, невежественной, на один вопрос: ваши заветы древнего благочестия относительно убийства пленных распространяются на всех, или только на тех, у кого белая кожа?

— Конечно, только на бледнозадых.

— А если я докажу, что мои спутники не принадлежат к презираемому вами народу, а представляют свободные племена?

— Это уже второй вопрос! — выкрикнул Дубина Народной Войны, но старейшина осадил его.

— Не горячись, Дубинушка. Послушаем, как она сможет это сделать.

— Для начала, воины и старейшины, взгляните на старшего из пленников. Имя его — Рыбин Гранат Кагор. Взгляните на него, промыв соколиные очи ключевой водой, и попробуйте сказать, что он белый! Многие из вас, по праву гордящиеся краснотой своей кожи, бледнее его.

— Он не красный, — возразил Геморрой Ходячий. — Он, скорее, коричневый.

— Не придирайтесь к оттенкам! Главное — не белый.

— Ладно, — поразмыслив, сказал Ежик-В-Тумапе. — С этим, пожалуй, можно согласиться. Но насчет младшего ты не посмеешь заявить, что он не белый.

— Белый и белобрысый, — поддержали его остальные.

— Вы правы, воины и старейшины. Но что значат внешние признаки перед сущностью? А разве не таковы отличительные признаки свободных племен: кочевать, не строить домов, гонять коней, не пахать и не сеять, жилища крыть шкурами, воевать со всеми чужаками и добывать себе богатства охотой и набегами!

— А ты говорил, Дубина, что она забыла обычаи, — укорил старейшина младшего собрата.

— Таковы же обычаи народа, из которого происходит этот юноша. Верно, Хэм?

— Верно! А еще мы не моемся и имеем много жен! — удачно дополнил он мой перечень.

— Готов ли ты поклясться в этом?

— Зуб даю! И даже несколько!

Красные воины даже побледнели, заслышав такую страшную клятву. Потом посовещались, и Ежик-В-Тумане вынес вердикт:

— Мы постановили, что следует считать пленников Пришельцами условно и освободить их от обязательного убиения. И последний вопрос, который следует решить перед закрытием совета: есть ли желающие взять в жены Женщину, Которая Выжила?

Таковых не нашлось.

— Ничего, не расстраивайся, — утешила меня Стоящая-С-Кошельком. — Ты, конечно, не шибко молода и совсем не красива, но слабой не выглядишь. А рабочая сила всегда нужна. Непременно кто-нибудь возьмет тебя пятой или шестой женой.

А вот это меня никак не устраивало. Жены могли встать на защиту их господина и повелителя и помешать нам удрать из стойбища. Но пока всё шло хорошо. Рыбина Граната отвязали от столбов и поздравили с принятием в ряды Пришельцев. Настроение у всех было предпраздничное. Под это дело я быстренько уговорила воинов вернуть недавним пленникам оружие, объяснив, что это необходимый элемент национального костюма. Потом началась следующая часть программы — посвящение юношей в воины. В отличие от подобных испытаний у других народов, здесь проверке подлежала не сила и храбрость, а невозмутимость и хладнокровие — качества, ценимые в кланах Пришельцев больше всего. Для этого поджигались родные шалаши юношей (на языке племен они именовались вигвамами) и угоняли лошадей, принадлежавших их семьям. Если испытуемый входил в горящий вигвам, дабы потушить его или спасти какие-нибудь ценности, либо кидался останавливать коней на полном скаку, объяснили нам, значит он не проявил присущей воинам сдержанности, приравнивался к женщинам и подлежал публичному позору и поношению. Но в тот вечер ни с кем из проходивших посвящение такого несчастья не случилось. Все они были признаны полноправными воинами, и с честью могли носить мужские имена.

Затем приступили именно к той части праздника, которая и являлась праздником, а не официальной частью. Пиршество и народные увеселения, в совокупности именуемые потлач. Как раз для него мужчины кланов и гнали ускоренным темпом свои пресловутые зелья и напитки. Таким образом, сбылась мечта Хэма — он мог вдоволь напробоваться того пойла, что прельстило его в доме Стар Ньюэры (интересно всё же, как оно туда попало, если здешние так ненавидят горожан?).

В увеселениях поначалу тон задавала молодежь. Под речевку «Красная Сила — мескалин и текила!» свежепосвященные юноши демонстрировали свои умения в национальных борцовских приемах: гнали волну, мяли уши, прыгали выше головы, топтались на одном месте. Хэм, конечно, не удержался, чтоб не показать свои познания в распальцовке, что было встречено с одобрением.

Ну а после в состязания вступили опытные воины, испытывая, кто кого переест и перепьет. Здесь мне оставалось возблагодарить всех богов за то, что Пришельцы скрупулезно следовали обычаям древнего благочестия, не допускавшего женщин и детей к участию в потлаче. Нет, нет, голодными они не оставались. Они должны были подавать воинам напитки и кушанья, а при таком раскладе можно нажраться и напиться больше самих пирующих, но, Ядрена Вошь, ни кто не велит тебе поглощать выставленное в обязательном порядке!

К тому же я, кажется, погорячилась, проведя знак равенства между хамами и Пришельцами. У подданных Великого Хама масса недостатков, но я не видела, чтоб они злоупотребляли дурманными зельями, да и кумыс — напиток умеренной крепости… Или я слишком недолго пробыла в Великом Хамстве, чтобы судить об этом?

Так или иначе, Пришельцы не только дымили на всю Пустошь — хоть секиру вешай, — но и трубочное зелье на празднике у них было не то, что на совете. Ибо на совете они несли не больше глупостей, чем любая группа людей, держащая подобные речи. Сейчас они впали в совершеннейшую дурость. Оставалось надеяться, что Хэм, которого я потеряла из виду, быстро напьется и не приохотится к новому пороку. Других опасностей я для него не предвидела. Окосевшие Пришельцы не выглядели агрессивными. Поэтому я прихватила кусок жареного мяса, жесткого и жилистого (это было даже приятно — у даунов я устала от жирной пищи), лепешку и отошла от костров, чтобы спокойно поесть. Стояла глубокая ночь, и предыдущая половина суток у меня выдалась утомительная, а подкрепиться с утра ничем, кроме воды из ручья, не удалось. Стоящая-С-Кошельком, надзиравшая за мной, куда-то испарилась, и я не стала ее искать. Но насладиться отдыхом в одиночестве мне не удалось. Из мрака, озаренного сполохами костров, вынырнул Рыбин Гранат с плетеной флягой в руках и плюхнулся рядом со мной.

— Выпьем? — он протянул мне флягу.

— Что, пользуешься преимуществом принятия в клан и хлещешь божественный напиток?

— После такого дня нахлещешься… А напиток действительно божественный. Попробуй.

Я сделала глоток из вежливости. Мне не понравилось. Хотя жизнь приучила меня не кривиться от крепких напитков, я по-прежнему предпочитала легкие вина, коими меня потчевали в юности. Рыбин Гранат, получив флягу обратно, припал к ней всерьез и надолго. Отдышавшись, сказал:

— А ты молодец! Как ты нас отмазала! Не ожидал я…

— Что я вас вытащу?

— Что ты будешь меня спасать.

— Разве в Дауи-тауне было не то же?

— В Даун-тауне было по-другому. Адекватный обмен. Я вытаскиваю твоего пацана, ты возвращаешь мои деньги. И вообще есть у меня основания не доверять женщинам… — он снова припал к фляге.

— Что так? — спросила я скорее для приличия, надеясь, что Рыбин Гранат вспомнит про свою обычную скрытность или присущую воину сдержанность, и дело обойдется без обычных пьяных жалоб на баб-изменщиц и повестей о жизни. Но мне не повезло. Божественный напиток поборол восточного единоборца.

— Ну, ты ведь и без того многое угадала. Но не всё. Я и вправду родился на Ближнедальнем Востоке и учился единоборствам. Но потом наша семья переехала в Союз Торговых Городов, к Радужному морю. А это море, надо сказать, не зря в древности называли Понтом… Жили мы в городе Нездесе, и вскорости я стал промышлять тем же, что и большинство нездеситов. У нашей компании были громкие дела, мы были удачливей, чем банды Бэтмана и Супермана, вместе взятых.

— Врешь.

— Не вру. Пре-у-ве-ли-чи-ваю. Без этого в Нездесе нельзя, уж этому я там научился… и многому другому… хотя так и не перенял их привычку употреблять винительного падежа… Так вот, верховодила у нас женщина. И не зря. Она была хитрая и смелая, ты себе не представляешь, даже злые орки — и те ее боялись. И я, конечно, влюбился в нее. Задаривал ее подарками, водил в лучшие портовые таверны — я умел красиво ухаживать…

— Уж это я в Даун-тауне заметила.

Рыбин Гранат пропустил мою реплику мимо ушей.

— И мы поженились. А потом пошла темная полоса. Городская стража начала на нас форменную охоту. Наших людей хватали одного за другим. Только моя жена ухитрялась выбираться из самых опасных переделок. До поры до времени это не вызывало у меня подозрений… до того дня, когда мы с приятелями зашли выпить в одну из самых роскошных приморских таверн… и увидели мою жену с начальником городской стражи. Они беседовали вполне дружески… доверительно… — Рыбин Гранат скрипнул зубами. — Ты же понимаешь, что это значит! Она выдавала всех наших! Я не выдержал, бросился к ней, закричал: «Что же ты делаешь? Чего тебе не хватало?» А она только расхохоталась мне в лицо. Такого я, конечно, простить не мог. И никто бы не простил. Было решено убить ее за предательство. И однажды, когда она шла из одного своего тайного убежища, я ждал ее в темном переулке с арбалетом в руках. Со мной был тот приятель, который был свидетелем ее измены. Мы подошли из-за угла… Но я всё-таки продолжал любить ее. И когда я прицелился, рука у меня дрогнула. Я выстрелил — и промахнулся. Очнулся, лежа в луже крови.

— Так ты что, сам в себя попал?

— Обижаешь… Я могу промахнуться, но не настолько. Нет, это дружок мой, сволочь, выстрелил мне в спину. Он тут же, рядом валялся, с перерезанной глоткой. А ее, изменщицы, и след простыл.

— Сдается мне, я где-то слышала эту историю. Только там дело не совсем так… или совсем не так…

— Вечно люди всё переврут… — Рыбин Гранат не стал развивать данную мысль, а замолчал, свесив голову на грудь.

— Так, я всё понял, кроме одного, — послышался сиплый дискант, — кроме одного: что такое винительный падеж?

Хэм высунулся из травы. Я давно слышала, как он подполз, но не хотела перебивать Рыбина Граната. Однако последний на вопрос Хэма не ответил. Должно быть, задремал.

— Подслушивать нехорошо, — сказала я.

— Зато полезно… Я сначала с пацанами пошел, да скучно с ними. Нажрались своего зелья и валяются, как кабаны. Шаман ихний говорит — это они так Путь Воина изучают. Он им во сне открывается. А я решил лучше вас поискать. Вдруг что интересное вызнаю… чтоб потом можно было… как это она говорила… шан-та-жи-ро-вать?

— Значит, ты и у доктора Ньюэры подслушивал?

Хэм вместо ответа упал лицом в траву и захрапел, как взрослый. Кажется, он не притворялся. У меня тоже мутилось в голове, и это было довольно странно — от одного глотка. Обычно мне удавалось выпить гораздо больше без особого вреда для своей сознательности. Не иначе, клятые пришельцы добавляют дурмана в свой божественный напиток. Надо же, нашли способ Путь Воина изучать! Получается, любой забулдыга, дрыхнувший в канаве, занят тем же самым? В Волкодавле бы такую шутку оценили.

Мне казалось, что кровь бьется в висках, грохоча, как морской прибой, и я не сразу поняла, что грохот раздается на самом деле. Оглушительные удары эхом раскатились по пустыне, и пронзительный вой разнесся над уснувшим становищем.

Тогда я не знала, что Бешеные Бабки всегда так начинают психологическую атаку — бьют колотушками по бронзовым котлам, которые возят с собой, а потом начинают визжать. Я сумела лишь вскочить, и принялась пинать своих спутников с криком:

— Вставайте! Это нападение!

Тщетно. Оружие для них сегодня и впрямь оставалось элементом костюма, не более. Храбрые красные бойцы, включая тех, кто несколько часов назад был посвящен в воины, тоже не могли оказать сопротивления. Черные фурии на разгоряченных конях носились по становищу, сметая всё на своем пути, топча беспомощных пришельцев.

— Да здравствуют традиционные ценности! — орали они. Пришлось вступать в бой в одиночестве. К сожалению, арбалет мне так и не вернули, и пришлось обходиться оружием ближнего боя.

Боюсь, мне нечем хвастать, рассказывая об этом сражении. Мне удалось посбивать с коней нескольких нападавших, тем паче, что держались в седлах они не слишком крепко. Но и мне едва не засветили в голову странным плоским оружием на длинной рукоятке. Уклонившись, я перерубила рукоять, но лишь для того, чтобы броситься на землю, уходя от удара дубинки-колотушки. И тут на меня обрушилась сверху огромная сеть сверхпрочного плетения. Прежде чем я успела из нее выпутаться, сеть затянули и потащили по земле, приторочив к луке седла. И нападающие устремились прочь, в глубину пустошей. Мне удалось увидеть, что в соседних авоськах Бешеные Бабки (а это были именно они) тащили Хэма и Рыбина Граната. Что произошло с прочими обитателями становища, оставалось только гадать.

Об этой ночной скачке я сохранила мало приятных воспоминании. Хотя могло быть и хуже: почва в Пустошах травянистая, а не каменистая. Но это не особо утешало. Я не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой, и от оружия, остававшегося при мне, не было толку. Дышать и то удавалось с трудом. Платье доктора Ньюэры, верно послужившее мне вчера, превратилось в лохмотья. Однако предстояло побеспокоиться скорее о шкуре, чем о платье.

На рассвете наши похитительницы остановились. У меня было такое чувство, что это именно лагерь, а не становище — никаких признаков жилья, даже временного, здесь не было.

С нас сняли сети, но только для того, чтобы связать по рукам и ногам. Перед этим обыскали без всякого стеснения. Оклемавшпеся мои спутники (о, сколь тяжким для них было утреннее похмелье) орали и ругались, полагая, что, как было предсказано, сейчас подвергнутся поруганию. Но Бешеных Бабок интересовало оружие, деньги и ценности. Правда, мои чеки и деньги Рыбина Граната оставались во вьюках, о судьбе которых мы не имели представления. Оружие отобрали, а одежду и обувь оставили. Это несколько успокоило Рыбина Граната и Хэма. Меня тоже, но по другой причине. Нас оставили связанными на траве, а Бешеные Бабки разложили костер. В огонь они подкинули чего-то сладко-пахучего, настолько приторного, что голову заломило хуже, чем от напитков Пришельцев. Сами бабки, вопреки названию, отнюдь не все были преклонного возраста. Их можно было различить по одежде. Старухи были в глухих черных платьях и платках, женщины помоложе носили светлые блузы, клетчатые юбки и такие же платки. Мечей я ни у кого не заметила, зато почти у всех были пращи, разнообразные дубинки и колотушки, у молодых в волосы были воткнуты заостренные шпильки, отлично заменяющие стилеты, а старухи почти все были вооружены боевыми спицами, наподобие тех, что в ходу па Ближнедальнем Востоке. Свободные от стражи уселись вокруг костра, вытащили спицы и принялись вязать — должно быть, такие же сети, что были предназначены для беспомощных пленников. Молодые тем временем освежали боевую раскраску.

Пахучий дым, по моему разумению, не мог быть ни чем иным, как сигналом. Так оно и оказалось. С того места, где я находилась, заметить приближающуюся кавалькаду было трудно, но о том, что надвигаются жданые гости, я поняла по поведению Бешеных Бабок. Младшие начали еще старательнее прихорашиваться, взбивать кудри и щипать себя за щеки. И все без исключения извлекли из поясных сумок украшения и стали цеплять на себя браслеты, бусы и кулоны, а также опрыскиваться духами, отчего Хэм принялся неостановимо чихать.

И под его чих в лагерь въехали всадники в форме стражников принципата Ля Мой, только без знаков различия. Следом катилась повозка, нагруженная какими-то тюками, а правил ею мужчина, одетый так же как остальные, но в надвинутой едва ли не нос шляпе, нижнюю же часть лица он обмотал платком. Тем не менее я его узнала. Судя по ругательствам, которые вырвались у Рыбина Граната, он — тоже.

Генеральный принц Остин Мартин XVI Ля Мой сошел с повозки. Навстречу ему шагнула старуха с жестким, густо напудренным лицом. Её запястья украшали тяжелые золотые браслеты, морщинистую шею обвивала бриллиантовая нить.

— Господин мой генеральный принц, — произнесла она протокольным тоном, — преступники, о которых вы предупреждали, захвачены.

