/ Language: Русский / Genre:antique,

На веки вечные

Николай Семенов


antiqueНиколайСеменовНа веки вечныеrusНиколайСеменовcalibre 0.8.3425.1.2012ff62ef0e-5adc-4588-bd95-5ec2c84c629b1.0

НИКОЛАЙ    СЕМЁНОВИЧ    СЕМЁНОВ

На веки вечные

Глава первая

ЗА СТАРОРУССКУЮ ЗЕМЛЮ

1. 

Сталинград. Конец декабря 1941 года. Берега Волги и город, протянувшийся вдоль реки на многие километ­ры, лежат под белым покрывалом. Порывистый ветер гонит вдоль улиц свежую порошу, низко пригибает вет­ки прибрежного тальника. Над правым крутым берегом нависли тяжелые сугробы.

Человеку, только что попавшему в этот город, могло показаться, что люди здесь живут своей обычной, раз­меренной жизнью. Однако озабоченные лица сталин­градцев, спешащих по своим делам, отсутствие шуток и смеха даже в самых людных местах, какая-то тревож­ная, настороженная тишина на улицах, десятки других явных и скрытых признаков вскоре убедили бы его в том, что люди города живут ожиданием чего-то гроз­ного, неизбывно драматичного. Впрочем, в эти послед­ние дни уходящего сорок первого они и сами не пред­полагали, что через несколько месяцев здесь развер­нется не имеющая себе равных в истории войн грандиоз­ная битва, что земля эта станет легендарной, народ и город — героями, а слово «Сталинград» — символом не­сгибаемого мужества и самоотверженности.

Рядом с тракторным заводом, за невысоким камен­ным забором, жил и трудился, подчиняясь жесткому распорядку дня, учебный танковый батальон. Здесь ни днем, ни ночью, ни на минуту не прерывалась боевая учеба. Танковые экипажи, получив необходимые навыки действий на новой технике, а вместе с ними и сами бое­вые машины, тотчас же отправлялись, на фронт.

Сроки на переучивание были сжаты до предела, учеб­ная нагрузка держала людей в чрезвычайном напряже­нии. Материальную часть изучали прямо в цехах и ла­бораториях завода. Особенно тяжело было на полевых занятиях. Стояли лютые даже для этих мест морозы, в степи свирепствовал ледяной ветер. Однако на труд­ности никто не сетовал. Да и могло ли быть иначе, если рядом, буквально через дорогу, трудился заводской кол­лектив, показывая пример самоотверженной, героической работы. Смены в цехах длились по двадцать часов. Многие рабочие вообще не уходили домой. Вздремнув часок-другой прямо здесь же, у станков, у конвейеров, они снова принимались за дело, важнее и обязательнее которого для них сейчас не было ничего.

На заводской Доске почета под призывом: «Ста­нем на стахановскую вахту памяти В. И. Ленина!» каждый день обновлялись листовки. Вот одна из них: «Рабочие участка старшего мастера тов. Ракшенко т.т. Квитко В. М., Куклев С. Ф. перед Новым годом в течение пяти дней выполняли норму выработки на 200%. Тов. Нечкалин И., стахановец, слесарь, работал, не выходя из цеха, 39 часов, выполнил норму выработ­ки на 640%. Тов. Олейников А. Н. свое рабочее место не покидал в течение 3-х суток».

В заводской многотиражке с таким мирным назва­нием: «Даешь трактор!», вывешенной в специальной витрине, рассказывалось о военных буднях завода, и кто-то из танкистов вздохнул, прочитав один из свежих номеров:

— Ясное дело, на фронте тяжко, но далеко не мали­на и тут.

Очередной выпуск танковых экипажей. Последний день в учебном батальоне. Рано утром танкисты встали рядом с рабочими на главном конвейере, чтобы помочь им собрать тридцатьчетверки, на которых через несколь­ко дней пойдут в бой. К вечеру новые машины, одна за другой, стали выезжать из заводских ворот к железной дороге, где у эстакады уже стоял под погрузкой состав. А когда танки были погружены на платформы, вдруг прозвучала неожиданная команда:

— Всем готовиться к новогоднему вечеру! Через тридцать минут личному составу быть в Доме культуры завода.

Команда танкистов удивила, кое-кто даже не пове­рил, Танки погружены, все готово к отправке на фронт, и вдруг — новогодний вечер!..

Но это было именно так. Дирекция, коммунисты и комсомольцы завода, выяснив, что эшелон отправится не раньше чем через два-три часа, решили пригласить на свое скромное новогоднее торжество и отправляю­щихся на передовую танкистов, с которыми они подру­жились и сблизились за это короткое время.

Бойцы пришли в Дом культуры, как и полагается военным, организованно, строем. Оркестр оборвал вальс и заиграл встречный марш. Все заторопились в фойе, где стояла пушистая елка. Она была украшена скром­но, на скорую руку, однако выглядела довольно нарядно.

Гости сняли полушубки и по живому коридору про­шли в зрительный зал. Здесь их приветствовал необыч­ный Дед Мороз: в танковом шлеме, тулуп подпоясан командирским ремнем, на правом боку в деревянной кобуре макет маузера, на левом заткнуты за ремень две деревянные гранаты, за плечами большой вещевой ме­шок. В наступившей тишине он обратился к танкистам с такими словами:

Друзья! Такое нынче время — уходящий сорок первый принес нам, Родине нашей много слез, бедствий. Но в году наступающем вражья сила сполна испытает наш гнев. На веки вечные запомнит она, на что способ­ны люди советские. Богатыри земли русской! Вы идете на смертный бой, на подвиг ратный. Желаю вам духа крепкого! Да здоровья доброго! Да сил неисчерпаемых для битвы праведной!

Дед Мороз низко поклонился. Ему шумно поаплоди­ровали.

Вышел вперед политрук Феоктистов.

Спасибо вам, славные труженики тракторного! Знайте и помните, что ваши машины — в умелых и креп­ких руках. Клянемся вам бить фашистских захватчиков беспощадно. Во имя этого каждый из нас собственной жизни не пожалеет. Обрушим на оккупантов всю мощь гнева и ненависти нашей! Клянемся, товарищи!

Под сводами зала прокатилось глухое, как вздох:

Клянемся!

Желающих выступить на этом стихийном митинге было много.

Я уже для фронта стар,— сказал седой, болезнен­ного вида мужчина,— но здесь, в тылу, отдам все свои силы для победы над супостатом. Пусть на фронте наши сыны знают, что их отцы и в заводском цехе не пощадят себя, как не щадят солдаты себя в бою...

Его Сменила пожилая работница. Говорила она тихо, но это был голос матери, и его услышали все:

Сыны наши! Не для того мы растили вас, чтобы на смерть посылать. Но кому же, как не вам, защищать свой дом, родную землю? И вот мы просим, требуем от вас: бейте фашистское зверье так, чтобы и духу его не осталось! И помни каждый: погибнешь — мать посе­деет, струсишь — умрет...

В дверях появился лейтенант Клочков. Поискав гла­зами, он увидел старшего лейтенанта Крапивина, на­чальника эшелона, и подошел к нему.

Товарищ старший лейтенант, через час подадут паровозы. Отправление в двадцать три десять.

Сказал лейтенант тихо, но услышали его многие. Сразу же в зале наступила тишина. Через несколько Минут танкисты выстроились на одной стороне зала, а рабочие завода — на другой. Георгий Иванович Вехов, командир производства, поздравил рабочих и воинов с наступающим Новым, 1942 годом, поблагодарил тан­кистов за большую помощь в сборке машин и обратился ним со словами, которые в эти минуты выражали мыс­ли и чувства каждого:

С тракторного завода ушли на фронт лучшие его сыновья, к станкам на их место встали женщины, дети, вернулись в цеха престарелые ветераны. Их руками мы создаем могучие машины, которые вы завтра поведете в бой. Мы куем оружие для богатырей, и, вручая его вам, мы верим в вашу силу и мужество, верим в нашу скорую победу!

Под звуки марша танкисты покинули Дворец куль­туры. Все рабочие завода, кроме тех, кто находился в цехах, провожали их до эшелона...

Да, в ту новогоднюю ночь Сталинградский трактор­ной работал. Как, впрочем, и все заводы страны. И те, кто в тот вечер провожал на фронт танкистов, утром должны были сменить своих уставших товарищей. По­этому не было привычного веселья, каким обычно отличается новогодняя ночь. Но была атмосфера уверенности в том, что наступающий 1942 год принесет наконец обнадеживающие перемены в исходе боев и сражений с гит­леровскими полчищами, приблизит нашу долгожданную победу.

Кто мог знать тогда, что цехи Сталинградского трак­торного станут в сорок втором линией  фронта...

2. 

Товарищ политрук, не скажете, на какой фронт едем?

В Сталинграде нам выдали полушубки. Значит, едем не на юг,— уклончиво отвечал Феоктистов.

Эшелон находился в пути уже двое суток. Танкисты отдыхали, отсыпались. Утром третьего дня замелькали в приоткрытых дверях вагонов высокие дома, заводские трубы, пролеты железнодорожных мостов — начались пригороды большого города.

Ребята, это же Москва-а-а!

Все бросились к дверям — большинство танкистов видели Москву впервые.

Столица скована морозом. Уже который день темпе­ратура воздуха, колеблется между тридцатью и сорока градусами ниже нуля. Обычно на рассвете, а иногда с началом сумерек, дует обжигающий ветер. Тогда на огромных площадях вихрится снег, мечется поземка вдоль улиц. Днем стоит сравнительно тихая погода. Иногда даже выглядывает солнце. Пестро раскрашен­ные стены домов придают городу какой-то странный вид. Тротуары покрыты толстым слоем снега. Местами вы­сятся сугробы. Заваленные снегом парки безлюдны, если не считать девушек в шинелях и полушубках, ко­пошащихся около своих серебристых аэростатов. В днев­ное время улицы почти пустынны. Зато с наступлением темноты город оживает. Пешеходы и машины двигаются посреди мостовой. Иногда в тихую погоду долетают от­звуки далекой артиллерийской канонады.

Проезжает много военных автомашин. Проходят строем бойцы, ополченцы. Они одеты в белые полушуб­ки. Слышатся железный лязг и рев танков. Они также спешат на передовую...

Несмотря на осадное положение, несмотря на уста­лость, вызванную беспрерывной работой на производ­стве и бессонными из-за воздушных тревог ночами, на­строение у москвичей приподнятое: содержание сводок Совинформбюро не вызывает сомнений в победоносном завершении битвы под Москвой. Торжественный голос Юрия Левитана перечисляет все новые и новые села и города, освобожденные Красной Армией от врага. На плакате с призывом «Отстоим Москву!» кто-то раз­машисто, понизу, дописал: «Отстоим обязательно!».

Третий день января 1942 года. В учительской ком­нате четырехэтажного краснокаменного здания средней школы на Песчаной улице собрались командиры вновь формирующейся танковой бригады.

Посреди комнаты чадит продолговатая железная печка с выведенной в форточку трубой. Около неё сва­лены сырые осиновые дрова, стоит кастрюля с мелким мокрым углем.

В середине дня появился высокий, стройный, немно­гословный старший батальонный комиссар Григорий Ва­сильевич Прованов, назначенный на должность комис­сара бригады. Представившись, с каждым поздоровался, потом прошел к замерзшему окну, потрогал холодную отопительную батарею и спросил:

Проверяли, нельзя нагреть?

Меры принимаем, товарищ комиссар,— доложил начальник штаба бригады майор Александр Тимофеевич Мачешников. И тут же повернулся к двери: — Товарищ Юдин, сбегайте еще раз в котельную, выясните обста­новку.

Командир не прибыл? — спросил комиссар.

Должен быть сегодня. Ждем.

Комиссар поинтересовался, где сейчас находятся и чем занимаются 149-й и 152-й танковые батальоны, на базе которых формируется бригада.

Мачешников ответил, подчеркнув при этом, что ба­тальоны прибыли прошлой ночью из Владимира, однако без боевой техники.

Вы у них были? — спросил Прованов.

Лично нет. Там находятся начальники служб.

Надо побывать. Поедемте вместе.

Вначале поехали в 152-й, который располагался в помещении школы неподалеку от станции метро «Сокол».

В одном из классов за столом сидел суровый на вид человек с густыми, сросшимися на переносице бровями. Это был старший лейтенант Жуков, заместитель коман­дира 152-го танкового батальона по строевой части. Здесь же находились комиссар батальона старший по­литрук Набоков и начальник штаба1 капитан Кривцов.

Они беседовали с прибывшей на должность старшего военфельдшера батальона Марией Кузнецовой. Замкомбата в разговоре участия не принимал.

Командиров несколько смущал возраст фельдше­рицы — ей только что исполнилось восемнадцать. Сама маленькая, хрупкая, детская улыбка на простодушном лице,— ей и шестнадцати не дашь. Поэтому спрашивали девушку с пристрастием — случалось, молодежь прибав­ляла себе годик-другой, чтобы попасть на фронт. Одна­ко документы были в порядке: родилась в 1923 году в городе Тарусе, Калужской области, окончила Серпу­ховское медицинское училище.

Мария, плохо справляясь с волнением, старалась все же отвечать уверенно. Во всяком случае, правдиво.

Не испугаетесь, когда начнут рваться мины, бомбы?

Не знаю...

Действительно, как иначе ответишь на такой вопрос, если ни разу в бою бывать не приходилось.

А что будете делать с раненным... ну, положим, в ягодицу? — с озорной улыбкой спросил Кривцов.

Лицо Маши налилось краской.

Известное дело, перевязывать...

Да? И как же?

Девушка разозлилась: за ребенка, что ли, прини­мают! Ответила с вызовом:

Очень просто. Перевяжу как положено и на про­щание посоветую, чтобы впредь противника грудью встречал, а не...

Набоков и Кривцов от души рассмеялись. Даже хму­рый Жуков, который, казалось, не прислушивался к раз­говору, не сдержал улыбки.

В этот момент в класс вошли комиссар и начальник штаба бригады. Жуков отдал рапорт, представил комис­сару присутствующих мужчин.

А девушка? — спросил Прованов. – Не она ли вас рассмешила?

Старший военфельдшер Кузнецова! — приняв по­ложение «смирно», представилась Маша.

Величать?

Мария Федоровна.

Прованов окинул девушку внимательным взглядом, и Маша поняла, что комиссар бригады тоже не в во­сторге от такого пополнения. На всякий случай она ершисто подобралась, как зверек, ожидающий напа­дения.

А как с медимуществом? — спросил комиссар.— Имеется ли у вас на первый случай хотя бы санитар­ная сумка?

Товарищ старший батальонный комиссар, разре­шите доложить! Имеется все, все! Только что пригнала «санитарку». Медимущество — полный комплект: спаль­ные мешки, чехлы, одеяла, носилки в машине новенькие. Даже дали химические грелки. Пробовала: бросишь в них снежку — и нагреваются!

Сидящие за столом с удивлением переглянулись.

- Товарищ Кузнецова, почему же вы об этом нам не доложили? — щелкнув пальцем по столу, спросил Жуков.

— А вы меня об этом и не спрашивали, товарищ старший лейтенант! — обиженным тоном проговорила Маша. — А на другие вопросы я ответила.

Жуков чуть смутился: права ведь девушка!

Мария Фёдоровна,— удивился Прованов,— как же вам удалось так быстро добыть все это богатство?

— А очень даже просто,— бойко ответила Маша.— Как получила предписание о назначении в батальон, сразу же, чтобы не терять времени, побежала на меди­цинскую базу. Спрашиваю: «Наряд на медимущество для сто пятьдесят второго есть?» Отвечают: «Есть». —«Можно получить?» — «Получай».

 — Так-таки и «получай», без доверенности?

— Меня там знают по работе в двести девяносто восьмой авиационной базе. Доверенность я обещала привезти после.

Да с такими кадрами можно в любую драку! — довольный ее докладом, воскликнул Прованов. — А раненых-то видели?

 Приходилось, товарищ комиссар. Первую пере­вязку сделала летчику Талалихину.

Ну-ка, расскажите.

Маша охотно исполнила просьбу.

Ночью седьмого августа наши истребители выле­тели по тревоге на перехват, а когда вернулись, меня срочно вызвали на аэродром. Сращиваю «Кто из вас ранен?» А они вместо ответа посмеиваются. «Если,— говорю,— вызвали, чтобы посмеяться, то я и на самом делё кого-нибудь из вас пораню».— «Не сердись, сестренка,— подошел ко мне Талалихин.— Перехватика бин­тиком царапину». У него было пулевое ранение в правое предплечье и ожоги обеих рук.

Комиссар выслушал и сказал серьезно:

Ваша работа, Мария Федоровна, уже теперь за­служивает всяческой похвалы. За один день вряд ли кто мог сделать больше. Что касается фронтовой жизни, то, думаю, при такой находчивости освоитесь быстро...

Разговор комиссара с военфельдшером прервал во­шедший в класс командир 152-го танкового батальона Карп Петрович Иванов, одетый, как и все, в новый по­лушубок.

После короткого обмена мнениями с ним комиссар и начальник штаба отправились в Сокольники в 149-й тан­ковый батальон. Там в двухэтажном здании какого-то учреждения как раз проходило партийно-комсомольское собрание. Это было кстати. Прованов в течение тридцати минут смог познакомиться со всем партийным активом подразделения. Он и сам выступил на собрании. Затем, дав несколько неотложных указаний комбату майору Ложкину и старшему политруку Комиссарову, Прова­нов и Мачешников возвратились в штаб бригады.

Только сели поужинать, открылась дверь, и вошел высокий, сухощавый, запорошенный снегом человек.

Пошел снежок,— неожиданно тонким голосом про­говорил вошедший. И представился: — Подполковник Агафонов, командир шестьдесят девятой танковой брига­ды. Имя и отчество — Василий Сергеевич.

За спиной подполковника стоял старшина.

А это Забара, Ефим Абрамович, мой адъютант,— указал на него Агафонов.

В свою очередь представились комбригу комиссар, командиры штаба. За ужином познакомились блинке. Поговорили о новогоднем поздравлении Председателя Президиума Верховного Совета СССР М. И. Калинина, опубликованном в печати 1 января 1942 года, о статье Ванды Василевской «Ненависть», напечатанной в ново­годнем номере «Красной звезды».

Командир бригады внимательно выслушал информа­цию комиссара и начальника штаба о положении дел в батальонах, расспросил каждого о его жизни и служ­бе, о том, кому и где довелось воевать. Рассказал и о себе. Все уважительно посматривали на сверкавшие на гимнастерке комбрига два ордена Красного Знамени и орден Монгольской Народной Республики. Да, перед ними сидел человек с богатевшим боевым опытом. Пер­спектива воевать под началом такого командира рожда­ла у присутствующих уверенность и добрые надежды.

3. 

Задачи, связанные с формированием бригады, не­смотря на безмерно сжатые сроки, были решены успеш­но, и ночью 18 января, погрузившись на станции Люб­лино, танкисты двумя эшелонами двинулись к фронту.

Тяжелогруженые поезда с окружной железной до­роги повернули на Октябрьскую. Все поняли: северное направление.

...Поначалу в вагоне было тихо, если не считать дроб­ного перестука колес. Люди молча смотрели в незакры­тый проем двери, думали о чем-то своем, вздыхали — говорить не хотелось. С одной стороны, после напряжен­ной работы по погрузке на платформы техники каждый чувствовал сильную усталость, с другой—причин для особой душевной бодрости не было: хотя начавшееся в декабре контрнаступление наших войск под Москвой переросло в общее наступление, фашистские войска, тем не менее, находились от столицы не так-то еще далеко. Это беспокоило всех.

Потом, когда первые минуты и километры пути ми­новали, то в одном, то в другом углу вагона начали возникать, как язычки пламени в долго не разгорав­шемся костре, разговоры. Те из бойцов, которые уже не раз побывали в танковых атаках, отмечены боевыми наградами, успокаивали себя и товарищей, возлагая надежды на новые танки Т-34. Ну, а новичков, есте­ственно, волновала мысль о том, каким будем для них первый бой. Они подсаживались к бывалым танкистам, чтобы послушать их рассказы.

Много танкистам поведал сам командир батальона майор Иванов. Всем своим безупречным внешним ви­дом, ровной строгостью и благожелательностью к лю­дям он снискал к себе уважение и доверие подчиненных. И ему было о чем рассказать им. За его: плечами — пят­надцать лет службы в армии. В 1941 году, после окон­чания Военной академии моторизованных и механизи­рованных войск, командовал на Западном фронте тан­ковой ротой. Награжден орденом Красной Звезды.

Товарищ майор, за какие подвиги полагается орден Красной Звезды? — спросил механик-водитель Федоренко.— Вы вот, например, за что получили?

Полагается,— усмехнулся комбат. — В бою пола­гается не думать о наградах. А я Красную Звезду полу­чил за участие в разгроме танковой колонны врага. Если интересуетесь, то могу рассказать поучительный эпизод этого боя.

Танкисты тотчас же сгруппировались вокруг коман­дира...

А в другом вагоне в центре внимания был политрук роты Феоктистов.

Обратите внимание, товарищи,—говорит он,— проезжаем станцию Крюково. Слева — деревня того же названия. Я тут в октябре—ноябре воевал. Она несколь­ко раз переходила из рук в руки, но дальше Крюково враг не прошел. Когда мы, танкисты, оказались без ма­шин, то дней десять сражались в окопах вместе с наши­ми стрелковыми подразделениями. Тяжело было и вон там, западнее, под Волоколамском. Захватчики при под­держке танков предпринимали атаку за атакой. Имен­но Здесь, у разъезда Дубосеково, совершили свой бессмертный подвиг двадцать восемь истребителей танков из дивизии генерала Панфилова...

Через двое суток воинские эшелоны прибыли на станцию Крестцы. Стало известно, что танковая брига­да входит в состав Северо-Западного фронта которым командовал генерал-полковник П. А. Курочкин. Не мно­гим тогда было известно, что в начале января сорок второго войска этого фронта должны были нанести два удара. Первый — на правом крыле во взаимодействии с Волховским фронтом в направлении Старой Руссы с последующим продвижением на Сольцы и Дно и вто­рой — на левом крыле из района Осташково во взаимо­действии с Калининским фронтом во фланг и тыл груп­пировки противника.

На станции в один из вагонов вскочил представитель командующего бронетанковыми войсками фронта подполковник Захаров.

Имейте в виду, Крестцы почти через каждый час подвергаются налету авиации противника, — предупредил он.— Передайте остальным.

На улице — мороз градусов под сорок. А ночь лун­ная, светлая... .

Выгружались спешно и, насколько это было возмож­но, скрытно. А после разгрузки получили еще роту тан­ков КВ.

26 января танковые батальоны начали марш. Сгуща­лись зимние сумерки. Мороз не отпускал. Тяжело тан­кистам. Внутри стальных коробок, двигавшихся с при­личной скоростью, зверский холод пробирал до косней. Дорог нет. Сплошной стеной стоит нахохлившийся лес, разрезанный узким извилистым коридором, который отмечен тонким пунктиром на крупномасштабной карте. Летом — проселочная дорога. А сейчас... За каждым тан­ком поднимается снежное облако, оно врывается в открытые люки механика-водителя и командира эки­пажа.

Проехали несколько больших и малых, почти без­людных деревень. Избы занесены до самых окон. В двух местах пришлось наскоро соорудить настилы при пере­ходе через маленькие речки.

На рассвете первая колонна танков вышла к реке Ловать.

Командир бригады спрыгнул с танка в глубокий Снег. За ним последовал адъютант, он же командир танка Забара.

Разыщи-ка начальника штаба,— приказал ему Агафонов.

Я здесь, товарищ подполковник! — Мачешников стоял за спиной комбрига.

Ну моро-о-оз! — протянул Агафонов, энергично похлопывая себя по бокам.— Приходится бежать впе­реди танка.

Да, так и было: бежали по сугробам впереди танков, чтобы согреться. Именно впереди, иначе гари нады­шишься.

Александр Тимофеевич,— распорядился подпол­ковник.—Находитесь здесь и встречайте танки. Про­верьте, чтобы тщательно замаскировали не только тех­нику, но и следы. В восемь пятнадцать комбатов ко мне. Ефим! — повернулся он к адъютанту.- Принеси, пожа­луйста, планшетку с картой, а машину ставь под ель.

Подошли двое в покрытых наледью маскхалатах.

— Товарищ подполковник! Переправа для танков по­строена,— доложил один из них.

Это был помощник начальника штаба бригады по разведке капитан Горбенко. Рядом с ним стоял началь­ник инженерной службы бригады воентехник первого ранга Козлов. Они сюда приехали на сутки раньше вместе с представителем командующего бронетанковыми войсками фронта подполковником Захаровым.

Комбриг одобрительно кивнул и, развернув карту, пробежал по ней глазами.

Находимся против населенного пункта Березицко,— отметил он.— Так, товарищ Горбенко?

Так точно!

А кто там сейчас обороняется?

Седьмая стрелковая дивизия полковника Бедина,— ответил Горбенко.

С общей обстановкой знакомы?

Капитан понимал: все эти вопросы заданы скорее с целью проверить осведомленность бригадного развед­чика, чем пополнить свои сведения об обстановке,— комбриг и без того ее знает. Ответил, однако, четко и обстоятельно:

В штабе дивизии мне сообщили, что наступление войск фронта началось еще седьмого января. Благодаря внезапности наши войска в течение двух дней продви­нулись вперед до пятидесяти километров. Однако Ста­рую Руссу освободить не удалось. А на левом крыле, несмотря на тяжелые условия местности, сильные мо­розы и глубокие снега, за двенадцать дней наши части продвинулись на сто сорок километров и овладели рядом мощных узлов вражеской обороны.

Как ведет себя авиация противника?

В летную погоду — довольно активно гоняются за каждой машиной. Как только за верхушки деревьев не задевают!..

В Краскове были? — Комбриг указал на карте населенный пункт.

Были. Там имеются оставленные какой-то частью землянки. Правда, их надо слегка подремонтировать,— доложил Горбенко.

Хорошо,—сказал командир бригады,—А теперь давайте посмотрим работу саперов.

Комбриг со своим адъютантом, Горбенко и Козлов по узкой тропе направились к опушке леса, метрах в се­мидесяти от которой находилась переправа.

Когда подошли к реке, их догнала тридцатьчетверка лейтенанта Соколова. На борту танка стояли комиссар бригады Прованов, начальник штаба Мачешников, по­мощник комбрига по технической части Тонов и ком­баты Иванов и Ложкин.

Ширина реки Ловать в этом месте колеблется между сорока и пятьюдесятью метрами. Поперек ее серой лен­той тянется проложенный на двух стальных тросах на­стил из бревен. На той стороне реки чернеют постройки деревни Березицко.

Нам ведь, Григорий Васильевич, Ловать не мино­вать... Может, пропустим пробную машину? — повер­нулся комбриг к комиссару.

Пусти Соколова. Пока совсем не рассвело, надо попробовать.

Тут, товарищ комиссар, самый узкий, но зато и глубокий участок,— заметил Горбенко.

Ну что ж, вперед? — глянул комбриг на Соколо­ва.— В машине оставьте механика-водителя, остальным двигаться позади танка, на удалении. Сами идите впе­реди, направляющим.

Танк прошел по настилу с десяток метров, и тут, словно выстрелив, лопнул правый трос. Ломая лед, ма­шина сползла в воду. Люк механика-водителя Федорова был открыт, но внутрь с силой хлынула вода, и он, по­пытавшись покинуть танк, застрял. Сбросив полушубок, лейтенант бросился на помощь. К счастью, танк не пе­ревернулся, сел на корму. Лейтенанту и механику-води­телю помогли выбраться на лед, немедленно поместили их в натопленную машину технической помощи.

Я готов нырнуть в ледяную воду,— сказал кто-то из саперов.

Нырнуть? А трос за корму подцепить сможешь?— спросил его Агафонов, и по тому, насколько серьезно прозвучали эти вопросы, солдат понял, что слова насчет троса он может, и даже обязан, рассматривать как приказ.

Так точно, товарищ подполковник, могу!

Парень быстро разделся, обвязался страховочным фалом и прыгнул в воду. Четыре раза нырял и наконец заарканил крюк тяжелым танковым тросом.

На вопрос комбрига, кто он и откуда, сапер, стуча зубами, ответил:

Андрей Прокопенко, с Полтавщины.

Буксируемая двумя танками провалившаяся в реку машина Соколова была вытащена. Воентехник первого ранга Козлов получил от комбрига приличную взбучку за лопнувший трос и категорический приказ надежно укрепить настил.

4. 

День прошел без особых событий, и с наступлением темноты началась переправа. К двенадцати ночи штаб бригады и танковые батальоны сосредоточились в лесу восточнее Красково. Здесь и началась непосредственная подготовка к предстоящим боям.

...Комиссар батальона Набоков, дав указание парт­оргам и комсоргам рот на проведение открытого пар­тийно-комсомольского собрания, решил проконтролиро­вать работу хозяйственников. И сразу обнаружил непо­рядок.

Почему кухню расположили среди танков? Здесь мы запрещаем жечь костры, а вы целый смолокуренный завод обосновали!

И, словно подкрепляя обоснованность тревоги комис­сара, надрывно завыла сирена.

Во-о-озду-ух!..

Повар мгновенно бросился под свою кухню. Тучный, высокий, в толстом полушубке, он легко вклинился между колесами, зато после отбоя не мог вылезть обрат­но. Пришлось трем солдатам поднимать кухонную тех­нику. Нашлись, конечно, и зубоскалы.

Кто испуган, тот наполовину побежден,— заметил Набоков, рассматривая смеющимися глазами изрядно перетрусившего кашевара.— Это, между прочим, Суво­ров сказал. И, между прочим, о военных поварах тоже.

