/ Language: Русский / Genre:sf,

Удар Милосердия

Наталья Резанова


Резанова Наталья

Удар милосердия

Резанова Наталья

Удар милосердия

Актерам и всем тем, которые передают себя

в собственность другого, служит в качестве

возмещения тень человека.

"Саксонское зерцало", Х111 в.

Часть первая.

ВОТ ИДЕТ СНОВИДЕЦ

1.

Окрестности Тримейна. Старый Дворец. Охотничий дом.

К северу от Тримейна, на берегу лесной речки, далее исчезающей в волнах широкого Трима, стояла водяная мельница. Стояла она там давно, хотя нельзя сказать, что спокон веку, и нынешний священник в ближайшей деревне уже не думал проклинать дьявольское сооружение. Крестьяне же, по старой памяти мельницу и мельника боялись. Мыслимое ли дело, чтоб вода просто так, сама по себе, вращала колесо? Ясно, что мельник договорился с водяным дедом, или с кем похуже, и за то приносит плату, а какая это плата понимай каждый , как сумеет. И без большой необходимости они к мельнице не приближались, Надо сказать, что необходимость такая у них случалась не часто. Земли эти принадлежали императорскому дому, равно как крестьяне и мельница. Но сидел на мельнице свободный арендатор, и молол он господское зерно, за чем следил императорский управляющий. По его приказу барщинники возили на мельницу зерно и доставляли в амбары имения мешки с мукой. Для себя же мололи они, как всегда было заведено - дома, на ручных жерновах, ибо расплачиваться за работу им было нечем. То, что крестьяне были крепостными, а мельник - свободным, также доверия к нему не укрепляло. В работники на мельницу местные не шли, хотя это сулило верный кусок хлеба. Арендатору помогали сыновья или зятья, если таковые имелись, а если очередной мельник был одинок, приходилось ему нанимать работников со стороны, что было в глазах местных жителей едва ли не хуже, чем водиться с нечистой силой, Никто из них ни разу не был в городе, при том, что до него полдня пешего ходу; не пересекали реку Трим, а о том, чтобы дойти до моря, и речи нет. Кто так делает - люди пропащие, погибшие души. Добрые люди сидят там, где жили их отцы и деды, а шляются только разбойники, прокаженные, да те, кого лучше к ночи не поминать. Конечно, мимо них проносились на кровных конях, в сопровождении борзых, высокородные охотники, двигались, взметая пыль, мрачные латники, брели пилигримы в широкополых шляпах и выцветших плащах, украшенных раковинами. Но это были не настоящие люди, а тени, не имевшие никакого отношения к их жизни -бедной, тяжкой, голодной, однако единственно знакомой. Тень мелькнет и исчезнет, и о ней забудут, и лишь, возможно, вельможные всадники возвращались в сны в облике Дикой Охоты, длинные разрезные рукава, яркие плащи и попоны становились демонскими крыльями, а заостренные морды борзых, их горящие глаза и вываленные языки принадлежали бесам. Но и демоны, и благородные рыцари с дамами равно принадлежали иному миру. Мельник -другое дело. Он жил здесь, хоть и знался с чужими. Он знал заветные слова, которыми отгоняют вражью силу, и у него можно было получить клок медвежьей шерсти от сглаза, и лягушачий череп для приворота. Есть для таких дел в деревнях знахарки, но они все больше шепчут, травами пользуют, и редко кто их боится. Да и ходят к шептуньям больше женщины. А мельник ни от чего не лечит, он себя уважает. И какая женщина сунется на мельницу ночью?

Мужчина, который направлялся к мельнице, тоже ночью направиться не рискнул. Уж больно страшно. А днем пойдешь - если увидят, зашпыняют. Поэтому он выбрался из дома на рассвете. О том, что мельнику тоже нужно спать, он не думал. И какой сон в этом дьявольском месте! Сырой туман пробивался сквозь накинутую на плечи овчину, под ногами хлюпало. Должно пройти несколько часов прежде, чем ночной воздух прогреется. Весна, не лето, Весна и была причиной того, что добрый поселянин в неурочный час выбрался из теплой постели. Кровь в это время играет не только у важных господ, и не у одних неженатых-незамужних. И крестьянин заподозрил, что жена наставляет ему рога. Не то, чтоб он ее застукал, но что-то вид у нее шибко довольный, Как ни бил он ее, подлая не сознавалась. А подозрения не утихали. Знающие же люди говорят - если добыть лягушачий язык и приложить к сердцу спящей женщины - все выболтает. А где лягушек искать, как не у мельницы? И лучше самому этих тварей не трогать. Пусть мельник согрешит. Но правду ли говорили насчет лягушачьих языков, осталось в этой деревне навсегда невыясненным, Поспешая успеть до того, как солнце выползет из-за верхушек деревьев - словно оно могло увидеть его за постыдным занятием, сельский житель свернул за поворот, - туда, где тропинка на мельницу пересекалась с дорогой в имение, и застыл. Что-то лежало на дороге, на самом ее перекрестке, белеясь на темной земле. Не что-то. Кто-то.

Из-за того, что у нее было с горлом и лицом, прохожему показалось,что перед ним - какое-то чудовище, кикимора, перевертень, очертаниями напоминающий женщину. На самом деле это и была женщина, точнее, молодая девушка, в льняном платье с цветной вышивкой по рукавам и подолу, стеклянных браслетах и башмаках, обшитых бусинами. Вся эта деревенская роскошь в туманном свете утра гляделась особенно жалко. Наверное, были на ней и бусы. Но бусы вместе с горлом разорвал мощный удар, пробивший плоть и сломавший шею. Голова девушки запрокинулась назад, открывая рану, а на лице ее неровными потеками застывала кровь, превращая его в жуткую маску, и кровь пропитала распущенные светлые волосы и землю под ними.

В окрестных лесах водились волки и кабаны - господская отрада и развлечение. Крестьянам охотиться запрещалось под страхом смерти. Но те, и не охотясь знали, что хищный зверь - если это просто зверь - без причины на человека не нападет. Да и время сейчас не зимнее, когда оголодавшие волки выходят на дорогу.

На это у прохожего соображения хватило. А дальше все - как смыло. Может, сохрани он какую-то власть над собой, то потихоньку убрался домой, юркнул под теплый бок к жене, хотя бы и неверной, и никому не сказал о страшной находке, ибо это вызвало бы неминуемые расспросы - что он делал на тропинке ни свет, ни заря? Зачем ходил на мельницу? Но он собой не владел. И с воем бросился прочь, зовя на помощь всех святых, соседей, священника и жену.

Когда рассвело, на перекрестке толпилась едва ли не вся деревня. Переминаясь с ноги на ногу, хлюпая носами, ругаясь, охая и молясь. Никто не решался дотронуться до умершей, или прикрыть ей лицо. Потому что боялись. Смерть ходила около них часто, не щадя ни младенцев, ни тех, кто полон сил, принимая обличье голода, гнилой горячки, моровых поветрий. Ежегодно кто-то тонул в реке, мог заблудиться в лесу и замерзнуть, или на дороге подвернуться под копыта коня разгоряченного охотника. так что смерть не внушала особенного страха, она была привычна. Но не такая, не эта смерть. И уже нашлись те, кто шептал, что неспроста это случилось - ночью, на самом перекрестке дорог...

Крестьянин, нашедший тело, знал, что у мельника есть дочь, но никогда прежде ее не видел. Среди собравшихся кое- кто ее встречал, но не узнал в покойнице с измазанным кровью лицом веселую, лукавую девушку... И лишь, когда мельник пробился сквозь толпу и с плачем рухнул на колени рядом с трупом, они поняли, кто лежит на земле. И впервые заметили, что мельник невысокий, лысый, сутулый человек с морщинистым вострым лицом. Никакой не колдун, не лиходей, заключивший договор с нечистой силой, способный застращать любого, кто сунется к нему на мельницу. Но то, что он выкрикивал, давясь слезами и проклятиями, было похуже богохульства и колдовских заклинаний.

-- И... с тех пор этого не было?

-- Да. Потому что с тех пор я не покидал города. В городе этого никогда не случалось, не знаю почему,

-- Она была третьей?

-- Я понимаю, почему ты спрашиваешь. Сейчас говорят - семь, десять, дюжина... Да хоть тысяча, Господи помилуй! Я не знаю, сколько девиц убили в Тримейне, и вокруг него, но тех, кто были со мной - три. Старик спрашивал, молодой человек отвечал. Но это не был допрос. Ибо молодой сам пришел к старику, и в голосе вопрошавшего страха и неуверенности было больше, чем у того, кто отвечал. Хотя отвечавший, вероятно, ожидал иного.

-- Когда это случилось в первый раз?

-- В октябре. После большого турнира. Ее отец был купцом, который что-то поставлял во дворец... Он поднял крик, но канцлер заплатил ему и велел уехать. Во второй раз - после рождества - когда травили волков.

Она была дочерью егеря. И - вот - третий.

-- Октябрь, декабрь, май... Случайно ли, сын мой?

-- Я не думал об этом! Зато другие подумали. Несчастные, невинные девушки были жертвами для дьявольских шабашей! И то, что их всегда находили на перекрестках...где является нечистая сила...Ты сам-то веришь в эту ересь - про перекрестки? А уж насчет их невинности...

-- Сын мой, не говори того, о чем после пожалеешь. Эти несчастные умерли, и умерли потому, что стали жертвами твоей похоти!

-- Похоти? - Молодой человек усмехнулся, но смех этот был похож на кашель. - Я никого из них не тащил к себе в постель - ни этих, ни других, что были прежде. Они сами приходили ко мне, либо их приводили отцы вымолить какую-нибудь грошовую милость - торговать на осенней ярмарке, рубить деревья в императорском лесу, построить запруду... Я давал им, что они просили, и забывал об этом, а невинность их нужна была мне, как мертвой собаке кость. Конечно, они с большей радостью принесли бы эту жертву императору, но с тех пор, как рядом с ним эта шлюха, до него не так просто добраться.

-- Молчи! Не оскорбляй...

-- Своего отца? Или тебя больше заботит честное имя госпожи Эльфледы? Которая от девок с Канальной улицы отличается только тем, что дороже берет!

-- Пусть так. Но сказано: "Кто злословит отца своего - да будет анафема".

-- А еще сказано - "отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина". Я хорошо знаю Писание, хотя Святой Трибунал и запрещает его читать. И он до сих пор ест этот виноград, а за ним и все прочие. Разве я виноват, что при дворе, стоит уклониться от их веселья, начинают на тебя смотреть как на убогого, на евнуха? Разве так было при жизни матери?

-- Нет, но...

-- А еще говорят,что сын вина - уксус, и...- Молодой человек осекся. - Говорили. Может, лучше бы продолжали говорить. Лучше это, чем слыть кровопийцей, оборотнем, служителем сатаны! Я думал, что когда над тобой смеются - это плохо. Один кузен Раднор чего стоит... Но когда от тебя шарахаются... Я не покидаю Старый Дворец, чтобы не видеть их взглядов. А что толку?

Старик утомленно провел рукой по лицу, Словно в поисках совета перевел взгляд на распятие на беленой стене. Комната не отличалась аскетизмом монастырской кельи, но все же обстановка была проста и строга. Стол без скатерти, узкая постель, ларь с книгами, пюпитр с принадлежностями для письма, табуретка и кресло, Это была единственная роскошь, которую позволял себе дворцовый капеллан - сидеть в кресле, потому как страдал болями в спине. Окно в комнате было высоким, стрельчатым, с цветными стеклами. Солнечный свет, пробиваясь сквозь них, окрашивал белый пух вокруг лысины исповедника в сумрачно-винные тона. Тот, кого старик называл духовным сыном, на деле годился священнику во внуки - ему было года двадцать два, но выглядел он старше: худое лицо, темные глаза, крупный рот углами вниз, каштановые волосы. Довольно приятное лицо, даже неправильной формы нос его не портил - если б не лежала на нем некая тень. И не уклоняющийся взгляд.

-- Но как это могло случиться? - беспомощно вопросил капеллан. - Как мог злодей... или злодеи... так близко подобраться к тебе? О сын мой, не предался ли врагу кто-нибудь из твоих слуг?

-- Я думал об этом. Осенью... возможно - кто-то из дворцовых мог быть замешан. Там было множество людей из Нового Дворца... среди них с легкостью мог замешаться кто-то чужой, но.... тогда о колдовстве не было и речи. Зимой и весной я ездил с малой свитой, с теми, кого знаю с детства. В последний раз при мне были только оруженосцы. Я не верю, чтоб они...

-- Тогда как это могло произойти? Почему - если твои оруженосцы были с тобой - ты не приказал, чтоб они отвели этих несчастных к родителям?

-- Я не знаю... - Молодой человек встал, и сделав шаг, едва удержал равновесие. Возможно, у него затекли ноги, пока он сидел на слишком низком для него табурете. - Не помню, почему. Я не помню, как они уходили - ночью, должно быть... не утром же...

-- О, Господи! Неужели ты был так пьян? Еще один грех в добавление к прежним.

-- Пьян? Наверное... Ты знаешь, я не люблю напиваться... не то, что Раднор. Но в последние месяцы на меня что-то находит... находило. Я не помню себя... не помню ничего... какой-то сон без сновидений... Но это не от вина, клянусь!

-- От чего же? - Старик поднялся, шаркающей походкой приблизился к духовному сыну, положил руку ему на плечо. - Скажи мне... ни одно твое слово не выйдет из эти стен... Скажи, ты вправду не убивал их? Молодой человек резко повернулся, и слабая старческая рука соскользнула его плеча.

-- Ты не веришь мне, - с горечью сказал он. - Даже ты, мой исповедник, которому я всегда открывал душу... к которому я пришел за помощью и советом, мне не веришь. Старик опустил голову.

-- Один у меня совет для тебя - молись, молись, дитя мое. И я буду молиться за тебя всем сердцем, и в этом моя помощь. И еще... это не совет, а просьба... выполнив ее, ты поможешь себе сам. Сторонись женщин и девиц. Это ловушка, в которую уловляет тебя дьявол. Какие бы игрища сатанинские вокруг тебя ни творились, оборони себя щитом целомудрия - и будешь спасен.

-- Уловляет, говоришь? - На сей раз в голосе молодого человека сквозила сдержанная ярость. - Я ждал от тебя большего, чем обычные увещевания. Уразумей, отец Эрментер - на сей раз речь не о разгульных увеселениях двора. Я и так уже спраздновал труса, когда укрылся здесь, в Старом Дворце. А если начну изображать отшельника, то все кругом еще сильнее укрепятся в своих подозрениях! Нет, хватит с меня! А если мне ставят ловушку, то посмотрим, кто в нее попадет! Он вышел, грохнув дверью. Отец Эрментер, прижав руку к сердцу, выждал, когда затихнут шаги. Близилось время мессы, и капеллан надеялся, что принц одумается и придет в дворцовую церковь мученика Агилульфа. А если нет, отец Эрментер все равно будет молиться за всю императорскую фамилию, и за душу несчастного Йорга-Норберта, который из всех заданных ему нынче вопросов не ответил на самый главный.

-- Люкет! Оруженосец, пригнув голову, появился на пороге. Шею гнул не из одной почтительности - был высок, а притолоки в охотничьем доме низкие, Принц Йорг-Норберт спрыгнул на землю, бросив повод подбежавшему стремянному, и тот повел по двору гнедого. Люкет стоял в дверях, глядел на господина. Рожа была как всегда, каменная - ничего нельзя понять. Эта невозмутимость, обычно вселявшая чувство надежности, сейчас раздражала, Норберт ( по традиции, наследника престола из двух имен называли только вторым), поднялся на крыльцо. Поравнявшись с оруженосцем, тихо спросил:

-- Ну?

-- Здесь, в доме.

-- Родители шума не поднимали?

-- С чего бы? Им заплатили. И она тоже смекнула, а может, со страху обмерла...

-- Значит, обошлось без слез и визга?

-- Да.

-- Это хорошо.... - Никакой радости, однако, в голосе наследника не слышалось. - Кто еще в доме?

-- Годе.

-- Скажи ему, чтоб выметался. Люкет открыл было рот, намереваясь если не возразить, то хотя бы выдвинуть какое-то предложение, однако промолчал и отправился выполнять приказание. Норберт выждал, пока свитские не покинут дом и вошел, не оглядываясь. Люкет уселся, преграждая проход к двери. Никто, впрочем, и не пытался подойти. Охотничий дом, в сравнении с другими загородными владениями, был невелик, чтобы не сказать мал - всего две комнаты, одна из которых могла служить и трапезной. Кухня была выстроена во дворе, Окна здесь не застекляли, и даже не вставляли в рамы слюду. Ставни , которые по прибытии гостей распахивали настежь, нынче были прикрыты, и несмотря на то, что сейчас темнело поздно, в комнате стоял полумрак. Норберт задержался у входа, чтобы привыкнуть к освещению. На миг ему померещилось,что он слышит всхлипывания. Но прислушавшись, не уловил ничего. Теперь он различал солидный дубовый стол, на котором располагалось угощение: жаркое и пироги, а также кувшин с вином. Норберт не ел с утра, но почему-то выставленные на стол яства ничуть его не привлекали. Дальше, у стены, была широкая низкая кровать, застланная меховым одеялом. Только обойдя стол, Норберт увидел на кровати скрючившуюся человеческую фигуру под наброшенным плащом. Плащ сбился, и видны были веревки, обхватывающие руки и ноги. Проклятье, эти дураки вдобавок связали ее. Но их можно понять. Если девка в здравом уме, она бы непременно попыталась сбежать. А так она похоже, совсем отчаялась. Ее родителям заплатили... Пустая трата денег, сказал бы кузен Раднор. Он считает, что простолюдинки и без того до смерти счастливы, если на них обратит внимание благородный господин. Может, он и прав. Но только не тогда, когда это счастье и впрямь доводит до смерти.

-- Не бойся, - сказал он. Вряд ли это могло утешить полумертвое от ужаса существо, но других слов у него не нашлось.

-- А я и не боюсь. В ее голосе не было и тени волнения. С неожиданной легкостью она приподнялась и села, столкнув плащ на пол. Норберт застыл на месте. Он плохо запомнил девушку, которую выбрал для себя, и не был уверен, что узнает ее. Волосы у нее были темные - это он помнил, и кажется, утром они были длиннее... но лицо он восстановить в памяти не мог. И эти ореховые глаза под ровными дугами бровей... и кожа, слишком смуглая для уроженки Тримейна...

-- Ты...

-- Конечно, я не та, - сказала она, ничуть не смутившись под его пристальным взглядом. - Та, которую должны были забрать твои люди, надеюсь, уже дома.

На мгновение на него накатила волна ярости. Но ярость тут же сменилась страхом. Чего он боялся? Только не связанной девушки на постели.

-- Кто тебя подослал?

-- Твои друзья.

-- У меня нет друзей. - Это признание отняло больше сил, чем борьба с яростью и страхом, хотя вырвалось само собой. Он опустился на табурет у окна, старчески ссутулившись

-- Ошибаешься, - сказала девушка. Едва заметно повела плечами, и веревка скользнула вслед за плащом. - Хотя это и видимость одна, а все же мешает, - заметила мнимая узница. Она спустила босые ноги на пол, - Так о чем я? Есть у тебя друзья. Враги же есть, почему бы и друзьям не быть?

-- Враги?

-- Кто-то убил девушек, которые были с тобой. И почти все в Тримейне верят, что это сделал ты. А хуже всего, что ты сам готов в это поверить.

-- Откуда ты знаешь? - голос его дрогнул.- Я никогда, никому...

-- Я - не знаю. Но есть те, у кого опыта побольше, чем у меня. Возможно, считают они, убийства - это средство, а цель - твой рассудок. Она встала, прошлась по комнате. Подойдя к окну, слегка приоткрыла ставни. Она двигалась быстро, не без изящества, но это почему-то раздражало, потому что это было изящество ящерицы или змеи. Вернулась к столу, плеснула в кубок вина, отрезала кусочек мяса, но ни есть, ни пить не стала, а понюхала и попробовала на язык.

-- Кажется, все чисто.

-- По твоему, меня травят? - он слегка оживился. - Я уже думал об этом...

-- Может, ты и прав. Но не сегодня. Хотя, если ты не веришь, я могу попробовать. Он махнул рукой.

-- А если это не отрава, то что же?

-- Чтобы свести человека с ума, есть разные способы. Обмануть. Запугать. Лишить уверенности в себе. Ведь ты себя хотел испытать, верно? Привести девушку, и убедиться, что сможешь ее благополучно отпустить.

-- Твои... друзья и об этом догадались...

-- Зто было нетрудно. Труд был в том, чтоб подменить несчастную дуреху, но это - моя забота.

-- И зачем это вам нужно?

-- Чтобы помочь тебе.

-- Помочь? Не далее, как сегодня утром я просил помощи у своего духовного отца. Знаешь, что он мне присоветовал? Остерегаться женщин. Тогда и убийства прекратятся, и меня никто не заподозрит...

-- Твой духовник, наверное, хороший человек, но ни черта в жизни не смыслит. А тот, кто смыслит, сказал бы: единственный способ обезопасить себя от всех женщин - обзавестись одной. Если б у тебя была постоянная любовница, никто к тебе не лез бы. И никто бы не удивился, что ты пошел по стопам родителя.

-- Легко сказать! И откуда она возьмется, эта постоянная любовница?

-- Получается, что это буду я. Он расхохотался.

-- Нет, какова наглость! Прежде всего - ты мне не нравишься.

-- Я от тебя тоже не в восторге. Но разве об этом речь? Благородные господа теперь своих дочерей и жен по глубоким подвалам прячут. Простолюдинку ко двору ты привести не сможешь. Не возиться же тебе со шлюхами?

-- А почему нет? - с неожиданной злобой возразил он.

-- Если тебе действительно нужна любовница - оно конечно. Но тебе нужно выяснить, кто против тебя замышляет. Для этого мне необходимо попасть во дворец. Лучшей личины, чем фаворитка, для зтого не придумаешь, Норберт взмахнул руками так, что едва не столкнул кувшин со стола, обхватил голову ладонями.

-- С ума сойти! Нахожу у себя в постели девку... неизвестно откуда взявшуюся... вещает, как по писаному... набивается в фаворитки... Безумие какое-то...

-- Заметь, как ты повторяешь: "с ума сойти", "безумие". Думаешь, тебя надолго хватит?

-- Да откуда я знаю, что ты не врешь? "Друзья"! А если враги? Если ты только хочешь перерезать мне глотку, как тем девушкам?

--Ты еще скажи, что я в родстве с кем-то из убитых, и хочу отомстить.

-- Нет, - признался он. - об таком я не подумал.

-- И это в твою пользу. Потому что, если б ты был виновен, то первым делом заподозрил меня именно в этом.

-- Чепуха. Ты не можешь быть в родстве ни с кем из них. Все они были простолюдинками. А ты говоришь, как дама. А держишься, как...

-- Шлюха? - любезно предположила она.

-- Не знаю, - буркнул он. - И ты ничем не подтвердила, что ты не убийца. Я поверю тебе, только если ты скажешь, кто тебя подослал.

-- Этого я, увы, сделать не могу. Если тебе так хочется верить, что я твой враг, убей меня. Выброси труп. И после этого в твою виновность поверят даже слуги, которые тебе преданы.

-- А если я тебя просто вышвырну?

-- Это ты тоже можешь сделать. Но вряд ли тебе кто-нибудь еще предложит помощь.

-- Но если ты... и те, кто за тобой стоит... желают мне добра, почему их не назвать?

-- Не могу. Слишком опасно.

-- Для тебя?

-- Не только. Ты боишься, что тебя травят ядом. Но это еще не худшее, что может происходить,

-- Меня околдовали? - прошептал он. - Эти наваждения, провалы в памяти... все, что меня мучает... черная магия... я чувствовал, но не хотел признать.

-- Не обязательно, - сказала девушка. - Но исключать нельзя. Ты не знаешь пределов Силы.

-- А ты? - он взглянул на нее с доподлинным страхом.

-- Хочешь спросить, не ведьма ли я? - уточнила она. - Нет. Даром я не обладаю. Но меня учили распознавать проявления.

-- Так бы сразу и сказала, - Норберт вздохнул, словно сбросив тяжкий груз, - А то - фаворитка, любовница...

-- Но это останется между нами. Никто не должен знать, зачем я при тебе. Даже самые верные из твоих слуг. Даже твой духовник. А любовь оставь до тех пор, когда все благополучно завершится.

-- Если весь этот ужас завершится... Тем паче - благополучно.

-- Вот что, господин мой и повелитель, ты совсем себя затравил, серьезно сказала девушка. - Врагам и стараться не надо. Ты когда как следует спал в последний раз?

-- Не помню.

-- Оно и видно. Ложись в постель и отдохни. Бог даст, уснешь. А я послежу, чтоб дурного не случилось. Он еще нашел в себе силы возмутиться.

-- Без тебя есть кому сторожить.

-- Они охраняют твой покой от того,что снаружи. А я буду стеречь от того, что внутри. Норберт не понял этой фразы. Но ему было все равно. И впрямь, как под действием чар, он ощутил, как тяжелеют веки, и клонится голова. Но теперь ему не было страшно. Он перебрался на постель, отстегнул перевязь с кинжалом и положил рядом с собой.. Хотел позвать Люкета, чтобы стянул сапоги, но девушка опередила его.

-- Давай-ка я помогу. Ну, вот и ладно... - Она разула его, укрыла одеялом и уселась на табурете. И тут его осенило.

-- Да, я же не знаю, как тебя зовут.

-- Бессейра.

-- Это что еще за имя такое? - буркнул он.

-- Южное имя. Но ты можешь называть меня на здешний лад - Бесс. 2. Тримейн. Корпорация гистрионов "Дети вдовы".

О ты, коварством сильная царица!

Ты с совестью своей не сможешь примириться

Коли меня казнишь. А если и посмеешь

Отдать приказ безбожный, не сумеешь

Презренная, уйти от кары!

Женщина повернулась к другой, сидящей на троне. Тонкая рука взметнулась подобно белой молнии. По толпе прошелся вздох. Ежечасно

Терзаема ты будешь, и ужасна,

Предательница, будет смерть твоя.

О, трепещи, злодейка! Даже я,

Простертая в грязи твоей темницы

Счастливее тебя, моя царица!

Звучный голос, казалось, заполнял все пространство от рынка до церкви святой Айге, хотя женщина говорила без малейшего напряжения. Ее смоляные волосы, ниспадавшие до пояса, подчеркивали белизну одежд. И глаза, огромные, черные, взирали на мир с бледного лица. Диниш на краю подмостков молча заламывал руки, в то же время следя за публикой. Все шло более, чем неплохо. Рыдали даже мужчины. До конца представления, не исключено, случится пара-тройка обмороков. Что ж, для этого публика сюда и пришла..

День был ясный, и с помоста можно было различить стену, окружавшую университетский квартал и очертания Приюта Святого Леонарда - одной из городских тюрем. А обернувшись назад, Диниш увидел за блеском и маревом воды башни Старого Дворца на Королевском острове. Ни одно из названных сооружений не вселяло в душу Диниша вдохновения. Уж лучше следить за благодарной толпой,

Вообще-то Диниш терпеть не мог "Миракля Святой Гизелы". Его память хранила множество стихов с богатыми созвучиями, сложной, виртуозной рифмовкой, и эти старинные, убогие вирши его оскорбляли. Но что делать "Миракль Святой Гизелы" - единственное, что им разрешили играть в Тримейне, и даже не на главной площади. Еще дозволено было представлять в Южном подворье. Конечно, на это можно было прокормиться. Однако какие были планы!

Известие о том, что в столице распущены братства горожан, представлявших по праздничным дням и воскресеньям, Диниш воспринял как благое. Еще раньше, под страхом отлучения, в Тримейне было запрещено играть перед публикой служителям церкви. При этом гонения не коснулись, вопреки обыкновению, жонглеров, игрецов всех родов и музыкантов. О клириках, объединявшихся в литургические группы, Диниш старался не думать. Чем меньше имеешь дело со священниками, тем спокойнее. Но к горожанам, баловавшимися игрой на сцене, он испытывал тихое презрение профессионала. И они еще смеют отбивать хлеб у настоящих актеров! Это все равно, как если б человек, умеющий залатать дырявый котел, вздумал тягаться с ювелиром! И, поскольку пространство было очищено от любителей, Диниш надеялся пожать достойную жатву. Помимо мастерства у него в запасе были неоспоримые козыри. В его труппе играли женщины, в литургические труппы никогда не допускавшиеся. В городских сообществах иногда женщины встречались. Но разве могут эти неуклюжие тетки, не умеющие ни встать, ни пройтись, или повернуться, сравниться с Зикой, не говоря уж о Дагмар!

При таких обстоятельствах Диниш надеялся получить разрешение играть в доме городских старшин, не завися от капризов погоды и переменчивой щедрости толпы - платили за такие представления непосредственно из городской казны. И, может быть, пробиться в нескончаемую череду празднеств при императорском дворе...

Действительность оказалась куда суровей. Новые законы не требовали преследований актеров, но накладывали на них существенные ограничения. Играть можно было только в определенных местах, в основном, в гостиничных дворах. Что, когда и сколько раз представлять, решал церковный совет. Все эти ограничения, безусловно, не касались тех комедиантов, кому дозволено было развлекать особу императора и его приближенных. Но там все теплые места были забиты под завязку. И приезжим актерам, не имевших в столице покровителей, попасть в число счастливцев было почти невозможно.

Так что все получилось, как обычно. Лучше, чем могло бы, но хуже, чем хотелось. Церковный совет дозволил только "Святую Гизелу", говорят, по ходатайству настоятельницы монастыря во имя этой святой, поскольку досточтимая особа, происходившая, вдобавок, из знатного семейства, питала слабость к назидательным представлениям. На Соборную площадь их не допустили, но узнав, что там теперь происходят публичные казни, Диниш счел, что это к лучшему. Такой сильной конкуренции они бы не выдержали. Дагмар, представляя святую Гизелу, сумеет пронять толпу и у Соляного рынка. Он не ошибся. Дагмар любила этот миракль не больше, чем он, может, даже меньше, но когда доходило до дела, оба умели отодвинуть личные пристрастия в сторону.

Голос Дагмар изменился. Он стал нежным, ласковым, почти вкрадчивым святая Гизела уговаривала злую царицу покаяться. И тримейнские ремесленники со своими увесистыми женами и сопливыми детьми, недоучившиеся клирики и подслеповатые писцы, богатые негоцианты и бедные дворяне - все, кого в этот час занесло на площадь, слушают, затаив дыхание, и надеются, что все кончится хорошо, и святую не казнят! И никто не узнает в Гизеле ту, что недавно выламывалась перед ними в буффонаде! Труппа, носящая гордое наименование " корпорация гистрионов "Дети вдовы", насчитывала всего шесть человек, и умение быстро, почти мгновенно переодеваться и менять грим было необходимым условием представления.

Как и положено, злодейка не раскаялась.

Матфре, изображавший палача, накинул на шею Дагмар петлю и принялся старательно душить. Но не успела еще публика прийти в себя от ужаса, как последовало справедливое возмездие. Черти - братья Гиро и Баларт - потащили злую царицу в ад, чем, к общей радости, представление и закончилось. Обычно его завершала общая пляска, но теперь церковный совет это запретил. Что ж, раз так, Диниш велел Дагмар и Зике и не высовываться. Нечего им отвлекать публику, пока "черти" с шуточками и гримасами будут собирать деньги. Матфре тем временем уберет в повозку задник, трон и прочее барахло.

К закату повозка вернулась на Южное подворье. Диниш, успевший по дороге избавиться от длинной накладной бороды царского советника, пошел договариваться с хозяином насчет вечернего представления. Там, как и ожидалось, требования были обратны желаниям церковного совета. Пляски, музыка, и никаких назиданий. Вернувшись во двор, он застал Дагмар у бочки с водой. Она сменила наряд святой на старое холщовое платье. сняла черный парик и смывала с лица белила и уголь.

Всякий знает, что святые, знатные дамы и влюбленные девицы должны иметь золотые волосы и голубые глаза. Черные волосы (а у мужчин также и бороды) пристали только злодейским персонажам, а рыжие - предателям. Но Дагмар настояла на том, чтобы надеть черный парик и обвести глаза широкими черными полосами. И - странное дело - в этом облике она удерживала внимание толпы сильнее, чем любая другая актриса на памяти Диниша. Он уже перестал с ней спорить. Но его порой зачаровывало, если не пугало, когда она избавлялась от грима. Женщина, мужчина, чертовка, святая, неважно кто : персонаж, полный жизни и огня, в реальность которого успел поверить, исчезает, и на твоих глазах из под него проступает - нет, не другой. Никакой. С картины стерли краски, остался непрорисованный холст.

Диниш не отличался красотой даже в молодости - у него были торчащие скулы и приплюснутый нос. Но его это не смущало. Он любил говорить, что не смазливая рожа, а рост и голос делают актера. Может быть, к актрисам это было не вполне применимо, но... Рост у Дагмар был подходящий, голос богатый, а облик совершенно бесцветный. Когда Диниш с ней познакомился, она была еще более "никакой", чем теперь. За годы бродячей жизни она хотя бы загорела, а раньше кожа ее казалась такой же тусклой, как глаза и волосы.

Она утерла мокрое лицо рукавом и сказала в пространство:

-- Чтоб я еще раз стала произносить эту чушь...

-- Сколько раз я слышал от тебя такой зарок...

-- Возможно. - Это было любимое ее присловье, и Диниш поморщился, услышав его.

Из повозки высунулся Матфре и махнул рукой. Диниш догадывался, о чем будет беседа, и это доставляло мало радости. Но когда-то обсудить дела было нужно, и он последовал за помощником.

-- Что делать будем, старший? - спросил Матфре.

-- Играть, что ж еще!

-- Я не про сегодняшний вечер.

-- Я тоже.

-- На площади нам представлять больше нельзя. Здесь долго сидеть мы не можем. Нужно нового места искать. Или подаваться на Север.

-- На Север? - Диниш поднял брови.

-- А что такого. Мы туда ходили, когда, можно сказать, зола после мятежа не остыла. И ничего, вернулись с целой шкурой. А сейчас там говорят, все спокойно. Диниш промолчал.

-- Или, может, попробовать все же ко двору? Когда их величество в духе, сказывают, он сыплет золото горстями.

-- Вот потому-то нас там могут сгрызть живьем, - вздохнул Диниш. - Я говорил тебе - нужен покровитель.

-- Может поискать... здесь знатных господ, что во дворец вхожи, пруд пруди.

-- Не сунуться ли нам к господину канцлеру во дворец?

-- Ты еще скажи - в Старый Дворец!

-- Типун тебе на язык! - Матфре сплюнул и перекрестился. Он был суеверен, как все актеры. - Мне еще жить не надоело! Вот в Новый...

-- Хорошо бы... Ладно, я подумаю. К ночи скажу. Что нынче предлагаешь?

-- Ничего такого. Приустали все. Гиро и Баларт покривляются, и хватит с них.

-- Маловато. Петь придется, и пусть Зика танцует.

-- Может, ты еще танцы с мечами прикажешь устроить? Зика против Дагмар. Диниш не понял, всерьез это предлагает Матфре или язвит.

-- Обойдутся. Ступай, отдыхай, пока публика не соберется. Матфре отправился в гостиницу промочить горло, а Диниш остался сидеть, размышляя. Поездка на Север... Танец с мечами... с этого все и началось.

Тогда, четыре с лишним года назад их занесло в герцогство Эрдское не в самое лучшее время, а прямо сказать - в поганое. Мятеж в Вальграме был только что подавлен, войска герцога Тирни и принца Раднора все еще наводили порядок. По лесам прятались дезертиры, на дороги вышли разбойники. Вдобавок и "корпорацию" посетило несчастье. В пути умерла Фотина, старшая из актрис. Взяла и померла, неизвестно с чего. Может, простудилась, или надорвалась, а может, просто время ее пришло, много ли надо на пятом десятке! Зика горевала по матери, но она была комедианткой и дочерью комедиантки, и отплакав, продолжала петь и плясать. Другие тоже. Они почти не играли тогда фарсов. Неподходящее это было зрелище по тем временам. Что ж, у них имелись в запасе другие зрелища. И находились люди, готовые за них заплатить. Одни - чтоб забыться, другие - чтоб развлечься.

В тот день они остановились возле городишки, название которого Диниш забыл. Остановились на лугу, там же и представляли. На площади не было места - в городе стоял стоял какой-то воинский отряд, там же ошивались неизбежные в такие времена бродяги, лишенные крова.

Рыцарь, командовавший отрядом, оказался не вовсе лишен куртуазности, и был не прочь побаловать себя и своих людей представлением. Но, помимо прочего, пожелал увидеть "танец мечей". Что ж, "Дети вдовы" могли ему это предоставить. В труппе Диниша показывали довольно редкий вариант этого старинного танца, бывшего когда-то воинским упражнением. В Эрде его всегда танцевали мужчины, не меньше, чем вдвоем, или так, чтоб число участников всегда оставалось четным. На юге допускался и одиночный танец, женщины также могли его исполнять. Вероятно, в древности к этому отнеслись бы как к кощунству, теперь же смотрели, как на забавный курьез.

Комедианты воткнули в землю двенадцать мечей остриями вверх. Разумеется, это были всего лишь грубо обработанные полосы железа - даже если б вся труппа запродалась в рабство, они не добыли бы денег на дюжину боевых мечей. Они располагались вроде бы в произвольном прядке, а на самом деле в сложном, определявшем фигуры танца, требовавшем пробежек между близко поставленными лезвиями, прыжков через острия. Танец мечей танцевали босиком, и во времена боевых мечей человек, не обладавший ловкостью и умением, истекал кровью. Да и теперь, когда воинское упражнение стало забавой, ноги можно было посечь преизрядно.

Гистрионы взялись за инструменты. У Гиро был бубен, у Баларта флейта. Матфре, казавшийся самым грубым и мрачным из троих, играл на нежной лютне. Зика, высоко подоткнув платье, вскинула руки. Мужчины исполняли этот танец, держа мечи или короткие копья. Диниш подозревал, что женщины в прежние времена - тоже. Но сам он этого не видел, не говоря уж об остальных. В руках Зики были всего лишь кроталы. Она щелкнула ими, Гиро ударил в бубен, и начался танец.

Диниш, следуя привычке, присматривал и за действием и за публикой. Ее набралось больше, чем он предполагал.

Помимо благородного заказчика, гордо восседавшего на коне, и его приближенных, поглазеть на диковинный танец явились и солдаты, а следом за ними подтянулись и бездомные, бродившие в окрестностях городка. Это были не мирные и скандальные нищие, которые были привычны в других краях, а люди молчаливые, потерянные, замкнувшиеся в себе. Тем опаснее они могли быть, очнувшись от ступора, и Диниш, обычно не терпевший солдатни, был рад ее присутствию. Беженцы, сидя на земле, наблюдали за танцем молча, а солдаты, наоборот, выражали шумное одобрение как мастерству актерки, так и ее прелестям. Зика, не будучи красавицей, умела с достаточной выгодой преподнести то, что в ней было хорошо - покатые плечи, пышную грудь, кудрявые каштановые косы. Выглядела она несколько медлительной, но с необъяснимой легкостью проскальзывала между мечами и прыгала через них. Ноги ее при этом открывались столь высоко, что у солдат вырывался восторженный вой. Рыцарь оказался еще благороднее, чем ожидалось. Он одарил актеров пригоршней монет, среди которых затесалась даже одна золотая, и не потребовал себе Зику. Впрочем, возможно, он рассчитывал, что она сама к к нему придет. Диниш также не исключал такой возможности. Если Зика загуливала слишком откровенно, Матфре бил ее, но ради пользы дела мог закрыть глаза. А безопасность труппы того стоила. Греха попустительства тут нет - они не венчаны. Многие актеры имели семьи, но трудно было найти таких, чтоб принесли брачную клятву у алтаря. Не потому, что были столь уж беспутны. Актеры, в силу греховности своей профессии, считались недостойными церковных таинств. Трудно было найти священника, который согласился бы венчать актера, либо отпевать его, если только актер не отрекся от ремесла. Об этом размышлял Диниш, когда услышал голос:

-- А можно мне?

Говорили на эрдском диалекте. Голос был женский. А назвать женщиной ту, что стояла перед ним, было бы слишком лестно. Это была беженка. Как все они - наполовину чучело, наполовину призрак. Ворох тряпья, из которого торчит башка с волосами как пакля.

-- Чего тебе надо? - нелюбезно осведомился Диниш на том же наречии.

-- Я спрашиваю - можно мне попробовать? - она указала на мечи. Гиро как раз подошел к ним, чтобы вытащить из земли и унести.

-- Ты хочешь танцевать? Она кивнула.

Более нелепой затеи Диниш представить не мог. Это пугало огородное хочет сплясать танец, которому нужно долго учиться. С ума она спятила, что ли?

А ведь и правда, спятила. Сейчас, после голода и мятежа, многие рехнулись умом, а смотреть за ними некому, вот и бродят по дорогам. Диниш оглянулся. На лугу, кроме них с Гиро и беженки, никого не осталось. Ладно, подумал он. Говорят, танцами лечат. Вот пусть и полечится. Ноги побьет, сразу в голове прояснится. Сделаем доброе дело, заодно и развлечемся...

-- Гиро, - сказал он. - Возьми-ка бубен.

Тот с ухмылкой подчинился.

Женщина, подражая Зике, подоткнула подол - ноги у нее красивые, стройные, отметил Диниш. Вскинула руки и двинулась к мечам. Она танцевала без музыки, только под бубен. И первая мысль Диниша была - Гиро задал слишком быстрый темп. Вторая - черт побери, как точно эта баба запомнила движения Зики! Может, она знала танец раньше. И больше он не думал. Он смотрел.

Побродяжка точно повторяла фигуры, исполненные Зикой. Но... танец был какой-то другой. Не потому что Гиро, умышленно или случайно заставлял ее двигаться быстрее. В этом танце мечи не становились острой (во всех смыслах этого слова) приправой к женской прелести. И прелести тоже не было. Опасность не выглядела двусмысленной, как в танце Зики. В нем была ясность, суровость и простота. Сквозь нынешний облик танца проглянуло его первоначальное предназначение. Хотя ладони женщины были пусты, Диниш мог бы поклясться, что видит мелькание вращаемых над ее головой мечей.

-- Хватит! - крикнул он. Гиро опустил бубен. Он выглядел уставшим, сильнее, чем женщина. Диниш махнул ему рукой - свободен - и обратился к беженке.

-- Ты училась этому танцу?

-- Я увидела, как она танцует, и мне захотелось сделать так же. Диниш не склонен был верить, но чувство это было ему знакомо. Женщина тем временем успела подойти к нему, и теперь Диниш видел, что по возрасту, если не по каким либо иным признакам ее лучше называть девушкой. Более того, наружность ее оказалась не так неприятна, как померещилось ему вначале. Правильные черты лица, большие глаза... и при этом взгляду не за что зацепиться. Разумеется, вряд ли большинство жителей Эрда могло нынче похвалиться здоровой полнотой и ярким румянцем. Но блеклость собеседницы выглядела не следствием пережитого, а неотъемлемым свойством ее натуры.

-- Садись. Она, не смущаясь, последовала приглашению.

-- Попробуем узнать, на что еще ты годишься. Она не засмеялась и не возмутилась этими словами. Правильно, Диниш имел в виду совсем не то, что подумала бы любая женщина. Или почти любая. Он протянул ей лютню. Она покачала головой.

-- А петь ты умеешь?

-- Возможно.

Ответ ему не очень понравился, однако он сказал:

-- Я начну, а ты подтянешь.

Он запел " Нет, я, дитя, тебя не стою". Эта песня, подхваченная Динишем на Юге, не слишком подходила к обстановке. Вернее, совсем не подходила. И в мирное время она не воспринималась публикой ни в деревнях, ни на площадях. Зато хорошо шла в бюргерских домах, куда актеров, бывало, приглашали на семейные праздники. Чувствительные купчихи прижимали руки к заплывшим жиром сердцам и промокали глаза, их суровые мужья задумчиво сопели, а к выплате актерам добавлялась жареная курица или кувшин вина, а то и звонкая монета. Здесь же, в сумерках, на пустынном лугу, песня была неуместна. Но Диниш выбрал именно ее, потому что она имела довольно сложную мелодию. Кроме того, никто в труппе не исполнял ее лучше Диниша, а ему, несомненно, хотелось прихвастнуть мастерством.

Нет, я, дитя, тебя не стою,

Хоть видеть мне и тяжело,

Как слезы мутной пеленою

Туманят юное чело.

Я стар, и зол и равнодушен,

Мне жить привычней одному

И, как твоя, невинным душам,

Мое соседство ни к чему.

Прости, что редко замечаю

Твой взор, исполненный мольбы.

Я слишком ясно различаю

Шаги безжалостной судьбы.

Мой путь в конце, а твой в начале

Душа болит, а сердце спит.

Не стою я твоей печали.

Прощай, пусть Бог тебя хранит.

Дойдя до этого места, он вернулся к началу. Она подхватила. И удивительно, второй голос не просто следовал за первым, он откликался, обтекал его, как река, отступал и заманивал. Диниш не понимал, как им удалось добиться, чтоб, их голоса звучали в нерасторжимом единстве - и с первого раза, без повторов , сбоев и неудачных вариаций. Он даже зажмурился от удовольствия.

Но все хорошее когда-нибудь заканчивается. Песня смолкла, и Диниш снова взглянул на - как ее называть?

-- Кто ты и как тебя зовут?

-- Тебе это интересно?

-- Нисколько.

-- Тогда зачем спрашиваешь?

-- Должен же я что-то знать о женщине, которую собираюсь принять в труппу.

-- Разве я об этом просила?

-- Словами - нет, но выразилась понятней некуда.

-- Ты прав. Кто я...- она умолкла, но пауза была очень короткой. Нашу деревню сожгли мятежники, их кони вытоптали поля, и я побираюсь Христа ради... Мы с мужем ехали на ярмарку, но разбойники разграбили наш обоз...а мужа убили. Мой замок конфискован, мой род вне закона, и я бегу от герцога.

-- Врешь ты все, это ясно, как день. Насчет деревни она врала безусловно. У нее были узкие ладони с длинными пальцами. Руки не испорчены грубой работой. У крестьянок таких не бывает. Однако и насчет замка... Конечно, есть знатные люди, потерявшие после войны свои земли, но по дорогам они не бродят. Однако в этой лжи не было обмана. Словно она просто повторяла чужие слова.

-- А имя... имя мне - Дагмар.

По эрдски "Дагмар" означало "ясный день". Опять она соврала. Но Диниша это не смутило. Правда жизни его не волновала. Он знал другую правду. Дагмар осталась с "Детьми вдовы". Конечно, она стала женщиной Диниша. Иначе это было бы нелепо. Отношения их пылкостью не отличались, и много они друг от друга не требовали. Динишу пора было поберечь силы, а Дагмар... Несомненно, когда они играли или пели вместе, она испытывала - да и доставляла удовольствия больше, чем в постели. Можно было счесть, что молодая женщина скучает и тяготится стареющим сожителем, но Динишу хватало ума и опыта понять, что это не так. Ее силы, ее пыл принадлежали подмосткам. За их пределами Дагмар не волновало ничего: ни деньги, ни наряды, ни мужчины. Поэтому Зика, не отличавшаяся мягкостью и добросердечием, не ревновала и не завидовала Дагмар, оттеснившей ее с первых ролей. Обе они были актрисами, но Зика играла, чтобы жить. Дагмар жила, чтобы играть. Все равно, что. Не помня себя и не зная усталости.

Диниша эта жадность не отталкивала, хотя порой и удивляла своей безграничностью. Так и следовало жить комедиантам. А чтоб она не доходила до крайности, на то он и глава труппы. Но, как глава труппы, он обязан был решать не только за Дагмар. За всех остальных - тоже. И Матфре сегодня ему об этом напомнил. А это была тяжкая обязанность. Сумеешь ли набить брюхо и кошелек или потеряешь все, включая жизнь - порой зависит от того, какую дорогу выбрать. А для актера нет безопасных дорог. И нужно приучаться обходить опасности.

Многие актеры, опасаясь роковых ошибок, перед тем, как отправиться в путь, обращались с молитвами к образам и статуям святых и праведников, известных милостью к странствующей братии - Юлиану и Генезию, Козьме и Дамиану, а паче всего - царю Давиду и пресвятой деве Марии.

Ничего этого Диниш не сделал. Он был суеверен, как и подобает комедианту, но практические соображения взяли верх. Ночью, когда они отплясали и отпели перед постояльцами, он сказал остальным:

-- Мы здесь засиделись. Пора искать новое место. Может, нам повезет при дворе...

Матфре нахмурился. Именно такого эффекта Диниш и добивался.

-- ... не при этом дворе. Не думаю, что в Эрденоне меньше веселятся, чем в Тримейне, а нравы там попроще. Нас не приняли у императора. Что ж, мы поищем милости герцога.

-- Итак, вперед, на Север! - воскликнул Гиро, и брат подмигнул ему. Матфре был настроен не столь восторженно, хотя сам это предложил.

-- Дай Бог, чтобы это путешествие было лучше прошлого.- Так он выразил согласие.

Диниш повернулся к женщинам. Недовольства следовало ждать прежде всего от них. И он не ошибся. Хотя бы в отношении Зики. Она надулась.

-- Опять застрянем до холодов... ненавижу снег!

-- На Север так на Север, - сказала Дагмар. - Мне все равно. 3. Тримейн. Университетский квартал.

Если продвигаться по суше, то в столичный город Тримейн можно попасть через пять ворот. Не так уж много для такого большого города. С четверть века назад ворот в Тримейне было шесть. Но одни ворота - Южные - оказались лишними.

Тримейн был единственным городом империи, могущим похвастаться собственным университетом. Но похвалялись им разве что высокоученые доктора, судьи и авторы хроник. Для городских властей Тримейна университет был источником головной боли, а для простых горожан - рассадником всяческих безобразий. Нет, наверное, схолары не только пьянствовали, орали по ночам под окнами добропорядочных бюргеров и задирали юбки служанкам, но и науками занимались. Но происходили эти занятия в стенах факультетов, и видеть их горожане не могли, а вот вышеперечисленные действия созерцали ежедневно.

Студенты объединялись в землячества, и представители разных землячеств то и дело сталкивались между собой. Но все они забывали о внутренних распрях ради драк с мастеровыми, купеческими приказчиками или матросами с речных кораблей. Особым императорским эдиктом схоларам запрещено было владеть оружием. Не помогло. Дубинки, залитые свинцом или заточенные железные прутья официально оружием не считались, но действовали не хуже мечей и кинжалов. Особо ожесточенные драки происходили у патриотично настроенных схоларов с жителями соседних кварталов, где из-за близости Соляного рынка, издавна селилось много приезжих, как купцов, так и ремесленников, причем приезжих не только из других уделов империи, но также иностранцев. Из-за этих драк университетский квартал обнесли высокой кирпичной стеной. Однако вражда достигла такой степени, что и стена не спасла. То есть ею пренебрегли. Однажды схолары, спрятав под одеждой оружие, в течение дня небольшими отрядами покинули свой квартал и, дождавшись ночи, вполне профессионально сняли стражу у Южных ворот и ворвались на территорию ненавистных соседей. Лавки и мастерские были разграблены, хозяева жестоко избиты, женщины изнасилованы. Были и убитые. В довершение всего начался пожар. В церкви святой Айге ударили в набат, ему ответили колокола у святых Иеронима и Агилульфа. К месту побоища сбежалось едва ли не пол-города. Пожар, к счастью, удалось погасить, но урон, нанесенный ремеслу и торговле в Тримейне, был огромен. И если бы речь шла только об иностранцах! Захваченных на месте схоларов по приказу Городского совета препроводили в Приют Святого Леонарда, а особо рьяных, тут же, без суда, пока угли не остыли( в прямом смысле) вздернули на берегу Трима. Университетские власти возопили о беззаконии, о попранных древних и благородных вольностях, и потребовали освобождения томящихся в узилище. Власти городские ответили встречным требованием - выдать зачинщиков беспорядков, укрывшихся от правосудия в университетском квартале. На что было сказано, что те, ежели найдутся, будут судимы местным судом, ибо у университете, как известно всем, даже безмозглым профанам, заседающем в ратуше, есть право собственного судопроизводства, так же, как и право самоуправления. На что было отвечено, что университетскому судопроизводству, покровительствующему насильникам и убийцам, горожане не доверяют, а что до права на самоуправление, то проклятые латинисты могут вставить его себе вместо клизмы. Оскорбленные до глубины души профессора и студенты дружно покинули Тримейн и встали лагерем у монастыря сервитов, где аббатом был давний питомец богословского факультета, и заявили, что не вернутся в этот богопротивный город, и будут жить в единении с природой, пока синдикат* не принесет формальных извинений и не возместит понесенные университетом убытки. А поскольку синдикат и не думал этого делать, профессора обратились с жалобой к канцлерскому суду. В конце концов в дело вмешался сам император Ян- Ульрих, в те поры молодой и не утративший вкуса к государственным делам. По его настоянию тяжующиеся стороны пошли на мировую. Служители науки вернулись под сень факультетов, узники Приюта Святого Леонарда получили различные меры наказания, - в зависимости от степени виновности - от колодок и позорного столба до тюремного заключения и высылки из Тримейна.