— Я не сомневался в этом, почтенная Баба Карла. Со своей стороны — заверяю, что в этой повозке наилучшие сласти, и ткани моднейших расцветок, и станки для ног, и щетки для волос, и притирания для лиц, зубов и ресниц от придворных производителей — ведь вы этого достойны! Но прежде скажите мне — вам удалось захватить их имущество?

— Вот. — По знаку Бабы Карлы бабка помоложе бросила к ногам принца-генерала наши сумки. — Та, что подала нам сигнал, показала, где их вьюки.

Рыбин Гранат обернулся ко мне.

— Стоящая-С-Кошельком, — пояснила я. — Она подозрительно рано смылась с праздника.

— О женщины, стукачество вам имя! — простонал Рыбин Гранат. Я хотела напомнить ему о Кэше, но сдержалась, ибо восточному единоборцу в ближайший миг предстояло пережить новое испытание.

Принц-генерал не поленился лично покопаться в нашем барахле и выудил оттуда кошелек с башлями и мои (то есть Хэмовы) чековые книжки.

— Вот справедливость и восстановлена. — Он выпрямился и прислонился к повозке. — Не стоило держать меня за простачка, наглые мои! Ваши действия по выезде из Даун-тауна нетрудно было угадать. А угадав — предупредить.

— Что, интригуете в духе мессира Офигелли? — спросила я. — Вместо того, чтобы бороться с теми, кто угрожает принципату, прикармливаете их?

— Угрожает? — он усмехнулся. — Я давно мог бы уничтожить их, но они нужны мне, чтобы держать в узде этих идиотов из Верховной Ложи, которые думают, что мною можно управлять.

— А не боитесь, что правда выйдет наружу?

— Как? Мои славные маршалы получают свой процент от сделок с Пришельцами и Бабками. А вы в военной тюрьме Даун-тауна можете болтать что угодно. Вас никто не услышит, а услышав — не поверит.

Принц-генерал просто расцвел, выдав такую чеканную формулу. Но вмешалась Баба Карла.

— Ты хочешь забрать пленников, господин?

— Разумеется. Разве не так мы договаривались?

— Тогда у меня к тебе просьба: забери мужчин, но оставь нам женщину.

— Хм. Как-то не ожидал от тебя…

— Ты не так понял, принц-генерал! Нынешнее правосудие в принципате слишком смягчилось, слишком далеко ушло от заветов отцов-обоснователей! Даже смертная казнь применяется редко и не страшит преступников. Мы потому и покинули Ля Мой, что не были согласны с позорным мягкосердечием.

— И тут борчихи за древнее благочестие, — пробормотал Рыбин Гранат.

— И потому снова прошу тебя — отдай нам женщину! Мы будем судить ее пустошным трибуналом. Преступления ее велики: она путешествует вместе с мужчинами, несомненно для того, чтобы предаваться разврату и блуду! Она бесстыдно стрижет волосы, оголяет ноги и даже не носит чулок! Кроме того она причинила нам тяжкий урон, повредив лучшую из боевых сковородок и нанеся тяжкие раны нашим соратницам в борьбе, причем Анна-Лиза Конда вряд ли оправится… За это мы поступим с ней так, как отцы-обоснователи поступали с ведьмами — отправим ее на костер.

— Отцы-обоснователи ведьм вешали, — поправил ее принц-генерал.

— Ты говоришь верно. Но надо учитывать местную специфику! Здесь вешать не на чем, разве что на кактусах, да и тех поблизости нет…

Не знаю, чем бы кончилась эта познавательная и увлекательная дискуссия, но речь Бабы Карлы была прервана самым неделикатным образом. Между ней и генеральным принцем в многострадальную землю Пустошей вонзилось копье. А затем раздался звук, рядом с которыми боевые вопли Бешеных Бабок показались бы кошачьим мяуканьем. Нет, я, конечно, раньше слышала громкий свист. Но не такой. Разве что подобный — на сверхскоростном ковре-самолете.

— Дикие Хозяйки! — бледнея, вскричал один из лямойских маршалов.

Бешеные Бабки спешно приводили себя в боевой порядок. Нужно отдать им должное — сразу не побежали, а попытались оказать сопротивление, обратив в оружие те предметы обихода, которыми располагали. Однако их лямойские гости не были готовы к такому повороту событий. Генеральный принц вскочил в повозку и принялся нахлестывать лошадей.

— Маршалы, сомкнитесь вокруг меня! — орал он. — Уходим! Спешно!

Дикие Хозяйки поливали отступающих стрелами. Бешеные Бабки отвечали градом камней из пращей.

— Ужас без конца! — простонал Хэм.

— Почему? — удивилась я. — Нормальная рабочая обстановка. — После чего стукнула каблуком, чтобы открылся тайник в подошве и выскочил припрятанный специально для подобных случаев стилет. Извернувшись, перерезала ремни на себе, потом на Рыбине Гранате. Наше оружие, сваленное вместе с вьюками, было неподалеку, убрать его не догадались.

— Ну, где там твои гады и навы? Покажем Бабкам, что такое традиционные ценности!

Рыбин Гранат не возражал, позабыв про свою благовоспитанность. Принц-генерал скрылся с его деньгами, и восточный единоборец срывал злость на тех, кто подворачивался под руки, а также под ноги. У меня к Бешеным Бабкам были свои счеты. Из-за них мне не удалось выспаться, меня несколько миль волочили, спеленутой, за ноги и вдобавок они собирались меня сжечь. Так что настроена я была решительно и, заполучив обратно свой меч, принялась рубить Бабок, не мучая себя соображениями, что сзади нападать неблагородно. Не ожидавшие такой напасти, Бешеные Бабки, после кратковременной рукопашной, дрогнули и ударились в отступление — к моему искреннему огорчению. А мы оказались окружены Дикими Хозяйками. Они не нападали на нас, но и признаков дружелюбия не выказывали. На всякий случай, воспользовавшись кратковременной передышкой, я пригребла поближе свои вещички и принялась распаковывать Хэма, одновременно поглядывая на новых пленительниц.

У Диких Хозяек, в отличие от Бешеных Бабок, не наблюдалось единой формы одежды. Одни были с ног до головы затянуты в кожу, другие в легких доспехах весьма рискованного покроя, третьи в камзолах и ботфортах — в общем, одеты как попало, но всегда к выгоде своих форм, ибо, опять-таки, в отличие от конкуренток, они были молоды и крепкого сложения. Таким же разнокалиберным, как наряды, было их оружие. Мечи и кинжалы, луки и копья, чакры и топоры, нагайки и удавки — понятия не имею, как они могли координировать свои действия.

Дикие Хозяйки молча мерили нас подозрительными взглядами. Я тоже не торопилась вступать в дискуссию. И в этот момент Рыбин Гранат, сохранявший в бою неизменное спокойствие, сорвался с места. Я проследила за ним взглядом.

На невысоком мышастом коньке к нам подъезжала молодая женщина в полосатой фуфайке с обрезанными рукавами, какие носят в Союзе Торговых Городов, и коротких парусиновых штанах. Её темные волосы стягивала выцветшая на солнце пестрая лента, на боку красовалась сабля.

— Зорька! — кричал Рыбин Гранат. — Здравствуй, Зорька, я вернулся!

Но едва он приблизился к наезднице, она молниеносным движением выхватила саблю из ножен и наотмашь плоской стороной ударила восточного единоборца по голове. Рыбин Гранат без звука упал у ног коня.

Потом нас с Хэмом усадили на отбитых у Бешеных Бабок лошадей (а бесчувственного Рыбина Граната положили поперек седла) и препроводили в лагерь. Нам оставили оружие и личные вещи, не стали обыскивать, но если бы мы сделали попытку вырваться из-под конвоя, уверена, последствия были бы плачевны. Хэм активно таращился на прелести Диких Хозяек, но никаких провокационных действий не предпринимал.

Через несколько часов мы были на месте. Судя по тому, что Дикие Хозяйки обитали в палатках, наподобие шалашей Пришельцев, вряд ли они жили здесь постоянно. Но они, по крайней мере, догадались соорудить нечто вроде оборонительного земляного вала и выставить часовых. Рыбина Граната сняли с седла и куда-то уволокли, а нам с Хэмом указали на место у костра и велели ждать.

— Они там будут надругиваться над его мужской гордостью? — полюбопытствовал Хэм.

— Это вряд ли. Женщина — его жена, если ты еще не врубился. Рыбин Гранат наверняка потому с нами и увязался, что мы в эту сторону ехали.

Хэм, как мне показалось, был разочарован. Но недолго. Молоденькая Хозяйка в короткой кожаной юбке и жилетке со шнуровкой на голом теле принесла нам обед, составленный из жареной рыбы (очевидно, где-то поблизости была речка), земляных орехов и выдолбленной тыквы, наполненной пивом. Хэм первым делом набросился на последнее — после того, что он вчера принял, ему это было необходимо. Да и меня обед примирил со многими трудностями жизни. Хозяйки не настолько еще одичали, чтобы утратить кулинарные навыки. Насытившись, я огляделась. Незаметно было, чтоб за нами следили. Очевидно, мы не слишком интересовали Диких Хозяек. А на то, чтобы предотвратить возможный побег, вокруг имелись часовые.

— Пойду узнаю, как там выясняются семейные отношения, — сказала я Хэму. — А ты посиди, отдохни.

— Погоди. А если насчет мужской гордости придут?

— Да что ты всё время об одном и том же! Каждый раз из-за этого в истории попадаем!

— Неправда! — оскорбился Хэм. — Ночью я был ни при чем! И сегодня утром — тоже.

— Верно… Хорошо, если девушка сама захочет познакомиться — то пожалуйста. Но первым приставать не начинай. Здесь, по-моему, это не принято.

По лагерю я шла спокойно, не прячась, но и не демонстрировала свою персону. Как бы гуляла. Хозяйки не могли меня не видеть, но как бы не замечали. Так мы выказывали взаимное уважение.

Долго искать Рыбина Граната не пришлось. Полог одной из палаток был откинут, и, скорее всего, преднамеренно, а не по забывчивости. Изнутри доносились голоса:

— …А что еще я мог подумать! Ведь ты же с ним в кабаке сидела, и еще издевалась надо мной!

— Вот именно! Как еще я могла выведать, кто нас закладывает? А ты мне всё чуть не испортил ревностью своей дурацкой! Я столько потрудилась, чтобы войти к начальнику стражи в доверие…

— Может, ты еще и спала с ним?

— Нет, это что-то! Почему, если мужик ради пользы дела с кем-то переспит, так он герой, а если женщина — так она шлюха?

Я почувствовала, что пора вмешаться. Кашлянула, и вошла внутрь,

— Это чучело — твоя новая подружка? — оскорбленная супруга при моем появлении разъярилась еще больше. — Небось еще и пацана своего тебе на шею посадила!

— Ну, зачем так сразу… Пацан, правда, мой, и я везу его учиться в Чифань.

— Другим мозги запудривай! Я контрактников за версту определяю! У тебя на лбу все статьи договора написаны!

— А если так, зачем понапрасну на мужика собак вешаешь? Чтобы глотку поупражнять? Я в самом деле сопровождаю парня по контракту, а в компании с твоим благоверным мы оказались лишь потому, что нам было по дороге. А он тебя целенаправленно искал.

К чести Рыбина Граната, он не завопил «С чего ты взяла?» или «Как ты догадалась?»

— Правда, что ли? — смягчилась суровая Зорька.

— Да, — подтвердил Рыбин Гранат. — Я, услышавши о Диких Хозяйках, заподозрил, что ты должна быть среди них. А как узнал в Волкодавле, что они завели обычай свистеть при нападении, совсем уверился… Это ее привычка, — объяснил он мне. — Ее в Нездесе во всех тавернах так и называли — «Соловей»…

Меж тем, умиление Соловья длилось недолго.

— Искал? А вот интересно, зачем он меня искал? Прикончить, ежели в Нездесе не удалось, и не дошло наконец, что это дружок его Костяк, сволочь, был стукачом?

— Ну, догадывался я про Костяка. Иначе с чего бы он стал в меня стрелять? Но я хотел от тебя услышать…

— А дальше что? Думал, я на радостях к тебе на шею брошусь?

— Почему бы и нет? Знаешь, как я добирался сюда? Не счесть, сколько раз меня смерть подстерегала! Я с чудовищем сражался, из тюрем убегал…

— Нашел, чем хвастаться. А что я обиделась, ты не подумал?

— С чего бы? Ведь это ты меня бросила на улице, подстреленного!

— Я тебе жизнь спасла, идиот! А ты убить меня хотел.

Опять двадцать пять за рыбу башли! Никогда не понимала смысла этого нездесского ругательства. Но выяснять не стала, а прошипела Рыбину Гранату на ухо:

— Проси у нее прощения! Иначе расскажу, как ты с царевной Миленой штаны починял!

Зорька, к счастью, меня не услышала. В данный момент она говорила:

— Подумаешь, сражался он! Кто бы знал, как мы здесь сражаемся! Против нас и Пришельцы, и Бешеные Бабки, и маршалы принципата! А еще грозит нам войной Суверенный Оркостан и на дальних окраинах Пустошей появляются отряды засланных из Поволчья казачков! Но я ничего не боюсь! Я счастлива! Здесь, впервые в жизни, я нашла славных боевых подруг, сестер по оружию, которые не попрекают меня моим прошлым! А также настоящим и будущим!

— Так, — на пороге палатки появилась высокая женщина в кожаных доспехах. — Вижу, краткая информация о внешнем и внутреннем положении Диких Хозяек уже проведена. Чудненько.

— Это наша предводительница, старшая среди сестер, в прошлом — королева варваров, — представила Зорька вошедшую.

— Можно просто Варвара, — сообщила та, усаживаясь напротив нас. — Короче, если вы не полные дураки, то поняли — наши жизненные обстоятельства не располагают к шуткам. И вам лучше сразу выложить о происходящем в принципате Ля Мой и окружающих странах.

— А если выложим, тогда что? — спросила я.

— Не знаю. Может, отпустим вас. А может, и нет. Мы девушки дикие, непредсказуемые…

— Тогда не вижу, чем вы, в принципе, отличаетесь от Бешеных Бабок.

— Да как ты смеешь сравнивать! — возмутилась Зорька. — Мы — свободные женщины, сбросившие ярмо угнетения, а они сами жаждут всех угнетать!

— Да кто тебя раньше угнетал? Насколько я знаю, в Нездесе ты сама была главарихой банды.

— А я не понимала, что меня угнетают! Это мне здесь объяснили! И вообще, не тебе меня судить! Ты… мужчинам служишь за деньги!

— А что, по-твоему, даром лучше?

— Девочки, уймитесь, — вмешался Рыбин Гранат. Потом повернулся к Варваре. — Мадам, я бы рад ответить на ваши вопросы, но, поймите, в окружающих странах мы были проездом…

— Но ты хотя бы можешь сказать, что заставило принца-генерала выбраться в Пустоши, при том что обычно сюда его ведром кактусовой не заманишь?

— О, это просто. Ему нужны были мы.

— Вы — такие важные персоны? — усмехнулась Варвара.

— Персоны мы скромные. Но он на нас обиделся. Мы в Даун-тауне устроили шухер. Взяли банк, разнесли тюрьму…

— Свистишь! — с плохо скрываемым восхищением произнесла Зорька.

— Это ты свистишь. А я такой привычки не имею.

— Он говорит правду? — повернулась ко мне Варвара.

— В общем, да. Но не думаю, чтобы генеральный принц стал продолжать преследование. Ему не столько мы были нужны, сколько захваченные в банке деньги. Он их получил. А вот Бешеные Бабки… Вы их потрепали, отобрали захваченных пленников… вряд ли они это так оставят.

— Наплевать, — отмахнулась Варвара. — Отобьемся.

— А о Пришельцах ты не спрашиваешь? Ведь это они захватили нас первыми.

— Да ну их, этих клоунов! Ставлю свой меч против перочинного ножика, что они опять ужрались, и Бешеные Бабки застали их врасплох.

— Перочинный ножик — твой. А контакты принца-генерала с Бешеными Бабками тебя не тревожат?

— Пусть они самого принца-генерала тревожат. Считает себя коварнее всех, небось и к Пришельцам агентов запустил, а того не замечает, что Баба Карла спит и видит, как свергнуть его с престола и занять его место…

— …во имя традиционных ценностей, завещанных отцами-обоснователями.

— Как будто никто не знает, что их отцы-основатели были мелкими уголовниками, высланными из Заморской Олигархии.

— По-моему, это и должно внушать опасения.

— Мелкие уголовники — и опасения мелкие. Вот Орк-комитет Суверенного Оркостана — это серьезные ребята. Но они далеко… Постой, — опамятовалась Варвара. — Это что ж получается — не я тебя, ты меня допрашиваешь?

Я скромно промолчала.

— Нет, тебя оставлять в живых опасно. Лучше убить.

— Принц-генерал и Баба Карла будут тебе очень благодарны. За исполнение их заветной мечты.