После ужина в построенном на скорую руку между двумя танками большом шалаше собрался личный со­став батальона. Комбат напомнил бойцам об особен­ностях наступления в лесисто-болотистой местности в условиях морозной зимы, о тех больших трудностях, которые предстоит преодолеть всем без исключения — и рядовым танкистам и командирам, сказал, какого рода помощь он, командир батальона, ожидает от коммунистов и комсомольцев.

А потом слово взял комиссар.

— Через месяц страна будет праздновать двадцать четвертую годовщину Красной Армии,— сказал он.— А в праздники положено дарить подарки. И свой подарок Ждет от нас, танкистов, Родина-мать. Спросите, какой именно подарок? Скажу какой: это — освобожденная нами земля советская, это — вызволенные нами из фа­шистской неволи деревни, села и города наши. Там,— Набоков повысил голос, показал рукой на запад, — в на­ших домах хозяйничают оккупанты, там, не дождавшись нас, умирают отцы и матери, наши жены и дети. И нет нам покоя, нет нам праздника, покуда фашисты на со­ветской земле! Завтрашний бой, наш с вами первый бой, должен стать началом пути к Берлину!..

Утреннее безмолвие в лесу. Конец января. После ноч­ного снегопада деревья обновили свои белые шубы. На опушке, на полянах, в оврагах подросли сугробы.

Воины бригады выстроились на лесной поляне. Все в белых полушубках, а танкисты, кроме того, в меховых танкошлемах. На правом фланге 152-го танкового ба­тальона стоят его командир майор Иванов и комиссар старший политрук Набоков. Дальше — 149-й танковый батальон. Комбат майор Ложкин и комиссар старший политрук Комиссаров о чем-то назидательно толкуют бойцам первой шеренги.

Вид у людей бодрый, подтянутый. Все ждут коман­дира бригады.

Наконец подъехал на своем КВ и он сам, комбриг. На башне танка — Боевое Знамя. Подполковник Агафо­нов и старший батальонный комиссар Прованов легко спрыгнули с машины. Лица у воинов светлы и суровы: первый раз видят они Боевое Знамя — святыню бригады. Теперь под этим Знаменем им предстоит сражаться с немецко-фашистскими захватчиками за честь и неза­висимость родной страны. Для кого-то из бойцов этот, теперь уже близкий, первый бой станет и последним. Немало могил останется на долгом пути к Победе...

Да, в этот тихий морозный день никто из стоявших на поляне не знал, да и, конечно, не мог знать, что свое Боевое Знамя воины бригады пронесут, через многие страны Европы, через Гоби и Большой Хинган и войну завершат в Порт-Артуре, что их танковая бригада ста­нет гвардейской и заслужит почетные наименования Житомирской и Венской, а на Знамени ее засияют два ордена Красного Знамени, ордена Суворова и Кутузова. И что под этим Знаменем вырастут двадцать два Героя Советского Союза, десятки тысяч воинов удостоятся го­сударственных наград.

Раздалась команда:

— Смирно-о-о! Равнение — на Знамя!

Перед строем проходят с развернутым Боевым Зна­менем командир танковой роты старший лейтенант Молеев и ассистенты — механики-водители Новлянский и Федоров. Под их ногами пока не растоптанный снег. Они идут уверенно и гордо. Еще бы! Сегодняшний день — один из самых значительных в истории бригады.

Подполковник Агафонов поздравил личный состав с днем рождения бригады, опустился на колено и поце­ловал край алого полотнища. То же сделали комиссар бригады Прованов, другие командиры. Были краткие, зажигательные выступления, далеко окрест разнеслось суровое и проникновенное: «Клянемся!»

Скоро, совсем скоро начнутся наступательные дей­ствия Северо-Западного фронта. Одна из основных за­дач операции — завершить окружение гитлеровских войск в районе города Демянска. Танковая бригада Агафонова, сломив сопротивление противника, совершит рейд во вражеский тыл и во взаимодействии с другими частями фронта замкнет кольцо вокруг части сил 16-й армии генерала Буша. Но обо всем этом сейчас знает очень ограниченный круг людей. Но все знают, что схватки с врагом предстоят жестокие, кровопролитные. И они готовы на любые жертвы во имя освобождения родной земли.

Боевые действия начались 29 января. 149-й танковый батальон с переменным успехом продвигался в направ­лении на Старую Руссу. 152-й вместе со стрелковыми подразделениями за трое суток боев вклинился во вра­жеский тыл на 30 километров. Оба батальона за это время освободили ряд населенных пунктов.

Ожесточенные бои развернулись за село Рамушево. Гитлеровцы прочно закрепились на шоссе, ведущем к Старой Руссе. Само Рамушево тянется вдоль левого берега реки Ловать. В нем до войны насчитывалось бо­лее 160 дворов, но к этому времени их осталось лишь половина, да посреди села возвышалось каменное зда­ние церкви.

Неоднократные попытки взять село с ходу не увен­чались успехом, и в полночь комбриг вызвал к себе командиров батальонов, чтобы уточнить с ними план дальнейших действий. Командный пункт бригады нахо­дился в большом блиндаже, рядом с входом в который стоял танк КВ. Тут же прохаживался часовой. Мимо него по протоптанной в снегу тропе прошло несколько человек в белых халатах. Это бригадные разведчики во главе с капитаном Горбенко проконвоировали плен­ного.

В блиндаже топилась печь, сделанная из металличе­ской бочки. Но все равно было холодно и поэтому все сидели одетыми. Танковая переноска тускло освещала лишь один угол землянки. Там, за узким длинным жер­девым столом, склонились над картой комбриг, комис­сар и начальник штаба.

Разведчики ввели пленного. Прованов снял со стены переноску и с головы до ног осветил немца. «Ну и экипировочка!» — удивился он. На голове гитлеровца — пилотка, на ней — наша шапка-ушанка, а сверху напя­лена рогатая каска. Все это повязано рваной плащ-на­кидкой. Туловище пленного закутано в грязные тряпки, на ногах — большие соломенные чуни.

Комиссар начал допрос. Немецким языком он владел почти в совершенстве. Первые вопросы, как всегда: «Фамилия? Из какой части?»

Постояв с минуту молча, пленный попросил позволе­ния присесть к печке, объяснив, что у него сильно за­мерзли ноги. Получив разрешение, он снял огромные чуни — эрзац-валенки и протянул к огню обмороженные ноги. Все с любопытством стали разглядывать его ди­ковинную обувь.

У нас на родине в таких штукенциях несутся ку­ры,— без улыбки проговорил Горбенко; напряжение от только что отгремевшего боя еще не покинуло его. Вместе с пехотинцами-разведчиками они вытащили из блиндажа трех немцев. Двоих забрали пехотинцы, а тре­тий— вот он, стоит, вернее, сидит тут.

Комиссар неожиданно спросил пленного, хотел бы он вернуться в свою часть. Тот испуганно замахал обеими руками:

Найн, найн!

Заговорил горячо, торопливо, будто боялся, что ему не дадут договорить. Он сыт по горло войной в России, где все, даже погода, против них, немцев. Они несут большие потери убитыми, ранеными и обмороженными. С питанием плохо — в сутки получают кусок хлеба и какие-то эрзац-концентраты. Часто их заставляют искать продукты у убитых русских солдат, у которых почти всегда можно найти сухарик, сахар, сало...

Комиссар кивает в такт этой скороговорке и со злоб­ной насмешливостью, правда, мысленно отвечает плен­ному: «Дешево стоят ваши слезы «завоевательские». Не такие уж вы голодающие. Просто не собирались зи­мовать в этих краях, вот и сели на «эрзац-концентраты». Крепко подвел вас фюрер со своим „блицкригом"!»

Пленный одной рукой гладит обмороженные ноги, а другой то и дело скребет спину.

Григорий Васильевич, спроси, когда он последний раз мылся в бане, — предложил комбриг и почему-то взглянул на своего помпохоза Зубца.

Комиссар спросил. Немец ответил:

Последний раз был в бане в августе. С тех пор даже не меняли белье.

Спроси теперь, что он знает об оборонительном рубеже в районе Рамушево, — сказал комбриг.

Пленный показал, что перед передним краем имеет­ся проволочное заграждение в три ряда кольев. Обочи­ны дороги заминированы. Мины есть даже под прово­лочным заграждением. В самом селе создана система траншей и ходов сообщения полного профиля. Артилле­рия преимущественно противотанковая. В основном она сосредоточена на опушке леса, южнее и юго-восточнее села. Хорошо укреплены фланги. Наблюдательный пункт находится там, где тригонометрическая вышка.

Ничего нового. Все это мы и без него знаем,— комбриг повернул голову к Горбенко.— Кроме того, у них там есть и легкие танки.

Почему скрыл наличие танков? — спросил комис­сар у гитлеровца.

Что о них говорить, они легкие, застрянут в сне­гу,— махнул рукой немец.— Никакого маневра..

Пленного увели. Командир бригады пригласил ком­батов подойти поближе к развернутой на столе карте. Ему доложили об обстановке в районах действий ба­тальонов, о потерях, о боевой готовности техники и лич­ного состава. Неистовствует вражеская артиллерия и авиация. От танков часто отсекается наша пехота. Оставшись без непосредственной поддержки, танки несут потери. С утра до вечера кружатся фашистские само­леты - разведчики.

Вчера вечером сосредоточились на кладбище,— сообщил майор Ложкин,— а утром уже налетели пять бомбардировщиков. От прямого попадания бомб два танка сгорели...

А экипажи?

Убит один механик-водитель.

Надо самым строжайшим образом соблюдать маскировку, танки рассредоточивать,— сказал Агафо­нов. — Ничего не поделаешь — в авиации, артиллерии и в танках немцы пока нас серьезно превосходят.

Коротко отдав необходимые распоряжения, комбриг  посмотрел на часы. Был уже час ночи.

С рассветом ударим по Старой Руссе и по Рамушеву. А сейчас поедем к пехотинцам, подробно обсудим взаимодействие.

5. 

На совещании командир дивизии полковник Бедин сообщил командирам полков и танкистам: разведкой установлено, что со стороны Старой Руссы в Рамушево прошли около двадцати автомашин. Чуть позже в селе остановились еще столько же автомашин, прибывших со стороны Шелгуново. К большинству из них прицеплены противотанковые орудия. По всей вероятности, эти фашины там останутся до утра.

Поэтому,— уже тоном приказа сказал комдив,— Пока темно, нужно перерезать шоссе и ворваться в село!

За час до атаки провели артиллерийскую подготовку, ней участвовала вся дивизионная артиллерия. По тем временам и возможностям лучшего нечего было и ожи­дать.

С началом артподготовки танки роты старшего лейте­нанта Крапивина выдвинулись на исходные позиции. "На бортах, по пять-шесть человек, расположились пехо­тинцы— танковый десант. На танке лейтенанта Соко­лова с санитарной сумкой заняла место Мария Куз­нецова.

Ну девичье ли это дело — находиться под пулями да осколками? — вздохнул кто-то из пехотинцев.— Си­дела бы себе в медпункте... А еще лучше —дома.

Нам, мужикам, не дюже будет сладко, а ей...— поддержал его другой десантник, сержант.— В самом деле, Маша, тикай-ка до медсанбата. Мы уж как-нибудь без тебя управимся.

Дима, кончай треп,— одернул его помкомвзвода.— Она, может, храбрее тебя!

Так уж и храбрее,— отозвался задетый Дима.— Знаем мы таких храбрых: чуть что и — «ма-а-мочка!»

Немногие знали, что из себя представляет эта хруп­кая, маленькая, на вид совсем не воинственная девушка. Не знал и Дима.

Хвастунишка вы, товарищ сержант,— спокойно сказала Маша, и ее серые глаза потемнели.— Я ведь могу и ссадить вас с танка. И побежите вслед за нами петушком, петушком, как у Гоголя.

Она достала из кармана полушубка гранату «ли­монку» и стала запихивать ее за поясной ремень. Труд­но сказать, что подумал сержант, заметив в руках де­вушки гранату, только он вдруг резко отпрянул и сва­лился с брони в сугроб, прямо под ноги подошедшего в это время к танку командира батальона Иванова.

В чем дело? — в недоумении спросил комбат.

Товарищ майор, наш сержант приемы высадки танкового десанта отрабатывает,— под общий смех от­ветила Маша.

Если так,— сказал майор,— то отрабатывает не­правильно. Надо одной рукой придерживать оружие, а другой — головной убор. А он, как видите, пять минут ищет свою ушанку!

Когда угомонился смех, майор, приняв строгий вид, произнес:

Старший военфельдшер Кузнецова, ко мне!

Маша спрыгнула с танка.

Мария Федоровна, вы куда собрались?

Воевать, товарищ майор!

Где ваш санинструктор Макаревич?

Вон он,— Маша показала на следующий танк.

Он с нами один справится. А вы идите в свою «санитарку» и следуйте за атакующими танками, ясно?

Ясно, товарищ майор!

В этот момент вывалился из башни командир взвода лейтенант Соколов.

Мария Федоровна,— сказал он с наигранным ба­лагурством,— если погибну, то вот вам на память обо мне.— И протянул ей пластмассовую расческу.

В то время расческа на фронте считалась ценностью.

Маша первая поняла, что никакого балагурства в словах лейтенанта нет. Она смутилась, однако ответила весело, шутливо:

Такой смелый да храбрый и вдруг погибать засо­бирался! А воевать кто будет? Нет, нет, расческу оставь­те себе, пригодится. У вас вон какая шевелюра!

Маша ласково тронула пальцем свисающий из-под танкошлема чуб Соколова.

Берите, Мария Федоровна, прошу от души,— умо­лял ее лейтенант.

Хорошо, я возьму, но после боя верну.

Добро,— обрадовался лейтенант и, ухватившись за ствол пушки, ловко вскочил на танк. Что-то еще кри­кнул Соколов Маше, но его голос потонул в диком реве моторов.

Через несколько минут танки вышли из леса юго­-восточнее Борисова. Затем развернулись и на большой скорости устремились в направлении к селу, где мета­лось зарево пожаров — результат точной работы артил­леристов.

В Рамушево, занятом противником, поднялась паника. В багровых отблесках пожаров, в бледном свете подни­мающихся в предутреннее небо ракет отчетливо было видно, как по селу бегали полуодетые гитлеровские сол­даты. Однако сопротивлялись отчаянно. Автоматные оче­реди густо прошивали все подступы. Прицепленные к тягачам орудия поспешно разворачивались, занимали позиции.

Спешившись с танков, наша пехота не смогла про­двинуться вперед из-за шквального огня. Сделать стре­мительный бросок не давали полузасыпанные снегом проволочные заграждения. Группе бойцов все же уда­лось преодолеть первую линию заграждений, но и они залегли под сильным автоматно-пулеметным огнем пе­ред второй линией. Стрелковые отделения поспешно заняли оборону вдоль ручья.

Крапивин! Быстрее — на мост через Гусинец! — открыто радировал комбат Иванов командиру роты.

А через несколько минут принял доклад:

Мост проскочили. Бой ведем в селе. Сильный огонь с опушки леса.

Не связывайтесь с пехотой, главное — не прогля­дите орудия! — предупредил Иванов.

Как же не связываться, когда с колокольни хле­щет пулемет!

Крапивин дал по ней длинную очередь. Затем ударил осколочным снарядом.

Всем танкам по улице идти тесно, мешают горящие и подбитые машины. Поэтому некоторые двигаются ого­родами, околицей.

Усиливается огонь вражеской артиллерии,— до­кладывает комбату Крапивин.— А пехота пытается окру­жить нас. Прошу помочь огнем!

А свою пехоту не заденем? — спрашивает майор Иванов.

Ее с нами нет, отсекли!

Наконец по селу открывают огонь наши артиллери­сты. Вражеские солдаты попрятались в избах, подвалах.

Танкистам приходится одновременно стрелять по се­лу, по опушке леса и принимать меры против пехоты — норовит действовать связками гранат.

Илларион, как нам утихомирить батарею на опуш­ке леса? Бьет — нет спасу,— послышался в наушниках политрука Феоктистова голос Крапивина.

Очень просто. Выйду ей во фланг со стороны три­гонометрического пункта и ударю! — ответил политрук — Лучше бы вдвоем, чтобы поддержать друг друга.

Бери Мурашкина, и валяйте!

Политрук стал вызывать лейтенанта Мурашкина, и вот уже два танка, ведя непрерывный огонь на ходу, по проселочной дороге устремились к высоте 28,1. Однако подавить огонь батареи двумя танками фронтальной атакой оказалось далеко не просто. По броне застучали осколочные снаряды, в танке стоял противный, разди­рающий душу звон.

Алеша! Снарядов не жалей! Сажай по опушке леса! Нам бы добраться до кустарников! — закричал Феоктистов.

Мурашкин слышал, но молчал. Был занят стрельбой. Ведь его танк направляющий. Прекрасно видел — вра­жеские орудия, что на опушке леса, стоят в двадцати метрах друг от друга. Бить с ходу, когда болтает, словно катерок в шторм, бесполезно. Один снаряд рвется почти под носом, другой перелетает. «Так можно самому схлопотать снаряд. Надо бить наверняка»,— подумал лейтенант и решил стрелять с коротких остановок. Два, три выстрела — и метров двадцать вперед...

«Орел», «Орел», я — «Сокол»! Прими правее,— Приказывает политрук Мурашкину. Это означает — на­до спуститься под откос, выйти из зоны обстрела. Хоро­шо, что политрук своевременно заметил мало-мальски пригодное укрытие, иначе риск, на который решился Мурашкин, вряд ли мог оказаться оправданным.

Наконец обе тридцатьчетверки с натужным ревом вы­нырнули из-под откоса в нескольких десятках метров от опушки леса. Вражеские артиллеристы растерялись. Что­бы поразить наши танки, им требовалось развернуть пушки влево градусов на сорок пять. На это необходи­мо время. Но и наши танкисты в трудном положении. Казалось бы, пушки рядом, стреляй в упор или дави. На самом деле сделать это в лесу, да еще зимой, не так-то просто. По глубокому снегу танкам не дашь боль­шой разбег. А орудия, как правило, стоят среди де­ревьев, за толстыми и высокими ледяными барьерами. Порою эти орудия трудно заметить даже с близкого расстояния. Если бить по ним из танковой пушки, то скорее всего попадешь в дерево или в ледяной пан­цирь.

А время идет... По лесу с дикими воплями мечутся вражеские пушкари. Одни пытаются развернуть орудия, другие стреляют по танкам из автоматов, бросают гранаты. Многие попрятались в блиндажах.

Политрук попытался связаться с Крапивиным, но рация командира роты молчала. Тогда он вызвал ком­бата Иванова.

Крапивин дошел до середины села, а потом его рация замолкла. Я выезжаю туда,— сообщил комбат. Почему-то даже не стал спрашивать у Феоктистова об­становку.

Товарищ комиссар, как будем действовать? — об­ратился Мурашкин к политруку.

Ясное дело, уничтожать! Вперед на орудия и блиндажи! Смотри только не завались. Выбирай между деревьями промежутки пошире. Да пехоту не проморгай!

Не прекращая огня, тридцатьчетверки продолжают двигаться вперед. Вокруг танков, вздымая фонтаны сне­га, рвутся гранаты, по башням стучит град пуль. По лесу разносится адская симфония танковых моторов, падающих деревьев, рвущихся гранат и снарядов, авто­матных очередей. Вот одно орудие вдавливается в снег. На другое падает сбитое снарядом дерево. Хрястнуло под гусеницами третье... Их расчеты уничтожаются пу­леметными очередями.

Поняли гитлеровцы, в блиндажах спасения нет. Как только приближаются танки, они пулей вылетают из своих ненадежных укрытий. А бежать по глубокому снегу почти невозможно, и радисты-пулеметчики расстре­ливают их в упор.

Бой продолжается до тех пор, пока не начинают сгу­щаться сумерки.

Мурашкин,— передает политрук, — двигай задним ходом на опушку. В темноте в лесу рискованно. Выез­жай и ты, — добавляет он своему механику-водителю Алеше Хорошавину.

Гитлеровцы остаются в лесу, выходить боятся, но строчить из автоматов продолжают.

Попробовал Феоктистов еще раз связаться по рации с ротным, потом с комбатом, но безрезультатно. Тогда решился выйти на комбрига. Тот приказал:

Возвращайтесь!

Над селом поднималось зарево пожарищ, а на окраи­не, около больницы, что-то рвалось. Беспрерывно с двух сторон взлетали осветительные ракеты.

Стало быть, наши село не освободили,— тихо про­говорил Феоктистов.

6. 

Поздно вечером танкисты возвратились в свое распо­ложение. Мурашкин вышел из танка и, пошатнувшись, растянулся на снегу. Илларион Феоктистов также упал в сугроб. Оба жадно хватали ртом снег. Лежали на обо­чине и ели снег другие члены экипажей. Все угорели от порохового газа. Да и не мудрено. Вентиляторы сби­ты, люки башен не то чтобы открыть — приоткрыть на секунду было невозможно.

Прибежал майор Иванов. Вскоре подъехал и ком­бриг. Он не стал требовать доклада. Обстановку и так хорошо знал. Обошел вокруг танков, испещренных сле­дами снарядов, пуль и осколков, покачал головой.

Много удалось разбить орудий? — все-таки спро­сил командир бригады.

Ясное дело, немало, да осталось в лесу еще столь­ко же. А может, больше. Товарищ подполковник, сдела­ли все, что могли,— доложил политрук.

Они и сами-то точно не знали, сколько подавили и разбили орудий. К некоторым приходилось возвращаться второй раз. Да и не любил Феоктистов хвалиться. Лишь всегда в подобных случаях отвечал: «Ясное дело, сдела­ли, что могли».

Сейчас политрука больше интересовали результаты боя его роты, судьба экипажей и самого ротного. Об этом и спросил комиссара батальона Набокова.

Ничего утешительного,— сказал комиссар.— Село освободить не удалось, потеряли четыре машины, танк командира подорвался на мине. Из боя не возвратились тридцатьчетверки Крапивина и Соколова. Судьба экипа­жей неизвестна. Если бы не цаш рейд, то положение могло быть еще хуже.

Петр Алексеевич, а как со Старой Руссой? — спро­сил политрук.

Тяжелые танки Матвеева, Молеева и Андропова ворвались в город, сражались в нем около шести часов, а нашу пехоту так и не пустили, и танкам пришлось возвратиться. А сейчас,— добавил комиссар,— отдохни­те. Все, что требуется, экипаж сделает и без вас.

На следующий день атака получилась мощнее и удач­нее. Танки ударили с двух направлений: три машины лейтенанта Лебедева с правого берега вышли в район церкви. Несколько танков ворвались в село по Старо­русскому шоссе. Наши пехотинцы не давали гитлеров­цам возможности минировать дорогу и сделанные для танков проходы.

В селе — следы вчерашнего боя. Кругом воронки. Нетронутых снарядами мест вообще нет. Около сель­совета, как рухнувшие богатыри, лежат срезанные сна­рядами толстые тополя. Улица запружена десятками раз­битых, сгоревших автомашин, тягачей.

Среди них и наши подбитые танки. Два около церк­ви. Танк командира роты старшего лейтенанта Федора Федоровича Крапивина обнаружили на южной окраине села. Разорвана лобовая броня. На корпусе и башне множество вмятин. Башня заклинена. Однако ни одной пробоины! Весь комсомольский экипаж лежит около тан­ка. Командир и башенный стрелок — на левой стороне. Около них — танковый пулемет с пустыми магазинами. На левой стороне, в палисаднике,— механик-водитель и радист-пулеметчик. Вокруг около сорока трупов гит­леровских солдат и офицеров. Дорого заплатили фаши­сты за жизнь экипажа!

Танк лейтенанта Ивана Геннадьевича Соколова — весь черный от копоти. Стоит около больницы. Командир, убитый,— на своем сиденье. На боеукладке — бездыхан­ное тело башенного стрелка. А механик-водитель и ра­дист-пулеметчик — в разрушенной избе. Около них пу­лемет без единого патрона. Они вели огонь из окна...

Павших героев похоронили в селе Рамушево, неда­леко от сгоревшего здания сельского Совета. Перед тем, как опустить тела в могилу, комиссар батальона Набо­ков от имени всей бригады поклялся отомстить врагам за погибших товарищей.

Здесь была и Маша Кузнецова. Она достала подарен­ную ей перед боем Иваном Соколовым расческу, при­чесала ею непокорный буйный чуб лейтенанта и положи­ла в карман его гимнастерки. Тихо сказала:

— Спи, Ванюша, пусть земля старорусская будет для тебя пухом, река Ловать — матерью, а я — твоей не­вестой...

Закрыв лицо руками, Маша быстро отошла в сто­рону...

Вечером 7 февраля в большом жарко натопленном блиндаже собрались коммунисты 152-го танкового ба­тальона, чтобы подвести итоги проведенных боев. На собрании присутствовал комиссар бригады Прованов. Командир батальона майор Иванов в своем кратком до­кладе сообщил, что батальон поставленную задачу вы­полнил, личный состав в бою проявил исключительное мужество и самоотверженность. Он назвал цифры, ха­рактеризующие количество, уничтоженной военной тех­ники врага, его орудий, живой силы. Сказал и о своих потерях. Выступившие коммунисты поделились лич­ным опытом ведения борьбы с врагом в населенном пункте и в лесу в условиях сильного мороза и глубокого снега.

Решили организационный вопрос. Секретарем парт­бюро батальона, вместо выбывшего из строя младшего политрука Буряка, был избран политрук Феоктистов Илларион Гаврилович.

В заключение попросил слова комиссар бригады. Он ознакомил коммунистов с последними сообщениями Совинформбюро о положениях на фронтах, а потом, перейдя к оценке действий личного состава 152-го батальона, ска­зал, что у командования бригады к коммунистам и всем бойцам претензий нет.

Прованов сообщил, что в настоящее время бригад­ная разведка находится во вражеском тылу. После ее возвращения предстоит наступать на Кобылкино. Когда это случится, пока неизвестно, но танки должны быть готовы вступить в бой в любую минуту. Сейчас на уча­стке предстоящего наступления оборону занимает стрел­ковый батальон старшего лейтенанта Савичева. Проявляя беспримерное мужество и стойкость, пехотинцы за день отбивают по нескольку вражеских атак.

...Один из таких боев стрелкового батальона начался ранним утром.

Коренастый, русоволосый старший сержант Констан­тин Румянцев, первый номер ручного пулемета, прикры­вал правый фланг своей роты. Вторым номером у него был молодой парень Сергей Касимов.

Ты мне, Сережа, только диски подавай без задерж­ки,— говорил ему Румянцев, поглаживая горячий ствол пулемета.— И тогда, будь уверен, немцам тут ходу не будет.

И тут же новой густой цепью повалили гитлеровцы. Мелко задрожал в уверенной руке Румянцева безотказ­ный работяга «шпагин». Не выдержали, залегли ата­кующие. Вокруг пулеметчиков взметнулись султаны раз­рывов: немцы пустили в ход минометы, Румянцев не дает им поднять головы. Но вот пулемет захлебнулся.

Сережа! — крикнул Румянцев.— Диск!

Но Касимов бездействовал. Румянцев взглянул в его сторону. Второй номер был смертельно ранен. Подбе­жавшие санитары тут же унесли его по траншее.

К Румянцеву подполз солдат Федор Соколов.

Я — твой второй номер,—сказал он.—Командир прислал.

Соколов по возрасту был старше Румянцева. Стар­ший сержант знал, что у него в городе Ростове, Яро­славской области, Осталась жена с двумя сынишкам».

Румянцев и Соколов сменили позицию. Теперь их пу­лемет стоял на каком-то ящике в деревянном сарае. Для обзора и стрельбы они пробили в стене узкую продол­говатую щель. Поодаль, впереди сарая, справа и слева, от него, два высоких тополя. Позади — крестьянские из­бы. Фашисты обстреливают их из орудий. От многих изб остались лишь фундаменты, торчат истыканные пулями печки. В одной из полуразрушенных изб — командный пункт батальона.

Костя, глянь, немцы опять с пригорка спускают­ся,— тревожно проговорил Соколов.

Вижу, Федор Николаевич. Подпустим поближе, на нашу сторону высотки. Иначе могут махнуть обратно, попробуй потом достань.

Выждали немного, и снова заговорил пулемет. Вра­жеские солдаты падали один за другим. Некоторые пы­тались бежать обратно, но подняться на пригорок по- глубокому снегу им было не так-то просто. К тому же на вершине высотки фигуры бегущих вырисовывались довольно четко.

Атака была отбита. Которая уже!.. И сколько их еще будет?..

Румянцев вытирал рукавом полушубка взмокший лоб. Это его занятие прервал второй номер.

— Костя, левее кустарника, около; тополя, кто-то ше­велится!

Старший сержант отмахнулся.

Какой дурак так близко под наш огонь сунется!

Нет, нет,— настаивал Соколов,— ты посмотри, к сараю, действительно, ползет какая-то фигура.

В это время почти под самым носом у пулеметчиков раздался выстрел. Затем кто-то заорал благим матом, а через несколько секунд прогремел взрыв.

Вы что же, братцы, подкрадывающуюся к вам га­дюку не замечаете! — крикнул подбежавший к сараю командир отделения, приземистый и несколько медлительный Василий Франке. Он тоже заметил ползущего гитлеровца, выстрелил, а приготовленная немцем к бро­ску граната под ним разорвалась!

Нет, почему же, Федор Николаевич заметил,— усталым голосом отозвался Румянцев.— Я вот только... расслабился малость, бдительность пригасил.

Впрочем, «расслабились малость» и некоторые другие бойцы. Как только очередная атака гитлеровцев захлебнулась и настало затишье (надолго ли?), к сараю начали собираться те, кто находился в траншее рядом. Среди них был автоматчик Петр Хлебникин, круглолицый, подвижный парень, весельчак и балагур.

— Костя, ты скоро пойдешь под трибунал за жад­ность,— говорит он с комической серьезностью.— Вон сколько положил оккупантов. Так и нам ничего не оставишь.