* Городское управление.

О возмещении убытков - и выдаче зачинщиков - речи уже не заводили. А злосчастные Южные ворота, сквозь которые вошли буяны, велено было, во имя вящего спокойствия города, навечно замуровать (хотя лучше было поступить так с Новыми воротами университетского квартала). Впоследствии на этом месте была выстроена больница для неимущих, что под патронажем сестринской бегинской общины Марфы и Марии. Но все это было давно. Участники событий умерли, либо стали почтенными мужами м вспоминали о подвигах молодости со смехом, а то и со слезой умиления. Теперь Тримейнский университет жил не более и не менее бурно, чем другие заведения, подобные ему, и ничего такого, что могло бы потрясти столичную жизнь, там не творилось. Тем паче в пору летних вакаций, когда занятия прекращаются, и большая часть студентов покидает квартал. Конечно, не все они жили там в течение года. Были студенты родом из Тримейна, не покидавшие родительского крова и не хлебавшие бурду в казенных едальнях. Но таких презирали как неженок и слабаков, что боятся отцепиться от мамашиного подола - презирали, в глубине души завидуя. В основном же схолары были приезжими, и летом некоторые возвращались по домам, надеясь откормиться на год вперед. Однако иные родители возвращение изголодавшихся чад вовсе не приветствовали. Другим чадам и возвращаться было некуда. Такие просто пускались по дорогам, добывая пропитание нищенством, пением песен, воровством, разнообразными мошенническими проделками, и, в виде исключения, нанимались на какую-нибудь работу, не оскорблявшую их интеллектуального достоинства, например, писарскую. Те, кто не мог найти в Тримейнском университете чаемых знаний, или просто из непоседливости, использовали вакации, чтобы за это время добраться до чужестранных университетов или до карнионских юридических и медицинских школ. Само собой, и в Тримейн приходили такие же странники. У некоторых это паломничество превращалось в настоящую страсть и одновременно - образ жизни, и на дорогах империи, да и за ее пределами можно было встретить схоларов, разменявших четвертый десяток, но все еще не удостоенных ученой степени.

Однако и летом жизнь в университетском квартале не замирала полностью, ибо, что бы там не утверждали профаны, университетский квартал это целый город со своими обычаями, законами и потребностями - со своей властью, наконец ! Жилище здесь предоставлялось и прославленным докторам и голоштанным голиардам. А то, что професора, живущие при университете, обитают в благоустроенных квартирах, а студенты давят койки в вонючих дормиториях, так все зависит исключительно от научных заслуг и остроты ума! Ибо в аудиториях все равны - и сыновья вельмож, и дети ремесленников. И если говорят, что городской воздух делает свободным, то воздух университета воистину опьяняет.

В университете было три факультета - свободных искусств, богословский и юридический. В последние десятилетия иные университеты обзавелись и медицинскими факультетами. В Тримейне этого не было, но и без того университет располагал немалым количеством коллегий, при которых жили професора и надзиратели. Для студентов имелись особые жилища, однако в дневное время там редко кого можно было застать. Теперь свободные от занятий схолары предпочитали проводить время в кабаках, либо на улице. Недавние первогодки, несколько месяцев назад бывшие несчастными желторотыми беанами*, обижаемыми и унижаемыми старшекурсниками, теперь стремились блеснуть своей опытностью перед новичками будущего года, лелея сладкие надежды по осени всласть поиздеваться над этими молокососами, с потерянным видом бродящими по кварталу. А действительно тертые схолары собирались, чтоб обсудить свежие новости - кто и откуда прибыл, а кто покинул благословенный Тримейн, что слышно в городе и при дворе, и какая от этого может быть польза. Придумывали различные способы выкачивания денег, жратвы и выпивки из филистеров. А то и просто горланили песни, ибо схолары в Тримейне, как и повсеместно, были великие мастера складывать искусные вирши. Раньше сочиняли они исключительно на благородной латыни и предназначались сии творения лишь для слуха знатоков, но в нынешние времена все чаще звучали песни на вульгарном наречии. Пели о греховности этого мира, о глупости мужичья, о великом братстве детей Alma mater, и больше всего - о вине.

И сейчас кто-то, тренькая на мандолине, выводил:

Ты в ученьи день и ночь,

Поглощен трудами,

Но кидай науки прочь

И спеши за нами.

Брось чиниться! Отпускай

Душу на свободу.

А профессора пускай

Пьют одну лишь воду.

Полюбуйся же красе

Нашей нищей воли!

Все равно там будем все,

Как - не все равно ли... * Беан - на средневековом университетском жаргоне презрительное название новичка, "салаги".

-- Эй, Райнер! А из причетников-то, говорят, тебя поперли! Взлохмаченный парень, которого окликнули через улицу, осклабившись, выставил напоказ крепкие зубы, еще не успевшие почернеть от дурной еды.

-- Ничего! В шуты наймусь до осени к кому-нибудь из наших вельмож. Пока в Тримейне есть двор, дураки всегда будут нарасхват! Этим приработком схолары пока не брезговали. Позорно ремесло скомороха, кривляющегося перед вонючей толпой, но нет ничего дурного, чтобы увеселять просвещенного покровителя. К тому же, это не профессия, а так, мимолетный каприз гения.

Прервав разговор, студенты с достоинством поклонились шествующему по улице пожилому человеку, и тот ответил им сдержанным кивком. И пока он не скрылся из виду, схолары помалкивали, несмотря на то, что не сдерживали языки и в присутствии знати. Этот прохожий был облачен в мантию и берет того же покроя и цвета, что студенческий, и отличавшийся от них лишь лучшим качеством сукна. Однако ректора студенты узнавали и без торжественного эпомидема и серебряного жезла. Бенон Битуан, доктор богословия, неизменно переизбирался на этом почетном посту уже четыре года, а преподавал в университете больше двадцати. Его никогда не посещал соблазн занять кафедру в другом городе, и тем паче - в другой стране. Таким образом, если считать годы учения, вся его жизнь, кроме несмысленного детства, прошла в этих стенах. И никакой другой жизни почтенный доктор не представлял. Честолюбив он не был, и не раз говорил, что коллега, к которому он направлялся сейчас, был бы лучшим ректором. Но тот никогда не выставлял свою кандидатуру на выборы, ссылаясь на то, что обязанности, которые он выполняет, помимо преподавания, забирают и время и силы. И тут возразить было нечего.

Ректор пересек площадь Трех Коллегий (мощеную, что составляло гордость университета) и так же, не спеша, обошел здание Коллегии Григория Великого. Он был невысок, от возраста несколько оплыл, гладко выбритое круглое лицо с подрагивающими щеками стягивала сетка морщин. И ходил он не торопясь не только ради соблюдения солидности, но и потому, что его мучило колотье в боку. Обогнув здание, ректор вошел во внутренний двор, украшенный скудными цветочными грядками и чахлыми кустами и поднялся на крыльцо. Открыл ему Стуре, фамулус. Одной из обязанностей студентов было прислуживать профессорам, и некоторые на такой должности приживались. Стуре был из этой породы. Он еще не достиг возраста "вечного студента", но в двадцать с чем-то лет не стал ни бакалавром, ни лиценциатом - не в силу тупости или порочности, а по причине духовной, если не физической вялости. Белобрысый, с пухлым, что называется "непропеченным" лицом он, моргая светлыми ресницами, уставился на Бенона Битуана,

-- Доктор у себя? - осведомился ректор.

-- Да, ваша магнифиценция, - фамулус распахнул дверь, пропустив посетителя.

Доктор обоих прав Лозоик Поссар занимал в коллеги четыре комнаты одну из самых больших квартир, предоставляемым университетским преподавателям. Но доктору Поссару и требовалось много места - для большой специальной библиотеки, но также и для обширной документации, проходившей через его руки. И при том, что на полках вдоль стен не видно было проемов, стопки книг лежали и на рабочем столе доктора, не тесня, впрочем, кожаных папок и шитых тетрадей.

Доктор Поссар встал, приветствуя ректора. Он был ненамного моложе Битуана, но гораздо крепче и энергичнее. Во всех смыслах. Успел поездить и по Европе, и по империи, а в Тримейне осел несколько лет назад, но за короткий срок приобрел высокую репутацию как среди юристов, так и среди богословов, прибегавших к его консультациям по многим спорным вопросам.

Доктор Поссар предложил ректору кресло и крикнул Стуре, чтобы подал вина.

-- Только разбавленного, - поспешил добавить ректор. - Хоть я и богослов, но по-богословски* пить уже не в моих силах - печень... * Богословским называли особо крепкое вино.

-- Слышал, что говорит его магнифиценция? Ступай. Стуре, шаркая, как старик, побрел на кухню. Сам Лозоик был сдержан в привычках, не не аскет. Не осуждал студентов, устраивающих по праздникам публичные спектакли и даже порой эти представления посещал. Мог пригубить - не более - вина. Хотя здоровье, наверняка, позволило бы и больше, подумал ректор без зависти. Странно, но он Лозоику Поссару никогда не завидовал. При том, что Лозоик и внешне был куда авантажнее доктора Битуана. Во время редких своих визитов в Новый Дворец ректору приходилось видеть скульптурные изображения языческих правителей и что-то в них (как ни грешно было такое сравнение) напоминало доктора обоих прав - правильные черты, раздвоенная морщина между четких бровей, глубоко сидящие глаза, тонкий орлиный нос, несколько заостренный, решительный подбородок. И сложен он был вполне соразмерно, и на здоровье не жаловался. Казалось бы, как не позавидовать - ан нет.

-- Надеюсь, что не отвлек тебя от дел... - начал ректор.

-- Ничего. Мне полезно немного отвлечься.

--...потому что я пришел без дела. Только для того, чтобы рассказать, что я сегодня был на обеде у архиепископа, и речь там зашла о твоем трактате...

-- О котором?

-- "Сравнение канонического и светского права". Его преосвященство отозвался о нем с большой похвалой. Он находит мысль о необходимости приравнять государственную измену к ереси весьма тонкой.

-- Прежде всего, это разумная мысль. Если это положение будет принято, оно избавит правосудие от многих затруднений. Я не имею в виду явные случаи, когда еретики нескрываемо выступают бунтовщиками и ненавистниками светской власти вроде катаров или дольчинианцев. Но возьмем относительно недавний процесс тамплиеров. - В звучном ровном голосе Лозоика не слышалось горячности, но тема его несомненно увлекала. - Если бы трибунал принял указанное положение, отпала бы необходимость в длительном разбирательстве, и казнь, свершившася десять лет назад, могла бы произойти на семь лет раньше. А из-за проволочек многие виновные успели скрыться.

Вернулся Стуре с кувшином и кубками. Ректор принял кубок с разведенным на греческий манер вином (и вино-то было греческое) и стал пить мелкими глотками, как предписывала скельская медицинская школа. Доктор Лозоик продолжал.

-- И как можно не видеть очевидного? Ведь и в основе ереси, и в основе государственной измены лежит одно и то же - предательство Господа, Спасителя нашего и предательство господина земного, который есть помазанник божий. А предательство, как учит нас богословие - один из самых тяжких грехов. Некоторые утверждают даже, что самый тяжкий, - он взглянул на собеседника и улыбнулся учтиво. Улыбка, кстати, ему не шла - она каким-то образом нарушала выверенную правильность его черт, и лицо на краткий миг становилось почти уродливым. - Но я утомил тебя своими рассуждениями. О чем еще толковали у его преосвященства?

-- О разном... Епископский викарий и каноник от Св. Иеронима жаловались на засилье в городе иностранных купцов, в основном, итальянских, которые ввозят сюда свои греховные привычки. Не лучшая тема для беседы священнослужителей, но, по правде говоря, мне трудно осуждать их. Вечная беда Тримейна! Слава Богу, из столицы изгнали евреев, но не успели мы облегченно вздохнуть, как их место заняли итальянцы, и ведут себя столь же нагло! И карнионцы ненамногим лучше...

-- Успокойся, ученый собрат. Сейчас не те времена, когда университетские воители штурмовали Южные ворота и сражались с заезжими купцами. - Доктор словно бы только что обнаружил перед собой бокал верначчи и отпил. - Тогда вражда и распря открыто ходили по улицам Тримейна, а правосудие гласно разбиралось, кто прав, кто виноват. Теперь же злодеяния совершаются под покровом ночи, преступление носит личину, а правосудие молчит. Ректор поперхнулся и закашлялся, брызгая вином. Лицо его от натуги приняло багровый оттенок. Когда он, наконец, смог говорить, голос его дрожал.

-- Не будем об этом, твоя магнифиценция... Лучше расскажи, над чем ты сейчас работаешь...если это не тайна...

-- От ученого собрата мне таить нечего. У меня попросили высказаться каким образом следует судить членов бегинской общины - Доктор отодвинул в сторону тома "Пандектов" и Аккурсиевых глосс, и достал лист из кожаной папки. - Я нахожу, что бегины и бегинки, обвиненные в ереси и приведенные для того, чтобы давать клятву по этим обвинениям, не обязаны давать клятву перед прелатами и инквизиторами, если только дело не идет о вере и основных ее положениях. Item*, прелаты и инквизиторы имеют право их допрашивать только по вопросам веры, заповедей и таинств. Если же вопросы касаются других вещей, то они не обязаны отвечать: не являются ли они мирянами и простецами - так по крайней мере они утверждают - ибо в действительности они хитры, лукавы и двуличны. * Также (лат.)

-- Item, невозможно и не должно принуждать их под клятвою обнаруживать и раскрывать сообщников и сторонников, в подобных же случаях они не обязаны клясться: согласно их словам, это было бы против любви к ближнему и нанесло бы ущерб третьим лицам. Item, они не будут подвергнуты отлучению за то, что представ перед судом они отказываются дать обычную клятву говорить правду и только правду, если дело не идет об основах веры, заповедях и таинствах, и также за отказ выдать своих сообщников, то подобное отлучение будет несправедливо и не будет иметь над ними силы, и они никоим образом не будут принимать его в расчет.

Доктор Битуан задумчиво кивал при каждом пассаже.

-- Мягкое заключение, - сказал он, - может быть, даже слишком мягкое.

-- Так, - согласился доктор Поссар, - но квалификатор Святого Трибунала и должен быть прежде всего милосерд. 4 . Пространство сна. Постоялый двор при дороге в Тримейн.

Они встали лагерем при какой-то деревне у опушки леса. И от кромки леса до дальнего края луга протянулись дымы костров. И там, если приглядеться, можно было различить, как роют траншеи, как пылят по бездорожью конные разъезды, и упираются в низкое небо пики подходящих пехотинцев. Оттого, что летние ночи были светлы, а дни прохладны, трудно было провести границу между днем и ночью - все сливалось в один нескончаемо длинный серый день.

При таком столпотворении тишина в деревне изумляла. Может, все-таки была глубокая ночь? Но и ночью должны были слышаться вой и проклятья крестьян, ибо при продвижении войск неизбежны всяческие контрибуции и реквизиции, иначе говоря, грабеж. А столь нищей деревни, где нечего отобрать даже в самый голодный год, на свете нету. Может, им заплатили? Трудно такое представить, но иногда случается - в виде исключения.

Но деревня все-таки была очень убогой. Наверное, поэтому жителей не выгнали из жалких хибар, служивших им жилищами. Погода позволила ночевать под открытым небом, и солдаты укладывались у костров и под телегами, а для рыцарей разбили палатки.

Один дом, однако, все же заняли - потому что он выглядел попрочнее и почище остальных, хотя отнюдь не больше. Оставалось лишь гадать, кому он принадлежал - крепкому хозяину, мечтающему выбиться из крестьян в торговое сословие, или приходскому священнику. Сейчас никого из хозяев не было видно. Вероятно, их потеснили в подвал, или в хлев. Тем удивительнее, что горницу занимали вовсе не важные господа. И не пленники. При том, что снаружи примостился вооруженный охранник.

В доме уже легли - наверное, это все же была ночь.Но не раздевались. На полу, рядом со столом, на охапке сена, устроился коренастый мужчина в коричневом кафтане. Он укрывался поношенным плащом, а под голову подсунул сумку. Его курносое лицо с редкими усами было не менее загорелым и обветренным, чем у любого рубаки, но была на нем некая печать, неизменно отличавшая людей, находящихся при армии, но не воинов. Может быть, лекарь? Или писарь?

На широкой постели примостились две женщины. Та, что лежала с краю постарше. Темные волосы разметались, шнуровка на платье распущена. Наверняка, сама распустила. И не по какой дурной причине - а жарко ей. Таким всегда жарко. Нет, на шлюху она не была похожа, хотя для дела и переспит с кем надо. Но телом не торгует. Торгует чем-то другим - шерстью, холстом, мелочным товаром, пивом, всякой снедью. И недавно схоронила третьего мужа, или четвертого, убитого то ли на войне, то ли в драке.

Вторая была совсем юной. И она не спала. Даже не закрывала глаз. Прислушивалась. И когда снаружи послышались голоса, села, потревожив свою соседку, а потом и вовсе подтянувшись к изножью, выбралась из постели.

Соседка, конечно, проснулась.

-- Наконец-то, - пробормотала она. - А то завлекут, наобещают невесть чего, а после забывают...

Девушка, не слушая ее, прошла к двери. Мужчина, лежавший на полу, приоткрыл глаза и проследил за ней. Возможно, он и прежде не спал, а притворялся.

Она вышла на крыльцо. Охранника там уже не было, то есть может, он и был, но скрылся из виду, резво и незаметно. А был там другой человек, который намеревался войти в дом, но остановился, когда появилась девушка. Какое-то время они смотрели друг на друга, потом он протянул к ней руки, и она пошла навстречу медленно, как завороженная. Пока не уткнулась лицом ему в грудь. И на лице этом были отчаяние и счастье.

-- Ты должна ненавидеть меня, - сказал он. - Ради меня ты все бросила, а у меня нет для тебя времени.

Не поднимая глаз, девушка спросила:

-- Все решится завтра?

-- Да. Они близко. И выступят с рассвета.

-- А до рассвета так недолго, - прошептала она.

-- Но это время - наше, Я останусь с тобой.

По деревенской улице бежал, припадая на ногу, человек в кожаной куртке, оббитой бронзовыми бляхами. И лицо его было таким же усталым, как у человека, стоявшего на крыльце.

-- Господин! - подсаженный голос с трудом вырывался из горла. - Там собрались... командиры... решить никак не могут...

-- Тебя зовут, - сказала девушка.

-- Пусть катятся к черту. Не хочу никого видеть, кроме тебя.

Она внезапно отстранилась.

-- Нет. Так нельзя. - Она заговорила быстро, боясь, что иначе утратит решимость. - Без тебя они перережут друг друга... и...утро так близко... и тебе надо хоть немного отдохнуть... поспать... Я не хочу, чтоб ты проиграл бой из-за меня!

Может быть, она хотела услышать: "Мне все равно. Пусть погибнет войско - ты для меня дороже". Но он этого не сказал. Погладил ее по щеке и тихо спросил:

-- А как же ты?

Она ответила - без улыбки:

-- Я долго ждала. Могу подождать еще день.

Он наклонился и поцеловал ее. Целовал долго и жадно, а она припала к нему всем телом, точно хотела исчезнуть, раствориться в нем. Потом он отпустил ее, отвернулся, чтобы не видеть обращенного к нему лица, чистого, совершенного, высветленного изнутри огнем страсти, и твердо произнес:

-- Еще один день.

Повернулся и пошел прочь.

Девушка вернулась в дом. Маркитантка, уже окончательно проснувшаяся, опершись на локоть, пыталась расслышать, что происходит снаружи, и когда девушка показалась в горнице, придвинулась к стене, высвобождая место, и с алчным любопытством зашептала:

-- Ну, давай, рассказывай, как все было!

-- Ничего не было, - ровно проговорила девушка. - Я не могу отнимать у него время. Сказала, что встречусь с ним завтра.

Она улеглась и закрыла глаза, показывая, что продолжать беседу не намерена.

Писарь на полу, кутаясь в плащ, сентенциозно заметил:

-- Женщина должна очень любить мужчину, чтобы отказаться от него.

... И Джаред проснулся. И вышел из сна. Что не всегда происходит одновременно. Сон был чужой - это он определил сразу, как только вошел в него. Иногда это происходило непреднамеренно, хотя обычно он старался не нарушать границу, и по возможности искал уединенного ночлега. Но - ничего не поделаешь. Порой, под воздействием усталости, или иных причин, преграды падали, и не мешали не только мысленные, но и вполне материальные стены.

По привычке он попытался подвергнуть увиденное первоначальному исследованию, при том, что сейчас это было бесполезно. Хотя Джареду удалось заполучить отдельную каморку под крышей, постоялый двор был переполнен, и соседями своими Джаред не интересовался. И вовсе не предполагал, что узнает в ком-то из постояльцев героев сна. Опыта у него было достаточно, чтобы усвоить: пусть каждый сон являет собой отражение пережитого в действительности, чаще всего эти отражения были настолько кривыми, что требуется длительное время для того, чтоб распознать истину в искаженном образе. Затем, далеко не всякий спящий видит себя героем сна. Некоторые предпочитают роль наблюдателя. Так что вполне возможно, спящий или спящая видели события глазами писаря, маркитантки, или вестового. Или вообще отказались от зримого воплощения.

Однако, чей бы это ни был сон, у спящего дела были отнюдь не в порядке. Это Джаред мог утверждать с уверенностью. Положим, это странное освещение - ни ночь, ни день, могло быть навеяно летними ночами на севере Эрда. Джаред такое видел. Но ничего в этом в этом сне не могло принести определенности - а иная химера может выглядеть прочнее камня! Здесь же все разваливалось, растекалось, взгляд ни за что не мог зацепиться. Только на миг Джаред ясно увидел лицо девушки. Когда она в последний раз смотрела на своего возлюбленного, ее размытые черты стали четкими и такими совершенными, что у Джареда сжалось сердце. Лишний довод в пользу иллюзорности увиденного - в жизни подобной красоты не бывает.

Что ж, это его не касается. Если б попросили о помощи - другое дело. А так... ему показали трогательную любовную историю, что характерно - без развязки. Так даже лучше. Плохой конец, хороший конец - все едино. Жизнь не терпит законченности, а сон - это жизнь...

Впрочем, иные говорят, что жизнь - это дорога. Суждение, с которым согласились бы его приятели из бродячего племени, что за Южным мысом называют доми, иди зотти, или кала, а на пограничных землях империи на греческий манер - астиганос, в местном же произношении - цыгане.

Джаред открыл глаза, потянулся и сел. Уже рассвело, и комнатенка представала ему во всей неприглядности. Жилище, показанное ему во сне, тоже не блистало роскошью, но там хотя бы не было таких подробностей, как клопы и тараканы, кишевшие здесь в изобилии. Ничего, ночевал он в местах и похуже, да и этой конуры не получил бы, если б не представился лекарем, а жена хозяина не обожгла накануне руку сковородой. Мазь от ожогов у него при себе была. Слава Богу, ничего серьезнее этих ожогов в хозяйском семействе не наблюдалось, а то он мог бы попасть в неловкое положение. Джаред до неприличия плохо для человека, слушавшего курс в Скельской медицинской школе, разбирался в лекарственных травах, мазях и декохтах, и таскал с собой лишь самые необходимые, без которых его занятия медициной показались бы враньем или бредом.

Самое смешное, что он действительно был лекарь. И неплохой лекарь, если судить по делам. Только его целительские методы ничего общего ни с мазями, ни с микстурами не имели.

Джаред придвинул к себе лежавшую на столе сумку, не глядя, нащупал там среди склянок и свертков холщовый мешочек, достал его и развязал. Вынул оттуда два выточенных из камня шара, каждый величиной с крупную терновую ягоду. Камни были отполированы до зеркального блеска, и в то же время чернее, чем сама ночь. На первый взгляд они казались совершенно одинаковыми. Но человек искушенный заметил бы, что первый камень похож на каплю вязкой свежей смолы, а второй отливает серебром. Да и вес они имели разный. Первый шар был выточен из черного янтаря, или гишера, а второй - из вулканического стекла, из коего, как ведомо посвященным, делаются магические зеркала, и который так труден в обработке, что его называют черным алмазом. Джаред подержал камни в ладони, потом положил на стол.

Да, он не был знатоком в травах и экстрактах, хотя в школе Аль-Хабрии использовались определенные снадобья, в основном, коренья, чтобы погрузить сновидца в транс и вызвать чаемые видения. А уж при лечении больных усыпление с помощью таких снадобий, дабы облегчить страдания, было делом обычным для всех агарянских лекарей. И Тахир ибн-Саид посмеивался над франками, выращивающими коноплю лишь для того, чтобы изготовлять веревки да грубую пряжу. Но Джареду он прибегать к этим средствам запрещал. Отсутствие опыта ведет к излишествам, и может превратить в раба сновидений, - жалкого тирьякеша. А рабби Итамар , обычно воздерживавшийся от каких-либо комментариев при поучениях уважаемого хозяина, согласно кивал.

И Джаред не прикасался к "южной дури", как выражались в портовых городах. Ему это не было нужно. Тахир научил его, как с помощью блестящих камней достигать нужного уровня сосредоточенности, усыплять подлежащих излечению, и уходить в сон самому.

Сейчас утро, и человек, видевший сон про полководца и девушку, наверняка уже бодрствует. В этом состоянии соприкоснуться с его состоянием невозможно. Но Джаред мог бы сконцентрироваться, вернуться в сон, изучить его и определить, в чем состоит болезнь этого человека.

Но опять-таки, зачем? Ради одного лишь научного интереса? Прошли те времена, когда для него это было главным. Да и опасно. Здесь не Карниона и не Южное пограничье, где такие вещи хоть в диковинку, но не вгоняют окружающих в панический страх. А страх, как известно, ведет к ненависти. Нет, здесь в землях бывшего королевского домена, ныне столичного округа империи Эрд - и - Карниона, он всего лишь бродячий лекарь. Фигура, по местным понятиям, безусловно неуважаемая, а часто и презиравшаяся. В грубых побасенках жонглеров, равно как в изящных новеллах просвещенных литераторов любой медикус - ученый доктор или невежественный знахарь - это откровенный шарлатан, тупой и наглый, либо хитрый и вкрадчивый, однако всегда комический. Даже деревенские старухи-шептуньи внушают окружающим больше почтения. Но лучше, чтоб над тобой смеялись, шпыняли, в дороге забрасывали грязью, пролетая мимо на борзом коне, в доме и близко не подпускали к господскому столу, чем волокли в Святой Трибунал по подозрению в колдовстве,- а оттуда выход один - на костер.

Живя вблизи границы, Джаред в последнее время немного расслабился, но он никогда не при каких обстоятельствах не забывал, что чем ближе к Тримейну, тем больше вероятность столкнуться с фискалом Святого Трибунала. А он шел в столицу.

Кстати, неплохо бы и поторопиться. Пора вставать и раздобыть какой-нибудь еды. Умыться придется где-нибудь у ручья. На человека, который слишком часто умывается (привычка, усвоенная Джаредом на юге) здесь смотрят как на неведомого зверя. Еще один повод к подозрению...

Он встал, убрал камни в мешочек, и подошел к окну. Во дворе уже толпился народ, кудахтали тощие пестрые куры, обреченные в жертву состоятельным проезжим. Джареду наверняка придется довольствоваться хорошо, если яичницей, а то и вареной репой. Слышался какой-то писк показалось, что это кошка, но это хозяйка твердой рукой, излеченной Джаредом, крутила ухо одному из своих отпрысков, а тот размазывал по лицу слезы и сопли. Конопатый слуга придерживал ворота, пропуская выезжавшую со двора обшарпанную повозку, запряженную двумя тощими одрами. К задней стенке повозки почему-то был прикреплен увядший венок из хмеля.

Все-таки, чей же это был сон?

5. Дорога в Тримейн. Южное подворье. Дом - с - яблоком.

Погода стояла ясная, и это была в перспективе, единственная ясность. Но не следует искать разгадку, прежде чем узнаешь загадку. В том, что загадка будет, Джаред не сомневался. За все предшествующие годы Лабрайд ни разу не обращался к нему с просьбой. И он единственный человек в империи, который более-менее знает, что представляет собой Джаред...

А вот, что представляет собой сам Лабрайд? Это вопрос.

И сколько лет они знакомы? Сразу и не вспомнишь. С тех пор, как он покинул аббатство, на Святой неделе исполнилось... два последних года в Крук-Мауре, Аль-Хабрия, Скель... неужто полных десять лет? Точно. Впору бы это как нибудь отметить. Да только на Святой он был уже в пути.

Он обошел пешком большую часть империи, и немало времени провел за ее пределами. И везде приживался, где бы не пришлось остановиться, но, покинув очередное место жительства, никогда о нем не скучал и не стермился туда вернуться. Даже туда, где провел если не большую, то значительную часть часть жизни - в аббатство Тройнт.

Джаред родился в герцогстве Эрдском, в маленьком городке, прилепившемуся к подножию мощного замка Дагнальд, принадлежавшему благородному господину Гудлейфу Дагнальду, и был седьмым сыном кожевенника. Сколько он себя не помнил, семья никогда не ела досыта, но как-то держалась за счет ежегодных ярмарок. Потом стало хуже. На землях Дагнальда открылась какая-то хворь: жуткий, изматывающий кашель. От нее мало кто умирал, но переболели чуть ли не все. О Нантгалимском крае пошла дурная слава. Ярмарки прекратились. А вдобавок еще неурожай. Сеньер Дагнальд был добр, он раздавал хлеб беднякам из своих амбаров, но его не хватало. Лишние рты были ни к чему. Избавиться от них путем перепродажи было невозможно - Эрдское герцогство не знало крепостного права. И подданные Дагнальда должны были сами справляться с подобными трудностями.

Джареду было не то десять, не то одиннадцать лет - он точно не знал, когда отец привел его в аббатство святого Эадварда. Возраст достаточный, чтобы работать в мастерских или на землях аббатства. А помереть с голоду монахи не дадут из христианского милосердия - так, по крайней мере, говорили. Главное, чтоб сразу не вытолкали в шею. Джареда не вытолкали, и его отец покинул аббатство с легким сердцем, считая, что последышу повезло

Джареду повезло больше, чем считал отец. Несказанно повезло. Примерно через полгода, когда к нему пригляделись, он стал учиться в монастырской школе, одной из лучших на Севере. И вскоре обогнал в успехах тех, кто начал учиться раньше него и был выше его по происхождению ( что не всегда совпадало) настолько, что преподобный приор Венилон, вопреки установившимся правилам, стал лично руководить его занятиями.

И где-то в это время в Тройнт приехал Лабрайд из Карнионы, и отец Венилон представил ему своего ученика. Ничего общего у высокородного и высокоученого гостя, прибывшего ознакомиться с некоторыми редкими манускриптами, хранящимся в аббатстве, с нищим эрдским подростком быть не могло. И Лабрайд не проявил к нему интереса. Однако когда они встретились вновь по происшествии немалых лет, оказалось, что Джареда он запомнил. Вероятно, отец Венилон, знавший Лабрайда давно, счел для себя возможным рассказать ему о способностях Джареда более откровенно, чем самому Джареду.

Старик внимательно наблюдал за ним. И потому прижившийся в монастыре юноша не приносил первоначальных обетов. В любой другой обители Джаред давно уже принял бы послушание, а то и постриг. Или...

"Или" было вполне вероятно.

Отцу Венилону хватало ума не смеяться над снами Джареда, как насмехались братья над Иосифом. И не хватало смелости признать эти сны господним откровением. Тем паче, что на последнем и не настаивал сам Джаред.

Аббатство Тройнт отличалось от монастырей Севера. Многое из того, что там сочли бы ересью, здесь допускалось и даже приветствовалось. Но не все. И не одна обитель не должна давать приют колдуну. Зачумленная овца портит все стадо. Если отец Венилон не разделял это воззрение, так могли подумать другие. А события последних десятилетий и в империи, и за ее пределами давали основание для тревоги. Зачем превращать Эрд в арену ересей, подобно Италии или Франции? Ибо ереси неминуемо ведут к мятежам, а мятежи к жертвам.

И настало время, когда отец Венилон должен был задуматься, дороже ли ему один ученик, пусть самый одаренный ( о, странное значение, которое придавали в Святых Трибуналах слову "Дар"!), чем все аббатство, заботе о котором он посвятил всю жизнь.

И он посоветовал Джареду покинуть Тройнт. Здесь его уже ничему не смогут научить, а молодому человеку полезно повидать мир. О, разумеется, его снабдят рекомендательными письмами, так что он не пропадет... Возможно, со временем он сможет вернуться, "когда поумнеешь, и научишься скрывать подлежащее сокрытию" - это не было высказано, но выражено достаточно ясно. Для Джареда уход из спокойного и безопасного пристанища в мир опасностей, голода и войн не стал катастрофой. Он бы не сильно опечалился, если б его принудили принять постриг, но подлинного призвания к монашеской жизни у него не было. Не то, чтоб эта жизнь его тяготила, но... И в восемнадцать лет опасности, сколько бы их ни было, чаще вызывают стремление потягаться с ними. Вдобавок, отец Венилон дал ему письма в некоторые карнионские обители. Значит, предстояло идти в Древнюю землю.

Но первое, что он сделал - направился домой. За минувшие годы отец и братья не навещали его и не давали о себе знать, однако они и раньше не выказывали к нему особой привязанности, и Джаред не томился тоской по родным. Все же он был бы рад их увидеть. Но на месте отеческого дома он нашел лишь груду мусора. От соседей он узнал, что окончательно обеднев, семья отправилась искать счастья в другие края. Так оборвалась последняя нить, связывавшая Джареда с Эрдом.

Он отправился на Юг, в Древнюю землю, первоначально в те монастыри, которые указал ему отец Венилон, а затем, повинуясь собственному выбору. У святого Эадварда ему успели привить стойкую неприязнь к светским университетам. При том, что сии учебные заведения были рассадником богословов, а преподавали там в основном духовные лица, по убеждению отца Венилона они уступали монастырским школам с древними традициями. И Джаред, сведя знакомство в городах Карнионы и со схоларами, и с профессорами, склонен был с ними согласиться.

За единственным исключением.

В монастырях Древней земли Джаред узнал много сверх того, чему его учили - или не мешали учиться - у святого Эадварда. Но его не оставляло чувство, что еще больше он не узнал. Возможно, все о чем он читал, имело лишь косвенное отношение к природе его дара. Или он просто не там искал. И опираться следовало не на предания, уходящее корнями в легендарную старину, а на те науки, что изучают устройство и функции человеческого тела?

Джаред отправился в Скель, где располагалась наиболее уважаемая в империи медицинская школа. Там и произошло его настоящее знакомство с Лабрайдом.

Возобновилось оно при обстоятельствах, не слишком для Джареда лестных. Будь он самолюбивее, то сказал бы - постыдных. До этого в Нессе он заработал толику денег, послужив секретарем у тамошнего графа, и в Скеле мог позволить себе снять комнату и жить не впроголодь. Будущие медики строгостью нравов не отличались, а определенные запреты, налагаемые на них уставом школы, на Джареда, как на вольнослушателя, не распространялись. И он сорвался. Молодость и здоровье требовали своего, и с чего ему вести монашескую жизнь, если он не монах! В подобный загул Джаред не пускался ни до того, ни после. Не то, чтоб в нем было что-то, поражающее воображение, но для монастырского воспитанника хватало. Прославленное скельское вино лилось рекой. На родине Джареда не каждый вельможа имел его на столе, а здесь по дешевизне распоследний ткач пил его вместо воды. Повод для праздника всегда находился. Полы в кабаках трещали от плясок, музыканты надрывались, терзая флейты и волынки, а женщины... Много их было, сколько он бы не припомнил. При том, что шлюхи его не прельщали, да и он для них был неподходящим клиентом, ибо вино в Скеле было дешево, а девки дороги. Но он без труда находил себе подружек среди служанок, швеек, прачек, а то и скучающих купеческих жен - тех, кого в мужчинах неутомимость привлекала больше набитого кошелька.

Однажды, после бурной ночи в кабаке за торговыми рядами, Джаред проснулся от того, в лицо его с грубостью кредитора ударили лучи рассветного солнца.

-- Какого черта? - просипел он и попытался протереть глаза. Это оказалось затруднительно. Он лежал на полу, и на левой руке у него раскинулась служанка одного старого скряги из соседнего переулка, а под правой кротко прикорнула судомойка здешнего заведения. Кажется, с вечера девочки поссорились, и Джаред взялся их помирить и утешить. Кругом, на столах и под столами мирно почивали другие жертвы ночного веселья. Дверь на улицу была распахнута, и снаружи ее кто-то услужливо придерживал. В проеме стоял стройный смуглолицый мужчина средних лет в дорогом плаще южного покроя.

-- Ученик преподобного Венилона, если не ошибаюсь? - любезно осведомился он.

Джаред окончательно проснулся - уж очень странно прозвучало здесь имя приора. Он выпростался из-под девиц, сел.

-- Мы раньше встречались? - его охрипший голос был прямым контрастом безупречному тону собеседника.

-- Да, в аббатстве Тройнт. Меня зовут Лабрайд ап Руд из Тагмайла.

Тут Джаред его и узнал. И случись эта встреча сразу по выходе из монастыря, сгорел бы со стыда. А так... Неловко, конечно. Но не конец света. Так, надо думать, полагал и Лабрайд, который впоследствии никогда Джареду беспутством не пенял.

Но Джаред после того дня не то, чтобы вовсе забыл о вине и девицах, но поутих и занялся делом. Делом, помимо прочего, были и продолжительные беседы с Лабрайдом, которого Джаред стал посещать. Оказалось, что у того в Скеле есть собственный дом. Правда, живал он там нечасто, предпочитая загородные имения, расположенные дальше, к юго-востоку или странствия. А о том, что Джаред в Скеле, ему рассказал Девлин, ученик медицинской школы, также вхожий в дом Лабрайда.

Лабрайд принадлежал к так называемым "старым семьям", возводившим свою родословную к изначальным обитателям Карнионы, в отличие от других южан, давно смешавшимися с разными пришельцами и завоевателями. Представители "старых семей", независимо от того, где они жили, укоренялись только в Карнионе, и в браки старались вступать исключительно между собой. Однако с течением времени соблюдать подобное правило становилось все труднее, и все меньше оставалось тех, кто мог похвастаться чистотой древней крови как с отцовской, так и с материнской стороны. Однако в Карнионе к людям из "старых семей" относились с почтением, с каким в других краях, наверное, относились бы к потомкам ангелов господних, входившим к дочерям человеческим, и завести с ними дружбу, полагал Джаред, было не легче, чем с ангелами. При всей своей светскости эти люди всегда ставили незримую преграду между собой и остальными, и причиной тому была не только наследственная гордыня. Древние карнионцы считались народом магов, а в нынешнее время заполучить клеймо потомственного колдуна было небезопасно, независимо от богатства и древности рода. В Карнионе костры Святых Трибуналов пылали не так высоко, как в столице, но не угасали вовсе. А молва оказалась не столь беспочвенной, как обычно бывает. Хотя бы по отношению к Лабрайду. Ибо этот карнионский вельможа был не только богатым и начитанным хранителем древних знаний, но и человеком, наделенным определенными талантами, в обыденной жизни не применимыми. Джареду он их не демонстрировал, но и скрыть не особенно пытался. Поскольку Джаред сам был отмечен даром или проклятьем - при том, что древняя кровь в его венах не текла. Но Лабрайд был счастливей его тем, что сумел разобраться в природе своего дара, и понять, как с ним обращаться. Джаред, наслышанный о мудрости карнионцев, искал указаний в древних рукописях, но не нашел. На что и посетовал.

-- Значительная часть карнионского наследия всегда будет тебе недоступна, сколько бы монастырских библиотек ты не посетил, - сказал Лабрайд. - Я говорю об устной традиции, сохраняющейся в старых семьях. Ее усваивают с раннего детства, и здесь я тебе помочь ничем не могу. Ты давно уже не малое дитя, даже если забыть о том, что ты не карнионец.

-- И что же делать?

-- Для начала - не отчаиваться. Древние карнионцы знали много, но далеко не все. Хотя мои предки, да и кое-кто из здравствующих родичей, уничтожили бы меня за подобные утверждения. И мудростью можно напитаться не только у них.

-- Я был на Севере, в монастырях и школах Карнионы... Вряд ли Тримейнский университет способен дать мне что либо сверх того. Может быть... - Джаред помедлил, ибо даже в Карнионе он избегал говорить о некоторых вещах, - Заклятые земли?

-- Я не вправе тебе что-то запрещать либо дозволять. Но туда я бы на твоем месте не ходил.

-- Потому что это опасно?

-- Потому это бесполезно.

-- Следовательно, все, что рассказывают об этих краях - ложь?

-- Не ложь. Скорее домысел, рожденный от недостатка достоверных сведений. И я не сильно расстраиваюсь из-за того, что людям эти сведения недоступны. Заклятые земли полны чудес. Но эти чудеса ничего не дают тому, кто хочет познать себя.

-- Ты говоришь так, как будто убедился сам.

-- Конечно, убедился. Иначе бы не стал заводить этот разговор. Ужас и соблазн Заклятых земель не в том, что они опасны. Там постоянно сталкиваешься с невероятным и необъяснимым, и может быть, не стоит его объяснять. Беда в том, что люди не соглашаются это признать. Им кажется, что отступив, они были всего на шаг от победы. Один шаг, одна попытка и еще одна, и еще... и человек принадлежит Заклятым землям, поглощен ими.

-- Но ты ушел оттуда?

-- Да, вырвался... как из зубов хищника, оставив на них куски собственной шкуры. Можешь считать это метафорой. Но я был старше и опытней, чем ты теперь. Впрочем, чужой опыт еще никому не помог. Решай сам. Я не утверждаю, что ты погибнешь. Но мне не хотелось бы, чтоб ты присоединился к неудачникам, считающих себя адептами, каковых мне приходилось встречать в Заклятых землях.

И помолчав немного, спросил:

-- Кстати, ты прочел список, который я тебе дал?

-- Да. Но мне кажется, что в переводе что-то утеряно. А языка арабского я не знаю. Да и недоступны нам арабские книги.

-- Жаль. Хотя с моей точки зрения тебе полезней были бы не книги, а некоторые дисциплины. Скельская школа, при всем моем к ней уважении, не дает о них понятия, - он снова сделал паузу.

За время их общения Джаред успел усвоить, что Лабрайд ничего не упоминает просто так.

-- А ты знаешь арабский язык?

-- Недостаточно. Хотя кое-что из их учений усвоил.

-- Значит, ты побывал в землях язычников?

-- Прежде всего, усвой - мусульмане не язычники. В какой-то мере они строже нас блюдут веру в Бога Единого. Это рвение неофитов. - Он усмехнулся. - Да, пусть их вере немало столетий, в сравнении с каринионцами почитатели пророка - играющие дети. Но это умные, способные дети. И кое в чем обогнали своих учителей. Их нищенствующие монахи - они называются дервиши, создали свой орден раньше францисканцев, я не уговорю уж о слугах святого Доминика. И не их ли учением о преданности мюрида своему шейху и полном отказе от собственной воли вдохновились наши учителя, в особенности святой Франциск, создавая орденские уставы?

Это была совершенная ересь, но Джареду приходилось слышать от Лабрайда и не такое.

-- У них есть разные школы, - продолжал Лабрайд, - но я слышал об одной, которая именует себя школой дервишей сна...

Совет был дан, и по прошествии некоторого времени Джерад решил ему последовать. Благо в те годы на южных границах империи, в отличие от северных, было перемирие. Возобновилась торговля, и купеческие корабли двигались вдоль побережья дальше, на юг. На таком корабле Джерад покинул Скель и пределы империи и высадился в торговой гавани Дандан, поскольку согласно условиям мирного договора, дальше путь христианским кораблям был закрыт. Джаред мог бы найти другой корабль, но он не спешил. Прежде чем отправиться на поиски дервишей сна он хотел выучить язык, и получше узнать, где находится. Для жителей империи, страна, куда прибыл Джаред, была просто языческим царством, и мнение их было ошибочное, даже если не учитывать того, что сказал о язычестве и единобожии Лабрайд. Не было царства, однако существовало множество княжеств, управляемыми разными владыками. А были земли вовсе без правителей, без городов, где скитались кочевые племена. И жили здесь люди разных народов, языков и обычаев - и это только если брать в расчет только тех, кто исповедовал ислам. Джаред увидел и узнал гораздо больше, чем предполагал, покидая Скель, но о первоначальной цели своей не забыл.

Дервишей сна он нашел не вдруг, но ближе к границам империи, чем можно было ожидать - в эмирате Зохаль, в городе, именуемом Аль- Хабрия. К тому времени Джаред уже знал, что они отделились от прочих последователей учения суфиев, которых, собственно, и называли дервишами. От прочих последователей пророка суфии сильно отличались, и Джаред вынужден был признать, что кощунственная мысль о святом Франциске не случайно пришла Лабрайду на ум. Но дервиши пошли гораздо дальше, чем францисканцы. Они утверждали, что для молитвы не нужно посещать мечеть, ибо истинная мечеть в сердце. Но и в силе молитвы они сомневались, говоря, что она не дает ничего, кроме напряжения тела. Они усмехались, рассуждая об аде и рае, полагая, что Всевышнего надобно любить свободно, на рассчитывая на награду, и без страха наказания. Наконец, среди их учителей почитались и женщины, а ведь пророк сказал: "советуйтесь с ними, но поступайте вопреки". Все вышеназванное относилось и к школе дервишей сна, однако особенностью их учения было то, что сон считался способом достижения состояния х_а_л_ь_ внезапного озарения, и в конечном счете могло привести к ф_а_н_а_ небытию, слиянию с Божеством, каковое есть цель каждого истинного суфия. Прочие дервиши посматривали на них косо, полагая, их чем-то вроде учеников шейха Баязида аль-Бистами, проповедовавшего "упоение Богом", и видя в их правилах опасные новшества. Те в ответ утверждали, что ни в чем не отступали от сущности учения, и что "новизна" их правил мнимая, насчитывая по меньшей мере четыре века.

В Аль-Хабрии находилась ханака, или община Тахира ибн Саида ас- Сули. Он пришел к выводу, что оппоненты его во многом правы, и ф_а_н_а_, достигаемая путем сна, может быть иллюзией. Поэтому следует обратить взгляд внутрь, и искать озарения, способного осветить мрак собственной души. Опыт показал, что это позволяет достигнуть не только душевной чистоты, но и физического здоровья. Джаред опасался, что условия обучения будут для него неприемлемы, и напрасно. Искус мюрида, продолжавшийся тысячу и один день, отречение от собственной воли, испытания, долженствующие сломить гордость учеников - все это было только для правоверных. Остальные не могли стать истинными дервишами, но им позволено было прикоснуться к мудрости. Что касается платы за обучение, то Тахир ибн Саид брал ее с тех, кто способен был платить. Этим он заслужил множество нареканий, ибо дервиш давал обет бедности и нестяжания. Тахир оправдывался тем, что получаемые деньги, иногда весьма значительные, он тратит не на себя, а на ханаку. Что было правдой.

Тахир ибн Саид в некотором отношении напоминал Лабрайда, хотя сходства между ними не было никакого, не говоря уж о том, что Тахир был значительно старше. Он, например, чтил устную традицию выше письменной (что, как понял Джаред, вообще было свойственно дервишам сна, хотя никто не запрещал им записывать свои труды). И если Лабрайд называл детьми мусульман, то Тахир относился так же к христианам. Только для него это были злые, жестокие дети.

-- Вы, - говорил он, - изгоняете, грабите, убиваете иноверцев, а наш пророк заповедовал брать их под покровительство. И никогда не было у нас такой мерзости, как ваши Святые Трибуналы.

Действительно, в эмирате, не опасаясь за свою безопасность, жили не только "люди писания" - евреи, христиане и последователи Заратушры, но и самые настоящие язычники. То же относилось и к ханаке.

Язычники, как выяснилось, бывали всякие, и кочевники кала, не соблюдавшие никаких границ, туда бы не были приняты, да и сами бы не пошли, однако их соотечественники из страны Хинд, не признававшие родства, поскольку принадлежали к высшим кастам, здесь учились. Равно как и парсы. Кроме того, во время пребывания Джареда в ханаке здесь жил на правах гостя ученый каббалист Итамар а - Коэн, нарочно приехавший из дальних краев, чтобы ознакомиться с учением Тахира ибн Саида.

Джаред был единственным христианином, но не первым, посетившим ханаку, и Тахир не скрыл удивления, что этот молодой франк, в отличие от своих единоверцев, знаком с упражнениями, которые применяют дервиши, дабы обрести над собой власть. Потому что Тахир не встречался с теми, кто прошел монастырскую школу, и не знал, что во многих ( но всех обителях) монахи разработали приемы, помогающие достигнуть полной сосредоточенности, а также побеждать слабости плоти - сонливость, голод и другие, еще более низменные. Знание этих приемов позволило Джареду вскорости догнать других учеников. Но он все равно отличался от них. Все прочие сновидцы ханаки, независимо от того, употребляли ли они для вхождения в сон снадобья, курения или ограничивались духовными упражнениями - странствовали в мире собственных видений.

Джаред проникал в чужие.

Ибн Саид не был особенно этим удивлен. Он сказал, что устная традиция сохранила память о подобных путешествиях.

-- Как говорят, первой описала подобные явления некая женщина, которая жила жила примерно двести лет спустя после установления истинной веры, и носившая то же имя, что праведная дочь пророка. Эта женщина также упоминала, что с помощью подобных путешествий можно излечивать болезни. Правда, рабби Итамар рассказывал мне, что он также слышал предания о подобной женщине, но она была еврейкой и звали ее Малка. - Он усмехнулся. А у вас, конечно, рассказывают, что она была христианкой?

-- Нет, я не слышал преданий о такой женщине. Хотя... в "Лоции" преподобной святой Урсулы Скельской говорилсь о погружении в сон с помощью хрустальных зеркал. И о лечении... но это совсем другое... и жила святая Урсула много позже, чем ваша Фатима.

-- Вот видишь, - сказал ибн Саид, но Джаред не понял, что он имел в виду. Но это было и неважно. Джаред понимал теперь, по какой дороге ему идти. И многому учился сам, хотя продолжал прислушиваться к наставлениям Тахира. Вероятно, Лабрайд был прав, утверждая, что дисциплина для него важнее чтения. Но и чтение Джаред оставил не сразу. Одно время он подумывал о том, чтобы заняться каббалой, и обратился с этой просьбой к Итамару а Коэну. Но здесь он потерпел неудачу. Гость ибн Саида был не менее вежлив, чем представители старых семейств, и не более их склонен к откровению. Он сказал лишь, что для изучения каббалы необходимо в совершенстве знать святой язык* и язык перевода**, все что делается без оного - либо шарлатанство, либо самообман, либо и то и другое вместе. Джаред ничего не сумел ему возразить. Однако не слишком огорчился. Жизнь в Аль-Хабрии пришлась ему по нраву. Ханака во многом напоминала монастырь, но устав ее, в полном соответствии со словами ибн Саида, был мягче, и школа жила не столь обособленной от города жизнью, чем аббатство святого Эадварда. Аль Хабрия невелика, но все же в ней был базар - как же можно без базара! И бани, пребывание в которых, по уверению местных жителей, было подобно пребыванию в раю, и сады, в которых по вечерам играла музыка. А главное край был совсем другой - жаркий, беспечный, и марево, колыхавшееся в синеве над песками близкой пустыни, навевало лень и расслабленность.

* Иврит.

** Арамейский.

И всей этой благодати внезапно пришел конец.

Тахир ибн Саид, восхваляя веротерпимость единоверцев, несколько приукрасил ситуацию. Святых Трибуналов здесь действительно не было. Обходились и без них

Пророк оставил учение о народах, находящихся под покровительством ахль аль-дима, но также и учение о войне с неверными. Какое считать более важным, зависело от того, кто находился у власти.

Эмир Зохаля Арслан Мухаммад ибн Хасан, прозванный "венцом общины", в молодости изрядно повоевавший, в годы, когда борода его покрылась сединой, оставил меч ради пиров, музыки и приятных бесед, удовольствия от которых предпочитал всем прочим. Управление он не то, чтобы забросил, но занимался им, не напрягаясь, поскольку дела, по его разумению, и так шли хорошо. Такое поведение, недостойное правителя, уязвляло начальника его гвардии Музаффара ибн Рахмана. Тот был в цвете лет, и человек весьма воинственный. Условия мира, заключенные ибн Хасаном с неверными, казались ему унизительными. Музаффар был правоверным суннитом, и полагал ересью все сверх того, чему учат факихи. А еретикам следует рубить руки и ноги.

Благодушный и ленивый эмир был зарезан на пиру, и старческая кровь испятнала бесценные рейские ковры и плиты розового мрамора. Та же участь постигла и всех его сыновей, из которых младший еще не покинул женской половины. Как это обычно бывает, ужаснувшихся преступлением оказалось гораздо меньше тех, кто восхищался благочестием нового эмира.