На сей раз промолчала Варвара. Впрочем, она наверняка бы оставила последнее слово за собой. Но ей не дали. В палатку ворвалась девица в симпатичном кольчужном мини.

— Сестреллы! Вернулись дозорные и сообщили, что к нам приближается большое количество Бешеных Бабок!

— Свисти общий сбор.

— Слушаюсь, сестра Варвара! — девица умчалась. Через мгновение снаружи послышался оглушительный свист.

— Ну вот, — Варвара неторопливо поднялась на ноги, — ты оказалась права. Но это не страшно. Идите к своему костру, возможно, сейчас всё решится.

Мы с Рыбином Гранатом не стали возражать. Люди занимались делом — готовились к сражению. Приятно было видеть, что хоть кого-то в этих Пустошах трудно застать врасплох.

У потухшего костра мы застали Хэма, живого и здорового, но хмурого и угнетенного. Я не успела спросить его, что случилось, поскольку подошла Зорька. Да, важные решения здесь принимались быстро.

— Совет племени решил отпустить вас, куда шли, и дать вам лошадей.

— Я остаюсь, — решительно заявил Рыбин Гранат.

— Тебе не позволят!

— Позволят! Сказано: отпустить, куда шли! А я шел именно сюда! Я буду сражаться рядом с тобой!

— А оно мне надо?

Беседа грозила пойти по третьему кругу. Я саданула Рыбинa локтем в бок, при том что не была уверена, поймет ли он намек. Но он понял.

— Ну прости меня… пожалуйста. — Зорька прикусила губу.

— Хочешь, на колени встану?

Тут она не выдержала и бросилась к нему на шею. Всхлипнув, сказала:

— Ты не представляешь, что такое — работать в чисто женском коллективе…

— Ничего, что-нибудь придумаем…

Зорька быстро взяла себя в руки и отвела нас к коновязи, где вывела нам двух лошадей — разумеется, не тех, на которых мы добирались сюда из Столовых равнин, они остались либо у Пришельцев, либо у Бешеных Бабок. А вьючных лошадей нам тоже не собирались давать, и я опасалась, что Хэм начнет возникать по этому поводу. Однако он промолчал. И, по правде сказать, после событий последних дней и вьючить особо было нечего.

— Что ж, прощайте, — сказала Зорька. — А так хотелось поговорить о своем, о женском… какое оружие сейчас носят, какие боевые приемы в моде… Но нет времени. Приближается ночь, а с ней — битва.

— Прощайте и вы. Желаю удачи вам обоим… и нарубить побольше Бабок!

Мы с Хэмом поднялись в седла, Зорька свистнула в два пальца и кони рванули с места. Лагерь Диких Хозяек остался позади.

Мы скакали всю ночь с перерывами, останавливаясь для того, чтобы дать роздых лошадям. Было полнолуние, и заклинание ночного зрения не требовалось. Хотя при ясной луне противник легко мог заметить нас посреди Пустошей. Но погони не было. Несмотря на то, что Хэм сутки не спал (а я — двое), он не жаловался, и лишь на рассвете, когда мы перешли на шаг, у него вырвалось:

— Я никогда не женюсь!

— Почему? — Я удивилась не столько утверждению, сколько его причине. Точнее, отсутствию таковой. Вроде бы никто в данный момент Хэма под венец не волок.

— Сначала бабки эти ужасные… а потом девки… ты вот ушла и бросила меня…

До меня начало доходить.

— Здрасьте! Ты же сам всю дорогу хотел с девушками время провести!

— Хотел… Но я же не представлял, что их столько будет!

Я тоже не представляла, что там имело место. То ли Хозяйки настолько истосковались по мужскому обществу, то ли у сестры Варвары такие методы добычи информации. Хотелось бы верить в последнее. Не то Рыбин Гранат там долго не продержится.

— Ладно. Я тебя и не заставляю жениться. Моя задача — добыть тебе меч и принцессу, а дальше твоя забота.

Хэм приободрился, и даже запел: «Меч Рубило во степи — хамова подруга…»

Однако когда мы встали на привал, снова спохватился.

— Он же забрал все наши чеки!

— Кто?

— Принц-генерал.

— А, ты про это… Взять-то он взял, да что ему с них пользы? Я поставила на них заклятие самоуничтожения при попытке использования посторонним лицом.

— Что ж ты мне сразу не сказала?

— Ну, малыш, кто же распространяется о таких вещах… А почему тебя это волнует? Или ты тоже мечтал их у меня слямзить?

— А что? Это мои деньги.

— Но твой папенька доверил их мне. И запомни: когда решишь сделать подлянку тетушке Конни, подумай прежде, нет ли у тетушки Коннн в запасе какой-нибудь контрподлянки.

Хэм надулся.

— Да не переживай ты! Главное — удалось вернуть оружие.

— Верно. Оружие — душа воина.

— Не в этом дело. У нас за потерю табельного оружия штрафуют. И весьма основательно.

— Всё равно… мы остались без средств. И когда мы попадем в большие города, у нас будут эти… как их… проблемы.

— Вот со средствами у нас как раз проблем не будет. — Я вытряхнула из-за пазухи пригоршню браслетов, перстней и бус. — Жаль, до бриллиантов Бабы Карлы не дотянулась…

Глаза Хэма округлились.

— Это ты Бешеных Бабок ограбила?

— Не ограбила, — поправила я его, — а реквизировала ценности в порядке компенсации за материальный и моральный ущерб.

— Какое низкое коварство! — восхитился Хэм. — Значит, у нас опять всё путем?

— В этом отношении — да. Но в ближайшие дни нам придется есть то, что сами настреляем. И никаких божественных напитков!

Я несколько приукрасила ситуацию. Ценности, позаимствованные у Бешеных Бабок нужно было еще обратить в наличность. На Ближнедальнем Востоке это нетрудно сделать, но займет дополнительное время. Однако если совместить трату времени с добычей сведений, может всё и к лучшему.

После блужданий по Пустошам мы выбрались на оживленную дорогу и от встреченной труппы театра «Козкжи», направлявшейся на гастроли, узнали, что ближайший город на перекрестке торговых путей — Аль-Кадавр. Туда, для начала, я и решила отправиться.

— А как же Чифань? — удивился Хэм.

— Ты в самом деле учиться возжелал?

— Не, учиться я не хочу. Но мы, вроде, туда собирались.

— Не собирались, а говорили, что собирались. Разница. Первым делом нам нужно узнать, где находится то, за чем мы сюда явились. Ежели в Чифани — будет тебе Чифань…

По пути я вновь переоделась в свою прежнюю одежду, а многострадальное платье Стар Ньюэры разрезала на полосы, которые употребила на сооружение тюрбанов для Хэма и для себя. Хэм протестовал, чтобы на него наматывали «эти тряпки». Однако я его уговорила.

— Здесь только рабы и умалишенные ходят с непокрытыми головами. Ты же не хочешь, чтобы тебя приняли за кого-нибудь из них?

— Ни за что!

— Вот и ладушки. Тем более, надо действительно лишиться ума, чтобы при здешнем солнце не прикрывать головы.

Аль-Кадавр ничем не отличался от большинства городов в части Ойойкумены, именуемой Ближнедальним Востоком, а именно грязных, пыльных, шумных и прокопченных жарой. И у врат Аль-Кадавра впервые за время нашего путешествия мне пришлось применить заклинание кратковременного отведения глаз городской стражи, дабы не платить въездной пошлины. Доселе я честно платила, к тому же деньги были не мои, а клиента. Теперь же в кошельке у нас не было ни динара, а демонстрировать стражам порядка реквизированные драгоценности было бы по меньшей мере неосторожно.

С хозяином гостиницы — по-местному, дастархан-барака, всё обошлось гораздо проще. С него хватило и самого скромного перстня из нашего набора. После чего в нашем распоряжении были комната и кушанья, превосходившие творения всех поваров от Столовых до Пустошей.

После обеда, вознаградившего нас за лишения последних месяцев, мы собрались в лавку менялы. Не обошлось без обычных препирательств. Я предупредила Хэма, что всем займусь сама, а ему следует помалкивать.

— Это еще почему? Сам справлюсь!

— Ты не понимаешь. Здесь надо торговаться, иначе уважать не будут.

— А я умею! Я в Нездесе был, в лавки ходил и торговался почем зря!

— Еще один крутой нездесит выискался… Только тамошние торгаши перед здешними — дети малые. Отпусти тебя одного — и вправду выйдет почем зря.

И мы двинулись на базар. День был торговый, и посмотреть было на что, но не следовало отвлекаться, пока мы не разживемся наличкой.

У хозяина дастархан-барака я узнала, где найти меняльную лавку, и целеустремленно двинулась к ней. По пути едва не потеряла Хэма. Нашла его там, где меньше всего ожидала обнаружить — у книгопродавца. Оказалось, что его заманили туда новейшим списком эротического трактата «Трах-Тибидох» с цветными миниатюрами. Я тихо рыкнула: «Может тебя Диким Хозяйкам вернуть, чтоб они тебе всё на практике показали?», и Хэм покорно отложил книжицу.

Перед входом в лавку почтеннейшего Мехмата ибн Кармана я закрепила хвост тюрбана, чтоб он закрывал лицо до самых глаз, дабы соблюсти местные приличия. И не зря. Место оказалось приличное, весьма, весьма. Одно из тех, куда посетители заходят не только для того, чтобы заключить сделку, но затем, чтобы засветиться в достойном обществе. А хозяин, понимая это, угощает гостей кавой и подает им наргиле, чтоб они, возлежа на пушистых коврах, могли насладиться культурной беседой. И сейчас несколько разномастных мужчин этим и занимались. Мы же с Хэмом с первого взгляда хозяину не понравились, но он не стал визжать, как ограбленный, а возгласил, оглаживая крашеную хной бороду:

— Что вы делаете здесь, о нечистые, о дети псов? Ибо не место здесь неправомочным, безденежным! И быстрее лани беги, ты, молодой бродяга, ибо отмечен ты следами злобных сил: волосы твои желты, а глаза таковы, о каких сказано: «Горе тебе среди голубоглазых!»

— Сдержи свое сердце, о достойнейший из достойнейших, и остерегись прогонять состоятельного клиента! Взгляни на моего хозяина — разве ты не видишь на нем следов благополучия? — Я встряхнула мешочек, в котором лежали драгоценности. — И разве твое изощренное ухо не различает звон золота о рубины? И этот звон может порадовать ухо твоего конкурента Залила Сутрана, если беседа наша будет продолжаться в том же тоне!

— О, горе мне! Не иначе я плохо спал и взгляд мой затмился, и следы богатства спутал я со следами злополучия! О почему хозяин твой стал таков, что тело его исхудало, а голову опалило солнце? И почему он сам не назовет свое имя и не расскажет своей истории? Разве у него нет языка, чтоб говорить?

— О почтенный, язык у него в порядке, равно как и всё прочее. Но не спрашивай его имени, ибо это стерлось. А что до того, что он молчит, это повесть долгая и увлекательная, и начало ее неизвестно, и конец нельзя изложить.

— Так пусть она расскажет эту повесть, о Мехмат ибн Карман! — воскликнул один из посетителей. — Всё равно на улице жара, и никаких развлечений, а славный музыкант которого ты обещал нам сегодня, не пришел, собака и сын собаки!

Мехмат не рискнул уточнять, к кому относится последнее утверждение.

— Да будет по твоему слову, благородный Насрулла. А ты, могучий Ахок, желаешь ли послушать историю?

— Желаю, — прогудел действительно могучий детина, заросший черным кудрявым волосом.

Остальные посетители тоже изъявили согласие.

— На голове и на глазах! — провозгласил Мехмат. — Рассказывай, а после я отвешу вам деньги за ваше золото, если оно того стоит.

— Узнайте же, о достойные, что был в некоем городе Ойойкумены богатый купец. И был у него единственный сын, ни в чем не знавший недостатка. В назначенный час купец умер, оставив сыну дом, и вдоволь товара, и невольницу, обученную всем наукам, и мирским и счетным, и всем ремеслам, что известны в мире. И сын купца каждый день ходил на базар, и покупал, и продавал, имея с этого прибыток. В некоторый день прибыл на базар человек, торгующий тканями, и продавал платки и пояса тонкой работы. И был среди них вышитый пояс такой красоты, что сын купца решил, что непременно должен владеть им. Больше, чем за весь товар, проданный на базаре за весь день, просили за этот пояс, и сын купца не пожалел денег и купил желанное. И отнес пояс домой, и любовался им, и чем больше смотрел на дивные узоры, тем сильнее казалось ему, что вышит он рукой не простой вышивальщицы. И он снова побежал на базар, желая расспросить того торговца, что продал ему пояс, но его уже не было в городе. Тогда сын купца впал в тоску и щеки его сделались впалыми, а глаза — голубыми. И верная невольница сказала ему: «О, молодой хозяин, пойди к волшебнику, мудрому из мудрых и покажи ему этот пояс — быть может, он разрешит загадку». А в том городе был волшебник, равный в науке чародейства Сулайману, Малагису и даже Абрамелину, мудрейшему из здравствующих. И он посмотрел на чудесный пояс, и открыл гадательную книгу, принесенную ему джинами и висками, и сказал: «Воистину, диво! Пояс сей вышивала дочь властителей, чья красота не подлежит описанию. Она из тех, о ком сказано, что „она соблазняет своим задом“, ибо ягодицы ее при ходьбе бьют друг о друга, словно волны Радужного моря в час прибоя. Спереди же на нее нельзя смотреть, не зажмурившись, ибо живот ее как бы усеян анемонами, из складок которого веет уксусом, и соски грудей ее подобны паре плодов граната. И ее полюбил чародей, из числа зловредных, и заточил ее в башне. И она вышивает в тон башне пояса и посылает их на продажу, дабы витязь из числа доблестных увидел их, и узнал о ее судьбе, и освободил из башни. А называют ее Доступная Принцесса, и томится она в одном из городов Ближнедальнего Востока, а о большем молчит моя гадательная книга». И сын купца, услышав эти слова, стал как порабощенный похищенной любовью, и не знал покоя ни днем, ни ночью. И невольница, исполненная разумения, — а я и есть эта невольница, в чем свидетели носители доказательств, — спросила у мудреца: «О мудрец! Нет ли какого-нибудь верного средства, чтобы господин мой добыл себе Доступную Принцессу?» И мудрец снова раскрыл свою гадательную книгу и сказал: «Есть чудесный меч, прозванный в наших краях Рубилом за то, что сокрушает всё, с чем соприкоснется, и кто владеет им, тот может добыть желаемое. А хранится он в одном из городов Ближнедальнего Востока, а о большем молчит моя гадательная книга». И сын купца и невольница сели на коней и бактерийских верблюдов, и был он в пути точно пьяный, который выпил много вина, не скупясь для себя, и его охватило похмелье, так что он блуждал, сам себя потеряв, не зная, что делать, и утонув в море размышлений. И поиздержался в пути, и, прибыв в Аль-Кадавр, направился к меняле, дабы обратить золото и драгоценные камни в звонкую монету, и нанять себе красивый дом, и устлать его коврами и подушками, и повесить в нем занавески. И вот мы пред тобою, о почтеннейший!

— Славная история, — сказал Махмат ибн Карман. — Сдается мне, о почтеннейшие, что ничем не уступает она истории о любви прекрасной Алмасты и отважного Бешбермека, что мы слышали вчера.

— Да, история славная и, сдается мне, правдивая, — подхватил почтенный Насрулла. — Разве не ты, могучий Ахок, рассказывал нам, что чужестранцы именуют Доступной Принцессой несравненную Бедр-аль-Тохес, что превзошла прославленной красотой Шуб-аль-Тулуп, знаменитую красавицу древности, и заключена она под заклятием в чудесном Этрофе, что на берегу Радужного моря?

Могучий Ахок уклонился от ответа, но отозвался старикашка, возлежавший на софе с блюдом шербета.

— Верно, верно, и побратим твой Бизяв, что пошел сегодня в баню, говорил нам о некоем волшебном мече, что хранится в крепости у озера Дахук Кардаль, и стережет его страж-птица Железный Феникс.

Ахок снова смолчал. Мехмат же нетерпеливо поглядывал на мешочек в моих руках. Пришла пора перейти к делу. Я достала цацки, и мы принялись торговаться. Занятие это оказалось для меня более приятным, чем ожидалось. Поскольку я чувствовала, что если придется снова говорить периодами, начинающимися с буквы «и», то я за себя не ручаюсь.

Хэм при виде денег заморгал глазами и вышел из того полуобморочного состояния, в которое поверг его мой рассказ. Присутствующих это нимало не смутило, ибо по их разумению (довольно правильному) так и должен вести себя любой нормальный мужчина, даже без памяти заочно влюбленный в Доступную Принцессу.

Получив денег меньше, чем стоили драгоценности, но больше, чем я надеялась, мы собрались уходить. И тут подал голос могучий Ахок:

— А пока вы не наняли дом с подушками и занавесками, где, ты сказала, вы остановились?