— Не волнуйся,— спокойно отвечает Румянцев, скла­дывая рядком пустые диски. — И тебе, и всем нам хватит. Даже с излишком. Еще в Берлине добивать будем!

Подошел рассерженный комбат Савичев. Почему столпились? — сердито крикнул он —Жить надоело? А ну, быстро по местам!

Прошло еще немного времени. И вдруг послышался  удивленный голос наблюдателя:

Братцы! Из леса вышли лошади!

Где? — спросил Румянцев, который вместе с Соко­ловым вновь переместился в траншею, на прежнюю свою позицию.

Впереди, метрах в пятистах, тянулась небольшая, поросшая редким леском, возвышенность. Где-то за ней располагались гитлеровцы. Как раз из-за этой возвышен­ности, на ее левом склоне, и показались столь странные для сегодняшней обстановки зимние обозы. Они медленно двигались по дороге в нашу сторону.

Начальник штаба батальона лейтенант Михайлов поднял бинокль. Потом передал его старшему лейтенанту Савичеву.

Лошади, не дойдя до нашей позиции метров сто - сто пятьдесят, почему-то остановились. Видимо, дальше дорога была сильно занесена снегом.

Н-да, что-то гитлеровцы замыслили,— проговорил комбат.— Надо предупредить ротных, на флангах. До выяснения с огоньком воздержаться.

По цепи передали соответствующее распоряжение.

— Николай Михайлович,— обратился старший лейте­нант Савичев к начальнику штаба,—пошли-ка к этому обозу наших храбрецов. Пусть проверят. Да только что­бы осторожно!

Румянцев и Хлебникин, ко мне! — позвал начштаба и, когда те подошли вплотную к лейтенанту, сказал им: — Подползите к обозам, осмотрите сани. Имейте в виду, рядом могут быть фашисты. Если все будет спо­койно, лошадей пригоните сюда. В случае чего, мы вас прикроем огнем.

И начальник штаба сам лег за пулемет.

Румянцев и Хлебникин, прихватив автоматы и по три гранаты, по занесенному снегом дорожному кювету поползли вперед. Вскоре приблизились к небольшому бугру.

Этот холмик надо миновать быстро: могут за­сечь,— предупредил ползущий впереди Хлебникин.

Действительно, только поднялись на вершину, как над головой просвистели пули. А метрах в тридцати, вы­пуская из ноздрей заиндевелый пар, стоят четыре за­пряженных в сани лошади. Приземистые, с короткой гривкой, худые — одни кости. Масти одинаковой — гнедые.

Похоже, наши, российские,— шепнул Хлебникин.— Видать, изъездили идиоты так, что больше некуда. — Добавил озабоченно: — Что же делать? Подняться —  опасно.

Лошади стоят как раз в лощине,— заметил Ру­мянцев.— К тому же впереди, вон там, кустарники. Ка­жется, фашисты ни нас, ни лошадей не видят. Риск­нем?

Держа наготове автоматы, осторожно двинулись к последним саням. На них какие-то ящики, а сверху — связанный, весь перемерзший наш солдат. Спросили его, как тут оказался, но он ничего не мог сказать, лишь сту­чал зубами. Заметили, как с передних саней приподня­лась перевязанная голова гитлеровца. Петр Хлебникин мгновенно направил на него автомат.

Погоди, не торопись,— остановил его Румянцев.— Видишь, он без оружия. Его, видно, свои же вместо обоз­ника положили здесь. Штрафник, что ли...

Да, ситуация — лес темный...

Отпустив вожжи, немец попытался подняться, но тут же беспомощно рухнул обратно. Потом, растопырив четыре пальца, поспешно проговорил:

Киндер, киндер!..

Скажи пожалуйста, сигналы какие-то подает,— сказал Румянцев, ни слова, как, впрочем, и его напар­ник, не знавший по-немецки.

Он потянул вожжи, чтобы тронуть лошадь, но они , выдернулись — не то пулей, не то осколками были пере­биты. Петр связал их, разнуздал лошадь и погладил ее по шее. Она неожиданно заржала. Услышав это, глухо откликнулись остальные.

Тоже, должно, проклинают фашистов,— сказал Хлебникин и дал ей кусочек сахара. Лошадь сначала положила на его плечо морду, затем, волоча сани, мед­ленно тронулась вперед.

Скажи пожалуйста, скотина, а соображает, своих узнала,— разволновался Петр.— Значит, и ты, милая, испытала фашистскую неволю.— Он дал ей су­харик.

Обоз медленно приближался к нашим позициям. Два друга, случайно оказавшиеся обозниками, шли настороже, готовые в любую минуту пустить в ход оружие. Пер­вым их встретил сержант Василий Франке.

Почему не едете, а идете?

Видишь, лошади еле ноги переставляют. Того и гляди свалятся,— ответил Румянцев.

В этот момент немец опять забеспокоился. Высунув из-под тряпья четыре пальца, он затараторил прежнее:

Киндер! Киндер!..

Все время чего-то просит,— сказал Петр.— А мо­жет, объяснить чего желает.

Эх вы, полиглоты, — рассмеялся Франке.—Слово «киндер» в переводе на русский язык означает — дети. И получается, что у него четверо детей, которых он про­сит не оставлять сиротами, Понятно?

Вот же нахал! — разозлился Хлебникин.— У не­го — дети, а у меня — кто? У меня тоже два сына. Ду­маете, он посчитался бы с этим, окажись в других усло­виях?..

Лежащих на санях перенесли в жарко натопленную избу. Немец был тяжело ранен, а у нашего бойца отмо­рожены обе ноги. Срочно вызвали военфельдшера с са­нитаром. После того как они сделали свое дело, наш солдат рассказал, что попал в плен после контузии от разорвавшегося рядом снаряда. Когда пришел в созна­ние, стали допрашивать, но не сказал ни слова. Изби­вали зверски, держали на морозе в сарае. И так двое суток. Хотели расстрелять, но потом гитлеровский офи­цер сказал ему: «Мы тебя свяжем и с комфортом отпра­вим к своим. Пусть порадуются, получив мерзлый труп».

И меня положили на сани...

В это время бойцы разбирали обозы. В них оказа­лись разные продукты.

Ничего не трогать! — приказал комбат.— Навер­няка, отравлено. Виктор Николаевич,— повернулся он к комиссару Осипову,— передайте нашему доктору, пусть займется всем этим.

Комбат оказался прав: продукты действительно бы­ли отравлены.

Примитив, сдобренный обычным фашистским ко­варством,— сказал по этому поводу старший лейтенант Савичев.— Они рассчитывали, что мы сразу же навалим­ся на ихнюю отравленную еду, а потом нас можно будет переколотить, как щенят. Даже своего солдата не пожалели, принесли в жертву.

А что немец говорит? — поинтересовался один из бойцов.

Известно что,— усмехнулся комбат.— Должен был на все наши вопросы отвечать: вез, мол, продукты в свою часть, да заблудился. По дороге подобрал замерзшего русского солдата, был еще живой...

Все-таки не ценят они еще нас как серьезного противника,—заметил комиссар — Думали, что мы способны клюнуть на такую ерунду.— Помолчав, добавил твердо: — Ну ничего, придет время — оценят.

Пользуясь временным затишьем, решили покормить личный состав. В нескольких термосах принесли обед — картофельное пюре с мясом. Вместе с хозяйственника­ми пришел и начальник штаба лейтенант Николай Ми­хайлов. Он и комиссар батальона Осипов уже побывали в обороняющихся ротах, проверили готовность к отра­жению атак противника. Комиссар ушел — его срочно вызвали куда-то, а Михайлов остался — решил побесе­довать с бойцами.

Закончив нехитрый обед, Петр Хлебникин вытащил из кармана вышитый кисет. Достал щепотку табаку се­бе, а кисет передал лейтенанту.

Попробуйте нашу, моршанскую.

Из такого кисета грех не угоститься,— сказал с улыбкой Михайлов. Он взял голубой шелковый кисет и с минуту рассматривал его. На одной стороне были вы­шиты два бутона красного мака, а на другой — слово «возвращайся».

Ничего не скажешь, прелесть!

Должно, соседка свое сердце подарила? — под­мигнул соседу связной начальника штаба Сергей Гудошников.

Нет, Сережа, не соседка,— сказал Хлебникин.— Жена подарила. Моя жена Полина.

— Извини, брат,— смутился Гудошников.

А ты, пулеметчик? — начальник штаба протянул кисет Румянцеву.

Я, товарищ лейтенант, некурящий,— отозвался тот, однако кисет взял, чтобы полюбоваться вышивкой.

Кто-то вспомнил свою жену, чьей вышивки скатерти и полотенца были представлены на областной выставке. Другой прочитал вслух письмо от матери из южно-уральского городка. Как водится, просит бить врага нещадно, но и беречь себя, зря не подставлять голову под пули, ч Помолчали, каждый думая о своем.

- Сегодня мы отбили три вражеских атаки, — прервал молчание лейтенант.— Вы наверное и не замети­ли, как во время второго боя фашисты нас чуть не окружили. А все потому, что некоторые из нас не могут преодолеть страха перед врагом. Как же, фашист чуть ли не всей Европой двинул на нас! Ну и что из того, что всей Европой? А он, фашист, между прочим, нас боится еще больше. Представьте себе: чужая страна, где стреляют не только с фронта, но и всюду — из каж­дого дома, каждой рощицы, где боец за свою землю — каждый старик и мальчишка, каждая женщина. Конечно, фашист нас пока, временно, превосходит и в самоле­тах и в танках. Зато моральный фактор всегда был и убудет за нами, потому что мы защищаем правое дело, а их дело — разбойное. А вот получим в нужном коли­честве боевую технику...

— Дело, товарищ лейтенант, не только в недостатке самолетов и танков,— вставил Румянцев.— Ведь у них у каждого автомат. А у нас? В роте лишь несколько штук. Они по нас пулями, как градом а мы одиночны­ми выстрелами отвечаем. Меня-то выручает пулемет.

Ну, допустим, твой пулемет выручает не только тебя,— уважительно заметил Сергей Гудошников.

— Вот я и говорю,— продолжал лейтенант.— Това­рищ Сталин как сказал? У нас будет все необходимое для ведения войны с фашистами! Так что будем бить скоро по-настоящему. И уже бьем.

Разговор прервал прибежавший наблюдатель.

Впереди из леса вышли и идут к нам по дороге автомашины. За ними автоматчики! Сколько там их, определить трудно.

— По местам! приказал лейтенант Михайлов.— Ру­мянцев, огневую позицию сменил?

7.

Через несколько минут открыли стрельбу вражеские минометы. Ударили с той стороны пулеметы и автома­ты. От сарая, где только что сидели бойцы, полетели щепки и целые доски. Почти рядом с сараем рванул снаряд. Он угодил в ствол толстого тополя. Дерево, па­дая, чуть не раздавило пулеметную точку Румянцева. Впереди на снегу лежал раненный в живот помкомвзвода. Он просил помощи, но пока санитары подойти не могли. Вдоль траншеи пробежал старший лейтенант Савичев.

Приготовиться к отражению атаки! — крикнул он и упал рядом с Михайловым.

Что наблюдаешь? — спросил он, запыхавшись.

Вижу машину и на ней четыре спаренных зенит­ных пулемета,— не отрываясь от бинокля, доложил Ми­хайлов.

Комбат тоже стал наблюдать.

Не одна машина, а несколько, — сквозь зубы про­цедил он.— А вот сколько — не разобрать. Пурга под­нимается.

...Бой, уже четвертый за этот день, с каждой мину­той разгорался все яростней. Цепи фашистских солдат шли напролом, густо устилая поле своими трупами. То на одном, то на другом фланге возникали рукопашные схватки. Ружейно-пулеметная трескотня, разрывы сна­рядов, мин и ручных гранат, неистовые крики сходящих­ся грудь в грудь —все слилось в нескончаемый оглуши­тельный рев, из которого трудно было выделить отдель­ные звуки.

Мимо комбата четыре бойца пронесли кого-то, поло­женного на плащ-палатку.

— Кто? — коротко спросил Савичев,

Убит лейтенант Васильев, — доложил один из бойцов.

И тут же командир батальона услышал голос коман­дира роты:

Сержант Румянцев, командуй взводом!

Перед мысленным взором комбата возник совсем еще молодой, двадцати лет, застенчивый и рассудитель­ный командир взвода лейтенант Васильев Николай Ионович. Позже стало известно, что его взвод в рукопашном бою уничтожил до семидесяти гитлеровцев, многих за­ставил сдаться в плен. Сам лейтенант за этот бой был посмертно награжден орденом Красного Знамени.

Над головой пулеметчиков противно взвизгнули пу­ли. На их плечи сыпались ветки и сучья поваленного тополя. Вдруг Румянцев схватился за голову и отпрянул в сторону.

Костя, что с тобой?! — испуганно спросил Федор Соколов, его второй номер.

Ничего особенного. Пуля угодила в кожух пуле­мета и рикошетом слегка приласкала лоб.

След от этой «ласки» был отчетливо виден на шапке-ушанке первого номера.

Румянцев, потерев лоб, опять застрочил из пуле­мета.

Николай Михайлович,— сказал комбат лейтенан­ту. Михайлову,— так дальше не пойдет, пошли кого-нибудь встретить машину. Пока наши артиллеристы раз­вернутся, эти зенитные пулеметы наломают дров.

Действительно, оружие, предназначенное для стрельбы по воздушным целям, на этот раз не давало поднять головы нашим бойцам.

Лейтенант повернул голову вправо и встретил на се­бе никогда не унывающий и всегда услужливый взгляд своего связного Сергея Гудошникова.

Сережа, видишь впереди буерак? — показал он ему рукой.— Потом начинается овражек. Доползи по нему до мостика, а там прикинешь сам, где притаиться. Когда машина начнет спускаться к мостику, тут и уго­сти ее противотанковой. Понял?

Понял, товарищ лейтенант!

Мы за тобой будем следить. Румянцев поддержит своим пулеметом.

Гудошников пополз по глубокому снегу и вскоре скрылся за исклеванным снарядами холмом.

Вражеская машина с зенитными пулеметами, а за нею, значительно дальше, и другие такие же то показы­вались, то исчезали в складках местности. Двигаясь мед­ленно (мешал глубокий снег),  первая обрушивала на наши траншеи шквал губительного огня.

Время шло, а Гудошников не подавал о себе никаких признаков. Савичев, Михайлов, Румянцев и другие с тре­вогой всматривались вперед.

Парень находчивый,— заметил лейтенант с надеж­дой.— Осечки не должно быть.

Если ему удастся уничтожить установку,— сказал комбат,— то контратакуем. Передай, пусть готовятся. И пусть карманы набьют гранатами.

Лейтенант Михайлов только отполз метров двадцать в сторону, как раздался глухой взрыв. Все обрадовано вскинули голову.

...Сергей Гудошников, удобно устроившись в засы­панном снегом небольшом, но достаточно густом кустар­нике над обрывом, ждал, когда приблизится вражеская машина с зенитными пулеметами. «Далековато, грана­той не достать,— размышлял он.— Должна же спустить­ся вниз... А если еще метров пятьдесят проползти? Нет нельзя, местность открытая». Решил ждать. А лежать абсолютно без движения в такой мороз — запросто око­ченеешь. Ноги уже начинают неметь. Неожиданно кто-то вроде дернул за правую ногу. Но обратить на это внимание Гудошникову некогда было: он заметил, как машина после непродолжительной остановки тронулась в нашу сторону, стала спускаться вниз. Малейшая не­осторожность может испортить все. И все же Сергей обернулся. Обернулся и увидел: за низким кустом, пря­мо у его ног, сидит гитлеровец. На коленях у него ле­жит автомат, с одной стороны — большая соломенная калоша, с другой — валенок Сергея. Сам старательно разматывает укутанную тряпьем ногу. Видимо, принял Гудошникова за труп.

Такая злость охватила Сергея, что на мгновение за­был об осторожности. Согнув ногу, он так врезал по подбородку мародера, что тот, не успев что-либо со­образить, кубарем загремел с обрыва. Каска его с цвет­ным бабьим платком отлетела в кусты. Автомат зарыл­ся в снег. А машина уже рядом. «Пожалуй, как раз»,— вовремя подумал Гудошников и швырнул противотанко­вую гранату. Она угодила между кабиной и кузовом,

Грохнул взрыв. Пулеметчиков из кузова раскидало, пу­леметные рамы отлетели напрочь. Машина превратилась в факел.

Смахнув со лба выступивший пот, Сергей покатился с обрыва вниз. Только поднял слетевшую с головы ушан­ку, как вдруг увидел — вытирая кровь с разбитых губ, сидит тот же фашист! А он и забыл про него.

Так ты, мерзавец, еще живой?! — Гудошников на­вел на вражеского солдата автомат. Тот хотел встать, но не вышло — упал. Видимо, здорово двинул его Сергей разутой ногой. «Может, живым взять?» — мелькнула мысль. Но немец неожиданно ретиво поднялся, бросался к Сергею и цепко ухватился за его автомат. Гудошников успел нажать на спусковой крючок...

Через несколько минут на поле боя появились еще две автомашины с зенитными пулеметами. Но они были разбиты подоспевшими нашими танкистами. Однако на этом атака противника не прекратилась. Теперь по до­роге шли обозы с пехотой, а по сторонам густо валили цепи. Сначала шли в полный рост, потом — перебежка­ми наконец поползли.

И вот прозвучало мощное, протяжное «ура». На пра­вом фланге контратаку возглавил лейтенант Михайлов, на левом — комбат Савичев. Комиссар Осипов еще до этого был тяжело ранен.

В рядах контратакующих шли все, кто мог держать оружие: старшины, повара, коноводы, раненые...

Услышав воинственный клич советских бойцов, про­тивник пришел в замешательство. Кое-кто тут же по­вернул назад.

Румянцев, возглавив взвод, со своим пулеметом не расстался. Вот он, крикнув: «Взвод, впере-е-ед! За мно-о-ой!»,— сделал короткую перебежку, камнем упал в снег и открыл по врагу огонь. В пылу боя не мудрено притупить осторожность. И тут выручает лучшее из чувств, присущее только советским бойцам,— чувство войскового товарищества и взаимовыручки.

Костя, смотри слева! — крикнул второй номер Со­колов и, схватив карабин, выстрелил по гитлеровцу, под­крадывавшемуся к пулеметчикам. Пуля угодила в тор­чавшую над снегом фигуру. Однако немец, перевернув­шись два раза, продолжал ползти.

Дай-ка мне! Они, фашисты, живучие, надо бить наверняка.

Румянцев схватил карабин. Вражеский «пластун» уже приподнялся, чтобы метнуть гранату, но Константин успел выстрелить. Граната выпала из рук солдата и взорвалась...

Второй такой случай, — отметил Соколов,

Ничего, пусть будет и третий, и десятый — упра­вимся. А теперь давай диск с патронами.

И тут только оба поняли, что патронов осталось сов­сем мало, что и подносчики из пункта боепитания тоже в бою... Кого-то посылали еще раньше, но он не вер­нулся.

Хлебникина ко мне! — приказал командир взвода Румянцев.

Петр Хлебникин был в это время на правом фланге, где погибшего командира роты заменил лейтенант Ми­хайлов. Он понимал, что фашисты во что бы то ни ста­ло решили смять наших. Напряжение боя, казалось, до­стигло предельной черты. Все вокруг было усеяно тру­пами гитлеровских солдат и наших бойцов. В какое-то мгновение Хлебникину почудилось, что он на поле боя один. Оторопь взяла бойца. Но когда услышал, что его зовут, словно бы очнулся после кошмарного сна и бро­сился на вызов.

Петя, мы остались без патронов,— без всяких ввод­ных сказал ему Румянцев.— Надо достать. Ждать, когда подвезут, нельзя. Сам видишь...

Я сейчас, сейчас! Я все понимаю.

И Петр, вывалив солдатские пожитки из своего ве­щевого мешка, пополз по полю боя. Он знал, как это делается. В минуты затишья между вражескими атаками ему не раз приходилось забирать патроны у наших по­гибших.

Второму номеру пулемета Соколову почти каждые пять минут приходилось набивать диски. В рукавицах этого не сделаешь, надо снимать. И он снимал. А мо­роз — под тридцать градусов. Пальцы от холода ныли нестерпимо, временами становились нечувствительными, как деревяшки.

Сейчас Федор снаряжал диск последними оставши­мися в его сумке патронами. Пальцы не слушались, и патроны падали в снег. Румянцев торопил напарника, срывался на крик.

Сейчас, сейчас,— постанывал Соколов.— Руки как чужие...

Тогда Румянцев сам стал заряжать диск. Пока он это делал, перед ним, словно из-под земли, вырос верзила — немецкий солдат. В руках у него была наша вин­товка, на шее висел свой автомат. Размахнувшись, гит­леровец ударил Румянцева штыком, но проколол лишь полушубок сбоку. Константин вскочил и крепко ухва­тился за штык. А Соколов ничем помочь не мог: его ру­ки висели как перебитые... В какое-то мгновение коман­дир взвода вспомнил давний мимолетный рассказ Соко­лова о том, что из-за какой-то болезни, перенесенной им в детстве, или из-за чего-то еще его руки плохо перено­сят холод. Тогда Румянцев не обратил на это внимание. А зря... Может, вторым номером не следовало брать.

В эту минуту, к счастью, появился Петр Хлебникин. Он приволок на спине тяжелый вещмешок, набитый пат­ронами, да еще нес их в поле шинели. И увидел Петр необычную картину: верзила-немец, держась за приклад винтовки, ходит вокруг Румянцева, как щука, попавшая на блесну. Костя ростом не высокий, но чертовски цеп­кий и ловкий. Гитлеровец с налитыми кровью глазами пытается выдернуть из его рук штык, да не может. Не удалось одним ударом покончить с русским, а теперь самому грозит конец.

Хлебникин сбросил свою ношу на снег, одним прыж­ком, как тигр, бросился к лежавшему на снегу ручному пулемету Румянцева и два раза огрел им гитлеровца по каске. Тот, выпустив винтовку, мешком свалился ему под ноги.

Вот так-то лучше, — прохрипел Петр.

В автомате верзилы не оказалось ни одного патро­на. Была без патронов и винтовка.

Ну, Петро, спасибо тебе, — от души поблагодарил Румянцев.— И за патроны спасибо. А теперь оставайся у меня вторым номером. Да, да! — строго добавил он, поймав на себе удивленный и протестующий взгляд Со­колова. — А ты, Федор Николаевич, быстренько в мед­санбат. Там тебе сделают с руками что полагается. От­морозишь ведь, без ранения калекой станешь.

Соколов нехотя ушел, а Румянцев  и Хлебникин ста­ли набивать диски.

Наши стрелковые подразделения вели бой почти на самой высоте. Наступал вечер. Вскоре в небо взлетели одна за другой три зеленые ракеты. Это означало, что надо отходить на прежние позиции.

«Как же так, продвинулись вперед и вдруг—отход»,— мысленно недоумевал Румянцев. Но тут же сообразил: наступать дальше, глядя на ночь, более чем рискован­но. А закрепиться здесь, на склоне, нецелесообразно — позиция для нас очень невыгодная.

Румянцев отдал взводу нужное распоряжение и тут же услышал стонущий голос:

Ребята, помогите, не оставляйте меня...

Командир взвода сделал несколько шагов влево. На залитом кровью снегу лежал боец с винтовкой. Тяжелое ранение в грудную клетку. Передал Петру пулемет, сам лег и взвалил на себя раненого.

Нет, я сам, только помогите немного, — тихо по­просил боец.

Ладно уж, держись лучше покрепче.

Так и дополз со своей ношей до одной из палаток медсанбата. Здесь Румянцев увидел лейтенанта Михай­лова. Его левая рука была перевязана, небольшая по­вязка выглядывала и из-под шапки. Полушубок сзади напоминал рваное решето.

Вы тоже ранены? — спросил у Румянцева лейте­нант.

Мы-то вроде в полном здравии, а вот вы, кажет­ся, продырявлены основательно,— ответил за командира взвода Петр Хлебникин.

Доставили тяжело раненного, — объяснил Румян­цев свое пребывание здесь.

Я очень рад, что вы живы и здоровы, — искренна проговорил Михайлов.— И в бою держались молодцами. Ну, а мои ранения легкие, гранатные, так сказать. Ма­лость замешкался. Мог бы фашиста до броска гранаты ухлопать, а вышло так, что пристрелил уже после броска...

8.

Наши стрелковые подразделения готовились к оче­редному штурму вражеских позиций. Необходимо было изучить все наиболее существенные изменения, проис­шедшие в последние дни в обороне противника на этом участке. С этой целью капитан Василий Горбенко с две­надцатью разведчиками направился в ночной поиск.

Погода установилась подходящая, словно по заказу. Еще засветло небо заволокли тяжелые низкие тучи, а потом большими хлопьями густо повалил снег. Сначала двинулись по руслу безымянного ручья, а затем, пере­прыгивая с кочки на кочку (судя по карте, здесь в лет­нее время — непроходимые болота), вышли на узкую тропу которая ныряла в густой лес. Встали на лыжи. Вперед вырвался дозорный Петр Удавов. Крепчал мо­роз, однако в движении было даже жарко. Прошли око­ло шести километров в глубь вражеского тыла.

Чудно, тишина-то какая! — проговорил вдруг один из разведчиков, красноармеец Дмитрий Клюев.— Будто никакой тебе войны...

Его резко дернул за рукав капитан, выразительным взглядом дал понять, насколько опасны сейчас разгово­ры, да и всякий прочий шум.

Ускорили шаг. Тишина в лесу стояла, действительно, необычная, только слегка лыжи шуршали по снегу.

Наконец Горбенко остановился. Стала и вся группа.

Мы почти у цели, — тихо прошептал капитан.

И в ту же минуту впереди резко затрещали автоматы.

Прибежал запыхавшийся Удавов.

Противник прочесывает лес! — доложил он.

Сколько их?

Человек десять...

Лыжники повернули в сторону. Шли след в след. По распоряжению капитана Удавов пучком веток заметал лыжню. Минут через пять остановились около чащи.

Опять загремели автоматные очереди.

Нас они заметить не могли,— вслух размышлял Горбенко.— Или партизаны их тут беспокоят, или какая-нибудь группа наших бойцов пробивается к фронту.— Тоном приказа добавил: — Всем встать за толстые де­ревья! А мы с Удавовым останемся тут, пропустим их. Ждите сигнала.

Трудно сказать, что насторожило вражеских солдат, но они неожиданно остановились как раз на том месте, где минут пять назад стояли наши разведчики. Погово­рив негромко о чем-то, гитлеровцы дали несколько оче­редей в сторону чащи, где затаилась группа Горбенко. Похоже, стреляли просто так, на всякий случай, однако пули просвистели, над головой упавших, на снег развед­чиков. Затем, неуклюже отталкиваюсь палками, немцы осторожно направились в сторону, переднего края.

Капитан провел рукой по лбу и ощутил на пальцах что-то теплое и липкое. Кровь... Теплая полоска пролег­ла и вдоль спины. Только теперь Горбенко почувствовал легкую боль. Значит, когда упали на снег, две «пули-дуры» достали разведчика: одна содрала кожу на голо­ве, а другая чиркнула по спине. Раны были пустяковые, однако пришлось наложить повязки.

А теперь,— распорядился капитан,— садимся фа­шистам на плечи. Лучшего случая достать «языка» мо­жет не представиться.

Все так же осторожно, но быстро бросились вдогон­ку. Впереди по-прежнему шел Петр Удавов. Гитлеровцы продолжали постреливать.

Через некоторое время Удавов возвратился.

Стоят, толкуют о чем-то на опушке леса, перед поляной,— сообщил он.

Все ясно, — рассудил капитан Горбенко.— Участок, отведенный им, прочесали, дальше идти нет смысла: ки­лометрах в двух проходит передний край.

Он приказал Удавову и еще одному бойцу обойти немцев справа, а Дмитрию Клюеву, тоже на пару с од­ним из разведчиков,— слева, установил сигналы. Раз­ведчики бесшумно скользнули по своим направлениям.

Было хорошо слышно, как на переднем крае «перего­варивались» свои и чужие автоматы и пулеметы. Над лесом изредка взлетали осветительные ракеты. Обычная фронтовая обстановка, когда стороны не ведут активных боевых действий.

Минут через десять на правом фланге послышались длинная и короткая автоматные очереди. Это подал «го­лос» Петр Удавов. Фашисты всполошились:

Партизанен! Партизанен!

Лихорадочно затрещали их автоматы. Тем временем вплотную к немецкой группе приблизилась и другая па­ра наших разведчиков. Клюев, устроившись за толстым пнем, одной очередью положил сразу трех вражеских солдат. Остальные стремглав бросились назад, где за­легла основная группа разведчиков во главе с Горбен­ко. На это капитан и рассчитывал. Пропустив троих, да­ли очередь по остальным. Несколько гитлеровцев ткну­лись в снег. Впрочем, может быть, в них попали Удавов и Клюев со своими напарниками. Они преследовали оккупантов по пятам.

Капитан Горбенко чуть приподнялся и, держа наго­тове гранату, крикнул:

Хенде хох!

Но не все сдались легко. Долго возился Петр Удавов. Ему попался тучный офицер. Петр выбил из его рук автомат, вмял его ногой в снег, однако офицер успел достать из кобуры «вальтер» и выстрелил. Левая рука разведчика окрасилась кровью. Произвести второй вы­стрел гитлеровец не успел: подоспевший Клюев с силой ударил его по руке, и «вальтер» нырнул в снег.

Из всей фашистской группы в живых осталось трое. Три «языка» — великолепный результат! Связав гитле­ровцам руки и заткнув им рты тряпками, разведчики свернули к болоту и прежним маршрутом направились к своему переднему краю. Клюев на ходу помогал Удавову перевязывать руку...