По всему эмирату начались преследования инакомыслящих. Долгим следствием, на манер отцов-инквизиторов, никто себя не утруждал. Правосудие было скорым и безжалостным, причем иноверцы имели даже некоторые преимущества. Они могли купить себе жизнь ценой перехода в ислам. Для еретиков это было невозможно.

Хотя цель каждого дервиша - небытие, ибн Саид справедливо считал, что достигать его лучше другим путем. Он не стал дожидаться, пока в ханаку ворвутся воины Музаффара, или ее разгромит восторженное простонародье, подстрекаемое муллами. И он бежал в сопровождении учеников на восток, в ханство Курун. Джаред за ним не последовал, но и в Аль - Хабрии не остался. Он не был особенно благочестив, но отречься от веры под угрозой смерти было для него противно. А поскольку Джаред, в отличие от многих других христиан в Зохале, покинул империю добровольно, ничто не мешало ему туда вернуться.

Сказать - проще чем сделать. Обратный путь оказался не в пример труднее. Зохаль был расположен далеко от побережья, к тому же морское сообщение снова было нарушено. На караванных дорогах стояли заставы, а одинокий путник, пробирающийся через пустыню, неминуемо погиб бы от жажды или от рук разбойников.

И все Джаред благополучно вернулся - вместе с теми, кто по мнению зохальцев, не исключая некоторых учеников ибн Саида, был хуже разбойников. Цыган эмир Музаффар счел недостойными даже казни, и повелел изгнать их. Джаред присоединился к племени, бредущему на север, и его приняли. несмотря на то, что к чужакам относились крайне подозрительно. Что-то такое они в нем разглядели, что-то, вызывавшее уважение. Возможно, они слышали о дервишах сна, бывая в Аль - Хабрии. И, сами издеваясь над глупцами, верившими в их гадания, цыгане испытывали почтение перед теми, кто по их мнению, обладал настоящим даром предвидения. Путешествие было тем опасней, что, покончив с неверными в своих владениях, Музаффар покончил и с перемирием. Южные города империи должны были испытать на себе гнев Аллаха. Пограничные войны в этих краях замирали на годы, иногда на десятилетия, но никогда не прекращались вовсе, а потому империя держала здесь воинские гарнизоны, а города были защищены. Но конница Музаффара была столь многочисленна, что порвала цепь укреплений. Но вскоре удача изменила воинам Аллаха, и волна покатилась в обратную сторону. А цыганам и Джареду, дабы избежать встречи с воюющими сторонами, приходилось применять всю возможную ловкость.

В Старом Реуте он расстался с цыганами. Военные действия и в худшие времена не продвигались севернее Эйсана, а сейчас, стоило миновать этот городок, война уже не чувствовалась.

Джаред осел в Крук-Мауре, городе небольшом, но спокойном, при том что совсем не похожем на Аль - Хабрию. Здесь неподалеку были леса и горы, а с моря приносило грозовые тучи. Никаких пальм, зато во множестве виноградники. Но Джареда привлекали не красоты природы и не прекрасные вина ( сказать по правде, запрет на винопитие, обязательный для мусульман, а для дервишей в особенности, в доме ибн Саида соблюдался не очень строго). С помощью приобретенных им знаний Джаред предполагал употребить свой дар на пользу людям, а заодно заработать на пропитание. Это сулило определенные опасности, но война грозила затянуться на несколько лет, а разъездные судьи Святых Трибуналов не разворачивали своей благочестивой деятельности вблизи боев.

И он стал лекарем. Так прошло два года. Война откатывалась от Крук-Маура все дальше, и постепенно сошла на нет. А вместе с наступлением мира в городе появился Девлин, и принес весть от Лабрайда. Тот, к удивлению Джареда, жил сейчас в Тримейне. Хотя происхождение Лабрайда позволяло ему занять место при дворе, столица его его нисколько не прельщала - или так казалось Джареду. Лабрайд просил передать, что хотел бы повидать своего молодого друга по делу, которое никого из них лично не касается, но может оказаться весьма важным.

Девлин уверял, что не знает, какое это дело, и у Джареда были основания ему верить. Лабрайд всегда имел на него огромное влияние истинное влияние человека из "старых семейств" на южанина. Джаред на такое безоговорочное подчинение не был способен. Тем не менее, Лабрайд обратился к нему.

То, что Лабрайд по происшествии стольких лет обнаружил его в богом забытом Крук-Мауре, также было достойно удивления, но Джаред ни на минуту не предполагал, будто для этого ему понадобились сверхъестественные возможности. Здесь уже не Карниона, но все-таки Юг, а у старых семей - свои связи.

Девлин не стал дожидаться ответа. Пробыв в Крук-Мауре всего сутки, он отбыл в Скель. А Джареду предстояло принять решение.

Срываться с насиженного места у него не было особых оснований. Лабрайд дал понять, что никакого личного интереса у Джареда в его делах нет. И кто ему Лабрайд? Не сват, не брат, не учитель. Отцу Венилону и Тахиру ибн Саиду Джаред был обязан много большим, но, когда приходил срок, без колебаний с ними расставался. В Крук-Мауре у него образовались приятели, пациенты, заработок... Но он распрощался со всеми и двинулся в Тримейн. Он знал, что в обиде на него не будут. На Юге к таким вещам относились просто. Ушел и ушел.

Джаред вышел в дорогу зимой. В его родных краях эта фраза могла бы привести в ужас. Но здесь, пусть и не было так жарко, как в Зохале, снег все равно не выпадал. Привычный к пешему ходу, Джаред продвигался быстрее, чем иной всадник - иногда один, иногда присоединяясь к купеческим обозам. У середине весны он достиг границ прежнего Тримейнского королевства. Сейчас приближалось лето.

Джаред никогда не задавался вопросом, почему именно эти земли стали ядром империи и властвуют над обширным Эрдом, древней Карнионой и богатыми южными городами. Так случилось, и все. Он шел через города и деревни, присматриваясь к домам и людям. Дома казались не более уродливыми, а люди пожалуй, более богатыми, чем в родном Эрде. Только крестьяне гляделись уж слишком боязливыми и приниженными. Джаред впервые в жизни попал в края крепостного права. В герцогстве Эрдском в неурожайные годы с голоду вымирали целые деревни, в землях за Данданом он сталкивался с ужасающей нищетой, но там у людей, сидевших на земле, было больше достоинства. Правда, за границами империи было рабство. И были обладающие рабами крестьяне. Сложно устроен этот мир.

Ночевал он там, где застанет его ночь - на постоялых дворах, или у обочины дороги, благо земля уже подсохла, и, кутаясь в плащ, не нужно было разводить костер. Днем ощутимо пригревало, и он, по приобретенной на Юге привычке, стаскивал капюшон, хотя здесь на людей, не прикрывающих голову смотрели косо - так ходили только крепостные или распоследние бродяги. Что ж, в какой-то мере он бродягой и был. На Юге прикрывали голову от жары или непогоды, а не для того, чтобы обозначать сословие, и Джаред к этому привык. Поэтому его рыжеватые волосы, выгоревшие на солнце, были много светлее короткой бороды. Вообще в том, что касалось внешности, он следовал местным обычаям. В Зохале мужчине подобало носить бороду, беречь ее и холить, а волос не открывать. В Карнионе и городах Юга приличным считалось бриться и коротко стричься. Так Джаред и поступал. Сейчас, в дороге он снова отпустил бороду просто для того, чтобы не утруждать себя бритьем. В Тримейе он намеревался привести себя в соответствие с тамошними нравами.

Последнюю часть пути он проделал с торговцами шерстью. направлявшимися на Скотский рынок. Там согласно городским установлениям, торговали не только скотом, но и всем, от него происходящем. Соответственно, вокруг рынка вырос целый квартал торговых рядов. Там, заплатив входную пошлину у рыночных ворот, Джаред со своими спутниками и расстался.

Девлин сказал, что узнать о местонахождении Лабрайда можно узнать на Южном подворье, а Джаред узнал от торговцев, что от Рыночных ворот оно очень далеко - придется пересечь едва ли не весь город. Джареда это не страшило. Ему хотелось посмотреть на столицу.

Выйдя из монастыря, он перевидел множество городов, но Тримейн оказался самым из них большим, больше даже Скеля. За последние двести лет Тримейн трижды расширял городские укрепления, тогда как в Скеле это делали лишь единожды. Скотский рынок раньше также находился за городской чертой, равно как и кладбище святой Марии Египетской. И теперь еще рынок с торговыми рядами и кладбище были огорожены стенами, но более из соображений безопасности.

За ними начинался квартал Площади Убежища - место, знаменитое на всю империю. Здесь могли укрыться те, кого преследовал закон, прежде чем закон успел их настичь. Первоначально право убежища предоставлялось несостоятельным должникам, но им быстро научились пользоваться все, кого общество преступников страшило меньше тюрьмы иди плахи. Всем им по закону запрещалось покидать квартал, но будь так, они в неделю бы вымерли или поели друг друга, чего не происходило. Следовательно, жители Площади Убежища в город выходили, и уж явно не для того, чтобы поразмять ноги. Этот рассадник грабителей, воров и проституток был сущей язвой Тримейна, и однако, горожане не слишком требовали эту язву выжечь - ведь никто не мог зарекаться, что не попадет туда. С востока и запада, точно суровые стражи, напоминающие о грехе и воздаянии, Площадь ограждали церковь Св. Юлиана и Марии Египетской. Зримое же воплощение воздаяния можно было разглядеть с площади из-за стены, оставшейся от старинных укреплений. Свинцовая башня была одной из самых страшных тюрем Тримейна. Настолько, что туда не каждый мог попасть... Узниками Свинцовой башни становились те, кто совершил наиболее тяжкие преступления - за исключением погрешивших против веры и церкви.

Все это располагалось по правую руку от Джареда, если идти от торговых рядов к реке - как бы в опровержение мнения, что правая сторона есть благая. Впрочем, стоило повернуться к реке спиной, как правое становилось левым. По левую же находилась часть города, где в славе своей утвердились обе ее власти - духовная и светская. Здесь находился величественный, грозный в своей мощи кафедральный собор во имя Двенадцати апостолов, перед которым была просторнейшая в Тримейне площадь. Здесь сияла красотой и белизной словно бы сплетенная из кружев церковь святого Тирона. Но и ей приходилось померкнуть перед Новым императорским дворцом, в создании которого искусные зодчие, выписанные из всех концов Европы, превзошли себя. Между дворцом и новыми укреплениями тянулись недавно устроенные сады - одно из любимых мест увеселений двора. Дальше, на берегу Трима был выстроен дворец архиепископа. Словом, это была прекраснейшая часть города, благоуханная сердцевина имперской розы, как выражались поэты - но именно в этой сердцевине угнездился Дом Святого Трибунала с архивами, канцеляриями, камерами пыток темницами - такими, что узники Свинцовой башни могли с полным основанием считать, что им крупно повезло с обиталищем.

Джаред не свернул налево, справедливо предположив, что осмотр красот этой части города займет слишком много времени. Ему нужно было перебираться на другую сторону Трима. Это можно было сделать по одному из мостов: Деревянному или Королевскому, соединявшему оба берега с Королевским же островом, либо наняв лодку. Тратиться на лодочника не хотелось, и Джаред рассудил, что уйдет слишком много времени, пока он будет огибать на острове Старый Дворец, выстроенный еще в доимперские времена. Поэтому он выбрал Деревянный мост. Перейдя его, Джаред оказался перед кварталами, заселенными честными бюргерами, чиновниками и купечеством. Здесь были свои достопримечательности - Дворец Правосудия, речной порт, Соляной рынок. А за рынком то самое Южное подворье, куда направлялся Джаред. Ибо за Соляным рынком и на прилегающих улицах издавна селились торговцы с Юга. Их было так много, что даже здешние ворота именовались Карнионскими, хотя если уж соблюдать точность, смотрели они вовсе не в сторону Древней Земли.

Разумеется, Джаред не ожидал, что Лабрайд поселится среди купцов. Но опоры он стал бы искать именно здесь, среди земляков, не забывших, что такое старые семьи.

Он не ошибся. Хозяин подворья, давно усвоивший местную речь ( Джареду, привыкшему к более чистому южному выговору она показалась вульгарной), понимающе кивнул, услышав имя Лабрайда.

-- Ты ведь с Юга пришел?

-- Да, из Крук-Маура.

-- Так он и говорил, что его может спросить молодой господин, прибывший с Юга. - Он посмотрел на Джареда, внешний вид которого до господина явно не дотягивал. Потом, видимо, решил для себя, что со всякой швалью Лабрайд водиться не станет. Подозвал бродившего по двору мальчишку, очевидно, сына.

-- Эй! Хватит лоботрясничать. Проводишь господина в Дом-с-яблоком.

Мальчишка повиновался с готовностью, хотя вероятность получить от Джареда мзду за услугу была весьма сомнительной. Оказалось, что надобно снова повернуть к реке, только шли они по другой улице, на сей раз обогнув Соляной рынок. Слева виднелось здание сурового вида, и мальчишка пояснил, что это еще одна тюрьма - Приют святого Леонарда. Сюда попадала публика попроще, в основном те, кто не успел укрыться на Площади Убежища, или не во время ее покинул.

За подобными разговорами они вошли на улицу, отрекомендованную Джареду как Ольховая ("тут раньше ольховая роща была, да вырубили давно") и свернули налево.

-- Вот он, Яблочный дом, - сказал мальчишка.

Перед ними высился ряд домов, высоких, добротных, хотя на нынешний столичный взгляд, несколько старомодных, но какой из них имел в виду провожатый,сомневаться не приходилось. На его фасаде красовалась роспись, уже порядком потускневшая. Несмотря на эти обстоятельства, а также подступавшие сумерки, можно было догадаться, что изображает она грехопадение. Яблоко, протянутое Евой (закутанной от нескромных взглядов в волосы не хуже святой Агнессы) единственное на фреске сохранило свой первоначальный ярко-красный цвет, и невольно привлекало к себе взоры. Иначе дом прозвали бы Домом Грешников или еще как-нибудь в этом роде. Окна над головами потускневших прародителей человечества были застеклены, что для столицы было не редкость, но все же свидетельствовало о достатке хозяев.

Мальчишка поднял висевший на цепи дверной молоток и постучал. Дверь открыли, не задавая вопросов, из чего можно было заключить, что либо привратник слишком беспечен, либо в двери имеется замаскированный глазок. Когда Джаред увидел привратника, то отдал предпочтение последнему выводу, поскольку узнал. Его звали Мейде. Он служил Лабрайду, когда Джаред жил в Скеле, и в беспечности его никак нельзя было упрекнуть.

При виде Джареда он не выразил удивления. Кивнул, посторонился, пропуская гостя,вытащил из кошелька монету и бросил провожатому. Тот спрятал денежку, даже не попробовав ее на зуб, и насвистывая, пошел обратно. Надо думать, имел возможность убедиться, что здесь платят честно.

Мейде затворил дверь и стал подниматься по лестнице. У него не было при себе ни свечи, ни факела, но из-за приоткрытой двери в кухню пробивался свет, и слышно было, как двигают посуду - значит, Мейде был не единственным слугой сего дома.

За лестничным пролетом открылась просторная комната. Здесь было не так темно - окно против входа было открыто, и в него вливался последний сумеречный свет. Лабрайд стоял у окна, но заслышав шаги, повернулся. Он не слишком изменился с тех пор, как Джаред видел его в последний раз, однако в его черных волосах появилась седина, и он отпустил короткую бороду, тщательно выбритую вокруг губ - наверное, такова была столичная мода. На нем был длинный свободный домашний кафтан, отороченный куньим мехом. За спиной Лабрайда Джаред с некоторым удивлением увидел свинцовые воды Трима и темные башни Старого Дворца. Окна дома выходили на реку.

-- Приветствую тебя, - сказал он.

Лабрайд слегка склонил голову.

-- Я рад тебя видеть. Наверное, проголодался с дороги?

-- С голоду не умираю, но от угощения не откажусь.

-- Не возражаешь, если мы поужинаем здесь?

-- Какой разговор!

-- Мейде, возьми у господина Джареда сумку и покажи ему комнату. Джаред, я тебя жду.

Такая манера встречать гостя могла бы показаться излишне сухой и лишенной радушия. И в этом Лабрайд не изменился. Он не был склонен к выражению чувств, но при этом гость в его доме всегда встречал отличный стол и удобный ночлег.

Так было и сейчас. Когда Джаред вернулся, окно уже закрыли ставнями, и горели свечи - на поставцах, увенчанными резными башенками, в миниатюре напоминавшие соборные, на столе, бросая манящий отсвет на блюда с рыбой в винном соусе, бараниной на вертеле и пирогами с голубями. В кувшинах было фораннанское и скельское.

-- Если хочешь, можно принести пива, - сказал Лабрайд, - В Тримейне недурное пиво, даже при дворе им не пренебрегают.

-- Благодарю, в другой раз. - Более всего Джареду хотелось знать, ради чего он здесь, но он не стал спрашивать. Лабрайд скажет сам, когда сочтет нужным.

-- Я был очень рад, когда услышал, что ты в Крук-Мауре. Ибо не числил тебя среди живых. Как я слышал, дервишей сна постигло несчастье?

-- Ты не ошибся.

-- Должно быть, ты проклинал меня за то, что я рассказал тебе о них?

-- Вовсе нет. Пребывание в школе было для меня весьма полезно. Правда, это плохо кончилось, но в этом ты не при чем. - Джаред доел мясо, вытер руки салфеткой, и продолжая непринужденную беседу, спросил:

-- А ты давно живешь здесь?

-- В Тримейне - около года, а в этом доме - с весны.

Выходит, он поселился в этом доме уже после того, как отправил известие Джареду.

-- Хороший дом. Хотя и не в самой аристократической части города

-- Зато расположен символически - между Дворцом Правосудия и тюрьмой. Только на таком запретный плод и рисовать. Владелец дома сдал его мне, а сам выехал из города. Видишь ли, сейчас в Тримейне не очень популярны дома, которые выходят окнами на Старый Дворец.

Вот оно, подумал Джаред. И промолчал.

-- Ты слышал в дороге что-нибудь об убийствах женщин кронпринца?

-- Что-то болтали... Но я счел это домыслом... Знаешь: вампиры, оборотни.

-- Это не домыслы. То есть в вампиров с оборотнями я верю не больше тебя. Но убийства были доподлинно.

-- Значит, это правда. Наследник престола - убийца?

-- Не думаю. - Лабрайд отпил из серебряного бокала. - Но поручиться ни за что нельзя. В этом деле много всего намешано. И то, что люди именуют черной магией, а я - грязным употреблением Силы, - тоже.

-- Так ты для этого вызвал меня из Крук-Маура?

-- Вызывал - для этого.

-- Поясни.

-- Когда я посылал Девлина, то полагал,что найти убийц может такой человек, как ты. Но с тех пор обстоятельства несколько изменились. У меня появилась другая возможность помешать убийце и обезопасить кронпринца, против которого, несомненно, направлена интрига, или какая-то ее часть. И похоже, я на верном пути. Во всяком случае убийства прекратились. Но не думай, - он сделал упреждающий жест, - что проделал весь этот путь напрасно. Возможно, все обстоит сложнее, чем я предполагал изначально, и злодеяние просто сменило окраску.

-- Какую?

-- Это нам придется узнать. Скажи, ты знаешь Кайрела Рондинга?

Перемена темы была столь неожиданна, что Джаред не успел удивиться.

-- Конечно, я слышал о нем, как и все на Юге. Но никогда не видел. В это трудно поверить, ведь я был на границе во время войны. Понимаешь, я взял за правило никогда не становиться на пути у армии. Даже если это наша армия.

-- Он популярен?

-- Если есть сейчас на Юге популярный человек, то это Кайрел. Полагают, и не без основания, что без него мы бы завершили эту войну не так успешно

-- Значит, лично вы не встречались. Жаль. Я надеялся, что ты кое-что прояснишь. Потому что я его тоже не встречал. Хотя некоторые сведения о нем имею... Некий Кайл Рондинг, из семьи не слишком знатной и небогатой, но ничем не запятнаной, отправился послужить императору оружием на южную границу. И на Юге ему посчастливилось жениться на девушке - не из старого, правда, семейства, - но все же из очень древнего и уважаемого рода. Ее звали Сионайд ни Эйтне Тангвен. Впоследствии Кайл Рондинг с семьей вернулся в Тримейн, где во благовремении и скончался. Но сын его, этот самый Кайрел, также с оных лет уехал служить на Юг, а, поскольку он примерно твой ровесник, там он уже давно. Он был на хорошем счету еще до войны, и, не сомневаюсь, что приходилось ему легче, чем отцу. В тех краях, как тебе известно, происхождению по материнской линии придают большее значение. В случаях, подобных этому, оно важнее, чем происхождение по линии отцовской.

Лжаред кивнул.

-- Ты прав. Я не слышал, чтоб о нем говорили, как о чужаке. А если б и говорили... Он мало того, что очистил границу. Он сам ходил в набег до самого Зохаля!

-- Я думал, тебе в Зохале нравилось.

-- Верно. Пока проклятый Музаффар не прирезал старого эмира. Цветущий сад он превратил в бойню. Он столь же жаден, как и жесток, а жестокость его безгранична.

-- Ты заговорил наподобие своих дервишей.

-- Пускай. Кайрел ап Тангвен дал Музаффару хороший урок. Гнал его гулямов до самой Аль- Хабрии, а это не ближний свет. Кстати, когда я уходил из Крук-Маура, то слышал, что будто Кайрелу приказано было отправляться куда-то в герцогство Эрдское. Ума не приложу, что рыцарю на службе императора делать в Эрде, да еще в мирное время - там ревниво относятся к местным вольностям.

-- Ты что, не слышал про мятеж в в Вальграме?

-- Так ведь он, вроде, был давно. Или там опять что-то стряслось?

Лабрайд взглянул на собеседника с недоумением. Потом усмехнулся.

-- По-моему, ты единственный на моей памяти северянин, которого не волнует, что происходит в родных краях.

Джаред развел руками.

-- Может быть. Но я не очень чувствую себя северянином. Конечно, я родился и долго жил в Эрде. Но в аббатстве не слишком любопытствовали, что происходит за стенами. А потом я ушел из герцогства. Когда в Вальграме бунтовали, я был за пределами империи. А когда вернулся, об этом все забыли...

-- Ясно. Так вот, друг мой, дела на Севере были столь серьезны, что герцог Тирни обратился за помощью к императору. По условию договора, заключенному между герцогом и принцем Раднором, возглавлявшим императорское войско, конфискованные земли мятежников переходят в императорскую казну. За чем обязан следить специально назначенный наместник. А теперь вопрос: по какой причине человека, который не без успеха занимался этим все минувшие годы, спешно отзывают в столицу, а на его место назначают Кайрела?

-- По какой? - Джаред счел вопрос риторическим.

-- Не знаю. Как ты только что изволил выразиться по этому поводу ума не приложу. В Эрде сейчас спокойно, военного вмешательства не требуется.

-- Может, дело в том наместнике, которого отозвали? Проворовался?

-- Вовсе нет. Я проверил. И никаких кар на его голову не посыпалось. Так же, как и наград. Это добросовестный чиновник, звезд с неба не хватающий. Как раз такой, какой нужен на этом месте. А туда отправляют Кайрела, человека военного, и не имеющего в Эрде ни семейных, ни дружеских связей. А в Эрде не слишком любят южан. Не спорь - я сам это испытал.

-- Спорить я не стану. Но может, именно таков был замысел императора? Может, он испугался, что на южной границе Кайрел слишком влиятелен.

-- Я бы согласился с тобой, если бы не бывал при дворе и не встречался с императором. Ты ошибаешься, представляя его величество тонким политиком. Наш добрый Ян- Ульрих все свое время посвящает куртуазным развлечениям - пирам, охотам и турнирам. И женщинам, в чем преклонный возраст ему не помеха.

-- Совсем как покойный эмир...

-- Понимаю, на что ты намекаешь. Но в империи не принято душить своих властителей.

-- Эмира Арслана зарезали.

-- Тем более - резать. Не скажу, чтоб так было всегда, но сейчас те, кто прорываются к власти, действуют более утонченными методами.

-- И ты считаешь, что назначение Кайрела - следствие подобных методов?

-- Я считаю, что это часть сложной и непонятной нам интриги. Так же, как убийства девушек.

-- Но какая здесь связь? Ты говоришь, что убийства совершаются с помощью магии. Но как магия может быть причастна к такому тривиальному, хотя и темному делу, как назначение и смещение императорских наместников?

-- Мне трудно ответить на твой вопрос. Точнее, на оба вопроса. Относительно последнего. Видишь ли, я чувствую присутствие Силы и Силы загрязненной. Как - объяснить не берусь. У тебя свой дар, у меня свой. А какая связь... Я и вызвал тебя для того, чтоб узнать, какая. Но теперь, когда ты ясно дал понять, что не скучаешь по родине, я не стану требовать от тебя лишних жертв...

-- Ты хочешь, чтобы я отправился в Эрд?

-- Я этого хотел. Сам я уехать не могу, поскольку должен отыскать того, кто за всем этим стоит, а он, по моему убеждению, в столице или рядом с ней. А ты с помощью своего дара сумел бы определить кто есть Кайрел преступник или намеченная жертва. Да и в положении на Севере тебе было бы легче разобраться, чем пришельцу из чужих краев. Но...

-- Что значит "но"? Я еще не отказываюсь.

-- Однако в Эрд, по твоим словам, тебе идти не хочется.

-- Я не скучаю по Эрду, верно. Но я не скучаю ни по кому и ни по чему. Таким уж Господь меня создал. И охотно взгляну , что нынче творится в родных краях.

-- Пойми, я не развлечься тебе тебе предлагаю. Это может быть опасно.

-- В Зохаль я тоже не на прогулку отправлялся...

Препирательства в подобном духе продолжались некоторое время, пока Джаред не поймал себя на мысли: Боже праведный! Он сам уговаривает Лабрайда послать его в Эрд, когда должно быть наоборот. Хитер Лабрайд, вот уж действительно ловец человеков! И словно угадав невысказанное, Лабрайд усмехнулся.

-- Стало быть, договорились. Ты, конечно, отдохнешь у меня какое-то время. А я договорюсь с кем-нибудь из речных капитанов, чтобы тебя взяли на барку. Или ты предпочитаешь ехать верхом? Тогда я добуду тебе лошадь,

-- Нет, наездником я как был плохим, так и остался. Своим двоим доверяю больше, чем чужим четырем. А на речной барке я никогда не плавал, хотя по морю - пришлось.

-- Это гораздо спокойнее, чем на корабле. Другого спокойствия тебе в этом путешествии не обещаю. Впрочем, ты волен вернуться, когда сочтешь нужным. А пока - не слишком ли затянулся наш разговор? Конечно, для тех, кто не виделся столько лет, он даже слишком краток, но утомителен для того, кто пешком прошел от Крук-Маура до Тримейна.

-- Эмир Арслан, как я слышал, называл мудрую беседу вершиной всех удовольствий.

-- За что и поплатился... Но мы еще поговорим с тобой, пока ты будешь в Тримейне. Расскажешь мне о своих странствиях. А пока - доброй ночи.

Джаред и в самом деле чувствовал, что его клонит ко сну. Он почти не пил за ужином, но сытная еда после долгой дороги опьяняет сильнее вина. И еще - в пути так или иначе все время приходилось быть настороже. В этом доме можно было позволить себе отдохнуть без оглядки на неведомые опасности, пусть за самыми его окнами творилась какая-то дьявольщина. И оттого Джаред забыл полюбопытствовать, что за новый способ изыскал Лабрайд, дабы охранить наследника престола. 6. Новый Дворец. Турнирное поле. Королевский мост.

Новый Дворец, истинная жемчужина Тримейна, начал строиться еще при жизни покойной императрицы, однако увидеть сию драгоценность в подобающей оправе, и, тем паче, вступить во владение ей не пришлось. И все же дворец был выстроен удивительно быстро, если сравнивать с Кафедральным собором, на возведение которого ушло два столетия. Император Ян- Ульрих не жалел затрат на любимое детище его царствования (сын Норберт, единственный выживших из четверых, такой любви не удостоился). Старый Дворец, заложенный еще в незапамятные времена, когда весь город умещался на Королевском острове, а по Триму спускались в лодках полчища диких эрдов, казался ему темницей. Кстати, темница в замке существовала изначально - до недавних просвещенных времен тримейнские короли держали там мятежных братьев, сыновей и племянников, предварительно лишив их зрения, а то и мужских достоинств. Теперь подобное варварство отошло в прошлое, но темница никуда не делась. Конечно, королевский замок, ставший императорским, за столетия неоднократно перестраивался, но как правило, для того, чтоб еще больше укрепить мощные стены и увеличить количество башен, способных сдержать и отразить напор вражеских армий и мятежных толп. И облик дворца оставался непоправимо мрачен.

Совсем иным должен был стать - и стал Новый Дворец. Для его постройки были приглашены самые лучшие зодчие, художники и мозаичисты, каких смогли отыскать посланцы императора. Сюда свезли всевозможные диковины со всей Европы, и пусть злые языки не уставали повторять, что на деньги, затраченные на покупку статуй языческих идолов и нечестивых правителей, цветного мрамора для отделки парадных залов и невиданных тварей для зверинца, можно было построить десяток церквей и купить целый воз святых мощей, Ян-Ульрих закрыл свой слух для подобных речей. При дворце были также разбиты великолепные сады и цветники. И после завершения работ император со всей семьей перебрался туда. Жизнь потекла как в сказке. Праздники следовали за праздниками, пиры сменялись турнирами, балы - охотами, представления - состязаниями певцов. Ничего куртуазнее нельзя было придумать. Во всяком случае, так уверяли поэты. И даже те, кто осуждали чрезмерную роскошь двора и легкомыслие придворных, не могли при этом скрыть восхищения блеском правления Яна-Ульриха. Тем более, что при всем вышесказанном никто бы не назвал императора плохим христианином. Он жертвовал на церковь с той же щедростью, с которой закатывал пиры и травли, не посягал на права Святых Трибуналов. И придворные, позабывшие о наказании за греховную жизнь, могли припомнить о нем, не покидая дворца, ибо фасад его выходил на Соборную площадь, где совершались казни еретиков. Впрочем, это лишь добавляло греховным удовольствиям остроты...

Само собой, жизнь без подруги сердца среди этого великолепия была бы невыносима. По первости подруги менялись довольно часто. Но вот уже почти восемь лет одиночество императора разделяла прекрасная Эльфледа, чаще именуемая госпожой Эльфледой. Рассказывали, будто она еще в ранней юности лишилась супруга, павшего в какой-то междоусобной стычке. Император, будучи на охоте, прослышал о красоте вдовы, заехал ее утешить, и, как выражались сочинители песен, охотник попался в свою же ловушку. Госпожа Эльфледа воцарилась при дворе на правах некоронованной королевы, и права эти вынужден был признать даже наследник престола. Признать против собственной воли - это замечали все в Тримейне. Когда госпожа Эльфледа появилась при дворе, он едва вышел из отроческого возраста, но, войдя в совершенные лета, предпочел обосноваться в мрачном и суровом Старом Дворце, рядом с темницей и родовой усыпальницей. Пойти на прямую рознь с отцом он не решился, но празднества в Новом Дворце посещал с явной неохотой, избегая встреч с фавориткой. Так сплетничали в Тримейне - по крайней мере, до тех пор, пока вокруг Старого Дворца не поползли иные слухи, гораздо более страшные и жуткие. Теперь принц Норберт дал столичным сплетникам новую пищу для пересудов, обзаведясь, по примеру отца, фавориткой. Принца, человека молодого, и вдобавок, вдового, никто за такое не думал осуждать, но смутное недовольство, которое в последнее время вызывал у горожан наследник престола, выплеснулось на эту темную - во всех смыслах - особу. Определенно о ней было известно лишь то, что она южанка. А это было в Тримейне признаком наивысшей куртуазности, и одновременно навлекало подозрение во всех представимых пороках. Последнее усиливало то, что никто не слышал о ее муже. В Тримейне привыкли, что любовницы императоров непременно должны быть замужними дамами либо вдовами. Связь с незамужней девицей нарушала все приличия, и ежели девица такое допустила, значит, она прирожденная развратница. А принц открыто показывался с этой Бесс и не прятал ее от взора добрых людей. Не иначе она опутала его какими-то чарами. И на турнир, устроенный императором в честь посвящения в рыцари самых достойных юношей из благородного сословия наследник не преминул явиться в ее обществе.

Это празднество, одно из самых блестящих в году, происходило за городской чертой, на Турнирном поле, специально для этих целей огороженном и обустроенном. В центре находилась прекрасная ровная арена, окруженная прочным барьером, на котором во время состязаний крепились щиты с гербами участников. Кругом размещались трибуны для зрителей и и ложи для судей и почетных гостей. По полю раскинулись шатры и навесы, где благородные господа и дамы могли найти отдохновение в жаркий летний день. Здесь же поставили свои палатки всевозможные торговцы, на случай, если господа или их слуги возымеют надобность в каких-либо товарах, а также жонглеры, музыканты и шуты, увеселяющие публику. А за императорской ложей можно было наблюдать невиданное доселе диво. Там стояло дерево, усыпанное золотыми и серебряными листьями. Такую награду придумал куртуазный монарх для победителей в состязаниях. Тот, кто преломит копье противника, должен получить серябряный лист, а выбившему противника из седла достанется лист золотой. А до той поры вокруг дерева была выставлена охрана, и не надо иметь семь пядей во лбу, чтоб угадать - кто-нибудь из придворных пиитов непременно сравнит дерево с райским древом, охраняемым вооруженными ангелами.

Празднество было приурочено ко дню Пятидесятницы, наподобие таких же увеселений при дворе короля Артура, чьих легендарных жизнеописаний Ян-Ульрих был большой поклонник. А в это время погода в Тримейне бывает прекрасная - если только дождь не пойдет. Солнце сияет, веселя сердца, но самая жара, выпадающая обычно на июль, еще не наступила. И, желая вкусить всех удовольствий от летнего дня, император пожелал с утра отбыть из города на своей личной барке, с ковровым шатром и вызолоченными веслами. Его сопровождали госпожа Эльфледа, Исдигерд, ее брат, занимавший должность главного конюшего, и еще несколько приближенных. Полюбовавшись прибрежными красотами, несколько часов спустя они перебрались на конные носилки и так прибыли на Турнирное поле.

Наследник, словно бы в пику отцу, решил отправиться верхом, хотя ему, живущему на острове, речной путь был бы удобнее. Он со своей свитой выехал с Королевского острова по мосту, и покинул город через Эрдские ворота. Под седло он приказал вывести своего любимого гнедого Танкреда, а Бессейре отдал Фанетту. Это была белая кровная кобыла, на которой сам он ездил в отрочестве. А выбрал он ее по причине смирного нрава, и преклонного возраста, поскольку он не был уверен в умении Бессейры ездить верхом.

Впрочем, относительно Бессейры он ни в чем не был уверен, и она по-прежнему не открывала, кто ее послал. Хотя насчет того, что пришла она не для мести или злодеяний, похоже, не лгала. Но это ничего не меняло. Несмотря на то, что с ее появлением приступы беспокойства прекратились, и страх уменьшился, сама она не вызывала у него приязни. Нельзя любить нож, вскрывший опухоль, пускай этот нож, возможно, спас тебе жизнь.

Хуже того, Бессейра - или Бесс, как ее обычно называли - его раздражала. Казалось бы - красивая, молодая, стройная, только любуйся, но его она не привлекала, а порой ее черты и манеры представлялись ему отталкивающими - ее неуловимо быстрые и непредсказуемые движения ( при том, что она часами могла сидеть неподвижно), ее темные сухие волосы, ее прищуренные глаза... Она постоянно щурилась, и оттого создавалось впечатление, будто Бесс близорука. На самом деле зрение у нее было отличное. Она умудрялась замечать даже то, что никак не могло попасть в поле ее зрения. Словно у нее был глаз на затылке. Она, впрочем, отрицала, что свойство это имеет колдовскую природу.

-- Просто наблюдательность. Этому можно научиться.

В покоях, которые отвели ей во дворце, она любила ходить босиком. При этом Норберт заметил, что пальцы на ногах у нее хоть и короче, чем на руках, но не менее развиты. Не то, чтоб это было уродливо, но внушало трудно преодолимое отвращение.

Дворцовые слуги явно невзлюбили "выскочку", и, не оскорбляя ее открыто, старались сторониться. Бесс это нисколько не задевало. По крайней мере, она не делала попыток наказать их, или, наоборот, добиться их расположения ласковым обращением и подачками. Денег у нее своих не было, однако Норберт позаботился о том, чтоб у нее имелось все, что подобает иметь любовнице принца.

Сейчас на ней было винно-красное платье из плотного шелка с зеленой вышивкой по подолу. Рукава платья также были отделаны зеленым. Зачесанные кверху волосы сдерживал украшенный бирюзой широкий венчик, а горло охватывало рубиновое ожерелье. Поднимаясь в седло, она не преминула заметить, что наверняка нынче в городе какой-нибудь бродячий монах скажет проповедь о блуднице в багрянице, и вряд ли ошиблась. Но она не выглядела этим расстроенной.

Норберт, не любивший внешнего блеска, был облачен в коричневый бархатный кафтан с соболиной опушкой. Единственная роскошь, которую он себе позволил, были золотые пуговицы, и золотая бахрома на шляпе. В турнире участвовать он не собирался, и был вооружен лишь кинжалом у пояса. Но охрана его была в полном вооружении.

Пока ехали по городу, они с Бессейрой не обменялись ни словом. Что вовсе не означало, что она обижена на своего покровителя-подопечного либо пребывает в мрачном настроении. Норберт уже зарекся угадывать причины ее молчаливости или разговорчивости, Когда миновали Эрдские ворота и, обогнав купеческий обоз, оказались на открытой дороге, она внезапно спросила:

-- Слушай, почему тебя называют вдовцом? Насколько мне известно, ты не был женат.

Норберт поморщился.

-- Я ее даже никогда не видел. Нас сговорили в детстве, и помолвка была по доверенности. А потом она умерла, - слава Богу, своей смертью. Но, не знаю, как у вас на Юге, а у нас формальная помолвка приравнивается к браку.

-- И давно это было?

-- Еще до мятежа в Эрде. А поскольку у герцога Тирни нет в запасе ни сестер, ни дочерей, больше речи об этом не было.

-- Ясно.

И она снова умолкла. Поняв, что продолжения расспросов не последует, Норберт сжал коленями бока гнедого, и заскучавший Танкред легко перешел на галоп.

Они прибыли на Турнирное поле после полудня, когда закончились поединки новопосвященных рыцарей, сражавшихся, в основном, пешими. а также состязания оруженосцев в беге и стрельбе из лука, и благородное общество отдыхало в шатрах и под шелковыми навесами, где были выставлены столы с угощением.

Поздний приезд наследника многими был расценен как неуважение к особе императора. Однако были и такие, что сочли это проявлением утонченности и хорошего вкуса, ибо Норберт поспел как раз к тому времени, когда на ристалище должны были выйти лучшие бойцы. К последним, по общему мнению, относился и племянник императора принц Раднор. Он был единственным из императорской семьи, кто собирался преломить копье со славными противниками. Ян- Ульрих давно не участвовал в подобных забавах по возрасту, а наследник вообще их не любил, хотя ни здоровьем, ни телесной крепостью вроде бы не был обижен. Приходилось слышать, что такое пренебрежение благороднейшим из занятий недостойно человека, носящего рыцарское звание, и Норберт давно перестал отвечать на эти упреки, но не забыл о них.

-- Ты тоже осуждаешь меня за то, что я не участвую в турнирах? спросил он Бесс.

-- Напротив. Мне приходилось слышать, что выставляющие боевые искусства на потеху публике - хуже, чем комедианты.

Эта точка зрения была для него нова и интересна. Но узнать о ней подробнее не было возможности.

Спешившись, они оказались среди людского водоворота. И если охрана оберегала его от давки, то шум он все равно ощущуал, а яркость и пестрота слепила глаза и рассеивала внимание. Турнирное поле напоминало ярмарку. Торговцы выхваляли свой товар, шуты кривлялись, музыканты терзали струны. И чем ближе к длинному столу на зеленой лужайке, за которым расположились Ян -Ульрих со свитой - тем больше шелка и бархата вместо сукна и шерсти. И заодно больше открытых ртов и вытаращенных глаз. Неужто наследник решится представить любовницу императору? Как это понимать?

Каковы бы ни были намерения Норберта, в сей момент они не совершились. Госпожа Эльфледа уже давно заметила прибытие гостей и, встав из-за стола, направилась прогуляться в сопровождении своих дам. И как бы случайно оказалась на пути у Норберта с Бесс.

Про госпожу Эльфледу говорили в Тримейне много дурного, но кто может назвать фаворитку, про которую говорят много хорошего? Будто бы из-за нее государь забывает про дела правления. Будто бы она раздает своей многочисленной и голодной родне выгодные должности при дворе, укрепленные замки и богатые угодья. Что волосы у нее крашеные, а зубы вставные, и лет ей на десять, а то и на пятнадцать больше , чем она утверждает. Но сейчас даже самый злостный недоброжелатель не дал бы ей вблизи больше двадцати шести лет. Она походила на миниатюру в роскошно иллюминированной книге, которая изображает Юдифь, Эсфирь и прочих благородных дам древности в придворных платьях с туго затянутыми талиями, с длинными золотыми косами и с голубыми глазами. И если волосы можно выкрасить, зубы вставить, то белила и румяна при свете дня сразу бы стали различимы, а подделать цвет глаз и вовсе невозможно. Госпожа Эльфледа была облачена в голубое платье из скельского бархата и узкую душегрейку из переливчатой парчи, отделанную горностаем. Пресловутые косы были закручены по обе стороны лица и прикрыты вуалью с золотым венцом с наушниками. Эта мода, восхищавшая куаферов, почему-то приводила в негодование служителей церкви, умудрившаяся находить в безобидных наушниках сходство с дьявольскими рогами.

-- Ах, ваше высочество, мой друг, - Норберт мог бы поклясться, что от природы голос фаворитки был на несколько тонов ниже, и нынешней звонкости в голосе она добилась длительными упражнениями. Она склонилась перед принцем, как требовал этикет, и продолжала. - Неужели эта молодая особа и есть та красавица, о которой нынче столько приходится слышать?

Прежде чем Норберт успел что-то сказать, Бессейра склонилась перед фавориткой в реверансе, еще более почтительном, чем та - перед наследником престола.

-- Это - Бесс из Финнауна, - произнес он.

Бесс упоминала, откуда она родом, но это название ничего не говорило Норберту, а Эльфледе, похоже, и того меньше.

-- Счастлива буду оказаться под вашим покровительством, сударыня, добавила Бесс.

Длинные ресницы Эльфледы взметнулись, как бабочкины крылья, на губах заиграла улыбка.

-- Ну, конечно, милочка! Вы будете сидеть нынче рядом со мной, я вам все покажу и объясню. Простите меня, мой принц, что я лишаю вас общества милой вам дамы, но это ненадолго...- Она подхватила Бесс под руку, и Норберт вынужденно кивнул. При всей своей неприязни к этой жадной интриганке, он не мог не восхититься наглостью, с которой Эльфледа отсекла Бесс от императора. Предупредила возможный скандал (это ясно всем), и заодно не дала Яну-Ульриху взглянуть на женщину значительно моложе себя. Даже если Бесс не в его вкусе.

Представив фавориток друг другу, он двинулся туда, куда направлялся изначально. К столу, рядом с которым в кресле с высокой спинкой,поигрывая кубком из тонкого цветного стекла, сидел его отец.

В молодости Яна-Ульриха называли самым красивым мужчиной империи и не без основания. Он и теперь изо всех сил старался соответствовать этому определению, а также следовать всем тонкостям моды. Белокурые волосы были тщательно завиты, борода уложена волосок к волоску. Такому крупному мужчине нынешние фасоны должны были доставлять немало огорчений, ибо требовали, чтобы одежда плотно прилегала к телу, и приходилось шнуровать ее, как дамский корсет. Что ж, элегантность требует жертв. Кафтан из переливчатой парчи с длинными зубчатыми рукавами, на трико - ни морщинки, сафьяновые башмаки-пулены - все было в гармонии с новейшей модой, все выше похвал. Ян-Ульрих оставался красивейшим из мужчин и куртуазнейшим из монархов. Так, по крайней мере, все наперебой утверждали.

Но сын его видел перед собой человека пятидесяти с лишним лет, чьи правильные черты угрожающе расползались, с обрюзгшими щеками и крашеными волосами. Когда-то он был полон сил и энергии, вел переговоры со всеми странами Европы, утверждал в своей державе закон и порядок, укреплял границы. Пожалуй, в нем и сейчас было немало сил, но все они поглощались непрестанными увеселениями. Ян-Ульрих не был грубым и пошлым развратником и обжорой в духе прошлых времен. Он любил музыку, стихи, собирал антики, покровительствовал поэтам и художникам. Празднества при его дворе были торжеством вкуса, а своей даме сердца он сохранял верность - во всяком случае, в последние годы. Ничто иное его не интересовало. И с чего бы? Все и так шло хорошо. Мятежи неизменно подавлялись, богомерзкие агаряне были отброшены далеко от границ, налоги исправно текли в казну... Чего еще надо? Зачем омрачать жизнь, которая и без того коротка? И монарх стремился обмануть время, повернуть вспять его бег. По мнению Норберта, отец даже слишком преуспел в этом. Он напоминал не юношу, а толстого разряженного младенца. Неужели никто больше этого не замечает? - думал Норберт, и душу его переполняла болезненная жалость, смешанная с презрением. Отец не подозревал об этих чувствах. Ничьи чувства, кроме собственных, его также не интересовали.

Он протянул сыну для поцелуя холеную, пухлую руку, на каждом пальце которой красовалось не меньше двух перстней.

-- Наконец-то соизволил пожаловать, - брюзгливо и в то же время ласково произнес Ян-Ульрих.. - Садись рядом со мной и рассказывай... О тебе много разговоров этим летом. Что ж, хотя бы перестали болтать, что вино родит уксус...

Норберт едва не вздрогнул от этого замечания, но убедился, что отец имеет в виду всего лишь пересуды о Бесс. Он невольно оглянулся в ее сторону и убедился, что она мирно беседует с госпожей Эльфледой.

-- Мы не часто имеем счастье видеть наследника, - говорила императорская фаворитка.- Раньше он появлялся хотя бы на больших охотах, но теперь не жалует и это развлечение.

-- Боюсь, что это моя вина, - учтиво ответила Бесс. - Я не люблю охоту, и принц ради меня перестал ездить на ловлю.

Эльфледа внезапно сменила тему.

-- А где это - Финнаун?

-- Между Роуэном и побережьем. Это маленькое владение, вряд ли вы о нем слышали.

-- А вы - младшая дочь в большом семействе?

-- От вас ничего не скрыть, сударыня.

Эльфледа звонко рассмеялась.

-- Ну, ничего, милая. Я возьму вас под крылышко. Уверяю, не стоит прятаться. Южанам при дворе его величества вполне привольно...

-- Наши дамы, кажется, нашли общий язык, - сообщил Ян-Ульрих, также бросивший на женщин благосклонный взгляд.

-- А почему бы нет, ваше величество? Им нечего делить.

-- Нечего. Пока. Но женщины и без того находят из-за чего повздорить. Терпеть этого не могу. Хуже женских ссор только мужские. - Император усмехнулся. - А ты, кажется, пытаешься острить? Хвалю. Общество этой девицы пошло тебе на пользу. - И, позабыв о дамах, он вернулся к угощению.

Ранний обед был достаточно легким - цыплята, куропатки, зайчатина, воздушные пироги, разнообразные сыры, - но достаточно основательным, чтобы не проголодаться до обеда позднего, каковой ожидался после турнира и должен был продлиться до ужина. Все - и гости императорского шатра, и те, кто обивал ноги между шатрами, спешили насытиться, пока не возобновились поединки. А откушав в удовольствие и залив жажду вином, устремились - кто в ложи, кто на трибуны, а прочим полагалось довольствоваться местом у дощатой перегородки. При этом Норберт вновь оказался вдали от своей спутницы. Его место было в императорской ложе, рядом с отцом, а Бесс госпожа Эльфледа увела в ложу для благородных дам. Причины, по которым она старалась удерживать Бесс возле себя, были не только дипломатическими. Эльфледа учла, как они должны выглядеть. Блеск красного, зеленого и черного - и золотисто-голубое сияние... Их. безусловно, сравнивали, и большинство зрителей отдавало предпочтение старшей из женщин - голубке рядом со змеей. Пока герольды объявляли имена участников, Эльфледа, расточая улыбки, нашептывала на ухо соседке имена наиболее важных персон среди присутствующих.

-- Первым делом вам следует попросить принца представить вас канцлеру... Он там, в императорской ложе, вон там, с редкой бородой...

-- Но зачем? Какое дело до меня канцлеру?

-- Дорогая, нельзя оставаться такой провинциалкой. Я представлю вас своему брату и кузену - они нынче здесь...

-- Барон Жерон-и-Нивель!

-- Владетельный господин Драмсак!

Это были бойцы не с самыми громкими именами, но все же не чета недавним юнцам, только вчера препоясавшихся мечами. Эти уже знали, каково, вылетая из седла, подниматься с переломанными ребрами, терять зубы, слепнуть от едкой турнирной пыли, пробивающейся сквозь щели забрала и покидать ристалище на носилках. Сие мало кого миновало, ибо хотя законы благородства установили правила, долженствующие уберечь бойцов от смертоубийства и тяжких увечий, бой есть бой, и этим все сказано. Особенно в последние годы, когда на турнирах стало модно сражаться не затупленным, а боевым оружием. Конечно, в противовес этому были введены особые турнирные доспехи, но они и движения сковывали больше, и падать в них опасней.

Противники съезжались дважды, а на третий раз барон Жерон-и-Нивель был выбит из седла. Господин Драмсак стал безусловным победителем, и заслужил золотой лист с императорского древа. Публика вопила. Госпожа Эльфледа продолжала нашептывать в ухо соседке.

-- Вот увидите, принц Раднор найдет случай скитаться с Драмсаком. Жерон к принцу весьма близок... а еще ближе к нему - жена барона. А вон там в ложе другой приятель принца -- Отт де Гвернинак, смотритель императорских замков. Он в нынешнем турнире не участвует, хотя вообще боец отменный, чем и заслужил благоволение его величества...

-- А те важные господа?

-- Гости двора. Английский посол, - у него удрученный вид, в их королевства смута, прямо как в недавние годы в Эрде.А вот, кстати, представитель герцога Эрдского. Французский посол. Дон Раймунд, посол короля Арагонского Хайме - весьма интересен...

Второй поединок по общему мнению, оказался интереснее, ибо победителя определить было не так легко. Бой завязался ожесточенный, противники пожелали продолжить его пешими, и здесь, в воинственном запале был нанесен удар, запрещенный правилами - по правой руке, не защищенной щитом. Если бы бойцы сражались верхом, нарушение правил не вызвало бы сомнений. А сейчас судьи принуждены были решать, не сам ли пострадавший не по времени развернувшись, подставился под удар. В конце концов возобладало мнение, что нарушение турнирных законов все же имело место, и победу присудили пострадавшему. Но ясно было, что поединщики при первой же возможности сойдутся вновь, и может быть, не на Турнирном поле.

-- Но есть здесь и южане. Вон тот, с усами, как у сарацина, рядом с императорской ложей - граф Несский. А вон тот справа - Лабрайд ап Руд Тагмайл. Хотя, возможно, с ними вы знакомы.

-- Что вы, сударыня. Они, правда, южане, и имена их мне известны, но они из знатных родов, и никогда не снизойдут заметить такую семью, как наша.

-- Бог им судья. Зато вас заметил наследник престола. Кто у нас там дальше... Адмирал Эйке - редкий гость при дворе. Форай - смотритель императоских птичников. Лантерн Пикок - верховный камерарий. А вон там Индульф Ларком...

-- Увы - вздохнула Бесс, - никогда не запомнить мне ни столько имен, ни столько лиц.

-- Это только так кажется. Приезжайте навестить меня, просто так, поболтать, и я расскажу вам о них подробнее.

-- Боюсь, что это невозможно. Принц не хочет, чтобы я выезжала без него.

-- А мы как-нибудь его уговорим. Но лучше, милая, если это вы сделаете самолично. Не надо робеть. У женщины всегда в запасе решающий довод. - Ее сияющая улыбка стала двусмысленной, но в следующий миг потускнела. В тот самый миг, когда объявили имена следующих бойцов. И голубые глаза так же сощурились, как карие.

На ристалище выезжал принц Раднор, племянник императора, победитель зрдских мятежников, сильнейший турнирный боец, любимец двора и города.