Я об этом не упоминала. Но сделала вид, что забыла об этом.

— В дастархан-бараке, которым владеет почтенный Вах-бай-Мэй, что возле рынка.

Он кивнул и не произнес больше ни слова.

Когда мы вернулись в дастархан-барак, Хэм сказал:

— Как прикольно всё совпало! И деньги есть, и сразу адреса узнали. Отдохнем здесь, отъедимся, и поедем.

— Насчет отъедимся — не знаю. Но отдыхать в ближайшую ночь нам вряд ли придется.

— С чего бы?

— К нам явятся гости. Двое, как минимум. Эх, Рыбин Гранат сейчас бы не помешал. Не думала я, что пожалею о его отсутствии. Но ничего, придется, как всегда, справляться самолично.

Их действительно оказалось только двое. Кроме того, на протяжении всего путешествия на нас нападали внезапно, теперь же мы успели подготовиться, и это существенно облегчило ситуацию. Наши супостаты также сочли ниже своего достоинства сговариваться с гостинником, и полезли в окно, благо оно располагалось невысоко. Первым появился уже знакомый мне могучий Ахок, ибо был он из тех, кто действует по принципу: «Сила есть — ума не надо». Второй — упомянутый заочно Бизяв — заставил немного повозиться. Богатырь был мал ростом, подвижен, и кое-чему учился. Пуще того — примерно в той же школе, что и Рыбин Гранат. Это было заметно по пристрастию к прыжкам и отталкиванию от потолка. Что его и погубило. Видимо, его учитель не говорил ему того, что я вдалбливаю всем на каждом занятии: в воздухе у человека опоры нет! И моя неприязнь к полетам здесь не причем — это базовые знания… Короче, когда он попытался осуществить уже знакомый «полет фанеры», я ухватила его за щиколотки и приложила затылком о глинобитный пол.

Хэм тем временем обезоруживал Ахока и вязал его заранее заготовленными ремнями. Всё же мальчик в путешествии кое-чему научился.

Предоставив ему сделать то же самое с Бизявом, я соорудила легкие кляпы по методе полковника Грушина, заткнула пленникам рты и стала ждать, пока они придут в себя.

Первым очнулся Ахок, и я выдержала положенный интервал, чтобы он промычал в тряпочку соответствующие случаю ругательства, добавив:

— Нужно было слушать внимательнее, мужик. Я же честно предупреждала, что обучена всем ремеслам.

Затем, как рекомендует полковник, кляп был вынут, и мы услышали:

— …дети разврата!

И тут Хэм показал, что на самом деле он хам.

— Ты на кого пасть разеваешь, козлина? Я здесь начальник! Будешь понты метать — узнаешь, кто крутой, а кто подкрученный!

Ахок и в самом деле разинул пасть. Я даже загордилась своим подопечным. Разумеется, если б Ахок на него прикрикнул, Хэм бы стушевался. Но Ахок этого не знал.

— А говорили — утонул в море размышлений, — подал голос опамятовавшийся Бизяв. — И учтите, слуги шайтана: если вы передадите нас властям, кади склонит свое ухо к нам, скромным и благочестивым, а не к пресекающим дороги и предающим друзей разбойникам, коварным и хитрым!

— Мы учтем. И в случае чего не станем передавать вас властям, а утопим в ближайшем арыке, как вы намеревались поступить с нами. Но не лучше ли нам договориться, как подобает скромным и благочестивым?

— О чем нам договариваться, о пятнистая змея?

— Во-первых, обойдемся без «о», также без «и». Во-вторых, вам ведь нужны Доступная Принцесса и меч Рубило? И вы пришли сюда ликвидировать конкурентов.

— А кому конкуренты-то нужны!

— Вот об этом и поговорим.

— Как мы можем договориться, о ифритка?

— Арык, — напомнила я ему.

— …когда мы, побратимы, целый год договориться между собой не могли!

— Это так, — подтвердил Бизяв. — Мой побратим считал, что доблестнейшее из деяний — добыть прекрасную Бедр-аль-Тохес, слухами о красоте которой полнятся страны подлунного мира. Я же полагал, что подвиг, достойный того, чтоб в веках его воспевали акыны, — это добыть из крепости на берегу кристального озера Дахук Кардаль волшебный меч, оставленный там покорителем вселенной Седлалпиналом под охраной страж-птицы, Железного Феникса. И каждый, кто пытался завладеть одним из этих сокровищ, не возвращался обратно. И так мы препирались целый год, тратя время на распитие кавы и хождение в баню. А потом являются подозрительные иностранцы и раз-два — решают задачку. Разве могли мы претерпеть такое? Иначе они свершили бы наш подвиг раньше нас.

— Ну да, ведь вы, узнав решение задачи, еще год бы в банях парились… на радостях.

— А мы вот в баню не ходим! — похвалился Хэм.

— За себя говори… Итак, богатыри, предлагаю следующее…

— Правильнее будет «бахадуры», — сообщил Ахок.

— Неважно, дуры там, тыри… Всем нам необходимо добыть одно и то же. И задача, как утверждают, будет не из легких. Давайте объединимся. А ежели вы не согласны, даже арык не понадобится. Мы можем просто оставить вас здесь связанными, поскольку местонахождение сокровищ нам известно.

Богатыри-бахадуры переглянулись. Потом Бизяв спросил:

— Да, но кому же достанутся красавица и меч?

— Разве не ясно? Тому, кто останется в живых.

— И царь Седлалпинал, прозванный Ужасом Вселенной, был чародей не из последних. Он добыл железо из сердца 3емли, н смешал его с жаром своего сердца, не знавшего злости, и так отковал меч, разрубавший всё, к чему прикоснется, — рассказывал Бизяв, раскачиваясь на спине бакерийского верблюда. Мы покинули гостеприимный Аль-адавр и углубились в печальные степи Затруханны. Чтобы скоротать дорогу, Бизяв приступил к повести об истории волшебного меча. — И ни одно оружие, соприкоснувшись с лезвием меча Седлалпинала, не могло устоять и разлеталось на куски. И завоевал Седлалпинал множество стран, и утомился. — Жанр требовал периодов с «и», вдобавок поблизости не было ни одного арыка, потому приходилось терпеть. — И возлег Седлалпинал на софу своего отдохновения, и отдыхал там, и закралась в его душу ревность: что, если наследники Седлалпинала, вооруженные волшебным мечом, завоюют еще больше стран, и слава царя превзойдется? Тогда выстроил царь крепость посреди печальных степей Затруханны на берегу кристального озера Дахук Кардаль, и укрепил ее изрядно. Посреди крепости вбил он крюк и повесил на него волшебный меч. А потом снова добыл железа из сердца земли, и смешал его с чарами, созданными из холодной головы и чистых рук его, и сделал из этого сплава страж-птицу Железный Феникс, и приказал ей убивать каждого, в чьих руках будет волшебный меч. И стал жить в своей крепости, наслаждаясь своей хитростью. А потом мелкий шейх, из кочующих по степям Затруханны, имя которого стерлось, напал на крепость, и царь Седлалпинал схватил с крюка свой верный меч. И Железный Феникс убил царя, повинуясь приказу. И всех, кто пытался схватить волшебный меч, он убивал, а тех, кто грабил сокровища крепости, отпускал беспрепятственно, ибо не таковы были его инструкции. А наследники Седлалпинала разделили его царство между собой, и тем обогатились, ибо сказал философ Мао-Цзы: «Разделяй и продавай: розничная цена выше оптовой». Крепость же у кристального озера Дахук Кардаль стоит пустой, и не осталось в ней иных сокровищ, кроме меча, и страж-птица сторожит ее веками днем и ночью. Вот!

— Поучительная история, — сказала я. — Интересно, что в ней может считаться правдой?

— Обижаешь! Мой предок был одним из тех, кто грабил сокровища крепости. И всё видел своими глазами. Поэтому и не решился взять меч. Но он надеялся, что по прошествии веков кто-нибудь из его потомков что-нибудь придумает.

— Грабитель! — фыркнул Хэм. — Нашел чем удивить. Моим предком был великий завоеватель Тортилла, прозванный Ясной Холерой…

— Это у купчишки-то?

— Спокойно, бахадуры! — поспешила сказать я, прежде чем Хэм ляпнул еще что про свое происхождение. — Лучше скажи мне, благородный Бизяв — птица и впрямь железная?

— В этом нет никакого сомнения. Разве иначе Феникс прожил бы столько веков? Сдох бы давно.

— Стало быть, если я тебя правильно поняла, программа у Феникса такая: в крепость он всех впускает свободно. А выпускает только тех, у кого нет меча.

— Куда уж правильней.

— А подменить меч нельзя?

— Интересная идея! — оживился Ахок, молчавший чуть не всю дорогу.

Но Бизяв покачал головой.

— Думаешь, он не почувствует разницы? Страж из того же железа, что и меч, между ними должно быть родство!

— Бредни и домыслы! — уперся Ахок. — Как может железо что-то чувствовать?

Препирательства побратимов прервал Хэм, привставши на стременах.

— Народ! Впереди деревья какие-то!

— Вот еще подтверждение правдивости моей повести, — сказал Бизяв. — Это роща чинар, там, слышал я, есть родник. Крепость должна быть неподалеку. Наша семейная легенда утверждает, что герои, ходившие за мечом, делали здесь последний привал перед последним переходом.

— Мне не нравится слово «последний», — заявил Ахок.

— Неважно, — сказала я. — Солнце садится. Давайте и мы сделаем привал, заодно обсудим дальнейшие действия.

В роще оказалось довольно мило. Из под корней старой могучей чинары бил родник. Трава под деревьями не успела сгореть, как в степи. Верблюдам это очень не понравилось, бахадуры не стали затаскивать их в тень. Судя по тому, что поляна не была истоптана, охотников до Рубила давно не находилось.

После того, как мы разостлали дастархан и поели белых лепешек с зеленью, дыни, пахлавы, бастурмы и запили всё это чаем (Хэм тщетно ждал, когда начнется балдеж), пришла пора говорить о деле. Бахадуры согласились с этим, хотя и с явной неохотой.

— Многие века храбрые воины пытались взять меч, но не преуспели, — сказал Бизяв. — Значит, надо измыслить хитрости и уловки.

— Разве мы уже не измыслили хитрость? — ответил Ахок. — Нужно подменить меч.

— Можно попробовать. Но в странах заката, откуда мы прибыли, говорят «Хорошо иметь две тетивы на одном луке».

— Ты предлагаешь застрелить Железного Феникса? — удивился Бизяв.

— Это выражение означает, что нужно иметь хитрость про запас. Хотя ты почти угадал, бахадур. Меч рубит всё, что угодно, не так ли?

— Верно.

— Значит, железо он тоже рубит. Никто не пытался зарубить страж-птицу, потому что она из железа. Обычным мечом, действительно, железа не проймешь. Но не этим.

— Погоди! Стало быть, один из нас подменяет меч. Другой, если уловка не удалась, рубит Железного Феникса… Но нас здесь гораздо больше, чем нужно, чтоб осуществить этот замысел.

— Неизвестно. К тому времени, когда выяснится, удалась первая хитрость или нет, кто-то может погибнуть. Так что идти нужно всем.

— Это нечестно! — возопил Бизяв. — Вас двое, а мы одни! Мечите жребий среди себя, кому идти в крепость, а иначе мы не согласны!

Мне это предложение было на руку, но для вида я некоторое время упорствовала, после чего согласилась. И вряд ли стоит объяснять, кому выпал жребий. Хэм не возражал, не кричал, что всё подстроено (а оно и было подстроено), поскольку ему заранее было известно, что меч Рубило надлежит добывать мне, а подробности его не интересовали.

Затем Бизяв отвел Ахока в строну, и побратимы некоторое время шептались, бросая в мою сторону косые взгляды. Я как ни в чем ни бывало, занималась уборкой и мытьем посуды. Хэм завернулся в попону и задремал.

Ахок подошел и заявил, гордо задрав бороду:

— Мы тут посовещались, и я решил, что именно я заменю свой меч на волшебный. Но тогда получается, что, как бы ни повернулись события, один из нас остается рядом с тобой безоружным. А нам известно, что ты — кудесница из кудесниц, искусная в обмане, распутница, хитрица, развратница и обманщица…

— Ну, я про себя и не такое слышала.

— …опасность из опасности и бедствие из бедствий, нечестивая по вере, непокорная никакой религии.

— Это уже ближе к теме.

— Короче, мы требуем, чтобы ты, идя в крепость, оставила здесь меч, самострел, и кинжал, чтоб не опасаться нам от тебя удара в спину.

— А иначе не будет никакого совместного похода, — подхватил Бизяв. — Мы же знаем теперь, как поступать, а наши верблюды доскачут быстрее ваших лошадей.

Я долго молчала, потом глухо произнесла.

— Вы победили, бахадуры. — И опустила голову. Пусть себе так и думают.

К полудню перед нами открылась сумрачная громада заброшенной крепости, нависающая над изломанными берегами.

Хэма мы оставили в чинаровой роще. Перед этим я торжественно передала ему свой меч, арбалет и кинжал, и Хэм, хороший мальчик, не ляпнул про всё остальное. И, благословясь, оседлали своих четвероногих.

Вода в озере была прозрачной и в то же время темной. Что означало такую глубину, что солнечные лучи не могли пронизать даже в самый жаркий летний день. При каждом порыве ветра на волнах плясали тени циклопических зубчатых стен.

— Вижу! — воскликнул Ахок. — Вижу его!

— Что ты орешь? Уж не вселился ли в тебя злой дух пустыни Ишак-Мамэ? — недовольно заявил Бизяв.

— Железный Феникс! Он на воротах!

— Ну и что? Я уже давно его вижу.

Я тоже разглядела очертания фигуры над надвратной башней. Издалека страж-птица казалась статуей. По мере приближения — тоже. Ваятель сделал Железного Феникса похожим на орла, только по моим прикидкам, он был больше самого крупного орла раза в четыре. Оставалось утешаться, что до самого маленького дракона он всё же не дотягивал. Весь он — от железного клюва до растопорщенных перьев — был осыпан рыжеватой пылью. Возможно, магическое железо со временем тоже ржавело. А может, это и в самом деле была пыль, скопившаяся за те десятилетия, когда Железного Феникса никто не беспокоил.

Ворота в крепости были выломаны — во время ли того достославного штурма или позже, — и путь был открыт. Но мы не торопились этим воспользоваться. Пустые глазницы Железного Феникса были устремлены поверх наших голов, но кто знал, что таилось за ними!

Я спрыгнула на землю.

— Делаем пробный заход. Говорят, что эта тварь внутрь пропускает беспрепятственно. К тому же у меня нет меча. Так что я пошла, бахадуры.

Железная птица осталась неподвижна, когда я ступила на растрескавшиеся плиты двора. Там меня нагнал голос Ахока.

— Да не скажут обо мне, что женщина опередила меня в твердыне меча!

Мы стали подниматься по уцелевшим лестницам, в поисках помещения, о котором говорила легенда.

Бизяв был третьим. Он целенаправленно двинулся к лестнице, выводившей на крепостную стену, а оттуда — к надвратной башне. Храбрый парень. Впрочем, птица по-прежнему не шевелилась.

Сквозь рухнувшие купола башен виднелось небо. Он здесь было не таким синим, как повсюду на Ближнедальнем Востоке, а скорее серым, как на Севере, словно сумрачные воды озера служили зеркалом, отбрасывающим обратный отсвет. Переходы между башнями тоже частично разрушились, лестницы вели в никуда. Мы поднимались, спускались, возвращались в места, где уже побывали, и, наконец, блуждания привели меня туда, где некогда был круглый зал, выложенный мрамором, испещренным непонятными письменами. Теперь от зала остался пол — оттуда, где некогда был парадный вход, был переброшен над двором мост к надвратной башне, в середине которого зиял провал. Напротив моста сохранилась единственная стена с частью купола.

А посреди стены, на ржавом крюке висел меч. Он был без ножен, на длинной рукоятке с широким перекрестием. Лезвие было слегка изогнутым, хотя не таким, как у сабли. К рукояти был прикреплен витой шнур с петлей на конце.

— Если он века здесь висит, странно, что шнур не истлел и крюк не рассыпался, — сказала я, заслышав шаги приближающегося Ахока.

Тот не ответил. Поравнялся со мной, взглянул на меч, потом отвернулся. На другом конце каменного моста возник Бизяв, следивший за нашими передвижениями. Побратимы снова переглянулись. Затем Ахок, прикусив губу, двинулся вперед. Шел он медленно. Сказать по-правде, мне тоже было не по себе. Вот он подошел к стене… протянул руку… схватил меч…

Страшный скрежет огласил старую крепость. Случилось то, чего все ждали, и что — в глубине души надеялись — может быть, не случится. Страж-птица повернула свою огромную голову, и мне показалось, что в пустых глазницах — красноватый огонь. Потом Железный Феникс начал расправлять крылья. Скрежет стал еще громче и страшнее, как будто действие это давалось птице с величайшим трудом.