Еще не рассвело. За ночь мороз окреп, а ближе к утру поднялась метель. Командир бригады, накинув на плечи полушубок, сидел в своей землянке и грел руки о кружку с горячим чаем. Этой ночью он почти не спал, ждал результатов разведки.

Товарищ подполковник, вы очень много пьете крепкого чая, а это, как говорят врачи, нарушает нор­мальный сон, да и на сердце влияет, — сказал Агафоно­ву его адъютант Ефим Забара.

Комбриг слегка покачал головой.

Не знаю, как насчет сердца,— ответил он,— а что чай сну помеха, то это сейчас как раз кстати. Сам знаешь, не до сна теперь...

В последнее время от танкистов стали поступать жа­лобы на медленный и не всегда качественный ремонт поврежденных машин. Вот и решил подполковник, не откладывая, вместе с руководителями соответствующих служб, побывать у ремонтников, узнать, в чем тут дело и как этому делу помочь. Теперь, в ожидании вызван­ных людей, а еще более — в ожидании результатов раз­ведки, коротал время за кружкой чая, чутко и нетер­пеливо прислушиваясь к любому шороху за дверью зем­лянки.

Через минуту напомнил:

Ты вызвал кого я велел?

Так точно. Скоро подойдут.

Меня начинает беспокоить задержка Горбенко,— подвигая к себе кружку и сделав еще глоток чая, про­говорил комбриг.

Они же ушли в обход Кобылкино, в район Бараки,— рассудительно заметил бывший здесь же началь­ник штаба майор Мачешников.— Маршрут пролегает по болотам. На лыжах по кочкам не разгонишься. Скорее всего, лыжи на себе несли. Да и путь не близкий.

Да, да, конечно,— подавляя беспокойство, согла­сился Агафонов.— Горбенко — мужик расторопный и раз­ведчик толковый: в меру рисковый и в меру осторожный, Я на него надеюсь.

Помолчали. Комбриг внимательно рассматривал кар­ту, что-то прикидывал в уме. Коротко глянув на Мачешникова и снова уставившись в карту, сказал:

А наступать, Александр Тимофеевич, придется по двум направлениям: на Кобылкино и одновременно на Бараки.— Он растопырил два пальца, пробороздил ими участок карты и начал складывать ее.

Посмотрим, что донесет разведка,— уклончиво от­ветил Мачешников.

Прибыли вызванные помпотех бригады майор Тонов и начальник инженерной службы Козлов. Агафонов сра­зу же пригласил их в машину.

Как только Горбенко вернется, немедленно меня разыщите,— сказал он начальнику штаба.— Я буду в роте технического обеспечения. Или у командира стрелкового полка, если успею.

По пути заехали в политотдел. Несмотря на ранний час, политотдельская землянка была почти до отказа забита людьми. Тут только Агафонов вспомнил, что се­годня пятница, а по пятницам, если не идут бои, неиз­менно собирается парткомиссия.

Не мешая ее работе, комбриг так же незаметно, как и вошел, покинул землянку, с теплотой подумав о своем предельно пунктуальном, обязательном и деловитом на­чальнике политотдела.

Встреча с ремонтниками хотя и прояснила для ком­брига суть некоторых проблем, связанных с восстанов­лением техники, но главное ему было известна и ранее: нехватка запасных частей и неукомплектованность ре­монтного взвода людьми.

Кто начальник мастерских? — поинтересовался Агафонов.

Должность вакантная,— доложил майор Тонов.

В общем, обстановка ясна,— сухо заметил коман­дир бригады. И приказал: — Штат мастерских попол­нить солдатами и сержантами-танкистами знающими технику и оставшимися без машин. И позаботьтесь о за­пасных частях. Теребите свое ремонтное начальство. По-хозяйски используйте танки, не подлежащие восста­новлению в наших условиях.

В помещение, где располагались ремонтники, вместе с клубами морозного пара вошел майор Мачешников.

Товарищ подполковник, вас вызывает командир дивизии! — доложил он.— Возвратилась группа Горбен­ко. Сам он ранен, но легко, остался в строю.

Результаты разведки?

Трое пленных. Сдали в штаб дивизии.

Почему сразу туда?

Группу, так сказать, перехватил комдив полков­ник Бедин, он и приказал. Первые показания пленных я уже нанес на карту.

Через час я вернусь к себе, — сказал подполков­ник.— Вызовите к этому времени в мою землянку ком­батов и начальников служб.

Стояло ясное солнечное утро, какое в феврале бывает не часто. Наши танки находились на исходных пози­циях на опушке леса километрах в двух южнее Рамушева.

Командир бригады собрал комбатов к своему танку и отдал боевой приказ. Суть его сводилась к следующе­му. Наши войска предпринимают решительное наступ­ление с целью окружения группировки гитлеровских войск. Бригаде во взаимодействии со стрелковым пол­ком надлежит прорвать сильно укрепленную оборону противника, освободить населенный пункт Кобылкино и в дальнейшем наступать в направлении на Черенчицы. Агафонов указал боевой порядок батальонов и бригады в целом, обратил внимание командиров на необходи­мость тесного взаимодействия со стрелковыми и други­ми подразделениями и друг с другом, сообщил сигналы.

Начальник штаба бригады майор Мачешников на­помнил, что, по показаниям пленных, подтвержденным и нашей разведкой, оборона противника насыщена боль­шим количеством противотанковых средств. В частно­сти, на восточной окраине населенного пункта, вдоль ре­ки Ловать, закопаны и замаскированны до десяти сред­них танков. А это очень опасные огневые точки.

...После короткого артиллерийского налета танки устремились в подготовленные саперами проходы. Рота старшего лейтенанта Веденеева наступала в направле­нии на Бараки, южную окраину Кобылкино. Командир батальона майор Иванов повел основную группу танков на его северную окраину. Слева раскинулось широкое, покрытое глубоким снегом поле, а справа тянулась тем­ная стена леса. Преодолевая снежные сугробы, танки развернутым строем устремились вперед.

Веденеев! Пехота за тобой идет? — спросил по танковому переговорному устройству комбат.

Наша идет, а противника — бежит! — бодро отве­тил командир роты.

Но гитлеровцы отошли лишь на свою вторую тран­шею. До этого их артиллерия, скрытая на опушке леса, чтобы не накрыть и своих, молчала. Теперь же земля загудела. От сплошных разрывов снарядов поднялась бело-бурая мгла. Это ухудшило видимость. К тому же на наши танки начали пикировать около двух десятков вражеских самолетов. Поле боя моментально покрылось черными оспинами воронок.

Огонь из пушек — по опушке леса, пулеметами —- по траншеям!—приказал Иванов.

Вражеская пехота из-за нашего плотного огня тоже чувствовала себя неуютно, не могла поднять головы, чтобы посмотреть, насколько близко подошли танки. Воспользовавшись этим, атакующие стрелковые подраз­деления с громким «ура» ворвались во вторую траншею.

Майор Иванов, увидев, что в траншее идет рукопаш­ный бой, передал приказ:

Огонь по траншее прекратить!

Его тотчас же поняли танкисты.

В это время командир бригады потребовал от Ива­нова доложить обстановку.

Вместе с пехотой ведем бой во второй траншее,— сообщил комбат.

Не задерживайтесь в траншеях,— напомнил Ага­фонов.— Пехота там сама управится. Ваша задача — вперед. И следите за левым флангом, за своими танками.

За свой левый фланг комбат спокоен. Там продви­гается вперед взвод Николая Лебедева. Молодой еще лейтенант, но достаточно сообразительный, имеет боевой опыт. Все экипажи хорошо понимают его. Иванов на се­кунду представил себе внешний облик Лебедева: рослый, красивый, веселый и жизнерадостный, горячий и энер­гичный. В любую минуту готов быстро и четко выпол­нить самую трудную боевую задачу. Теперь он отвечает за левый фланг батальона, беспрерывно ведет огонь по опушке леса. Цели искать нечего — они то и дело обна­руживают себя вспышками выстрелов. Одновременно следит за восточной окраиной деревни, где, как преду­предил ротный, зарыты в землю фашистские танки.

«Беркут», «Беркут», я — «Орел», не проморгай танки!

Я — «Беркут». Вас понял,—ответил Лебедев.

Почему-то долго молчит Веденеев. Впрочем, комбату ясно — ротный занят ведением огня по противотанковым орудиям. Мало времени и у майора Иванова. Но он, не отрываясь от прицела, следит за противником. Одна рука держит рукоятку поворота башни, другая работает с подъемным механизмом пушки. Нога на спусковой пе­дали. И плюс ко всему — связь с соседями и комбригом.

Наконец докладывает Веденеев:

Продвигаюсь по опушке леса. По дороге идти невозможно — сильный противотанковый огонь. Танки Набокова и Гришина подорвались. Имеются раненые, требуется медицинская помощь.

Что с экипажами? — спросил майор.

Пока не известно.

Иванов тут же связался с начальником штаба ба­тальона капитаном Кривцовым:

Берите Кузнецову и пробивайтесь к Веденееву.

Едва Кривцов успел переговорить с комбатом, как

два сильных удара потрясли его танк. Машина, уткнув­шись в толстую ель, беспомощно остановилась. Открыв люк башни, Кривцов с трудом выбрался наружу и упал на снег. Это видел сидевший неподалеку под деревом контуженый комиссар Набоков, но из-за сильного головокружения помочь начальнику штаба ничем не мог.

Появившиеся старший военфельдшер Маша Кузне­цова и санинструктор Макаревич подбежали к Набо­кову, но комиссар, выплевывая изо рта кровь, энергично замахал рукой в сторону уткнувшегося в ель танка. Маша увидела лежавшего возле танка Кривцова и все поняла.

Николай Алексеевич! — Окрикнула она Макаревичу.— Вы помогите комиссару, а я займусь начальни­ком штаба. (Кузнецова своего санинструктора всегда величала по имени и отчеству — он был па восемнадцать лет старше ее.)

Через полчаса капитан Кривцов, комиссар Набоков и другие раненые, получив первую и неотложную по­мощь, были препровождены в «санитарку», стоявшую в лощине, в густом мелколесье.

9.

До Кобылкино оставалось совсем немного — рукой подать. Наши стрелковые подразделения, истребив вражескую пехоту во второй траншее, закрепились в ней и теперь уже отбивали контратаки.

Майор Иванов неоднократно вызывал на связь Ле­бедева, но тот не отвечал. Обеспокоенный комбат в со­провождении еще одного танка повернул на левый фланг.

А там в это время развивались драматические собы­тия. По мере приближения взвода Лебедева к населен­ному пункту огонь по его флангам все более усиливался. Случалось, что на один танк одновременно приходилось по два-три попадания. Используя складки местности, танкисты как могли маневрировали. Но силы были слишком неравны. Вскоре машина лейтенанта Петра Побережца, задымив, остановилась. Через некоторое время подбили и танк командира роты старшего лейте­нанта Василия Молеева, который тоже вырвался по­ближе к своему взводному, на наиболее горячий уча­сток боя.

Не раздумывая, комбат вступил в единоборство с не­сколькими танками и орудиями противника. Расстреля­на почти в упор и вспыхнула как факел одна вражеская машина, затем другая. Замолчало опрокинутое набок артиллерийское орудие... В это мгновение майор Ива­нов увидел в ста метрах впереди, почти на самом берегу реки, безжизненно стоявший танк Николая Лебедева.

В тот день гитлеровцы предприняли еще несколько ожесточенных контратак, однако все они были отбиты с большими потерями для врага. Сотни фашистов валя­лись на поле боя. И все-таки освободить Кобылкино в этот день не удалось.

К вечеру все затихло. А ночью в батальон возвра­тился лейтенант Лебедев. Он доложил, что весь его экипаж погиб, а ему самому чудом удалось выбраться из горящего танка. Он скатился с крутого берега к кромке льда Ловати и потерял сознание. Так и лежал до наступления темноты.

Пять танков роты старшего лейтенанта Петра Го­голева составляли резерв батальона. Они должны были вступить в бой в случае развития атаки. Но так и не вступили...

В чем дело? — вслух размышлял командир ро­ты. — Почему мы семь раз атаковали, а освободить де­ревню так и не смогли? Почему гибнут наши бойцы и горят танки?

Если один тактический прием оказался неудач­ным, значит, надо искать другой,— отозвался лейтенант Магомед Гаджиев.

Гоголев развернул карту. К нему сдвинулись другие командиры. Коптилка тускло освещала заиндевевшие стены блиндажа. Зажгли вторую. «Военный совет» про­должался не менее часа. Наконец Гоголев поднялся, сложил карту.

Ждите меня здесь,— сказал он.— Я — на командный пункт стрелкового полка, с которым взаимодей­ствуем. Послушаем, что пехота скажет.

В небольшой землянке Гоголев застал командира полка и комдива. Оба вопросительно глянули на вошед­шего. Старший лейтенант представился по форме и по­просил разрешения высказать свою мысль относительно завтрашних действий.

Ну, ну — заинтересовался командир дивизии и по­казал на табуретку.

Мы пришли к выводу, что надо изменить направ­ление атаки,— сказал Гоголев, присаживаясь и доста­вая карту.

Комдив с улыбкой посмотрел на командира полка и промолвил назидательно:

Ты думаешь, старший лейтенант, направления атак меняются так же просто, как маршруты утренних моционов в парке? Гоголев не обиделся.

Товарищ полковник,— сказал он,— местность, которую мы сегодня утюжили, противник хорошо пристре­лял. Одна наша рота потеряла три танка, погиб комбат Иванов. Немало полегло и ваших бойцов, пехотинцев.

Петр Гоголев показал на карте два обходных на­правления атаки, обосновал и то, и другое. Командир полка связался по телефону с одним из своих комбатов, выслушал его и сообщил комдиву:

— Комбат точно такого же мнения.

В этом случае противника надо отвлечь с фрон­та, — заметил полковник. Набив трубку, он прикурил от коптилки.

Я думаю, для этого достаточно выделить взвод автоматчиков и минометную батарею,— сказал коман­дир полка. — Как, танкист?

Гоголев ответил после некоторой заминки:

Автоматчиков бы побольше...

Сам знаю, что маловато взвода,— вздохнул командир полка,— да где взять больше...

...Атака началась на рассвете. Когда танки вышли на опушку леса и развернулись, гитлеровцы, чтобы избежать окружения, бросились на шоссе, но там уже была наша стрелковая рота. Старший лейтенант Гого­лев со своими танками вышел на южную окраину Кобылкино, в район Бараки. Затем, с вводом в бой не­скольких танков батальона майора Ложкина, наша атака усилилась. Взвод лейтенанта Алексея Мурашкина, действуя на северной окраине Кобылкино, ворвался в деревню. Сам Мурашкин по мосту через Ловать с ходу проскочил в Коровитчино, однако, убедившись, что танки взвода, ввязавшись в бой с противником, за ним не идут, стал отходить. Но мост на обратном пути пре­одолеть уже не удалось, танк был подбит.

Вскоре оказалась подбитой и машина майора Лож­кина. Вражеский снаряд угодил в ее левый борт. Меха­нику-водителю Николаю Егорову оторвало ногу... Ком­бат, пересев на другой танк, с оставшимися машинами устремился южнее, на Черенчицы.

После тяжелой и кровопролитной схватки деревня Кобылкино оказалась в наших руках. Поле боя в ее районе было усыпано множеством трупов гитлеровских солдат и офицеров. Всюду торчали разбитые орудия, дымились горящие танки. Среди них стояли и семь на­ших поврежденных и сгоревших машин, в том числе танк майора Иванова.

Политрук Илларион Феоктистов влез в, него. Люк запасного выхода был открыт. Половина обгоревшего тела майора была в танке, другая, без правой руки, лежавшей на боеукладке,— под танком. Виски комбата под танкошлемом были обожжены, но лицо уцелело полностью. В левой руке майор крепко зажал обгорев­ший полукругом партийный билет. Однако фотография на нем уцелела. Видимо, в последнюю минуту Иванов подумал именно о нем, о партбилете. Понимая, что в этой адской пляске огня и металла все, что может го­реть, сгорит, он попытался сунуть партийный документ под танк, в снег, рассчитывая, что там он сохра­нится...

Когда извлекли тело комбата наружу, то обнару­жили в казеннике пушки бронебойный снаряд. Видимо, не хватило у комбата сил, чтобы использовать его, этот последний выстрел. Тогда политрук Феоктистов, высоко подняв ствол танкового орудия, произвел последний вы­стрел в сторону смотавшихся гитлеровцев.

Погибших в боях за Кобылкино похоронили вече­ром. Комиссар дал высокую оценку подвигу танкистов. Отдельно сказал о геройски сложившем голову коман­дире батальона.

— Карп Петрович Иванов был настоящим русским, советским солдатом. Коммунист с тысяча девятьсот двадцать девятого года, он подавал достойный пример мужества, отваги, верности Родине не только беспар­тийным бойцам и командирам, но и всем нам, партий­цам—большевикам. Посмотрите на него. Испытав невы­разимые мучения, он и в кончину свою сохранил на лице черты так знакомой нам доброты и спокойствия. Зна­чит, погиб, уверенный, что до конца выполнил свой долг перед Родиной. Жизнь Карпа Петровича досталась фа­шистам очень дорого. Но расплатились они за нее еще далеко и далеко не полностью. Спи спокойно, наш до­рогой друг и командир, мы взыщем с ненавистных окку­пантов все, что с них причитается!

Танкисты, укрыв свои машины в лесу, в трехстах метрах от деревни, с утра занимались их осмотром и мелким ремонтом.

— Товарищи, работайте повеселее,— поторапливал их старшина батальона Чистяков.— Сегодня организуем натуральную русскую баньку с березовыми веничками, от души попарим косточки да бельишко, сменим. А вечером будем отмечать День Красной Армии.

На передовой помыться в бане, да еще в деревен­ской, было редким удовольствием. Чего стоит один лишь аромат распаренного березового веника! А запах горя­чего дымного пара!

И вот уже в предбаннике полным ходом идет стриж­ка и бритье. А в самой баньке люди с каким-то остерве­нелым удовольствием хлещут себя и друг друга березо­выми вениками, потом выскакивают наружу, со смехом и гиканьем обтираются снегом, опять парятся. Тело горит и от пара, и от снега!

Последними мылись механики-водители: их всегда трудно оторвать от машин. Первым прибежал Аркадий Новлянский. Взобрался на полок, от избытка чувств запел свою любимую песню про очи голубые.

Сейчас я ему покажу очи,— засмеялся кто-то из танкистов и плеснул целый ковш на раскаленный ка­мень. В печке с треском рвануло, словно швырнули в нее гранату, седой пар ударил в потолок. Новлянский, широко раскрыв рот, кубарем скатился на пол.

— Аркадий на полу шукае очи голубые! — заржал Федоренко.

И тут же балагурству, как и всему банному царству, был положен конец. Дверь вдруг широко распахнулась. Всех обдало холодом.

Кончай мыться! Воздух! — крикнул дежурный по батальону лейтенант Николай Лебедев.

Через несколько минут от разрывов бомб баня за­качалась, как утлое суденышко на волнах. Побросав веники, шайки, кто в чем, валенки — на босу ногу; при­бежали танкисты в расположение батальона. Там уже горел один из крайних танков — прямое попадание бом­бы. Погиб от осколка часовой. Командиры танков и механики-водители, нырнув в свои машины, стали отго­нять их на 150—200 метров в глубь леса.

Больше никаких событий, связанных с этим кратко­временным налетом небольшой группы немецких бом­бардировщиков, не произошло. В связи с воздушной тревогой начало торжественного собрания, посвящен­ного 24-й годовщине Красной Армии, пришлось пере­нести на час позже. За это время все успели и помыться, и поужинать.

В просторном, жарко натопленном блиндаже было все готово к открытию собрания. Доклад должен был делать секретарь партийного бюро батальона политрук Феоктистов: комиссар Набоков после контузий говорить не мог. Все ждали комбрига.

Идет! — просунув голову в блиндаж, сказал ча­совой.

Феоктистов поправил танкошлем, провел пальцами под ремнем, приготовился к встрече командира бригады. Однако вошедший подполковник Агафонов слушать ра­порт не стал. Разрешив всем сидеть, он стал раздеваться.

Я хоть и не южанин, а туляк, но тепло люблю,— сказал он, потирая руки.

Снял полушубок и пришедший с ним незнакомый танкистам капитан. Их примеру последовали и осталь­ные. В блиндаже наступила тишина. Комбриг, сделав небольшую паузу, заговорил:

Товарищи бойцы и командиры! Прежде всего, го­рячо и сердечно поздравляю вас с Днем Красной Армии. Мне радостно сообщить вам приятную новость. Второй гвардейский стрелковый корпус, наступавший с севера, соединился в районе Холма с частями третьей ударной армии и отрезал Демянскую группировку про­тивника от его главных сил. Успешно продвигаются вперед, в район Залучья, и войска первого гвардейского корпуса. Таким образом, в кольце оказалась большая часть сил шестнадцатой фашистской армии. А те­перь,— сказал комбриг, — представляю вам нового командира вашего сто пятьдесят второго танкового батальона капитана Грязнова Александра Тимофее­вича.

Капитан, пришедший вместе с командиром бригады, поднялся и по просьбе танкистов коротко рассказал свою биографию, в том числе фронтовую.

Будут ли у кого вопросы? — обратился Агафонов к собравшимся.

Вопросов не было.

Тогда у меня будет один,— заявил комбриг. По­вернувшись к Грязнову, он неожиданно и, как всем по­казалось, некстати спросил: — Александр Тимофеевич, скажите, пожалуйста, который час?

Комбат вытащил из кармана гимнастерки золотые часы.

Десять минут десятого, товарищ подполковник.

Все, у кого были часы, тоже, только машинально взглянули на свои.

Верно, товарищи бойцы? — спросил комбриг.

Верно-о-о! — послышалось несколько голосов.

У кого расхождение, подведите обязательно,— с улыбкой сказал Агафонов,— потому что эти часы ва­шему комбату в тридцать четвертом году за отличную боевую подготовку подарил сам нарком обороны!

Все по достоинству оценили как необычный вопрос командира бригады, так и «золотой штрих» в биогра­фии своего нового комбата.

Затем с докладом выступил политрук Феоктистов. Он предложил почтить память погибших в боях това­рищей минутой молчания. Когда все сели, Илларион Гаврилович напомнил бойцам о легендарном боевом пути Красной Армии, рассказал о героической миссии, которую она сейчас выполняет, защищая честь и неза­висимость Родины и приступив к изгнанию из ее пре­делов фашистских поработителей. Политрук подвел итоги проведенных батальоном боев, сообщил, что отли­чившиеся в боях воины представлены к государствен­ным наградам. Закончил доклад краткой информацией о стоящих перед подразделением задачах.

После доклада заместитель политрука Фомин про­читал опубликованные в последнем номере фронтовой газеты «За Родину» два сатирических стихотворения авторов, подписавшихся псевдонимом Братья Пулемет­чики, «Обер-брехуну Геббельсу» и «Шпагоглотатель». Механик-водитель Новлянский исполнил недопетую в бане песню «Всю-то я вселенную проехал», а в заклю­чение вечера все присутствующие хором спели «Три тан­киста».

10.

Наше наступление продолжалось. Перед тем как ударить на Калиткино, комбриг приказал капитану Гор­бенко провести ночную танковую разведку. Засветло наметив маршрут, экипажи Савенко, Клочкова и самого Горбенко вышли в исходное положение. Стоял уже март, но морозы не отпускали. А этой ночью еще и ме­тель разгулялась.

С наступлением ночи двинулись вперед. Для звуко­вой маскировки вдоль позиции стрелков беспрерывно двигались несколько наших танков. В одном месте спе­шившиеся разведчики обнаружили много противотанко­вых мин.

Горбенко посветил на карту танковой переноской.

Попробуем пройти вот по этой просеке,— пред­ложил он.

Но ведь просека до опушки леса не доходит,— заметил лейтенант Клочков.

Когда-то не доходила, а сейчас, может, доходит,— сказал Горбенко.— Карта-то не из новейших.

И разведчики, оставив танки на прежнем месте, почти по пояс в снегу направились по новому маршруту. Прав оказался капитан: просека рассекла лес до самой опушки. Только кое-где очень уж узкой оказалась, тан­ку не пройти.

На обратном пути танкисты побывали у командира стрелкового батальона: надо было утрясти ряд вопро­сов по совместной атаке.

Капитан Горбенко доложил комбригу о результатах ночной вылазки. Агафонов отдал саперам необходимые распоряжения, и саперный взвод за ночь расширил в нужных местах просеку.

Морозным утром 14 марта танковая группа Горбен­ко скрытно вышла на исходную позицию для атаки. В шесть утра танкисты двинулись в сторону деревни Калиткино. Гитлеровцы встретили их сильным огнем. Капитан услышал, как на левом фланге раздался силь­ный взрыв. Он тут же увидел, как густой снежный вихрь окутал танк Савенко. Видимо, наехал на мину.

Савенко! Помощь требуется? — запросил по ра­ции Горбенко.

Справимся. Ранен механик-водитель,—послышал­ся голос лейтенанта.

Пока ведите огонь с места! — распорядился ка­питан.

Повернув перископ, он осмотрел опушку леса, где сосредоточилась наша пехота. «Эх, мать честная! — го­рестно подумал он.— Хлопцы утопают в разрывах мин. К тому же голову поднять не могут из-за автоматных и пулеметных очередей».

На опушку леса! скомандовал Горбенко меха­нику-водителю Хорошавину.

Танк, взревев мотором, устремился в указанном ка­питаном направлении. Приказав механику-водителю остановиться, Горбенко клубком скатился с машины и оказался рядом с каким-то пехотинцем.

Где командир роты? — крикнул он.

Я здесь! — послышался рядом голос молодого лейтенанта с перевязанной головой.— Бьют по нас без передыху. Несколько человек убило и около десяти ранило.

Понимаю, понимаю. Бежать вам за танками — верная смерть. А лежать здесь, на опушке леса, еще хуже — перещелкают, как цыплят. Отведите пока бой­цов поглубже в лес. А мы попробуем расстрелять огне­вые точки. Потом дадим вам сигнал.

Капитан снова забрался в танк» и машина, развер­нувшись, помчалась в сторону Калиткино.

Стрелковая рота, с командиром которой разговари­вал Горбенко, была да самая, где служил и воевал уже известный читателю пулеметчик, а с недавних пор командир взвода старший сержант Константин Румян­цев. Он только что вместе со своим вторым номером Петром Хлебникиным вел огонь из пулемета. В это время совсем рядом разорвался вражеский снаряд. Огнем обожгло левую ногу ниже колена.

Костя, ты ранен? — встревожено спросил Хлебникин.

Чертовски жжет левую ногу. Полный валенок крови,— стиснув зубы, ответил Румянцев.

Сейчас помогу.

Не надо, не бросай пулемет. Я доползу сам. Рана так себе, царапина-

Румянцев, на прощание похлопав своего друга по плечу, медленно волоча ногу, пополз назад. К нему под­бежал санинструктор, но Константин махнул рукой в сторону залегших бойцов.

Иди туда,— велел он,— там много тяжелоране­ных. А я сам...

Сначала полз, а потом нашел палку и, опираясь нее, медленно пошел в сторону леса, где был развернут медпункт полка.

Петр Хлебникин поверил, что ранение у командира не тяжелое, от силы через неделю вернется. Но где-то через полмесяца - получил от него письмо. Румянцев сообщал, что на одной из железнодорожных станций санитарный поезд, в котором он ехал, разбомбила вра­жеская авиация. Пострадали два вагона, погибли сани­тары и несколько раненых. А самого его взрывной вол­ной выбросило из вагона. В общем, встреча их, к сожалению, пока откладывается...

А потом в одном из, боев был тяжело ранен и сер­жант Петр Хлебникин. Но это случится позже, в конце мая, а пока...

А пока бой за Калиткино продолжался. Экипаж Клочкова вел меткий огонь по обнаруженным артилле­рийским расчетам противника. Неподалеку громыхал выстрелами и неподвижный танк лейтенанта Савенко.

Вдруг раздался радостный возглас радиста-пулемет­чика клочковского экипажа Пьянкова:

Товарищ лейтенант, фашисты дают стрекача!

Известное дело,— облегченно вздохнул Клочков.— Это наши танкисты прошли через разведанную нами ночью лесную просеку. Почуяли гитлерюги, что дело их табак. Но далеко не убегут.

Его танк, беспрерывно строча из пулемета, ворвался на окраину деревни.

Механик-водитель! — предупредил лейтенант.— Меньше увлекайся давкой. Недолго подставить борт, под вражеский снаряд.

Около моста через речку Пьянков заметил орудие без расчета и застрочил по нему из лобового пулемета.

Товарищ лейтенант, разрешите, я эту пушечку столкну в речку? — обратился механик-водитель Новлян­ский.

— А что толку! — возразил Клочков. — Расчет-то под мостом, могут ее вытащить.

И ударил по ней осколочным. Пушка, высоко под­прыгнув, опрокинулась навзничь. Новлянский подал ма­шину несколько назад. Двумя очередями, пущенными под мост, Пьянков уничтожил и расчет.

Теперь механику не терпится проскочить мост, но командир охлаждает его пыл: неизвестна грузоподъем­ность, к тому же, возможно он заминирован.

Насчет стрекача Пьянков явно преувеличил. В де­ревне еще много гитлеровцев, а наша пехота отрезана. Продвигаться вперед в такой ситуации — значит обречь экипаж и танк на верную гибель. И машина Клочкова, повернув обратно, медленно двинулась вдоль окраинной улицы.

Близко к постройкам не подходить, забросают гранатами! — предупредил лейтенант Новлянского.

За двухэтажным зданием Школы; танкисты обнару­жили группу фашистов. Заметив приближающийся танк, дни бросились в траншею.

А ну, Пьянков, очередью вдоль траншеи! — при­казал командир.