Тяжелые доспехи, весившие вдвое больше боевых, он носил, как дублет, подбитый пухом, и ясеневое копье с острием в виде цветка лилии, и древком, выкрашенным в алый цвет (вместо обычного синего или зеленого) сжимал словно перышко. Щит при нем был боевой, треугольный, а не состязательный тарч. Он объяснял это тем, что круглый щит присвоен простонародью и слугам, и рыцарю зазорно пользоваться им даже в играх. Под всадником был сильный рыже-чалый шайр. Впрочем, масть коня только угадывалась - он был покрыт великолепной попоной, расшитой имперскими розами, а морду защищал латный шанфрон. Только ради такого зрелища стоило прибыть на турнир. И принц Раднор оправдал ожидания зрителей, легко справившись со своим противником, выбив его из седла единственным таранным ударом. Копье сломалось, но меч доставать не пришлось. Единственным недостатком этого поединка, с точки зрения знатоков - он слишком быстро кончится. Но оставалась надежда, что принц Раднор не обманет ожидания своих почитателей, и единственным поединуом не ограничится.

Прежде, чем удалиться с ристалища он снял шлем, явив себя зрителям во всей красе. Глядя на Раднора, можно было представить, каким был император в его лета - примерно четверть века назад. Белокурые волосы, светло-серые глаза, короткий прямой нос, здоровый румянец. Он походил на Яна-Ульриха гораздо больше, чем Норберт, хотя был всего лишь сыном сводной сестры императора. Это было особенно заметно сейчас, когда наследник сидел возле отца, и подобное обстоятельство вызывало немало пересудов. Никто, конечно, ни в чем не мог упрекнуть императрицу. Но что поделать, если так сказывается кровь? К тому же Норберт внешне ничем не блистал, а Раднор был хорош. Дамы обмирали, представляя себя в объятьях этого красавца. И некоторые уже, позабыв себя, швыряли с трибуны расшитые платки и рукава от платья, специально для этой цели едва приметанные. Но та, которую здесь единодушно признавали красивейшей из женщин, так же как Раднора храбрейшим среди мужчин, в их число не входила. Она сидела спокойно, недвижно, краем глаза косясь на соседку. Потом спросила:

-- А почему вы не любите охоту? Ведь это благороднейшее из развлечений.

-- Как и турниры. Но не наше, не женское.

-- Право? - Неясно было, удивлена ли Эльфледа этим замечанием, или насмехается. Однако продолжала она без тени насмешки. - Я знаю, что наследник не любит меня. Из-за этого он отдалился от двора...от отца, что еще хуже. Но я ему не враг... не я его враг... Возможно, он тоже это понял, но гордость мешает ему сделать первый шаг к примирению. Поэтому он и привез вас сюда. И мы должны сделать все, чтобы сблизить отца и сына...

Голос ее сошел на нет в криках глашатаев, визге труб и лязге оружия. Молчала и Бессейра. Турнир продолжался. Схватки становились все яростнее, кровь, разгоряченная этим зрелищем играла сильнее. Зрители сожалели, что сегодня дерутся только один на один, и не удастся потешить себя, любуясь примерным боем. Определялись лучшие среди лучших. Помимо принца Раднора таким был Леам Кархиддин, прибывший ко двору лишь в прошлом году, и уже успевший отличиться не только в турнирах, но и в подлинных поединках. Он был веселого нрава, что совокупно с репутацией храбреца и задиры, принесло ему любовь женщин и дружеское расположение мужчин. Уступая принцу Раднору в высоте происхождения да в красоте, он был моложе, легче и подвижней, что дает определенные преимущества и на поединке, и на балу. Вдобавок принц Раднор, желаемый многими как любовник, был недоступен как жених, ибо успел обзавестись законной супругой. А Леам Кархиддин был еще холост. Так что вольно или невольно эти двое стали соперниками, и зрители с нетерпением ждали, сойдутся или не сойдутся они сегодня в поединке.

Чаяния не обманули. Было объявлено, что противники желают биться на копьях, мечах и булавах, до тех пор, пока один из них не в силах будет держать оружие.

На Кархиддине был двойной кольчужный доспех несской работы, поверх него лазурный плащ. Конь его был буланой масти, что почиталось в Тримейне несколько вульгарным, однако этот недостаток искупался изрядными статями. Копье ничем не уступало принцеву "цветку лилии", а щит, как бы для контраста, был круглый, но не презираемый Раднором тарч, а доподлинно сарацинский. Вряд ли Леам добыл его на войне, - владения Кархиддинов располагались далеко от границы, а добровольно служить на крайнем Юге шли по большей части местные уроженцы - однако здесь такие подробности никого не занимали.

При первой сшибке Раднор целил в грудь противника, а Кархиддин, памятуя о том, что нагрудный доспех императорского племянника вряд ли возможно пробить, - в шлем. И оба не преуспели. Каждый успел заслониться щитом, и оба копья сломались одновременно. Трибуны возопили - разочаровано и радостно, поскольку это было всего лишь начало славной игры. Бойцы взялись за мечи, и съехались снова. Вторая сшибка обещала быть еще более захватывающей, поскольку Леам, как и Раднор бился мечом острым, не затупленным. Точнее, это был фальчион, о котором знатоки спорили, считать ли его его мечом, или это какое-то другое оружие, наподобие агарянской симитарры. У принца был меч в полторы руки с перекрестьем рукояти, загнутой в сторону клинка. Достоинства мечей были приблизительно равны, а кони поединщиков достаточно хорошо обучены, чтоб ими можно было управлять без помощи поводий. Так что все зависело от мастерства бойцов. И не сразу определилось преимущество, что хорошо, ибо какой же интерес в схватке, когда сразу понятно, кто победит? И только самые опытные среди зрителей смогли заметить, как принц Раднор захватил клинок фальчиона между клинком и перекрестьем своего меча, и вырвал оружие из руки Кархиддина. Остальным показалось, что меч у Леама вылетел сам собой. Дальнейшие действия Раднора были еще замечательней. Прежде, чем Леам, лишившийся меча, успел ухватиться за булаву, Раднор спешился, с живостью удивительной для человека, облаченного такой тяжелый доспех, поднял меч соперника и швырнул его за барьер. Какой-то нерасторопный паж заверещал от боли, но на него никто не обратил внимания. Раднор развернулся к наезжавшему на него противнику - и рубанул по шее буланого коня.

-- Что он делает! - пробормотал Норберт. - Это прямое нарушение правил!

-- Вовсе нет, - наставительно сказал император. - В нынешних правилах не сказано, что нельзя убивать лошадей.

-- Это подразумевается!

-- Но этого не сказано.

-- Они должны сражаться одинаковым оружием!

-- А они еще не сражаются. Смотри, не мешай...

Истекающий кровью буланый рухнул на землю, но Кархиддину каким-то чудом удалось соскочить с коня раньше, чем конская туша придавила его. Спрыгнул он не слишком удачно,- упал на колено, и когда поднялся, стало видно, что он хромает.

Раднор тем временем отбросил и меч, и щит. Он стоял, широко расставив ноги и держа булаву обеими руками. Это было проявлением изысканного благородства и заодно, изрядной лихости - без щита удобней сражаться на мечах, но не на булавах. Но турнирные законы требовали, чтобы Кархиддин также отбросил меч, и он вынужден был сделать это.

Как только соперники сошлись в пешем бою, сразу же стали видны преимущества принца. У него были более длинные руки, а доспех позволял выдержать прямой удар. Все, что мог делать Кархиддин - это обороняться. И оборонялся он все слабее, отступал, спотыкался, однако не сдавался. Воспользовавшись тем, что движения его стали замедленными, Раднор приступил совсем близко и обхватил, притиснув руки Кархиддина к бокам. Теперь тот лишен был всякой возможности сопротивляться.

-- Ты сдаешься, Кархиддин? - крикнул он.

-- Нет... - прохрипел тот.

Принц еще сильнее сдавил его, но обездвиженный Кархиддин продолжал сжимать булаву. А пока он не бросил оружия, он не считался побежденным.

Раднор, по-бычьи пригнув голову, ударил навершием шлема по лицевой пластинке шлема Кархиддина.

-- Сдаешься?

Из-под шлема Кархиддина стекала кровь, но гордец молчал. Зато трибуны выли. Такого чудного зрелища давно не видывали на Турнирном поле. И оно еще не достигло завершения!

Раднор швырнул противника оземь.

-- Признай, что побежден!

Кархиддин не двигался и не издавал ни звука. Может быть, у него не доставало для этого сил

-- Cоup de grace! - завопил кто-то на трибуне. - Удар милосердия, принц!

-- Соup de grace! - подхватило множество голосов. Зрители попроще бесновались в восторге, чуть ли не ломая барьер. Эльфледа кусала губы, не отрывая взгляда от происходящего на ристалище. Император промокнул платком потное лицо.

Раднор, выпростав руку сквозь разрез латной рукавицы, извлек мизерикорд.

-- Это убийство, - тихо произнес Норберт.

-- Лучше потерять жизнь, чем честь, - откликнулся Ян-Ульрих.

Раднор все же медлил с последним ударом. За поверженного мог вступиться сюзерен. Ему могли прислать "дамскую милость" - женский чепец на наконечнике копья, означающий, что за побежденного просят прекрасные дамы. Наконец, могли вмешаться и судьи.

Это и произошло. Посланный ими оруженосец подбежал к Кархиддину, опустился рядом с ним на колени, потом поднялся и воскликнул:

-- Он умер, благородные господа!

Восхищению публики не было предела. Принц Раднор который раз явил свое превосходство, сразив противника, не прибегая к оружию. Но и Кархиддин, который предпочел погибнуть, но не сдаться, также показал пример рыцарской доблести. Убитого - у него были сломаны шея и ребра, - унесли. О том, что убитых на турнире запрещено предавать христианскому погребению, в Тримейне давно позабыли, в том числе церковные власти, безусловно не одобрявшие увеселений, связанных с насилием и кровопролитием, но смирившиеся с ними. Турнир был завершен, но празднество продолжалось. Готовился веселый пир, и говорили, что принца на том пиру увенчают целым венком из золотых листьев. И жонглеры, шуты, музыканты и звериные поводыри до утра будут показывать благородному обществу свое искусство.

Гомонящая публика покидала трибуны, перетекая по лугу к столам, и Норберт, пользуясь тем, что отец позабыл о его присутствии, подошел к Бесс. Она тоже каким-то образом сумела избавиться от Эльфледы.

-- Видела? Они шарахаются от меня из-за подозрений в убийстве. И вопят от радости, когда убивают того, кто не в силах сопротивляться, и кричат : "Добей!" и восторгаются убийцей. - Его лицо было белым от бешенства.

-- Тебя это удивляяет? Обычная история.

-- Но где справедливость? - Не дождавшись ответа, он продолжал: - И еще это пиршество... не знаю, чтоб я дал за возможность уехать отсюда.

-- Так уедем. Свалишь все на меня. Дескать, я по южной хлипкости своей натуры не смогла вынести вида крови, и мне стало дурно.

-- Все равно скажут, что я уехал из-за зависти к кузену... А, наплевать - Норберт крикнул Люкета и распорядился, чтоб седлала лошадей.

И вскорости принц со свитой, едва не сшибая ворота, вынеслись с Турнирного поля. Бессейра уселась в седло по- мужски, что для дамы считалось непристойным, однако Норберт был в такой ярости, что не сделал ей замечания.

Он не слишком торопился, выезжая из города, а возвращался так, как будто за ним черти гнались. Поэтому в городские ворота въехали еще засветло - правда, сейчас, в конце июня, и темнело поздно. В Тримейне невозможно было скакать с той же скоростью, как по дороге, но на шаг Норберт все равно не перешел. Будучи хорошим наездником, он умудрился никого не сшибить, а свита каким-то образом сумела повторить этот подвиг. Немалая заслуга в том была и самих горожан, резво исчезавших с пути следования, независимо от возраста и комплекции.

Так выехали они, миновав сборщиков пошлин, на мост, соединявший правый берег Трима с Королевским островом. Этот мост, каменный, прочный, надежный, с тех самых пор, как Старому Дворцу перестала угрожать опасность вражьего нашествия, превратился в еще одну улицу. Обе стороны проезда были застроены мастерскими и лавками, где трудились и торговали плодами рук своих оружейники, суконщики и ювелиры. На другом мосту, перекинутом с Королевского острова на левый берег, обосновались в основном менялы и адвокаты, хотя и ремесленного люда там было предостаточно. Да еще цирюльники и зубодеры, уличные торговцы, жарившие пойманную тут же, под мостом рыбу, разносчики, фокусники и волынщики. Люд горластый, тертый, любопытный, и в то же время привычный ко всему. Они потеснились, дабы пропустить наследника со свитой, но столпотворения из-за этого устраивать не стали.

Норберт также не смотрел по сторонам, тем более, что зрелище, живописное для свежего глаза, было для него привычно с детства. Он уже видел, как поднимается решетка в воротах Старого Дворца - караульные в Сторожевой башне, выходящей на мост, заметили приближение господина, как внимание его отвлекло пронзительное ржание, раздавшееся за его спиной. Он обернулся. Старушка Фанетта вскинулась на дыбы, чего не позволяла себе и в молодые годы, и заплясала на месте. Потом наподдала задом и принялась метаться, не разбирая ничего кругом. Бесс в седле уже не было, однако она не упала - успела соскользнуть на мостовую. Норберт, который успел отъехать довольно далеко, пораженный невиданным доселе буйством Фанетты. Но он был чуть ли не единственным на мосту, кто не двигался. Прохожие и зеваки с визгом разбегались, лезли на груды сваленных у лавок бочек и мешков, шмыгали в двери, а всадники, сопровождавшие принца и Бесс, инстинктивно подали назад. Фанетта. мотая головой, крушила все, что попадалось под копыта, свалили телегу с сеном, и словно бы целенаправленно бросилась к той лавке, у ворот которой стояла Бесс. Деваться той было некуда, даже прыгнуть с моста, ибо дома строили так тесно, что в щели между ними могла проскользнуть разве что крыса или ласка. Но Бесс прыгнула, оттолкнулась от стены лавки, ухватилась за планку с вывеской и повисла на ней. Широкое красное платье трепетало на ветру, как знамя. Фанетта с разгона ударилась в стену и рухнула, храпя. Опамятовавший Норберт подъехал ближе и увидел, как оскаленную морду заливают пена и кровь. За наследником подтянулись и приближенные, явно стыдясь своей растерянности.

Кобыла перестала биться. Утихла.

-- Подохла, - с сожалением произнес Люкет.

-- Башку разбила, - уточнил Годе.

-- Какая разница?

Бесс спрыгнула на мостовую и опустилась рядом с трупом лошади на колени, как бы в изнеможении. Она потеряла венчик, и черные волосы разметались по плечам. Платье было разорвано, правую щеку пересекала царапина. Но когда она подняла к Норберту лицо, ее глаза были холодны и спокойны.

Он протянул ей руку, чтобы помочь подняться в седло. Бесс подтянулась, уселась позади него, ухватилась за пояс. И тихо. так что никто кроме Норберта не услышал, проговорила:

-- Ну вот, они дали о себе знать. А то как бы и скучно.

По возвращении он зашел к ней почти сразу, только стащив с себя придворное одеяние. Бесс тоже успела переодеться и сидела на постели в домашнем платье и, разумеется, босая. Умилительная картина, но у Норберта она умиления не вызывала.

-- Ты сказала: "они дали о себе знать". Кто?

-- Те, кого мы ищем. Те, кто убивал девушек.

-- Но ты осталась жива.

-- А ты как будто не рад. Ладно. Я жива потому, что хорошо езжу верхом. Но этого в Тримейне никто не знал. Даже ты.

-- На что ты намекаешь?

-- Ни на что.

Он сел в кресло, нервно сжав руки.

-- До сих пор мне казалось, что колдовство может твориться только под покровом ночи, только втайне ... но средь бела дня, на глазах у целого города...

-- С чего ты взял, что здесь замешано колдовство?

-- Потому что я знаю эту лошадь... знал. Она всегда была смирной, потому я и дал ее тебе. И она могла взбеситься, только если ее околдовали.

-- Нет. Все было гораздо проще. Лошадь отравили... у пота и пены был особый запах. Я не разбираюсь точно, но мне известно, что есть снадобья, которые способны вводить в бешенство - как людей, так и животных.

-- Так чем же это отличается от колдовства?

-- По моему разумению, у колдунов есть особый дар. Нас учат, что они получают его по договору с дьяволом, а некоторые верят, что с этим даром рождаются на свет. А чтобы пользоваться ядами, дара не надобно - достаточно знаний.

-- И злой воли.

-- Это само собой. Бедной Фанетте дали что-то выпить или съесть. Что-то, действующее не разу. Им нужно было, чтобы лошадь взбесилась в городе, чтоб было много свидетелей.

-- Это невозможно. Никто не знал, что мы уедем до пира.

-- Правильно. Поэтому отравить Фанетту мог только тот, кто был возле лошадей и слышал твой приказ.

-- Там были только мои люди! Или ты их подозреваешь?

-- Нет... наверное. Но в толчее, суете и шуме Турнирного поля они могли и отвлечься.

-- Люкет и Годе должны помнить, кто там вертелся

-- Хорошо бы. - Бесс встала, в задумчивости прошлась к столу. С колен ее при этом упал какой-то предмет. Бесс подцепила его пальцами босой ноги, подбросила, поймала в воздухе. - Знаешь. о чем я сейчас подумала? Яд легче всего проникает через кожу. Лошадь могли просто поцарапать чем-то острым. А острие предварительно смазать... жаль, что я не успела как следует осмотреть шкуру, А теперь труп наверняка уволокли на живодерню.

Норберта эти рассуждения ставили безучастным. Его больше интересовало, что вертит в руках Бессейра.

-- Покажи, что там у тебя.

Она протянула ему кинжал. Хорошая сталь, рукоятка из черного коралла - скорее всего изготовлен за Южным мысом. В таких вещах Норберт разбирался. И он точно помнил, что среди безделушек, купленных им для Бесс - порой весьма дорогих, ничего подобного не было.

-- Мне казалось, что ты пришла ко мне без оружия.

-- Угадал. Вдруг бы твоим ребятишкам вздумалось меня обыскивать?

-- А теперь, значит, оружие понадобилось?

-- Сегодня оно не пригодилось. Но может понадобиться впредь. - Она забрала кинжал у Норберта. - То, что случилось сегодня, подтверждает нашу версию. Твои враги действуют в том же направлении, что и раньше. Любовница принца должна быть мертва, как и предыдущие. И погибнуть так, чтоб при этом возникла мысль о колдовстве... о черной магии.

-- Сейчас совсем иные обстоятельства.

-- Ты сделал свой ход, обезопасив себя. Они - свой, изменив время и методы. Перекрестки... мост... возможно это просто совпадение. Сомнительно, что все это можно было точно рассчитать. Но - кто поручится?

-- Отец Эрментер уверял меня, что все убийства были приурочены к языческим праздникам.

-- Вчера была Пятидесятница, Праздник никак не языческий.

-- Да, ты права. Если только не держать за языческий праздник сегодняшний турнир.

-- Сходство есть, однако... Через несколько дней - Середина лета. Из языческих праздников - самый великий.

Норберт почувствовал, как по спине его пробежала дрожь. Несмотря ни на что, он все же позволил себе слегка расслабиться, поверить, что опасность, хотя бы на время, миновала. И оказывается, что худшее впереди.

-- Что будем делать?

-- Праздновать. Здесь, в Старом дворце. Устрой маленькое пиршество в избранном кругу приближенных... с музыкой, какими-нибудь увеселениями. Не стоит ни выезжать, ни запираться, как в гробнице.

Норберт кивнул, соглашаясь.

-- И вот еще что... пригласи на этот праздник принца Раднора.

Норберт едва не подскочил.

-- Ты думаешь ... он?

Мысль казалась невозможной. Красавец, тупица и атлет Раднор коварный колдун и отравитель?

-- Не обязательно. Просто я хочу посмотреть, кого он с собой приведет.

7. Пространство сна. Паром на реке Эрд.

Был соблазн - не сесть ли, взамен указанной Лабрайдом барки, на другую, по каналу, связывающему Тримейн с морем, добраться до побережья, а там - на корабль, и прощай, империя. Но Джаред не поддался. После того, что он наговорил Лабрайду, бегство выглядело бы предательством, а предательство внушало ему отвращение. (Да, умел Лабрайд подчинять себе людей, причем без всякого принуждения). К тому же Джареду и самому было интересно разобраться в предложенной задаче.

Итак, в порту Тримейна он поместился на двухмачтовую речную барку, и, от щедрот Лабрайда, даже получил отдельную каюту. Никогда еще Джареду не приходилось путешествовать с таким комфортом. Из Скеля в басурманские земли он плыл палубным пассажиром, и если их корабль счастливо избежал встречи с пиратами, то прелести морской качки Джаред вкусил в полной мере. Плыть по реке совсем другое дело. Никаких тебе штормов, любуешься прекрасными видами, открывающимися по берегам - мощными замками, заливными лугами, веселыми торжищами, тенистыми лесами, прислушиваешься к степенным разговорам попутчиков, а ночью, когда барка швартуется у берега, засыпаешь под мерный плеск речной волны.

Только спалось почему-то плохо. Хотя причин для этого не было.

Но подобное сибаритство длилось не больше недели. За это время барка достигла реки Эрд, разделявшей бывший королевский домен и герцогство Эрдское.

Минули столетия после кровопролитных войн между Эрдскими герцогами и Тримейнскими королями, закончившихся победой последних. Короли создали империю, подчинив и Север и Юг, чем и были довольны. Герцоги, принеся вассальную клятву, во много сохранили самостоятельность, и довольствовались этим. Пограничных гарнизонов вдоль берегов Эрда не держали. Но берега эти были не вовсе пустынными. Особенно со стороны Тримейна

Поселение на месте слияния Трима и Эрда, где высадился Джаред, называлось Рохум. Здесь проходили сезонные ярмарки и располагалась паромная переправа в герцогство Эрдское. А более ничем оно примечательно не было. Но Джаред и не собирался задерживаться дольше, чем до отхода парома.

Пройдя по улице, застланной поверх изрытого песка досками (не ради удобства пешеходов, а чтоб легче было катить бочки и тачки), Джаред спустился к переправе, быстро сторговался с помощником паромщика. и уселся на перевернутой рыбачьей лодке поджидать, пока наберется достаточное количество пассажиров.

День был солнечный, по воде бежали слепящие солнечные блики, а вдалеке, за колеблющимся маревом, вставала стена леса. Ибо Эрд, в отличие от бывшего королевского домена, все еще оставался страной лесов.

Удивительно, но Джаред, уроженец Эрда, в первый раз увидел самую большую реку герцогства, да, пожалуй, и всей империи. Как-то получалось, что его дороги пролегали в других краях. Здесь река Эрд не достигала наибольшей ширины - потому и переправу устроили, но впечатление все равно производила сильное. Особенно на того, кто долгие годы жил на жарком Юге, и, кроме моря, видел только мелкие быстрые и ледяные речки и ручьи на каменистых ложах. В этот летний день перед Джаредом вновь явилась суровая красота Севера. Красота, главное выражение которой - сила.

Пока Джаред смотрел на зубчатые верхушки деревьев, на палубу парома с кряхтением, гиканьем и руганью втаскивали повозку и заводили распряженных лошадей. Паромщик начал покрикивать, чтоб, значит, не копались, а то он до вечера ждать не будет. Пассажиры покорно проследовали на палубу, паромщик с помощником оттолкнулись шестами, и громоздкая деревянная посудина - не плот, не барка, а нечто среднее, поплыла вдоль протянутых меж берегами канатов.

Ветра не было, хотя веяло прохладой, как всегда бывает летним днем над водой. Течение реки было медленным, но сильным. И ясно было, что до Эрдского берега паром доберется нескоро. Джаред постоял немного у борта, огороженного грубо сколоченными перилами, затем отошел к тюкам, сложенным проезжими, устроился возле них на разогретых солнцем досках. И тут - то ли разморило его от жары, или от речного воздуха - он мгновенно уснул. Как не удавалось ему заснуть лежа в постели, в особой каюте.

Во сне ласковое здешнее солнце сменилось свирепым солнцем пустыни. В пустыне он и находился. Куда не кинь взгляд, тянулись бесконечные барханы. Возможно, это был Зохаль. А может, и нет. Пустынь на свете немало, и все они похожи друг на друга. Синее пламя небес и раскаленный песок, взметаемый столь же горячим ветром.

По песку шла женщина, закутанная в плащ, наподобие тех, что носят в кочевых племенах. Но в отличие от женщин этих племен, она не прятала лица. Вряд ли из желания привлечь, ибо лицо ее, еще молодое, было весьма некрасивым: костлявый нос, узкие губы, чрезмерно большие - как у совы глаза. Вообще в ее облике было нечто птичье.

Поравнявшись с Джаредом, она сказала:

-- Привет, брат сновидец.

Голос у нее, в отличие от лица, был красив и приятен.

-- Ты меня знаешь?

-- Я не знаю тебя. Я знаю, кто ты.

На шее у нее Джаред разглядел ладанку - бронзовое изображение узкой длиннопалой кисти, украшенное бирюзовой бусиной. На бронзовой ладони эмалью был выведен глаз. Джаред вспомнил, что в странах, где господствует закон пророка, это женский талисман, а также знак лекарей - "рука Фатимы".

-- Я тоже знаю, кто ты. Лекарка Фатима, учившая о странствиях в снах.

-- Фатима? - Ее темные брови сдвинулись к переносице. - Да, в одном из миров меня называли этим именем.

-- Но погоди... со времени, когда ты жила, прошло не менее пятисот лет!

-- В твоем мире, наверное, да.

-- А в твоем?

-- Который из них мой? Я давно забыла.

Пусть Джаред и не учился в университете, и не участвовал в диспутах de quоdlbet*, но в школе Тахира его учили раскалывать парадоксы и покрепче.

* На любую заданную тему. Главный ежегодный диспут на факультете свободных искусств, в котором полагалось участвовать всем - от студентов до ректора. ---

-- В котором тебя называли настоящим именем.

-- А кто определит, какое имя - настоящее?

Похоже, на сей раз он столкнулся с более опытным игроком. И не стал упорствовать.

-- Ты пришла в мой сон, только для того, чтобы поиграть в вопросы и ответы? Или... - догадка ошеломила его, и женщина улыбнулась - не насмешливо, а ободряюще.

-- Или это не твой сон? И ты очутился в чужом мире, захваченный сном женщины, которой, возможно, полтысячи лет нет в живых? Не бойся. Это твой мир, и твой сон. Но если такое все же случится с тобой - это не страшно. Не так страшно, как кажется.

-- Ты знаешь по себе?

Она покачала головой, что можно было истолковать и как отрицание, и как подтверждение.

-- Тех, кто способен проникать в чужие сны, не так мало. Больше, чем ты думаешь. Гораздо меньше тех, кто может во сне выйти за пределы своего мира и своего времени. Но считанные единицы во всех мирах могут преодолевать эти границы во плоти. Я к ним не принадлежу.

-- А я?

-- Этого я тебе сказать не могу.- Слишком большие глаза смотрели на Джареда с совиной мудростью и человеческой печалью. - Ты вправе спросить: "А что вообще можешь?" И я не отвечу. Нередко наши силы превышают наше разумение. Я стою перед тобой, и стало быть, жива. А между тем, в твоем веке даже кости мои истлели. Выходит, я сильнее пространства и времени. Но лучше ли мне от этого? И кто я - Фатима... Малка... Карен... Подобные нам рискуют больше других, даже если ставят свою силу на службу добру. На то, что кажется нам добром.

-- Ты пришла не играть. Ты пришла предупредить.

-- Я еще не пришла. Я просто иду. А в пути бывают разные встречи.

Не прощаясь, она двинулась прочь, метя песок плащом, и вскоре скрылась за высокой дюной. Опустив глаза, Джаред не увидел на песке ее следов.

Далее... он не мог бы определить, сам ли он вышел из сна в то время, как паром качнуло, или движение парома его разбудило. Должно быть, он проспал всего несколько минут. Это его не удивило. По опыту Джаред знал, что видение, представляющееся весьма продолжительными, может уложиться в считанное мгновение.. Что там было сказано -- мы сильнее времени? Впрочем, неважно.

Правый пологий берег Эрда медленно надвигался на путников. Виден был песчаный спуск, изрытый колесами и копытами. И как непохож был этот податливый песок на тот, что слепил глаза где-то на Юге и в недавнем сне! Внезапно Джаред понял, что рад возвращению в родные края.

Поблизости остановились двое.

-- К дню Середины лета точно не успеем, - сказал тот, что помладше, угрюмый, широкоплечий, с длинными руками.

-- Если только у наших кляч крылья не вырастут, - отозвался его спутник, с короткой бородой и насмешливыми глазами. Было ему никак не меньше пятидесяти. - К святой Марии Магдалине бы успеть.

Купец и приказчик, решил было Джаред, поспешающие на ярмарку. Только одеты бедновато. Торговые люди в дороге не франтят, но стараются соблюдать солидность и добротность - иначе какой же покупатель им поверит? А эти в темных рубахах до колен, узких штанах и башмаках. У старшего серая пелерина с капюшоном, младший прикрыл голову суконным чепцом с кожаными завязками. У каждого при поясе нож, младший, вдобавок, вооружен дубинкой. Что еще ничего не значит - в некоторых областях империи косо смотрят на купцов, носящих мечи. И лошади их, выпряженные из повозки - настоящие клячи, тут старший не солгал. Если это купцы, то не слишком удачливые.

Днище парома мягко ударилось о песчаную отмель, и Бог знает почему, одна из кляч, точнее один -- саврасый мерин - захрапел и забился в испуге. Из повозки выскочил круглолицый парень и уцепился за повод. Пегая кобыла рядом с ним сохраняла спокойствие. Помощник паромщика, выбравшийся на берег, подтянул паром и попытался уложить дощатые сходни, но не желавший униматься мерин так раскачал паром, что доски плюхнулись в воду.

-- Чтоб вас черт побрал, скоморохи проклятые! - заорал возмущенный перевозчик, - Один вред от вас, позорники!

Значит, вот это кто. Комедианты, не торговцы.

Второй парень, такой же круглолицый, как первый, брат, наверное, тем временем отвязывал кобылу, но бросил это занятие, чтобы прийти на помощь сородичу. Однако Джаред отстранил его. Ездить верхом он не любил, но, побродив с цыганами, обращению с лошадьми научился. И братья-комедианты недоуменно взирали, как чужак в потрепанном плаще ловко приблизившись к позабывшему обычное смирение мерину, набрасывает край плаща ему на морду и оглаживает гриву. Им даже показалось, что он что-то нашептывает ему в ухо. И саврасый успокоился. Воспользовавшись замешательством, Джаред забрал повод у комедианта и свел мерина на берег. Парень с кобылой последовал его примеру. Остальные толкали повозку, причем к мужчинам присоединились две женщины. Когда это ветхое и неуклюжее воплощение колесницы Фесписа съехало по доскам на сушу (и тут же увязло в песке) Джаред вернул повод подбежавшему комедианту, и отошел в сторону. К нему приблизился тот человек, которого Джаред первоначально принял за купца. И, снова окинув его взглядом, пришел к выводу, что ошибка его не безосновательна. В своих странствиях Джареду приходилось замечать, что актеры, в отличие от шутов, вне выступлений не любят подчеркивать свое ремесло.

-- Мое почтение, добрый человек. - У него был звучный, хорошо поставленный голос. - Я Диниш, глава корпорации гистрионов "Дети вдовы". Благодарю тебя за помощь. Это редкость в нашей жизни. Люди аплодируют комедиантам, но не сочувствуют им.

-- Не стоит благодарности. Странники должны помогать друг другу.

-- Ты тоже странник?

-- По мере необходимости. Я - лекарь.

-- Лекарь? - уточнил Диниш. - Не доктор?

-- Бог с тобой, уважаемый! Где ты видел докторов, которые пешком бродят по дорогам? Если б я мог похвастать дипломом, то ездил бы, по меньшей мере, на осле.

-- И было бы передо мной два осла, - по профессиональной привычке сострил Диниш. - Не люблю я университетских. Все пороки монахов - Господи, прости меня! - но без их достоинств.

Причины такого отношения были Джареду вполне понятны. Странствующие схолары и бакалавры со своими виршами, песнями и учеными драмами составляли изрядную конкуренцию комедиантам при дворах знатных господ, и, не стесняясь выклянчивать у покровителей деньги, одежду, коней и угощение, при этом считали себя неизмеримо выше комедиантов.

-- Хотите поискать счастья в Эрденоне? - спросил Джаред.

-- Верно. А ты?

-- Нет, я иду дальше, на север. У меня там родня, и я их давно не видел. - Что чистая правда, добавил Джаред про себя.

Угрюмый малый с дубинкой подошел к главе труппы.

-- Диниш! Запрягли, можно двигаться.

-- Хорошо... Хотя... тебя как звать, добрый человек?

-- Джаред.

-- Так вот, уважаемый Джаред, актеры много великодушней тех, кто осуждает их грешную жизнь. Если ты не побрезгуешь нашим обществом, можешь часть пути проделать с нами.

Как раз к этому Джаред и не стремился. Судя по тому, что он слышал, актеры собирались попасть в Эрденон ко дню святой Магдалины. До него -больше месяца, и они наверняка будут останавливаться в пути, чтобы давать представления. Джаред предпочел бы двигаться побыстрее. С другой стороны, родное герцогство Эрдское - не лучшее место для путешествия в одиночку. А эти комедианты - отнюдь не хлюпики. Может, они окажутся не худшими попутчиками

-- Я согласен, почтенный Диниш,

-- Вот еще! - возмутился тип с дубинкой. - На кой ляд нам нужен этот проглот?

-- Этот мужлан, - любезно пояснил Диниш, - Матфре, мой помощник. А тебе, Матфре, чем не угодил достойный лекарь?

-- А с чего ты взял, что он лекарь? Он что, при тебе кого-нибудь лечил?

-- А кто же он, по-твоему?

Матфре прищурился, оглядывая Джареда. На вора и разбойника он явно не тянул. Но Матфре выбросил козырь посильнее.

-- Может, он фискал Святого Трибунала!

Вот уж чего Джаред никак не ожидал услышать. И главное, никак не опровергнешь. Но Диниш в ответ расхохотался.

-- Ты слишком долго проторчал в Тримейне, парень, и наслушался про Дом Трибунала. Подумай своей тупой башкой, зачем засылать к нам фискала, когда церковь и так нас за людей не считает!

А ведь и правда, подумал Джаред. Актеров запрещено венчать и хоронить на кладбище. Как пришлось ему однажды слышать от одного проповедника-францисканца, все имеют надежду на спасение и жизнь вечную, кроме женщин, евреев и комедиантов. И действительно, актеров никогда не подозревают в ереси, поскольку они осуждены заранее.

Сраженный Матфре пробормотал:

-- А может он наводчик у каких-нибудь... Скьольды, говорят, опять пошаливают...

-- Ну, умен! Где Скьольды, и где мы? Поехали, - Диниш, предложивший незнакомцу сопровождать актеров просто из любезности, готов был защищать его, чтобы показать, кто в труппе хозяин.

.

Матфре не стал более возражать, и удалился, ворча: - Приходят тут коновалы...

А может, Диниш вовсе не из принципа настоял на своем, - осенило Джареда. Слово "коновал" многое объясняет. Сами комедианты на здоровье, похоже, не жалуются, а зато лошади их нуждаются в присмотре. Что ж, придется припомнить цыганскую науку...

8. Тримейн. Дом - с- яблоком.

На полке стояли чаша и зеркало. Чаша была серебряной, а зеркало бронзовым, старинным, очень тусклым, Нынешние модницы, узнавшие цену блестящей амальгаме, отвергли бы его с презрением. Лабрайд тоже не смотрел в зеркало, но совсем по другой причине. Он взял в руки чашу, подышал на нее, в задумчивости посмотрел, как выведенные черные геометрические узоры на поверхности покрываются туманом. Только узоры - чередующиеся квадраты, круги, звезды и спирали. Никаких надписей. И только снаружи. Изнутри чаша была гладкой и казалась тем же зеркалом, но вогнутым. Потом он решительно вернул чашу на место, и захлопнул резные дверцы шкафа.

Вызвал слугу и сказал:

-- Подавай ужин и ложись спать. Дверь запер?

-- Давно уже!

Но, хотя поданная еда стыла, а вино согревалось, Лабрайд не спешил ужинать. Он приоткрыл окно и уселся напротив в кресле, словно любуясь картиной в раме. Законы города Тримейна требовали, чтобы в ночные часы окна запирались ставнями, ради пресечения воровства и разбоя. Но окно кабинета выходило на реку, а всякий знает, что ночной дозор шляться вдоль реки не будет. А те, кто там шляется, не побегут в ратушу с доносом.

Впрочем, они мало что увидели бы. Лабрайд не зажигал огня, и внутри было темнее, чем снаружи. Туман, что колыхался над водой у каменных арок моста ( с этой стороны их было всего две) и черепичные крыши домов и меняльных лавок на мосту, зубцы крепостных стен и мрачная громада Старого Дворца - все в сумерках представало отчетливо и без прикрас, каковые солнечный день способен придавать самому безотрадному зрелищу. Но сумерки заволокла мгла, а мгла сменилась мраком. Светлый прямоугольник окна слился со стеной. Слышно было как внизу, под откосом, дышит и плещется река. И лишь очень тонкий слух мог уловить, как примешался к этим равномерным звукам плеск весла, и как чавкнула мокрая земля у кромки воды. Потом были какие-то слабые шорохи. Через подоконник протянулась рука, затем другая, а через миг в комнате появилась человеческая фигура. Облачена она была во все темное, и в темноте почти неразличима, но если бы горели свечи, то можно было бы разобрать, что экипировку составляют плотная рубаха с капюшоном, надвинутым на лоб, безрукавка из грубой кожи, штаны и короткие сапоги. Аккурат впору ночному вору, привлеченному открытым окном. Однако присутствие в комнате хозяина удивления не вызвало.

-- Баловство все это - в окна лазать, - ворчливо сообщила Бессейра. Могла бы и в дверь войти. Что, Мейде меня не знает?

-- Ты скрываешься не от моих слуг, - Лабрайд отвечал так, как разговаривают с непослушными, но умными детьми. - Тебя никто не заметил?

-- Этим летом немного любителей глазеть на Старый Дворец. А добрые граждане по ночам у реки не гуляют.

-- А во дворце?

-- Ну, наш подопечный наверняка знает, что меня нет. Но следить пока не пытается. Гордость, понимаешь ли...

-- Хорошо. Есть хочешь?

-- Это лишнее. Здесь, в Тримейне, пища тяжелая. Еще привыкну пиво пить, растолстею...

-- И будешь соответствовать местным канонам красоты. Хватит паясничать. Садись, рассказывай.

-- Особо рассказывать нечего. Раднор явился, приволок с собой парочку дружков - барона Нивеля, с женой коего он спит, Индульфа Ларкома, славного охотника на кабанов и поселянок, короче, таких же скотов, как он сам. Вообще, по-моему, все эти разговоры про ритуальные убийства - полный бред. Объяснение для инквизиторов, а не для тех, кто способен думать.

-- Согласен. Но мы не можем отвергать с ходу ни одну версию. И здесь для нас важно то, что инквизиторы этим не занимаются, хотя дело для них сущий подарок. Дальше. По Турнирному полю есть что-нибудь?

--И да, и нет. Годе утверждает, что у коновязи вертелся какой-то шут.

-- В каком смысле - "шут"?

-- В прямом. Там же было полно фигляров. И этот вроде такой же как все. Пищал, скакал, ломался, на мандолине бренчал, махал погремушкой на палке. В полосатых штанах, в колпаке и личине...

-- Выходит, под видом шута мог быть кто угодно.

-- Или могла... В маске-то...

-- Бессейра, я не чувствую присутствия женщины в этом деле. Я имею в виду - в качестве преступника. Женщины были жертвами. И у каждой была не просто сломана шея. а пробито горло. Так действуют мужчины.

-- Да, когда причиной является извращенная жестокость. Но мы-то предполагаем другое... Однако я не стану настаивать, что среди исполнителей убийств есть женщина. А вот среди тех, кому эти убийства выгодны...

-- Если дело в борьбе за престолонаследие, то кому это выгодней, чем принцу Раднору? Его претензии весьма шатки, признаю, он родственник императора лишь по материнской линии. Но он и его дети - ближайшие после Норберта, кровные родичи. И он герой, он популярен - этого может быть достаточно.

-- Популярность, она как деньги - приобретается и растрачивается.

-- Поэтому он и не убирает наследника напрямую. Ему нужно, чтоб недовольство Норбертом в Тримейне достигло такой степени, чтоб император сам отстранил его от наследования.

-- Это коварный план, требующий хитроумия. А Раднор скорее пошлет к противнику убийц, или прикончит самолично.

-- Раднор умом не блещет, но не следует путать ум с хитростью. И коварства ему не занимать. Разве ты не видела его на турнире?

Бессейра промолчала. Лабрайд плеснул вина себе и ей. Отрезал сыра, присыпанного тмином.

-- И кто же, по твоему, может посягать на престол?

-- Госпожа Эльфледа, конечно.

Лабрайд пил, улыбаясь.

-- В правящих семьях женятся рано, - продолжала Бессейра. - И наследника с детства помолвили с дочерью герцога Эрдского. Но она умерла семь лет назад. Примерно через год после того, как при Тримейнском дворе появилась Эльфледа. Заметь, я не связываю эти два события. Но для фаворитки смерть будущей императрицы была удачей. За последующие годы император не предпринимал ни одной попытки женить наследника, и тем самым укрепить династию. Спрашивается, кто мог на него повлиять? Только та, кто желает расчистить путь для собственного наследника.

-- Твои рассуждения были бы безупречны, если бы не два обстоятельства. Госпожа Эльфледа не жена императора, а любовница. И детей у нее нет. Ни от императора, ни от покойного мужа.

-- Ха! Думаешь, трудно окрутить старого повесу, который до гробовой доски будет считать, что он мужчина в самой поре? И по этой же причине признает своим любого младенца, которого она ему подарит. А уж откуда он возьмется... Короче, Эльфледа, устранив Норберта, вполне может стать императрицей, сделать наследником ребенка, которого родит или где-нибудь раздобудет, и в перспективе получить регентство.

-- Слишком много допущений.

-- Я говорила с ней - она вовсе не такая дура, какой хочет казаться. И усиленно изображала дружелюбие - значит, желает что-то выведать.

-- С тем же успехом она может действовать, чтобы не ссориться с фавориткой будущего императора. Запомни - переоценивать противника так же опасно, как недооценивать.

-- Могу бросить тебе тот же упрек.

-- Считаешь, я переоцениваю способности Раднора? - Лабрайд оставил иронический тон.- В любом случае для нас более всего важнее не заказчик преступления, И не прямые исполнители. А тот, кто стоит между ними и направляет убийц. Посредник. Человек Силы. Он должен быть достаточно осведомлен обо всем, происходящем при дворе, не прибегая к ...особым методам. Иначе я бы его обнаружил. Следовательно, он бывает во дворце. Для того я туда и езжу и вожусь со всей этой напыщенной сворой имперских дворян. Но либо мои способности мне изменяют, либо среди придворных его нет.

-- А что, если он бывает во дворце, но не придворный?

Лабрайд внимательно посмотрел на собеседницу.

-- Может ли быть, чтобы подобный человек принял облик слуги?

-- Я не это имела в виду. Есть категория людей, стоящих выше слуг, однако благородные господа их замечают лишь при крайней необходимости, так что они остаются как бы невидимыми. Священники, например.

-- Это замечание столь кощунственно, что даже пошло. Священник, который занимается черной магией и приносит на перекрестках жертвы сатане версия дурного вкуса. При том, что она может быть и правильной.

-- Есть еще врачи и юристы.

-- Между медициной и магией грань, действительно, довольно тонкая. Но мне не хотелось бы, чтоб эта догадка была верна. Потому что этот ход отыгрывает наша сторона. А юристы... попробуем посмотреть в этом направлении. Хотя, если за преступлениями все же стоит Раднор, ума не приложу, каким образом он может быть связан со служителями Фемиды. Он же плюет на законы и ничего в них не смыслит. Скорее к помощи законника мог бы прибегнуть принц Норберт.

-- Юридический советник как раз нужен тому, кто ни черта не смыслит в законах. А Норберт, представь себе, смыслит. В отличие от большинства тримейнских аристократов, которые хоть выучились нынче читать, писать, и даже стишки временами сочиняют, но гражданского права от уголовного не отличат даже под страхом смерти. А Норберт разбирается и в том, и в другом. Что для будущего государя важнее, чем турнирные подвиги.

-- Какое красноречие! Неужто верноподданические чувства переросли в другие, более нежные? И постоянное совместное пребывание двух молодых людей не прошло даром?

-- И ты еще что-то говорил о пошлости и дурном вкусе! - Бессейра скривилась. - Ее подослали к нему ради слежки, а она в него втюхалась! Как раз для слащавых новелл, что в ходу при дворе, и чувствительных песенок, которые обожают бюргеры. А в жизни такого не бывает. - Словно устыдившись своей грубости, девушка взяла со стола кубок и отпила вина. Это был вежливый повод замолчать.

-- А он? Принц ведь не получил утонченного карнионского образования, как присутствующие.

Бессейра хмыкнула.

-- Наш подопечный любит меня не больше, чем я его. Наверное, даже меньше. Проблема в том, что я могу без него обойтись, а он без меня пока что нет.

-- Значит, потерпит. Пока мы не уничтожим опасность. А для этого мы сделали ничтожно мало. Сегодняшняя наша встреча не прошла даром - мы набрели на какую-то новую возможность, которую прежде упускали из виду. но этого недостаточно. Однако ты не виновата. Решаю-то я, а мне многое неясно. Например, почему при вех предыдущих преступлениях применялась Сила, а при покушении на тебя обошлись ядом...

-- Я в этом не уверена.

-- Вот как? Почему?

-- Норберт говорил, что убийствам сопутствовали приступы ярости... помутнение сознания. Поэтому он и боялся, что убийства - его рук дело. Так вот, когда я увидела его после турнира... он был в бешенстве, просто себя не помнил. Я и предложила уехать, чтобы он не натворил дел...

-- Дитя мое! Ты и впрямь еще дитя. Это была обычная ревность. Он может презирать Раднора, однако успех кузена у толпы заставил его взревновать.

-- Кстати, о ревности. Я наблюдала за Эльфледой, когда она смотрела из ложи на Раднора.. Ей-Богу, так женщины на мужчин не глядят. Так смотрят на других женщин. На соперниц.

-- Это сути дела не меняет. И еще я не понимаю, как связаны с тримейнскими преступлениями события в Эрде. А они связаны, я это чувствую. Это как перед дождем - не обязательно смотреть в небо, чтобы узнать о непогоде. Достаточно ощутить, как ноют кости... Надеюсь, Джаред в этом разберется. Не скажу, что он сильнее меня, но кое в чем по части Дара он меня превосходит. Жаль, что вы не успели познакомиться. Вернется он, по моим расчетам, к началу зимы. Тогда и увидитесь. Он тебе понравится. В вас есть определенное сходство. Не внешнее, конечно, а по судьбе. Из вас может получиться хорошая пара.

-- Уж не сватовством ли ты решил заняться, господин мой и учитель?

-- Поживем - увидим.

-- Если доживем.

-- Не следует с этим шутить. Все-таки духовник принца может быть прав. И преступник соблюдает некую систему, придерживаясь языческих праздников. Или хочет заставить людей в это поверить.

-- Но ни в день, ни в ночь Середины лета ничего не случилось!

-- Зато впереди у нас Урожайная ночь. Говорят, именно тогда приносились самые кровавые жертвы.

-- Аккурат между праздниками Петра и Павла и Петром-в-веригах. Почему это языческие праздники так упорно совпадают с христианскими?

-- Надеюсь, во дворце ты никому не задаешь таких вопросов? Нас, карнионцев, здесь и без того называют еретиками. Еретиками и язычниками. Нас, принявших Христа почти на тысячу лет ранее северных дикарей! - Лабрайд язвительно усмехнулся. - Впрочем, в истории подобные примеры встречались не раз. И еще нас считают смутьянами. И вот теперь мы, южане, надрываемся ради сохранения порядка в империи, и сохранения Тримейнской династии. И при том прилагаем все усилия, чтоб никто о наших трудах не узнал. Ибо нам хорошо известно - ни одно доброе дело не остается безнаказанным.

-- Ты очень добр, говоря "мы". Но в действительности во главе предприятия стоишь ты. И я не очень понимаю, зачем я здесь нужна. Джаред понятно. У него есть Дар, И у тебя тоже. А у меня нет.

-- Именно поэтому без тебя нельзя обойтись. Я говорил тебе, что могу почувствовать присутствие Силы. К сожалению, наш враг также на это способен. Вот чему я не устану тебя учить: правильно оценивай возможности. И свои, и противника. Да, я могу шагнуть туда, куда тебе путь закрыт, и сделать то. что другие не в силах. Но я пойду на это лишь в крайних обстоятельствах. Когда возможно будет точно нанести удар...

-- Милосердия.

Лабрайда это сравнение явно покоробило.

-- Тебе вредно посещать турниры. Но необходимо, к сожалению, Ибо пока не наступит мгновение истины, мне не обойтись без твоей наблюдательности. Без твоей ловкости.

-- Умеешь ты людей утешить... - Это была строчка из одной простонародной южной песни. Но Лабрайда легкость тона не обманула.

-- А ты все еще нуждаешься в утешении. Я угадал?

-- Не в этом дело. Просто мне здесь не нравится.

-- Где "здесь"?

-- Во дворце. В Тримейне. Вроде красивый город, а...

-- Хочется убежать домой, к маме. К которой из двух?

Бессейра не ответила. Лабрайд тоже помолчал, а когда заговорил снова, тон его был не столь саркастичен.

-- Ты ведь уже пробовала возвращаться домой.

-- Пробовала, - угрюмо сказала она. - И знаю, что ничего хорошего из этого не получается.

-- Твои слова, не мои. И не думай об этом. У нас есть о чем думать. 9. Герцогство Эрдское. Белая дорога.

К счастью, цыганскую науку применять не пришлось. Саврасый и пегая исправно тащили актерский рыдван, не досаждали хозяевам никакими хворями, и пропитания для них удавалось раздобыть достаточно, поскольку стояло лето. Летом и люди редко умирают с голоду, что бы не твердили о скудости эрдской земли. А она бывала настолько скудной, что многие верили в сказки о пришествии Темного Воинства, столетия назад обрушившегося на плодородные северные земли - несусветных чудищ, порожденных морозным дыханием многолетней зимы, обескровившей эти края. Благотворное влияние христианства изгнало злых демонов, но здешняя земля до сих пор больна, и с трудом выздоравливает. Правда, в Тримейне утверждали, что на самом деле землю иссушили дурные методы хозяйствования первопоселенцев-эрдов, которые были отличными воинами, но никудышними земледельцами. Зато они хорошо умели сочинять побасенки о нечистой силе, а потомки эти побасенки охотно повторяют! Темное Воинство! Подумать только! Этого и мать наша Святая Церковь не признает. Нужно было учиться держать поля под паром, вот что.

Комедиантам не было дела до здешних неурядиц, а был урожай или не был, интересовало лишь потому, что от этого зависело их собственное пропитание. Никто из них не связывал себя с определенной частью империи, все были людьми дороги. Даже если кто-то из них родился не под телегой в поле или в придорожной канаве, и знавал родительский дом, то давно об этом забыл. И Эрд был для них всего лишь дорогой, одной из многих.

Иное дело Джаред. Каким бы он ни числил себя бродягой, сколько бы ни отрекался от своего северного происхождения, внезапно обнаружилось, что встреча с этой скудной и мрачной страной для него мила его сердцу. Это Джареда несколько удивляло. Может, дело в том, что вернулся он не в худшее для Эрда время. Он уходил прочь не только от монастырских стен, но от терзавших Эрд голода и неустройства, повлекших за собой мятеж. Сейчас все успокоилось, замирилось. И, опять же, лето..

От переправы они двинулись к старинной Белой дороге - восточнее, в сторону Эрдского вала. Получался порядочный крюк, и до Эрденона можно было бы добраться напрямик, через лесной край. Но Диниш предпочел этот путь. Во первых, путешествовать без надежной охраны по лесам и болотам, о которых ходила дурная слава - значит, играть с судьбой в зернь. А во-вторых, Белая дорога, пересекавшаяся с Южным трактом, была не в пример оживленнее, а те, кто путешествовал по ней, не прочь были поразвлечься. Конечно, купцы по доброй воле неохотно расстаются с деньгами, но встречаются среди них и такие, что ради собственной прихоти последнего не пожалеют, куда там господа дворяне. А по деревням, даже если все сложится лучше некуда, ничего, кроме кормежки не поимеешь.

Джареду эта дорога была удобнее, чем лесная, и он оставался с вместе с комедиантами. Еще одно собрание человеческих экземпляров для коллекции его наблюдений.

Диниш, глава труппы, тирана из себя не разыгрывал, был в обращении мягок, перед тем, как принять решение, непременно советовался с остальными. Но поступал он всегда так, как решил сам, в суждениях был непреклонен и в том, что касалось его ремесла, любой непосвященный не мог являться для него авторитетом, будь это хоть сам император. Джаред подозревал, что об этом знают все в труппе, и споря с Динишем, лишь принимают навязанные им правила игры. Поскольку Джаред не собирался подаваться в актеры, его бархатный деспотизм Диниша нисколько не раздражал, и со старшим в труппе у него сложились прекрасные отношения. Чего нельзя было сказать о его помощнике. И Джаред тут был не при чем. Такой у Матфре был нрав. Все ему не нравилось, всегда он находил из-за чего поругаться, а то и кулаками помахать. Но в меру, в меру. Так, чтоб делу не в убыток.