Но Ахок больше не медлил. Вместо того, чтобы заменить меч Рубило своим собственным, он пробежал через зал к мосту и перебросил меч Бизяву, а тот ловко поймал его и развернулся навстречу Железному Фениксу. И прежде чем тот успел ожить окончательно, рубанул железное чудовище раз и другой.

Молва, в виде исключения, не солгала. С первого же удара Бизяв разрубил страж-птицу пополам. Но он не удовлетворился этим. Удар за ударом сыпались на металлическую плоть, и вскоре на крепостной стене валялись лишь бесформенные куски железа.

— Умри, презренная тварь! — завопил Ахок. Обращался он не к страж-птице. Это было адресовано мне. И с тем мечом, что он так и не повесил на стену, Ахок бросился на меня.

Я предполагала, что он сделает это после того, как мы выберемся из крепости. Однако бахадур оказался слишком нетерпелив.

Поначалу я надеялась, что мне удастся его просто вырубить. Но здесь это было труднее, чем в дастархан-бараке. Там, в тесноте, Ахоку негде было развернуться с мечом, к тому же на меня работал фактор внезапности. И я не могла подобраться к нему достаточно близко, наоборот, приходилось уходить от ударов. Со стороны, наверное, это выглядело очень забавно — как я уворачиваюсь. Во всяком случае, белые зубы Ахока сверкали в кудрявой бороде, и эхом отдавался над провалом моста смех Бизява. И когда я, зацепившись ногой за обломок колонны, упала на мраморный пол, Ахок, торжествующе улыбаясь, направил острие меча мне в сердце. Пора было прекращать представление. Я перекатилась в сторону, и один из моих метательных ножей (тот, что из разряда «кодзука») влетел бахадуру в горло. Я подхватила меч из его слабеющей руки, и вытащила нож.

Бизяв яростно взмахнул Рубилом.

— Ну, давай, иди сюда, ифритка, пятнистая змея! Каким бы ни было твое оружие, оно разлетится в прах от удара моего!

Тут он был кругом прав. Но теперь это уже не имело значения.

— Обернись! — с ужасом закричала я.

Обрубки Железного Феникса целенаправленно ползли друг к другу. Бизяв усмехнулся и сделал шаг к мосту.

Обрубки сомкнулись, срослись вместе… вот почему страж-птицу назвали Фениксом.

— Обернись, идиот! — в отчаянии воззвала я, глядя как за спиной Бизява поднимается Железный Феникс — новенький, без швов и ржавчины, будто только что из плавильной печи.

— Эта уловка, дочь разврата, устарела, когда у моего прадедушки еще борода не росла… — больше Бизяв ничего не успел сказать. Страшный клюв Железного Феникса обрушился на него сверху и проломил череп. Затем страж-птица принялась разрывать бахадура на куски своими когтями, подобными кинжалам, и этим кускам вовек не суждено было срастись. Меч Рубило валялся у края моста. Я разбежалась, прыжком, достойным Рыбина Граната, преодолела провал и схватила страшное оружие. Но бросаться на страж-птицу, увлеченно кромсавшую останки бахадура, отнюдь не стала, а устремилась к стене. Вскочив в бойницу, увидела, как на зубец упала тень железных крыльев. Страж-птица оставила Бизява и собирается взлететь. В бездне у моих ног зыбились мрачные воды озера. Еще мгновенье — и металлический монстр поднимется в воздух, чтобы пасть на цель.

Не выпуская рукояти Рубила, я выступила из бойницы и полетела в единственно доступном человеку направлении — вниз.

— Подъём! Вставай! Нет мира под чинарами!

— Ну кто там еще… — пробормотал спросонья Хэм.

— Кто-кто! Конни в попоне!

Я была очень зла. Ночь была прохладной, и после купания в озере я продрогла. А этот мерзавец дрых себе как ни в чем ни бывало, ни костра не разложил, ни жратвы не приготовил. Пришлось действительно кутаться в попону.

Хэм протер глаза, постепенно возвращаясь к реальности.

— Постой! Меч-то ты добыла?

— А как же! Вон на земле лежит. Только не вздумай хватать, не дай бог зацепишь что-нибудь. Он и впрямь рубит что ни попадя. У меня уже рука затекла его на отлете держать. Очень неудобная штуковина, понимаю, почему царь, не поменю, как звали, от него отказался.

Хэм поднялся на ноги и долго смотрел на свое приобретение. Потом спросил:

— А куда делся этот… Железный Феникс?

— Утоп. Он же железный, просекаешь? — Хэм не просекал. Я вздохнула.

— Ну, у него в программе заложено преследовать того, у кого меч. Поэтому пришлось нырнуть поглубже, чтоб природные свойства железа одержали верх над программой. И если кто-то тебе скажет, что нырять в кристальные воды озера Дахук Кардаль большое удовольствие, — плюнь ему в глаза!

Не знаю, что понял Хэм из моих разъяснений, но он полез в сумку и принялся выкладывать еду. Характерно, он не спросил, куда девались Ахок и Бизяв.

Отдохнув и подкрепившись, я собственным ножом — из тех, что остались в наличии — отрубила длинную крепкую ветку и принялась ее обтесывать до состояния шеста.

— Что ты затеяла?

— Сделаю что-то типа коромысла, в порядке техники безопасности. Так его и повезем. А еще поверх рукоятки чем-нибудь занавесим. К нему же никакие ножны не подходят, Ядрена Вошь! И рукоять у этого меча не зря с таким большим перекрестием — чтоб руку защищать. Когда им рубишь — такие щепки летят…

— А что мы будем делать дальше?

— До рассвета — отдыхать. А потом — заключительным пункт нашей программы. Этроф, кажется. Стало быть, едем в Этроф…

Чем мне нравятся жители Ближнедальнего Востока — при всём своем любопытстве они страшно боятся показать, будто чего-то не знают. Едва ли не каждый встречный спрашивал, что я везу на шесте, задрапированное тканью, но заслышав в ответ: «Таинственный артефакт», — все, как один многозначительно заводили глаза, цокали языком, и никто не спрашивал, что это такое.

Так мы продвигались в сторону побережья, и нужно было побольше узнать о пункте назначения. Летучие листки по эту сторону Радужного моря не выходили, и ничего не оставалось, как прибегнуть к традиционному для Ближнедальнего Востока источнику.

На перекрестке торговых путей мы увидели старого слепого сказителя, развлекавшего публику занимательными побасенками. После того, как караванщики, прослушав очередную новеллу о похождениях хитроумной Ма Сянь, разошлись, я приблизилась, бросила старику монету и спросила.

— Известна ли тебе, дедушка, история Бедр-аль-Тохес, называемой также Доступной Принцессой?

Старик попробовал монету на зуб (несколько штук у него оставалось) и лишь потом ответил:

— Эта история — жемчужина из историй, и долгие годы поколения сказителей передают ее друг другу…

— Поведай ее нам, дедушка, и получишь другую монету. — Сказитель не замедлил.

— Дошло до меня, о щедрейшие из скитающихся, что был некогда в мире владыка, имя которого стерлось от времени. И была у него дочь, луноликая Бедр-аль-Тохес, с родинками, подобными мускусу (далее шло стандартное описание красот строчек на пятнадцать, которые я позволю себе опустить). И упал на нее взгляд волшебника по имени Дубдуб, а был тот волшебник…

— …из числа зловредных? — с сомнением спросила я.

— Кто здесь сказитель? — сердито сказал старик, и не дождавшись опровержений продолжал: — …из числа зловредных, и попросил тот Дубдуб прекраснейшую себе в жены. Но владыка ответил, что дочь не выйдет замуж иначе как по его соизволению, а он соизволения своего не дает.

Я крепко озадачилась. Ведь я же выдумала историю Доступной Принцессы! Конечно, мне было известно, что большинство людей говорит и действует сообразно законам жанра, а на Востоке — в особенности, но чтоб так совпало? Ладно, послушаем, до какой степени.

— И злоба разгорелась в сердце злобного Дубдуба, а был он визирем у эмиров Благоуханного Этрофа. И силою чар воздвиг он башню в Этрофе, на берегу Радужного моря. И силою чар своих перенес прекрасную Бедр-аль-Тохес в башню, и заточил там. И сказал: «Рек владыка, что только по его соизволению выйдет замуж луноликая! А я говорю, что будет то по моему соизволению. Да будет доступ в башню открыт всем желающим, но пройти туда можно лишь через покои привратника, где соискателей буду ждать я! И посмотрим, по чьему слову совершится!» И прокричали глашатаи об этом на всех перекрестках. И правоверные витязи, и неверные рыцари устремились со всех концов мира, чтоб освободить луноликую. А Дубдуб испросил у эмиров Этрофа, чтоб даровали ему такую милость — присылали ему для охраны воинов, могучих, закованных в доспехи, искусных с оружием. Но даже если правоверным витязям и неверным рыцарям, а также принцам и царевичам удавалось проложить дорогу средь тех воинов и ворваться в привратницкую, ни один не вышел оттуда. И луноликая Бедр-аль-Тохес томится в башне, и зловредный Дубдуб, чтоб она не зачахла, посылает ей туда разнообразные кушанья и сласти, и фрукты, и нарядов великое множество, и невольниц, невинных девушек, прекрасных видом, которых похищает в различных странах, и конец истории этой скрыт.

— Что ж, спасибо, дедушка, — я положила на поднос серебряный башль и пошла к коновязи. Хэм поплелся за мной.

— Подождите, достойнейшие! — окликнул нас старик. — Назовите мне ваши благородные имена, дабы я мог вплести их в свои сказания.

— Спасибо, дедуля. О нас не расскажут сказок и не споют песен…

— А ведь что-то подобное и я слышал, — в задумчивости заметил Хэм, когда мы вновь поднялись в седла, и я положила на плечо шест с Рубилом.

— Где? Когда?

— Дома, от папаши.

— Что же ты мне ничего не говорил?

— А ты не спрашивала! — огрызнулся наследник Великого Хама. — Вечно слышишь от тебя: «Молчи, Хэм!». Вот я и молчал.

— Ну смотри, пацан, тебе с этой принцессой жить, не мне.

Хэм начал медленно процеживать через мозги эту перспективу, а я продолжала рассуждать.

— Если ты ничего не перепутал и старик не солгал, то картинка вырисовывается четкая. В отличие от моей вымышленной истории, здесь — и это весьма правдоподобно — главную роль играет уязвленное самолюбие. Задача злодея — не дать никому из претендентов войти в башню и, следовательно, не позволить принцессе выйти замуж. На подходе женихов просеивает стража, а самых стойких Дубдуб в привратницкой каким-то образом заколдовывает. Между привратницкой и башней существует свободный проход, по которому переправляют барахло и невольниц.

— И что же ты со всем этим собираешься делать?

— Для начала — думать.

По прибытии в Этроф я оставила Хэма в дастархан-бараке, а сама отправилась на разведку. Мы никак не афишировали себя в качестве славных воителей и претендентов на прекрасную Бедр-аль-Тохес, поэтому ни на меня, ни на Хэма никто не обратил внимания.

Этроф с первого взгляда показался вполне симпатичным городишкой с садами за глиняными дувалами, с домами, напоминавшими нагромождение белых кубиков, и пестрыми изразцами куполов. Со второго, а также всех прочих взглядов видно было, что всё это пребывает в изрядном упадке. И козни зловредного Дубдуба здесь, как выяснилось, не при чем. Этроф был из тех городов, что процветают торговлей пряностями, благовониями, кавой и дурман-травой, и всё это доставлялось отсюда морем. В последние годы, как объяснили мне, морская торговля сильно пострадала из-за пиратства, как со стороны вольных мореходов, так и от Заморской Олигархии. Действительно, у причалов на волнах трепыхались только рыбацкие лодки. Зато, бродя по набережной, я увидела башню Доступной Принцессы. Она выходила прямо к молу (башня, разумеется, а не принцесса), но входа с этой стороны не было. Только на головокружительной высоте — окно. Башня сложена из гладких, практически отполированных, плит — не иначе, без магии не обошлось, даже со специальным оборудованием не поднимешься, разве что на крыльях, не к ночи будь помянуты. А с той стороны, где вход имелся, — там всё было огорожено укреплениями не хуже крепостных, и мощные ворота там были, и лестницы с крутыми ступенями, и повсюду была расставлена вооруженная стража. И стража та бдила… бдела… никак не могу запомнить, как правильно.

Зато я вспомнила кое-что другое. И вернулась в дастархан-барак.

— Когда пойдем за принцессой? — бодро спросил Хэм, успевший ознакомиться с местной кулинарией. — Ночью?

— На рассвете.

— Ага, папаша тоже говорит, что атаковать лучше всего на рассвете. И вообще, с нашим-то мечом — чего тянуть?

— Меч мы, конечно, с собой возьмем. Но будет кое-что еще. Понимаешь, у меня в загашнике осталось сонное заклинание, которое я собиралась употребить в Даун-тауне, чтоб вытащить вас из тюрьмы.

— А зачем оно нам теперь?

— Первый рубеж обороны — стража. Второй — маг. Обычно все употребляют мечи против мечей и магию против магии. А мы сделаем наоборот. Усыпим стражу заклинанием, и тихо, без шума и пыли, войдем в привратницкую…

— И порубим старого пердуна в мелкую капусту! — подхватил Хэм. — Ничего, мне нравится. Хотя, зачем мудрить, всё равно не понимаю.

Я не стала ему объяснять, что вовсе не была уверена, подействует ли мое заклинание из набора стандартных на Дубдуба, если он такой сильный маг, как говорят. А вот в боевых качествах меча Рубило успела убедиться.

Ночью мы покинули дастархан-барак. Лошадей, несмотря на нытье Хэма, оставили в конюшне. Как ни романтична была мысль — ускакать, перекинув через седло обеспамятевшую красавицу, я подозревала, что сегодня нас ждет немало неожиданностей, и лошади нам будут скорее мешать, чем помогать.

И, подобравшись к главному посту, я кинула в них сонным заклинанием. Тем самым, которое приобрела во время своего первого визита в Поволчье и затем успешно опробовала на уже упомянутом медведе-колдуне (не копытном). Здесь я немного переделала его, применительно к местной специфике.

Спят верблюды и слоны,

Дяди спят и тети,

Все кругом спать должны,

Прямо на работе!

Через несколько мгновений я услышала звон и шмяканье. Это стражники, роняя щиты, мечи и топоры, сползали на землю. Чуть позже окрестности башни Доступной Принцессы огласились дружным храпом.

Хорошее заклинание. К сожалению, оно имело существенный недостаток — его нельзя было применять свыше одного раза за квест.

Хэм выглянул из-за угла. Предварительно я велела ему заткнуть уши, и, к счастью, он не ослушался. Убедившись, что враг повержен, он подбежал, вытаскивая хлопок из ушей.

Я подняла руку с Рубилом.

— Пошинкуешь стражников? — бестрепетно осведомился Хэм.

— Зачем?

Волшебный меч оказался вполне достойным своего звания, без труда взрезав чугунные засовы и замки на воротах. Можно было, конечно, не мелочиться и разрубить стену, но ее мы не могли бы подхватить, а мне хотелось до поры избегать лишнего шума. Непосредственно за воротами начиналось пристроенное к ним приземистое здание — без сомнения, та самая зловещая привратницкая, о которой мы слышали прежде.

Внутри было темно и холодно, как в подвале. Похоже было на то, что мы оказались в каком-то коридоре, по которому и двинулись — сперва я, с Рубилом наперевес (мой МГБ-шный меч был укреплен за спиной, вместе с арбалетом), позади — Хэм с тем оружием, что досталось ему в наследство от бахадуров (его собственное оружие сгинуло у Бешеных Бабок, так же, как конь Рыбина Граната).

Впереди забрезжил мертвенно-бледный свет.

— Злая магия! — прошептал Хэм.

Я сделала ему знак замолчать, хотя в глубине души была с ним согласна.

Дверь перед нами была неплотно притворена, и я решила заглянуть внутрь.

По роду своей деятельности мне не раз приходилось общаться с магами, а с одним я даже дружила. Но ни один замок, ни одна пещера, ни любое другое обиталище магов не походило на то, что я увидела. Никаких пыльных фолиантов, чучел филинов и крокодилов, подозрительного вида сосудов и хрустальных шаров… Нет, нечто вроде хрустальных шаров всё же имелось. Правда, шары были квадратные и только с одной хрустальной стороной. Пожалуй, их лучше было назвать шкатулками… или ларцами. Ими были уставлены столы, заграждавшие привратницкую, а прямо с потолка на них лился тот неестественный свет, что мы заметили из коридора.

Волшебника Дубдуба нигде не было видно. Зато было видно кое-что другое.