Исполнительный радист-пулеметчик тотчас же полос­нул несколькими очередями по не успевшим рассредо­точиться в своем ненадежном укрытии гитлеровцам.

А вот и еще одна группа. Вражеские солдаты во всю прыть, насколько это позволял снежный покров, бежали в дальний конец огорода и один за другим скрывались в стоявшей там под высоким кряжистым деревом бане. Когда ее дверь захлопнулась за последним солдатом, лей­тенант послал в окно этого ветхого строеньица два оско­лочных снаряда. И в эту же минуту экипаж почувство­вал неожиданный и сильный удар по танку.

Это еще откуда? — встрепенулся полуоглохший командир.

Вон, товарищ лейтенант, дымок в кустарниках, - ответил Самохвалов.

Когда танк ворвался в деревню, эта пушка, стояв­шая в двухстах метрах от крайнего строения, почему-то молчала. Видимо, расчет находился в избе. Теперь ее развернули.

Товарищ лейтенант, разрешите, я ее раздавлю! — снова просит механик-водитель.

Валяй, дави!

Танк рванулся в сторону пушки. Ее расчет в страхе бросился в блиндаж. Заскрежетал металл под гусени­цами. Механик-водитель направил танк на блиндаж и раздавил его.

В наушниках Клочкова послышались позывные командира батальона капитана Грязнова.

Где вы находитесь? — спрашивал комбат.— И есть ли с вами пехота? Если нет, то возвращайтесь.

Грязнову ответил капитан Горбенко. Сказал, что раз­бил два орудия, которые на прицепах шли в сторону Калиткино. Пехоты с танками нет, а без нее врага из населенного пункта не выбить.

Разворачивайся и — к опушке леса! — приказал механику-водителю Клочков.

Танк, развернувшись влево, продвинулся не более десяти метров и вдруг рухнул в глубокую яму. Мотор заглох. Кто-то из членов экипажа крепко выругался. Новлянский попытался завести двигатель, но безуспеш­но. Снаружи послышалась немецкая речь. По башне громко застучали, раздались голоса:

Русс, капут! Сдавайсь!

Почему стоим? И кто там кричит? — хриплым голосом спросил командир. Когда танк провалился в яму, Клочков ударился головой о металл и полностью еще не пришел в себя.

Товарищ лейтенант, на танке немцы!

Клочков перебрался на свое сиденье.  Хотел повер­нуть башню, но она не вращалась. Ствол орудия глу­боко влез в сугроб. Ни из пушки, ни из пулеметов стре­лять нельзя.

Что с мотором? И вообще — куда мы попали?

Сейчас, сейчас, товарищ лейтенант! — заторопил­ся Новлянский.—Похоже, угодили в занесенный снегом противотанковый ров...

А гитлеровцы продолжали стучать по башне.

Товарищ лейтенант, разрешите приоткрыть люк, угощу их гранатой, — предложил Самохвалов:—Или от­крою бойницу, очередью разгоню.

Соображать надо! Откроешь люк — сам получишь гранату. А в бойницу направят автомат! Они же не на земле — на танке!

Фашисты были уверены, что танку не вырваться и его экипажу один выход — сдаться. Поэтому и не спе­шили забрасывать машину гранатами или поджигать.

«Волга», «Волга», я — «Дон». Сижу в противотан­ковом рву, на танке немцы, прошу разогнать огнем,— передал Клочков по рации.

Понял, еду!—ответил Горбенко.

Он рванулся в сторону Калиткино, но не так-то про­сто разыскать застрявший танк, если торчит лишь его башня. И все-таки обнаружил его по группе гитлеров­цев, копошащихся на одном из участков своего противо­танкового рва. Горбенко дал по ним две длинных очере­ди. И в это же время заработал двигатель клочковской машины. Вражеские солдаты отпрянули от танка. Вслед им тотчас же из башни полетели гранаты.

Попробуй на задней скорости! — крикнул Клочков механику-водителю. Новлянский включил указанную передачу, и три­дцатьчетверка медленно выползла из рва.

Теперь гони к опушке леса,— приказал лейте­нант.— Прихватим пехоту.

К стрелковому подразделению Горбенко и Клочков подъехали почти одновременно. Едва капитан высунул из башни голову, как тут же по броне застучали пули. Горбенко захлопнул люк и велел механику-водителю продвинуться глубже в лес. Здесь к нему подошел командир стрелковой роты — тот самый, с перевязанной головой. Он собрался было ввести капитана в обстанов­ку, но Горбенко жестом остановил его.

И так понятно, почему вы тут загораете. Меня сейчас самого чуть не ухлопали. Покажите, откуда огонь?

Тут осталось несколько пулеметных точек,— ска­зал ротный,— которые только за нами и следят. Одна на левом фланге, другая — на правом.

Лейтенант показал на карте. Горбенко посмотрел на Клочкова, а тот на него. Как же так? Ведь эти огневые точки должны были быть уничтожены: на правом флан­ге — Клочковым, на левом — Горбенко. Значит, не обна­ружили? Или вновь появились?

Уточним на местности, — предложил Горбенко.

Видите,— продолжал командир роты,— левее от­дельного дерева несколько кустарников? В середине два из них выделяются чернотой. Там как раз и есть амбра­зура. Из нее, товарищ капитан, вас только что обстре­ляли. Теперь смотрите на правый фланг. Там, левее сухого дерева метров двадцать, установлен еще один пулемет. Вот они по нас и шьют.

Танки, выйдя на опушку леса, с короткой дистанции расстреляли пулеметные точки, а затем малым ходом двинулись на Калиткино. За ними устремились пехотин­цы. Танкисты бьют из пулеметов по окнам изб, где за­сели вражеские автоматчики. А то ведь снова могут от­сечь стрелков от танков.

В это время на северной окраине деревни послыша­лось раскатистое «ура». Это наши стрелковые подраз­деления, поддержанные вышедшими по просеке танка­ми, поднялись в атаку. Экипажи Горбенко и Клочкова, проехав справа и слева по огородам, отрезали гитле­ровцам путь отхода к мосту.

Вскоре Калиткино было полностью освобождено.

В сумерках истыканные и исцарапанные снарядами и пулями танки возвратились в расположение батальона. С поля боя был эвакуирован и подорвавшийся танк Са­венко. Итоги боя радовали. Только экипажем Клочкова разрушено восемь блиндажей, уничтожено два орудия, четыре пулемета и много вражеской пехоты. А общий результат боев этих дней выразился в том, что несколько пехотных дивизий 16-й немецкой армии, сосредоточенных южнее Старой Руссы, были накрепко стиснуты в кольце окружения. На одном из участков фашисты бросили с самолета листовки такого содержа­ния: «Выпустите наши войска, и мы не будем применять авиацию».

— Умнее-то, видать, ничего придумать не могли,— говорили на этот счет бойцы бригады,—торгуются, как на базаре. Нет уж, дудки! Сунулись на нашу землю, так теперь готовьтесь к тому, что она станет вашей мо­гилой.

Окружение части войск армии генерала фон Буша не на шутку всполошило гитлеровское командование. Надо было поднять дух своего воинства и немецкого населения, хоть как-то смягчить суровую правду. А для этого все средства хороши... Геббельс объявил по ра­дио, что в районе озера Ильмень ими, немцами, окру­жена и уничтожена 7-я гвардейская дивизия полковни­ка Бедина, что одновременно с ней уничтожены еще четыре советские дивизии. Ни больше, ни меньше...

А гвардейцы дивизии полковника Бедина в это вре­мя продолжали отважно бить врага. Под Рамушевом она во взаимодействии с танкистами разгромила вра­жеский узел сопротивления, освободила от захватчиков сорок четыре населенных пункта.

11.

Конец марта. Солнце пригревает все щедрее. Днем тает, а ночью снег покрывается панцирем, по которо­му можно ходить не проваливаясь. А то вдруг разы­грается метель, опять все дороги и тропинки перекроет сугробами. И все-таки — весна... Только некогда было наслаждаться ее, хотя и скупой пока, но многообещаю­щей солнечной улыбкой...

Боевые машины бригады выходили из строя по раз­ным причинам: одни — в бою, другие — на маршах. Пре­одолевая лесисто-болотистую местность, покрытую тол­стым слоем снега, танки двигались на малых скоростях, то и дело буксовали. Все это вызывало чрезмерную на­грузку на двигатели, случались поломки ходовой части. А во время эвакуации машин с поля боя выходил из строя и технический состав...

Командир бригады ежедневно требовал у своего помощника по технической части доклада о ходе ре­монта боевой матчасти. И всякий раз — вопрос-напо­минание:

Николай Иванович, заявку на танкового техника послали?

Давно отправил, товарищ подполковник.

Пошлите еще раз. Требуйте, не отступайтесь.

Помпотех посылал еще и еще раз, однако запраши­ваемого специалиста, знающего тридцатьчетверки, все не было.

А в это время воентехник 2 ранга Валентин Владими­рович Шилов, получив назначение в бригаду, с веще­вым мешком за плечами, пешком преодолевал километр за километром, один другого труднее. Миновал уже око­ло семидесяти километров. С утра идти было легко, а днем подтаивало, дороги раскисали. Правда, километ­ров десять проехал на груженной снарядами машине, но она часто и надолго застревала. Решил — пешком надежней.

Шел, ориентируясь на звуки боя. Впереди слышались орудийные выстрелы, пулеметная и автоматная трескот­ня; на горизонте от осветительных ракет не гасло за­рево. Когда уже стемнело, добрался до основательно разрушенного села. Здесь его остановили, потребовали документы.

Мне в Рамушево,— сказал Шилов.

Вы в нем и находитесь,— ответил боец в тело­грейке.

Где дома-то?

Разве не знаете, куда деваются дома, когда по ним война прошагает? Лучше табачком угостили бы.

Шилов достал открытую пачку «Беломора».

Чудно, папиросы курите, словно генерал, а идете пешком, с котомкой за плечами,— улыбнулся боец.

Валентин не стал объяснять, что в Москве, выкроив минутку, заглянул к родителям, и отец из старых запа­сов дал ему пять пачек папирос.

В селе воентехник увидел уцелевшие церковь да не­сколько изб. Его внимание привлекли какие-то снежные холмики, явно не природой созданные. В некоторых из них, как кошачьи глаза в темноте, светились огоньки. Шилов подошел к ближайшему холмику. Это была ма­ленькая землянка. Воентехник постучал в низкую дверь, сбитую из трех-четырех старых горбылей. Женский го­лос ответил:

Войдите.

Шилов, низко склонившись, вошел и, поздоровавшись, осмотрелся. Посередине землянки топилась круглая же­лезная печка, в углу тускло светила керосиновая лампа без стекла. Стоять можно только согнувшись. Справа и слева неширокие нары, покрытые домашним тряпьем. На одних из них под одеялом лежит мальчик. Прими­тивный столик и на нем кое-что из кухонной утвари. На земляном полу, у порога — кусок самотканого ков­рика.

В темноте трудно определить возраст женщины. Го­лос у нее тихий, печальный, но твердый. Мальчик очень худой. Даже при убогом ламповом освещении видно, какое у него землисто-бледное лицо. Сначала посмотрел на Шилова с подозрением, потом с любопытством. Слез с нар, приблизился к вошедшему и погладил звездочку на его шапке-ушанке.

Мам, этот дядя наш, а не фашист,— с радостью оповестил он.

Как тебя звать, малыш? — поинтересовался Шилов.

Иваном.

Стало быть, Ванюша?

Нет, Иван Иванович, а не Ванюша. Я уже большой.

—        Да, да, конечно,— улыбнулся Шилов.

Дяденька, а вы куда — на передовую?

На передовую, Иван Иванович.

Ну, добро,— совсем как взрослый промолвил маль­чик,— гоните подальше фашистов, не надо, чтобы они снова вернулись.

Не беспокойся, Иван Иванович, больше не вер­нутся,— заверил Шилов. И спросил: —  Сколько тебе лет?

В мае будет пять,— ответила за сына мать.— Если, конечно, доживем...

Если доживем... Теперь доживут! Вырастет этот ма­ленький советский гражданин, станет настоящим рус­ским Иваном-богатырем. Он уже знает, что такое вой­на, Он услышал орудийный грохот, двоими глазами ви­дел, как иноземные пришельцы грабили село, мучили жителей. Он видел, как жаркими кострами горели до­ма, в том числе и тот, где он родился, как сражались

и погибали в неравном бою красноармейцы. Он видел, как плакала мать. Он этого никогда не забудет...

На ближнем краю стола лежал треугольник. Шилов наклонился, прочел адрес: Рамушево, Ивановой Марии Ивановне. И обратный: полевая почта... Иванову.

От мужа?

Да, еще прошлогоднее. До прихода немцев полу­чила. Теперь — ни слуху, ни духу. Только и радости, что перечитываем...

Вскипел чайник. Мария Ивановна заварила кипяток какой-то душистой травой. Подала на стол лепешки из смеси жмыха, картофеля и еще чего-то.

Не знаю, как вас звать...

Меня звать Валентином,— сказал Шилов и стал выкладывать из вещевого мешка весь свой запас: сало, сухари, сахар, тушенку.

Что вы, что вы! — запротестовала хозяйка.— Вам же воевать, оставьте себе.

—       Обо мне не беспокойтесь, на фронте голодать не придется, так что... чем могу... А вот вашу лепешку по­пробую.

Попробовал и подумал: «Еда не для ребенка...»

Иван Иванович, клади побольше сахару в ста­кан! — сказал Шилов.

Нет, нет...

Он пил чай маленькими глотками, осторожно ка­саясь зубами твердого сладкого кусочка. Допил и остав­шийся сахар положил в блюдце, заменявшее сахар­ницу.

Валентин лег спать на пол не раздеваясь. Мария Ивановна долго уговаривала его лечь на нары.

На земле-то еще до конца войны наспитесь,— го­ворила она.— А я вот тут, рядышком с сыном.

Но Шилов уже ничего не слышал. Прошагав от са­мой станции Бологое без малого семь десятков кило­метров, он и на полу уснул мгновенно. А на рассвете, не тревожа хозяев, покинул свой случайный ночлег и быстро зашагал в ту сторону, где продолжала греметь канонада, где наши части разрезали окруженную груп­пировку врага.

В описываемую пору воентехнику 2 ранга Валентину Шилову еще не было и двадцати. В июне сорок первого окончил Киевское танко-техническое училище и сразу же был направлен на фронт под Славгород. Там он с честью выдержал первое боевое испытание. Так что о войне уже имел представление не понаслышке.

Через час пути Шилов увидел на перекрестке «эмку». Подошел вплотную. Около машины стоял невысокий, лет пятидесяти, с добрым, выражением лица командир. На петлицах его шинели ало поблескивали по две шпалы. Поздоровались.

Не откажите в помощи,— с улыбкой сказал ма­йор.— Уже минут двадцать рою колесами снежную ка­шу. Ни туда, ни сюда.

Валентин сбросил вещмешок, ухватился за задний буфер машины; майор сел за руль, дал газ, но машина еще глубже зарылась в снег.

Разрешите, я попробую? -  обратился воентехник.

А за рулем сидеть приходилось?

Случалось...

Тогда валяйте.

Шилов вначале дал раскачку машине, а потом, вклю­чив заднюю скорость, резко повернул руль влево и тут же отпустил. Так он проделал два раза, а при третьей попытке «эмка» выскочила.

Молодец,— похвалил майор,— сразу видна хват­ка воентехника. Куда путь держите?

Имею назначение в шестьдесят девятую.

В таком случае садитесь, я как раз туда.

Шилов сел на заднее сиденье. Майор, развернув ма­шину, проехал километра два и остановился около пя­тистенного дома. Во дворе, под навесом, стоял танк Т-34. На порог вышел подполковник Агафонов.

Василий Сергеевич, к нам пополнение,— доложил комбригу майор.

Валентин предъявил предписание. Комбриг заметно повеселел, предложил войти в дом.

Ну что ж, слушаю — откуда родом, что окончили, что умеете делать...

Шилов коротко рассказал о себе  и его рассказ ком­бригу явно понравился.

В роте вам пока делать нечего,— сказал он.— В бригаде много неисправных машин, а поэтому пока при­мете должность начальника мастерских.

Вечером этого же дня воентехник прибыл в ремонт­ный взвод, Машин не видна—замаскированы, но лю­дей много. Побеседовал с ними и понял, что ремонтники больше совещаются, чем работают. Причина — слабое знание новых марок машин КВ и Т-34. Почти все они специалисты по ремонту и эксплуатации легких довоен­ных машин БТ и Т-26. Командир взвода воентехник 1 ранга Ковалев часто отсутствует во взводе — занимает­ся эвакуацией с поля боя подбитых и поврежденных танков.

Утром следующего дня во взвод приехал помпотех бригады майор Тонов. Ковалев собрал в землянке лич­ный состав. Всех ремонтников майор знал хорошо, поч­ти к каждому обращался по имени. Встречи всегда про­исходят непринужденно, с обоюдной благожелатель­ностью. Так было и сегодня. Вначале Тонов проинфор­мировал бойцов о положении на их Северо-Западном фронте. Сказал, что ни на один день не прекращаются на рамушевском участке фронта ожесточенные бои, Враг, поставивший целью во что бы то ни стало про­рваться к своей окруженной группировке, при мощной поддержке авиации бросает в бой новые тысячи солдат, танки, подтягивает артиллерию. Наши части, отражая удар за ударом, наносят врагу огромный урон в живой силе и технике. Танки 69-й бригады в это время ведут оборонительные бои южнее и севернее Старой Руссы.

После этого майор Тонов перешел к разговору о ремонте боевой техники.

Тяжело приходится нашим: боевой техники не хва­тает. А ее много вот тут, у вас, да только на приколе она и когда будет отремонтирована — неизвестно. Или известно? — повернулся помпотех к Ковалеву.

Тот замялся.

Вот, вот, и сами не знаете. Воевать нечем, а у вас люди до завтрака ничем не занимаются, а сам завт­рак длится полтора — два часа.

Неисправности сложные, товарищ майор,— стал оправдываться командир взвода;

Знаю, что сложные, — строго прервал его майор.— Между прочим, на войне нет ничего легкого и простого. Даю вам четыре дня для устранения неисправностей всех находящихся у вас машин. Теперь у вас есть но­вый начальник мастерских, человек знающий. Из за­пасных частей, что требуется, будет все, только заявку своевременно дайте.

После завтрака работа закипела вовсю. Валентин Шилов стал обходить экипажи, уточняя неисправности танков.

Что с машиной? — спросил он у одного из сер­жантов.

Пробита прокладка блока.

Как узнали?

Сечет. Руку подставил — бьют газы. А вот что делать с ней...

Кому приходилось менять прокладку на двигателе В-2?

Никто из стоявших рядом танкистов не ответил: зна­чит, никому...

—А на автомобилях, тракторах?

Я менял, — отозвался старший сержант Сухценко,— Менял на тракторе Сталинградского завода.

Вот вы и займитесь,— распорядился Шилов.— Это похоже. Снимите броню над моторным отделением, приготовьте к выемке первый радиатор.

Ясно, товарищ воентехник!

Кто электрик? — спросил далее начальник ма­стерских.

Я, старший сержант Калинин!

Вам — вынуть правую группу аккумуляторных ба­тарей. Да только аккуратно! Показать или сами справи­тесь?

Справлюсь.

Прекрасно. А вообще — если в чем нет твердой уверенности, лучше спрашивайте. Что с вашей маши­ной? — поинтересовался Шилов, переходя к другому танку.

Педаль главного фрикциона западает, левый бор­товой не работает,— доложил механик-водитель.

Что значит не работает?

Возьмешь левый рычаг на себя, машина останав­ливается.

— Так это не левый, а правый не работает.

Нет, левый,— стоит на своем водитель.

Это даже интересно,— говорит один из ремонтни­ков. — Кто прав — наш воентехник, или механик-водитель?

Быстро разобрали правый бортовой, осмотрели все как следует.

Ну и как? — спросил Шилов..

Механик-водитель только руками развел.

Сдаюсь, товарищ воентехник второго ранга.

Ремонтно-восстановительные работы продолжались почти круглые сутки без перерыва. С прибытием Шило­ва ни один человек не оставался без дела. Бойцы ре­монтного взвода практическую работу удачно совмеща­ли с изучением новых марок танков.

Ремонт последней машины закончили к утру третье­го дня. Посадив всех на корму одного из танков, Шилов на ходу объяснил порядок регулировки приводов управ­ления бортовыми фрикционами и тормозами. Каждого бригадира обязал выполнить практически всю регули­ровку.

К танку неожиданно подкатила «эмка», и из йее вы­шел майор Тонов. Вид у него был усталый, озабоченный и сердитый.

Катаетесь всем взводом, а кто будет работать? Там, в ротах, танки ждут, а вы учебой занялись! — вы­говаривал помпотех.

Товарищ майор, заканчиваю регулировку, а за­одно обучаю ремонтников, пока экипаж завтракает. Ми­нут через тридцать отправлю и эту машину,— спокой­но доложил Шилов.

А остальными танками почему никто не занимает­ся? Я же вам дал четыре дня! — Майор даже побледнел.

А остальных нет.

То есть как это нет! Где они? Одно дело красиво докладывать, другое — плохо работать!

Воентехник Шилов с ответом не торопился. Да и не знал, что отвечать, потому что не понимал причину раз­дражительности помпотеха.

—  Почему молчите, аршин, что ли, проглотили? — совсем уж вышел из себя майор.

Остальных нет, потому что они в роту ушли, еще вчера. Разве вам ротные не доложили? Последняя, вот эта, уйдет через полчаса-

Майор недоумевающе смотрел то на Шилова, то на ремонтников, облаченных в свои замасленные комбине­зоны. Наконец, сообразив, в чем дело, снял танкошлем, положил его на капот «эмки» и стал вытирать вспотев­ший лоб.

Такими своими докладами, Шилов, ты можешь до инфаркта довести,— улыбнулся помпотех бригады. До­став из кармана брюк портсигар, он протянул его окру­жившим его ремонтникам:

Закуривайте, товарищи. Бойцы, чумазые, как черти, в секунду опустошили майорский портсигар.

Ты хотя бы докладывал по мере готовности, — все еще, но теперь больше по инерции, ворчал Тонов на Ши­лова.

Установите телефон, буду докладывать...

Телефон тебе, а может, телеграф? — Смеясь, майор кулаком ткнул в бок воентехника.— В общем, спа­сибо. Но паузы не будет. К вам идут еще две машины, уже на подходе. Когда сделаете?

Надо посмотреть, что с ними.

Когда отправили последний танк, подошли к ремонт­никам и те две машины, о которых говорил помпотех. Осмотрели их.

Майор Тонов снова спросил:

Когда закончите ремонт?

К семнадцати ноль ноль уйдут.

Завтра?

Почему завтра? Сегодня.

Это что, серьезно? Так и доложить комбригу?

Сделаем, товарищ майор,— твердо заверил Ши­лов.

...Сделали на час раньше обещанного.

12.

За много суток непрерывной работы у ремонтников наконец выдался первый свободный день. Они решили использовать его для «санитарно-хозяйственных» нужд — таких, как стрижка, стирка, ремонт обуви и обмундиро­вания, помывка в бане.

Товарищи, к нам пожаловало какое-то началь­ство!— предупредил ребят первым заметивший «эмку» воентехник Шилов. Все думали — едет майор Тонов. Но нет, из машины вышел командир бригады подполков­ник Агафонов. Шилов отдал рапорт.

Сколько машин в ремонте? — спросил комбриг.

Сегодня — ни одной, товарищ подполковник!

Приятно слышать. А теперь покажите ваше рас­положение.

Ходил подполковник долго, осмотрел все обстоятель­но. Потом сказал:

Я доволен вашей работой. И порядок у вас образ­цовый. На завтра приглашаю всех ко мне на обед.

Не понял, товарищ подполковник... — обескураженно проговорил Шилов.

А что тут понимать! Завтра к четырнадцати ноль ноль всем взводом приезжайте в штаб бригады. При­глашаю на обед. За вашу хорошую работу,— пояснил комбриг.

Столь необычное приглашение командира бригады было встречено с искренней радостью. Каждый приво­дил в порядок свое обмундирование, обувь. Друг друга придирчиво осматривали.

Точно в назначенное время приехали в штаб брига­ды. Подполковник Агафонов с каждым поздоровался за руку. Пожал руку каждому и комиссар Прованов.

Григорий Васильевич, посмотрите, какие они все, оказывается, молодые. Отмылись так, что на ремонтни­ков не похожи,— шутил комбриг.

Это точно, хоть каждого — во фронтовой ан­самбль,— отвечал комиссар.

Ну, ладно! — спохватился Агафонов.— Кормим со­ловьиную стаю баснями... Прошу всех в дом! Обед готов!

Бойцы вошли в избу, церемонно расселись за боль­шим столом. Что называется, чувствовали себя не в своей тарелке.

А вы не стесняйтесь, не стесняйтесь,— говорил между тем подполковник —Званый обед у комбрига — не самое тяжелое дело на войне. А впрочем — сами ви­новаты: хорошо работали. Нет, отлично работали! Обе­щаю: всех представлю к наградам. Главное— экипажи очень довольны вашей работой. Отремонтированные ва­ми машины в боях не подвели. Молодцы, танковые ле­кари! О вас в батальонах говорят как о великих специа­листах. Ну, чародеи, приятного аппетита!

Бойцы ремонтной службы в восторге. И не потому, что обед царский, тем более, что он никакой не царский, а обычный солдатский, если не считать квашеной де­ревенской качанной капусты да нарезанного ломтями репчатого лука. В восторге они от обстановки, которая так напомнила им мирную жизнь. Чего стоит уже одна такая деталь: «всегда питались из котелка, а теперь — каждому отдельная тарелка!»

Посмотрев на воентехника 2 ранга, комбриг с тепло­той добавил:

Особенно хочу отметить вас, товарищ Шилов. Ре­монтное дело знаете отменно, и что еще важней — лю­дей учите. Механики-водители говорят, что вы машину насквозь видите. Дорожите такой оценкой!

Добрые слова благодарности в адрес ремонтников говорили и комиссар Прованов, майор Тонов... В общем, обед, как выражаются журналисты-международники, прошел в дружественной и сердечной обстановке.

У войны свои законы — законы в большинстве своем неписаные и оттого неумолимо жестокие и суровые. Их диктует сама обстановка, сама фронтовая жизнь, и не подчиняться им нельзя, как нельзя пройти вброд речку и не замочить ног. Вот почему с такой неизбывной ра­достью воспринимают бойцы всякий, даже самый, ка­залось бы, заурядный случай, позволяющий им отклю­читься на минуту-другую от тяжкой военной действи­тельности, дать волю ребячьему восторгу и даже счастью. Это может быть письмо от матери, от жены или невесты. Это может быть жаркая деревенская банька, затеряв­шаяся на краю заснеженного огорода, или задушевная песня под баян в короткую паузу между боями. Или такой вот званый обед у душевного командира, на ка­ком только что побывали ремонтники.

Но на то она и война, что на ней всегда преобладает драматическое, скорбное, даже если речь идет о боевых успехах. Вот два таких события, которые горько пере­живали бойцы бригады и которые произошли почти в одно и то же время.

...С наступлением весенней распутицы и без того раз­битые снарядами и бомбами дороги стали почти непро­ходимыми. К тому же с утра до наступления темноты, особенно в летную погоду, их дотошно контролировала вражеская авиация. Часто нарушалось регулярное снаб­жение частей продовольствием, горючим и боеприпа­сами.

В один из таких дней второй половины апреля коман­дир танкового батальона майор Ложкин приказал механику-водителю Новлянскому:

— Берите трех человек и на газике поезжайте в Ко­былкино за горючим. Сливайте его из поврежденных машин.

Через несколько минут танкисты выехали на этот своеобразный «промысел». Только принялись за дело, как небо наполнилось гулом четырех «юнкерсов».

Аркадий Новлянский в это время зубилом рубил бак поврежденного танка. Услышав пронзительный вой па­дающей бомбы, он камнем упал рядом с гусеницей. В тот же миг страшной силы взрыв потряс Т-34. Новлянского обдало горячим воздухом, огнем обожгло левую руку. Прогремело еще несколько разрывов, и «юнкерсы» скрылись.

Аркадий, ты ранен? — подбежали к механику-во­дителю его спутники.

Не то слово,— со стоном отозвался Новлянский.— Отвоевался я, ребята...

Старшему военфельдшеру батальона Маше Кузнецо­вой, случайно оказавшейся поблизости, ничего не оста­валось иного, как ампутировать кисть механику-водителю и отправить его в госпиталь. Впрочем, ампутация заключалась лишь в том, что Маша перерезала тонкую полоску кожи, на которой болталась перебитая оскол­ком кисть...

С тяжелым сердцем проводили друзья — а их у Новлянского было немало в обоих танковых батальонах —  этого всегда веселого, неунывающего и находчивого ме­ханика-водителя. Знали: больше вряд ли они встретятся...

...Несмотря на огромные потери, оккупантам удалось пробить брешь в нашей обороне. В районе села Рамушево 21 апреля образовался так называемый Рамушевский коридор шириной в шесть — восемь и длиной до сорока километров. Гитлеровское командование подтя­нуло сюда дополнительные средства, чтобы любой ценой сохранить «коридор», соединявший окруженную наши­ми войсками в районе Демянска немецко-фашистскую группировку с основными силами противника.

С этой целью весьма активно действовала вражеская авиация, имевшая превосходство в воздухе.

В связи с весенней распутицей возникали трудности не только с подвозом горючего и боеприпасов, но и с эвакуацией раненых. Именно по этой причине в двух­этажной школе поселка фанерного завода скопилось большое количество легко и тяжело раненных бойцов. Так как своевременно отправить их не удалось, потребо­валась очередная медицинская обработка. Эту работу выполняли медики, вызванные из частей в срочном порядке.