Братья Гиро и Баларт вели себя так, как и полагается братьям постоянно подначивали друг друга, но дружно ополчались на тех, кто пытался задеть их со стороны. Поскольку братья были младшими из мужчин, то им поневоле приходилось представлять любовников. Когда Джаред увидел Баларта, изображавшего влюбленного пастушка и распевавшего нежный дуэт с Зикой, ему пришлось выбраться из толпы и отбежать за повозку, дабы не смущать прочих зрителей своим хохотом. При том, что они, кажется, веселья Джареда не разделяли. Правда, наслаждаться подобным зрелищем Джареду пришлось только раз - у придорожной публики пасторали успеха не имели.

Зика, подруга Матфре, была несомненно, из тех женщин, кому нередко приходится разыгрывать любовные сцены не только на подмостках. И если Джаред привык оценивать людей, то здесь чувствовал, что оценивают его самого. С определенной точки зрения. Зика вовсе не пыталась с ним заигрывать - ей это не было нужно. Она просто взвесила, стоит ли мимолетная интрижка с дорожным попутчиком ссоры с Матфре, и пришла к выводу, что нет, не стоит. И Джаред был ей за это благодарен. Лишняя неприятность в пути была ему ни к чему, а бегать от женщин он не привык, даром что сновидец.

В труппе была еще одна женщина - Дагмар. Более блеклого, словно бы вылинявшего существа Джареду не приходилось встречать. Она не участвовала в представлениях - Диниш запрещал это, говоря, что она должна оставить все силы для того, чтобы потрясти публику в Эрденоне. Впору было снова посмеяться - не над женщиной, а над самоуверенностью Диниша, полагающего, что он все знает об актерском ремесле. Возможно, он сумел натаскать Дагмар так, что она была способна спеть и сплясать, и не заснуть при этом. Но публика ждет от женщины на подмостках кое-чего сверх того. Даже такая невзыскательная публика, как в Эрде. Нет, комедиантка вовсе не обязана быть красавицей. Но должна быть в ней какая-то перчинка, острота, огонь, способный воспламенить зрителей. В Зике это было, в Дагмар - нет. Джаред вообще не понимал, как она попала к "Детям вдовы". Должно быть, стареющего Диниша привлекла ее молодость, потому что больше ничего привлекательного в ней не было.

Так они и двигались - комедианты, суконщик из Свантера и бойкий южанин, который вез в Эрденон тюки с пряностями (прямое следствие замирения на южных границах), пара странствующих подмастерьев, лудильщик. Купцы путешествовали с приказчиками и слугами, крепкими ребятами, вооруженными короткими мечами - ни в герцогстве Эрдском, ни на Юге не действовали тримейнские законы, карающие простолюдинов за ношение благородного оружия. На подобное соседство Диниш и рассчитывал, направляя "Детей вдовы" на Белую дорогу.

По левую руку сплошной стеной стояли хвойные леса. По правую сторону лес редел, перемежался березняками и ольховниками, а дальше виднелись изломанные вершины Эрдского Вала. Иногда, по воле тумана и облаков, казалось, что между ними различимы стены и бастионы древних укреплений. Но Джаред знал, что руины оборонительной цепи находятся по другую сторону вала, и отсюда не видны.

Июль, в оставленном Крук-Мауре напоминавший об адовом пекле, здесь был лучшим месяцем в году. В меру тепло, и дожди не сильные. Тощие актерские лошади и пузатые купеческие бодро тащили повозки, взметая дорожную пыль в обычную, не более белую, чем на других дорогах. Суконщик, соблюдая приличествующую его званию солидность, больше помалкивал неприлично ему водить компанию с голоштанниками. А южанин болтал охотно, в основном, конечно, больше о своей торговле, но и названия его товаров, для тех, кто понимает, звучали как поэма: имбирь, гвоздика, перец, лаванда, корица, мускатный орех... Джаред подозревал, что все это - не лучшего качества, изрядно перемешано с трухой - иначе владелец этих богатств плыл бы на собственном корабле. Пряности, ежели они были не поддельные, ценились в империи наравне с золотом. Но в герцогстве Эрдском и не видели пряностей безупречных свойств, а Джаред не собирался выступать в роли ценителя (а он им был, особенно после жизни в Аль-Хабрии). Не его это дело.

Были и другие разговоры. Их навевала близость Вала и Заклятых земель за ними, лесов, полных разбойников, да и сама дорога, одна из древнейших в Эрде.

-- Говорят, где-то в этих лесах жил свирепый дракон, которого убил святой Хамдир, - сделав большие глаза, сообщил лудильщик.

-- Бабьи сказки.

Суконщик, против обыкновения, изронил веское суждение с высоты седла Его серый мерин был столь же плотен, крепок и нетороплив, как хозяин.

Южанин, также против обыкновения, от замечаний отказался. Он был нездешний, и не знал эрдских преданий. Зато хорошо знал - нигде не любят, когда чужаки обсуждают местных святых.

-- Как это "бабьи сказки"? - захорохорился лудильщик. Как все люди его ремесла, был он вспыльчив и склонен к спорам, - Как это сказки, когда и дорога-то проложена по этому случаю! Ты, может, и в святого Хамдира не веришь?

-- В святого Хамдира я верю. А драконов здесь сроду не было.

-- А ты, ученый лекарь, что скажешь? - спросил Диниш. Он явно примеривал про себя, как можно использовать историю со святым и драконом в качестве сюжета для представления.

-- Скажу, что я лекарь, а не богослов.

-- Ну, чему -то же тебя в школе учили?

-- Учили... - Джаред знал об этой истории больше, чем кто либо мог здесь заподозрить. Потому и не торопился говорить. Потом все же решился рассказать, опустив некоторые существенные подробности.

-- Святой Хамдир в самом деле убил чудовище. только это был не дракон, а огромный хищный зверь, что-то вроде медведя, но гораздо больше медведей, что встречаются в нынешние времена. Вероятно, это было одно из тех чудищ, что пришли с Долгой Зимой. Святой Хамдир одолел его, и, получив в бою жестокие увечья, удалился в монастырь.

Суконщик угрюмо пробурчал, что вечно эти лекаришки суются, куда не просят. Без дракона история для него теряла всякую привлекательность. Даже если медведь - или что там был за зверь - оказался величиной с дом.

Но чудовища, по крайней мере, по эту сторону Вала, остались в прошлом. Теперь опасностей приходилось ждать от людей, какие бы мирные времена не установились в Эрде.

И все временами косили в сторону темного леса.

-- Мало того, что всякая сволочь через границу таскается, - бурчал один из приказчиков торговца сукном. То, что актеры могут принять "всякую сволочь" в свой счет, его не волновало. - Так еще Скьольды, говорят, разгулялись, всякое стеснение потеряли.

-- С ума спятил? - лудильщик не упускал возможности поспорить. Скьольды в Кинкаре. Где Кинкар, и где мы?

Про разбойничий род Скьольдов Джаред был наслышан - это семейство, из поколение в поколение грабившее в лесах и на дорогах, укрепясь на высотах над городом Кинкаром, составило себе прочную славу в Эрде . Но склонялся к тому, чтоб согласиться с лудильщиком. До Кинкара расстояние было порядочное.

Однако приказчик не собирался отступать.

-- Это в прежние года они дальше своей округи не совались. А после мятежа-то толпы вальграмовских убивцев по лесам разбежались. И многие, стало быть, к Хельги Скьольду прибились. У него, говорят, чуть не армия теперь. Так и ходят на разбой, люди сказывают, прямо под знаменем с вороном, как в поход. Не хуже Вальграма.

-- Ты Вальграма не трожь, - вскинулся белобрысый подмастерье. - И со всякими грабителями его не равняй! Он за простой народ заступался, а его оклеветали и убили!

-- Мятежник и кровопивец был твой Вальграм! И правильно его казнили!

-- Да я тебе за это... - И подмастерье ухватил приказчика за ворот одной рукой, другой же собрался вмазать по носу. Но руку перехватил охранник купца, на которого тут же наскочил другой подмастерье. В общую кучу ринулся и лудильщик, лупя кулаками направо и налево. Конец безобразию положил южанин, послав своих слуг растащить дерущихся и развести их на разные концы каравана. До того, кто прав, кто виноват, дела ему не было, но он не видел смысла в том, чтоб ради какого-то давно погибшего мятежника застревать на большой дороге.

Комедианты в эту свару вмешиваться не стали, и Джаред тоже. Актерам было наплевать с высокой колокольни, а вот у Джареда появился новый повод для размышлений. Выходит, страсти, связанные с мятежом, отнюдь не остыли. И возможно, угли, присыпанные пеплом, могут запылать вновь, и не зря Кайрела ап Тангвена прислали с другого конца империи.

Но покуда все было мирно. Поля и пастбища выглядели не в пример лучше. чем в год ухода Джареда, и даже лучше, чем по ту сторону реки. Комедиантам непременно удавалось заполучить хлеб. репу, яйца, а пару раз Джаред видел у них в котле курицу. Правда, он бы не поручился, что эти куры не краденые. На стоянках они ловили рыбу, благо в реках и ручьях в герцогстве эрдском в ней не было недостатка. С рыбой и было связано следующее происшествие, несколько всколыхнувшее размеренное течение событий.

Хардгрепа была первым городом на пути актеров в Эрде. Маленький городишко, но все же не деревня, и Диниш сотоварищи надеялись там подзаработать.

Постоялый двор в Хардгрепе был один, и места актерам там не хватило. На том спасибо, что разрешили остановиться в городе, а не оставили за стенами, к которым вплотную подходил лес. Может, молодцы Хельги Скьольда с вороном на знамени сюда не заходили, а лучше все-таки ночью держаться от леса подальше.

Поставили фургон на пустыре, заросшем отцветшим шиповником и дурной травой. Место было удобно тем, что рядом с пустырем протекала одна из многочисленных эрдских речушек, и Гиро с ходу углядел, что рыба там водится. Лошадей на пустыре оставлять было негоже, и Диниш испросил разрешения отвести их на конюшню на постоялом дворе. Заодно он договорился, что вечером его комедианты будут петь, плясать и шутить для проезжавших.

На следующий день "Дети вдовы" собрались дать представление на городской площади. Там был подходящий помост. Вообще-то его строили для того,чтоб выставлять осужденных на пребывание в колодках и рогатках, но не успели закончить.

В сумерках Гиро, Баларт и Зика отправились работать. Диниш решил, что хватит для постоялого двора и троих комедиантов. Нужно кому-то и повозку стеречь. Это благое дело выпало Матфре. Дагмар готовила ужин. Сам Диниш заявил, что будет обдумывать завтрашнее представление - хороший предлог, чтобы вздремнуть. Джаред, наверное, мог бы все же уместиться на постоялом дворе, но не захотел: слишком грязно там было и тесно. Он предпочел остаться на пустыре, рядом с повозкой. Дым от костра сливался с темнеющим небом, за низкими домикам, крытыми дранкой и соломой, виднелась городская стена, деревянная, как во времена варварства, а за ней вековые черные ели... и казалось, что раскаленные пески, купола мечетей, фисташковые рощи, виноцветное море и крутые, врезанные в скалы улицы приграничных городов примерещились... нет, увиделись в чужом сне, в одном из многих, по каким приходилось странствовать. А было всегда только это - синеватые горы, мрачные леса и звенящие реки Эрда. И не жаль. Совсем.

Он так и уснул, завернувшись в плащ, рядом с повозкой. Ужина не дождался, тем более, что стряпня Дагмар его не привлекала.

Проснулся поутру от вялой перебранки Зики с Гиро. Костер был разложен заново, и вода в котелке булькала. Все "Дети вдовы" уже успели разлепить глаза. Конечно, вставать спозаранку никому неохота. Но к полудню нужно идти на площадь - представлять. И потом, а может, и в первую очередь, актер всегда голоден, и когда есть чего пожрать - он этого дела откладывать не будет. Почти все, что вчера приволокли в качестве платы за выступление, вечером и сметали, покуда Джаред спал. Осталось только немного хлеба. Зато Гиро вскочил сегодня ни свет, ни заря, соорудил удочку и наловил рыбы пескарей, окуней и даже парочку подлещиков. А Зика с Дагмар эту рыбу быстренько почистили, выпотрошили и бросили в котел вместе с чесноком и и травами разными. А ссора вышла из-за того, что Зика сказала Гиро, чтоб чтоб пошел, ведро с потрохами выплеснул. Казалось бы - всего-то десяток шагов шагов шагнуть, ан нет, Гиро заартачился. Мало того, заявил он, что он ночь не спал, рыбу эту удил, так его еще заставляют бабскую работу выполнять! На что Зика отвечала: до того, почему он ночь не спал, как все добрые люди, и каким удом там удил, ей дела нет, а ежели он думает, что мужская работа только жрать, так охотников до такой работы и без него предостаточно.

Перебранка была почти ритуальной, никто по настоящему оскорбляться не собирался, и кончилось бы дело тем, что Гиро, поругавшись всласть, утащил бы поганую бадью, или ее перехватила бы Дагмар, которая до сих пор не сделала этого исключительно по вялости характера и безразличия к происходящему. Но случилось так, что Гиро несколько переусердствовал с жестикуляцией (что поделаешь, комедиант, и не из лучших), и выражая презрение к низкому занятию, пнул бадью сильнее, чем следовало. После чего она опрокинулась, и рыбьи потроха, черные, серые и розовые, источавшие резкий запах, поползли на землю.

-- Этого еще не хватало! Костюмы, башмаки заляпаете, и представлять из-за вонищи не будет возможности! - Диниш, как всегда, думал прежде всего о деле.

-- Да ладно, закидаем чем-нибудь...- Баларт попытался загладить промашку брата. - Сейчас веток наломаю... или песком тоже можно...

Но их прервала Зика, ойкнув словно бы не своим, девчачьим тонким голосом.

Матфре стоял на коленях. Его рвало. Потом он перевалился на бок.

-- Пустите-ка меня. - Джаред вскочил.

Однако валявшийся на земле Матфре прохрипел:

-- Уйди, лекарь! Без тебя... - и снова захлебнулся рвотой.

Поначалу комедианты не хотели подпускать Джареда к Матфре. Все-таки чужой человек, нужды нет, что лекарь, и Матфре не младенец, чтоб из-за всякой чепухи его врачевали... съел наверное, что-то не то. Зика принесла ему в кружке воды, но стало только хуже. Убедившись, что старания ни к чему не приводят, Диниш подошел к Джареду.

-- Прости, если мы тебя обидели... Но, понимаешь, у нас заведено чем меньше народу знает, что в труппе больной, тем лучше. Я думал - Матфре отравился. Но отравиться он не мог - все мы из одного котла ели. И пьян он не был.

-- Бывает, люди не переносят какой-то еды или питья. Яблок, например, или рыбы, или, особенно часто, молока не могут пить. И последствия для них, если все же случайно съедят или выпьют в точности как от отравы - рвота, слабость, головокружение...

-- Да я Матфре лет десять знаю - ничего такого за ним не водится. Все, что ни попадя, подметал без всякого ущерба для здоровья.

-- А грибы? Я вчера не видел, как вы ужинали. Не бросил ли кто гриб в похлебку? Или, может, Матфре сам сорвал и съел...

-- Он не дурак, и с голоду не помирал, чтоб грибы в рот тянуть. И не варили мы их вчера. К тому же, рано сейчас для грибов.

Насчет последнего Диниш был не прав. Он мало жил в Эрде, и не знал, что в конце июля грибов в здешних местах уже предостаточно. Но Джаред не стал упоминать об этом. Он видел - глава труппы чрезвычайно озабочен и удручен. И причина этого сразу стала ясна.

-- Я худшего боюсь. На Юге, в портовых городах бывает такая хворь... К нам ее из агарянских стран завозят, а на Севере вроде никогда ее не бывало...

Джаред внезапно понял, к чему клонит Диниш. Потому что ту самую хворь, о которой говорил старший из комедиантов, ему за пределами империи приходилось наблюдать чаще, чем хотелось бы.

-- Холера?

-- Она самая. Не чума, но ненамногим лучше. Здесь ее вряд ли знают, но если прослышат, что у нас тяжелобольной, да еще не дай Бог, заразный, нам лучше всем рядом с Матфре лечь...

И снова Джаред понял намек. С теми, кто заносил в город заразу, в Эрде поступали просто, особенно если эти люди были бедны и бесправны. В лучшем случае их изгоняли, покидав в огонь их имущество. Либо отправляли в заточение на срок, пока не выздоровеют или не перемрут. Ходили такие мрачные слухи, что больных бродяг загоняли в какой-нибудь большой амбар или хлев, и поджигали этот амбар или хлев с четырех сторон. Правда, Джаред этого сам никогда не видел, и тех, кто видел, не встречал, и потому не исключал, что это вымысел. Но и без того положение актеров было незавидным. При том, что у страхов Диниша есть некоторое основание. В караване есть южанин с приказчиками, у них товары, завезенные из краев, где бывают вспышки холеры... Хотя в первую очередь, конечно, должен были заболеть кто-то из южан, и гораздо раньше, чем они добрались до Эрда...

-- Послушай, Диниш, я ведь сам предложил вам помощь...

-- Это - да, верно... но не нужно, чтоб кто-то знал, а если уж помочь не сумеешь...

-- Тоже, чтоб никто не узнал... Ладно. Отнесите его в повозку, не то забредет кто-нибудь на пустырь. И закидайте тут всю пакость, как Баларт предлагал.

Диниш распорядился, и сам же первый потащил Матфре в повозку. Похоже, он меньше боялся заразиться, чем потерять заработок. Актеры, Господи спаси и помилуй!

Джаред принялся осматривать Матфре, и постепенно мысли об отравлении , неприятии какой либо пищи, или холере казались все менее основательными. Некоторые симптомы были очень схожи, но некоторые, весьма важные, отсутствовали, понос, например (и очень хорошо). Опыт Джареда, отличный от опыта многих лекарей наводил на многие подозрения. Но проверить их он мог лишь без свидетелей. Иначе его сочтут колдуном.

Тем временем хладнокровие Диниша таяло, как воск на солнце. От степенности, придавашей ему сходство с купцом, не сталось и следа.

-- Полдень на носу, - бормотал он. - Представлять пора... что делать...

-- Так идите и представляйте, - сказал Джаред. - Если на площади не покажетесь, любопытные сюда припрутся.

-- И верно. К чертям все, о чем вчера решили, - крикнул Диниш своим. - Будем играть "Бедного рыцаря". Собирайте тряпки, барахло и на площадь. - Жаль, что ты не увидишь,- добавил он, обращаясь к Джареду. Очень смешной фарс

Когда актеры ушли, Джаред опустил полог, прикрывавший вход. Это была не только мера предосторожности - дневной свет мешал процедуре. На несколько минут он оставил больного, вернулся к кострищу. Для задуманного лучше подошла бы свеча, но идти за ней в город было некогда. Джаред удовольствовался тем, что отсек ножом лучину от непрогоревшего полена. Вернулся в повозку, поискал, где бы лучину закрепить. Выдвинул из угла большой барабан, воткнул лучину между стенкой его и ремнем, на котором барабан носили - нет, насколько бы меньше хлопот было бы со свечой! Достать камни? Нет, это на крайний случай, если сразу не получится. Но нужно быть наготове... Джаред достал сумку, поставил ее так, чтоб до нее можно было дотянуться. Потом выкресал огонь и зажег лучину. Вернулся к Матфре, подложил ему под голову какие-то скомканные комедиантские пожитки. При этом Матфре попытался его оттолкнуть, но не сумел - так он ослабел.

-- Не трогай меня... проваливай, знахарь паршивый, - прошептал он, и его снова скорчило.

Джаред не обратил внимания на его слова. Он привык, что люди противятся, когда их лечат. Он сел, положил руки на виски Матфре, повернул его голову так, чтоб огонь лучины был в поле зрения.

-- Вот так... Смотри...смотри... и засыпай... а когда заснешь, ты вспомнишь, что такое с тобой приключилось... вспомнишь и расскажешь мне.

В случае, если б Матфре не ушел в сон, Джаред применил бы другие методы. Он мог бы погрузить его в транс с помощью черных камней, или добавить в огонь кое-какие дурманящие травы (остаток еще зохальских запасов, ибо тратил их он весьма скаредно). Но этого не понадобилось. Матфре был слишком слаб, чтоб с ним бороться - во всех смыслах. Его веки опустились, тело обмякло. А затем он заговорил.

Опыт оказался более чем удачен. Не понадобилось никаких наводящих вопросов. Матфре все вспомнил сразу. Впечатление, полученное им было сильным и нанесло глубокую рану, несмотря на незначительность события. Так часто бывает в раннем детстве. А он был ребенком.

... Ему было четыре года, а брату девять. Он был больше и сильнее. Нет, он не бил Матфре - отец не позволял, у него с этим было строго. Но старший вечно смеялся над младшим и устраивал ему разные пакости - на подобные мелочи отец внимания не обращал. Особенно издевался он над прожорливостью Матфре. А что делать? Жили бедно, семья большая (кроме брата-мучителя, были другие), хотя мать следила, чтоб за столом без куска никто не оставался, ощущение голода никогда не покидало Матфре. Он всегда вертелся при кухне, норовя стянуть и проглотить какие-нибудь остатки, обрезки, очистки. Брат говорил, что из-за жадности младшего свиньи в хлеву подохнут с голоду, его надо гонять от помойного корыта. Но это он врал - из свиного корыта Матфре никогда ничего не таскал.

В тот день мать чистила рыбу, но неожиданно заглянула соседка, и мать вышла вместе с не на улицу. Матфре выждал немного и проскользнул на улицу, влез с ногами на лавку у стола. Рыбу, к его разочарованию, мать уже положила в котел и прикрыла крышкой. Но в глиняной миске еще оставались чешуя, плавники и потроха. Сырые рыбьи потроха маленький Матфре уже пробовал, и находил вполне съедобными. Они лежали этакой грудкой - серые ... и розовые. Матфре схватил, что попало под руку и уже почти откусил, когда скользкая рыбья селезенка или что там это было, вдруг изогнулась и поползла по его пальцам. Матфре завизжал и отчаянно затряс рукой, чтоб избавиться от скользкой мерзости, а розовые потроха в миске ползали... извивались... и брат, стоя в дверях, хохотал. Он накопал в огороде дождевых червей, и бросил в миску. Матфре свалился на землю, захлебываясь криком и рвотой, и не видел, как вбежавшая мать отвесила шутнику затрещину. К вечеру он уже оклемался, и с тех пор прошло много лет, и он давно забыл об этом, но стоит увидеть рыбьи потроха, становится так же плохо, как в тот самый день.

-- Ты спи, спи, - сказал Джаред. - А когда проснешься, будешь помнить об этом... и будет тебе смешно, какой ты был маленький и глупый... а теперь ты взрослый, сильный, и никто не смеет тебя обижать.

Он умолк, наблюдая за Матфре. Тот дышал ровно, черты лица его разгладились, потеряли обычную угрюмость. Кажется, все прошло хорошо, Джаред потянулся, хрустнув суставами...

...и обнаружил, что в повозке, у самого входа входа, кто-то стоит. Чертыхнувшись, Джаред повернулся, готовый драться или оправдываться, но понял, кто это, благо взгляд попривык к сумраку (лучина успела прогореть). Дагмар. Он не заметил, когда она вошла. И что она услышала?

-- Чего тебе надо? - он позабыл об обычной вежливости.

-- Меня послала Диниш. Хотел узнать, не помешал ли тебе кто.

-- Не помешал. - Ему почему-то было не по себе под взглядом этих блеклых глаз. Странно... если она не только что явилась... почему она не закричала, не вмешалась? То, что делал Джаред, здесь любой принял бы за колдовство, а суеверные комедианты - и подавно.

-- Тогда я вернусь на площадь. - Прежде, чем Джаред успел ответить, она повернулась и исчезла. Полог за ней упал, как занавес.

Актеры, мать их! Даже не спросила, что с Матфре... и Диниш тоже не полюбопытствовал. Главное - не помешал ли кто.

В оправдание Диниша надо сказать, что он спросил о состоянии Матфре сразу же, как вернулся.

-- Он спит, - сказал Джаред, - а когда проснется, будет здоровее нас с тобой.

-- Правда? Вот и славно. А что с ним было-то?

-- Некая разновидность одержимости. Я умею с этим справляться.

Диниш нахмурился. По большей части одержимостью занимались не врачи, а экзорцисты, а Джаред на такого совсем не походил. Но, вероятно, Диниш всякого повидал в странствиях, и предпочел не углубляться в расспросы. Уточнил только:

-- Это с ним не повторится?

-- Надеюсь, что нет.

-- Слава Богу! Главное, это не заразно.

Дагмар не было видно, и Гиро тоже, и на замечание Джареда глава труппы пояснил:

-- Они на площади еще, играют и поют. После фарсов народ долго не расходится.

-- Ах, да, вы же сегодня комедию представляли, - "аккурат в то самое время, когда приятель ваш вроде бы от холеры загибался", - мысленно добавил Джаред.

-- Точно. О том, как обнищавший рыцарь хочет породниться с семейством происхождения самого подлого. В замках такое показывать не годится, а для горожан в самый раз. Сбор неплохой, правда, все больше мелочью. Может, сейчас их еще Дагмар порастрясет. Дорвалась до подмостков, как оголодавшая. Надо будет пойти сказать, чтоб заканчивали, не то сорвет голос, и каковы мы будем в Эрденоне?

Похоже, Дагмар ему ничего не сказала. Может, вообразила, что так болезни и лечат? Или просто глупа? И способна только повторять заученное?

Словно в ответ на его мысли Диниш сказал:

-- Поверишь ли, когда она к нам пришла, ни одной песни не знала. А теперь знает их больше меня. Потому что память у нее чертовски хорошая. 10. Медуанский лес. Замок Дуэргар.

Больше за то время пути, что Джаред провел вместе с комедиантами, ничего примечательного не случилось. Разве что Матфре стал относиться к нему получше - а это происходило далеко не всегда. Нередко люди испытывают неприязнь к тем, кто им помог, а то и начинают ненавидеть. Особенно это касается мужчин - и дело не в том, что мужчинам более, чем женщинам, свойственна неблагодарность. Они не прощают тех, кто видел их слабость. Но с Матфре было по-другому. То ли его вечная угрюмость отчасти была напускной, то ли из-за джаредова лечения в нем что-то смягчилось.

Любопытства ради Джаред спросил у него, откуда он родом. Из воспоминания во сне этого нельзя было понять, а повседневная речь комедианта представляла такое смешение наречий и диалектов империи, что определить их происхождение было невозможно. Оказалось, что деревня, где родился Матфре, оказалась между Фораннаном и Нессой. Чудны дела твои, Господи! Ни за что не подумаешь, что Матфре из Карнионы.

С Дагмар о случившемся Джаред так и не поговорил. Хотя они и вообще не очень-то разговаривали. Но, осторожно наблюдая за ней, Джаред пришел к выводу, что ее необщительность, пожалуй, не следствие тупости, как он первоначально предположил. А она была для женщины на редкость ннразговорчива, и на прямой вопрос предпочитала отвечать уклоничиво - ни "да" , ни "нет", но "возможно". Брошенное Динишем замечание о хорошей памяти кое-что проясняло. Ее бесцветные глаза не были подернуты пленкой идиотизма, они внимательно смотрели на мир, впитывали, втягивали... Но что бы она ни складывала на дно памяти, как в копилку, внешне это никак не проявлялось. Она так же, как и Зика, в пути готовила, стирала, штопала прохудившуюся одежду. Однако Джаред ни разу не слышал, чтоб за этим занятием она напевала, подобно другим женщинам - а Диниш утверждал, что она знает множество песен! Не слышал Джаред и ее смеха - каково-то ей было играть в фарсах. И если прочих "Детей вдовы" он мог назвать если не друзьями, так приятелями, эта женщина была ему скорее неприятна.

Но какие бы чувства он ни испытывал к актерам, а они к нему, вскоре им пришлось расстаться. Дорога есть дорога, зовись она Белой или какой иной. Новый перекресток, и комедианты, сердечно и без всякого сожаления распрощавшись, укатили покорять герцогскую столицу.

Постепенно Джаред терял и других попутчиков. Один за другими отбыли негоцианты, одни подмастерья сменились, из прежней компании остался лишь лудильщик, но появлялись новые путешественники, те, кто на большой дороге предпочитает держаться кучно. Они миновали дорогу на Свантер, остался в стороне сонный Кинкар с нависающей над ним страшной горой Фену-Скьольд, откуда все торговые пути были видны, как на ладони.

Но, либо Хельги Скьольд со своими молодцами и впрямь ушел в поход, либо путники, с которыми шел Джаред, оказались недостойны разбойничьего внимания. Обогнули Катрейскую топь и предательские Черные Ели, и перейдя по временному мосту, наведенному после весеннего половодья и до зимы, реку Нантгалим, ступили на землю родного Джареду края.

Где-то за лесами, не так далеко, было аббатство Тройнт, и мучал соблазн свернуть, заглянуть, увидеться. Но монах-кармелит, посещавший гробницу святого Эадварда, рассказал: добрый приор Венилон скончался за год до мятежа. Шесть лет назад, значит... Его преемником стал Гатунд( Джаред тоже его знал, о чем не стал распространяться), человек сравнительно молодой, и занятый борьбой с языческими суевериями среди паломников. Что было, то было - среди приходящих поклониться святому и помолиться об исцелении, упорно бытовала вера в то, что молитва дойдет лучше, если навязать где-нибудь поблизости от гробницы тряпицы, которой прежде было обмотано больное место. Отец Венилон считал это совершенной дикостью, и когда-то также боролся с нелепым суеверием. Но к тому времени, когда Джаред появился в обители, утомился, и махнул рукой. Деревья вокруг аббатства круглый год были увешаны подобными тряпками. Теперь опять стража бдила, чтоб этого безобразия не было, а иначе паломников к гробнице не допускали, местных же крестьян ждала церковная епитимья. Короче, жизнь кипела.

Мятеж обошел обитель стороной, и братия не пострадала. Чего нельзя сказать о семье владетелей Нантгалимского края. Гудлейф Дагнальд, с удивлением услышал Джаред, примкнул к мятежникам и лишился жизни. Вдова его вместе с детьми бежала в Эрденон, пала в ноги герцогу Тирни, заверяя, что ни сном, ни духом не ведала о злодейских умыслах мужа. Герцог, в несказанной милости своей, сжалился над малолетними сиротками, и не только оставил их в живых и на свободе, но даже не стал конфисковывать имущество, а лишь взял его в опеку до совершеннолетия наследников, несчастной же матери их выплачивалась вдовья доля. Вдова и дети жили сейчас в Свантере, у родных, а в замке сидел герцогский управляющий. Джаред не понимал, с чего, с чего это господина Дагнальда, человека благомыслящего, понесло бунтовать, и мог лишь порадоваться, что его собственная родня покинула Нантгалимский край задолго до этих событий. Впрочем, кто поручится, что они пережили злосчастные годы?

Чем дальше от границы с Тримейном, тем менее благостным казалось все окружающее. Поля сражений заросли травой, высохла земля на могилах, но люди смотрели на путников косо и зло, особенно на тех, в чьей речи слышался тримейнский акцент. Ибо, несмотря на то, что войско принца Раднора прекратило смуту в Эрде, и явилось по призыву герцога Тирни, для большинства северян пришельцы из Тримейна оставались захватчиками, грабителями и насильниками.

Судя по тому, что Джаред услышал о судьбе своего бывшего сеньера, мятеж на северо-востоке герцогства не был обычным восстанием обезумевшей от голода черни - в нем участвовала знать, Другое дело, что чернь несомненно, поддерживала мятежников - недаром же подмастерье готов был глотку порвать тому, кто непочтительно отозвался о главном бунтовщике. Сейчас, кажется, в живых из мятежных сеньеров никого не осталось - одни пали в сражениях, другие нашли смерть на плахе. Конфискованные их земли поделили между собой император и герцог. Имератору отошли прежде всего, порт Вальграм на восточной границе Эрда, благодаря чему корона брала под контроль морскую торговлю с Карнионой, Медуанский лес, с охотничьими угодьями, и четыре замка, один из которых, Дуэргар, был резиденцией наместника. Впрочем, Кайрел Рондинг, как довелось услышать Джареду, бывал там редко. Он укреплял Вальграм, стены были разрушены императорскими же войсками, так что Джаред предполагал найти его там. А вот как войти в его окружение - это уже задача. Поскольку до Джареда никогда не доходило, чтоб Кайрел ап Тангвен нуждался в услугах лекаря. Правда, это было на Юге...

В этих краях Белая дорога подавалась резко в сторону от гор, точно испугавшись находящихся за Валом Междугорья и Заклятых земель с их недобрыми чудесами. Впрочем, пересечь горы здесь было невозможно в любое время года, так что и в дороге не было нужды. И дорога уходила к морю, через Медуанский лес, место тоже не слишком приятное, особенно в последние годы.

В бывшем королевском домене все леса изначально считались королевскими, а в настоящее время - императорскими, и все звери-птицы там принадлежали императору. И только он мог жаловать правом охоты, каковое считалось одной из высших привилегий, доступных знати. Нарушителей права карали без жалости, независимо от того, уличен ли он в охоте на благородного кабана или жалкого зайца. В Эрде такого никогда не было, здесь охотится могли не только благородные господа, но и простые обыватели. Честно говоря, с правом охоты в Эрде дело обстояло свободнее, чем где либо в империи, даже на Юге ограничения для простонародья были строже. И теперь на землях, управляемых императорским наместником, стали вводить императорские законы, и закон об охоте также. Население внимать не хотело, несмотря на угрозу виселицы. Ничего не поделаешь, народ в Эрде , как выражался отец Венилон, жестоковыйный, чем ему ни грози - все равно будет ставить силки на зайцев, или, скажем, развешивать тряпочки на деревьях у аббатства.

Однако в Медуанском лесу Джареду и его спутникам пришлось столкнуться кое с кем похуже браконьеров. Именно здесь, средь белого дня, хотя довольно мрачного, как обычно в глубине леса, им довелось услышать то, что боятся услышать все путешественники:

-- Стой! Выкладывай деньги и товары! Кто трепыхнется - покойник!

Вот они, обычаи милой родины. В Зохале и соседствующих странах никто бы кричать, и предупреждать не стал. Сразу бы налетели, потому что там просто так бродит тот, с кого взять нечего - дервиш, нищий, поэт. А тот, у кого есть, что взять, нанимает охрану. И какой же сумасшедший будет криком предупреждать вооруженных охранников? Они свою плату обычно отрабатывают честно. Поэтому грабители стремятся застать их врасплох. Так рассказывали те, кому посчастливилось остаться в живых, ибо редко нападения обходились без кровопролитий. Самому Джареду в краях за Данданом подобных испытаний пережить не довелось, хотя странствовал он не в самых безопасных местах, и не в самое спокойное время. Но кому, скажите на милость, придет в голову грабить цыган? Они сами при случае чужого из рук не выпустят.

На севере - иное дело. Здесь подлыми басурманскими хитростями даже душегубы пренебрегают. Зато, бывает, и с последнего нищего отрепья взять не погнушаются. Но это уж в крайности, Убивать тоже будут не обязательно. Это уж на кого нарвешься, и в каком настроении пребывают рыцари удачи. Могут просто по шее дать, а могут такое сотворить, что живорезы из пустыни вовек не додумаются, даже обожравшись тирьяка.

До сих пор Джареду везло. В прежние года он пару раз становился жертвой ограбления, не утеряв при этом большего, чем пригоршня медяков. На великодушных разбойников, о которых говорят, будто они, увидев, что путник гол как сокол, награждают его из награбленного у богатых, Джареду натолкнуться не удавалось, и он подозревал, что таковые встречаются только в сказках. И он без сопротивления отдавал свой тощий кошелек.

Однако нынче в кошельке у него брякали не одни медяки, и расставаться с деньгами Лабрайда не хотелось. С другой стороны, жизнь - она дороже. Так что все зависело от того, как поведут себя попутчики Джареда.

А они повели себя не так кротко, как ожидалось. Жители герцогства Эрдского, как упомянуто - народ упрямый, независимо от сословия, и крайне не любит принуждения. То ли кровь древних эрдов-завоевателей сказывается, то ли отсутствие крепостного права.

-- А хрен вам! - рявкнул бочар, направлявшийся в Вальграм. И показал, как следует названный предмет употребить - с помощью извлеченной из-за пояса дубинки. Остальные путники также вытягивали дубинки, ножи и кистени, готовясь встретить грабителей, не замедливших вывалиться на дорогу.

Воинственный лудильщик, дорвавшийся до драки, размахивая ножом, таким длинным, что мог бы сойти за короткий меч, устремился им навстречу. За ним последовали бродячие подмастерья. И будь их противниками недавние поселяне или браконьеры, решившие избрать более прибыльное ремесло, перевес вполне мог бы оказаться за путниками. Однако нападавшие не были похожи на на оголодавших крестьян, которых нужда и непосильные налоги вытолкнули на большую дорогу. К оружию их приучила не разбойничья жизнь. То, что они таскали на себе, когда-то называлось латами и шлемами - проржавевшими, битыми, ломаными, погнутыми - но все же доподлинными воинскими доспехами. И если мечи в их руках не могли равняться с рыцарскими, то действовали нападавшие ими не в пример успешнее, чем купцы и подмастерья своими дубинками. К тому же их было много, слишком много. Лудильщик рухнул на траву, его соратники бросились бежать.

Джаред был безоружен, если не считать ножа, но с места не сдвинулся. И не от страха. В боях он не участвовал, а в драках бывал. И усвоил - в заварухе не надо суетиться. За тем, кто бежит - непременно устремятся. На того, кто спокоен и не дергается - могут не обратить внимания. И он не побежал. Тем более, что, судя по раздававшимся из-за деревьев звукам, среди разбойников имелись лучники, бившие по беглецам. А вот когда грабители начнут потрошить имущество путников, Джаред постарается тихо и спокойно убраться с глаз.

По крайней мере, здесь был один человек, который действовал примерно так же, хотя, вероятно, из других побуждений. Монах, склонив голову, стоял недвижно и молился. Больше никто осторожности либо покорности судьбе не проявлял. Джаред видел, как сопротивляющихся швыряют на землю и бьют по ребрам. Торговец, уже обезоруженный, псом вцепился в свой тюк, и грабитель, не тратя сил, чтобы вырвать имущество из рук владельца, занес над ним клинок - и сам упал, подломившись в коленях. Поначалу Джареду показалось, что в переносице у разбойника торчит кинжал. однако это оказался арбалетный болт. Черт, неужели кто-то в обозе припрятал арбалет?

Но нет. Стреляли уже со всех сторон. И на дороге, тесня разбойников, появились новые воины, пешие и конные. На императорских или герцогских солдат они не были похожи. Слишком легко вооружены - арбалеты и мечи у пехотинцев, мечи и короткие копья у конных, Но они настолько же превосходили разбойников в воинской сноровке, насколько те - подмастерьев и торговцев. И явно не ставили своей целью всего лишь отогнать грабителей. Перед тем, как напасть, они взяли в кольцо дорогу и всех, кто на ней находился, и деловито расправлялись с теми, кто не бросил оружия.

Никакой радости при явлении нежданных спасителей Джаред не испытывал. Пока что он видел: на смену одним убийцам явились другие, более умелые. И от этих незаметно скрыться не удастся.

В считанные мгновения они завершили бой. Предводитель их, сидевший на караковом коне, был вооружен лучше остальных, чем и выделялся - Джаред, человек сугубо мирный, пожив на границе, в таких вещах худо- бедно научился разбираться. Легкая кольчуга карнионской работы, длинный меч с лезвием, отливающим синевой. Щита, правда, при нем не имелось. Кольчужный капюшон откинут, и было видно сухое загорелое лицо и коротко стриженые волосы. С первого взгляда казалось, что он рано и некрасиво поседел. Но, приглядевшись, можно было понять, что волосы у него русые, и неровно выгоревшие на солнце.

Кого-то он мне напоминает, - подумал Джаред, - а ведь я его сроду не видел.

Не, не "кого-то", а "что-то". О чем-то. О пограничных войнах. Там не выезжали в бой со щитами - ради легкости, а отчасти из лихости. Там не любили лошадей светлой масти, считали их слабыми. И всадник... не похож на южанина... но держится, как южанин. Человек наместника. Если только не сам...

На ловца и зверь бежит. Только кто здесь ловец, а кто зверь?

Разбежавшиеся путники возвращались к дороге. Кое-кого вели под руки. А драчливого лудильщика и вовсе несли, и побелевшее лицо его заливала кровь... При этом зрелище Джаред вспомнил о своем ремесле, и оставил наблюдения. Нужно было помогать раненым, которых разместили на ближней поляне.

Он промыл рану лудильщика вином из его же собственной фляги и перевязал. Ясно было, что бедолага идти не сможет, но Джаред надеялся, что на телеге его доставят до какого-нибудь селения. Другие отделались легче синяки, ссадины, один подмастерье вывихнул ногу, которую Джаред без труда вправил. Но бочару не так повезло, как прочим - его принесли со стрелой в спине, и кармелит читал над ним молитвы.

Наверняка среди разбойников тоже были убитые и раненые. Однако прежде чем Джаред успел это узнать, его тронули за плечо. Он обернулся и увидел солдата.

-- Наместник требует, - сказал он.

Значит, Джаред не ошибся. Что ж, посмотрим на тебя вблизи, Кайрел ап Тангвен.

Тот так и не сошел с седла, оглядывая происходящее на поляне. Затем снизошел перевести взгляд на Джареда.

-- Ты почему не убежал, как другие?

Вот ты, черт, заметил! И когда успел?

-- Кто убегает, за тем гонятся.

Кайрел кивнул, как показалось Джареду - одобрительно.

-- Ты воевал?

-- Нет. И в драке от меня мало толку. Разве что после. Я - лекарь.

Кайрел говорил с сильным южным акцентом, и Джаред неосознанно перешел на пограничный диалект. И от наместника это не укрылось.

-- Не очень-то ты похож на южанина.

"Ты тоже"", - едва не брякнул Джаред, но успел сдержаться.

-- Я на Юге только жил, а родом из Эрда. Вот, навещаю родные места...

-- Назови свое имя.

-- Джаред из Дагнальда. - Об аббатстве Тройнт он предпочел умолчать.

Взгляд Кайрела из-под приспущенных век был тяжел и пристален, и Джаред с тоской подумал: сейчас начнет выпытывать, где я был во время смуты, и не из людей ли мятежного Гудлейфа Дагнальда, и с какой целью вернулся на Север... Но Кайрел лишь слегка повел рукой, - свободен, мол.

Джаред отошел. Пойманных разбойников солдаты согнали в кучу на край поляны, скрутив им руки. Трое сидели на траве, свесив головы. Раненые, стало быть. Но их никто не пользовал. Только монах, дочитавший молитвы над убитым бочаром, теперь сместился в эту сторону. Джаред двинулся к пленникам, но солдат придержал его.

-- Тебе чего, парень?

-- Я лекарь. - Вечно надо объяснять одно и то же. - А там раненые.

-- Спятил, малый. Кого ты лечить собрался? Это, уже, считай, покойники. Их повесят.

-- Вот пусть здоровыми и вешают. А то помрут до суда.

-- Какого суда? Тебе что здесь, Эрденон? Сейчас святой отец за душегубов помолится - и вздернем. Наместник распорядился.

На противоположной стороне дороги оклемавшиеся от испуга и полученных боевых увечий путники рыли могилу для бочара.

-- Нехорошо, конечно, - сказал сидевший на телеге подмастерье.- В несвященной земле, без креста... Да тут вблизи, говорят, деревни нет, пока мы его до кладбища довезем по летней жаре, сам знаешь, что будет...

С могилой спешили - и потому что жаждали быстрее уехать, и потому что зрелище впереди было интересное. Нужно же как-то поразвлечься.

Никого здесь, кроме Джареда, приказ наместника не удивил. В том числе и самих разбойников. Вот что значит много лет не бывать на родине. На южной границе нравы тоже нежностью не отличались, но казнить без суда было как-то не принято.

Кайрел ап Тангвен все-таки спешился, но не ради особых распоряжений. Он достал из переметной сумы кусок хлеба и протянул своему коню. Сам не ел. Железное правило южан - покорми сперва коня, потом ешь сам.

Тошно, братцы. Север или Юг, та сторона дороги или эта - все едино.

Разбойников развешали на деревьях. Всех. включая раненых и убитых. Те, у кого были силы, вырывались, но тщетно. Все кончилось очень быстро, слишком быстро - к разочарованию большинства зрителей, даже тех, спешил покинуть поляну. И брат-кармелит, все успевший - и бочара проводить, и "Nunс dimitts"* висельникам прочитать, что-то промолвил насчет тряпок, которые вот так болтаются на деревьях в глубине леса за аббатством Тройнт.

* Ныне отпущаеши (лат.)

Торопились не зря. Уже сказано было, что как бы не поспешали, ночевать все равно придется при дороге. Но становиться лагерем рядом с покойниками не хотелось. Всякое говорят про тех, кто умер не своей смертью. Да еще когда рядом те, кто их жизни порешал. А ну как явятся? В то же время лишаться общества солдат никто не хотел. С ними надежнее. Поэтому двигались, стараясь не отставать.

Наместник с конными ехали шагом впереди, а пеших воинов разбили одни следовали сразу за конными, другие замыкали шествие, пропустив путников в середину. Джаред шел рядом с с телегой, где лежал раненый лудильщик - приглядывал. Слышно было, как позади монах беседует с одним из солдат.

-- Это скьольдовские?

-- Сейчас! Сделали, понимаешь, из Скьольда пугало на весь Эрд и шарахаются от него. А Скьольд со своими за Катрею и не совался никогда.

-- Тогда кто же?

-- А дезертиры из недорезанных. В других местах, слышал я, они в горы подались, на Вал, а здесь по лесам промышляют.

Двигались уверенно - видно, в отряде наместника хорошо знали лес. Остановились на берегу реки, перейдя ее вброд - было неглубоко. Джаред заметил, что спутники его повеселели. Всякий слышал, что нечистая сила текучую воду пересечь не может, и, стало быть, неупокоенные души, как бы они не злобились, сюда не дотянутся.

День получился невыносимо длинным, хотя стоял уже август, и летние ночи, такие светлые в этой части Эрда, что казались бессолнечным днем, стали темнее. Костры запалили, чтоб сварить ужин, а не для защиты от ночного мрака. Дым от костров, туман, стлавшийся над рекой, тусклое небо все сливалось воедино. Что-то это Джареду напоминало, но что - на сей раз вспомнить он не мог. Да и не хотел. Не до того было. Весь вечер он просидел возле лудильщика, пока тот не заснул. И только тогда Джаред ощутил, что безмерно устал и хочет есть. Хорошо было с актерами - там ему не надо было об этом беспокоиться. А сейчас - в сумке, желудке и фляге одинаково пусто. Даже безвкусная стряпня Дагмар пришлась бы кстати, а при мысли о том, как готовила Зика, можно захлебнуться слюной. Джаред не рассчитывал на ночлег в лесу и надеялся поесть на постоялом дворе. Теперь же придется напрашиваться - не рыбу же в реке ловить голыми руками.

Он прошел по берегу и остановился, прикидывая, куда направить стопы.

-- А тебе, лекарь, не понравилось, что разбойников повесили, сказали за спиной.

Джаред вздрогнул.

Так не ходят люди, облеченные властью.

Так не принято ходить в герцогстве Эрдском, если ты человек честный.

Слишком тихо...

-- На все твоя воля, господин, - осторожно сказал Джерад, поворачиваясь к Кайрелу.

-- Не прикидывайся, На Юге, говоришь, жил? "Каждый имеет право на суд справедливыый"?

-- На Юге - да. Но здесь Эрд.

-- Верно. Здесь играют по другим правилам. Знаешь, что разбойникам повезло, что я их нашел? Они здесь много по деревням порезвились. Одного недавно мужики изловили... Я потом видел, что от него осталось. А здешние сеньеры - они милостивей. Не убивают. Только рубят ногу, руку, и выкалывают глаз. Так что мне проще - по имперскому закону об охоте. Как застигнутых в лесу с оружием в руках.

Все это Джареду было понятно. Он только не мог понять, зачем Кайрел это говорит. Не станет же он оправдываться перед бродячим лекарем. Даже если этот бродяга пришел с его любимого Юга.

-- Жрать хочешь? - внезапно спросил Кайрел.

-- Не откажусь.

-- Тогда пошли к костру.

Костер, у которого они остановились, ничем не отличался от других. И ночевать наместник видимо намеревался как все - под открытым небом Поскольку никаких признаков шатра Джаред не заметил. Ему освободили место, налили в плошку горячей похлебки из котла, сунули кусок хлеба. Это было даже лучше, чем Джаред рассчитывал на нынешний вечер. Он выхлебал варево с упоением, вычистил плошку хлебом и огляделся, не перепадет ли добавки. И обнаружил, что те, кто были рядом, когда он принимался за еду, очистили пространство, и против него у костра сидит один Кайрел.

-- Где ты жил на Юге?

-- В Крук-Мауре. В последние годы.

-- А раньше?

Все-таки начал допрашивать, Господи! А все предыдущее было лишь для отвлечения внимания.

-- В разных городах... В Нессе, Скеле... - Джаред тщательно подбирал слова, чтобы не соврать, и не слишком откровенничать. Но все равно был пойман врасплох.

-- И в Аль-Хабрии...

Откуда он знает? И кто здесь кого пасет? А потом Джаред по настоящему испугался. Этот человек полжизни провел в пограничных войнах. И всякий, кто пришел с той стороны границы, для него враг. А как он поступает с теми, кого сочтет врагами, Джаред видел совсем недавно.

Должно быть, Кайрел угадал ход мыслей лекаря. И усмехнулся. И эта усмешка не была злой. Что еще ничего не значило. Джареду приходилось видеть, как люди творили жестокости с выражением искреннего веселья. Или, что еще хуже - с благостным ликом и просветленным взором.

-- А помнишь ты Корбо?

-- Корбо? Это цыгана, что ли? - От удивления Джаред забыл, что он боится. - Помню. Только "Корбо" - это прозвище, настоящего имени его я не знал. - Тут мгновенное воодушевление покинул Джареда. Цыган преследовали и в мусульманских странах, и в христианских. и призраки казненных разбойников вновь замаячили перед взором лекаря - А что... с ним?

И снова Кайрел угадал невысказанное.

-- Да жив твой Корбо. Или был жив, когда я с Юга уезжал. Он на меня работал, и неплохо.

-- Работал? - какое еще из цыганских ремесел могло пригодиться Кайрелу ап Тангвену?

-- Цыгане - хорошие лазутчики, они привыкли ходить через границы. Если бы не Корбо и другие, рейд на Аль-Хабрию не прошел бы легко.

-- Прости, господин. Ты вправе смеяться надо мной. Я должен был сообразить...

-- Корбо и рассказал мне, что с ними из Зохаля шел лекарь-христианин. Рыжий.

-- Верно. В тех краях рыжие нечасто попадаются. Разве что персы. Да и у тех бороды хной крашеные.

-- Только ты ему не тем запомнился, что рыжий. Он говорил, что ты очень хорошо понимаешь... - Кайрел помедлил, будто следующее слово ему было трудно произнести... - в снах.

Час от часу не легче, Единственное оружие отобрали.

-- Цыгане - люди суеверные.

-- Но наблюдательные. Не пугайся, не для Святого Трибунала спрашиваю.

Джаред ответил не сразу. Потому что ему стало ясно. Кайрел спрашивает и не для развлечения. Он взволнован. Даже, возможно, испуган. Как будто они с Джаредом мгновенно поменялись местами. И причиной послужило упоминание о снах.

Черт возьми, неужели Лабрайд прав, и Кайрел каким-то образом причастен к этой гнусной истории с колдовством и убийствами? Верить в это не хотелось.

-- Там, где я учился, считали, будто узнавая сны человека, можно узнать о его болезнях, и вследствие этого, найти способ лечения.

Кайрел пристально смотрел на него. Просветленным этот взор назвать было нельзя. Хотя бы потому, что глаза у него были черные.

Но он больше ничего не спросил о снах.

-- Куда ты идешь, лекарь?

-- У меня нет определенных дел. Я уже говорил, что родом из Эрда, но давно покинул его... еще до мятежа. А родню свою растерял еще раньше. Хожу, ищу где лекарь может заработать... Был в столице, теперь вернулся на родину...

Джаред не случайно упомянул о Тримейне. Если Кайрел обзавелся шпионами и здесь, он может узнать об этом и сам.

Но Кайрел молчал.

Тогда Джаред осмелился сам задать вопрос.

-- А куда направляется твой отряд, господин?

-- В Дуэргар, будь он проклят.