Хрустальный бок каждого ларца являл собой замысловатую картинку. И эти картинки двигались. В центре любой из них заметна была некая героическая фигура. Все это были красавцы мужчины атлетического сложения с орлиными профилями, пронзительными очами и волевыми подбородками. Среди них были и восточные бахадуры в шальварах и тюрбанах, и рыцари закатных стран, даже сородичи Финалгона с острыми ушами (вот кого я не заметила, так это поволчанских витязей). Каждый в своей шкатулке сражался с разнообразными монстрами, демонами, призраками и зловещими магами, и целыми ордами разнообразных негодяев, бродил по сумрачным лабиринтам, где дрожащий свет факелов отбрасывал резкие тени на древнюю кладку, преодолевал бездонные пропасти и огненные рвы — словом, занимался привычными геройским делами, совершенно не замечая, что отдален от реального мира тонкой хрустальной перегородкой…

И тут меня осенило! Так вот куда подевались бесчисленные претенденты на руку Доступной Принцессы, бесстрашные герои и непобедимые бойцы, прорвавшиеся сквозь ряды стражи в привратницкую, после чего их никто и никогда не видел. Коварный Дубдуб заколдовал их и заточил по шкатулкам, чем обрек на призрачное, хотя и полное приключений, существование.

Но это было еще не всё. Поначалу мы не обратили внимания, что по столам перед шкатулками бегают мыши. Это было как бы уместно в обители злого колдуна. Но потом мы разглядели, что каждая мышь за хвост привязана к шкатулке. Послышалось гнусное хихиканье, и согбенный старикашка в засаленном халате шаркая туфлями перебегая от одного ларца к другому, где рыцарь в сверкающих доспехах поражал мечом огнедышащего дракона, схватил мышь и сжал ее в кулаке. Мышь отчаянно завизжала, дернула хвостом, и рыцарь провалился в темное подземелье.

— Мерзость какая! — воскликнул Хэм, ибо принцип действия колдовства был ясен даже ему.

Старикашка, иными словами, волшебник Дубдуб, обратил к нам покрасневшие, слезящиеся глаза — несомненно, они стали такими из-за того, что он день и ночь следил за творившимся в шкатулках. Затем взмахнул тощими руками и начал читать заклинание. Мне оно было известно, хотя составляло тайну тайн:

— Алеф! Лам! Мим! — тут он почему-то осекся, прервал страшное заклятие, как будто вспомнил еще более жуткое, и приступил к нему: — Контрол! Альт!..

Но я не дала ему выкрикнуть последней части заклинания, одним движением Рубила перерезав хвосты мышей, привязанных к шкатулкам. Мерзкие создания с писком порскнули в разные стороны, а я принялась рубить заколдованные шкатулки. Через несколько мгновений привратницкая заполнилась толпой разнодоспешных мужиков, размахивающих холодным оружием и матерящихся на всех языках Ойойкумены. А еще через миг они, поняв, где оказались, дружно кинулись на Дубдуба. Не дожидаясь окончания разборки, я схватила Хэма за руку и потащила его прочь.

— Ничего не понимаю, — бормотал он.

Я не стала ему объяснять, поскольку подрядилась добывать Доступную Принцессу, а не освобождать ее женихов, и у работодателя могли возникнуть вполне обоснованные претензии.

За привратницкой начинался крытый переход к башне. Здесь я запустила Хэма вперед, приказала «Беги!» и принялась крушить за собой стены и крышу.

— Ты чего? — изумился Хэм.

Мог бы и сам догадаться. Когда бахадуры и рыцари умаются убивать Дубдуба, то, вероятно, вспомнят, зачем они сюда приперлись. А нам конкуренты ни к чему. Лучше их отсечь. Оптом.

В башне стражи не было, и я замедлила бег, ожидая ловушки. Почти совсем рассвело, факелы не горели, похоже, их и не зажигали невесть сколько времени. И вообще, первое, что бросалось в глаза — это следы запустения. Когда-то здесь царила роскошь, но потом эту роскошь не то чтоб уничтожили — просто перестали поддерживать. Золото, коим были выведены изречения на мраморе стен, потускнело. На коврах видны были проплешины, а на раскиданных повсюду парчовых подушках — заплаты. Притом какой-то порядок в башне всё же поддерживался, иначе бы мы задохнулись от пыли и затхлости. А так — ничего.

Хэм, не обращая внимания на всё вышеперечисленное, бодро рысил по лестнице из розового мрамора. Я поспевала за ним, стараясь ничего не задевать Рубилом. Судя по тому, что кругом ничего не рушилось, мне это удавалось.

Поднявшись на верхний ярус, мы оказались в покоях, разделенных выгоревшими коврами. Хэм решительно откидывал эти преграды, в результате чего запутался, шлепнулся на пол, благо ушибиться здесь было затруднительно. И тут же торжествующе завопил:

— Здесь кто-то есть!

Он метнулся к ближайшей софе и выволок из-за нее распластавшуюся между коврами пухленькую девушку, одетую весьма условно — в прозрачные шальвары и две чашки на грудях. Всё это хозяйство соединялось тонкими золотыми цепочками. От страха девушка не могла вымолвить ни слова, ее голова в каштановых локонах болталась, словно у куклы.

— Отпусти ее, мальчик, — раздался тихий, немного надтреснутый голос.

От неожиданности Хэм разжал руки, но девица отнюдь не рухнула на софу, а ретиво бросилась к источнику голоса. Это была седенькая старушка, закутанная в темную шаль, дрожащая девица спряталась у нее за спиной.

— Здравствуй, бабушка, — вежливо сказала я. — Ты, случаем, не невольница прекрасной Бедр-аль-Тохес?

— Нет, — столь же вежливо отвечала она. — Я и есть Бедр-аль-Тохес. А невольница — вот, — и она указала на девушку.

Пружины софы жалобно заныли под тяжестью рухнувшего тела — Хэма, а не девицы.

— И на этой вот я должен жениться? — простонал он. — Да моя бабка и то моложе!

Я молча выругала себя за недогадливость. А ведь могла сообразить! Великий Хам назначил отпрыску поход за Доступной Принцессой при его рождении, сам, надо думать, прослышал про нее невесть когда. И еще мы слышали, будто история Бедр-аль-Тохес переходит от сказителя к сказителю. Из поколения в поколение, надо полагать. И Дубдуб якобы служил визирем у эмиров. Не у одного, а у многих.

Бедр-аль-Тохес что-то говорила. Я прислушалась.

— Дубдуб сюда уже много лет не заходит. Еду, правда, не забывает присылать. И невольниц, когда предыдущие умирают.

— От чего же они умирают? — Она вздохнула.

— От скуки…

— Понятно… Вот что, уважаемая, давайте сядем и поговорим спокойно, как принцесса с принцессой.

Бедр-аль-Тохес последовала моему совету. Невольница примостилась у ее ног.

— Дубдуб, полагаю, вас никогда больше не побеспокоит. И вообще никого. Так что вы свободны. И что бы вам хотелось от этой свободы?

Она снова вздохнула.

— Вернуться домой. У моих братьев, наверное, уже внуки… или правнуки… Я бы с ними нянчилась. У меня здесь есть драгоценности… а я уже не в том возрасте, чтобы в пути кто-то ко мне приставал!

— Тогда сделаем так. Сейчас здесь будет изрядная суматоха. Воспользуйтесь ей и выбирайтесь наружу. Скажите что были служанкой Доступной Принцессы. А про служанку в случае чего скажем, что это и есть принцесса. Как, девушка, — обратилась я к невольнице, — сумеешь изобразить принцессу?

Та гордо вскинула голову.

— А я и есть принцесса. Меня зовут Ублиетта. Мой отец — король Арктании, и меня похитили люди этого вашего Дубдуба…

— С ума сойти, — пробормотала я, — кругом одни принцессы… Ну что, устраивает всех такой взаимозачет?

Хэм приоткрыл глаза и посмотрел на Ублиетту с нескрываемым интересом.

— Устраивает, — заявил он. — Я тоже принц, хотя как его… инкогнида.

Всё-таки молодежь быстро восстанавливается, подумала я. После психической травмы, нанесенной Дикими Хозяйками, Хэм женщин знать не хотел, а теперь вон как губу раскатил. Да и девушка, похоже, не прочь…

— Но как вы собираетесь покинуть башню? — Бедр-аль-Тохес прервала мои размышления. Она встала и подошла к окну, выходившему во двор. — Я вижу воинов в цветах эмиров Этрофа. Они сражаются с другими, по виду чужестранцами. И те, и другие готовы пойти на штурм. Если они ворвутся сюда…

— Выбраться из башни — не проблема. А вот как покинуть город… Может быть, морем?

— У причала только лодки, — сообщила Ублиетта то, что я знала и без нее. — А в море, стражники говорили, — пираты…

Тем временем я подошла к противоположному окну, откуда открывался чудесный вид — синева морская, сливающаяся у горизонта с синевой небес. Эту гармонию, однако, что-то нарушало. Я прищурилась, чтобы лучше видеть.

— Ты права, девочка. В море — пираты! И вполне определенные пираты.

Легкий утренний бриз надувал черные паруса трехмачтового брига «Мизерабль». Воздух был столь прозрачен, что, казалось, даже на таком расстоянии можно рассмотреть развевающийся на грот-мачте вымпел с девизом «Враг бога, государства и человечества».

— Итак, спускаемся! Бедр-аль-Тохес, хватайте свои драгоценности и теплую одежду! Хэм и девушка, садитесь в лодку и гребите вон к тому кораблю.

— Но я же не могу на воде… — привычно заныл Хэм.

— Я могу грести! — вызвалась недавняя невольница.

— Отлично. Хэм, скажешь Топлессу, что ты от меня, и чтоб к берегу он не причаливал. Я задержу эту публику, сколько смогу, потом догоню вас.

— Но со двора нет выхода к пристани! — предупредила Бедр-аль-Тохес, уже стоявшая на лестнице с узелком в руках.

— Да сделаю я выход, сделаю…

От природы я нисколько не кровожадна, а драка при наличии такого оружия, как Рубило, непременно превратилась бы в бойню. До сих пор я рубила этим мечом только неодушевленные предметы, включая Железного Феникса, и проложив Хэму с Ублиеттой путь сквозь стену, постаралась развить тенденцию. В подобном случае разрушения впоследствии могут списать на землетрясение и прочие стихийные бедствия, и не страдать оскорбленной гордостью.

Под конец я обрушила мол в море, а если кто вовремя не убежал с пристани — что ж, надо учиться плавать. Я, например, училась.

На удачу, с борта «Мизерабля» мне бросили канат, иначе пришлось бы карабкаться на палубу с Рубилом в зубах, а это, знаете, чревато. Я и так нарушила все правила магической техники безопасности, о чем Топлессу пока не было известно. Впрочем, он и без того был достаточно зол. От злости даже вспомнил имя, которым я пользовалась при нашем знакомстве и позабытое им в Волкодавле — Присея.

— Ты… эта… как тебя… Прыся! Зачем своего парня с девкой прислала? И какого хрена здесь творится?

— Я прислала их сказать, чтоб вы на берег не высаживались. Мы тут немного пошалили, и народ нервничает. Кроме того, мы собираемся отправиться с вами в обратный путь. Желательно, в СТГ.

— Демона лысого я взялся вас возить! Женщина на корабле — к несчастью!

— На здесь двое, минус на минус дает плюс.

— Ни хрена! Всю дорогу сплошная непруха! Мало того, что Заморская Олигархия выслала сюда боевые корабли — типа того, они одни имеют право здесь грабить, а остальным — фигу! Так стоило добраться — здесь ты гуляешь! И с чего я должен вас брать?

— Про меч Рубило слышал что-нибудь?

Я вовсе не была уверена в положительном ответе. Моряки обычно презирают сухопутный фольклор. Но Топлесс посмотрел на меч в моей руке, перевел взгляд на ровный срез на месте ушедшего под воду мола, сглотнул и кивнул.

— Так вот, если ты вывесишь меч на форштевне, любой моряк с пониманием заречется на тебя нападать. А непонятливых нам не жалко.

— Не жалко! — радостно подхватил Топлесс. Он уже подсчитывал выгоды, которые принесет ему присутствие Рубила на корабле.

— Гарантии твоей безопасности в обмен на наш проезд — устраивает тебя такая сделка?

— А… идет!

От того, чтобы ударить по рукам, он благоразумно удержался.

— Скажи своим орлам, чтобы не вздумали хватать меч. Я умею с ним обращаться, а они, не дай бог, порубят что-нибудь не то. Это во-первых. А во-вторых, выдели каюту моим ребятам.

— А тебе?

— А мне и палубным пассажиром не привыкать…

* * *

Топлесс решил не задерживаться в бухте Этрофа и повернуть в иные, более безопасные воды. Возможно, у него были какие-то планы на волшебный меч, однако мне не суждено было их узнать.

Закрепив Рубило на фортштевне, я завалилась спать на палубе в тени парусов, а поскольку последние сутки выдались исключительно утомительными, готова была так провести всё плавание — если только не грянет буря.

Но прервался мой сон по другой причине. Кто-то тряс меня за плечо. Еще не разлепив очей, я изготовилась нанести удар по особо чувствительным точкам, поскольку была уверена, что кого-то из озверевшей на безбабье команды «Мизерабля» не остановили мои шрамы и сломанный нос. Но потом глаза всё-таки разлепила и узрела Топлесса. Озабоченность, которую выражало его лицо, имела очень мало общего с сексуальной. Похоже, капитан был до смерти напуган. А это состояние было ему не свойственно.

— «Медный Таз»! — хрипел он, словно заглотал бочку дедяного пива. — «Медный Таз»!

— Какой еще таз? — не хватало, чтоб меня будили из-за какой-то посуды!

— Это броненосец Заморской Олигархии, дура! Самый большой! Самый новый! Они-таки напустили его на нас! Ядрена Вошь! Говорил же я — женщина на корабле…

Провожаемая воплями Топлесса, я, еще не вполне придя в себя, дотопала до борта. То, что предстало моим глазам, выглядело как продолжение кошмарного сна и одновременно заставило проснуться окончательно.

Мне приходилось слышать, что Заморская Олигархия одевает броней свои боевые корабли. Но как можно называть кораблем то, что надвигалось на нас со стороны открытого моря? Ни мачт, ни парусов, ни такелажа. Цельнометаллическое покрытие, ощетиненное орудиями с зажигательной смесью. Судно, оно судно и есть.

«Медный Таз» неотвратимо пер на нас. И не было никакого желания объяснять Топлессу, что этот металлический монстр настиг бы его, независимо от того, принял бы «Мизерабль» нас на борт или нет…

Стоп, без паники.

Один металлический монстр нам, кажется, уже попадался…

— Лодка, на которой мои ребята сюда приплыли, еще здесь?

— Пришвартована, где же ей быть…

— Спускай ее на воду.

— Драпануть хочешь? — прорычал Топлесс. Забыв о надвигающейся катастрофе, он готов был обрушить на меня весь запас морских ругательств. Но времени на препирательства тоже не было.

— Собираюсь проверить, действительно ли этот меч рубит всё, как говорят. А вы, — я обернулась к столпившейся позади команде, — молитесь Ядреной Матери и всем прочим богам, чтоб это было правдой!

— И всё? — спросил Великий Хам. Я пожала плечами.

— Всё. Будь попрочнее «Медный Таз», иным бы кончился рассказ…

…Топлесс высадил нас в Нездесе. И, хотя после гибели броненосца плаванье было на редкость спокойным, Хэм потребовал неделю отдыха на восстановление сил после морской болезни. Я не возражала. У меня были свои планы, которыми я и занималась, пока Хэм и Ублиетта наслаждались обществом друг друга в гостинице «Приморская» или под пестрыми тентами кавярен на знаменитых нездесских бульварах. Собственно, я могла бы сразу отправиться домой — в Нездесе имелось отделение МГБ, соединенное порталом с центральным зданием банка, но, согласно контракту, я должна была сопроводить Хэма, вместе с мечом и принцессой непосредственно к заказчику. Поэтому я наняла лошадей, и мы ни шатко ни валко прибыли в Великое Хамство. Там на данный момент намечалась очередная откочевка, и главный хамбург к нашему прибытию был свернут и отгружен. Поэтому встреча состоялась под открытым небом. И не могу сказать, что прошла она в теплой, дружественной обстановке. Хотя солнце палило вовсю.

— Ты хочешь сказать, что этот перочинный ножик — и есть волшебный меч Рубило?

Меч действительно уменьшился в размерах. И весьма существенно.

— Ну… сточился. Однако ж и броненосец был не стеклянный. И тот, кто этот меч сотворил, рубку броненосцев не учитывал. А так даже удобней… Одна морока была этот меч таскать.

— Ты мне зубы не заговаривай! Тебе что заказывали? Меч Рубило и Доступную Принцессу. А ты привозишь какой-то огрызок, и принцессу, не ту, что обозначена! Не заплачу!