Военфельдшер 149-го танкового батальона Валенти­на Сергеева вместе с другими специалистами всю ночь буквально без единой минуты передышки перевязывали раненых. Многих пришлось оперировать. Вся работа бы­ла завершена только к утру.

Сергеева уже заняла место в санитарной машине, чтобы отправиться в батальон, как вдруг завыла сире­на. Воздушная тревога! Валентина вместе со всеми по­спешила в ближайшее укрытие.

Едва не задевая за верхушки деревьев и крыши домов, на бреющем летела большая группа вражеских са­молетов, стерегущих с воздуха столь обнадеживающий их, гитлеровцев, Рамушевский коридор. В течение два­дцати минут весь поселок скрылся в огне пожарищ...

Когда оказавшиеся вне здания школы медики выбра­лись из укрытий, то на месте школы увидели лишь ды­мящие развалины...

— Прямое попадание бомбы, — скорбно констатиро­вал кто-то, стоявший рядом с Сергеевой.

Ее санитарная машина беспомощно лежала на боку...

И подобных случаев в то время было, увы, немало.

Война есть война...

Лесисто-болотистая местность сильно затрудняла дей­ствия танкистов, тем не менее они уверенно преодолева­ли сопротивление врага.

В начале июня танковой группе роты старшего лей­тенанта Михаила Гуськова было приказано освободить населенный пункт Бол. Дубовица и отбросить гитлеров­цев на правый берег реки Пола.

Какое примем решение, комиссар? — получив та­кую задачу, обратился к своему политруку Петру Ро­манову командир роты.— Атаковать по соседству с до­рогой нельзя: сплошное минное поле, которое к тому же прикрывается мощным арт-огнем. Если мы здесь сунем­ся, то наверняка оставим все машины.

Действительно, задача отнюдь не из простых. Танки­стам было о чем подумать.

Есть смысл посмотреть маршрут на левом фланге,— сказал Романов. — Конечно, там болота, леса, а все-таки...

Гуськов согласился, и через полчаса он вместе с по­литруком, помпотехом, командирами одного танкового, саперного и стрелкового взводов отправились на реко­гносцировку. Около километра прошли в высокой, почти в рост человека, болотистой траве. «Тут тридцатьчет­верки вполне пройдут,— решил про себя командир ро­ты.— Только надо двигаться не след в след. И не оста­навливаться».

Какое-то время шли молча.

Какая благодать! — проговорил вполголоса полит­рук.— От запаха трав с ума сойти можно. Словно иду по берегу родной Мокши...

Где это такая великая река? Что-то не припом­ню,— разводя руками осоку, сказал с улыбкой ротный.

В Мордовии. Она, конечно, не великая, но такая чудесная, вся в зеленом убранстве, на дне каждая пес­чинка видна.

Вон полетел кулик. Спроси его, наверняка вот так же станет заливаться о своем болоте.

А сам ты, Михаил, вчера не заливался о своем Мелекесе да о реке Черемшане?

Было дело, было. Спроси любого, и он ответит: дороже родного края для него нет ничего.— Помолчав, Михаил Гуськов вздохнул мечтательно:— Скоро насту­пит пора сенокосная...

Опять выпорхнула какая-то птица с длинным клювом.

Им, птицам, в войну тоже не сладко,— заметил политрук.— А вот прилетела.

А раз прилетела, то должна вывести своих птен­цов, воспитать их и осенью — на юг,— вмешался в раз­говор помпотех роты воентехник 2 ранга Василий Крив­цов.— Закон природы.

Опять пошли молча. Под ногами было сухо, и это радовало. До опушки леса осталось не более двухсот метров. Стали появляться наполненные водой неболь­шие воронки. А вот, справа,— длинная, почти двухметровой ширины и тоже наполненная водой, канава. Участок с ее левой стороны — сухой и немного возвы­шается над окружающей местностью. Командиры дошли до леса, немного углубились в него, затем обменялись мнениями и пришли к единодушному согласию: танки тут пройдут, только на опушке леса через канаву при­дется построить небольшой настил. По лесу тоже мож­но проехать; правда, в одном месте потребуется укре­пить почву. Небольшой мостик надо построить и через ручей Дубовик.

Кому что не ясно? — спросил Гуськов и посмот­рел на командира саперного взвода.

Все ясно. На трех точках сделать проходы для танков. Материала — полный лес.

А вам, Иван Иванович? — обратился ротный к ко­мандиру стрелкового взвода младшему лейтенанту Пле­шакову.

Иван Плешаков был среди них самым старшим по возрасту. Ему в то время шел тридцать седьмой год.

Взвод будет прикрывать работу саперов и, по возможности, помогать. Затем — в бой, поедет на тан­ках в качестве десанта,— ответил он.

С наступлением сумерек саперы и бойцы стрелкового взвода приступили к работе. Завершили ее до восхода солнца.

По установленному сигналу танковая группа двину­лась по разведанному маршруту. Первой пошла боевая машина младшего лейтенанта Александра Полуэктова, присутствовавшего на рекогносцировке. Она на первой передаче, осторожно преодолевая все препятствия, мед­ленно, но уверенно продвигалась вперед. Командир эки­пажа, указывая механику-водителю путь, шел перед танком. Следом двигалась машина командира взвода лейтенанта Константина Чемодурова.

Как ни скрытно велась саперами работа и как ни осторожничали в пути танкисты, гитлеровцы, видимо, план их разгадали. Когда первый танк подошел к мо­стику через ручей, вокруг стали рваться мины. Потом открыла огонь артиллерия, однако ее снаряды не до­летали. Ударяясь о стволы деревьев, они рвались где-то впереди. От разрывов мин в воздух полетела болотная грязь. Тут же получил небольшое повреждение мостик. Полуэктов с сапером побежали за бревном, чтобы вос­становить его. Через минуту вернулись, и все прошло благополучно: первый танк проскочил ручей. В это вре­мя на мостике разорвалась еще одна мина. Младшего лейтенанта отбросило в сторону. Он приподнялся и, ухва­тившись рукой за куст, крикнул механику-водителю оче­редного танка:

Быстрее, быстрее проезжай!

Полуэктов попытался удержаться на ногах, но упал. Посмотрел на правую ногу и вместо' ступни с ужасом увидел что-то кровавое, бесформенное.

Ранило Полуэктова! Макаревича сюда! — прика­зал одному из саперов командир роты.

Санинструктор батальона старшина Николай Макаревич мигом оказался около раненого младшего лейте­нанта. Наложив на его ногу жгут и шину, он с двумя бойцами перенес командира экипажа в безопасное ме­сто и оставил его тут с одним из стрелков ожидать под­хода санитарной машины.

Санинструктор Николай Алексеевич Макаревич был уважаемым человеком в батальоне. Ни одна танковая атака не проходила без его участия. Тридцатисемилет­ний сибиряк, он практически мог подобраться к любому раненому на поле боя. Это ему удавалось благодаря чрезвычайной смелости и большой физической силе. Не­мало раненых танкистов он вызволил из горящих машин.

Политрук Романов радировал командиру роты:

Беру командование экипажем вместо Полуэктова!

Решил правильно! — ответил ему старший лейте­нант Гуськов.— Бери на борт отделение саперов и де­сант и продвигайся вперед. Возьмите под контроль до­рогу на Кутилиху.

Понял! — крикнул политрук.

Два танка — Романова и Алиференко — медленно продвигались вперед. Их догнала машина лейтенанта Побережца. Через триста метров путь им преградил безымянный ручей. Пропустив два бревна под гусеницы, Алиференко удачно преодолел его. А танк политрука основательно застрял. И сразу же здесь оказался воен­техник Кривцов. Он в любых условиях боя неотступно следовал за танками.

Буксиром вырвем,— предложил политрук.

Это верно,— одобрил помпотех,— но прежде надо переднюю машину поставить на настил. Иначе и она зароется в землю.

Саперы с пехотинцами свалили пару толстых елей и из них напилили несколько коротких бревен для на­стила.

А командир роты то и дело запрашивает:

Где находитесь? Почему задерживаете начало атаки?

Наконец все готово. Кривцов сам сел за рычаги. Медленно тронулся первый танк, но застрявший — ни с места. Воентехник дает небольшую раскачку и прибав­ляет газ. Танк сдвинулся, как бы нехотя поднял свою заляпанную бурой грязью лобовую часть. Еще две-три минуты, и танк Романова уже стоит на настиле. Тем временем лейтенант Побережен нашел удачное место и легко перемахнул через ручей.

Преодолев еще с полкилометра, танки вышли на опушку леса. Впереди — деревня.

Мы — на месте! — передал по рации Романов.

Позже ему стало известно, что командир батальона решил ударить по населенному пункту с двух сторон. Поэтому ждал, когда займут позицию пошедшие в обход танки.

Минут через десять на правом фланге загремели ору­дийные выстрелы — началась артиллерийская подготовка.

Комиссар, тебе там видно, куда ложатся снаряды? — послышался голос командира роты.

С недолетом,— ответил политрук.

Ничего, поправим. Видишь, у них орудия в ку­старниках южнее и восточнее деревни?

Вижу. А еще у меня под боком тявкает миномет­ная батарея.

Когда наша артиллерия перенесла огонь вперед, за­говорили неподавленные орудия врага. «Стало быть, там с пехотой пошли и наши танки»,— понял политрук.

Обнаружили себя почти все огневые точки врага, в том числе минометные батареи, расположенные на за­падной окраине деревни.

С места осколочным — огонь! — приказал Гуськов всем танкам, и экипажи дружно, с каким-то даже весе­лым азартом начали орудийную стрельбу.

Фашисты не выдержали, стали отходить. Две легко­вые машины проворно помчались на Кутилиху.

Товарищ политрук, генералы удирают! — крикнул механик-водитель Пичурин.

Не выйдет! — отозвался Романов и сделал подряд три выстрела. Одна машина загорелась, другая пере­вернулась.

Впере-е-ед! — скомандовал старший лейтенант Гуськов.

Танк политрука на максимальной Скорости рванулся в сторону обнаруженной им неподалеку минометной ба­тареи. Расчеты, увидав танк, бросились врассыпную. Не­которые нырнули в находящийся рядом блиндаж.

Товарищ комиссар, разрешите я по ним проеду?— послышался в наушниках голос механика-водителя.

— Не смей! Дави минометы, а блиндажом займется пехота.

В это время, уничтожив несколько минометов и ар­тиллерийских орудий, командир роты с лейтенантом Чемодуровым первыми ворвались в деревню. Двигаясь вдоль улицы, они видели, как гитлеровцы, побросав тех­нику и орудия, бежали в сторону реки Пола и деревни Кутилиха. Но там их встретили танки взвода лейтенан­та Алиференко.

В этом бою только одна танковая группа Гуськова разрушила восемь дзотов, уничтожила три минометных батареи и две батареи противотанковых орудий, десять пулеметных точек, истребила свыше двухсот вражеских солдат и офицеров.

На этом боевые действия 69-й танковой бригады в составе Северо-Западного фронта завершились. Полу­чив первое боевое крещение в районах Старой Руссы и села Рамушево, она сломила сопротивление гитлеровцев и совершила стопятидесятикилометровый рейд по их тылам. В результате умело проведенных боев личный состав бригады нанес противнику ощутимый урон и тем самым значительным образом способствовал окруже­нию немецкой группировки в районе города Демянска. За доблесть и мужество, проявленные в этих боях, 85 бойцов и командиров были удостоены государственных наград.

Глава вторая

ВРАГ В СТАЛИНГРАДСКОМ КОЛЬЦЕ

 

1. 

Уже второй месяц танковая бригада находится в Горьковской области. Здесь идет ее переформирование. За это время всеми службами проделана большая ра­бота. Вначале, как водится, благоустраивались, затем началась боевая подготовка. В один из дней даже помо­гали колхозу «Восход» косить и убирать сено.

Большим праздником для танкистов был день 18 ав­густа, когда экипажи пригнали с завода боевые маши­ны. 152-й танковый батальон получил 32 тридцатьчет­верки, а 149-й — 21 легкий танк Т-70.

От острого взгляда комбрига подполковника Агафо­нова не ускользал ни один промах, ни одна ошибка как в организации боевой учебы, так и в материально-тех­ническом снабжении рот и батальонов. Особое внимание он обращал на боевое слаживание экипажей.

В день получения новой матчасти прибыли в бригаду начальник политотдела —невысокого роста, вдумчивый и степенный на вид батальонный комиссар Георгий Сте­панович Полукаров и инструктор политотдела старший политрук Михаил Сергеевич Целищев. Они одногод­ки, оба приехали из Военно-политической академии им. В. И. Ленина. До войны Целищев работал первым секретарем Линдовского райкома ВКП(б) Горьковской области, а Полукаров — председателем Сурхандарьинского облисполкома Узбекистана.

Прибывшие политработники во главе с комиссаром бригады Провановым с раннего утра и до позднего ве­чера находились в подразделениях: встречались с акти­вом, проводили с личным составом беседы, выступали на партийных и комсомольских собраниях. Ни минуты не знали отдыха. С наступлением ночи валились на крова­ти и спали как убитые.

— Григорий Васильевич,— в шутку пожаловался как- то комиссару Полукаров,— вот уже который день не удается написать родным письмо.

Дай адрес, напишу за тебя,— шуткой же и ответил Прованов.

При подготовке материалов для настоящей повеет автору этих строк удалось разыскать все дофронтовые и фронтовые письма Георгия Степановича Полукарова. Написаны они чернилами, а чаще — простым или хи­мическим карандашом, на разных клочках бумаги. Эти весточки — яркие свидетельства его горячей любви к своей Родине и семье, во имя счастья которых он сра­жался. Скупые, торопливые строчки, проникнутые атмо­сферой суровых военных будней. Оптимизм человека, уверенного в победном исходе правого дела. И, конеч­но же, слова, написанные с улыбкой. Вот несколько строк из письма жене, написанного в августовские дни пере­формирования бригады: «...В общем, буду глядеть всем страхам в глаза, но не моргну... Что Валька — умный мальчик, так это меня особо радует. Да и неудивитель­но, что умный: у таких родителей — да простит мне ал­лах мою скромность! — откуда родиться глупышу? А что он капризничает, то это ничего. Это значит, что в маму удался. Так что не говори, что он ни капельки на тебя не похож.

Аттестат вышлю с фронта. Придет время, покончим с этим фашистским зверьем, и снова заживем на славу...»

Георгий Степанович умел говорить с людьми просто, ясно и доходчиво. Танкисты всегда слушали его с боль­шим интересом и повышенным вниманием. Им нрави­лось, что батальонный комиссар из сказанного никаких выводов вслух не формулирует, а предоставляет это де­лать самим слушателям.

На одной из политинформаций в 152-м танковом ба­тальоне он сообщил:

В июле и августе на Дону и в междуречье Дона и Волги завязались ожесточенные бои. Шестая полевая армия Паулюса и четвертая танковая Гота рвутся к Волге. Теперь там образовался почти пятисоткиломет­ровый фронт. Именно там сейчас в значительной мере решается судьба Родины, наша с вами судьба.

Полукаров со значением оглядел танкистов, помол­чал недолго.

Значит, махнем под Сталинград,— шепнул меха­ник-водитель Федоров своему соседу, на что тот слегка развел руками: а как же, мол, иначе, Георгий Степано­вич ясно выразился.

Август подходил к концу. По ночам стало прохлад­нее. А днем под лучами солнца березы начали отливать бледно-бордовым блеском. Порозовели нарядные тополя.

Майор Грязнов вызвал после ужина дежурного по батальону лейтенанта Садомского и предупредил его о необходимости именно сегодня ночью нести дежурст­во с особой бдительностью. Впрочем, танкисты и сами понимали, что период переформирования бригады закан­чивается, и служба во всех сферах учебно-боевой дея­тельности подразделений шла без малейших послаб­лений.

В эту же ночь, 25 августа, за два часа до обычной побудки личный состав был поднят по тревоге. Комбат объявил приказ командира бригады о выступлении в Действующую армию..

И снова потекли дни и ночи под перестук вагонных колес, с короткими остановками для получения горячей пищи, а потом, поближе к фронту, и с тревожным ожи­данием воздушного нападения противника.

Ночью на одном из полустанков эшелон с танкистами сделал очередную остановку.

Комиссар, небо усыпано звездами. Надо полагать, вражеская авиация дремать не будет,— выглянув в от­крытую дверь, промолвил Грязнов.

Когда это было, чтобы гитлеровцы держали при­фронтовые станции без контроля,— отозвался Набоков.

Сколько будем стоять? — спросил комбат у про­ходившего мимо вагона дежурного по эшелону воентех­ника Побережца.

Двадцать минут,— доложил лейтенант.

Тогда успеем,— проговорил комбат и передал при­казание: — Танковым экипажам выйти из вагонов и по­строиться вдоль железнодорожной платформы.

Когда танкисты выполнили распоряжение, Грязнов вышел на середину строя и сказал:

Мы находимся в прифронтовой полосе. Небо, смот­рите, какое чистое. Следует ожидать нападения гитле­ровской авиации. Поэтому на каждой машине пригото­вить кувалду, лом и топор для быстрого освобождения танков от креплений и быть готовыми к разгрузке тех­ники без специальных площадок.

И снова эшелон в пути.

...До станции назначения Арчеда оставалось не более километра, как вдруг поезд резко затормозил и, ударив буферами, остановился. Вдоль вагонов пробежал желез­нодорожник в красной фуражке и с красным флажком в руке.

Минут десять назад немцы разбомбили впереди путь,— сообщил он выскочившему из вагона майору Грязнову.— Дальше ходу нет.

По обе стороны железной дороги — широкое откры­тое поле, заросшее кустами диких слив. На каждом ку­стике видны редкие синие плоды. На небе по-прежнему ни облачка.

Мотострелковой роте разгружать вагоны со сна­рядами,— распорядился комбат.— Экипажам, кроме ме­хаников-водителей, из шпал построить временную пло­щадку для разгрузки техники.

Очень скоро были готовы три площадки. Выгрузкой вместе с воентехниками Оганесяном, Катком и Побережцем руководил помпотех бригады майор Кисленко. Раз­ворачиваясь на платформах, три танка одновременно сползали на сложенные и скрепленные друг с другом шпалы. Подавался сигнал машинисту, чтобы подвигал следующую платформу. Если кто-то из механиков-водителей проявлял нерешительность или нерасторопность, за рычаги садились воентехники.

Сошедшие с платформы танки, взяв на свои борта по нескольку ящиков со снарядами, сразу же устремля­лись в балку, находившуюся в пятистах метрах от ме­ста выгрузки.

Вскоре все увидели до полутора десятков «юнкерсов». Первый заход они сделали на станцию. Поняв, что там пусто, начали пикировать на железнодорожный состав, но было уже поздно: все танки успели укрыться в густо заросшей кустарником балке. Три платформы, уже пу­стые, были перевернуты. Попали бомбы и в два крытых вагона — как раз те, где пять минут назад находились снаряды.

Следом за 152-м шел эшелон с личным составом и техникой 149-го танкового батальона. И здесь, около станции, ему тоже не удалось избежать вражеского воз­душного нападения. Людям пришлось прыгать на ходу. Танки, к счастью, не пострадали.

К концу дня оба батальона сосредоточились в насе­ленном пункте Нижние Липки, а затем передислоциро­вались в балку в районе Челюскин.

Все это происходило 4 сентября. А в ночь на 5 сен­тября комбриг Агафонов получил приказ прорвать обо­рону противника в направлении населенных пунктов Ерзовка, Дубовка, Пичуга, что севернее Сталинграда, и двигаться дальше на соединение с обороняющими го­род нашими войсками.

2.

Экипажи танков готовились к завтрашним боям. Немало хлопот было и у секретаря партийного бюро ба­тальона Иллариона Гавриловича Феоктистова. Прежде всего, надо хотя бы накоротке провести партийное со­брание.

После ужина коммунисты собрались в балке, на опуш­ке мелкого кустарника. Вид у Феоктистова был уста­лый. Он загорел, вокруг глаз легла сетка морщин. Взгляд его стал еще острее и строже. Белый подворот­ничок резко выделялся на крепкой смуглой шее.

За раскладным столом, кроме секретаря, в качестве членов президиума собрания сидели батальонный комис­сар Полукаров, майор Грязнов, комиссар Набоков и старший лейтенант Гоголев.

Слово взял комбат. Он проинформировал коммуни­стов о приказе на завтрашнее наступление.

— Немецко-фашистские войска плотным кольцом об­ложили город,— сказал он. — Гитлер объявил, что Сталинград им покорен, и поклялся «перед богом и исто­рией», что никогда не отдаст «уже захваченный город». Да только Волга,— голос Грязнова окреп,— никогда не покорится врагу! Героические защитники Сталинграда стойко отражают все попытки врага продвинуться впе­ред. Позиции по нескольку раз переходят из рук в ру­ки... Теперь вот и нам слово предоставлено. Мы до этого воевали на Северо-Западном фронте, получили опыт дей­ствий на лесисто-болотистой местности. А тут, как ви­дите, кругом степь, одни ковыли, выгоревшая рыжая трава да кое-где редкие кустарники. Значит, к новым условиям надо приспосабливаться, учиться использовать складки местности — овраги, балки. И главное — за­помнить как дважды два, что сейчас для нас самый важный и наилучший вид боевых действий — это на­ступление, решительная атака, захват вражеских по­зиций.

Комиссар батальона Набоков, взявший слово после комбата, остановился на мобилизующей роли коммуни­стов в предстоящих боях.

Отступать дальше, в глубь страны, мы не имеем права,— заявил он и резко провел рукой слева напра­во. — Хватит отступлений! Пора остановить врага и здесь. Остановить и разбить! Каждый воин, и прежде всего коммунист, должен сказать самому себе: ни шагу назад! И до конца выполнить свой долг.

С интересом слушали участники собрания выступле­ние механика-водителя Федорова.

В боях я бывал много раз,— говорил он,— и хо­рошо знаю гитлеровских вояк, на себе испщал, как они дерутся. Ничего не скажешь, драться умеют. Недооценивать нельзя. Однако надо и то признать, что они сильны и смелы, когда нас мало, а их больше. И если на них нажать решительно, даже с меньшими силами,— бегут. Фашисты страшны только для трусов и панике­ров. Однажды мы столкнулись с итальянскими танка­ми. Раза в полтора их больше было. Однако не выдер­жали они ни огня, ни скорости наших танков, побежали. Мы их уничтожали уже вдогонку.

Потом говорил еще один механик-водитель, Докетов.

Я тоже неоднократно встречался в боях с фашист­скими молодчиками. Правильно говорит Федоров! Надо смелее наступать, не надо бояться их. В общем, от имени коммунистов нашей первой роты заверяю партий­ное собрание, что будем драться в первых рядах и бес­пощадно уничтожать фашистскую нечисть.

Последним выступил начальник политотдела Полукаров. Его слова проникали не только в сознание, но и в сердце каждого коммуниста.

Да, именно здесь, в Сталинграде и под Сталин­градом, решается теперь судьба нашей Отчизны. Этот город на своем веку повидал многое. Здесь в свое время ратники Серебрянского разгромили османских завоева­телей и крымских татар. Тут встречали струги Степана Разина и слышали боевой клич Емельяна Пугачева. О великий волжский бастион разбились белоказачьи банды Мамонтова и Краснова. Сталинград станет не­преодолимым утесом и для гитлеровских полчищ. Уве­рен, что сталинградская земля окажется для них мо­гилой.

Когда группа командиров, возглавляемая подпол­ковником Агафоновым, возвратилась с рекогносциров­ки, комбриг подытожил:

— Вы все убедились, что степь изобилует холмами. Между ними много мелких и глубоких балок, оврагов, промоин. В большинстве склоны их отвесные. Это, с одной стороны, хорошо: удобно укрываться от авиации и танков противника, накапливать силы для ударов. А с другой — будет трудно при атаках. Преодолевать эти естественные препятствия придется обходными ма­неврами. Не пойдешь же колонной по дну оврага.

Командир бригады отыскал глазами своего помощ­ника по хозяйственной части капитана Зубца, спросил:

А как вы думаете использовать местность? И где воду будете добывать?

Тылы, штаб и боевую технику придется сосредо­точить под отвесными склонами балок. Что касается воды... Подвезем из населенных пунктов и из ближай­ших речек,— ответил капитан.

Хорошо,— согласился комбриг.— И насчет воды верно, колодцы рыть некогда. Да и не дороешься тут... Таким образом, балки и овраги для нас — и защита и препятствие. Вывод: надо умело использовать их защит­ную сторону и умело преодолевать, когда окажутся пре­пятствием.

Атака началась на рассвете 5 сентября после не­большой артиллерийской подготовки. Танки рот стар­ших лейтенантов Гоголева и Веселова, освободившись от маскировки, с автоматчиками на бортах один за дру­гим вышли из укрытий и, развернувшись в линию, ри­нулись в направлении села Ерзовка.

Степь закачалась. Изрыгая огонь, ожили холмы, овраги, балки. Загорелась степная трава, все вокруг моментально заволокло едким сизым дымом. Сопротив­ление врага с каждой минутой становилось ожесточен­ней. Автоматчики спрыгнули с танков и короткими пе­ребежками, вместе с бойцами 120-й десантной дивизии, побежали за машинами. Однако по мере усиления вра­жеского огня их продвижение постепенно замедлилось, и вскоре они залегли. А танкам без пехоты ох как не­легко!..

— Хитров, стой на месте! Я — к пехотинцам! — крик­нул младший лейтенант Магомед Гаджиев и выскочил из танка. Пробежав несколько десятков метров назад, он увидел политрука роты мотострелкового батальона бригады Галактиона Тимофеева. Гаджиев знал его хо­рошо. При встречах они всегда в шутку приветствовали друг друга своеобразным манером: «Галактион, ну что тебе пишут из дома? Как живут?» — «Живут в моей Чувашии так же хорошо, как и в твоем Дагестане»,— отвечал другу Галактион.

Но теперь им было не до шуток.

Галактион! Да мы же без вас как железные ми­шени. Давай поднимем людей. А то перещелкают всех, как сусликов.

Гаджиев высоко поднял пистолет.

Братцы, наши танки впереди! За мной, впе- ре-е-ед! — И побежал к своему танку.

Ура-а-а! Впере-е-е-ед!— закричал Тимофеев и бросился вслед за другом.

Несколько десятков бойцов, ведя огонь на ходу, по­бежали за ними, тут же обогнали танкиста и своего политрука. Гаджиев пробежал с пехотой метров двести, оглянулся, чтобы узнать, идет ли за ним его машина. Оказалось, стоит далеко сзади. Мгновенно вернулся к танку.

Решили загорать?! — набросился он на механика-водителя.

Шарахнули по левой гусенице мерзавцы! — Хитров зло выругался, швырнул на землю танкошлем и по­тянулся к борту за кувалдой.

Мигом орудовать, а то далеко отстанем»— залезая в башню, поторапливал экипаж командир. — Откуда стукнули?

Хитров с башенным стрелком Турой Нарбитаевым и стрелком-радистом Николаем Гвоздевым уже возились с гусеницей.

Я спрашиваю, откуда стреляли?! — высунул го­лову из башни командир.

Вон бугор, на левом фланге, — показал рукой Хитров.— Около него кусты. Оттуда, вроде, бьет ору­дие.

Подъехал комбат Грязнов. На борту его танка ин­структор политотдела Целищев, командир мотострелко­вого батальона Полянин и несколько автоматчиков. Майор откинул люк башни, и тут же над их танком прошелестел снаряд. В это время раздался выстрел из пушки Гаджиева. Через несколько секунд — еще.

Ах, черт лысый! — послышался веселый голос с кавказским акцентом.

Михаил Роджевич, ты кого ругаешь? — спросил комбат (Магомеда все в батальоне звали на русский лад— Михаилом).

Стукнул проклятого! — показал он в левую сто­рону, где загорелся вражеский танк.

Это он по нас ударил?

В том-то и дело. Я заметил вспышку.

Молодец, Миша. Ты надолго застрял?

Минут через десять закончим, - ответил механик-водитель.

Поторапливайтесь и догоняйте,— комбат захлоп­нул люк, и его машина ушла.

Вскоре в бой вступил и танк Гаджиева. Атака про­должалась, но темп немного снизился.

Усилился огонь противотанковых орудий! — ра­дирует Грязнову командир роты Веселов.

И вслед за этим — другой голос:

К танку Потаха срочно медика!

Кинулись разыскивать военфельдшера Валентину Сергееву. Она в это время около танка Гоголева пере­вязывала раненого.

Валя, срочно в балку «Солдатская», — передал ей командир роты.

Где она, эта балка?

Гоголев показал, в каком направлении идти. Прями­ком — не более пятисот метров, но добраться до нее по изрытой снарядами и бомбами степи было нелегко и небезопасно.

Маленькая фигурка Сергеевой исчезла в высоком степном разнотравье.

В балке недалеко от горевшего танка, лежал тя­желораненый командир роты лейтенант Борис Потах. На оборванном и окровавленном куске гимнастерки как-то странно и непривычно смотрелся орден Красного Знамени. Рядом хлопотали политрук роты Пономарев, помпотех Побережец и оставшиеся в живых члены эки­пажа.

Только подняли на руки лейтенанта, чтобы унести, как тут же поступило от Веселова сообщение: ранены стрелок-радист и автоматчик. А младший лейтенант Куклев доложил:

На нас идут одиннадцать танков, веду с ними бой!

Держись, поможем! — пообещал комбат.

Когда о положении Куклева доложили комбригу Ага­фонову, он приказал:

— Мобилизовать максимум танков батальона для устройства засад.

Сманеврировав, насколько это было возможно, Куклев и Полищук приступили к отражению вражеской контратаки. Они сумели на какое-то время замедлить движение противника. Этого оказалось вполне доста­точно, чтобы остальные танки успели приготовиться к встрече гитлеровцев.