Дуэргар. Резиденция наместника. Наверняка при тамошнем гарнизоне есть свой лекарь. Но чем черт не шутит?

-- А не найдется ли там работа для меня, господин? Я, конечно, докторского звания не имею, но школу в Скеле посещал, и...

-- Иди, коли хочешь. - Он уже не смотрел на Джареда. только на огонь. Люди, которые хотят уйти в сон, или которых надо увести в сон, тоже должны смотреть на огонь. Но Кайрел вовсе не был на границе между сном и явью. Просто он забыл о Джареде. Думал о чем-то другом.

"А ведь он хотел, чтобы я попросил взять меня в Дуэргар, - подумал Джаред, возвращаясь к лудильщику. Может, не в колдовстве дело, а он сам болен?"

Но у Джареда хватило опыта, дабы с твердостью сказать: нет, не похож он на больного. Ни духом, ни телом.

Однако, Матфре тоже не был похож. И, если не считать какой-то мелкой частности, был совершенно здоров.

Но Матфре не знал, что нуждается в помощи лекаря. А Кайрел, похоже, знает.

Что ж, разберемся. Для того и явились в герцогство Эрдское,

В замке Дуэргар лекарь, конечно, имелся. И был он именно таким, каким ожидал его увидеть Джерад - уроженцем Эрда, средних лет, университетов не кончавших, но с большим опытом. Обычный гарнизонный лекарь. В замок он попал еще при предыдущем наместнике, жалование получал приличное, и расставаться со своим местом отнюдь не собирался. Джареду стоило больших трудов убедить его, что, что вовсе не покушается на его должность, и появился здесь исключительно потому, что господину угодно послушать свежие новости с Юга.

Почтенный врач не мог знать, что новости Джареда обязаны были несколько устареть, поскольку Юг он покинул раньше Кайрела, и попал в Дуэргар с таким опозданием, потому что передвигался пешком и в обход.

Замок Дуэргар стоял на горе сразу за лесом. И, как обнаружил Джаред, со стен и башен Медуанский лес, казавшийся прекрасным укрытием, отлично просматривался, а дорога, та вообще была как на ладони. С этой стороны леса подойти к замку было если не невозможно, то очень трудно.

С другой же стороны начинались горы, за видными с башен уступами бездонные провалы и каменные пустыни Междугорья, где не жили ни люди, ни звери. При таком расположении Дуэргар мог быть отличной военной крепостью но ничем иным. Выстроенный из серого камня, завезенного с ближних гор, он производил сумрачное впечатление. Зубчатые стены соединяли часть круглых башен. За воротами была выстроена внешняя крепость - барбакан, из которой было удобней обстреливать нападающих. Главная башня в глубине двора была квадратной, в три яруса. Ничего нового в увиденном для Джареда не было, точно так же устроены большинство замков в Эрде, в том числе замок Дагнальд, рядом с которым прошло его детство. Иногда ему мальчишкой удавалось попасть за ворота, и он помнил такие же амбары, конюшни и мастерские вдоль стен, большой колодец и большую башню, на зубцах которой господин Дагнальд вешал тех, кто уличен был в разбоях и кражах. Здесь на башнях не вешали, на все равно замок Дагнальд вспоминался менее мрачным, более обжитым, что ли. Здесь деревня располагалась дальше от замка, у самой подошвы горы. Возможно, до мятежа прежний хозяин главной башни обитал в ней со своей семьей. Но сейчас это была просто большая казарма.

Вообще, первый ярус и был устроен так, чтоб в нем ночевали и ели солдаты гарнизона. Там же была кухня и лазарет. На втором проживал наместник и его офицеры. На третьем, где в обычные времена полагалось быть горницам для женщин и детей, Кайрел устроил сторожевой пост, поскольку оттуда просматривалась вся округа. И над крышей помещено был знамя с гербом наместника. Герб сей изображал щит, разделенный надвое, в одну половину вписана башня, в другую - ладья. Джаред почему-то решил, что это шахматные фигуры, но когда он поделился этим соображением с окружающими, на него посмотрели, как на умалишенного. Какие, к черту, шахматы? С каких пор у нас гербы дают за какие-то бирюльки? И рассказали, что во времена оны, больше ста лет назад, некий Рондинг, поставленный капитаном над некоей приморской крепостью, оборонял ее с малыми силами от нападения с моря, и так успешно, что не только продержался до подхода императорских войск во главе со знаменитым Радульфом Тримейнским, но и сжег вражеские корабли. А великодушный Радульф своей рукой посвятил его в рыцари, и в память о том сражении и признании заслуг повелел изобразить на гербе башню и корабль. Вот как! А ты - шахматы, шахматы...

Джаред ночевал внизу, а обедал наверху. И-за чего, собственно, и пришлось распинаться перед собратом-лекарем: того за хозяйский стол никогда не сажали. Делать ему в замке было нечего. Единственный пациент лудильщик, едва поднявшись на ноги, ушел в деревню. Солдаты возвращались из патрулей, не привозя раненых, что свидетельствовало более об их воинском умении, чем о безопасности дорог. Но Джаред не позволял себе расслабляться. В любой миг его мог вызвать наместник.

И вызывал, бывало.

Никаких развлечений в Дуэргаре не водилось. Ни тебе музыкантов, ни тебе шутов. И на охоту при Джареде отсюда не выезжали. Казалось, Кайрела интересуют только его прямые обязанности. Патрулирование, обучение солдат, жалобы местных жителей. То, то называется, упертый человек. Он не был женат, и любовницей в Эрде не успел обзавестись. Да в Дуэргаре и выбирать не из кого: деревенские девки, прачки и стряпухи в замке. Солдатам довольно, а наместнику не пристало. Может, он поэтому и предпочитает Вальграм, а городские укрепления - это предлог?

Но он первый завел разговор о снах...

Впрочем, когда он поначалу велел Джареду задержаться после обеда, то спрашивал не о снах, а об Эрдском мятеже.

-- Я торчу здесь уже полгода, - сказал он, - и не пойму, у кого в головах затмение. Все мы слышали, что Эйнар Вальграм начал мятеж, и был разбит принцем Раднором. Так и в Эрденоне утверждают. А здесь, на востоке, говорят, что именно Вальграм, как полководец герцога, мятежников и разбил. За что ж его тогда казнили?

-- Тогда была смута, господин, а во время смуты всегда сумятица, и в городах, и в головах. Я и сам видел по дороге сюда, как люди дрались, потому что не могли прийти к согласию из-за тех событий.

-- Но ты все же здешний, хоть и жил на Юге. Тебе проще понять, что здесь произошло. Почему одного и того же человека называют мятежником и защитником короны. И кто в этой войне кого предал. И почему среди местной разбойной братии попадаются люди Мьюринга?

-- Кто такой Мьюринг?

Кайрел махнул рукой.

-- Пользы от тебя...

"Неужели я ошибся, и наместник хотел узнать только подробности о мятеже?" - спрашивал себя Джаред. На всякий случай он все же выяснил, кто такой был этот Мьюринг. Род был эрдский, один из древних, но чем прославился сей носитель знатного имени, Джареда прежде не интересовало. Солдаты в гарнизоне были большей частью из тримейнских земель, но служили здесь достаточно давно, чтобы кое-что знать о местных событиях. Гибих Мьюринг был эрдский вельможа, соратник принца Раднора и герцога Тирни. Он вроде бы года два как умер. С чего его люди подались в разбойники, никто не знал. Но именно они считались в этих краях самыми жестокими живорезами, и после того, что они понатворили в здешних деревнях, могли и впрямь полагать, что им повезло попасть на расправу к наместнику, а не к мужикам.

Короче, родимый Эрд во времена мятежа был змеюшник еще тот, и желание Кайрела распутать клубок было вполне объяснимо.

Но если Джаред в чем и ошибся, то лишь в своем предположении, что Кайрел не собирается говорить с ним о снах. Такая, видно у него была манера разговаривать - отвлечь предварительно внимание собеседника. Манера, порожденная военными действиями на границе. Они говорили в комнате, где Кайрел разбирал дела. Как человек, связанный с южными традициями, он был неплохо образован, и если не обременял себя писаниной и чтением прошений, то свод эрдского права читал. Кажется, это была единственная книга в Дуэргаре, если не считать молитвенника, принадлежавшего замковому капеллану.

Книга лежала на дубовом столе. Еще здесь имелись кресло с высокой спинкой и табурет. Из окна, высокого и узкого, был виден лес.

-- Корбо уверял, что ты наделен Даром, - сказал Кайрел.

Соглашаться с подобным утверждением было смертельно опасно. И опровергать - тоже. Поспешные оправдания вызывают подозрения.

-- Такие слухи ходили, наверное, обо всех, кто учился в ханаке Аль-Хабрии. Наука непосвященным кажется магией...

-- Он не говорил обо всех. Он говорил о тебе. Цыгане считают, что Даром могут обладать только женщины. Потому он и удивился, встретив тебя.

-- В Святых Трибуналах тоже считают, что ведьмы много преобладают над колдунами. Не странно ли такое единство мнений между служителями Матери нашей церкви, и бродягами, коих и агаряне почитают за презренных язычников! А Корбо... что с него взять? Он - человек, подверженный суевериям своего племени. Все выспрашивал зачем-то, сколько у меня братьев...

-- А сколько их?

-- Шесть. Вовсе не десять.

-- При чем тут десять братьев?

-- Столько старших братьев было у Иосифа. Помнишь, в Святом Писании? "Вот идет сновидец, давайте убьем его...."

Джаред, выросший в монастыре, а юность проведший среди среди ученых, нередко испытывал затруднения, обнаружив, что собеседники почти ничего не знали о Книге Книг. Святой Трибунал запрещал мирянам чтение Библии. Исключение делалось лишь для схоларов, которым по большей части предстояло пополнить ряды духовенства. Поэтому он готов был пояснить приводимый пример. Но этого не потребовалось.

-- Святое Писание здесь не при чем, да Корбо о нем и не слышал. Я говорил: они верят, что Дар - привилегия женщин. Но седьмой сын в семье, где не было дочерей, становится ясновидцем.

Джаред развел руками.

-- Я знаю. господин, ты вправе мне не поверить. Но я не колдун и не ясновидящий. Я только лекарь. Помогаю людям, изучая сны, так же, как изучают язвы и болячки.

Выражение лица Кайрела при этих словах сильно Джареду не понравилось. Но в этот раз он больше ничего не сказал. И лишь через два дня вернулся к прерванному разговору.

Он спросил:

-- А сны, по твоему, что такое?

Джаред вздохнул.

-- Учителя церкви утверждают - а кто я такой, чтобы спорить с ними? что сны имеют троякую природу. Первые исходят от Господа, который через них открывает истину. Примером могут служить сны помянутого Иосифа. Вторые исходят от дьявола, в них все - ложь и обман. Третьи исходят от самого человека. Именно они представляют интерес для медицинской науки.

-- И что ж это за человеческие сны?

-- Сначала я должен предупредить, что нужна величайшая осторожность, дабы не перепутать человеческие сны с божественным откровением или дьявольским наваждением. Сами же они - отражение людских страхов и желаний, и очень часто - воспоминаний, которые, исказившись в сонном видении, могут стать причиной болезни.

-- Каким образом?

По минутному размышлению Джаред решил, что не будет вреда, если рассказать историю Матфре. Кайрел слушал внимательно, и едва лекарь умолк, сказал:

-- Он заболел, потому что забыл, что с ним было. Это я могу понять. А если помнить о том, чего не было? То есть было, но во сне? Это болезнь? Или дьявольское наваждение?

-- Люди часто помнят свои сны. Ничего худого в этом нет.

-- А часто бывает, что видишь во сне целую жизнь... месяцы, годы так подробно, что будто в самом деле их прожил за считанные часы?

-- Бывает. Во сне и наяву время течет по разному. Это трудно понять, но явление сие неоднократно описано. Еще раз повторю - это не болезнь. Но если тебя что-то тревожит, лучше рассказать.

-- Не знаю, лучше ли. Ты говоришь что сны - это воспоминания. Может быть. А как с вещими снами? Может то, что будет, представляться тем, что было?

-- Мне трудно судить, пока я не узнаю, что ты имеешь в виду.

-- Сон. Что ж еще? Я видел его еще на Юге... длинный сон, я расскажу только главное. В том сне я был другим человеком, с другим именем, и жил в другой стране, совсем непохожей на Южное пограничье. В каком-то замке на краю леса. Там была девушка... женщина. Мы не были женаты, но она жила у меня. Она пришла из леса... Я любил ее. И ревность меня мучила. Не без причины. Она уходила в лес, пропадала и возвращалась. И не хотела ничего объяснять. Я верил, что она мне изменяет - а что я еще должен был думать? И я убил ее. Через несколько дней я узнал, что она была ни в чем не виновна.

Он умолк. В лицо Джареда во время рассказа он не глядел. Глядел на свои руки, лежащие на столе. Наверное, поэтому Джаред уточнил:

-- Как ты ее убил?

-- Ножом, - ровно сказал Кайрел. И продолжал. - Это был сон. Но я не мог его забыть. И не как сон. А как то, что происходило на самом деле. А потом меня прислали сюда... в замок на краю леса... здесь все не так, но все равно - север, лес... Потому я и не люблю здесь бывать. И я стал думать - если это был вещий сон? Если это может случиться, и я получил предостережение? Но, если так, почему я помню все, как будто это у_ж_е произошло? Вот ты, лекарь, скажи - это помутнение рассудка?

-- Нет. - Джаред не лгал, он и в самом деле не считал услышанное проявлением безумия. - Этот сон когда-нибудь повторялся?

-- Ему не нужно повторяться. Я и так все помню.

-- Нас учат, что вещие сны, или сны-предостережения, обычно повторяются. Не всегда в том же самом виде, но сходство можно уловить. Но я не думаю, что твой сон - вещий. Может, тебя удивит то, что я скажу, однако это и впрямь похоже на воспоминание. - Ему нередко приходилось слышать, как люди врали о своей жизни. Но это был явно не тот случай. Прежде всего, люди, желающие нечто скрыть, не представляют бывшее сном. Они говорят: "это случилось с одним моим другом". - Этого не было в твоей жизни. Но было в другой жизни, в другом мире...

-- Что значит "в другом мире"?

Кайрел задал вопрос быстро и жестко, уставившись Джареду в лицо.

Неожиданно Джаред увидел, что глаза у него вовсе не черные,а серо-синие. Того же цвета, что клинок его меча.

-- Что значит "в другом мире"?

Джаред молчал. Конечно, Кайрел, услышав его объяснение, не начнет кричать "ересь!", но вряд ли что-нибудь поймет.

-- Если ты о том, что мы рождаемся на свет не один раз, так на Юге до сих пор многие в это верят.

-- А что до прочего... я сам недостаточно знаю...может только в Заклятых землях есть люди, способные сказать больше... Под "другим миром" я не подразумеваю ад или рай... просто другой мир. Между ним и нынешним лежит граница, вьяве непреодолимая, но во сне мы можем ее пересечь.

-- Только во сне?

-- Так мне говорили. Самому мне и во сне не удавалось этого сделать.

А что бы ты сказал, подумал Джаред, если б услышал, как я об этом узнал. Но и сам он, когда Малка-Фатима рассказала ему, что во сне возможно переходить границу между мирами, не предполагал, что встретит человека, которому это выпало.

-- В любом случае, это - другая жизнь. Моя, но не нынешняя. Так я тебя понял?

-- Верно.

-- И я ее не убью... потому что в этой жизни ее не существует.

-- Все правильно. Возможно, со временем воспоминание потускнеет... станет просто воспоминанием о сне. А потом забудется.

-- Нет. Я не забуду. И не хочу забывать.

-- Но почему? Ведь, как я понял, это для тебя очень тяжело. Настолько, что ты опасался за свой рассудок.

-- Ты сам подтвердил: в этом мире, в этой жизни ее нет. Она живет только в моем сне. А я слишком люблю ее, чтобы, позабыв, убить во второй раз.

11. Тримейн. Университетский квартал.

-- Не ожидал я этого от тебя, ученый собрат, - сказал почтенный Бенон Битуан. - От кого угодно, только не от тебя! Человек, наиболее славный среди коллег благочестием, - и превозносит интеллект в ущерб откровению.

-- Уверяю - истинное откровение ущерба не несет - и не может его нести по определению. Но Господь дал нам интеллект в качестве орудия, коим надо пользоваться, не оставляя его в небрежении, но и не доводя до износа. Как и следует поступать с орудием. Что касается откровения, то, к сожалению, мне неоднократно приходилось видеть к чему приходили люди, желавшие непременно его сподобиться. Точно пьяницы, упившиеся крепким вином - и зачастую не убедившись, что напиток сей замутнен, они теряли всякую власть над собой и своим рассудком. И это еще не худшее.

-- Что может быть хуже?

-- Ересь, которая ведет к погибели души и тела. Во время недавнего процесса бегинов я имел возможность убедиться, что те из них, что были грешны, были введены в соблазн ложным откровением. И потому заблуждаются те, кто считает, будто церковь и Святой Трибунал принижает разум. Они выступают лишь против злоупотребления им.

-- То есть, с разумом надо обходиться разумно, именно так тебя следует понимать, cum granum salis.*- Ректор благодушно рассмеялся. - Ах, только у тебя, доктор Поссар, можно побеседлвать об истинно высоких предметах, и в разговор с тобой не мешается забота о сиюминутной выгоде, Благостный настрой нарушил Стуре, который споткнулся, и чуть было не вывалил содержимое подноса на голову ректору. - До чего же ты неловок, братец! Этак и до членовредительства недалеко. - В самом деле, - обратился он к Лозоику, - почему ты не возьмешь другого фамулуса? Уверен, что в университете немало студентов будут рады послужить тебе.

* с крупицей соли(лат.)

-- Наверное, я просто перестал замечать его промахи. Привык, как привыкают к длительным неудобствам. Но ты прав, магнифиценция, - Стуре может доставить неудобства не мне, а моим гостям. Нужно будет подумать о замене. Ну, что ты стоишь? Ступай.

Бледное, серое лицо студента не выражало ничего, словно разговор его не касался. Развернувшись, он зашаркал прочь.

-- О чем это я? Ах, да... Наши коллеги, увы, склочны как рыночные торговки, и не менее их обожают сплетни. К счастью, перешагнув порог зрелости, они становятся умеренны в винопитии, но чревоугодие - порок, от которого мало кому удается избавиться. Ты, доктор, человек совсем иного склада.

-- Намекаешь, что я угощаю гостей одними разговорами? Но не сегодня, почтеннейший ректор. Прошу пообедать со мной. Не бойся, это не стряпня Стуре. Я велел принести ему обед из харчевни.

-- Но здесь три прибора. Или Стуре опять все напутал?

-- Пожалуй, третий прибор следовало бы оставить на кухне, а он притащил все разом. Я жду сегодня еще одного гостя, но он, видимо, задерживается. Ты его знаешь - это советник Вайфар.

-- Конечно, я помню Вайфара. Он здесь учился, когда я был деканом на богословском факультете. Человек живого ума... к сожалению, магистерскую диссертацию не стал защищать.

-- Ничего, он и со степенью лиценциата неплохо продвинулся.

-- Да, с помощью выгодной женитьбы, - ректор неодобрительно поджал губы. - Каковая выгода закрыла для него путь к ученому званию, но предуготовила карьеру.

-- Что поделать, магнифиценция, живя в миру, надо следовать мирским установлениям. А женатый ученый - явление столь же нелепое, как белый эфиоп.

Ректор рассмеялся.

-- Ну вот, - сказал Лозоик Поссар, - мы с вами сплетничаем, вопреки твоим утверждениям, ученый собрат, как две старых кумушки. И ты что-то совсем не обращаешь внимания на обед...

-- Вовсе нет! Просто мы придерживаемся разных взглядов на то, как следует принимать пищу. Вы верно, приказали Стуре разогреть ее, перед тем как подавать. А я, напротив, жду, когда она остынет. "Скельский лечебник" утверждает, что горячая пища чрезвычайно вредит желудку.

-- Я бы не стал так безоговорочно верить выводам скельской медицинской школы.

-- Но в этой позиции они совпадают с выводами Салернской школы...

В прихожей послышалась какая-то возня, стукнули двери, и в кабинете появился подвижный толстяк в темно-лиловой мантии судебного советника, подбитой куньим мехом, и таком же шапероне. Вошедший был заметно моложе и ректора, и доктора, но сорокалетний рубеж уже перешагнул.

-- Почтение вам, ученейшие господа! Доктор Битуан, нет слов высказать, как я рад вас видеть, столь редко выпадает это счастье! Доктор Поссар, прошу нижайше меня простить за то, что пришел позже назначенного времени... но если бы знали причину... если б знали! - Советник сделал большие глаза и приложил палец к губам.

Ректор снисходительно улыбнулся. Он помнил за Вайфаром, в бытность того студентом, привычку прихвастнуть и некоторую склонность к преувеличениям, Это не шло во вред его занятиям - ни тогда, ни теперь. Может быть, Вайфар не хватал звезд с неба, но отличался прилежанием и обладал хорошей памятью, и вполне бы мог сделать академическую карьеру. Но женившись на дочери председателя Тримейнского суда, он избрал иную стезю. Тесть его занимал чрезвычайно высокую должность. Фактически, он замещал в ней самого императора, который был также и Верховным судьей бывшего королевского домена, а при том что Ян-Ульрих в последние годы в судебные дела почти не вмешивался, разве что в тех случаях, когда речь шла о делах представителей знати, подсудных только императору, власть председателя возрастала. Разумеется, вне ее находились суды Святого Трибунала, а также университет с его правом на собственное судопроизводство. Гражданские дела в Тримейне решались в городском суде, но несогласные с его решением имели право апеллировать к суду верховному. Приблизившись к таким высотам Вайфар, однако, не зазнался и не претендовал на наследование власти. Он занимался работой, которую можно было счесть канцелярской: готовил для тестя речи, подбирал примеры, изыскивал прецеденты, был своим человеком в архивах, словом, тем, что обычно поручают секретарю. Но ни один секретарь не обладал знанием Вайфара, а благодаря сохранившимся связям в академических кругах он имел возможность консультироваться по самым щекотливым вопросам. Так что в появлении советника Вайфара в доме дважды доктора и квалификатора Святого Трибунала не было ничего необычного. И в ответ на приглашение к столу он жизнерадостно заявил:

-- Нет, magister doctrissime,* сначало дело, а потом обед. Вы так сразили меня сообщением, что у вас есть трактат Звентибальда, что у меня кусок в рот не идет.

* достойнейший учитель.(лат.)

-- Звентибальд Соланский? " О признаниях"? - Ректор удивленно поднял брови. - Мне казалось, что эта книга запрещена.

-- Ученый собрат, не повторяй профанов, которые утверждают подобное. Труд Звентибальда никогда не был запрещен. Однако в нем есть пассажи, которые неподготовленными читателями могут быть неправильно истолкованы. Вот и сейчас... наверняка книга понадобилась в связи с процессом казначея графа Такмарского.

-- От вас, доктор, ничего не скроешь.

-- Глава " О допросе с пристрастием", не так ли?

-- Я сражен вашей проницательностью. Этот негодяй отказывается от всех прежних показаний, уверяя, что они вырваны пыткой. Сложность в том, что у него есть сильные покровители. Поэтому процесс пойдет по второму кругу. Защита может сослаться на Звентибальда, доказывающего, что признания, сделанные на допросе с пристрастием, есть самооговор.

-- Я также считаю пытку мерой крайней, - сказал доктор, - и всегда настаиваю на том, чтоб она применялась лишь тогда, когда все иные возможности дознания исчерпаны, и только к виновным в особо тяжких преступлениях. Например, в деле, связанном с должностными злоупотреблениями, пытки совершенно излишни, и ваш казначей, независимо от того, виновен н или нет, имел право отказаться от показаний. Однако я не совсем согласен и со Звентибальдом, не видящим в подобных признаниях ничего, кроме химерических вымыслов, порожденных болью. Именно физические страдания - независимо на допросе ли, или порожденные обстоятельствами естественными, бывают подобны молнии, озаряющие сумрак сознания. Но это вопрос скорее философский, чем юридический. так что довольно об этом. Трактат Звентибальда лежит на подоконнике, я нашел его еще вчера. А теперь, лиценциат, можете спокойно трапезничать.

-- Вот и славно, вот и чудно, - бормотал Вайфар уже с набитым ртом. Так я обещался рассказать вам, почтеннейшие, почему я сегодня опоздал к назначенному часу... и с кем имел беседу... даже вы, доктор, с вашей проницательностью, не угадаете.

-- Зачем же угадывать, если можно узнать?

-- Верно, верно. Так представьте себе , магистры - сегодня Судебную палату посетил кронпринц собственной персоной, и вашему покорному слуге выпала участь с ним разговаривать.

-- Он что, тоже ходатайствовал за ворюгу-казначея? - хмыкнул ректор.

-- А вот и нет, а вот и не угадали! Он проявил интерес к судебным архивам.

-- Вот как? - заметил Лозоик. - Весьма неожиданно для особы, занимающей столь высокое положение... и в столь молодом возрасте.

-- Вообще-то не столь уж неожиданное. Наследник еще юношей проявлял интерес к изучению права... вас тогда еще не было в Тримейне... но доктор Юдикаэль, прежний ректор юридического факультета, руководил его занятиями, и был нередким гостем во дворце. Правда, со смертью достойного профессора эти занятия прекратились - когда же это было... точно не помню, но еще до мятежа в Эрде.

-- Следовательно, около шести лет... действительно, наследник увлекся юридической наукой едва ли не отроком. Но потом последовал изрядный перерыв в занятиях.- И что же побудило его возобновить эти штудии?

-- Ах, magister doctissime, разве наследник престола будет объяснять мотивы своих действий простому чиновнику, стоящему ненамногим выше жалкого архивариуса?

-- Не принижайте себя, советник. Вы - юрист, а следовательно, умеете делать выводы сами.

-- Признаюсь, я в некотором затруднении. Хотя, конечно, заключения напрашиваются. Он захотел ознакомится с некоторыми судебными делами, хранящимися в архиве. С делами об убийствах. В том числе с теми, где вина обвиняемых не была доказана... или виновные не найдены.

-- Очень, очень любопытно, - спокойное лицо доктора Поссара оживилось, утратило сходство с портретами мраморных владык. - Стало быть, его интересуют убийцы... в том числе ненайденные убийцы... что в свете событий последнего года приобретает особое значение.

-- Возможно... я тоже подумал об этом. Ведь по правде говоря, я тоже занимаюсь чем-то сходным - не сочтите за похвальбу. Отыскиваю прецеденты...

-- Но ничего такого в архивах вашего суда он не найдет. Потому что если мы мыслим об одних и тех же событиях - материалы судебных процессов по преступлениям сходного характера, хранятся в архивах Святых Трибуналов. А к ним ни один представитель светской власти не имеет доступа. Ни кронпринц, ни сам император. А если наследник, по вашим словам, не новичок в вопросах права, он обязан об этом знать. Следовательно, ему нужно что-то другое... или кто-то другой. Не истинный убийца, а тот, кто может сойти за такового.

На протяжении речи доктора Вайфар краснел и бледнел, и обливался потом. Затем, промокнув лоб салфеткой, промолвил:

-- Завидую вашей смелости, illustrissime, Я бы ни за что не решился высказаться так так открыто и ясно даже в кругу ближайших друзей... Конечно, после упомянутых вами злосчастных происшествий...

-- Преступлений.

-- Хорошо, преступлений... меня мучали определенные подозрения...как, наверное, и всех в Тримейне. Но именно потому что эти подозрения испытывают все, я, как юрист, начинаю сомневаться в том, что толпе представляется очевидным. Конечно, я в отличие от вас, никогда не имел дела с ритуальными убийствами...с преступлениями. связанными с черной магией...но для меня ясно, что наследник не это ищет в архивах... кстати, он велел поднять дела не только последних лет, но и весьма давние. Примерно за два десятилетия. Так что тут кроется нечто, мне непонятное... Но что с вами, дражайший учитель?

Лектор, на протяжении дискуссии между Вайфаром и Лозоиком хранивший молчание, сидел, согнувшись в кресле пополам и подпирая ладонями лицо. И непривычно глухо звучал его голос:

-- -- Простите... мне что-то дурно... я не слышал...

Вайфар вскочил, мячом прокатился по комнате.

-- Мой слуга на кухне... сейчас я пошлю его за лекарем!

--Н-не стоит... это...так... - Бенон Битуан с трудом поднял голову. Нижняя губа его отвисла и тряслась. - Я не болен... просто стало душно... надо пойти домой.

-- Ты явно нездоров, ученый собрат, - доктор Поссар протянул руку пытавшемуся встать ректору, и тот не сразу смог поймать ее. - И одному тебе нельзя. Стуре проводит тебя до дому.

-- Э, нет! - вмешался Вайфар. - Простите, доктор, но от вашего Стуре толку, что от козла молока. Я сам вместе со слугой провожу почтенного ректора. А потом, пожалуй, пойду к себе, покуда светло.

-- Не стану спорить. Не забудьте только книгу, из-за которой начался этот спор!

Советник подхватил под локоть ректора, приговаривая "Эк, магнифиценция, как вас колотит.... А говорите, не больны...", с кухни топоча, примчался его слуга, и ученые мужи покинули квартиру при коллегии Григория Великого.

Доктор Лозоик, проводив их, приказал:

-- Запри дверь. Уберись и приготовь все что нужно. Сегодня будем работать.

-- Работать? - повторил Стуре.

Доктор, казалось, не был раздражен тупостью фамулуса.

-- Работать в доме, - с мягкой настойчивостью пояснил он. - Я же сказал - запереть дверь. Выходить не надо.

Стуре подчинился. Пока он запирал замки, убирал со стола, закрывал ставни, за которыми красил небо кармином августовский закат, доктор прошел отдохнуть в спальню. В постель не лег - не желательно размякать, может быть, следовало обдумать услышанное - но чутье подсказывало ему, что это не стоит внимания. Возможно, после... пока же глупейшие беседы об откровениях и пытках задевали его гораздо сильнее, чем еще более глупые поиски убийц в архивах. Подумать только: ректор - защитник откровения! А Вайфар, надо думать, защитник пыток...

"Муки просветляют разум" - так говорят в Святом Трибунале.

Правильно говорят. Они даже не подозревают, насколько правильно.

Что пытки? Пытки - это частность, случайность. Мелочь, в сравнении с теми страданиями, которые испытывает разум, прошедший через Пустоту. В сравнении с Пустотой все - мелочь. Даже то, что привело... нет...нет... не надо.

Он закрыл глаза и приступил к духовным упражнениям, с помощью которых монахи достигают сосредоточенности и изучают видения, отравляющие мозг. Он не был монахом... пожалуй, он был больше, чем монах, чем большинство известных ему монахов, ибо зашел дальше их по проложенной ими дороге.. Он отогнал видения, отравлявшие мозг. Очистил его. Чистота - ключевое понятие в том, что он и собирался делать. Лишь, словно облако по краю неба, по краю сознания смутно прошли другие видения о холодном каменном городе в далекой стране, где белобрысые люди говорят на чудовищном языке из одних шипящих. Впрочем, hominus litterati* владеют там латынью не хуже, чем в иных странах. И на этом языке, всемирном языке ученого братства, ему была высказана истина... нет, не то... истина открылась раньше... но тогда он не знал, что это, и почитал безумием или одержимостью, ниспосланное духами Ада. Между Адом и Раем лежала великая Пустота, - сказал брат Болеслав. Избранным, способным соприкоснуться с ней, открываются знания, недоступные людям обыденным. И многое другое поведал он, многое из того, что узнал от путем кропотливых усилий, теряя зрение над ветхими манускриптами, проводя бессонные ночи в вычислениях, вслушиваясь в бессвязные выкрики в камере пыток и бормотание юродивых. И главным тогда для Лозоика Поссара было вот что: ужасные страдания при выходе в Пустоту для него неотменимы, ибо опыт и знания оставляют в душе неизгладимую печать, и там она превращается в неисцелимую язву . Равно как у для всех, этими качествами обладающими. Поэтому нужен посредник, свободный от опыта и знаний. Чистый. Ребенок. Отрок или девица, не успевшие согрешить. Чистота влечет Пустоту. Посредник выйдет в Пустоту и расскажет хозяину, что ему открылось.

* Образованные люди ( лат.) Но прошло немало времени между откровениями брата Болеслава, и первым практическим опытом в Эрде, который Лозоик обогатил плодами собственных исследований. Опыт оказался удачным, и дал основу многим последующим, но, к сожалению с тем материалом нельзя было больше работать.

Лозоик открыл глаза. Воспоминания о том первом опыте... о сведениях, доставленных им, пришло не случайно. Он чувствовал, откуда исходит угроза. Этим и следует сегодня заняться.

Стуре все подготовил как надо. Расставил зеркала и светильники под нужным углом. Убрал все, что могло оказаться на пересечении лучей. И больше ничего не трогал - этого ему не было дозволено. Он уселся на полу в середине получившегося круга, подтянул колени ко лбу и крепко обхватил их руками. Пока доктор Поссар зажигал огни, Стуре не двигался. Не шевельнулся он, и когда доктор Поссар, вынув из ящика стола хрустальный шар, установил его на пюпитре. Лепестки пламени отразились в полированных гранях, в амальгаме зеркал многократно умножились, расцвели огненным садом.

-- Стуре, - позвал Лозоик.

Студент медленно выпрямился, и свет бесчисленных огней заполнил его распахнутые глаза.

Профаны считают, будто в зеркалах и гранях кристалла можно увидеть будущее... или прошлое. Пусть думают. На самом деле свечи, зеркала, кристаллы и прочее нужны лишь для того, чтобы погрузить посредника в особое состояние, в котором он может выйти в Пустоту.

-- Стуре. Человек из Аль-Хабрии. Ты знаешь, кто он. Где он и чем занят?

Голос Лозоика был сух и ровен, почти лишен вопросительных интонаций.

Стуре вытянул шею. На доктора он не смотрел. Его круглое лицо стало холодным и жестким. Он опустился на четвереньки, откинул голову назад так резко, что хрустнули позвонки. Глаза его закатились и белки с лопнувшими кровяными прожилками смотрели в потолок.

Лозоик бестрепетно наблюдал. Он видел все это не в первый раз, и знал, что дальше может быть хуже.

Стуре вскочил так резко, что непривычный человек непременно бы отшатнулся. Казалось, будто нечто подбросило его с пола и тянет вверх. Возможно, так оно и было. Какое-то время Стуре задержался, подавшись ввысь, а затем как танцор или гимнаст, исполняющий на кончиках пальцев ног сложную фигуру, прогнулся назад, головой коснувшись пола, и повалился набок.

-- Ты видел?

-- Ви...дел... Он в Эрде...

-- Это я знаю. Что еще?

-- В Эрде... - твердил Стуре, - в Эрде... но... не... - изо рта его потекла слюна, и он закашлялся.

---- Так в Эрденоне?

Но Стуре, когда утих приступ кашля, умолк. Силы оставили его.

Лозоик медленно прошел по комнате, гася фитили. Оставил лишь одну свечу. Убрал все лишнее. Не стал оставлять это на виду, пока Стуре не очнется. Никто не войдет сюда, но все равно - не стоит.

Стуре...Похоже, для него это был последний выход. Материал выработал себя. Надо искать замену. Это видят даже те, кто понятия не имеют об истинной службе фамулуса.

Вот что выяснил доктор Поссар опытным путем: душа человека многослойна. И каждый раз, побывав в Пустоте, посредник оставляет часть души там. Истончается, как луковица - слой за слоем. Только в отличие от луковицы, шелуха здесь остается нетронутой. Вот и Стуре сейчас - пустая шелуха. Оболочка.

Он выбрал Стуре потому, что тот идеально соответствовал требованиям, названным братом Болеславом. Чистый юноша, не перегруженный опытом и излишним интеллектом. И работать с ним было легко. Но достоинства Стуре оказались и его недостатками. Его послушание обернулось ненадежностью. Он теряет не только восприимчивость, но и остатки интеллекта, что необходим для работы.

Тот, другой - гораздо умнее. Острее, гибче. Но, к сожалению, как посредник, неприемлем. Увы, эти умники слишком рано утрачивают необходимую чистоту.

Ничего. Не за горами - день Святого Луки, начало учебного года. Наберется много нового материала. И в нем непременно найдется доброволец. Добровольцы находятся всегда.

Однако подготовка нового посредника потребует времени. А есть еще и принц... оба принца. И возможны иные осложнения.

Ректор.

Он не болен. Он напуган, напуган до ужаса. А ведь он ничего не знает. Не может знать. Меж тем назревает реальная опасность. Причем, не ясно, в чем она заключается.

Хорошо. Стуре в последний раз сумел принести какую-то пользу. Дальше нужно использовать другого. И попечение о принцах отложить.

Принцы - это мелочь.

Все мелочь, кроме человека из Аль-Хабрии.

12. Эрденон. Герцогский дворец.

Новый год в герцогстве Эрдском отмечали в сентябрьские календы. Этим Эрд, как всегда, рьяно отстаивавший собственные обычаи, отличался от королевского домена, где год начинался с Пасхи, и южных земель, ведущих отсчет от первого майского дня. Когда в отрочестве Джаред спросил у приора Венилона, почему так сложилось, то добрый старец сперва сказал, что Новый год - праздник слишком незначительный, в сравнении с Рождеством или Троицей, не говоря уж о Пасхе, и вряд ли стоит внимания, а потом со вздохом добавил, что в Эрде, несмотря на усилия святых Бернарда, Бильги и Эадварда, все еще сильны языческие пережитки. Ибо еще в языческие времена Новый год считали наступившим с окончанием жатвы. А поелику Эрд севернее Тримейна, где Урожайную ночь празднуют в августе (слава Богу, хоть мерзости Урожайной ночи нас минуют), Новый год здесь наступает в сентябре. Однако, не преминул заметить приор Венилон, и на языческом фундаменте можно возвести здание доброе, как учил нас святой Эадвард. Примером тому может служить город Эрденон, где некогда располагалась священная роща язычников, и жрецы, вооруженные подобно воинам, творили у залитых кровью алтарей свои жестокие обряды. Но теперь стараниями святителей наших, злые обычаи сменились благочестивыми, и на месте капища стоит процветающий город, столица Эрда.

Джаред доселе в Эрденоне не был, и теперь ему было любопытно взглянуть на него, особенно в сравнении со столицей империи, где он побывал нынешним летом. Правда, в Тримейне он видел лишь то, что доступно взгляду любого путника, а в Эрденоне ему выпал случай попасть ко двору.

Как-то само собой получилось, что он стал своим человеком в замке Дуэргар, хотя на службу его никто не приглашал, и жалованья не назначал. И, когда Кайрел Рондинг направился на встречу с герцогом Тирни, Джаред находился в свите наместника.

Он все еще не видел причины, по которой Лабрайда беспокоило назначение Кайрела Рондинга наместником в Эрде. Тот ехал в Эрденон, поскольку несколько местных сеньеров подали жалобу герцогу на то, что новый наместник превысил свои полномочия. По мнению Джареда, это было событие вполне формальное, да и по мнению Кайрела, тоже. Он был раздражен предстоящим разбирательством, но и только. Что касается иных обстоятельств... здесь Джаред встретился с тем, чего не ожидал. Возможно, Кайрел, как и он сам, обладал Даром сновидца, а Дар этот, загнанный внутрь, не знающий развития и применения, может причинить вред своему владельцу. Об этом Джареду рассказывали в Аль-Хабрии. Но что бы ни чувствовал Кайрел, какую бы печать злосчастный сон не оставил на его сознании - на его деятельности в качестве наместника это никак не сказывалось. И на любой другой тоже.

Но Лабрайд послал Джареда к нему, а Лабрайда Джаред считал гораздо проницательнее себя. Без уничижения. Он видел связи, скрытые от Джареда.

В Тримейне убивали женщин, которые были любовницами принца. Другой вины за ними не водилось. Убийцу не нашли, потому что не искали.

Кайрел - во сне - убил свою любовницу из-за мнимой вины. Он переживал убийство этой женщины, как совершенное. Но на самом деле не было ни убийства, ни женщины.

Если связь и была, то от Джареда она ускользала.

А если назначение Кайрела Рондинга - результат придворных интриг в Тримейне и Эрденоне, лишь косвенно задевающих самого Кайрела, вряд ли бедный лекарь может здесь что-то отыскать. Но попробовать стоило.

Однако в Эрденон они приехали аккурат к Новому году - Эрдскому Новому году. И при дворе были намерены сначала праздновать, а потом уж заниматься делами.

После Дуэргара, представлявшего собой, по сути, большую казарму, герцогский двор в Эрденоне поражал роскошью, которую иначе как варварской назвать было нельзя.

В Карнионе и на Юге Джареду приходилось бывать в домах тамошних аристократов (не говоря уж о том, что он служил графу Несскому). Императорский двор ему увидеть не удалось, но о развившемся там стремлении ко всему утонченному и изысканному, он слышал. Здесь было по-иному: одевались как можно ярче и пестрее, и мужчины и женщины одинаково, кутались в меха, невзирая на время года, шеи гнулись от золотых цепей, пальцы в перстнях по самые ногти. Двор - да и весь Эрденон. - жил с оглядкой на Тримейн и под девизом: "Мы не хуже!"

Вообще-то, наверное, было хуже. Об этом Джаред мог судить, проезжая по городу ( именно проезжая. Привычку путешествовать на "иноходце Святого Франциска"* пришлось оставить, Он получил чалого мерина из конюшни Дуэргара, низкорослого, смирного, но крепкого). Эрденон был заметно меньше имперской столицы, здесь было только два собора, и вельможи не возводили себе дворцов в городских стенах, не было садов, университет и не снился, вымощены лишь главные площади. и часть прилегающих к ним улиц. Все было проще, грубее и грязнее. Гораздо реже жгли еретиков и ведьм, но публичные порки несостоятельных должников и торговцев, уличенных в том, что продали дурной товар, происходили едва ли не ежедневно. Впрочем, многое из того, что он видел, было знакомо Джареду еще со времени юности, когда, выйдя из монастыря он шел через города северо-востока. И нищие калеки, заполнявшие паперти церквей, потрясая обрубками рук и обнажая язвы. И колодники на рыночной площади, "нарушители общественной тишины и спокойствия", иными словами, ночные гуляки, уныло скрючившиеся в "дурацких домиках" - клетках, привешенных к башням городских укреплений,

* То есть пешком, как полагалось по уставу монахам нищенствующих орденов.

Но бедным город не выглядел, и это было достойно внимания, если вспомнить, что пережил Эрд в минувшее десятилетие. Они приехали в Эрденон в торговый день, когда на ратуше взвился красный флаг, возвещающий об открытии рынка. И что это был за рынок! Даже в Тримейне Джаред не видел такого изобилия. Разве что на Юге, но то и был Юг. А здесь Эрд с его пресловутым неплодородием. Эрд, который словно решил в награду за прошлые напасти нажираться, напиваться и наряжаться, пока хватит сил. Конечно, многие товары были привозные - дорогие ткани, вина, пряности, заморские камни - и цены на них были высоки. Но хватало и своего. В самом деле, зачем эрдским ткачам стараться по части бархата и парчи, когда большинство жителей носят - и охотно покупают - добрые сукна. А кому не по карману персидский жемчуг, охотно возьмет эрдский речной. А воск для свечей! А меха! А кожи! Джаред с грустью подумал, что если бы отец был здесь, он сумел бы если не разбогатеть, то, по крайней мере, не жить впроголодь.

Все это изобилие не могло возникнуть на пустом месте, и одного установления мира было недостаточно, Возможно, герцог Тирни Йосселинг с пользой употребил конфискованное имущество мятежников. Кроме того, пресловутые вольности Эрда позволяли принимать на жительство тех, кто объявлен вне закона за рекой. И в Эрд устремились изгнанные из Тримейна евреи - что способствовало развитию торговли на Севере, и тому, что капиталы карнионских торговых компаний притекали в Эрденон, минуя столицу империи.

Но даже если не думать обо всем этом - сейчас осень. Самое ее начало. Еще тепло, солнце пригревает, но урожай уже собран. И хороший это урожай, если взглянуть на прилавки. Самое время праздновать. Пожалуй, язычники были не так уж глупы, считавши года как цыплят - по осени.

В Эрденоне, в его нынешнем состоянии, понастроено было немало гостиниц и постоялых дворов. Но императорскому наместнику со свитой в гостинице жить не подобало. Во дворце Кайрел также останавливаться не хотел. Он не был ни гостем, ни подданным герцога, и окружающим следовало это помнить. Сложностей с постоем у него не было. В Эрде обитал его давний знакомец, богатый купец с Юга, выстроивший себе здесь дом. Сейчас он вынужден был надолго уехать, и предоставил дом в полное распоряжение Кайрела. Джареда, достаточно пожившего на Юге, дружеское общение между представителями военного и торгового сословия вовсе не удивляло, но здесь наверняка многих озадачивало, а то и приводило в бешенство.

Двухэтажный дом располагался на улице, носившей странное имя Черной Собаки. Владелец его не стал навязывать строителям своих вкусов, памятуя о том, что здешние зимы - не чета карнионским, и толстые стены и узкие окна свидетельствуют не об угрюмости местных жителей, а о желании сохранить в доме тепло. Так что наружно дом отличался от соседних разве что несколько большими размерами. Внутри же было уютнее, чем в обычных городских домах Эрда. На полах - ковры, на стенах - резные деревянные панели, печи с цветными изразцами. Правда, печь топилась пока только на кухне, в остальных нужды еще не было. В доме оставались двое слуг купца: привратник и повар. А Кайрела сопровождали два оруженосца, писарь, дюжина солдат, и Джаред впридачу. Прокормить сразу всю ораву было бы невмочь, по счастью, среди свиты оказались и такие, кто не побрезговал и на рынок сбегать и на кухне помочь. Обустроились и на следующий день - первый день Эрдского года направились ко дворцу - огромному, и с точки зрения любого южанина, безобразному зданию в центре города.

В тот день был назначен торжественный прием, пиршество и вечером увеселения. Ничего из ряда вон выходящего не предполагалось: Новый год действительно не был значительным праздником. Разве лишь можно гордиться, что Эрд уже махнул в 1326 год от Воплощения Слова, а прочие уделы империи еще коснеют в 1325.

Герцог Тирни II принимал поздравления в большом праздничном зале, восседая на троне, как истинный властитель. В Эрде очень любили напомнить, что хотя их государство и связано с Тримейном вассальной клятвой, это всего лишь hommage plain*, и Тримейнские законы здесь никто соблюдать не обязан. Сам Тирни был мужчиной в цвете лет - между тридцатью и сорока, высокий, плотный, русоволосый, с мелкими чертами лица, что было довольно странно при столь крупной фигуре. На губах его играла улыбка, которая человеку неопытному могла показаться доброжелательной. В одежде он не следовал тримейнской моде, что доказывало его здравомыслие, учитывая, что тамошние щеголи носили одежду в обтяжку. На Тирни был темно-зеленый кафтан, который сверху донизу украшали ряды золотых пуговиц с рубинами, и плащ с соболями. Бороду он брил, показывая тем пример придворным. Волосы, довольно длинные и негустые, зачесывал назад. Сан его обозначали золотой венец и золотая же, в три ряда, цепь.

* обычный вассалитет(фр.). Существовал также тесный вассалитет "hommage lige".

В кресле по правую руку от герцога, но стоявшем ступенькой ниже, помещался старший сын от первого брака и наследник Тирни - Вендель, крепкий, щекастый веснущатый подросток четырнадцати лет. Слева же, рядом с мужем сидела молодая жена герцога Ланфуза, урожденная графиня Свантер, всего лишь на два года старше пасынка. Ее нежное, мягкое лицо с тяжелыми веками и ротиком подковкой уродовали землистые пятна. Она была на сносях, и складки широкого платья не могли скрыть выступающего живота. За спинкой кресла герцогини стоял ее старший брат - граф Хескульд Свантер, обер-гофмейстер двора.

Позади правящего семейства свисал штандарт с изображением эрдского единорога. Ткань имела плотную основу, но ее все равно колебал сквозняк непременный спутник дворцовых залов, и казалось, что единорог содрогается. Штандарт не закрывал собою фреску, где от пола до потолка изображалось венчание герцогской короной Йосселя Храброго. Не самый лучший сюжет, если вспомнить, что первый герцог был и последним конунгом Эрда, и потерпев в войне поражение, признал Мелгу Тримейнского своим сюзереном. Этой сделкой он купил мир и сохранил за Эрдом многие прежние вольности, так что Йосселя Храброго по справедливости следовало бы назвать Мудрым, или, хотя бы. Предусмотрительным. Но кто помнит такие вещи!

Джареду в тот день предстояло находиться в задних рядах - и в прямом, и в переносном смысле слова. Иначе и быть не могло. И стоя в толпе, н наблюдал. За эрдскими вельможами, разряженными словно на ярмарку, как правило, не обиженными по части телесной, и неповоротливыми. На императорского наместника, который на их фоне гляделся, как ястреб среди петухов, они посматривали без приязни, а кое-кто и нескрываемой враждой. Но высказать ее никто не решился,

Он смотрел на герцога, слушавшего приветствия, принимавшего подношения, не выражая при том никаких чувств, и не мог определить: то ли этому человеку действительно все безразлично, то ли он научился превосходно держать себя в руках. Последнее было вероятнее,

Среди тех, кто явился почтить правителя Эрда и тем заслужить его милость, один привлек внимание Джареда и позабавил его. Это был тщедушный человечек в темной, безупречно пошитой мантии ученого. Дорогое сукно единственная роскошь, доступная этому сословию и тщательно завитые волосы, ниспадавшие из-под берета, обличали в нем стремление к щегольству. К груди он прижимал пухлый том в переплете из телячьей кожи.

-- Склоняясь к ногам его светлости, нижайше молю разрешения преподнести моему милостивому и благородному господину свое скромное сочинение, именуемое "Деяния эрдов". Чаю сим снискать ваше, государь, благорасположение, и питать надежду, что прочтение книги вас изрядно удовольствует. Поскольку в моем труде увековечены те подвиги предков наших, чья слава по невежеству прежних веков пребывала погребенною и якобы угасшею. Ибо в ней неоспоримо доказывается, что эорды или же эрды были немало славны в земле греческой за многие сотни лет до рождества Христова, а о тех эордах подробно свидетельствуют Геродот, отцом истории зовомый и величайший из великих Плутарх. - Голос у оратора был высокий, пронзительный, и в нем проскальзывали жалобные ноты. - И лишь славному Александру Македонскому удалось победить сих эордов и захватить страну их Эордию, которая в честь Александра назвалась тогда Македонией - сие сказано нашим предком не в поношение, ибо Александра никто в свете победить не сумел. А гордые эорды, сиречь эрды, не желая служить никому, и даже самому Александру, сели на корабли и поплыли искать себе новой родины...

Дальше о приключениях эрдов Джареду послушать не удалось. Герцог кивнул, у историка забрали книгу, а самого оттерли прочь.

Однако стечение обстоятельств привело к тому, что за торжественным столом они оказались рядом. Кайрела пригласили за главный стол - к герцогу с семейством - из этого можно было сделать вывод, что его обвинителям придется туго. А Джаред попал на самый дальний конец, туда же, где и все свитские, сопровождавшие знатных гостей, и вроде бык слугам не причисляемые. И особых яств сюда не перепадало. Но Джаред, утомившийся от стояния в зале больше, чем от целого дня пешего пути, с готовностью сьел и то, что принесли. Сидевший рядом историк деликатно грыз ножку бекаса в пивном соусе, держа ее так, чтобы не запачкать свои длинные кудри.

-- И куда поплыли эрды из Греции? - спросил Джаред.

-- В Рим, конечно, - отвечал историк, не отрываясь от еды. - Они хотели отвоевать его у римского короля. Но Сивилла сделала им предсказание, что они завоюют себе великое королевство на севере. И, минуя множество стран... - Он догрыз косточку и взглянул на Джареда. - Мы раньше встречались? Я тебя что-то не помню, а у меня хорошая память на лица.

-- Нет, не встречались. Меня зовут Джаред, сейчас я состою лекарем при наместнике.

-- Ты не учился в Тримейне? Там ведь нет медицинского факультете.

-- Нет, я получил образование на Юге, - Джаред решил не вдаваться в подробности.

-- А я - магистр Фредегар из Камби. Изучал свободные искусства в Тримейне, потом в Виттенберге, где и защитился. Рад знакомству с ученым собратом.

-- Много чести для меня. Я не закончил курса.

-- Неважно, - вздохнул Фредегар Камбийский. - Наш милый Север счастливо процветает и множит богатства под рукой герцога Тирни, но, к сожалению, образованность здесь...как бы это выразиться... еще не успела пустить корней. И хотя мне грешно было бы жаловаться на пенсион, назначаемый его светлостью...так мало в Эрденоне людей, способных по достоинству оценить труд историка. - Эта тема, вероятно, задевала чувствительные струны его сердца, потому что он не обратил взора на рагу из зайца, сменившее блюдо с бекасом. - Вообще-то я долго жил в германских землях. Но мой тамошний покровитель умер...из-за превратностей судьбы. Я не мог найти другого...и решил вернуться на родину. И корабль мой прибыл в Свантер как раз в разгар мятежа! Представляешь, какой ужас!