— Отчего же, ваше крутейшество? Меч тот самый. Только за время пути немного укоротился. И принцесса самая настоящая, неподдельная. А что до той, заказанной — неужели вашему сыну нужна жена, годящаяся ему в прабабушки? И вообще, вся Ойойкумена уже знает, что Грядущий Хам заполучил меч Рубило и Доступную Принцессу. Придется платить.

— Блефуешь!

— Отнюдь. — Я вытащила пачку летучих листков и протянула ему. — Извольте убедиться.

— Это еще что такое? — досадливо скривился властелин Хамства.

Советник Зайгезунд, который вместе с полководцем Ультрамундом присутствовал при разборке, подхватил листки и прочитал:

— «Сенсация сезона! В наш славный город прибыл Грядущий Хам вместе с волшебным мечом Рубилом и Доступной Принцессой, которые заполучил где-то на Ближнедальнем Востоке. Он, конечно, путешествует инкогнито, но нам удалось узнать…» «Меч Рубило — это что-то особенное!» — сообщает наш источник…» «Будет ли Доступная Принцесса участвовать в конкурсе „Краса Союза Тороговых Городов?“

— Ну и так далее, — перебила я советника. — Нездесские собиратели новостей разнесут это по всему миру. Если уже не разнесли.

Великий Хам нехорошо усмехнулся.

— Думаешь, больно хитрая? Обошла меня? Рано радуешься. Я это предусмотрел, когда составлял пайцзу. Там упомянуто, что мой сын отправляется в поиск в сопровождении наложницы. Без имени. И возвратился он в сопровождении наложницы. Вон она стоит. — Он кивнул в сторону Ублиетты. А тебя как бы и не было. И всё остается в семье. Нет человека — нет проблемы.

— Проблемы будут. И очень большие. Неустойка, которую вам придется заплатить, втрое превышает первоначальную сумму, независимо от того, убьете вы меня или нет. Стоит вам лишь заикнуться о наложнице.

— Где это сказано?

— В той же пайзце. В приложении на одиннадцатой странице, мелким шрифтом. «Субъект договора не может быть использован в аморальных целях»… ну, и так далее. Самое интересное всегда пишется в приложении, этого Зайгезунд вам не говорил?

Великий Хам побагровел. Зайгезунд инстинктивно прикрыл голову руками. Но гнев повелителя обрушился вовсе не на советника.

— А ты куда смотрел, щенок! Нас дурят, а ты всю дорогу хайлом мух ловил? Не мог сам прикончить ее по-тихому раньше?

— А какая разница? — сказал Хэм. Впрочем, Хэма здесь уже не было. Был Грядущий Хам, привыкший задаром получать всё, что он хотел. — Раньше, позже… Мало ли что она говорит… мы же кочуем, кто нас найдет… И вообще, обнаглела больно! Этого не ешь, этого не пей, того нельзя, этого нельзя! Жизни никакой не было, сплошное угнетение. А я человек! Я личность! Я мужчина!

— У каждого свои недостатки, — пробормотала я. Почему-то после этого Грядущий Хам поспешил укрыться за спиной Ублиетты.

— Мой жених правду говорит, папенька, — заявила та, поводя пухленьким плечиком. — И вы тоже правы. Нечего деньгами разбрасываться, в хозяйстве пригодятся…

— Хамеешь на глазах, девочка, — одобрительно сказал Великий Хам. — Пожалуй, я соглашусь с вами, дети мои, растет молодежь, передать правление не стыдно. Прикончить человека, много раз спасавшего тебе жизнь — такого уровня хамства даже я не достигал.

— А что такого? Она же не по зову сердца спасала, это ее работа, — заметила юная хамка.

— И то верно. Ультрамунд! Кликни стрелков. Супротив наших бронебойных стрел твой меч не поможет. — Последние слова Великий Хам адресовал мне. — А Рубила у тебя теперь нет…

— А как же клятва? — тихо спросила я.

— Мало ли в чем мы клянемся женщинам!

— И слово Великого Хама — больше не золотое слово?

— Золото плавится… — он хохотнул, наслаждаясь собственной шуткой… — Особенно при таком солнце.

— Только не сейчас, — поправила я его.

Огромная туча заслонила солнце, и черная тень пала на хамбург. Лучники, сбежавшиеся на зов Ультрамунда, замерли, ибо целиться в надвигавшемся сумраке было несподручно. Вдобавок мешал внезапно появившийся ветер.

— Ваше крутейшество! Это какие-то штучки! — выкрикнул Зайгезунд, успевший в общей суматохе спрятаться за кибиткой. — Солнечное затмение, которое помогает персонажу спастись в момент казни — слишком избитый ход, по жизни такого давно не бывает!

Я подняла голову.

— Конечно, это не затмение. Это дракон. Барсик, ко мне!

Хамские стрелки всё-таки успели дать залп. Но если с мечом не попрешь против бронированных стрел, то применять бронированные стрелы против огнедышащего дракона — глупость несусветная. Пикируя, Барсик спалил их прямо в воздухе. Зрелище было очень красивое — для тех, кому не являло непосредственной угрозы. Стрелки бросились наутек.

Любое начальство, что бы вы ни предпринимали, будет стараться вас кинуть. Всегда. Такова его природа. Поэтому я даже не обиделась на Великого Хама. Просто, будучи в Нездесе, я зашла к тамошнему магу, связалась через хрустальный шар с Абрамелином и попросила его прислать Барсика, назвав примерные координаты и время встречи с Великим Хамом. И старик не подвел.

Дракон опустился на землю, разгоняя лошадей и ломая кибитки, и опустил голову мне на плечо.

— Хороший, хороший, — я погладила дракона по чешуйчатой морде, и он довольно заурчал. Его зубчатый хвост преграждал дорогу к отступлению правящей семье, и осознав это, Ублиетта рухнула на руки жениха. Тот не выдержал и повалился рядом. Между прочим, бывшая невольница могла бы сейчас доставить мне серьезные неприятности. Прежний хозяин, если вы помните, натаскал дракона, по забывчивости, исключительно на мужчин, и на женщин Барсик не нападал. Но Ублиетта об этом не знала, а я не собиралась ей сообщать.

— Надеюсь, мы уладим наше маленькое недоразумение? — спросила я Великого Хама.

— Уладим, уладим, — пробурчал он, оглядывая то, что осталось от хамбурга. Надо признать, Великий Хам умел держать удар, и воздержался от проклятий и ругательств. — Расстанемся по-хорошему.

— Это верно. Только знаете что? Я не стану дожидаться, пока вы переведете деньги МГБ, а предпочту получить их наличными. Сейчас.

— Что? — Хам едва не задохнулся. Этого он не ждал.

— Знаете, — доверительно сообщила я, — у Барсим довольно большой огневой запас. А тем, что осталось от Рубила, вы его чешую не пробьете.

Умное создание, слыша, что речь о нем, расправило когтистые крылья, сбив при этом пару зазевавшихся коров.

— Грузите на повозку. Не стоит беспокоиться, Барсик поднимет. Можно в башлях, можно в пурпурных, а лучше в золоте. Всю сумму. И десять процентов моих премиальных.

— Что?! — это вопил уже Зайгезунд.

— Если задержитесь — будет двадцать. За моральный ущерб. И заодно научу вас винительному падежу.

Грузили золото Грядущий Хам и Ультрамунд. Зайгезунд считал, я пересчитывала. Ублиетта, убедившись, что ни есть, ни утешать ее никто не собирается, сидела, надувшись.

По лицу Великого Хама было видно, что он готовит наезд на МГБ. Пусть готовит. У нас Финалгон имеется. А еще Великий Хам не видел наших адвокатов.

Увязав последний мешок, я сказала Барсику:

— Хорош.

Дракон поднялся, приподнял повозку передними лапами, кивнул и опустил крыло, чтобы я могла залезть к нему на спину. Встав на крыле, я обернулась к хамам, глядевшим на меня с дружной ненавистью. Какой-то миг я хотела сказать им на прощание что-нибудь дидактическое, типа: «Никогда не строй козни ближнему, не убедившись, что у того нет дракона за пазухой». Но передумала.

Уселась в седловину между зубцами и привязалась покрепче перевязью от меча. А потом крикнула, обращаясь и к провожающим, и к дракону.

— Посторонись, хамово племя! Здесь вам не тут!

Барсик взмахнул крыльями, набирая высоту, и я ткнулась лбом в спинной гребень, не видя, как исчезает внизу страна Великого Хама.

Я не люблю летать! Я ненавижу летать! Но иногда приходится…

Часть третья

АРМИЯ УСТАЛЫХ ТЕНЕЙ

Глава, несомненно попавшая сюда из другой книги

Корчма называлась «Зависшая монета». Рассказывали будто хозяин ее как-то загадал, бросив монету: орел — пропьет, решка — пойдет к девкам, зависнет — отдаст семье. А она взяла и зависла. С тех пор и стали говорить, будто есть здесь какая-то сильная злая магия. А что еще говорить, если корчма стоит у дороги, ведущей в Злопущу?

Дорана это нисколько не волновало. В «Зависшей монете» он бывал не раз, и знал, что близость Злопущи никак не сказывается на качестве подаваемых в корчме блюд. А что до самой Злопущи — если б не ее дурная слава, вряд ли бы он получил нынешний заказ.

— Бирхольм — один из самых динамично развивающихся городов Гонории, — сказал наниматель. — Морской порт, средоточие ремесленных цехов, новейшие мануфактуры… как центр коммерции Бирхольм мог составить конкуренцию Союзу Торговых Городов. Если бы не Злопуща. Такой рассадник нечисти допустим разве что в Заволчье или иных варварских краях, но в цивилизованных странах терпеть такое далее невозможно. Короче, вам, как Истребителю, предстоит большая работа.

«Истребитель» было одним из прозвищ Дорана. Другим было «Избавитель». И оба он терпеть не мог. Они напоминали ему те громкозвучные названия, коими именуют снадобья против клопов или тараканов. Но он никогда не признавался в этом. В конце концов, как у этих снадобий, «Истребитель» — тоже торговая марка. Только избавляет он от тварей покрупнее тараканов.

Снарядившись в путь, Доран неспешно направился в Бирхольм, а в «Зависшей монете» у него была намечена остановка. Крепкого пегого мерина по кличке «Негодяй» Доран отвёл в конюшню самолично. Хозяину Негодяй был послушен, а чужого, в полном соответствии с кличкой, мог и лягнуть, и покусать не хуже норовистого жеребца.

«Зависшая монета» не испытывала нужды в постояльцах. В стойлах Доран заметил раскормленных купеческих лошадок, рыже-чалую кровную кобылу и даже высокого рыцарского коня. Но, как бы ни была переполнена корчма, хозяин, которого Доран в свое время избавил от серьезных неприятностей, не отказал бы ему в пристанище.

Так и случилось. Но поужинать в приятном уединении Дорану не удалось. Стоило лишь расположиться в облюбованном выгороженном закутке, как хозяин «Монеты» — помнится, его звали Клопштуцер — завис над столом. И перекошенная его физиономия напрочь отменяла версию о том, что хозяин явился лично принять заказ, дабы засвидетельствовать уважение высокому гостю.

— Вашмилость Избавитель! Там… эта… эта… как ее…

Доран мысленно перебрал нечисть, которую можно было обозначить словом «она». Для никсы время слишком раннее, для полудницы — позднее, навы не суются в дома, вила вряд ли бы повергла Клопштуцера в такой ужас.

— Злыдня?

— Нет…

— Виверна?

— Нет…

— Мантикора?

— Нет… Это… как… женщина!

— Тьфу на тебя! А я-то здесь при чем?

— Вашмилость… вид у нее… как у этих… и меч, и прочее… Боюсь я ее!

— Вот что, любезный. Ты, стало быть, полагаешь, что к тебе зашла бандитка-разбойница?

Клопштуцер энергично закивал головой.

— Так это не моя печаль. Мое дело — чудовищ изничтожать. А правонарушителями пусть стража занимается!

— Она требует мяса под гранатовым соусом! — в отчаянии выкрикнул хозяин, как будто данный довод был самым весомым.

— А это уже интересно… — Доран с неохотой выбрался из-за стола и прошел в зал.

Женщину, о которой говорил Клопштуцер, он увидел сразу. Она сидела у окна, и последние лучи закатного солнца обводили ее силуэт красноватым контуром. Что до ее внешности, то многие мужчины охотно бы заплатили, чтоб заполучить такую физиономию: обветренную, украшенную шрамами, со сломанным носом. И еще больше женщин заплатили бы втридорога, чтоб от подобной вывески избавиться. Волосы ее когда-то были стрижены ежиком, но их давно не подравнивали. Кожаная куртка, заношенная до утраты первоначального цвета, вроде бы была форменного покроя, но со споротыми знаками различия. Плюс полный комплект вооружения, характерного для рыцарей удачи… немудрено, что Клопштуцер испугался.

Сам корчмарь в зале не показывался, и за него отдувался слуга, выслушивавший заказ. Коленки у него тряслись.

— …и не вздумай под видом андегавского подать бухано-трескавское, — говорила женщина. — Если бы я пожелала пить уксус, то так бы и сказала: уксус. Пока я буду есть жаркое, остуди филе из пулярок, не забудь добавить петрушку, белый перец и лимонный сок…

Голос ее, безупречно поставленный и превосходно артикулированный, составлял прямой контраст с наружностью. Такую речь можно слышать во дворцах или наиболее почитаемых храмах, но никак не в придорожной корчме. И тем более — не от такой особы.

— В качестве антреме подашь рагу из белых грибов с пряными травами. Тимьян, базилик и гвоздика обязательны. На десерт — миндальное печенье, дыню и груши. Хотя я, может быть, передумаю и закажу шоссоны или пти-пате…

На лице слуги выразилась неизбывная тоска.

— Может быть, здесь не знают, что такое шоссоны и пти-пате? — мягко спросила женщина. — Или мне повторить заказ?

Доран не был уверен, сделан заказ всерьез, или гостья издевается. А вот то, что за ней наблюдают, наверняка заметила. Но не подает виду. Выжидает. Это правильно, он сам поступил бы точно так же.

Всё-таки, что это за форма? Вряд ли армейская. Дорану были известны покрои мундиров в этой части Ойойкумены. Вдобавок в регулярную армию женщин не берут. Вольные отряды — дело другое. Но там редко тратятся на форму. А вот носители высоких титулов для своей охраны — тратятся. И в последние годы денежная аристократия — тоже.

Точно. У Голдмана в охрану женщин принимают. И она там весьма военизирована. Но, похоже, эта женщина рассталась со службой в магическом банке не год и не два назад. Что, конечно, не исключает ухода в вольный отряд… или в банду, что практически то же самое.

Женщина в рассеянности — возможно, притворной, — барабанила пальцами по столу, и взгляд Дорана переместился на ее руки. Не случайно. Руки способны сказать о человеке больше, чем лицо. Как говаривал старый Мерхион, наставник Дорана: «Руки — это вторичный половой признак!» И не ошибся. Руки женщины — при изрядном росте — имели небольшие кисти, с намозоленными ладонями и коротко остриженными ногтями. Не обгрызенными, что характерно, и не обломанными. На пальцах, как и следовало ожидать, не было ни колец, ни перстней. Однако же было время, когда кольцо она носила. На безымянном пальце правой руки отчетливо виднелась белая полоска.

Что ж, после развода или смерти супруга некоторые снимают кольца. Однако не похоже, чтоб утраченное кольцо было обручальным. Какая-то характерная форма. Поверх широкого ободка — треугольник, острым концом вверх… символ, используемый разными организациями, как тайными, так и явными, но, как правило, закрытыми. Вроде военной академии имени Скатах, чаще именуемой просто Академией Скатах или АС.

Странно. Академия Скатах — престижное учебное заведение, выпускники его с гордостью носят кольца до конца жизни, независимо от того, как сложится их судьба. Что же заставило гостью «Зависшей монеты» от него избавиться?

И кто мешает об этом спросить? Тем более что женщина уже открыто смотрит ему в глаза, не притворяясь, будто ждет заказа.

— Сударыня, как вижу, выпускница Академии Скатах?

— Никогда не имела удовольствия обучаться в этом замечательном заведении, — отрезала она. И, выдержав паузу добавила: — Я там преподавала.

Он усмехнулся — оценил шутку. И понял вдобавок причину отсутствия кольца. Очевидно, уволенные преподаватели не имели права носить академических колец.

— Не будет ли дерзостью спросить, какой предмет вы преподавали?

— Отчего же? «Диалектика и философия боевых искусств».

«Недурственно», — подумал Доран, а вслух произнес:

— А до того служили в охране господина Голдмана?

— Вы наблюдательны, господин Истребитель. — Он поморщился, услышав ненавистную кличку.

— Мы встречались?

— Отнюдь. Просто любезный хозяин вылетел из зала с таким топотом и шептался с вами так громко… Да вы не смущайтесь, я знаю, какое произвожу впечатление. И присаживайтесь, коли есть желание. Ведь вам даже не дали отужинать?