Куклев, отходите, пока целы. Теперь пусть ле­зут, — передал комбат Грязнов.

Полищук все же не успел отойти. Его механик- водитель Корягин в горячке боя дальше, чем сле­довало, продвинулся вперед, и их танк окружили фаши­сты. Тем временем контратакующие машины напоролись на засады и были почти в упор расстреляны наши­ми танкистами. Только четырем из них удалось скрыться.

Когда майору Грязнову доложили, что танковая контратака гитлеровцев отбита с большими для них по­терями, комбат, видя, что уже сгущаются сумерки, и испросив разрешения у Агафонова, приказал:

Атаку прекратить, всем возвращаться на исход­ные!

С наступлением темноты в батальон приехал ком­бриг, начальник политотдела Полукаров и помпотех бригады майор Кисленко.

Какие потери у противника? — спросил Агафонов у комбата.

Пока точно не подсчитали. Веселов, например, еще днем доложил, что его рота уничтожила три танка, семь противотанковых орудий, четыре дзота и расстре­ляла около пятидесяти гитлеровцев, Но сам он пока не вернулся, на вызов по рации не отвечает. Немало уничтоженной техники и живой силы врага на счету Гоголева, Куклева, Полищука и других.

Сколько поврежденных машину вас?

Десять. Три тридцатьчетверки семь легких, Из них четыре танка остались на поле боя.

Когда и как думаете их эвакуировать? — комбриг повернулся к Кисленко.

Два трактора ЧТЗ готовы, ждем помпотеха Ка­ток. Как только появится, сразу и едем.

Еще кто с вами?

Я, помпотех Побережец да несколько человек из ремонтников. А Соловейчик занимается ремонтом на поле боя.

Берите еще и Шилова. И чтобы к утру все ма­шины были эвакуированы. Разрешаю взять еще одну тридцатьчетверку, а то с одними тракторами измучае­тесь. А мы с начальником политотдела проверим, чем занимаются ремонтники во главе со своим новым коман­диром. Так, Георгий Степанович?

Василий Сергеевич, у меня дело к секретарю партбюро,— сказал Полукаров.— Если разрешите, я останусь.

— Ну, добро, а мы поехали.

Ремонтная служба располагалась в продолговатой балке, густо поросшей кустарниками, которые очень хо­рошо укрывали и людей и технику. Там уже стояли не­сколько неисправных машин. Около них копошились еле различимые в темноте специалисты.

Подполковник оставил машину у входа в одну из палаток, где стоял часовой. Вместе с адъютантом Ефи­мом Забарой пошли дальше пешком. Не успели сделать и десяти шагов, как навстречу им из темноты выскочил среднего роста офицер — весь в ремнях, справа полевая сумка, слева планшет, на груди бинокль.

Товарищ командир бригады, командир взвода ре­монта танков младший воентехник Яков Львович Треб­ник! Взвод занимается ремонтом,— заикаясь, доло­жил он.

Комбриг улыбнулся; улыбку его вызвали необычная экипировка и не совсем уставной доклад воентехника.

Яков Львович, зачем тебе тут бинокль?

А как же, товарищ подполковник! Иначе не опре­делишь, чьи самолеты бомбят: чужие или свои. Слу­чается, говорят, что и свои... Когда что-нибудь пере­путают.

Ну, сейчас-то, положим, темно, все равно не уви­дишь, — усмехнувшись, заметил комбриг.

Так точно, темно, я сейчас уберу его.

Сколько машин в ремонте?

Четыре. Мы быстренько сделаем.

К утру закончите?

Постараемся, товарищ подполковник, —  неопреде­ленно пообещал Требник.

Комбриг и верил и не верил воентехнику. Требник — излишне скромный, застенчивый и сугубо гражданский человек. Тридцатилетний инженер-технолог из Белорус­сии. Он хорошо знал холодную и горячую обработку ме­талла, оборудование мастерских, но трудно привыкал двоенной дисциплине, организатором оказался слабоватым.

Но на этот раз он слово сдержал — к утру все четыре танка были отремонтированы и ушли в свои подразделения.

3.

После ужина эвакогруппа во главе с майором Кисленко на двух тракторах и одном танке отправилась только что отгремевшее поле боя. В ночное небо часто взлетали осветительные ракеты. Вдали, там, где Сталинград, расползлось огромное зарево. Город пылал... При свете ракет степь напоминала поверхность Луны с множеством больших и малых кратеров, как ее изображают на картинках. Перепаханное снарядами и бомбами поле, над которым до сих пор еще висели перемешанные с дымом и гарью бурые облака пыли, было усыпано разбитой и сожженной боевой техникой, Попробуй найти свой танк!

Вначале ехали сидя на танке и тракторах. Посколь­ку дважды чуть не застряли, впереди танка, показывая путь, пошел Валентин Шилов, а впереди одного из тракторов — Петр Побережец.

Через несколько минут остановились, чтобы посоветоваться относительно дальнейшего движения. Не ровен час, в темноте можно угодить в лапы к противнику.

Тихо! — вдруг сказал Шилов. — Впереди кто-то идет.

Вскоре к ним приблизились две темные фигуры. Они двигались медленно и как-то неуклюже.

Сашок, полегче, — послышался стонущий голос. — Все нутро будто вываливается... Остановись, передохнем.

Сейчас, сейчас, потерпи чуток. Совсем уже рядом... Неожиданно, зацепившись за что-то, один из них упал и потянул за собой другого. К ним подбежали танкисты.

Кто такие? — тихо спросил Шилов.

Валька, ты?! — радостно отозвался один из упав­ших. Он медленно поднялся, приблизился вплотную к Шилову. — Карманов я.

Шилов от неожиданности сдернул с головы танко­шлем.

А кто с тобой?

Яшка Бурычев. Яша, а Яша! Наши это. Мы при­шли! — Карманов склонился над лежащим, но тот уже был мертв...

Это были командир взвода лейтенант Николай Андреевич Карманов и начальник связи батальона стар­ший лейтенант Яков Васильевич Бурычев. Лейтенант рассказал, что весь его экипаж погиб, сам он, дождав­шись темноты, с большим трудом вырвался из опасного места, по пути натолкнулся на тяжелораненого Бурычева.

Подъехал Т-70. Из башни вылез Соловейчик, устало произнес:

Наконец-то исправили!

Серьезное что-нибудь? — поинтересовался Кис­ленко.

Барахлили контакты прерывателя.

Ну ладно. А теперь так: на твою машину садится Карманов, на нее же берем умершего Бурычева. А ты тракторами вытащишь две последние семидесятки. По­старайся к утру восстановить их. Понял, Борис Мар­кович?

Ясно, товарищ майор.

Они далеко стоят?

Нет, с полкилометра отсюда. Там, между прочим, еще чья-то «разутая» семидесятка.

Соловейчик с Побережцем и прибежавшим помпотехом второй роты Оганесяном уехали на левый фланг. С большим трудом двумя тракторами им удалось сдви­нуть с места танк и оттащить его в тыл, чтобы вне опас­ности натянуть гусеницы.

Гораздо сложнее оказалось вытащить танк Карманова. Он стоял под самым носом у гитлеровцев. Работой руководил сам Кисленко.

Что будем делать? — обратились все к майору.

Надо узнать, в каком состоянии машина. Посове­туемся с нашими пехотинцами, тогда и решим, — отве­тил Кисленко.

Правильно,— заметил воентехник Каток. — Если не предупредить их, то примут нас за фашистов и пере­щелкают, как воробьев.

А заодно не мешает и договориться, чтобы в слу­чае чего поддержали огоньком,— добавил Шилов.

Неподалеку в наспех вырытых окопах группами по три, четыре человека сидели автоматчики. Двое, припав к оружию, дежурили. Многие, устроившись на дне око­пов, ели из котелков. Некоторые набивали диски пат­ронами, а кое-кто, закрыв глаза, дремали в неудобных позах.

Ужинаем, гвардейцы? — приглушенно спросил Кисленко.

Не угадали. Обедаем,— ответил один из бойцов.— Тут с самого утра была такая баталия— думали все, каюк нам. Да только где там! Слаба кишка у фашистов.

Вы, должно быть, за ним? — хрипло спросил сер­жант в пробитой каске и махнул рукой в сторону чуть видневшегося справа, метрах в семидесяти, нашего танка.

Кисленко кивнул.

За ним. Надо вырвать его во что бы то ни стало. Как же вы отдали машину врагу? — Майор спрыгнул в окоп, опустился на корточки, достал портсигар. Заку­рил, предложил и другим.

— Только поаккуратнее с огоньком. Первый прикуривает — противник может за­метить, второй прикуривает — он прицеливается. Дадите прикурить и третьему, то уже и выстрел грянет. А если без шуток, — строго предупредил он, — то курить только в рукав.

Товарищ танкист, не знаю ваше звание... — высо­ким, почти детским голосом произнес подошедший мо­лоденький лейтенант.

Майор,— подсказал Шилов.

Товарищ майор, мы пытались подобраться к тан­ку. Помещал шквал минометного огня. И из танка стре­ляли, в нем ведь немцы. В общем, еле ноги унесли.

Много их в танке?

Не меньше десятка подбирались. Но мы их уло­жили. А три фашиста успели в башню юркнуть.

Из чего бьют?

— Из башенного пулемета. Вначале высовывались из верхнего люка и пускали в ход: автоматы. Но мы их сразу на прицел взяли. Теперь не вылезают.

- А пушка?

Вот из пушки ни разу не пальнули.

«Неисправна или нет снарядов», — подумал Кисленко.

Товарищ лейтенант, — сказал он, — дайте в по­мощь двух-трех своих храбрецов. Пусть поддержат огнем, нам без вас не обойтись.

Это можно, товарищ майор,— с готовностью от­ветил лейтенант.— Непременно поддержим. Плохо толь­ко, что немцы, засевшие в танке, часто пускают сигналь­ные ракеты. Как загорится, так их артиллерия сразу же открывает огонь.

Обстановка ясна. Мы их из машины обязательно должны выкурить.— Кисленко стал подниматься на бру­ствер, и в это время совсем близко от окопов одновре­менна разорвалось несколько мин. Майор поспешно ска­тился обратно.

Придется переждать, пусть потешатся, — стряхи­вая с себя землю, проговорил майор и подозвал всех к себе.— Вот какое примем решение. Карманов доло­жил, что на машине сбит ленивец и сорвана левая гусе­ница. Значит,— глянул он на Катка и Шилова,—берете спецломик, четыре малых троса и все остальное, что полагается, и скрытно подползаете к танку. Тихо осмат­риваете его, быстро закладываете чем-нибудь — надо по­смотреть, чем — люки башни и механика-водителя. Что­бы не только сигналить ракетами, но и носа не могли высунуть. — Кисленко снова остановил свой взгляд на двух воентехниках. — Ну, как?

Пожалуй, иного сейчас и не придумаешь, — отве­тил Каток.

Мы просигналим вам зеленым светом фонаря. Тогда можете подъезжать на танке,— сказал Шилов.

...Калинин, Каток, Фомичев и Шилов почти вплотную подползли к танку, который, завалившись на левую сто­рону, стоял в большой воронке. Рядом распластались несколько вражеских трупов. Впереди, метрах в десяти, лежали трое в черных танкошлемах. Это были выбро­шенные гитлеровцами из машины погибшие советские танкисты. Валялись траки, пальцы от рассыпанной гу­сеницы.

С чего начнем? — шепотом спросил Каток у Ши­лова.

А я откуда знаю? Все сомнительно, — так же ше­потом ответил тот.

Чего тут сомнительного?

— Не верится, чтобы около танка у них не было охраны.

Гитлеровцы, будто услышав этот разговор, приоткры­ли оба верхних люка, застрочили из автоматов.

Свои нервы успокаивают,— заметил Шилов. Его, конечно, никто не услышал, но каждый подумал так же.

В ту же минуту от башни во все стороны полетели искры. Это ответили пулеметчики, которых выделил мо­лоденький лейтенант. Немцы тотчас же захлопнули люки. Прошло несколько секунд в молчании.

Товарищ воентехник,— слегка толкнув Шилова в бок, шепотом проговорил лежавший в выемке Петр Ка­линин,— один из трупов ползет.

Должно быть это очнувшийся от контузии или ране­ния вражеский солдат медленно приближался в сторону Шилова, лежавшего в глубокой колее от танковой гусе­ницы. Шилов вначале подумал, что Калинин перепутал, что это ползет к нему Фомичев. Но взлетевшая в небо ракета высветила белобрысую голову без каски, мыши­ного цвета мундир. Нет, он полз не к Шилову. Задер­жавшись рядом с нашим убитым танкистом, гитлеровец стал усердно шарить по его карманам.

Когда гаснет близко пылающая яркая ракета, глаза на несколько секунд совершенно перестают что-либо ви­деть. Но вот эти секунды миновали, воентехник при­близился к мародеру и спецломиком что было силы огрел его по голове. Солдат, не издав ни звука, ткнулся головой в землю. Шилову показалось, что из рук уби­того им крохобора что-то выпало.

Ради любопытства воентехник поискал около фаши­ста, что бы такое тот мог выронить. Нашел куритель­ную трубку, полный кисет махорки и «катюшу» — кре­сало для прикуривания. Показал трубку Калинину.

Мой подарок Володе Сереброву...

И все снова положил в карман погибшего однопол­чанина.

Успокоившись после такого непредвиденного собы­тия, танкисты решили, что пора дёйствовать. Между прикрепленными на лобовой броне запасными траками и корпусом танка крепко всадили спецломик. Теперь люк механика-водителя не открыть. Калинин и Просо­лов уже сидели на башне: один на люке командира, другой — башенного стрелка. Ствол орудия, - висевший над моторной частью, руками повернули по ходу танка: ведь могли открыть огонь и из него. Механизм поворота башни был сорван.

Неожиданно заработал спаренный с пушкой пулемет.

А ну-ка, дай мне один нерабочий трак,— попросил у Фомичева Каток, к тому времени тоже взобравшийся на танк.— Пулемет прикрою.

Он снял с себя малый трос-паук, одним концом при­вязал его за трак, другим — за крюк рамы на башне и повесил трак перед дулом пулемета. Пули, издав скре­жещущий звук, рикошетом упали вниз, на броню. На всякий случай Каток подсунул под маску пушки кувалду.

Пусть стреляют в свою сторону да звенят по тра­ку, не страшно,— проговорил Каток и спрыгнул с танка.

Удалившись несколько в сторону, он нашел каток от немецкого танка. Вместе с Фомичевым подняли его на башню, закрепили. Теперь башенный люк фашистам не открыть. Это гитлеровцы и сами поняли, стали сту­чать изнутри, выкрикивать:

Гитлер капут!

На это Петр Калинин невозмутимо ответил:

Это уж точно, что капут. Гитлеру, правда, по­позже, а вам сейчас.

Братцы, кончайте политбеседу с вражинами, бы­стрее на землю,— крикнул Каток.— Шилов уже давно сигнал дал.

Калинин и Просолов скатились с танка. И тут же по башне застучали пули, поблизости стали рваться мины.

Кисленко подогнал танк. Это можно было сделать и раньше, сразу после сигнала Шилова, но шум мотора взбесил бы противника и работа могла сорваться. А под стрельбу не так слышно.

Калинин с Фомичевым спешно накидывали петли буксирных тросов на крюки. Автоматчики укладывали на борт тела наших погибших. Михаил Просолов стал собирать траки и соединительные пальцы.

Всем мигом в машину! — крикнул Кисленко.

Осажденной танк с замурованными в его утробе тремя гитлеровцами медленно тронулся с места...

А к рассвету все наши подбитые танки были отбук­сированы с поля боя в расположение ремонтного взвода.

4.

Ранним утром майор Грязнов, комиссар Набоков, начальник штаба Кривцов и секретарь партбюро Феок­тистов возвратились от комбрига и пошли по ротам. В это время помпотех батальона Бондаренко руководил заправкой машин горючим и загрузкой боеприпасов.

Побывав в подразделениях, майор распорядился собрать всех командиров экипажей к своему танку.

Побеседовать надо с людьми, — объяснил он На­бокову,— а то с этими атаками да контратаками забу­дут танкисты, как их комбат выглядит.

Назначил час. При этом извлек из кармана именные золотые часы — подарок наркома Ворошилова.

— Ну, товарищ капитан Кривцов из деревни Кривцово, сверим время, — сказал он с улыбкой начальнику штаба батальона. (Кривцов, действительно, был родом из деревни Кривцово, Курской области.)

В назначенный срок командиры экипажей собра­лись, расселись на траве. Грязнов окинул всех при­ветливым взглядом, некоторым кивнул персонально: лично знакомы... Коснулся сегодняшних будничных дел, выслушал вопросы, откровенно, без всякой «диплома­тии» ответил на них. Потом зашел разговор о делах предстоящих.

В балке Сухая Мечетка,— сообщил он,— сосредо­точены танки, артиллерия, пехота противника. Силы немалые. Гитлеровцы готовятся к решительному штур­му города. Захватить балку и разгромить все, что там находится вражеского,— это на наших с вами плечах и на нашей совести. Вот я и хочу спросить вас: как, возьмем Сухую Мечетку?

А куда она денется? — ответил один из команди­ров танков, сидевших рядом, у самых ног майора.

Одобрительным гулом с ним согласились все осталь­ные.

К концу беседы на своем танке в батальон Грязнова подъехал подполковник Агафонов. С ним были началь­ник политотдела Полукаров и старший политрук Целищев. Когда танкисты, собранные Грязновым, разошлись, на этот же травяной «пятачок» комбриг вызвал, коман­диров танковых и, мотострелкового батальонов и еще раз уточнил с ними ряд неотложных вопросов, касаю­щихся взаимодействия.

Атака, — подчеркнул Агафонов в заключение, — будет, если можно так, выразиться, массовая. В ней примут участие все боеспособные танки бригады, весь мотострелковый батальон старшего лейтенанта Поля­нина.

...Ранним утром следующего дня боевые действия возобновились. На правом фланге по выступу балки шел 149-й таксовый батальон капитана Булчинова. В первой линии роту семидесяток возглавил начальник штаба старший лейтенант Федянин. Слева стремитель­но двигалась первая танковая рота Гоголева из ба­тальона Грязнова. Сам командир батальона, найдя по­логий спуск, первым ворвался в балку. На его танке, вооруженный автоматом, примостился инструктор полит­отдела Михаил Целищев.

Через несколько минут от Гоголева поступил доклад:

Атакую, продвигаюсь вперед успешно.

Рядом с его танком шли машины лейтенантов Лев­ченко, Голдобина, чуть левее — младших лейтенантов Иванькова, Бугрименко и других. Очередной доклад ротного — непонятно, правда, уже тревожный или про­сто разухабистый:

Не успеваем расстреливать вражеские танки и орудия!

Эти слова, переданные по рации, услышал командир бригады. Он передал:

Боеприпасов не жалеть!

Двигался Агафонов вслед за боевыми порядками ба­тальонов. Его непосредственную «свиту» составлял взвод танков. Позади продвигалась ремонтно-эвакуационная группа во главе с майором Кисленко и медико-санитар­ный взвод, в котором всегда, в том числе, конечно, и сейчас, находился начальник санслужбы бригады воен­врач 2 ранга Александр Степанов.

Майор Грязнов, первым ворвавшийся в балку, огнем и гусеницами своего танка уничтожал засевших в ней гитлеровцев. Немало оккупантов нашли свой бесслав­ный конец от огня танкового экипажа лейтенанта Марченко. Однако в один из моментов, боя они оказались против пяти вражеских танков и нескольких орудий. От прямого попадания снаряда машина загорелась. Командир тяжело ранен, сник на своем сиденье. Ранен и механик-водитель Докетов, однако ему еще удается увести горящий танк в укрытие. В ту же минуту здесь оказался воентехник Шилов. Увидев группу наших автоматчиков, он привлек их к тушению огня. С тру­дом, но пламя сбили.

Сумеешь отвести машину в тыл? — спросил Ши­лов у Докетова.

Тот утвердительно кивнул.

Должен суметь! У меня в танке тяжелораненый командир...

Впереди — еще чья-то машина. Стоит как вкопанная.

Хотя и сентябрь, но жарко так, как и летом редко бывает. А тут еще прошлой ночью новые черные комби­незоны выдали. Нестерпимо печет в них.

Шилов, обливаясь потом, пополз к стоявшему танку. Оказывается, машина политрука второй роты Понома­рева. Помпотех Каток с механиком-водителем и ради­стом-пулеметчиком устраняют какую-то неисправность.

Помочь? — предложил Шилов.

Давай, давай! Засучивай рукава,— не отрываясь от работы, отозвался воентехник.

А политрук в это время беспрерывно вел огонь по противнику.

Бой продолжается и с каждой минутой становится ожесточеннее. Вот справа от балки, у самого края скло­на, стоит, ведя огонь с места, семидесятка. «Почему же не двигается? — думает воентехник Соловейчик.— Мо­жет, случилось что?» Но как добраться? Ведь не под­нять головы. Хорошо, что хоть немного маскируют почти совершенно высохшие от жары степные ковыли да седая полынь. Раздвигая их руками, помпотех полз­ком добрался до машины. Приподнялся к люку механика-водителя.

Почему застряли?

Не заводится, товарищ воентехник, аккумулятор сел, а крутануть — выйти не можем,— послышался го­лос механика-водителя Петрищева,

Давай заводную ручку! Быстро!

А снаряды густо ложатся вокруг танка...

«Ну дела-а-а,— стал ломать голову Соловейчик.— Лежа на земле — не провернешь. Что же делать? А, бы­ла не была!» Вскочил на ноги и крутанул изо всех сил. Двигатель заработал моментально. Не успел воентех­ник передать назад заводную ручку, как почти рядом грохнул тяжелый снаряд. Вместе с ручкой Соловейчик отлетел в сторону. Очнулся — лежит около разбитого вражеского орудия. Как он его раньше не заметил? Возле орудия валяются три гитлеровских солдата. Со­ловейчик машинально потянулся за пистолетом, но тут же сообразил, что они убитые. Оглядел себя и удивил­ся — на теле ни одной царапины, а комбинезон весь изодран. Подобрав заводную ручку, воентехник побе­жал вперед, куда продвинулись наши атакующие танки. Над головой вжикали пули, и Соловейчик, чтобы мино­вать столь плотно простреливаемый участок, пополз по глубокому следу танка, двигатель которого помог за­вести.

Подбили танк майора Грязнова. Комбат приказал помощнику по технической части Бондаренко организо­вать его эвакуацию, а сам пересел на другую машину и продолжал бой. А через минуту-другую остановилась тридцатьчетверка лейтенанта Голдобина. Заметив это, командир роты Гоголев запросил:

«Сокол-три», «Сокол-три», я — «Сокол-один», доло­жите обстановку.

Но командир третьего взвода не отвечал.

Ивкин! Гони к Голдобину! — крикнул Гоголев своему механику-водителю.

Танк лейтенанта, весь закопченный, стоял метрах в пятидесяти на продолговатой, похожей на земляной вал возвышенности. Кругом все изрыто воронками, трава между ними горит.

Командир роты попробовал высунуть из башни го­лову, но над ним сразу же просвистели пули. Пришлось люк захлопнуть. Что же делать? Приехал оказать по­мощь Голдобину, а подойти нельзя.

Зинченко! — распорядился наконец старший лей­тенант Гоголев. — Осторожненько подползи к танку Голдобина и выясни обстановку. Если потребуется срочная помощь, обратись к пехотинцам. Вот они, ока­пываются...

Ясно, товарищ старший лейтенант! — Выбравшись через люк запасного выхода, Зинченко скрылся в траве и ужом пополз к подбитому танку. Вскоре к нему при­соединился командир отделения автоматчиков Исмаил Муратов.

Доползли до танка быстро. Подняться на башню не было никакой возможности. Муратов заглянул под танк и увидел свесившуюся в люк запасного выхода го­лову в танкошлеме. Послышался хриплый, слабею­щий голос:

—Есть тут кто свой?

Это и был лейтенант Голдобин. Он делал тщетные попытки выбраться из танка. Правой гусеницей машина заехала на лафет вражеского орудия, и эта сторона тан­ка оказалась приподнятой. Можно свободно пробраться под него. Зинченко и Муратов так и сделали. Долго во­зились, пока удалось извлечь тяжелораненого лейтенан­та. Положили на изодранный осколками танковый бре­зент.

Товарищ лейтенант, там есть еще раненые? — спросил Зинченко.

Голдобин дышал тяжело и, похоже, не слышал во­проса.

Где остальные из экипажа? — громче переспросил Зинченко.

Слышу я, не кричи... Погиб экипаж...

Волоком на танковом брезенте лейтенант Голдобин

был доставлен к танку командира роты.

Гоголев попробовал связаться с комбатом по радио. Но «Ястреб-1» молчал. Ответил «Ястреб-2»  - командир 149-го батальона:

— Грязнов дерется на скатах безымянной высоты. Три его машины вышли из строя.

Старший лейтенант связался с комбригом, доложил обстановку. Агафонов приказал:

Идите на помощь Грязнову!

И указал его координаты.

С оставшимися шестью танками командир роты по­вернул на правый фланг. Нашел отлогое место, спустил­ся в балку Сухая Мечетка и, оставив там на попечение военфельдшера Валентины Сергеевой раненого Голдо­бина, поспешил к комбату, находившемуся на безымян­ной высоте. По пути встретил Кривцова, Феоктистова и Целищева, которые остались без машин.

Сколько у тебя танков? — спросил начальник штаба батальона у Гоголева.

Шесть.

Мало, тут гитлеровцев прорва... На скатах высо­ты их танки и много противотанковых орудий.

Где комбат? — поинтересовался в свою очередь командир роты.

Вон, впереди — Кривцов показал рукой.— Его рация работает с перебоями.

Он сел на танк младшего лейтенанта Иванькова, Феоктистов — на следующую за ним машину Бугрименко. Вся шестерка вступила в бой на подступах к восточ­ным скатам. Западнее шел с группой семидесяток на­чальник штаба 149-го батальона Федянин.

Танки продвигались с большим трудом. Огонь про­тивника, казалось, достиг высщего предела. Впереди, в километре от них, изрыгая огонь из орудия, мчалась машина майора Грязнова. Когда находились в зарослях кустарника, шли беспрепятственно. Но едва выскочили на открытое место, как танк оказался в гуще разрывов. Примостившийся за башней инструктор политотдела Михаил Целищев моментально спрыгнул вниз и угодил в старую воронку от бомбы. В ней оказались командир танка младший лейтенант Мирошниченко и автоматчик ефрейтор Бобров.

Где твой танк? — спросил старший политрук у танкиста.

Вон стоит.—Мирошниченко показал на дымя­щуюся вдали тридцатьчетверку.

Что с экипажем?

Все погибли...

Несколько минут лежали молча. Потом Целищев про­тянул вперед руку.

Бобров, видишь —с боку дороги лежит указательный столб?

Вижу, товарищ комиссар.

Подползи, прочти, что на дощечке написано. Мо­жет, поставить надо.

На пару с Бобровым пополз и Мирошниченко. Цели­щев видел, как Бобров, лежа на боку, орудовал лопа­той, потом вместе с командиром танка подняли столбик и установили его. Возвратившись к Целищеву, младший лейтенант сообщил:

Там написано: «Сталинград—прямо, Котлубань— направо».

Значит, правильно сделали, что поставили на ме­сто,— одобрил инструктор политотдела.— Без таких столбов тут, в степи, недолго и заблудиться.

Тем временем экипаж танка командира батальона, искусно маневрируя на поле боя, беспрерывно вел огонь. Их машина то скрывалась в дыму и пыли, то вновь появлялась. Слева и позади шли другие наши танки. Их атаку сильно осложнял фланговый огонь противо­танковых орудий противника.

Нет, не выдержать им такого шквала,—сокру­шался Целищев.

Вот он увидел, как старший политрук Феоктистов, согнувшись вдвое, бросился немного назад, к появив­шимся из-за невысокого холма нашим артиллеристам. Инструктор политотдела понял зачем; дать пушкарям целеуказание.

Но преодолеть противотанковый заслон гитлеровцев так и не удалось. Танк майора Грязнова загорелся...

Почему не выскакиваете?! Скорее, скорее! — крик­нул Целищев, как будто экипаж его мог слышать.

Однако охваченная пламенем машина двигалась впе­ред. Из ее пушки продолжали стрелять. Зловеще искри­лись на броне прямые снарядные попадания... Перепу­ганные гитлеровские солдаты начали выскакивать из окопов и бежать. А пылающая машина мчалась как смерч... Трудно сказать почему, но в эту минуту вдруг заработала ее молчавшая до сих пор рация. Может быть, раньше у комбата не было времени для разгово­ра? Теперь танкисты услышали в своих танкошлемах голос Грязнова. Нет, это был не доклад, не целеуказа­ние и не просьба о помощи. Они услышали слова всеми любимой, особенно здесь/ около Сталинграда, песни;

Есть на Волге утес...

Танк майора Грязнова прошел еще метров сто пять­десят. Наверняка, шел бы и еще, но мощный взрыв оста­новил его движение.

Это было уже в глубине обороны противника.

Александр Тимофеевич учил танкистов, как надо воевать. Хорошо учил. А сейчас преподал свой послед­ний урок,— взволнованно проговорил старший политрук Михаил Целищев.

Мирошниченко и Бобров, видевшие всю эту картину, скорбно молчали...

...Комиссар батальона Петр Алексеевич Набоков по рации призвал всех, кто его слышал, сполна отомстить фашистам за комбата и других геройски погибших тан­кистов. Командование батальоном взял на себя капи­тан Иван Семенович Кривцов, но вскоре погиб и он...

В итоге не прекращавшегося в течение целого дня боя наши танкисты и пехотинцы выбили врага из балки Сухая Мечетка и безымянной высоты. Гитлеровцы понесли серьезные потери в технике и живой силе. Особен­но много разбитых и сожженных машин валялось в са­мой балке.