-- Да, наверное, это было страшно. Но как историк ты мог утешить себя, что наблюдаешь события великой важности. Разве это не достойная тема для книги! Ты мог бы описать то, что видел сам, а не вычитал на выцветших пергаментах.

-- Возможно... - по лицу магистра было видно, что недавние потрясения были интересны ему гораздо меньше, чем то, что творилось во времена баснословные. - Но его светлость не любит вспоминать о печальных событиях прошлых лет. При том, что все разрешилось благополучно, и к его великой чести, раны, нанесенные герцогству мятежом, столь велики, что должно пройти немало времени, когда их можно будет касаться безболезненно. Однако, представь себе...

Что должен был представить Джаред, потонуло в грянувшем шуме. Вначале звуки были таковы, что Джареду представилось стадо баранов, резвящихся в приюте для буйнопомешанных. Потом все как-то наладилось и получило определенный строй, но тише не стало.

Знатные гости и сам венценосный хозяин, утолив начальный голод и жажду, хотели развлечений. Дали знак музыкантам, скучавшим на хорах,а в зал впустили шутов. Шутами в Эрде были не профессионалы-потешники, и не схолары на вакациях, а уроды, карлики и дурачки. Карлики и карлицы ценились дороже всего, иметь их при себе было для эрдской знати таким же признаком хорошего тона, как для знати Тримейнской - попугаев и обезьян. И специальные посланные объезжали деревни, чтобы выкупить уродцев, буде таковые найдутся, у их родителей.

При Эрдском дворе было два карлика и одна карлица, и еще с десяток шутов и шутих, горбатых - а то и о двух горбах, колченогих и придурочных. Карликов, как любимые игрушки, рядили с пышностью, достойной королевских детей, в шелка и бархат, ошейники и цепи, на которых их нередко водили, были позолочены. Прочим полагались звериные шкуры и пестрые балахоны.

Вся эта орава, вопя и потрясая булавами и погремушками, разбежалась по залу. Бесштанные дураки кувыркались, сверкая бритыми башками и голыми задницами. Карлики плясали, вскочив на столы. Горбуны и горбуньи выделывали столь потешные коленца, что пирующие хохотали до слез, а юной герцогине Ланфузе от смеха стало дурно, и дамам пришлось увести ее в опочивальню, во избежание выкидыша. Общего веселья это происшествие вовсе не нарушило. Музыканты продолжали наяривать на рожках, ротах и мюзетах. Пиво, мед и вино не иссякали. Сосед Джареда, не обращая внимания на шум, продолжал о чем-то увлеченно повествовать, но музыка, крики и хохот его совершенно заглушали. Лишь иногда до Джареда долетали отдельные слова: "После поражения мятежников... доктор Лозоик... секретарь архиепископа... процветание... рог изобилия".

Обед начался засветло, а когда пирующие, утомленные яствами и развлечениями, отвалились от стола, уже начало темнеть. Но праздник не закончился. Объявили, что во дворе, ради угождения его светлости и гостей, будет показано представление. Джаред был уверен, что вниманию знатной публики представят медвежью травлю, или, для разнообразия, бараньи бои. Он ошибся.

Во внутреннем дворе, против большого балкона, поставили деревянный помост. Представлять на этакой сцене можно было лишь в хорошую погду, но сегодня и стояла таковая, а множество факелов затмили своим пламенем вечерний свет. Для герцога и его семьи, а также почетных гостей были поставлены кресла. Ланфуза не вернулась, и ее место занял второй сын герцога - Гарнего, мальчик хилый, бледный, во всем уступавший старшему брату. Другим знатным гостям были устроены сиденья против крыльца и на лестнице. Прочие, если они хотели смотреть представление, должны были жаться у окон или найти место во дворе, не заграждая обзор благородной публике.

Джаред предпочел спуститься во двор. В зале стало жарко, душистые травы, курившиеся на жаровнях, не могли изгнать духоты и тяжелых испарений, и логично было предположить, что представление, каковое следовало устроить во дворце, было перенесено за его пределы, чтобы гости могли без помех насладиться свежим осенним воздухом. Не зря они пришли в подбитой мехом одежде - теперь, на холодке, им будет хорошо. Хотя это еще не гарантия от простуды.

Зазвучала музыка, ничем не напоминавшая ту, что исполняли в зале. Только флейта и барабан, сочетание нежного и зловещего, утонченного и простого. Затем на подмостках появилась женщина в красном платье и синем плаще. Джаред не без удивления узнал в ней Зику. Значит, Диниш добился своего, и "Дети вдовы" играют при дворе (или хотя бы во дворе этого двора). Приятно видеть, что хоть чьи-то мечты сбываются. Зика отчитала пролог, из коего зрители могли узнать, что собственно им покажут, и представление началось.

Пьеса была Джареду знакома - он несколько раз видел ее в Нессе и Скеле, в Карнионе она была довольно популярна. Называлась она "Игра на перекрестке". Содержание ее было следующее. Некий молодой человек, введенный в грех и долги злыми приятелями, продал душу дьяволу, а потом, раскаявшись в содеянном, рассказал обо всем своей невесте. Та, с помощью колдуна вызывала дьявола и предлагала ему выкупить душу жениха ценой собственной. Враг рода человеческого с радостью соглашался, ибо душа невинной девы ценилась в аду много выше души грешника. Девушка подписывала адский договор и умирала. Дьявол хотел тащить ее в преисподнюю, но явилась Святая Дева и запрещала отцу лжи простирать власть на эту душу, ибо отдана она за ближнего, и грех ее не коснулся. Правда, в некоторых представлениях, вероятно, по требованию церковных властей, Богородицу заменял ангел. Но суть дела от этого не менялась - сатана был посрамлен. Джаред был лишен удовольствия переживать, как большинство зрителей, за судьбу героев истории, и с ноющим сердцем ожидать, чем все закончится, зато мог оценить мастерство своих знакомцев.

В пути, когда "Дети вдовы" выступали на деревенских площадях и на постоялых дворах, они выбирали пьесы попроще, а представлять старались подоходчивей. Сейчас Джареда поразило, как четко и красиво звучат их голоса, как отточены движения. Неплохо Диниш их натаскал... Грешного юношу изображал Баларт, а его брат, изменивший внешность с помощью рыжей бороды и лохматого парика - коварного приятеля. Явившийся в следующей сцене Матфре предстал дьяволом. Его мрачная физиономия и низкий голос как нельзя лучше подходили для этой роли. Злоба, с которой он вещал, казалась неподдельной, и он нагнал на зрителей такого страху, что женщины взвизгивали, а мужчины бледнели. Невозможно было представить, что это исчадие ада не так давно валялось на дне повозки и повествовало о своих детских несчастьях. А вот комедиантку, изображавшую невесту, Джаред не узнавал. Зику он уже видел, следовательно, это должна быть Дагмар. Но это никак не могла быть она. Женщина была того же роста и сложения, но этим сходство исчерпывалось. Дагмар ходила, как деревянная, - эта двигалась легко, словно пузырек воздуха по воде. Голос Дагмар ничего не выражал - у этой он был глубок и звучен. И главное, эта женщина была красавицей, а на Дагмар никто бы не задержал взгляда. Стало быть, Диниш нанял новую актрису? Возможно... но Джаред припомнил, как Диниш запрещал жене играть в деревнях. потому что ей предстоит покорить Эрденон, Выходит, он был прав...и это Дагмар. Неужто платье и немного краски на лице могут так преобразить женщину? И еще неверный свет... и тени от факелов... и вздох, пробегающий среди потрясенной толпы.

За этими размышлениями Джаред пропустил объяснение между женихом и невестой. Меж тем начиналась сцена, по которой пьеса получила свое название. Девушка и колдун приходили на перекресток, чтобы воззвать к нечистой силе. Колдуна играл Диниш, и Джаред подивился, насколько тот хороший актер. Облик его (долгополый плащ, рогатая шляпа, длинная борода) был зловещ, голос вкрадчив. В то же время было в нем нечто, никак не вмещавшееся в представление о злодее. Колдун отговаривал девушку отказаться от своих намерений, рисуя картины вечных мук, ожидающих ее после сделки с дьяволом. Предполагалось, что он лицемерит, набивает себе цену - а заодно позволяет зрителям в очередной раз сладко ужаснуться. Но в голосе Диниша лицемерия не было. И слышалось в нем грустное сочувствие к той, что бесповоротно решила погубить свою душу, и горечь, из-за того, что сам он давно обречен аду.

Девушка отвечала, что готова снести вечные муки ради того, кого любит. Сгорая в адском пламени, она будет утешаться тем, что ее возлюбленный спасен от этих страданий. Ибо не может она вкусить райского блаженства, если возлюбленный отдан на погибель. В отчаянии она отвернулась от колдуна, обратив к публике лицо - чистое, совершенное, высветленное изнутри пламенем страсти.

Джаред шагнул вперед, раздвигая зрителей, наступив кому-то на ногу. На него зашикали, но он оставил это без внимания. Словно туман развеялся, и он впервые ясно увидел лицо женщины на помосте. Он узнал ее. Часть вторая ЗАПЕРТЫЙ САД

1. Эрденон. Гостиница "Цветущий вертоград".

-- Еще раз! Начали, пошли! - Диниш ударил в барабан, задавая ритм, Матфре приложил к губам флейту, Зика взялась за лютню, Дагмар, Гиро и Баларт с трех сторон двинулись к середине двора.

Теперь Джаред по-новому научился оценивать этих разгильдяев, жуликов и обжор, какими гистрионы обычно представлялись со стороны. Зависимость от капризов публики и диктаторские замашки Диниша заставили их приобрести множество умений, и довести их до степени мастерства. Они играли на любых музыкальных инструментах, с легкостью переходили от мираклей к фарсам, пели и танцевали, и при случае могли показать такие трюки, что позавидовали бы фокусники и акробаты. Между ними нередко вспыхивали стычки и склоки, но они никогда не ссорились из-за главного - из-за своего ремесла. Они врали по всякому поводу, воровали кур, путались с кем попало по придорожным кабакам, и лебезили перед каждым, имеющим деньги и власть. Они были достойны уважения.

Дорвавшись до того, о чем так долго мечтал - милости правителя, Диниш не успокоился. И постоянно придумывал что-то новое, дабы блеснуть на придворных увеселениях. И те, кто знал его, не поручились бы, что он это делает только ради удовольствия своего высокого покровителя. В последние дни ему пришло в голову усовершенствовать то, что казалось бы, усовершенствовать было невозможно - танец с мечами.

Теперь мечи не втыкали в землю, и Дагмар танцевала не одна. И она, и Гиро с Балартом были одинаково важны в замысле Диниша.

Братья держали в каждой руке по мечу. И, сойдясь, они начали танец, который был в то же время и поединком. В Эрде, где использовали широкие, тяжелые клинки, не фехтовали двумя мечами одновременно - ни в древности, ни в нынешние времена. Это был исконно карнионский обычай, да и в Древней Земле он уже почти вышел из употребления. Однако о нем еще помнили. Конечно, комедианты могли лишь приблизительно ознакомиться с такой манерой фехтования, но достаточно было усвоить несколько основных приемов. Как положено, танец с мечами начинали в медленном темпе. Братья бились, сталкивались и отступали, мечи вращались мельницами, а между бойцами, между мечами кружилась безоружная женщина. Мечи клацали над ее головой и под ногами, свистели там, где она только что стояла, но она каждый раз убегала, ускользала, исчезала. Из-за прохладной погоды все трое танцевали не босиком, а в обмотках на ногах, и движения их оставались беззвучны. Слышалось только клацанье мечей, музыка и перестук барабана. Фигуры усложнялись. Братья, не сталкиваясь, перебрасывали мечи друг другу, а Дагмар продолжала кружить, и казалось немыслимым, что летающие клинки не задевают ее, потому что она не делала видимых попыток увернуться - лишь оказывалась быстрее меча.

Барабан выбил яростную дробь, музыка оборвалась и танцоры внезапно остановились - Дагмар посредине, братья - по бокам. Правые руки они подняли так, что острия мечей соединились над головой Дагмар под острым углом, левые резко опустили, и клинки вонзились в землю двора.

-- Что, славно? - сказал Диниш, переводя дыхание, - Вначале я хотел, чтобы танцевали вчетвером - двое мужчин, и две женщины. Попробовали - не смотрится.

Джаред, сидевший на крыльце, промолчал. Диниш и не ждал ответа. Он поставил барабан и пошел к танцорам с какими-то очередными указаниями.

Почему я здесь? - думал Джаред, глядя на них. Почему не в Вальграме, не в Дуэргаре, рядом с Кайрелом, не на дороге в Тримейн? Почему застрял в гостинице под вывеской, на которой местный маляр изобразил нечто, даже отдаленно не напоминающее цветущую лозу - ибо в этих землях, по крайней мере с тех пор, как эрды отвоевали их у карнионцев, не было виноградников.

Кайрел уехал в Вальграм. Перед этим настоял на том, что не откажется от своих полномочий. Местные сеньеры, возмущенные тем, что он повесил очередных грабителей, из числа, как выяснилось, их беглых латников, и вместо того, чтоб выдать их господам, и тем лишил последних законного удовольствия обрубить злодеям руки-ноги, подняли шум и ор на весь Эрденон, но Тирни Йосселинг принял сторону имперского наместника. Вообще Джаред заметил, что Кайрела здесь крепко не любят, и если бы не милость герцога и преданность собственных солдат, туго бы ему пришлось. А теперь и он, Джаред, ушел. С точки зрения военного, каким является Кайрел дезертировал. Если не хуже.

Неизвестно, понял ли Кайрел, что произошло. Но в последние дни у Джареда было ощущение, что не он наблюдает за Кайрелом, а наоборот. Не то, чтоб тот обращал на него особое внимание, но все же... Задерживать Джареда, когда тот попросил разрешения уйти, не стал. И даже отказался забрать лошадь, которую дал Джареду для поездки в Эрденон - подарил, мол, и нечего там. И Джаред перебрался в гостиницу на улице Гремящего Молота, что за часовней блаженного Сальвия.

Хорошо, что он, даже мысленно, не позволил себе посмеяться над Кайрелом, завороженным женщиной, не существующей в действительности... по крайней мере, в э_т_о_й_ действительности. Потому что сам он оказался хуже Кайрела с его любовью к сновидению.

Он видел сон, и это был чужой сон, и сон этот воплотился явью. А в яви была женщина, и она давно была рядом, и принадлежала другому. И Джаред не знал,что ему делать.

А казалось бы, чего уж проще! Молодая жена старого, и ничуть не ревнивого мужа. Только подмигни, и она твоя. А то и подмигивать не надо. Сама молодка обо всем позаботится. Встречается сплошь и рядом. И вот выпал случай, может быть, один на тысячу, когда обычные мерки неприемлемы.

Странно - Джаред тоже не испытывал к Динишу ревности, хотя тот явно любил жену. Но он (Джаред достаточно узнал этого человека) любил в ней актрису. Так же, как и другие. Может быть, больше, чем другие, потому что Дагмар-комедиантка была его творением. И потому что он играл вместе с ней. Но в сущности, не отличался от тех, кто восхищался Дагмар на подмостках и забывал о ней, стоило эти подмостки покинуть. Так же, как забыл о ней, например, Кайрел.

А Джареду не было дела до Дагмар-актрисы. С того вечера, как он увидел ее в "Игре на перекрестке", представлений с ее участием он не смотрел. Не нужно было. Потому что у нее в_с_е_г_д_а_ было такое лицо, как в том сне, как в тот миг она ради любви принимала вечные мытарства. В тени повседневной жизни лицо ее становилось блеклым и невыразительным, но Джаред научился видеть его в свете истины. Истиной была любовь.

Но ведома ли была истина самой Дагмар? Джаред не знал. Она не страдала душевной раздвоенностью, какую Джаред заметил в Кайреле Рондинге. Кажется, она вообще не страдала. И не притворялась равнодушной - она была равнодушной. Всегда. Когда не играла. Но можно ли сыграть великую любовь, не испытав ее? Чем был сон - сон Дагмар, в этом теперь не приходилось сомневаться, - мечтой о том, чего ей не дано, или все же воспоминанием?

За то время, что они не виделись, Дагмар не стала разговорчивей. Зато разговорчив был Диниш. И Джаред спросил его, как Дагмар попала в труппу. И услышал, что она прибилась к "Детям вдовы" вскоре после злосчастного мятежа, когда она скиталась по дорогам, как многие жители Эрденона, оставшись в те поры без крова, А что с ней было раньше, он не знал.

-- Она говорит, что не помнит, - сказал он, - а я не выспрашиваю. Не хочет она, чтоб к ней в душу лезли, и пусть себе.

Наверное, он был прав. Легко было догадаться, что могло случиться с молодой женщиной в тот страшный год ( а Дагмар тогда была совсем юной), и почему она не хотела вспомнить об этом. Но Джареду от этого было не легче.

Никто из актеров не спросил его, какого черта он перебрался в гостиницу, и не ищет никаких дел. Возможно, это их не интересовало, они были поглощены своими заботами. Теперь он платил за себя сам - тем более нет причин беспокоится о нем. Если бы он искал возможности увидеть их выступления при дворе или в домах местной знати, то Диниш, вероятно, что-то заподозрил бы. Но Джаред туда не ходил. А то, что он наблюдает за их репетициями - это другое дело. Живет он здесь.

"Дети вдовы" процветали. У них было жилье, их лошади стояли в конюшне, и все ели досыта. В кубышку сыпались не только эртоги и альбы, но и монеты высокого достоинства. И ясно было, что по крайней мере до весны, никуда они из Эрденона не тронутся. Сложись обстоятельства по другому, Нетль, хозяин "Цветущего вертограда" был бы недоволен присутствием актерской братии под его крышей. Но комедианты не только платили - они нынче пользовались покровительством его светлости герцога. А потому хозяин с благосклонностью смотрел на гистрионов, и не возражал, что они болтаются по двору, мешая слугам и постояльцам. А они репетировали во дворе ежедневно - Диниш стремился использовать время, которое осталось до холодов. Поэтому ежедневные преображения Дагмар происходили на глазах у Джареда. Что лишь ухудшало положение. Слишком ясно он видел, насколько она отличается от женщин, которых он знал до сих пор - и как мужчина, и как лекарь.

Нужно было что-то делать. Что угодно, только не сидеть вот так, сложа руки. Либо добиваться внимания Дагмар - если не любви, либо плюнуть на все и возвращаться в Тримейн. Но Джаред не находил в себе сил. А еще привык советовать другим, как им справляться с напастями! Вот так, лекарь. Исцелиться сам ты не сумел.

Комедианты собрали свои инструменты и пошли обедать. Звали Джареда, но он отговорился, что не голоден. И остался на приступке во дворе, где сразу же возникли и куры, и грязный шелудивый пес, кормящийся при кухне, и визгливая прислуга.

А следом за курами во двор вкатился магистр Фредегар Камбийский. Не в первый уже раз.

Он отыскал Джареда вскоре после того, как лекарь переехал в "Цветущий вертоград", и явился в гости. Никаких особых целей магистр не преследовал. Просто в Эрденоне ему особо не с кем было общаться. Университета здесь не имелось. Грамотное сословие, конечно, было представлено, но юристы и медикусы в Эрденоне были безоговорочно прагматичны, учителя едва ли продвинулись в знаниях дальше купеческих детишек, коих обучали грамоте и счету, а со священнослужителями беседовать об языческом прошлом было небезопасно. Джаред неосмотрительно выказал интерес к научным изысканиям Фредегара, и с тех пор вынужден был выслушивать жалобы "сколь трудно нам, образованным людям, среди невежества", а также соображения насчет героических, великих и победоносных событий, несправедливо скрытых от человечества враждебными эрдам историкам. Герцог Тирни в общем и целом труды Фредегара одобрял, но, к сожалению, не читал их. По правде говоря, он вообще ничего не читал, кроме финансовых отчетов и договоров с соседними государями. Фредегару такое невнимание было обидно, однако герцогский пенсион служил ощутимым противовесом этой обиде. Магистр вообще не понимал, как ученый может жить без покровителя, и посему не делал попыток покинуть меркантильный Эрденон ради академических кругов Тримейна или Карнионы. А поговорить все же хотелось.

Джареда он порой забавлял, порой раздражал - и порядком. Но от бесед с ним он не уклонялся. Во-первых, потому что больших знаний и душевных сил для них не требовалось. Достаточно было выказать какую-то тень интереса, и временами говорить "да" или "нет". А потом в нынешнем приливе мучительной неопределенности иногда утешительно видеть человека, который настолько понятен, как Фредегар.

Он всегда одевался так же старательно, как на приеме во дворце. и с той мерой щегольства, которую допускали сословные ограничения, а из-за маленького роста и деликатного телосложения, носил кафтан с подбитыми плечами и башмаки на каблуках. Слабость, в общем, простительная. Поверх кафтана на нем была длинная зеленая накидка, а берет сегодня он сменил на суконную шляпу с наушниками.

Магистр задумчиво осмотрел приступку, на которой сидел Джаред. Пришел к выводу, что обмахивай ее рукавом, не обмахивай - чище не станет. И со вздохом сел.

-- К Рождеству новый свой труд представить не успею, - сообщил он. То есть, он почти закончен, но еще переписчику работать, переплетчику... Весь пенсион почти на этих кровопийц уходит. К Пасхе я обязан уложиться.

-- Об эрдах труд?

-- Об эрдах. Об эрдской письменности.

-- Как любопытно, - вяло сказал Джаред. - А меня-то всегда учили,что у эрдов своей письменности не было, и первой книгой на эрдском языке был перевод Библии, сделанный епископом Бильгой...

Фредегар едва дождался конца фразы.

-- Но, но, но... заслуги святого епископа неоспоримы... а как же руны?

-- А ты умеешь читать руны?

-- Всякий грамотный человек бы умел, если б ознакомился с моими открытиями. Вот ты греческий язык знаешь? - с внезапной подозрительностью спросил он.

-- Плохо. Могу на рынке объясниться, не более

-- Видишь! Вот плоды повсеместного искажения знаний. А меж тем эрды говорили на греческом языке, точнее, древнегреческий язык следовало назвать эрдским.

-- Почему на греческом?

-- На каком же языке им говорить, если они жили в Греции? А я это доказал. Но за время скитаний язык испортился до неузнаваемости. Хотя некоторые слова сохранились.

-- Может они просто перешли в эрдский из греческого?

-- Ничего подобного. Сразу видно, что ты знаком с греческим изустно, а на письменность внимания не обращал. Между тем эрдские руны - это искаженные греческик буквы. Это же сразу заметно!

-- Угу. А ты сам-то читаешь по- гречески?

Фредегар надулся. С уст его явно готова была сорваться сентенция о лекарях-недоучках, судящих о том, что выше их понимания. Но, видимо, счел, что ссориться с Джаредом пока не стоит, и ограничился сакраментальным:

-- Уж греческую книгу от латинской всяко отличу. - И тут же сменил тему: - А правда, что Кайрел Рондинг такой зверь, как о нем говорят?

-- Не хуже, чем другие на его месте. Может, даже лучше.

-- Так что же ты сбежал со службы у него?

-- А я и не собирался там оставаться. - И рассказывать Фредегару все, как есть, Джаред тоже не собирался. - Просто я ему обязан, и не мог сразу уйти.

-- Чем обязан? - глазки магистра зажглись любопытством.

-- Возможно, жизнью, поскольку взять с меня больше нечего. На торговый и ремесленный обоз, с которым я шел на Север, напали разбойники, и наместник с охраной подоспел исключительно ко времени.

Фредегар испустил протяжный вздох.

-- Ужасно. То есть, ужасно, что напали, а не то, что спасли... Но как я тебя понимаю!... Я ведь тоже пережил нечто подобное.

-- Да? - безразлично отозвался Джаред.

-- Ну, я же говорил, что вернулся из Германии в годину смуты. А я, достаточно долго прожив в иных землях, совсем ничего не знал о том, что происходит у нас... и когда приехал, еще не понял. И когда выехали из Свантера... а что тогда творилось на дорогах, Господи Боже мой! .. и тут-то меня схватили.

-- Разбойники?

-- Нет, солдаты... я понимаю, что воинам суровость необходима, но есть же какие-то границы...

Магистру явно не хотелось подробно повествовать о пережитом, поэтому историю своих бедствий он опустил, сразу перейдя к счастливому избавлению.

-- На мою удачу, через ту деревню проезжал доктор Поссар...

-- Кто такой доктор Поссар?

-- Разве я о нем не рассказывал? Не может такого быть! Доктор Лозоик Поссар.

-- Да, кажется, ты упоминал.

-- Упоминал! Это такая история! Мы с ним часто встречались в Виттенберге, а потом он уехал в Полонию, хотя не понимаю, зачем, там же дикие сарматы, хотя и просвещенные светом крещения, и Татария со схизматиками... так вот, он за те годы, что я не видел его, вернулся, и был тогда советником принца Раднора, и вел переговоры с герцогом. Поэтому принц дал ему охрану. а доктор Лозоик узнал меня, и велел освободить, и они даже вернули, что отобрали... Сил нет передать, сколь я ему благодарен! Доктор Лозоик не только спас меня - он открыл мне глаза на то, что происходит в Эрде.

-- А я вот до сей поры не знаю, что тогда происходило, - сказал Джаред. Просто так сказал, наугад.

Магистр довольно осклабился.

-- Не мудрено! До сих пор тысячи людей блуждают в паутине ложных представлений о событиях рокового года. И лишь тот, кто невредимым вышел из этого горнила битв, злосчастий и предательства, может судить о них непредвзято, И хотя предательство я упомянул последним в ряду, пожалуй, его следовало бы назвать во главе...

-- Всякий мятеж есть предательство, - заметил Джаред. Вялость его незаметно расточилась.

-- Безусловно. Но там дело обстояло куда как хуже. Северные сеньеры подняли мятеж против нашего доброго господина, ища сорвать с его чела герцогскую корону, и возложить ее на голову Гибиха Мьюринга. Господин наш принял необходимые меры, а именно: воззвал к помощи своего сюзерена, нашего императора, и одновременно послал на подавление мятежа Эйнара Вальграма.

-- Он ведь был не из владетелей Вальграма, насколько я знаю. Просто родом из этого города.

-- Совершенно верно. Вальграм - герцогский город. А тот человек был рода незнатного, возвысившийся благодаря храбрости на военной службе, и стой поры почитаемый за безукоризненно верного. Увы - это мое личное наблюдение - ничто так не затмевает глаза и знати, и простонародью, как показная смелость. Итак, он вытеснил мятежников из соименного ему города, и прельстившись успехом у черни, сам поднял знамя мятежа. Что самое ужасное к предателю примкнули не только мужики, но и сеньеры, доселе сохранявшие верность герцогу, или, точнее, видимость ее.

-- Например, Гудлейф Дагнальд.

-- И, к сожалению, не он один... Неизвестно, что за бедствия ожидали бы впереди наш край, но по неизреченной мудрости Господней, в тот час, когда негодяй, казавшийся честным, пал в пучину греха, грешник раскаялся. Гибих Мьюринг покинул соучастников своих в злых деяниях, и желая испросить прощения у его светлости, примкнул к войску принца Раднора. Дальнейшее известно. Принц одержал убедительную победу, предатель понес заслуженную кару.

-- Как я слышал, Вальграм был казнен там же, на севере.

-- Точно так же, как и его приспешники. А город Вальграм, за то, что поддержал злодея, лишился своих укреплений.

-- Вообще-то это странно... я не о городе говорю. Обычно в подобных случаях правители стремятся преподать некий урок. Почему Вальграма и его приспешников не привели на суд его светлости, почему казнили их не в Эрденоне?

-- Мне причины сего неизвестны. Должно быть, потому, что правосудие чинил принц Раднор, а он не может принимать эрдских обычаев близко к сердцу...

-- Выходить, его поспешность виной тому, что в простонародье по сию пору Вальграма считают героем и заступником, а Мьюринга - злодеем. Я сам слышал подобные разговоры.

-- Простонародье! - краткая реплика Фредегара была красноречивей длиннейших элоквенций.

-- И не совпадение ли - укрепления порта Вальграм теперь отстраивает Кайрел Рондинг... Прости, я отвлекся. Ты что-то начинал насчет доктора... как его...

-- Лозоик. Он тогда был посредником на переговорах между принцем, Мьюрингом и герцогом. И, несмотря на то, что был занят столь ответственным поручением, нашел время, чтобы написать для меня рекомендательное письмо к секретарю архиепископа Сагиттария. И по приезде в Эрденон я нашел у него приют... а потом был представлен его светлости... но я уже рассказывал об этом.

-- Верно. А Мьюринг, стало быть, умер. Кстати, а сколько ему было лет?

-- Не то под тридцать, не то за тридцать, я точно не помню.

-- А отчего он умер?

-- Да заболел, и все... Зачем ты спрашиваешь?

-- Я лекарь. Мне следует знать, чем хворают люди... и от чего умирают.

Но магистр о смерти ни говорить, ни слушать не желал.

-- Однако, вернемся к доктору Лозоику. Я предполагал, что после победы он останется при сиятельном своем покровителе. Это естественно - он оказал принцу столько услуг, и тот его весьма жаловал. Но впоследствии я узнал, что доктор выбрал академическую стезю, и преподает сейчас в Тримейнском университете. Мне для подобного недостает силы характера. Увы! В Эрденоне у меня нет научных противников, но и соратников тоже нет.

Фредегар вернулся к излюбленной теме - своей тяжкой доле. Зная, что рассуждать о сем предмете магистр может до бесконечности, Джаред совсем перестал слушать. У него было ощущение, что он услышал нечто важное. Может быть то, зачем он явился в герцогство Эрдское. А своим ощущениям он привык доверять. Но что именно? То, что относилось к Вальграму и Мьюрингу, он, в общем, знал и раньше. Неужто дело в том тримейнском юристе? Но тогда при чем здесь Кайрел? Возможно, они как-то связаны... В университете Кайрел не учился, это Джаред из общения с ним знал точно. Да и невместно человеку высокого рода протирать штаны на университетских скамьях... Но они могут позволить себе нанять учителей. И Кайрел для военного неплохо знает законы. С другой стороны при его нынешней должности он обязан их знать...

Размышления Джареда прервали Диниш, Матфре и Дагмар. Глава труппы о чем-то спорил с помощником, Дагмар, по обыкновению, помалкивала.

-- А если нам вломят? - озабоченно спросил Матфре.

-- С чего бы вдруг?

-- А не вдруг! Вот скажи, - обратился он к Джареду, и в упор не видя сидящего рядом Фредегара, - лекарю, который состоит, к примеру, при короле, простонародье лечить запрещается?

-- Верно. Иначе он лишится места.

-- А то и головы!

-- Насчет головы не слышал, - сказал Джаред. - Врать не буду.

-- Ну хорошо, то есть плохо. Мы увеселяем его светлость - и притом работаем для каких-то мясников! Попрут нас после того из дворца в три шеи, и ладно еще, если горячих не всыплют.

-- Во-первых, не так часто мы его светлость увеселяем. А во-вторых, не улавливаешь ты, Матфре, духа времени. Гильдиям и цехам нынче герцог покровительствует. И в том, чтоб представлять для них, поношения нет.

-- О чем вообще речь? - осведомился Джаред.

-- Приходил, пока мы обедали, старшина гильдии мясников. У них праздник в день святого Мартина. Будет шествие, ряжения всяческие. Потом они быка выставляют городу. Представляешь - гоняют его по улицам и каждый горожанин, взявши дубинку, может бычару бить. Пока не забьют совсем. А после жарят.

-- Милый обычай.

-- Какой есть. И они всегда нанимают актеров, чтоб представляли для города - в их честь. Гильдия мясников - одна из самых богатых. И теперь они хотят нанять тех комедиантов, что выступают при дворе. так им чести больше будет. И готовы за это платить.

-- До дня святого Мартина почти два месяца...

-- А мясники - люди основательные. Заранее обращаются, чтоб других найти, если мы откажемся. А Матфре бухтит... договор срывает. И ведь будут еще праздники других гильдий. И церковные! И, как ее светлость, даст Бог, счастливо разродится, тоже будут увеселения. А уж на святках-то как мы развернемся! Нет, в Эрденоне, кабы не зимы эти омерзительные, жить очень даже можно. Кстати, - Диниш уронил, наконец, взгляд на Фредегара, - нам может понадобиться что-то новенькое. Магистр, вы никогда не думали о том, чтоб сочинить миракль, пастораль или что-нибудь в этом духе?

Фредегар сделался весь негодование. Даже стоя, он был бы по плечо комедианту, сейчас же Диниш и вовсе возвышался над ним. Поэтому ученый муж напыжился, как умел.

-- Я - служитель истины, и не унижаюсь до вымыслов, которые тешат грубую толпу!

-- И очень зря, - сказал Диниш голосом мягким и проникновенным, каким обычно вещал с подмостков.

Фредегара аж передернуло. Он покосился на Джареда, ожидая поддержки. Не дождался. Поднялся на ноги и гордо сказал:

-- До свиданья, ученый собрат. надеюсь в другой раз застать тебя в более достойном обществе.

-- Смешной он, право, - молвил Диниш вслед удалявшемуся магистру. Надо будет изобразить такого в фарсе. Мы тут к одному торговцу собрались. Такая история: бывает, знатный господин по завещанию платья свои слугам отпишет, а им носить нельзя, закон не позволяет. Вот они этому торговцу и сбывают... Хотим посмотреть, не найдется ли нам что подходящее для представлений. Ты идешь? - обратился он к Дагмар.

-- Нет, пожалуй. Сами разберетесь.

-- Ну, как хочешь. Лекарь, присматривай тут за моей женой, чтоб она глупостей не натворила. - Посмеиваясь, Диниш в сопровождении Матфре двинулся прочь. Дагмар и Джаред остались вдвоем. И окна гостиницы жадно смотрели на них, и двери скалились. Во всяком случае, так казалось Джареду.

Дагмар была в том же ветхом платье, в каком танцевала час назад, разве что башмаки обула. Прямо поверх обмоток. Наверное, не было на свете женщины, которую так мало волновало бы, как она выглядит.

Потому что ей это не надо.

Почему он не в силах объясниться с ней? Не мальчик ведь. Да и она не наивная девица, не понимающая, чего хотят от нее мужчины, и что ей самой от мужчин нужно. У этих людей, изрядно битых жизнью, все просто. И только он сам все запутывает.

-- Дагмар, - сказал он, - откуда ты родом?

Ну вот. Хуже было бы только "как ты думаешь, будет ли сегодня дождь?"

-- А какая разница?

-- Понимаешь, Диниш вроде бы говорил, что ты из Эрда. И я тоже из Эрда, из Нантгалимского края. Хотел узнать...

-- Ты из Эрда, тебя зовут Джаред, ты лекарь, и, наверное хороший человек. А я никто, и звать никак, - она произнесла это без вызова и самоуничижения, но под взглядом ее светлых глаз Джареду стало не по себе. Будто бы она, нимало не вникая, знает о нем все. А он о ней - ничего.

Дагмар ушла, и стало ему холодно. Наверное, он слишком долго сидел во дворе. Солнце вводит в обман, но сентябрь уже, не июнь..

При чем тут июнь?

В июне он впервые столкнулся с "Детьми вдовы", когда шел в Тримейн, а они - навстречу. Тогда он впервые увидел Дагмар - во сне, в ее сне...

Кто мешает сделать это снова, если дан ему такой дар - проникать в чужие сны? Тогда он сможет понять почему Дагмар - такая, какая есть. Ведь помнится, в тот раз он подумал - человек, который видит этот сон, болен. И нечего откладывать. Сегодня же. Ночью.

Комедианты занимали три крайних комнаты в левом крыле, на втором этаже. Джаред жил наискосок от них. Поэтому ему было более-менее слышно, что там происходит.

Диниш и Матфре вернулись от торговца, когда начало темнеть, волоча охапку какого-то барахла. Остальные с топотом примчались смотреть приобретения, причем братья шумели не меньше, чем Зика. Суета вокруг тряпок продолжалась до вечера, потом Зика забрала все к себе - перешивать. Рукодельницей в труппе была она, Дагмар хватало лишь на то, чтоб чинить прорехи и ставить заплаты. Мужчины спустились вниз - промочить горло, а заодно, как было обговорено с хозяином - спеть что-нибудь, благо в запасе у "Детей вдовы" хватало и героических песен и похабных куплетов, или, ежели угодно посетителям, разыграть короткие дурашливые сценки. Диниш вернулся раньше остальных - слышны были шаги в коридоре и стук двери. Ему, как главе труппы, не подобало быть все время на виду, да и устал, наверное, возраст сказывается.

Джаред ждал. Ему нужно было,чтоб Дагмар крепко спала. А если она успела задремать, то приход Диниша ее разбудил. Может быть, после того, как он лег, она снова заснула. А может, и нет... Что тут странного - Диниш ее муж, имеет на нее право. Все эти дни Джаред старался о таком не думать, но тут деваться было некуда.

Когда к полуночи все стихло, Джаред достал из сумки черные камни. Свечу зажигать не стал, хотя немного света было необходимо. Но с него хватит отблеска луны, проникавшего сквозь щель между ставнями. Он положил камни на столе так, чтоб оба были в поле зрения. Гишер слева, обсидиан справа. В принципе, порядок не имел значения, но Джаред так привык. Лунный луч отражался от глянцевой поверхности, заставляя камни жутковато отсвечивать. Чтобы человек заснул, ему достаточно смотреть на один из камней, но чтоб сновидцу войти в нужное состояние, необходимо видеть оба .

Джаред уселся на постели, дыша так, как его научили в ханаке. Он смотрел на оба камня, но главное - на ту невидимую точку между ними, где должен пересекаться отраженный свет. Только сновидец способен ее определить.

Постепенно ощущение собственного тела исчезало, сознание обретало собственную жизнь. И когда оно стало свободным, Джаред отпуская себя, подумал о Дагмар. И вошел в сон.

Поначалу он ничего не увидел. Были только звуки. Омерзительный громкий скрип и глухой отупляющий шум. И клубящееся серое марево... за которым нечто маслянисто переливается. Бред воспаленного сознания? Но сон не имел привкуса кошмара, напротив, в нем было спокойствие, устойчивость.

Когда марево стало рассеиваться, Джаред понял, что это такое, хотя видение не приобрело ясности. Дымка над морем... и пронзительные крики чаек, и грохот прибоя. Все было блеклым, серым, белесым. Море и небо не имели цвета, но Джаред знал, что во сне это бывает часто. Он видел клочья пены на темных волнах, плоский песчаный берег с кромкою из водорослей и плавника, перевернутую рыбачью лодку. Чайки проносились над волнами, задевая их крыльями. В этой картине не было ничего привлекательного, но и отталкивающего тоже не было. И спящая не хотела уходить отсюда.

Но она ушла. Небо перевернулось и окрасилось красным. Пожар? Кровь?

Земля была изрыта, истоптана, обожжена. И на ней валялись люди. Некоторые шевелились, и это было еще страшнее, чем полная неподвижность. Взгляд внезапно остановился на лежавшей навзничь женщине, полной, темноволосой, а вместо лица у нее...вместо лица...

Скачут кони, кричат всадники. И сыплется земля в подвал. Она не одна в подвале - кто-то схватил ее, зажал рот, чтоб не кричала... но это не враг, не насильник, он хочет спасти ее, спрятать, и боится, что она выдаст себя. Совсем рядом - плоское лицо с редкими усами.

... Грязная дорога. Дождь. Вдоль дороги - столбы с колесами. На них расселось воронье. И клюют, клюют распятых на колесах мертвецов...

...Деревушка без огней, куда дорога привела ее и того, другого. У одного дома штандарт с огромной темной жабой. Но это не жаба. Это роза. Они входят в дом...

А дальше - провал. Пустота. Не обычная пустота - место, где ничего нет, а ПУСТОТА. Живая, шевелящаяся, та что заполняет все обозримое пространство, и грозит поглотить все, что с ней соприкасается. За ней нет ничего. И если войти в нее, остановится сердце. И при виде этой зыблющейся завесы - нет, не тьмы, тьма имеет определенность, Пустота же определению не подлежала - Джареду стало так страшно, что он вышел из сна.

Но не проснулся. Из того состояния, куда он себя погрузил, так просто не выйдешь. Поэтому Джаред проспал без всяких видений. И первое чувство, которое он испытал при пробуждении было - стыд.

Он устыдился вовсе не страха, испытанного во сне. А того, что вообще счел себя вправе подглядывать. Он, видите ли, лекарь, он из снов узнает правду о Дагмар. И узнал.

Что там вчера лепетал Фредегар о испытанных им страхах? И всего-то его ограбили (при том, что деньги потом вернули ) и может, слегка побили. Но то, что испытала Дагмар во время мятежа, было столь ужасно, что сознание ее не выдержало. И, когда она утверждает, что не помнит, откуда она, что с ней было, и как ее зовут - это не отговорки для докучливых собеседников. Она действительно потеряла память.

И он как наяву услышал голос рабби Итамара, ведущего с ас-Сули одну из своих бесконечных дискуссий. В тот раз речь шла, кажется, о свободе воли. И каббалист сказал: "Против собственной воли можно потерять только жизнь или честь. С рассудком или памятью расстаются лишь тогда, когда сами этого хотят".

Ну и что? Дагмар забыла о прошлом, чтобы жить для будущего, на что иначе у нее не достало бы сил. И мудро поступил Диниш, когда не стал копаться в ее прошлом. Поэтому, наверное, она и осталась с ним. А Джаред поступил как самонадеянный дурак.

Ну и к черту все! Он не герой рыцарского романа, вздыхающего о недоступной даме, не Тристан какой-нибудь. Он простой человек, лекарь, и еще шпион по совместительству, если называть вещи своими именами. Вчера, возможно, он ухватил за хвост сведения, пригодные для игры Лабрайда. Ну так и нечего рассиживаться. Благодаря Кайрелу есть лошадь. Нужно выезжать, пока дороги не раскисли, и если повезет, он попадет в Тримейн до холодов. А любовь... справимся. Справлялся как-то раньше. Если не думать...если не видеть... все забудется само собой.

Собрать вещи и расплатиться с хозяином было делом недолгим. Долгих прощаний устраивать Джаред не собирался. Столкнувшись на лестнице с Матфре, сказал ему, что уезжает, тот кивнул, заметив "как знаешь".

Но, когда он седлал чалого, на крыльце показался Диниш.

-- Ты что ж это сбегаешь, будто убил кого-нибудь? - с укоризной сказал он. - Хоть по кружке распили бы на прощание, как люди.

-- Ничего я не натворил, - Джаред верно расценил его беспокойство, и ничего у меня не случилось, так что тягать вас к ответу не будут. Просто засиделся я тут, а в Тримейне у меня дела. Сам понимаешь...

Пока он говорил, вышла Дагмар, встала рядом с мужем, тот, не глядя, обнял ее за плечи. Давно надо было уехать, с неожиданной злобой подумал Джаред. Пусть живут, как хотят.

-- Дела так дела, - сказал Диниш.- Мы не дети и не девки, на прощанье слезы лить... Счастливого пути.

Глаза Дагмар были светлы, холодны и прозрачны, как первый осенний лед.

-- Ты вернешься? - спросила она.

-- Конечно, вернусь, - ответил Джаред. - Как только смогу.

2. Тримейн. Новый Дворец. Дом-с-яблоком.

-- Переговоры - дело хорошее, - сказал Лабрайд. - Кого я ненавижу, так это посредников при переговорах.

Джаред слушал его рассуждения вполуха. Новая одежда, которой его ссудили в Доме-с-с яблоком, стесняла. Он, конечно, положил себе за обычай во всем внешне следовать местным нравам, но не до такой же степени.

Лабрайд же был доволен. Против ожидания, он вовсе не считал, что Джаред плохо исполнил порученное ему задание, хотя вопрос, ради которого Джаред ездил в Эрд, остался без ответа.

-- Посредник, стало быть. По странному совпадению, мы сами назвали того, кого ищем, посредником - ведь он связывает убийцу и того, кому убийство выгодно. Помимо прочих, искали и среди законоведов. И я выяснил, что некий доктор Лозоик Поссар был принят в качестве профессора на юридический факультет Тримейнского университета по рекомендации принца Раднора. Который, в отличие от своего кузена, интереса к академическим знаниям не проявлял никогда. Теперь этот Лозоик Поссар довольно весомая фигура в Тримейне - квалификатор Святого Трибунала. Но при этом он упорно старается не привлекать к себе внимания. Неизменно снимает свою кандидатуру при выборах ректора, не участвует в публичных диспутах при дворе. А уж об его участии в эрдских событиях вовсе никто не слышал. Кроме того, сами эти события в общепринятой в Тримейне версии выглядят несколько по-иному. Как-то выпало из внимания, что Эйнар Вальграм поначалу был направлен на подавление мятежа. Более того, считается, что именно он мятеж и поднял. О попытке Мьюринга захватить власть вообще не упоминается.

-- С Гибихом Мьюрином вообще, по-моему, дело чрезвычайно темное...

-- Но к тому времени, когда он безвременно усоп, наш доктор Поссар прочно сидел в Тримейне. Как ты считаешь, герцог Тирни мог без лишнего шума устранить раскаявшегося мятежника?

-- Не исключено. Я видел его лишь раз, но он показался мне человеком умным. И коварным.

-- Однако этого коварного правителя предал его лучший полководец. Тот самый, которого Тирни поднял из низов... Нет, я уверен, что нынешняя тримейнская история со всеми убийствами и интригами началась в Эрде. И туда же, возможно, и вернется.

-- Ты о Кайреле?

-- И о нем тоже. Я постараюсь узнать, пересекались ли его пути и доктора Лозоика, как ты предполагаешь. Но одно могу сказать с уверенностью - когда военного назначают на гражданскую должность, да еще в страну, которой он не знает и не понимает, это кончается плохо. Есть тому в истории примеры.

-- Для кого плохо - для страны или для военного?

-- Чаще для страны. Но иногда для обоих.

-- Я бы не слишком доверял историкам. Тот, который проболтался о Лозоике, был еще способен связно рассказать о том, что видел собственными глазами, но, когда дело касалось его ремесла... Эрды, понимаешь ли, греки, или македонцы, шут их разберет... хоть бы врал правдоподобно...

-- Не стоит так осуждать историков. Они по большей части - политики, либо слуги политиков. И врут они, как ты выражаешься, как правило, не из любви к искусству, а ради достижения тех или иных целей. Называют же люди, и поумнее твоего магистра, Иосифа Флавия "христианским Тацитом", хотя был он, страшно сказать, фарисеем - что ж они, сочинений его не читали?

-- Я не совсем понимаю, о чем ты...

-- Да все о том же... В Карнионе считают, что истинная история не записывается. Она передается изустно.

-- За Южным мысом я встречал людей, которые придерживаются того же мнения.

-- Вот видишь... Но мы отвлеклись от основного предмета нашего исследования. А он, если вдуматься, чудовищен. Уважаемый юрист, наставник юношества, служитель церкви и советник принца императорского дома замешан в самых гнусных преступлениях , какие можно представить - и прямых доказательств тому мы не имеем...

-- А кстати, где можно увидеть этого доктора Лозоика кроме как на кафедре?

-- Раздумываешь, как к нему подобраться? Не советую. Если он таков, каким я его считаю, человека, наделенного Даром, он мигом раскусит. Даже я не рискую с ним знакомиться. И у него весьма ограниченный круг общения. Ученики, коллеги... и братья Трибунала, куда он наведывается сообразно своим обязанностям. А от Дома Трибунала - только площадь перейти - Новый Дворец... где большую часть времени проживает принц Раднор. А в Новый Дворец не обязательно входить через парадные ворота...

-- Понятно.

-- Но в последние две недели доктор Поссар университетского квартала не покидал. Некогда было.

-- Две недели? Ах, да...в день святого Луки начинаются занятия...

-- Да. В день святого Луки. А завтра - день Всех Святых. В канун которого, как полагают в Тримейне, нечисти дано разрешение свободно бродить по земле. Но при императорском дворе, разумеется, не разделяют диких суеверий простонародья. Нынче вечером будет прием при дворе. Никаких бурных празднеств - все очень куртуазно: стихи, музыка, танцы... Ряженые... Лабрайд вздохнул. - Если бы они только понимали, с какими силами заигрывают... впрочем, возможно, нашелся тот, кто понимает... И мы на все это посмотрим.

-- Ты только что сказал, что не рискуешь...

-- А я не уверен, что он будет там или хотя бы поблизости. И в любом случае - наши герои слишком долго отсиживаются за стенами Старого Дворца. Пора им выйти в свет. А мы с тобой их подстрахуем. И не переживай, что снова придется выдавать себя за слугу. По крайней мере, не нужно будет рядиться пастушком...

Последнее слово осталось за Лабрайдом. Как всегда.

Джаред добрался до Тримейна быстрее, чем ожидал. Чалый, без затей названный Табибом*, был крепок и послушен. Помогла и погода, на редкость ясная и сухая для середины осени. О том, что он сам торопился оказаться подальше от Эрда, Джаред себе не напоминал.

* Лекарь (арабск.)

Но оказалось, что за немногие недели Эрденон стал его сердцу милее, чем Тримейн. Не только потому, что там жила женщина, которую он старался забыть. Он вдруг ощутил, какой это чужой город - Тримейн. И злой. Предположим, Эрденон тоже не райская лужайка. Но: в Эрденоне пороли проштрафившихся торговцев. В Тримейне публично пытали еретиков и изменников короне. В Эрденоне преступников вешали. В Тримейне их четвертовали, колесовали, бросали в котлы с кипящим маслом, жгли. Но простое сожжение было редкостью, этакую милость надо было заслужить. За два дня в Тримейне, после возвращения Джареда, было две казни. Убийцу, зарубившего соседскую семью - определенно было доказано, что душой его овладел дьявол - привязали у столбу и обвязали соломенными жгутами, вымоченными в сере, каковые и подожгли. Он умирал больше часа. На другой день казнили вожаков секты бегинов. Один из них умер во время длительного процесса, и все это время братья Святого Трибунала педантично выдерживали труп в винном уксусе, дабы сжечь его на одном костре с живыми... И все это происходило неподалеку от Нового Дворца, под сенью коего процветали рыцарские доблести и куртуазные развлечения. И куда сейчас направлялся Лабрайд со свитою.

На Джареда Новый Дворец не произвел столь сокрушительного впечатления, какое обычно оказывал на провинциалов. В государствах за Южным мысом он всякое повидал, и дворец эмира Зохаля (туда Джаред попал однажды вместе с Тахиром ибн Саидом, когда "дервишей сна" пригласили на диспут с факихами Арслана) казалось ему, роскошью превосходил любимую резиденцию Яна-Ульриха. Правда, в силу известных ограничений, в жилище правоверного владыки не было никаких изображений живых существ. А Новый Дворец мог похвалиться и яркими росписями, и чудесными шпалерами, на которых гуляли в садах дамы и кавалеры, сражались рыцари, девы плели венки, охотники поражали оленей. Лабрайд также рассказывал о коллекции античных статуй, которую собирал император. Но Джаред, естественно, ее не увидел, как не увидел ни зверинца, ни зимнего сада. Ему не полагалось. Он всего лишь принадлежал к свите человека знатного, но к двору не близкого. Роль, уже знакомая по Эрденону, поэтому Джаред ждал чего-то похожего, но с большим размахом. Напрасно. Надо было прислушиваться к Лабрайду. Гостей было меньше, чем на новогоднем празднике в Эрденоне. И насчет пастушков Лабрайд не язвил. Нынешнее празднество, как предполагалось, устраивалось в "пастушеском духе", и те, кто хотел в нем участвовать, должны были украсить себя, согласно повелению императора, венками, посохами и плащами на пастушеский манер. Избавлены от этого были лишь люди старшего возраста, и Лабрайд воспользовался этой привилегией.

Прием устраивался в Малом мозаичном зале, с которым соединялись палаты, в каждой из которых был накрыт стол. Но, в отличие от Эрденона, здесь развлечения предшествовали угощению. Гости располагались в креслах вдоль стен. Слуг же отправили на хоры к музыкантам, откуда они могли видеть своих господ, и по их знаку. прибежать в случае необходимости. Так что Джаред снова оказался зрителем, на сей раз - на балконе. Оттуда он впервые узрел императорскую фамилию, знатнейших из дворян, прекраснейших из дам - и пресловутую Бесс. Впрочем, Лабрайд, рассказывая о ней, всегда называл ее полным именем.

Бессейра Джареду сразу понравилась. Отчасти потому, что ничем не напоминала Дагмар, о которой он старался не думать. Но это была симпатия, какую испытывают не к женщине, а, скорее, к ребенку. В ней и впрямь было нечто детское - тонкая шея, худые плечи, светло-лиловое придворное платье, изрядно оголявшее их, соблазнительности ее облику не добавляло. Но из-за этой детскости она, наверное, была единственной, на ком псевдо-пастушеский венок и плащ не выглядели нелепо. Остальные, кажется, нелепыми свои наряды не считали, или не замечали их странности. Особенно император. Сам он себя к старикам не причислял. Пастушеский плащ красовался поверх моднейшего одеяния ми-парти, светло-оранжевого с белым, голову венчал венок из роз геральдического цветка Тримейна и империи, позолоченный посох обвивала розовая лента с девизом "Иная - никогда!" Сие относилось, конечно, к госпоже Эльфледе. Названная дама, так же облаченная в двухцветное платье, сине-зеленое, поместилась рядом с Бессейрой. Яна-Ульриха окружали сын и племянник, и, с точки зрения собравшихся, принц Норберт в своем темно-гранатовом сюрко, не знавший куда деть посох, по всем статьям уступал облаченному в золотую парчу кузену, с залихватски сдвинутым на ухо венком.