«А почему бы и нет?» — подумал Доран. По крайней мере, будет не скучно.

— Что ж, если вы не против. И прошу без Избавителей-Истребителей. Меня зовут Доран.

Вздох облегчения, каковой издал Клопштуцер, воздвигшийся у входа в зал, едва не смел скатерть с ближайшего стола.

— Баранины. Жареной, — сказал Доран, не оборачиваясь к нему. — И бутылку аквавиты. Для начала.

Укрепившись за столом, он сообщил.

— Меня наняли для работы в Бирхольме и окрестностях. Вас тоже?

— Не совсем. Я вышла в отставку, чтоб начать собственный проект, но тут друзья попросили немного поработать по старой специальности.

— Какой?

— Вы же знаете. Охрана… Небольшой частный контракт.

— В каком-то смысле мы с вами коллеги, — заметил Доран. — Хотя ваша задача — охранять, а моя — истреблять, в конечном счете всё сводится к изничтожению всего, что движется.

— Похоже, философию боевых искусств следует преподавать вам, а не мне… Выпьем разгонную? — последнее предложение было вызвано тем, что взбодрившийся слуга брякнул на стол две бутылки аквавиты для Дорана и белого вина для его собеседницы. И тут же умчался, провожаемый суровым: — Я жду консоме! И жаркого.

— Согласен. Но когда с кем-то пьешь, желательно знать имя собутыльника. Или прозвище.

— Верно. Вас, стало быть, зовут Доран. На Старом наречии — Деорадан, что значит «чужой» или «странник»… — На миг она задумалась. — А меня можете называть Рин.

Они чокнулись.

— За твое здоровье, Рин.

— За твое, Доран.

— Стало быть, будешь кого-то охранять.

— Ну да. Получила аванс, и сегодня намерена прогулять его в свое удовольствие, а завтра отправиться в путь налегке.

Она лжет, подумал Доран. Подобные люди никогда не прогуливают деньги полностью, но всегда оставляют заначку.

Впрочем, это не его дело.

Принесли бифштекс и консоме, оказавшееся всего-навсего крепким мясным бульоном с луком.

— Не иначе заклинание читали, убыстряющее варку, — заметила Рин, отхлебывая бульон. — Вообще-то говядина долго варится… если до нужного состояния…

— Что ж ты их гоняла?

— А это хозяйские проблемы, как он будет заказ выполнять. Деньги же он взять не постеснялся.

С горячим выпили еще, и беседа пошла живее.

— На чалой, что в конюшне — ты приехала?

— Угадал.

— Обратил внимание. Славная лошадка.

— Да, резвая, выносливая. Но нервная. Сволочь.

— Порода, что же ты хочешь.

— Нет, это кличка у нее такая — Сволочь….

Бифштекс как-то неожиданно кончился, пока Рин аккуратно разделывала ножом и кинжалом мясо под гранатовым соусом (нашелся, однако!). Тут же возник Клопштуцер.

— Не желает ли вашмилость еще чего-нибудь? Утка с яблоками… просто тает во рту.

— Не люблю, когда во рту тает…. но ладно. Пусть будет утка.

Снова чокнулись.

— Не жалеешь, что ушла из АС? Всё-таки престижная работа, уважение…

— Не имею привычки жалеть о том, что сделала…

— Достойные господа! Позвольте задать вам вопрос? — Из темного угла обеденного зала появился высокий мужчина. Рин приветствовала его непонятной Дорану фразой: «А вот и третий!»

— В чем дело, сударь? — осведомился Доран.

— Насколько я понимаю, вы оба — профессиональные воины и направляетесь в Бирхольм?

— Да, а что?

— Я — странствующий рыцарь, и тоже еду в Бирхольм бороться с чудовищами. Хотел бы узнать побольше…

Сказать по правде, Доран предпочел бы увидеть чудовище, а не странствующего рыцаря. Как всякий специалист, он терпеть не мог тех, кто работает за идею, то есть сбивает цены и путается под ногами. Поэтому он медлил с ответом. Рин тем временем спросила:

— Сударь, мы с вам раньше не встречались?

— Нет.

— Вы уверены?

— Уверен, — поспешно подтвердил странствующий рыцарь.

— Хотите сказать, что такую рожу, как у меня, до самой смерти не забудешь? — медленно произнесла она.

Рыцарь покраснел до корней волос.

— Нет, что вы, я совсем не это имел в виду… — Смущение его было неподдельным.

Доран мысленно аплодировал ловкости Рин. После такого реприманда непрошеному сотоварищу ничего не остается, как ретироваться.

Но не тут-то было. Рыцарь пробормотал сбивчивое извинение, но уходить от стола, похоже, не собирался

— Ладно. — Рин сменила гнев на милость. — Может, присоединитесь к нам? Выпьем, а там и поговорим.

Доран воспринял это предложение как очередную попытку избавиться от третьего лишнего. Обычно странствующие рыцари ставят себя гораздо выше контрактников, и за один стол с ними не садятся. Встречаются, конечно, между ними и такие, что за дармовую жратву продадут душу дьяволу и вместе с дьяволом выпьют, если выпивку ставит он. Но докучливый воитель, судя по виду, не принадлежал к этой оголодавшей и вконец обносившейся братии. Не то чтоб он был одет с роскошью, но вполне пристойно, и держался с достоинством, был подтянут, тщательно выбрит и аккуратно подстрижен. Сам же был еще молод, хотя давно вышел из юношеского возраста, когда бедные и безземельные рыцари выходят на дорогу искать подвигов и того, что к этим подвигам прилагается.

— Отчего же, — сказал он, — с удовольствием… Только я уже поужинал, — поспешил сообщить рыцарь, очевидно, чтобы не подумали, что он посягает на чужое. — А выпить — выпью. Кстати, зовут меня Гверн Безземельный. — Последнюю фразу он адресовал Дорану, из чего тот сделал вывод, что рыцарь слышал большую часть разговора.

Рин это не смутило, тем более, что появился слуга с очередной переменой блюд.

— Может быть, устриц? — окончательно осмелев, предложил он, выгружая блюда с подноса.

— Эй, любезный, у вас что, разницы между аптре и апреме не понимают? — пресекла его Рнн. — Неси вина.

— И аквавиты, — добавил Доран.

— А вы, рыцарь, что будете пить? Не винишко же вам как даме, тянуть?

— Есть пиво, эль, — снова высунулся слуга.

— Пивом, — наставительно сказала Рин, — на Ближнедальнем Востоке поят коров. Для улучшения вкусовых качеств мяса. И только на это оно и годится. Как вы относитесь к ратафии? Что, не пробовали? Это какой-то пробел в рыцарском образовании. Ратафии рыцарю!

— Так как насчет чудовищ… — заикнулся было тот, но Рин не дала ему продолжить.

— Да что вы, господа, всё о работе да о работе! Мы сейчас на отдыхе. Так приятно просто посидеть, поговорить с интеллигентными людьми, когда никто не давит тебя куртуазностью и не орет над ухом каждую минуту «Гранмерси, прекрасные сэры!», и не коверкает язык в угоду простонародью всяческими «милсдарями» и «вашмилостями»…

— Кстати, о языке, — вступил Доран. — «Рин» это не сокращение от «Дорин»? На Старом наречии, стало быть, «Дореанн», то бишь «мрачная» или «сердитая»?

— Нет. Это такое сокращение, как если бы тебя из Избавителя сделали Изей.

— Туше, — Доран приподнял кубок, тем более, что подоспели заказанные напитки.

Гверн с сомнением посмотрел на то, что ему налили, и героически выпил. И более вопросов о делах не задавал.

Короче, можно было считать, что вечер удался. Рин перешла от белого вина к красному, и усиленно подливала новому собутыльнику ратафии. Доран и сам ее попробовал. Не понравилось. Та же аквавита, только сладкая, каковой водка, по его мнению, быть не должна. Пти-патэ, или как там их называли, оказались, несмотря на подозрительное название, вполне съедобными пирогами. Клопштуцер, окончательно успокоившийся насчет возможных жертв и разрушений, умиленно повествовал, как в особых случаях он готовит для знатных гостей фирменное блюдо из молодых голубей, телячьих зобных желез, свиного сала, овечьих мозгов, меда и имбиря. Его не слушали. Гверн, переставший смущаться, допытывал у Рин, владеет ли она магией, и если да, то какой. Та в ответ лишь подливала ему, спрашивая: «А в Волкодавле ты бывал? А в Нездесе?» — на что он отрицательно мотал головой.

Странствующий рыцарь сломался первым, ткнувшись лицом в тарелку с остатками салата (кто заказывал салат, Доран не помнил). Рин, бросив сакраментальное «Разучилась пить молодежь», попросила Дорана проводить Гверна до койки. Он согласился с определенным чувством превосходства (а не садись пить с контрактниками!), но, сгрузив рыцаря в его номере, почувствовал, что и сам изрядно утомился, и прямым ходом направился к себе, не возвращаясь в зал.

Проснулся он вполне бодрым (рецепт — пейте только аквавиту, ни с чем не мешая! глоток ратафии не в счет), правда несколько позже, чем привык. Умылся у колодца, проведал Негодяя. Рыжая кобыла по кличке Сволочь и серый жеребец, не иначе принадлежавший Гверну, были в своих стойлах. Вернулся в зал, где Клопштуцер командовал слугами, спросил:

— Госпожа, с которой мы вчера ужинали, еще не встала? — Клопштуцер вытаращил глаза.

— А она еще на рассвете отбыть изволила.

— Как? Лошадь же в конюшне?

— Разве она вам не сказала? Она еще вчера продала лошадь барышнику — он тут же, на постое. А ушла пешком.

Обернувшись, Доран заметил Гверна, стоявшего на лестнице. У этого типа была совершенно не рыцарская манера слушать чужие разговоры. Выглядел он лучше, чем можно было ожидать после вчерашнего, и без всяких следов салата на физиономии. Но вместо салата на ней читалось несомненное разочарование.

— Вы еще не передумали ехать в Бирхольм? — спросил он.

— У меня там контракт.

— Ах, да… Тогда едем?

Столь изящно отделываться от попутчиков, как Рин, Доран не умел, поэтому ничего не оставалось, кроме как буркнуть:

— Что ж, едем… прекрасный сэр.

Гверн собрался в путь быстро, несмотря на то, что не таскал за собой ни слуги, ни оруженосца. А может, именно поэтому. И, прежде чем утро плавно переросло в день, они выехали на дорогу в Бирхольм.

Те страны, которые в Ойойкумене принято было считать цивилизованными, узнавались мощеными дорогами, оставшимися от древней Перворимской империи. Тот край, где нынче подвизался Доран Истребитель (Избавитель), тоже усиленно причислял себя к цивилизованным, но старыми имперскими дорогами похвастать не мог. Однако, в отличие от жителей, например, Заволчья, считавших бездорожье благом, поскольку оно спасало от любых захватчиков, местные жители, чтобы выглядеть цивилизованными, строили собственные дороги. Одной из причин нынешнего расцвета Бирхольма и была дорога, в прошлом десятилетии проложенная через Злопущу, дабы облегчить вывоз товара с побережья. Не мощеная, конечно, но достаточно широкая. Доран подозревал, что эта же причина вызвала нынешнюю активизацию нечисти в Злопуще. Согнанная с насиженных мест, она полезла туда, куда прежде никогда не совалась. Однако работодателям Доран соображений своих не высказывал.

— Как вы думаете, когда мы нагоним Рин? — спросил Гверн.

— Думаю, никогда.

— Но это единственная дорога в Бирхольм!

— А она ни словом не обмолвилась, что контракт у нее именно в Бирхольме. Может, где-то поблизости. Это во-первых. А во-вторых, если она продала лошадь, причем до встречи с нами, значит, собралась идти там, где верхом не пробраться. Так что сейчас она пробирается по какой-нибудь лесной тропе.

— Разве есть тропы через Злопущу? Я не знал.

— Сдается мне, прекрасный сэр, что в Злопуще есть много такого, о чем мы не знаем, — сказал Доран.

И был, как обычно, прав.

* * *

— Что значит «за две головы»? — багровея, вскричал господин Фольксбетт, фактор Северо-Западной торговой гильдии.

— То, что слышали. У амфисибены две головы. Чем она от обычных змей и отличается.

— Но она была одна!

— Позвольте напомнить вам, сударь, что когда в прошлый раз вы отказались платить мне за изгнание баньши, вы мотивировали это отсутствием материальных доказательств победы. И заявили, что будете производить оплату по предъявлении оных доказательств из расчета — 1 выплата за 1 голову. Что и было надлежащим образом зафиксировано.

Фольксбетт хватал ртом воздух.

— И благодарите всех богов, — безжалостно продолжал Доран, — что мы не на Ближнедальнем Востоке. Тамошние асуры и дэвы имеют обыкновение отращивать от девяти до тысячи голов на одну персону. А в Поволчье змея меньше чем с тремя головами и за дракона не считают…

Победа над фактором доставила Дорану не меньше удовольствия, чем над амфисибеной. Даже больше. Поскольку несчастное чудовище, как правило, не может поступать иначе, чем велит ему инстинкт. А фактор вредничал вполне сознательно.

В целом, Бирхольм не шибко понравился Дорану. Скучный, серый город на берегу Пивного залива Западного моря. Туман, ветер, сырость. Пузатые грузовые корабли в порту. Острые шпили ратуши и храма Мученичества святого Екселя (с чудотворной иконой «Выдираньице кишочек»), ужасно деловые жители. Цены высокие, развлечения убогие. Хорошо еще, что местные дамы, томившиеся в обществе мужей и женихов, поглощенных торговлей, готовы были полюбить Истребителя бесплатно. При том, что ни красотой, ни статью он не блистал — среднего роста, плотный, коренастый, с короткой шеей, кирпичным загаром, характерным для светловолосых, и бесцветными глазами, осеняющими нос картошкой. Но слава победителя монстров безотказно действовала а красоток — от подавальщиц пива до жен гильдмастеров включительно.

С другим борцом с нечистью — идейным — Доран почти не пересекался. Доран жил в гостинице, благо номер оплачивал заказчик. А Гверна пригласил к себе местный граф, давно покинувший обветшалый замок и переехавший в городской особняк. В нынешнем Бирхольме чувствовалась нехватка благородного общества, и с приездом Гверна старику было кому поплакаться на утрату рыцарских традиций и засилье денежных мешков. Гверн исправно выезжал из города в леса, и Доран подозревал, что гнала его отнюдь не жажда подвигов. В особняке вместе с родителями проживала дочка графа — сухопарая старая дева, разительно отличавшаяся от горожанок, пухлых от колыбели до могилы. Кое-кто из бирхольмских купцов ради возможности присовокупить герб к своим капиталам охотно позабыл бы и возраст и костлявость, но граф подобных женихов от дома отваживал. Рыцарь, хоть и безземельный — другое дело. Гверн, при всей своей наивности, не мог не понимать причин радушия графа Бирхольмского и встречам с потенциальной суженой предпочитал встречи с лесной нечистью. Судя по тому, что он неизменно возвращался, пока встречи оказывались не в пользу нечисти.

Что касается Рин, то Доран не встречал ее в Бирхольме ни разу, и это подтверждало его предположения, что ее наниматель проживает за пределами города.

Часть заработков Доран переводил на свой счет через местное отделение вездесущего МГБ, часть оставлял на текущие расходы. И расходы от доходов за амфисибену не успели еще вытечь, когда его снова вызвал Фольсбетт.

Фактор поджидал Дорана в конторе Северо-Западной гильдии. Обычно оживлявшийся только при разговорах о деньгах, Фольксбетт казался несколько взволнованным. Наверное, замыслил какую-то очередную пакость.

— У меня есть для вас задание, — заявил он.

— А я-то думал, вы решили выплатить мне премиальные, — вздохнул Доран.

— Шутки здесь неуместны. Объявился дракон.

— Да? — удивление Дорана было неподдельным. — Но, казалось, что драконов в этой части Ойойкумены давно повывели. Во всяком случае, я во время своих экспедиций никаких следов пребывания драконов в Злопуще не обнаружил.

— А никто и не говорит, что монстр находится в Злопуще. Он свирепствует на подходе к Полосатым горам.

— Далековато…

— Тем не менее, эти горы — в сфере влияния Бирхольма. Оловянные рудники, которые с некоторых пор там разрабатываются, могут повысить наши доходы в… ладно, не будем…

— А дракон, значит, отрезал вам выходы с рудника и снижает рентабельность?

— Это не ваше дело.

— Хорошо. Перейдем к тому, что является моим делом. Величина дракона? Цвет? Размах крыльев? Дышит ли огнем?

Фольксбетт поморщился.

— Это важно?

— Это очень важно. Иначе я не смогу грамотно построить нападение, и вашей гильдии придется оплачивать услуги нового специалиста.

— Ну… хорошо. Но трудно сообщить точные данные. Уцелевшие рассказывают, что дракон очень большой. Однако они и уцелели потому, что в момент н