Игралась пастораль. Пейзанин и пейзанка вышли на середину зала со своими барашками. Барашки, правда, были деревянные, обтянутые овчиной. Природе не прикажешь, а живые запросто могли бы сорвать представление, да и пола, выложенного венецианскими мастерами, было жалко. И над барашками запели о радостях простой жизни, о ключевой воде, что утоляет жажду лучше всяких вин, о черном хлебе, яблоках и орехах, что ждут к обеду. Имели место также спокойный сон в мирной хижине, не омрачаемой заботами, и пляски на лугу. Пели, в общем, не плохо, это Джаред вынужден был признать, как бы ни ценил он "Детей вдовы". Иначе бы эти комедианты ко двору не попали. Пастушку изображал мальчик с голосом высоким, чистым, еще не знавшим ломки, сладостным, как мед. И музыканты были под стать актерам. Ни одного звука, который резал бы слух, никаких рожков, никаких барабанов, никаких, прости Господи, волынок. Арфы, виолы, лютни, портатив, карийон. Нежность неизъяснимая. Дуэт незаметным для Джареда образом перешел в трио, плавное течение не нарушил даже звонкий смех госпожи Эльфледы (Бесс шепнула ей, что ожидала, будто комедианты, раз им вручили посохи, будут на этих посохах драться, как это делают пастухи в ее родных краях. Большинство зрителей этих слов не услышали, но Ян-Ульрих задумчиво сказал принцам, что неплохо бы по весне устроить турнир в пастушеском стиле...)

Комедиантов сменил придворный поэт, мэтр Ойгель - мужчина с острым носом, острым подбородком и острым взглядом. Поэма, которую он читал, лишена была всякой остроты. В самых певучих и томных строфах описывалась верная любовь пастушка Януса к пастушке Леде. Общество оценило прозрачность аллегории, и Ойгель был одарен перстнем с собственной руки его величества. Затем музы смогли передохнуть, а общество отправилось ужинать - не за общим столом, а, как было помянуто, в несколько отдельных палат, куда гости приглашались в соответствии со знатностью и придворным знанием. Музыкантам, правда, в отличие от актеров, отдыхать не приходилось - Ян-Ульрих любил за столом слушать музыку.

Всяческим злопыхателям следовало знать: император не делал вид, что любит искусство - во имя суетной славы. Он его любил и разбирался в нем. Ян-Ульрих читал, по меньшей мере, на четырех языках, для него скупали и переписывали книги по всей Европе, и новейшие поэтические веяния были ему небезызвестны.

Он и сам когда-то пописывал стихи, но забросил это занятие - так же, как отдал все судопроизводство законникам в мантиях и рясах, и перестал драться на турнирах. Но зато он это с удовольствием у_п_о_т_р_е_б_л_я_л_. Любование прекрасным, будь это книга, собор, добрый удар мечом или женщина - доставляло ему не меньше наслаждения, чем еда. И сейчас, в обществе, приятному его сердцу, он повел беседу об искусстве.

-- С тех пор, как безжалостная смерть унесла божественного Клопинеля*, во всем христианском мире не осталось никого, кого можно было бы не погрешая, назвать поэтом, - говорил он, подкрепившись оленьей ляжкой с орехами и грибами, сильно проперченной.

* Жан Клопинель(ум. 1314) - поэт, автор "Романа о Розе".

-- Но почему же, наш Ойгель очень мил, - отозвалась госпожа Эльфледа.

-- Мил! Но не более. Высоты ему недоступны. Сплошь безделки, вроде сегодняшней, выходят из-под его пера. А "Рыцарей вольного чертога" он обещает закончить с позапрошлого Рождества. Боюсь, не доживу до окончания этого романа...

Его перебили с негодованием, и успокоенный Ян-Ульрих продолжил: - По крайней мере, судя по тем отрывкам, которые он читал, это будет недурно. Но с "Романом о Розе" ничто сравнится не может. К сожалению, не все обладают достаточной тонкостью души, чтобы оценить шедевр. - Он с укоризной посмотрел на наследника, затем обратился к Бесс. - Тебя, дитя, мой сын также убеждал в преимуществе всяческой рухляди, вроде "Романа о Тристане и Изольде"?

Южанке не следовало сидеть за этим столом. Знатностью рода похвалиться она не могла, да и внешность ее, с точки зрения императора, оставляла желать лучшего. Однако Ян-Ульрих относился к ней милостиво. О ней хорошо говорила Эльфледа, а император прислушивался к ее суждениям. С появлением этой девицы наследник стал чаще видеться с отцом. Она оказалась достаточно образованной, чтобы поддерживать разговор. И вообще тонкий вкус южан вошел в поговорку. Когда затевался пасторальный вечер, она сказала: "Тогда каждая пара должна есть из одной тарелки и пить из одного кубка, как истинные пастухи!" Яну-Ульриху эта мысль понравилась чрезвычайно, и за его столом на даму и кавалера было поставлено по одному прибору.

На сей раз она осмелилась не вполне согласиться с Яном-Ульрихом.

-- Отчего же, ваше величество, там есть прекрасные строки. "Другой мир держу я в мыслях, мир, что соединяет в одном сердце горькую свою слабость и желанное горе, сердечный восторг и боль тоски, желанную смерть и скорбную жизнь"...

-- Слишком мрачно для истинной поэзии...

Отнюдь не всем в этом избранном кругу дискуссия о поэзии доставляла удовольствие, в первую очередь принцу Раднору и его даме. Все трое мужчин императорского семейства ужинали в обществе дам, с которыми не были связаны брачными узами. Но если император и наследник могли отговориться своим вдовством, Раднор такого оправдания в запасе не имел. Матушка принца, непрестанно радея о будущем сына, в двадцатилетнем возрасте женила его на девице, красотою не блиставшей, но с приданым, позволявшим заметно округлить фамильные владения, Возможно, сговорчивость Раднора объяснялась также и тем, что супруга была существом чахлым, хрупким, и у принца имелась надежда вскорости присоединиться к компании счастливых вдовцов. Тут он просчитался. Супруга его оказалась не только живучей, но и плодовитой. Делать этой скучной особе при изысканном тримейнском дворе было, конечно, нечего. Она безвыездно жила в родовом замке. Раднор, однако, не забывал о ней, поскольку каждую зиму, когда праздники во дворе замирали, приезжал в замок травить волков в окрестных лесах и заодно исправно исполнял супружеские обязанности. Принцесса рожала каждый год, (за исключением того года, когда Раднор подавлял мятеж в Эрде) и упорно отказывалась при этом помирать. Более того, выживали даже дети - четверо из шести. Правда, злые языки утверждали. что если бы кто вздумал посчитать потомство Раднора от скотниц, прачек, кухарок, не говоря уж о крестьянских девках,- то непременно сбился бы. Но что в этом плохого, считали в Тримейне, ежели при том сил мужчине хватает и для жены? Вообще же принц предпочитал женщин попроще, и, возвращаясь в столицу, больше всего внимания уделял девицам с Болотной и Канальной улиц. Но появиться при дворе с кем-нибудь из них н не мог. Приходилось на этот случай выбирать выбирать среди благородных дам, благо попадались среди них такие, что профессионалкам с Канальной ничем не уступали. Вроде присутствующей баронессы Мафальды Жерон - и - Нивель, или ее подруги - видамессы Бардаре. Последняя, правда, прошлым месяцем умилилась сердцем и удалилась в строгий затвор , благо в стене кладбища Жен-Мироносиц, более фешенебельного, чем кладбище у Марии Египетской, освободилась келья. Император, естественно, назначил ей приличный пенсион, что позволило затворнице содержать при келье приличное хозяйство - корову, коз, слуг...

Лишенная подруги, Мафальда осталась при неспоримых достоинствах яркой и броской красоте, волосах цвета осенних листьев, дивных формах, муже, забывшем про такое устаревшее чувство, как ревность, и что многих особенно привлекало - относительной молчаливости. То есть она любила поговорить - но только об одном, да и там обычно обходилась без лишних слов - телодвижениями. Сегодня же она скучала, раскинувшись за столом в позе, позволявшей оценить и грудь, и плечи, и платье по последней моде двуцветное, розовое с желтым.

Ян-Ульрих продолжал держать речь, сравнивая поэтические творения прошлого и настоящего, и , воздав дань авторам аллегорий и пасторалей, все же счел наиболее высоким предметом для поэзии рыцарские подвиги, геройство воителей, торжествующих над низменными и злобными врагами, подобно Роланду, Готфриду Бульонскому, Ричарду Львиное Сердце, Мелге Благодатному и Радульфу Тримейнскому.

-- Что там рассуждать о воителях, обратившихся во прах, когда среди нас сидит живой герой? - сказала госпожа Эльфледа. Ее красивый голос был ровен, на принца Раднора она не смотрела. - А меж тем наш Ойгель не создал ничего, что было бы его достойно.

-- В самом деле! - воскликнула Бесс. - Принц, расскажите о своих подвигах! Скромность пристала герою, но не до такой степени!

Раднор усмехнулся.

-- Что там рассказывать, - он обвел взором всех присутствующих дам, как бы сравнивая их между собой. - Что за люди, брюхо господне! Зовут себя рыцарями, а хуже мужичья. Да и мужичья там было полно. Воюют без всяких правил, даже выкупа не берут. От бога же установлено - рыцаря захватить в плен только рыцарь. Тот, кто носит титул, сдается лишь тому, у кого титул выше, а иначе - проваливай и не суйся. А эти - наплевали... Хотя чего ждать от такой низкородной сволочи, как Вальграм? Одно слово - предатель. Низкородные про верность и не слыхивали. Ну, я ему показал, где его место! Даже жалко, что так скоро все все кончилось - потешиться не успели. А этот Мьюринг со своей казной только под ногами путался, мешал...

-- С казной? - удивленно переспросила Бесс.

-- Ну да, кому он без казны нужен? Разве что черту! - Раднор снова хохотнул и шумно хлебнул из кубка. Вина за столом императора подавались кипрские и греческие, италийские, рейнские, и даже венгерские. Вина же Карнионы почитались недостаточно изысканными, поскольку стоили дешевле.

-- Ну и хватит о войне, - сказал Ян-Ульрих. - Истинный рыцарь и в мирное время должен совершать подвиги. Я задумал основать новый орден для защиты чести дам. И ежели кого оскорбили, оклеветали и несправедливо обидели, таковая особа всегда может прибегнуть у заступничеству рыцарей сего ордена. Хотел было дать ему имя "Орден единорога", но, к несчастью, единорог красуется на гербе Эрда, и название может быть превратно истолковано, поэтому остановились на имени "Орден белого оленя", что означает безупречность и силу. Мы уже советовались с Исдигердом - он кивнул брату фаворитки. Он будет великим магистром ордена, а отважный Отт де Гвернинак напишет устав.

-- Отт де Гвернинак? Это который похитил жену булочника, а она потом утопилась? - спросила Бесс.

Эльфледа рассмеялась и шлепнула ее по руке.

-- Милая, нельзя быть столь непосредственной! - Она передала кубок, из которого сделала маленький глоток, императору и понизив голос, продолжала, склонившись к уху Бесс. - Я рада, что вы последовали моему совету и уговорили принца приехать. Он держится сейчас гораздо лучше, чем весной. Смотрите, как дружелюбно беседует он с Раднором... а ведь кузены всегда друг друга терпеть не могли. Но нам хотелось бы видеть вас чаще... Вы так и не побывали у меня в гостях.

-- Увы, - вздохнула Бесс. - После того ужасного случая на мосту...вы, вероятно, слышали... я боюсь ездить верхом. Сегодня я едва не обмерла, пока мы добрались до дворца.

-- А если я стану присылать за вами свои носилки?

-- Но мне, право, неудобно...

-- Ничего. Бесс, вы можете даже брать их просто для того, чтобы посетить торговые галереи или ювелиров. Я сейчас редко выбираюсь, а вы, должно быть, еще не потеряли вкуса к таким вещам.

-- А если его величество это неправильно истолкует?

-- Не бойтесь, я сумею ему объяснить.

Норберт резко отвернулся от кузена и протянул руку к кубку, который только что наполнил слуга. Но в этот миг Бессейра, откидываясь в кресле, локтем смахнула кубок со стола. Кипрское разлилось по полу. Слуга, пискнув, метнулся к двери, потом опомнившись, бросился на колени.

-- Высечь мерзавца, - возгласил Раднор.

-- Умоляю вас, не надо! Это я виновата!

-- Пусть присыплют пол камышом и принесут другой кубок, - милостиво распорядился император, - А тебя, любезный, пусть заменит кто-нибудь порасторопнее.

-- О, боже, какая я неловкая, - бормотала Бессейра, старательно отряхиваясь. Норберт, однако, заметил, что на ее платье не попало ни капли.

Джаред на хорах не видел и не слышал всего этого. На время ужина в зале, казалось, стало темнее, возможно, свечи в люстрах и в самом деле притушили. Внизу как тени, мелькали фигуры слуг, наводивших порядок перед балом, горели, как желтые глаза, проемы дверей в пиршественные палаты. Музыканты продолжали играть, но тише и как будто более робко, чем прежде. Надо думать, половина из них отложили инструменты и отдыхали, а то и вовсе отправились на кухню подкрепиться - иначе как им играть всю ночь? Остальные в ожидании своей очереди наигрывали некую простенькую мелодию. Журчала арфа, лютня задавала тон, колокольчики карийона откликались в ответ. А в зале становилось все темнее. Тьма была рядом, она просачивалась сквозь цветные стекла окон, окрашивая их черным, выползала вместе со сквозняком из-за шпалер и ковров, наваливалась на фитили свечей, и они угасали с жалким шипеньем. И она была живой, эта тьма, живой и голодной. Потому что была П_У_С_Т_О_Й_. Она пошла бы на все, чтоб утолить неизбывный голод... яко зверь хищный, иский кого поглотити... и, хотя она рыскала не в поисках Джареда, он чувствовал, что погибнет, если окажется там, куда она дотянется.

Он уже видел это. Во сне Дагмар. Но Дагмар осталась в Эрденоне, за сотни миль отсюда. Значит...

Он стукнулся лбом о перила хоров и благополучно пробудился. Это ж надо так умудриться - задремать, когда над ухом играют две дюжины музыкантов...и в полную силу, так что струны едва не рвутся. И тьмы нет и в помине, даже клочка ее! Горели все свечи над головами тех, кто на многоцветном мозаичном полу, отражающем огни, двигались в сложных фигурах придворного танца. Его вели Эльфледа с братом, император после ужина предпочел наблюдать за балом.

Бессейра танцевала с наследником, улыбалась, слушая, как он о чем-то говорит, и отвечала, не изгоняя улыбки.

-- Зачем ты вылила вино?

-- Мне не понравился слуга, который его принес. С начала ужина прислуживал другой. А этот возникает посреди вечера. С чего бы?

-- Не туда ты смотрела и не оттуда ждешь беды. Знаешь, что мне предложил Раднор? Поменяться женщинами на нынешнюю ночь. Расписывал, какое я от его Мафальды получу удовольствие.

-- А ты что?

-- Сказал: он этого не говорил, а я не слышал.

Они отступили друг от друга, едва успев соприкоснуться кончиками пальцев. когда, сделав круг, Бесс снова повернулась к своему кавалеру, она задумчиво произнесла:

-- А вот интересно, он сам до этого додумался, или его кто-то научил?

-- Интересно? Смотри, я могу передумать.

-- А я могу не удержаться и прикончить Раднора. После чего меня оправят на плаху. И ты одним махом избавишься и от кузена, и от меня. Какой ты умный, мой дорогой! - последнюю фразу она произнесла, повысив голос, так что другие танцоры невольно оглянулись на них.

Утром было туманно, и солнце грозилось не показаться до полудня. Но ни дождя, ни ветра, так что осенний день не сулил быть мрачным. И завтрак был неплох, вполне в карнионском стиле - сырные лепешки, стручки фасоли с зернами граната в уксусе, яйца со шпинатом, дыня и легкое розовое вино с виноградников Роуэна.

-- Что слышно в городе? - спросил Лабрайд, когда Мейде все это принес.

-- Да ничего такого... Схолары только напились до безобразия и по городу шлялись.

-- Они каждую ночь до безобразия упиваются.

-- Правда. Но нынче уж совсем... на Соляном рынке утром сказывали один совсем с ума свихнулся...его на рассвете поймали, когда он нагишом...на четвереньках бегал... и не слова не говорит, только воет. Заковали его и в лечебницу ихнюю повезли.

-- И такое бывает.

-- Так, но это сказывают, совсем мальчишка - только в ученье вступил. Куда катимся?

Когда слуга вышел, Лабрайд сказал:

-- Надо провеить, что там на самом деле с этим схоларом... Ты что с такой мрачной миной сидишь?

-- Не нравится мне это.

-- Мне самому не нравится. Я ждал, что прошлой ночью случится нечто... и все кончилось загулом студентов? Не верится.

-- Я не о том. Я об этой девушке... Бессейре.

-- Значит, о_н_а тебе не понравилась?

-- Наоборот. И я з_н_а_ю_, что нынешней ночью нечто должно было случиться. Лабрайд, во что ты ее втянул? Ладно, я - мужчина, и лет мне достаточно, чтоб отвечать за свои поступки. Но она - даже не женщина, ей еще с куклами играть, а ты делаешь из нее такую... такое...

Лабрайд вздохнул.

-- Прежде, чем впадать в благородное негодование, попробуй выслушать и меня. Бессейра мне гораздо ближе, чем ты предполагаешь. И не в том смысле, как ты, вероятно, решил. Ее с полным правом можно назвать моей приемной дочерью. Хотя, если соблюдать точность - она воспитанница моей жены.

Удивление притупило гнев Джареда.

-- Я не знал, что ты женат.

-- Ты много чего про меня не знаешь. Я женат, у меня два сына, один из них старше тебя, другой немного моложе...

-- Сколько же тебе лет?

-- А ты как думал?

-- Ну, сорок, сорок пять...

-- Спасибо. Я старше его величества императора. Это свойство людей из старых семей - долго сохранять молодость. Раньше мы и жили дольше, но это было давно... Боюсь, что я вынужден повторяться, но наш образ жизни представляется людям непонятным. И зачастую - достойным осуждения. И всего я тебе объяснить не могу. Потому что объяснить все я вправе только тому, кто принадлежит к нашей семье. Хотя бы и не по крови. Потому что кровных родичей у нас все меньше. Я расскажу тебе, откуда взялась Бессейра. Мы, в нашей семье, часто путешествуем, чаще порознь - как ты, должно быть, заметил, а иногда вместе. Однажды мы с Эгрон - это моя жена - были в Южном пограничье. Это было летом, ты помнишь, какая там после полудня жара, и когда ехать стало невозможно, мы остановились передохнуть и дать роздых лошадям в придорожной гостинице, в деревне под названием Финнаун - может, тебе приходилось там бывать?... Мы не собирались там ночевать, просто пережидали жару. Во дворе гостиницы были высажены деревья, мы сели в тени, достали дорожные шахматы и стали играть. Провели, должно быть, несколько партий, прежде чем попали в положение, в котором следовало либо соглашаться на ничью, либо бросить играть. Мы сидели и думали. Вдруг из-за плеча Эгрон протянулась маленькая грязная рука, ткнула в черного коня - Эгрон играла черными, а затем провела пальцем по клеткам. Она указывала, как можно поставить шах! Понимаешь, мы так увлеклись, что не заметили, что за нами наблюдают. Точнее, не за нами, а за доской. Это была деревенская девчонка лет шести, тощая и черная, страшно оборванная. Хозяйка сказала, что ее за кормежку пускают подработать - не в самой гостинице, конечно, а - вымести двор, вынести помои и прочее. Шахмат до этого дня она никогда не видала. Тех партий ей хватило, чтобы понять правила игры, - он сделал паузу, чтобы смочить горло, затем продолжил: - Это, как ты понял, и была Бессейра. Ты знаешь, что раньше в Карнионе родство считали по женской линии. И до сих пор старые семьи, где нет дочерей, считаются неполноценными. У нас с женой дочери не было, и Эгрон это чрезвычайно угнетало. Появление Бессейры она сочла знаком. Мы узнали, что девочка происходит из семьи многодетной и очень бедной. На Юге не голодают так, как в Эрде, но лишних ртов все равно не терпят, детей бедняков сразу приставляют к работе. Эгрон решила выкупить девочку у родителей. Я не возражал. Родители Бессейры взяли деньги и отпустили дочь с нами. Они до сих пор здравствуют, насколько мне известно. А Бессейра... Конечно, я испытываю ее. Так же, как и тебя. Но я и не испытываю чужих мне людей. Я их использую. Бессейра мне, безусловно, ближе, чем ты. Поэтому испытание ей положено сложнее и опаснее.

-- Все равно, это как-то... - Джаред проглотил слово "подло", по -предательски. Потому что предать можно именно близкого.

-- Наверное, со стороны это так и выглядит. Предательство... Я не стану убеждать тебя, что решение, идти ли ей в Старый Дворец, зависело от нее. Это неважно. Важно другое. Она считает, что у нее нет Дара, какой, возможно, был бы, родись она в старой семье - способности предвидеть события, угадывать, что думают и чувствуют другие люди, и она полагает себя обделенной. Между тем, Дар у нее есть - тот самый, благодаря которому мы ее приметили. Его никто не принимает за колдовство или божественную милость, но встречается он не чаще, чем ясновидение. Бессейра умеет наблюдать и делать выводы из увиденного. А я пытаюсь помочь ей понять, как это важно, и тем самым обрести уверенность в себе. Впрочем, ты можешь высказать то, что думаешь ей самой. У меня есть предчувствие, что сегодня она появится, не дожидаясь ночи. Но не думаю, что она тебя поймет.

Насчет появления Бессейры Лабрайд угадал. Причем она прибыла, когда Лабрайд в сопровождении Мейде куда-то отбыл. Вроде бы никто в дом не входил,, не скрипела лестница, не стукали двери, но вот заходишь в соседнюю комнату, и спокойный голос сообщает:

-- Хорошее дело - туман. Полезное.

И темноволосая девушка в мужской одежде сидит за столом. Она должна быть похожа на мальчика, но не похожа. Некое существо...

-- Привет! Ты, должно быть, Джаред. Лабрайд мне про тебя рассказывал.

-- А мне про тебя он рассказал только сегодня.

-- Ну и как?

Проверка. Испытание, как сказал бы Лабрайд. И он прав - пустое дело изливать ей свое возмущение.

-- Я удивился, когда узнал, что ты тоже...

-- Не из самых знатных?

-- Да. Бывают на свете совпадения.

-- Разве? Совпадения тут не при чем. Эгрон нашла меня, Лабрайд нашел тебя. Он вообще любит разыгрывать патриарха. Так что приветствую тебя, брат, в нашем славном семействе.

-- Ну, мне-то Лабрайд неустанно твердит, что я к вашей семье не принадлежу.

-- Вот как? - Она подняла брови. - Моего любимого наставника, как я погляжу, нет дома, поэтому говорить о деле придется с тобой. Оно даже и лучше, поскольку ты недавно из Эрда.

Это она, конечно, унаследовала от Лабрайда, пусть и не была его родной дочерью: искренность искренностью, а о деле никогда не забывай.

-- Что ты хочешь узнать?

-- О Гибихе Мьюринге. Что о нем говорят?

-- Разное. И не очень охотно. Но, если отбросить украшения, картина получается не очень красивая. Сначала предал герцога, затем мятежников. И похоже на то, что после его убили. Но, вероятно, Лабрайд передал тебе это?

-- Да. Получается, что было два предателя: Мьюринг и Вальграм.

-- Но если один понес наказание открыто, с другим расправились тайно. Почему - не знаю.

-- Видишь ли, вчера принц Раднор обронил следующую фразу: "Мьюринг со своей казной только путался под ногами". Какая казна? Он был очень богат?

-- Никогда не слышал. Та часть Эрда, где был мятеж, вообще самая бедная в герцогстве. Но не думаю, чтоб человек, претендующий на корону, был совсем нищим.

-- Однако, когда он перебежал на другую сторону, то уже не о короне помышлял.

-- Сестра, - уж если ты называешь меня братом, - мне тоже многое непонятно. А дознание получается одностороннее. Насколько я знаю, никого из главарей мятежа в живых не осталось. Но... Простонародье всегда бунтует с голодухи. Голод там был. И знать тоже бунтует по одной причине - когда жаждет власти. И с Мьюрингом вроде бы все ясно. Но я его не видел и не знал. А Гудлейфа Дагнальда, бывшего своего господина, помню с детства. Его-то зачем занесло в мятежники? Он всегда был верен Йосселингам. И лет ему было не так мало, чтобы просто так лезть на рожон...

-- Все верные до поры, до времени... И Вальграм тоже. Еще одно. Я пыталась вызнать у Раднора обстоятельства, при которых захватили Вальграма. Наш герой к тому времени был уже вдребадан, но сумел все же промямлить: "Он сдался сам". И это, по-твоему, поступок воина?

-- В это я, как раз, поверить могу. Вальграм не сдался бы на милость Тирни Йосселинга, которому он изменил. Но принца он не знал, и мог расситывать на его великодушие.

-- Вот уж точно он его не знал...

-- Но Раднор мог и врать.

-- То-то и оно, что он вроде бы не врал. Хотя, конечно, пьяному что не примерещится. А когда был потрезвее, плел, как легко он победил мятежников. Он, конечно, отличный турнирный боец, но Вальграм был опытным полководцем, а это, согласись, нечто иное...

-- И наш доктор Поссар в качестве посредника.

-- Преступник, не оставляющий следов.

-- Следы он оставляет. - Джаред вспомнил. как тьма вползала в дворцовый зал. - Но эти следы судье не предъявишь.

-- Тем более, что кого судить, а кого нет, решает именно он.

Неутешительный получался разговор. И в то же время не оставлял тяжести на сердце. И Джаред ничего не сказал ей из того, что поставил в упрек Лабрайду ( а Лабрайд наверняка это предвидел).

Бывают люди, для которых жизнь в опасности естественна, Джаред таких встречал. Правда, до сих пор это были мужчины. Что ж, расширим опыт... В любом случае его сочувственное отношение к ней не изменилось.

Он снова увидел Бессейру через три дня. На сей раз Лабрайд был дома и ждал ее. Каким образом они уславливались о встрече, Джаред не знал. Лабрайд выглядел мрачнее обычного, Бессейра весела - или казалась таковой.

-- Носилки дамы Эльфледы еще полезнее тумана, - заявила она. - Их можно сколь угодно таскать по городу, пока я в другом месте. И ежели кому-то неймется...

-- Хватит шуток, - сказал Лабрайд. - Дурные вести, дети мои. Вот что я узнал: схолар, что помешался в ту ночь, не пришел в себя. Высказано мнение, будто в несчастного вселился дьявол. Поэтому из лечебницы его передали в ведение Святого Трибунала, где с ним будут работать экзорцисты. То, что схолар одержим злым духом, как понимаете, предположил доктор Поссар.

-- В то время, как парень свихнулся не без его участия, - докончила Бессейра. - Он что, дурак, - копать против себя самого?

-- Не скажи, - возразил Джаред. - В обычной больнице схолар, может, и опамятовался бы. А в Доме Трибунала он спятит окончательно. Если вообще переживет экзорцизм. Сколько ему лет?

-- Шестнадцать.

-- Так он несовершеннолетний, университет не должен бы его выдавать...

-- Согласно гражданскому праву - да. А Святой Трибунал выше светских законов.

-- Значит, пиши пропало.

-- Нет, я не думаю, что студент лишится жизни. Лозоик Поссар этого не допустит. Отчасти потому, что в университетских сильно развито извращенное чувство солидарности, и схолар, пусть и проучившийся две недели, будет считаться членом университетского братства. Но не это главное. Несчастный беан нужнее ему беспамятным, но живым. Как доказательство.

-- Доказательство чего?

-- А тут я должен продолжить свои дурные вести. Очень интересные слухи поймал Мейде о любовнице наследника. Будто бы она его приворожила зельем, оттого он и не гонит ее в шею. А по ночам перекидывается она в галку и летает над Старым Дворцом и над кладбищем...

-- А где еще галкам летать? Лабрайд, это не новость.

-- Это хуже, чем новость. Это смена тактики. Поссар не смог убить тебя, но он в состоянии подтолкнуть дело о колдовстве. При чем, как и в случаях с убийствами, сам останется в стороне. Между тем, у нас против него никаких улик.

-- А для чего нам они? - возразил Джаред. - Мы знаем, кто убил, знаем, что законным путем покарать его не удастся. Почему бы нам просто не прикончить его?

-- Слышу голос северянина...

-- Северянина или нет, - вмешалась Бессейра, - но в предложении моего брата есть нечто разумное.

-- Дети! - укоризненно сказал Лабрайд. - Если б можно было разрешить все наши трудности, просто перерезав ему горло... Но - во-первых, он наверняка себя обезопасил. Убийцы, исполнявшие его замыслы, нам неизвестны, и бродят на свободе. И с гибелью доктора угроза императорскому дому не исчезнет.

-- А какое нам дело до императорского дома? - не унимался Джаред. Да, я северянин. Простолюдин. Мне все равно, кто сидит на троне в Тримейне. А вы из Карнионы. Южан, сколь угодно знатных, тоже в особой преданности престолу не подозревают. Хотя, конечно, Эрд завоевали, а Древняя земля вошла в империю добровольно...

-- Да, добровольно. - Таким мрачным Лабрайда видеть еще не приходилось. - То, что на Юге города исключительно сильны, и дворяне едины в своих интересах с горожанами, есть основа процветания края, и его слабость. Там нет и не было единого правителя. Ни одна старая семья не считается знатнее, а следовательно, главнее другой. Каждый город действует ради собственной выгоды. И они не могут противостоять Тримейну. По счастью, в Древней земле это поняли. И поступили по пословице: "Не можешь победить присоединяйся". Признали власть императора, впустили в свои пределы его чиновников, сборщиков налогов и судей Святого Трибунала, но избежали разгрома и разорения, подобных тем, что постигли в прошлом веке Окситанию. Наши предки сохранили то, что можно было сохранить. Мы должны сделать то же самое. Поскольку зависим от империи. А значит, и от того, кто ею правит. Ян-Ульрих не любит воевать, его сын - тоже. Иное дело принц Раднор. Его все называют героем. Он и есть герой. Что в девяноста случаях из ста означает злобный идиот. Он уже показал на что способен - в Эрде. А наш доктор Поссар действует в интересах Раднора. Не знаю, что там было, это нам еще предстоит установить. но в Эрде он принцу крепко помог. Теперь он расчищает Раднору дорогу к престолу. Видимо, убить наследника он не в силах. И ни в одной стране, насколько мне известно, Святой Трибунал не рискнул возбудить дело против правящего монарха или его наследника. Поэтому он выбрал окольный путь. Ян-Ульрих сам должен был отстранить сына от наследования. И Норберт вел себя так, что это предприятие было близко к успеху. Но Бессейра помешала. Следовательно, надо избавиться от Бессейры. Покушение не удалось. Зато можно обратить на фаворитку принца внимание Святого Трибунала, благо связей достаточно. Не мни о себе много, дитя - против тебя он ничего не имеет, все это нужно, чтобы снова нанести удар по наследнику. Однако Джаред был прав - я втянул тебя, куда не следовало. С убийцами ты справишься, а вот с инквизиторами...

Бессейра не отделалась шуткой, как можно было ожидать, но и страха не выказала.

-- Ты говоришь так, будто все решилось, и ничего нельзя изменить. Но мы можем вывести наследника из-под удара. Я шла сюда, чтобы сообщить - из Эрденона прибыл гонец. У герцога Тирни родилась дочь.

-- Ну, при наличии двух старших братьев корона ей не светит.

-- Корона ей не светит в любом случае, - уточнил Джаред. - В Эрде дочери не наследуют власть.

-- Неважно, - Лабрайд размышлял вслух. - Герцог - главнейший из вассалов императора, и Ян-Ульрих вполне может проявить внимание к столь знаменательному событию... послать на крестины кого нибудь из вельмож... а лучше - сына.

-- И вместе с ним уеду я.

-- Но все это надо подготовить... И потом - Норберт уедет, а Раднор останется? Не открываем ли мы ему дорогу?

-- Раднор всегда уезжает в конце ноября и до весны в свои владения.

-- Стало быть, надо сделать так, чтоб он уехал раньше Норберта. Если, например, в его владениях начнутся беспорядки. Или об этом заговорят...

-- А император? Что, если мы пока выведем из игры Бессейру и наследника, наши злодеи доберутся до него?

-- Вряд ли станут покушаться на императора в ближайшие месяцы. Он примирился с сыном, а переход власти в руки Раднора недостаточно подготовлен.

Лабрайд замолчал. Затянувшуюся паузу нарушила Бессейра.

-- Так что будем делать, господин провидец и господин сновидец?

-- Думать, - сказал Лабрайд. Потом провел рукой по лбу, встал из-за стола. - Ладно, дети. Устал я, старею, видно. Вы еще посидите, может, до чего путного и договоритесь, а я пойду отдохну.

После его ухода Джаред спросил:

-- Ты тоже думаешь, что наша задача - обеспечить законность престолонаследия?

-- Не допустить к трону такого скота, как Раднор - дело благое...А Норберт - юноша неглупый, идеи у него бывают любопытные... Хотя со странностями. Знаешь, такой - в башке вперемежку "Тристан и Изольда" с Юстиниановым кодексом, идеальная любовь с налогообложением.

-- А тебе "Тристан и Изольда" не нравится?

-- Представь себе, пару дней назад у нас была содержательная беседа с императором по этому поводу. Нравится, не нравится... Конечно, всяко лучше, чем "Роман о Розе". А вообще, если вдуматься, все эти любовные романы чушь. Выдумки. Женщина скорее влюбится в мужчину, который так занят чем-то другим, - войной, торговлей, или наукой, что на любовь у него не хватает времени, чем в того, кто звание любовника сделал профессией.

Ее слова неожиданно задели Джареда, и больно задели. Он вспомнил лицо Дагмар, обращенное к тому, кто оставил ее. "Женщина должна очень любить мужчину, чтобы отказаться от него"...

Казалось, он вычеркнул все это из памяти.

-- Ты так рассуждаешь, - сухо сказал он, - потому что никого еще не любила.

-- Ну, не любила, - с легкостью согласилась она. - Разве что во сне...

-- Во сне? - Его будто толкнули. - Как это? Расскажи!

-- Что ты на меня уставился? Ах, да... Ты же сновидец. Сны собираешь, как грибы.

-- Пусть так. Пожалуйста, расскажи мне. Если это не тайна.

-- Какая там тайна. Сон - он и есть сон. Я вообще-то снов не запоминаю и этот помню не слишком. С год назад я его видела... и забыла почти все.

-- А что не забыла?

-- Как будто я была в разбойничьей шайке... где-то на Севере... а может, и не на Севере, но всяко не в Карнионе. И будто бы мы решили ограбить хозяина одного замка, А поскольку стены там были крепкие, а стражи много, решили взять хитростью. И меня подослали к хозяину - соблазнить. Это удалось... он влюбился в меня, я стала жить в замке, вызнала все ходы, переходы... Но я все время оттягивала ограбление, придумывала какие-то отговорки для сообщников, потому что... я не хотела с ним расставаться. А он был крепко ревнив, и объяснить, зачем и куда я ухожу, я не могла... Кончилось тем, что он меня прирезал. Хорошая история, да?

-- Погоди. Что ты чувствуешь к этому человеку? Ненависть, обиду?

-- Джаред, это сон! Этого никогда не было!

-- А если бы было?

-- Если было... Ненависть? Нет. Он ведь был прав, я была виновна перед ним, хоть и не в том, в чем он подозревал. И хватит о снах. Это твоя вотчина, не моя. И мне пора возвращаться.

-- Я провожу тебя. Темно...

-- И хорошо, что темно. Не надо меня провожать. Вдруг я и в самом деле обернусь галкой?

И она ушла в ночь, посмеиваясь. Непутевая младшая сестра, которая следит за убийцами, и за которой следят убийцы, а она танцует, беседует с императором о поэзии, и не помнит снов.

Сны! Что происходит? Почему все сны стали воплощаться явью? И где проходит грань между явью и сном - Фатима, как ты это объяснишь?

Нет сомнения, что Кайрел и Бессейра видели один и тот же сон. Время тоже совпадает. Сам Джаред проникал в чужие сновидения. Но это нечто совсем другое... хотя Тахир ибн-Саид учил, что сны могут пересекаться и дополнять друг друга, и нечего впадать в изумление. Но почему же так не по себе от ее рассказа?

Джаред потратил немало сил, убеждая Кайрела, что женщины из его сна наваждения не существует. И - вот она, хотя Джаред никак не мог представить себе Бессейру роковой искусительницей, из-за которой мужчина может впасть в преступление и помрачение рассудка. Он говорил Кайрелу - и сам в это верил, что сон его был видением иной жизни, иного мира. Но могут ли двое увидеть это одновременно - ибн-Саид на этот счет не высказывался...

А если Джаред ошибался, а Кайрел был прав? И сон этих двоих показал их будущее? Конечно, в нем есть расхождения с действительностью. Однако нужно учитывать, что Бессейра свой сон помнит плохо, а Кайрел явно о чем-то умолчал.

"Я убил ее, а потом узнал, что она невиновна", - сказал он. А Бессейра: "Я была перед ним виновна, хоть и не в том, в чем он подозревал". Что же такого узнал о ней Кайрел - и не захотел рассказать? Или ее подлинная вина показалась ему слишком незначительной?

Наконец, нельзя забывать, что сон - кривое зеркало, и показывает бывшее - или не бывшее - искаженно.

Во сне Бессейры разбойничья шайка подсылала ее к Кайрелу, чтобы добыть какие-то сокровища. Заменим разбойников на Лабрайда, а сокровища на сведения, и что получится? Вполне узнаваемая картина. Правда, Лабрайд подослал ее к принцу, а не к Кайрелу, но может повторить прием и с Кайрелом. С него станется. И даже если он этого не сделает...он все равно собирался посылать Бессейру вместе с принцем в Эрденон... а когда Кайрел узнает, что женщина, о которой он неустанно думает, принадлежит другому... добром это не кончится.

Правда, он клялся, что теперь никогда не причинил бы зла той, кого любил. Но сказать можно все что угодно... особенно после того, что тебя убедили, что возлюбленная - это мираж. А что будет в жизни...

В жизни он, возможно, не убьет ее, но захочет избавиться от соперника. И, выходит, Кайрел не намеченная жертва, как он предполагал, а убийца. Неужели это и есть связь, которую они тщетно искали, то самое "при чем здесь Кайрел?" И доктор Поссар опередил их на несколько ходов?

Встречи Бессейры и Кайрела нельзя допустить. К счастью, Кайрел не живет в Эрденоне, он делит время между Вальграмом и Дуэргаром. Но Бог знает, что может случится, и он приедет.

По справедливости, он должен был помочь Кайрелу, своему собрату по несчастной любви, явившейся во сне. И Бессейре, которую сам назвал сестрой. Но, встав между ними, он, возможно, спасет их жизни. И не лгал же он Кайрелу! А Бессейра... ей и утешения не нужно. Сколько бы она ни пережила с тех пор, как Лабрайд ее нашел, она все еще маленькая девочка у шахматной доски. Не женщина, познавшая горечь жизни. Как Дагмар.

Все это время он пытался убедить себя, что может забыть Дагмар. Бесполезно. И нельзя этого делать! Несчастный студент, попав в руки доктора Поссара, помешался. Дагмар сохранила рассудок, но на ее сознании - печать той же тьмы, что явилась Джареду в Ночь Всех Святых! Она не помнит об этом, но она ничего не помнит о времени мятежа. Времени, когда Поссар был в Эрде.

А теперь, утверждает Лабрайд, события снова перенесутся в Эрд.

Значит, туда должен вернуться и Джаред.

А и фарисей ты, брат, сказала бы Бессейра, если б узнала о его размышлениях. Двойною мерой меряешь для себя и для других...

Но Бессейра сама выбрала путь, которым идет, и хорошо представляет, какие опасности ей грозят. Дагмар - жертва, даже не знающая, что она жертва. Бессейра способна постоять за себя, а Дагмар - нет. И Диниш защитить ее не сможет. Он может дать ей хлеб и убежище от холода и непогоды, но как ему справиться со злом, способным расшатать императорский трон?

Надо уходить в Эрденон. Но как объяснить это Лабрайду? При всем своем уме он не поймет. Слишком он занят мыслями о спасении династии и империи. Ради этого он приемной дочери не пожалел, которую любит - какое ему дело до никогда не виденной бродячей комедиантки?

Но объяснять ничего не пришлось. Лабрайд сразу согласился, что Джареду нужно ехать. Может, пресловутый дар провидения подсказал ему это. А когда Джаред сказал, что Бессейра ни в коем случае не должна появляться при дворе в Эрденоне, ответил:

-- Конечно. Нужен лишь предлог, чтобы она исчезла из Старого Дворца. А у герцога Тирни ее никто не увидит.

-- И вот что... - Джаред решился все-таки подойти к самому болезненному. - Возможно, я знаю еще одну... особу, которая пострадала от забав доктора Поссара с Силой. Там, в Эрденоне.

Но Лабрайд не стал его расспрашивать. Только уточнил:

-- Где тебя нужно будет искать, если ты задержишься на Севере?

-- В Эрденоне, в гостинице "Цветущий вертоград". Если мне придется оттуда уехать, оставлю там для твоего посланника сообщение. Надеюсь быть там к Рождеству. Так что медлить нельзя. Только надо припасами в дорогу озаботиться и одеждой теплее, чем эта.

-- А ведь довольно тепло - для ноября. Я южанин - и то не мерзну.

-- Да, осень теплая. Значит, будет холодная зима...

3. Эрденон. "Цветущий вертоград".

Он не добрался в Эрденон к Рождеству, как хотел, хотя и был верхом. Стоило переплыть реку Эрд, еще не затянувшуюся льдом, как снег повалил, словно пух из разорванной перины - такой же тяжелый, крупный, гнетущий при всей своей легкости. В считанные дни замело дороги, а без дорог пробираться было и вовсе невозможно. В первые недели декабря метели кружили едва ли не ежедневно, слепя глаза, удушая. Приходилось отсиживаться по постоялым дворам и деревням. Теперь Джаред не мог позволить себе ночевать в лесу. С заходом солнца, а солнце, казалось, проваливалось за деревья, едва успев взойти, - из чащ доносился немолчный вой. Деревенские утешались тем, что сейчас волки не так голодны, как по весне, просто нынче у них пора свадеб. Но храбрецов, желавших пуститься в путь по ночному лесу, не находилось. Путников стало вдвое меньше, чем летом, а те, кого дела или отсутствие таковых влекли в Эрденон, не рисковали двигаться дальше, пока не соберется на постоялом дворе достаточно надежных попутчиков. Вот уж для кого это было хорошее время - так для трактирщиков.

В предрождественские дни снегопады стихли, метели улеглись, и ударил мороз. Джаред ехал по скованному тишиной лесу. Изморозь покрывала брови и бороду, гриву Табиба. По сугробам гуляла поземка, ветер бывал злой, пробирал сквозь овчинную куртку и шерстяной плащ. И глаза слезились от блеска, от снега, от солнца, негреющего, изошедшего в сияние, от неба, точно крытого голубой эмалью.

В Зохале, когда он шел к границе вместе с цыганами, тоже были эти два цвета - белый и голубой. Нет, синий, голубым тамошнее небо никак нельзя назвать. И белый песок. И так же глаза слезились от блеска и сияния. А больше ничего схожего. Так же невыносимо жарко, как здесь холодно.

Рождество пришлось провести в маленькой деревушке, где даже постоялого двора не было. Праздновали горячей кашей, в которой попадались обрезки свинины, яичницей и пивом. Не Бог весть что, но все же лучше, чем рождественские обеды, памятные Джареду по временам детства. Тогда хорошо, если ему ломоть хлеба с салом выпадал. А чаще - это была просто горбушка и без всякого сала. Поутру он снова отправился в дорогу, и прибыл в Эрденон на третий день после Епифании.

Поскольку святочные увеселения закончились, и наступил пост, Джаред надеялся застать "Детей вдовы" в гостинице. Конечно, его светлость не полностью откажется от развлечений, но вряд ли он пожелает смотреть представления в первые дни покаяния.

Действительно, хозяин "Вертограда" на вопрос, по прежнему ли живут здесь комедианты, ответил кивком. В гостинице было очень тихо, даже для раннего часа, когда гости еще не собирались в зале распить кружку-другую. Не слышно было ни музыки, ни топота, ни песен, ни переругиваний, обычно сопровождавших дневные занятия "Детей вдовы", но вероятно, они боялись подобным непотребством привлечь внимание фискалов Святого Трибунала.

Не успел Джаред помыслить об этом, как с лестницы сбежал - сверзился Матфре. Наверное, увидел его из окна. Или услышал голоса внизу... Бурных чувств, кроме как на подмостках, Матфре не проявлял, и не такие они были друзья, чтобы кидаться навстречу, рискуя переломать ноги. Но удивиться Джаред не успел, не дали ему удивиться.

-- Где тебя носило! Тоже - лекарь, по дорогам шляется... Как нужен, он, так нет его... а от здешних лекарей никакой пользы...

И радость была в его голосе, и отчаяние - такое, что он готов был за шкирку тащить Джареда за собой. А Джаред не мог двинуться с места. Все-таки опоздал... Ведь знал, что ей грозит опасность, и все равно полз, как дохлая вошь, пиво жрал по постоялым дворам, а нужно было скакать без остановок, и от метелей не прятаться.

-- Дагмар? - с трудом выговорил он.

Матфре взмахнул рукой, стукнулся о перила и зашипел от боли.

-- При чем тут Дагмар? Что ей сделается! Диниш...

-- Идем.

Поднимаясь по лестнице вслед за Матфре, все же спросил:

-- Что с ним?

-- Простыл... и слег.

Простуда - не чума, не холера и не оспа. Приятного мало, но зима ведь... а Диниш - не северянин, простуду переносит тяжелей, чем здешние... при том, что актеры редко бывают неженками.

Когда миновали лестницу, Джаред стащил с себя шапку и плащ, чтоб не мешали, сунул их Матфре.

-- Подержи пока... Они в той же комнате?

Прочие комедианты уже вернулись в коридор - всклокоченный Гиро, растерянный Баларт, Зика, закутанная в платок. И Дагмар. Она стояла на пороге, ее лицо в полумраке казалось совсем бледным. А может быть, его выбелила усталость. В пути Джаред много думал о том, какой будет их встреча, что он ей скажет... и все это сейчас было бесполезно.

Она посторонилась, пропуская его в комнату. За Джаредом в дверь протиснулся Матфре. Поначалу Джаред приостановился - ставни были закрыты, ничего не разглядеть. И душно - в комнате давно не открывали окон. Зато слышался густой храп. Джаред едва не разозлился - шутники, чертовы комедианты! Разыграли, как мальчишку! Да он просто дрыхнет! Но через несколько мгновений раздражение растаяло. Не храп это был, а хрип. Мучительное, прерывистое хрипение. О многом говорящее уху лекаря. И не о радостном. Еще больше был удручен Джаред, когда глаза привыкли к темноте. В сентябре, перед отъездом Джареда, Диниш был не молодым, но полным сил и не лишенным привлекательности мужчиной. Теперь перед лекарем был старик. Под желтой кожей, иссеченной морщинами, явственно проступили кости черепа, впалые щеки покрывала грязно-седая щетина.

Джаред положил руку на лоб больного, и едва не отпрянул. Он предполагал, что Джареда лихорадит, но такой жар?

-- Когда он простудился?

Дагмар молча стояла у изголовья. Ответил Матфре.

-- В Рождество... Понимаешь ли, шествие мы устраивали, представление в масках. И во дворце, и перед дворцом... Под начало Диниша всех шутов отдали, всех музыкантов, понимаешь? И всех учить надо было - что делать, где, когда...Поневоле взмокнешь... А мороз был... Он кашлять начал...сперва отмахивался - чепуха, мол, пройдет... А через пару дней слег...

-- Значит, почти две недели...и кашель.

-- Да, знаешь, мерзкий такой, с гноем, с кровью. Сейчас хоть харкать перестал, но все равно кашляет.

-- И все время такой жар?

-- Точно.

-- А среди вас...или вообще в гостинице кто-нибудь болеет чем-то похожим?

-- Упаси, Господи! Иначе б нас сразу выгнали. Нас и так хозяин выпереть хотел, но побоялся - все же Диниш у герцога в милости.

Выходит, мечта Диниша - приобрести со своими актерами милость двора осуществилась. И тут же нанесла ему сокрушительный удар. Что свойственно осуществившимся мечтам.

Поначалу Джаред подумал об эпидемии, поразившей в годы его детства Нантгалимский край. Ей тоже сопутствовали мучительный кашель и лихорадка. Болезнь, уступавшая в сокрушительности другим мировым поветриям, но убивавшая прежде всего стариков. А Диниш - как ни крути - не юноша. Однако, то была заразная хворь, а в гостинце никто не заразился.

Джаред взял руку больного, чтобы проверить биение пульса, но перевернув руку, едва не выругался.

-- Какой мясник делал ему кровопускание?

-- Не мясник, а цирюльник, - возразил Матфре - Сказал, жар от дурной крови, и надо ее выпустить. Два раза выпускал - без толку. Тогда он сказал, что у Диниша кровь дурная, потому как комедиант.

-- Ты бы еще банщика к нему позвал, - замечание не было лишено оснований. Как в Эрде, так и в Тримейне лекари, цырюльники и банщики числились по одному цеху, что служило неистощимой темой для насмешек, особенно со стороны южан. - Еще чем его лечили?

-- Нашли малого из лечебницы святой Аполлонии... он какую-то микстуру готовил... или тинктуру, один черт разберет... Этот получше. Диниш, по крайности, спать стал, а то не спал и не ел, с души от еды воротило.

-- Какую еще микстуру?

-- Там на столе, в плошке есть.

Джаред взял плошку, понюхал. Предположение его подтвердилось. Мята, мелисса и маковый отвар. Джаред и сам потчевал пациентов (включая Матфре) подобным лекарством. Но лекарь от святой Аполлонии мака добавлял куда больше. Понятно, почему Диниш так крепко спит.

-- Ладно. Попробую что-ибудь сделать. - Джаред стал развязывать ремни на сумке. - Кипятку мне. И купите меда. И вина, обязательно красного. - Он повернулся к женщине. - Дагмар...

-- Уж ее-то не гоняй, - проворчал Матфре. - Она целыми днями от мужа не отходит. Зика сбегает.

-- Я к тому и клоню... Дагмар, ты устала. Я останусь здесь, а ты ступай в ту комнату, что мне отвели. Отдохни, поспи.

-- Как скажешь, - тихо ответила она. - Если что - зови...

Первые слова, которые он услышал от нее за столько месяцев...

Джаред запалил свечу, достал из сумки мешочек с травами. Матфре, который предоставил исполнять приказания лекаря Зике и братьям, полюбопытствовал:

-- Чем ты его пользовать будешь?

-- Свои отвары приготовлю. Репейный, ромашковый.

На лице комедианта отразилось разочарование. Он явно ожидал услышать о каких-то более сильных, чудесных средствах, корне мандрагоры, например. Или медвежьем сердце - говорят, кто съест его, станет сильным, как медведь.

-- Это все мягчит, кашель унимает, - пояснил Джаред. - Как и мед, и вино горячее. А то не нравится мне, как он дышит.

Из благих, конечно, побуждений, Диниша закутали в три одеяла, да еще сверху набросали плащей. Пришлось все это отодвинуть, чтобы иметь возможность приложить ухо к груди больного.

То что услышал - и чего не услышал Джаред, удручало еще сильнее. Хрипы в груди почти заглушали биение сердца, настолько глухим оно было.

Джаред был растерян, хоть и не показывал вида. Здесь все его умение было бесполезно. Да и опыта не хватало. На юге люди, конечно, тоже простужаются, но ни у кого из прежних пациентов Джареда не были так поражены легкие.

Над ухом раздался сиплый шепот:

-- Это ты... или мерещится?

Диниш разлепил воспаленные веки.

-- Это он, он! - радостно подтвердил Матфре. - Теперь все будет хорошо...

-- Плохо мне, - сказал Диниш, пропустив его "хорошо" мимо ушей. - В боку колет как ножом, сил нет. И голова болит. И дышать не могу.

-- Здесь и впрямь не продохнешь, - заметил Джаред. - Дверь надо открыть, пусть проветрится немного. Окно открывать не стои