Тяжело переживали бойцы гибель своих команди­ров, товарищей. Майор Грязнов, заменивший его капи­тан Кривцов... При тушении огня, возникшего в танке старшего лейтенанта Гоголева, погиб механик-водитель Егор Ивкин... Немало и других отважных воинов-патрио­тов сложили свои головы на священной Сталинградской земле.

На поле боя осталось десять наших подбитых и по­врежденных танков. Майор Кисленко, мобилизовав почти весь технический состав, с наступлением темноты приступил к выполнению своей привычной, но всегда трудной задачи — эвакуации машин и их срочному ре­монту. Эта работа всегда сопряжена с большими труд­ностями и опасностями. Нелегко было вытаскивать тех­нику из балки. Во многих местах склоны крутые, обры­вистые. Чтобы поднять машины наверх, требовалось на­ходить пологие участки. Нередко использовали для этого усилия двух танков.

5.

На следующий день перед танкистами была постав­лена новая задача — с исходных позиций в районе от­метки 129,6 совместно с подразделениями 558-го стрел­кового полка прорвать оборону противника у развилки дорог, освободить населенный пункт Рынок и соединить­ся с нашими частями, действующими с юга в направле­нии балки Сухая Мечетка.

В назначенное время боевые машины двинулись впе­ред. Пять Т-70 под командованием начальника штаба 149-го танкового батальона Сергея Федянина ворвались на вражеский передний край. Ведя огонь по противотан­ковым орудиям, танкисты одновременно уничтожали пехоту, которая сопротивлялась довольно отчаянно. Из окопов на наши танки полетело множество бутылок с горючей жидкостью.

Бой проходил ожесточенно. Многие наши танкисты отличились своей отвагой и дерзостью, среди них стар­ший политрук первой танковой роты Фетисенков, лейте­нант Воробьев, младший сержант Копейка... Однако продвинуться глубоко вперед не удалось. Впрочем, ата­кой танкистов, которую они считали не совсем удачной, остались весьма довольны наши пехотинцы. Дело в том, что недалеко от железной дороги, ближе к вражеским траншеям, был колодец. Вполне понятно, что гитлеровцы к нему и близко не подпускали наших. Теперь же, по­теснив врага, автоматчики стали хозяевами колодца. В безводной степи, да еще в жаркую сентябрьскую по­году, это обстоятельство, конечно, имело немаловажное значение.

Со счету сбились наши бойцы — столько раз атако­вали в этот день, столько отбили контратак. Гитлеровцы присмирели лишь поздно вечером, видимо, выдохлись. И танкисты, и автоматчики бригады сражались герои­чески, не жалея жизней своих, и кратковременное за­тишье было для них омрачено горечью утрат друзей, боевых сослуживцев.

...В темную сентябрьскую ночь танкисты, залив в ба­ки своих машин горючее и загрузив боеприпасы, зани­мали исходные позиции для очередной атаки. Впереди них спешно готовили для себя временные земляные укрытия автоматчики. Старшина Лев Бельдинскии своих бойцов расположил как раз перед ротой старшего лейтенанта Гоголева.

Пока мы расчищаем траншеи и выкопаем не­сколько ровиков, ты подежурь,— сказал он сержанту Гумареву.—А то мало ли... Подползут, не заметишь. Тут ведь у врага определенной линии обороны нет. Поломали мы у них всю систему.— И тут же насторожился: — Гля­ди, с тыла к нам идут двое. Проверь, кто они.

Это были начальник политотдела бригады Полука- ров и его связной, которого все в бригаде звали просто Миша. Он же — почтальон солдатский.

Как дела, герои соотечественники? — спросил на­чальник политотдела, спрыгнув в окоп. Голос у него усталый, приглушенный.— Как ведут себя захватчики? Не беспокоят? Вижу, роетесь в земле.

Закапываемся, товарищ батальонный комиссар. Окопы-то уж очень разбитые,— доложил старшина.

Молчат пока вояки. За день-то им холку намы­лили здорово. Мы их отсюда, около двух десятков дох­лых выкинули, — вставил ефрейтор Бобров.

Не шутка, несколько раз сходились врукопаш­ную,— сказал старшина.— Одним словом, долго будут помнить гитлеровцы сталинградскую степь.

Эта баталия надолго сохранится и в нашей памя­ти...— тихо промолвил Бобров.

Миша, ты чего стоишь, не раздаешь? — комиссар посмотрел на почтальона.

Тот вытащил из противогазной сумки завернутые в трубочку свежие газеты.

Вам, товарищ старшина, и письмо тоже. Бельдинский нетерпеливо распечатал самодельный конверт из грубой бумаги.

Наконец-то дождался и я. С начала войны это второе письмо от жены.— Старшина впился глазами в неровные строчки.— Она, оказывается, эвакуировалась в Белебей! — засиял он.— Надо же — еще и фотокар­точка! Братцы, посмотрите на мою Валентину Степа­новну и на дочурку!

Все столпились вокруг счастливого Бельдинского. Опустившись на дно траншеи, чиркали спичками, смот­рели, передавая карточку из рук в руки.

Когда бойцы успокоились, батальонный комиссар сказал:

Теперь установите дежурство и сосните.

Отдохнуть, товарищ комиссар, не мешало бы,— печально заметил ефрейтор Бобров,— но мне, например, не уснуть... В голове все время думы о жене и детях. Люди получают письма, а я...

А поспать бы надо, Прохорыч. Так, кажется, ве­личать тебя по отцу?

Так точно.

Откуда родом?

Из-под Орла.

Батальонный комиссар откровенно тяжело вздохнул.

Вот и я тоже, Прохорыч, которое уже письмо по­слал, а ответа все нет и нет. Сегодня еще отправлю. — Полукаров задумался. — Ну ладно, окапывайтесь поглуб­же, будет надежнее. Если кто спросит, скажите, что я в сто сорок девятом.— Комиссар и Миша, вскочив на бру­ствер, тут же растаяли в темноте.

Появление здесь в такой поздний час батальонного комиссара, да еще со свежими газетами и письмами, придало бодрости бойцам. Разговор оживился. А Лев Бельдинский, развернув на бруствере окопа письмо жены, перечитывал его еще и еще раз.

Товарищ старшина,— обратился к нему автомат­чик Павел Маркин,— ну что вы видите в такую темень?

Вижу, вижу, Павлуша. Хочешь прочту и газету? Я до армии долго бригадирил в Заполярье. А там ночь ой какая долгая. Так что привык.

Небось, веселенькая жизнь в тех краях?

Веселенькая... В сильный ветер ходить опасно, надо крепко держаться за пеньковый канат. Я однаж­ды замечтался и чуть было дуба не дал. К счастью, отыскали быстро.

Старшина, словно устыдившись столь непозволитель­ной расслабленности, быстро сложил письмо й сказал строго:

Все! Теперь — за работу. Надо, действительно, еще и отдохнуть хотя бы часок.

Старший лейтенант Петр Гоголев вызвал к себе ко­мандиров взводов и провел с ними короткое совещание. Уточнили все детали предстоящего боя, предусмотрели многие его возможные варианты. Потом, закончив де­ловую часть-разговора, присели с левой стороны танка командира роты.

Тихая ночь опустилась над степью. Перемигивались, будто разговаривали о чем-то друг с другом, крупные, чистые звезды. Как водится, вспомнили танкисты о до­ме, о таком же вот небе, густо посыпанном серебром, но навевавшем совсем иную, мирную сладкую грусть.

Несколько бессонных ночей и дней сделали свое де­ло: и сами не заметили командиры-танкисты, как, при­валившись к каткам, уснули. Автоматчик, охранявший танк командира роты, прохаживался в трех — четырех метрах, ступая с предельной осторожностью, чтобы ничто не хрустнуло под ногами.

Через полчаса, еле держась на ногах, подошел к танку старший политрук Целищев. Всю ночь пробирал­ся от места, где погиб комбат Грязнов. Теперь вот на­брел на роту Гоголева. Увидев, что старший лейтенант со взводными уснули, подумал сочувственно: «Ничего удивительного, ведь как разгрузились с эшелона — и все время без сна. Если не считать вот таких кратких мгно­вений».

Давно уснули? — шепотом спросил у часового.

Минут двадцать пять — тридцать назад.

«Жалко, но придется будить,— решил Целищев.— Со стороны Волги уже поднимается рассвет». Облокотив­шись о гусеницу, он негромко запел:

Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат...

Часовой удивленно смотрел на старшего политрука. Поняв, улыбнулся: такая танковым командирам по­будка...

Пропел Михаил Сергеевич Целищев куплет, сделал паузу и вдруг услышал:

Начальник политотдела всю ночь ищет своего инструктора, у кого ни спросит — говорят: погиб, а он тут концерты устраивает.

Целищев поднял голову. Перед ним стоял комиссар «батальона Набоков.

Петр Алексеевич, это ты? Живой?

Как видишь, Михаил Сергеевич!

Чертяка! Ну обрадовал! А где Георгий Степано­вич?— спросил Целищев о начальнике политотдела.

Пошел в сто сорок девятый.

Ну, тогда я тоже туда.— И Целищев скрылся в темноте.

Разбуженный разговором, командир роты открыл гла­за. Зашевелились и другие танкисты. Поднявшись на ноги, Гоголев начал было докладывать, но Набоков не дал.

Уже проверил, все машины заправлены, с боепри­пасами порядок, пищу подвезли.

Через несколько минут старшина батальона пригла­сил экипажи на обед. Так и сказал: на обед. Пищу во­зили два раза в сутки — рано утром и с наступлением темноты. Днем было нельзя.

С едой управились быстро. До полного рассвета оста­валось еще около полутора часов. Такой резерв време­ни, если, конечно, люди успели хотя бы немного поспать, политработники обычно использовали для проведения партийных и комсомольских собраний, заседаний парт­бюро и для других политико-воспитательных меро­приятий.

— Петр Алексеевич,— обратился секретарь партбю­ро Феоктистов к Набокову.— Может, проведем открытое партсобрание? Поговорим с личным составом о прове­денных боях, заявления о приеме в партию рассмотрим.

Времени для подготовки маловато...

У меня по партийной линии все готово. К тому же — какая подготовка требуется, чтобы рассказать, как мы воевали?

Что ж, ты, пожалуй, прав.

Под обрывом небольшой балки собрался почти весь батальон. Комиссар Набоков, который теперь исполнял обязанности и командира батальона, коротко подвел итоги трехдневных боев, отметил смелые и решительные действия многих экипажей.

Экипаж старшего лейтенанта Гоголева одних только дзотов раздавил шесть,— сказал он.— Исключи­тельной похвалы заслуживают танкисты политрука По­номарева, лейтенанта Цвилюка и многих других. Вы знаете, о ком я говорю. Знаете, потому что видели их на поле боя, равнялись на них.

Потом приступили к приему в партию. Зачитали заяв­ление командира роты Гоголева. Кто-то попросил его рассказать свою биографию.

Ничего интересного,— несколько смутился стар­ший лейтенант.— Помню нашу старую развалюху-избен­ку, вечно голодную корову у сломанного крыльца. Нас у родителей было четверо, мал мала меньше и тоже веч­но голодные. Отец работал на кожевенной фабрике, а мать — на полях у кулака. Вот и вся моя биография.

А какая у вас гражданская специальность? — по­слышался голос механика-водителя Жарикова.

Окончил учительский институт. До армии рабо­тал учителем. По рассказам матери, когда батюшка крестил меня, то сказал маме: «Из вашего сына выйдет хороший пастух».

Насчет пастуха не знаем,— опять сказал Жари­ков,—а вот учитель из вас получился добрый. Отлична учите нас бить фашистов!

Коммунисты батальона единогласно приняли Петра Гоголева в члены партии. Кандидатами в члены ВКЩб) были приняты особо отличившиеся в боях механи­ки-водители Демид Хибрич, Яков Бойдарь и Хамед Дзыба.

В это же раннее утро секретарей партбюро батальо­нов с двадцатью танкистами и материалами на них о приеме в партию срочно вызвали в парткомиссию брига­ды. Поистине ценили каждую свободную минуту! Да только не состоялась в этот час парткомиссня...

Враг, противостоящий бригаде, упредил ее атаку, двинул крупные силы. В жестокой схватке, отразив мощ­ную контратаку фашистских танков, наши танкисты вме­сте с пехотой прорвали передний край обороны против­ника и с ходу выбили его из населенного пункта Ока- товка. Стремясь восстановить прежнее положение, вра­жеская авиация в середине дня нанесла массированный удар по нашим подразделениям. Но бригада выстояла, не оставила занятого рубежа и закрепилась на нем.

В тот же час от экипажа к экипажу, от отделения к отделению пронеслась, как; недобрый ветер, скорбная весть: во время налета авиации противника погиб ком­сомольский вожак бригады Георгий Булгаков...

К вечеру бой утих.

В поздний вечерний час в одной из уцелевших изб Окатовки вновь собрались члены партийной комиссии. Инструктор политотдела Михаил Целищев, он же сек­ретарь парткомиссии, доложил присутствующим, что из двадцати человек, подавших заявления, двенадцать из боя не вернулись... Свидетели их гибели рассказали, что павшие товарищи сражались с фашистами геройски, самоотверженно. Ни один танк не повернул назад.

Партийная комиссия постановила:

Александрова Петра Ильича, лейтенанта, командира танка Т-34;

Воробьева Дмитрия Александровича, лейтенанта, командира танка Т-70;

Гнедова Николая Емельяновича, старшего сержанта, радиста-пулеметчика танка Т-34;

Гуварова Владимира Емельяновича, лейтенанта, командира танка Т-34;

Нарбитаева Тура Дупиновича, старшего сержанта, башенног® стрелка танка Т-34;

Новикова Игната Фроловича, старшего сержанта, ме­ханика-водителя танка Т-34;

Полищука Николая Ивановича, лейтеиайта, команди­ра танка Т-34;

Потапова Ивана Васильевича, старшего сержанта, механика-водителя танка Т-34;

Пузанова Ивана Ивановича, сержанта, радиста-пу­леметчика танка Т-34;

Садомского Ивана Максимовича, младшего лейтенан­та, командира танкового взвода;

Соломонова Николая Семеновича, сержанта, башен­ного стрелка танка Т-34;

Храмцова Михаила Григорьевича, лейтенанта, коман­дира танка Т-34

принять в партию посмертно, считать их достойными звания коммунистов-большевиков, на деле доказавших презрение к смерти во имя освобождения Родины от фа­шистского зверя2 .

Были рассмотрены остальные заявления. Все, кто их написал, стали в тот вечер членами или кандидатами в члены ВКП(б).

6.

Гитлеровцы, подтянув танки и артиллерию, почти вплотную подошли к станции Котлубань. Отсюда Паулюс собирался нанести главный удар по Сталинграду, чтобы расчленить защищающие его наши части, а затем отбросить их на север и за Волгу. Здесь, в районе стан­ции, изобиловали танкоопасные участки. Поэтому имен­но сюда наше командование сосредоточило побольше танков и противотанковых средств.

...После вчерашнего боя кусты, выгоревшие от солн­ца и огня, степные травы покрылись толстым слоем ры­жей пыли. Все пребывало в тревожном ожидании... К рассвету сентябрьское небо почти полностью очистилось от туч. Это было на руку вражеским летчикам. Едва развиднелось, как сотни бомб и снарядов обрушились на занятые бригадой позиции, на постройки станции и сов­хоза «Котлубань». Затем появились и танки с крестами на бортах. Вначале они продвигались успешно, но вско­ре открыла плотный огонь наша артиллерия, и многие из них повернули вспять. Штурм вражеских позиций на­чался и с воздуха. В течение сорока минут советские летчики и артиллеристы перетряхивали гитлеровцев в их норах. В это же время стрелковые подразделения сближались с противником.

Взметнувшиеся в утреннее небо две зеленые ракеты возвестили о начале нашей атаки. Ведя мощный огонь из пушек и пулеметов, танки стремительно рванулись вперед, увлекая за собой атакующих стрелков. Несколь­ко вражеских машин задымили, остальные, повернув на­зад, поспешили за теми, что ушли ранее.

Гоголев, следи за ними, возможно, это маневр! — предупредил своего ротного Набоков.

На левом фланге роты неотступно за противником мчался танк лейтенанта Малига Айгутанова.

Товарищ командир! Шайтаны чешут так, что не могу их догнать! — несколько бравируя, передал он рот­ному по радио.

«Этот горячий казах может в одиночку оказаться во вражеском тылу»,— забеспокоился Гоголев и предупре­дил его:

Погоней не увлекайся, побольше расстреливай. Эти твои шайтаны заманят тебя в ловушку!

Командир роты тревожился не напрасно. Вскоре ма­шина Айгутанова, попав под огонь нескольких противо­танковых орудии, оказалась подбитой. Избежать их мощ­ного огня не удалось и Гоголеву. Он чуть не погиб. Члены экипажа сбили пламя, а дымящийся танк механик-водитель Шестаков увел в тыл и сдал ремонтникам. Командир роты пересел на другую машину, на борту которой, укрывшись за башней, находился комиссар мотострелкового батальона Пынченко.

Смотри, Петро,— предупредил он старшего лейте­нанта, — со стороны железнодорожной насыпи — оран­жевые вспышки.

Гоголев всмотрелся. Да, действительно. Причем, с каждой минутой все чаще и чаще.

Слезай-ка, комиссар, пока не поздно! — крикнул он.

Но Пынченко на танке уже не было.

Снова — вперед! Увидел Гоголев, как справа враже­ский пулемет кинжальным огнем бьет по нашим автомат­чикам. «Пехоте во что бы то ни стало надо помочь»,— подумал он и скомандовал:

Осколочным!

После двух пушечных выстрелов пулемет замолчал. Теперь огонь перенесли на батарею. Замолчала и она. Механик-водитель двинул танк на траншею, где также были обнаружены пулеметы. Хорошо проутюжил их гу­сеницами.

Впереди — огненно-дымные всплески разрывов. Меха­ник-водитель словно чувствовал, что следующий снаряд может угодить в их танк. Он круто отвернул в сторону и сделал короткую остановку. Грянул выстрел из пушки. Затем снова увернулся от удара.

Танкисты заметили, как метрах в четырехстах от них делали перебежки вражеские артиллеристы. Присмот­релись и поняли: три их орудия разбиты, и солдаты те­перь прибиваются к четвертому. Вот уже откатили его немного назад, копошатся за щитом. Сейчас откроет огонь... И тут, словно вихрь, налетела на них тридцать­четверка Магомеда Гаджиева. Подмяла пушку под се­бя, раздавила... И замерла на месте. Немецкие автомат­чики, ошеломленные внезапным появлением советского, танка, бросились врассыпную. Ведя огонь на ходу, за ними кинулись бойцы командира стрелковой роты стар­шего лейтенанта Недайводина. Когда ротный достиг остановившегося танка, башенный люк машины медлен­но откинулся, и из него показалась голова Гаджиева. Он крепко зажимал рукой левый глаз. Все лицо лейте­нанта было залито кровью.

Быстрей вылезай из танка! — крикнул ему Недайводин. — Я перевяжу тебя.

Гаджиев повиновался. За ним выбрался наверх ба­шенный стрелок. Оба спрыгнули на землю. Ротный бы­стро перевязал раненого и, отведя чуть в сторону башен­ного стрелка, шепнул ему:

— У твоего командира выбит глаз. Принимай коман­дование экипажем. И не задерживайся, вперед!

Оказавшийся рядом автоматчик ефрейтор Бобров по распоряжению командира роты, взяв под руку лейте­нанта, повел его в ближайшее укрытие. Однако Гаджиев, словно почуяв какой-то подвох, резко вырвал руку и закричал:

Уж не думаете ли вы, что я отвоевался? Глаз — это пустяк, Я же вижу! — И побежал к танку.

Но его перехватил Недайводин.

Нельзя тебе, танкист! Срочно отправляйся в мед­санбат.

Гаджиев просяще глянул на командира роты.

Да пойми же, я — командир и парторг роты. Мой экипаж ждет меня. Ну что ты боишься за меня! Поду­маешь — глаз зашибли. Ничего, проморгаюсь!

И он бросился к своему танку, который уже медлен­но сползал с подмятой под собой немецкой пушки. Все онемели от неожиданности. Недайводин и подоспевшая к этому времени военфельдшер Валентина Сергеева по­бежали за ним, но удержать его не удалось. В эту ми­нуту воздух огласился ревом вражеских самолетов. Все вокруг моментально покрылось разрывами бомб. Недай­водин кинулся в глубокую воронку. В другой, еще ды­мящейся, оказалась Сергеева.

Магомед Гаджиев на ходу стал подниматься на борт своей машины, но взрывная волна от упавшей рядом бомбы отбросила его в сторону, и лейтенант исчез в черно-бурых облаках дыма и пыли. Вокруг танка разо­рвалось еще несколько бомб...

Бой продолжался.

Кто-то постучал в башню остановившегося на ми­нуту танка Гоголева.

Командир, открой! — послышался громкий голос —  Кто? —  Я, Лебедев.

Старший лейтенант открыл люк. На борту, держась за башню, стоял до предела утомленный, весь в пыли и копоти начальник штаба батальона Николай Лебедев. Он был назначен на эту должность после гибели капи­тана Кривцова.

Коля, живой? — обрадовался командир роты,

Функционирую,— улыбнулся тот.

Вот что, спрячься на всякий случай за башню.

Лебедев послушался. И вовремя. По башне момен­тально ударила длинная пулеметная очередь.

—- Ну, какие новости, командир?

Новости все те же, старые: Жмет, лютует фашист, спасу нет. Только что рассчитался с батареей. Пока расстреливали пушки, куда-то исчез с танка комиссар Пынченко. Как в воду канул.

Я его только что видел. Командует батальоном. Поляйина-то нет... Он лично возглавил атаку, был тя­жело ранен и вскоре умер. У них там вышли из строя почти все командиры взводов. Лейтенант Альбегов ра­нен. Словом, из ротных остался один Недайводин. Жал­ко Мишу Гаджиева. Потерял глаз и еще полез в бой, попал под бомбежку — и от него ничего не оста­лось...

Зачем же ему позволили? Попробуй, удержи. Бросился к своему танку, слов­но бешеный. В общем, есть и другие новости, но о них после. А сейчас немедленно поверни свою роту к разъез­ду. Я побежал к Набокову.

И Лебедев спрыгнул с танка.

Через несколько минут рота Гоголева почти вплот­ную подошла к разъезду 564. Впереди, метрах в двух­стах от командирской машины, по левому флангу роты вели огонь два вражеских танка. Старший лейтенант приказал механику-водителю под прикрытием холма, по­логий склон которого начинался тут же, у танка, выйти стрелявшим во фланг. Когда этот нехитрый маневр был выполнен, экипаж в упор ударил по первой, ближайшей; машине, и она загорелась. Вторая попыталась развер­нуться в сторону разъезда, но тут же и она получила снаряд. Экипажи обоих вражеских танков моментально; покинули свои объятые пламенем бронированные убе­жища. С ними без труда покончил стрелок-радист.

«Сокол-один»! — послышалось в наушниках Гого­лева.— Доложите, почему разрушаете жилые постройки?

Это был голос Набокова. Командир роты повернул оптический прибор влево и заметил, как на южной окраи­не разъезда над одним из домов поднялось зарево по­жара. Он вызвал на связь лейтенанта Фетисова.

Федор Сйдорович, сейчас же прекрати расстрели­вать дома!

Фетисов был на пять лет старше командира роты, и поэтому Гоголев всегда величал его по имени-отчеству.

С краю моя хата, что хочу, то и делаю с ней! — сердито отозвался тот.

Столь неуважительный ответ обозлил старшего лей­тенанта.

Хорошо,— с угрожающим спокойствием сказал он. — После боя разберемся, чья хата с краю.

Позже выяснилось следующее. В один из моментов боя на танк Фетисова с несколькими своими бойцами сел командир разведвзвода Василий Мешков. Он сооб­щил лейтенанту, что в огороде крайней избы у фашистов стоят шестиствольные минометы — «ишаки». Не знал Мешков, что Федор Сидорович Фетисов родом как раз из этого небольшого разъезда и что указанная им край­няя изба — его родной дом...

Командир танка, выслушав Мешкова, не счел обя­зательным посвящать во все это своего «пассажира». Спросил только:

— Откуда тебе известно про «ишаков»?

Как откуда? Мы там в разведке были. Фашисты на разъезде всех поголовно расстреляли. Ни одного в живых не оставили...

Словно ножом по сердцу, резанули Фетисова эти слова. С трудом справившись с подступившим к горлу комком, он сказал как можно спокойнее:

Тут из каждой дыры торчат стволы. От меня не ускользнут...

Когда настала пора, Фетисов направил свой танк на южную окраину поселка и, выбрав удобную позицию для стрельбы, остановился. Но достать вражеские ми­нометы, которые своим огнем душили нашу пехоту, бы­ло невозможно: мешала изба, его родная изба... И дру­гие хозяйственные постройки двора.

Раздумывать было некогда, и Фетисов, скрипнув зу­бами, дал команду... Сидевший на танке автоматчик корректировал огонь пушки. Через несколько минут во дворе Фетисова все горело. В огороде валялись разби­тые вражеские минометы, одно противотанковое орудие, их уничтоженные расчеты3 .

Танкисты вместе с бойцами мотострелкового батальо­на бригады и 572-го стрелкового полка ворвались в по­селок железнодорожного разъезда. Здесь еще дымились воронки. Кое-где горели дома. Густая кирпичная пыль липла к лицу. Местные жители, оставшиеся в живых (ошибся Василий Мешков, когда рассказывал Фетисову о поголовном уничтожении фашистами населения посел­ка), выбрались из подвалов. По дороге ни пройти, ни проехать — мешают вражеские трупы. Пришлось их сроч­но убирать, чтобы дать возможность продвигаться тех­нике.

И вот уже танкисты ведут свои машины дальше.,Ско­рость максимальная. Иначе нельзя — местность откры­тая, противник ведет огонь с высоты 134,2. Там, на ее скатах, несколько дзотов. Нашу пехоту густо поливают свинцом из-за железнодорожной насыпи.

Несколько ближе — еще одна высота, поменьше. Па­вел Маркин, пригибаясь, первым достиг ее подножья и, немного поднявшись по пологому склону, оказался пе­ред входом в немецкий блиндаж. Отсюда только что стреляли. Маркин кинул в дверь гранату, вслед дал очередь из автомата. И сам юркнул в блиндаж. За ним — еще трое подоспевших автоматчиков.

Когда к этому месту подбежал старший политрук Пынченко, Маркин встретил его докладом:

Товарищ комиссар, в ихней землянке нашел ка­кие-то бумаги и вот это.— И он передал старшему по­литруку пачку машинописных листков и несколько ор­денов.

А что, фашистов там не было?

Как же! Два офицера и три солдата. Лежат там, в блиндаже, связанные. Несколько вояк убиты.

Теперь надо выкурить гитлеровцев с высоты 134,2. К ней приближаются наши танки. Один из них загорелся. Гоголев торопится туда — закрыть брешь! — чтобы потом выскочить на гребень высоты. Неожиданно страш­ной силы удар потряс командирскую машину. Лицо стар­шего лейтенанта в крови. В танке тихо, мотор не рабо­тает. Зинченко стонет. Правый рукав его комбинезона сорван, плечо в крови. Но ничего этого Гоголев не видит.

Заводи! — сказал он механику-водителю тихо и сердито. — Можешь завести?

Мотор завелся.

«Значит, все в порядке, — облегченно подумал рот­ный. — Можно драться». Его танк пошел в прежнем на­правлении — к высоте. Преодолел еще метров сто, и снова машина вздрогнула от удара. Не обращая на это внимания, Гоголев сделал четыре выстрела. А впереди увидел десятки ответных вспышек. Стало душно, и вдруг в лицо брызнуло что-то горячее. Оказывается, третьим снарядом пробит бак. Мотор опять заглох, в танке по­явилось пламя.

Почему остановил машину? — крикнул Гоголев.

Когда мотор снова зарычал, потоком воздуха пламя

потянуло в вентилятор, и оно захлебнулось. Его прида­вили шинелями, рваными клочками брезента. Танк спа­сли от пожара.

Командир все еще жил боем. Но ударил четвертый снаряд, и башню заклинило. Тогда Гоголев приказал задним ходом вывести танк из опасного места. Однако его команду уже никто не услышал... бывшие поблизо­сти артиллеристы извлекли командира роты из танка, и он обессилено свалился на землю. Из ушей, носа и рта шла кровь. Поняли артиллеристы: старший лейте­нант ранен и тяжело контужен. Стали приводить его в чувство.

Выручили вы нас! Сражались геройски,— гово­рили они Гоголеву.

Подбежал старший политрук Феоктистов.

Петя, высоту взяли! — громко и радостно объявил он, надеясь, что Гоголев его услышит.

И Гоголев услышал. Он медленно открыл глаза, ска­зал чуть слышно:

А как же... За тем и шли...

7.

Секретарь партбюро Илларион Феоктистов и военфельдшер Сергеева на рассвете поехали навестить, Го­голева. Бригадный медпункт располагался в одной из дальних балок. Без труда отыскали его.

Несмотря на столь раннее утро, весь медперсонал был на ногах. Врач Александр Иванович Степанов, присло­нившись к колесу санитарной машины и бессильно опу­стив между коленей руки, сидел на носилках, Голова его кл9нилась на грудь. Да и не мудрено: постоянно за атакующими танками. Вместе со своими медиками оты­скивали раненых, тут же оказывали им первую помощь и направляли в медико-санитарный взвод, а многих — на левый берег Волги, в тыловые госпитали.

Рядом стояли некоторые из его помощников.

Товарищ военврач второго ранга, говорят, вы уби­ли гитлеровского офицера,— обратился к нему военфельдшер Волков; обратился вовсе не для того, чтобы услышать рассказ, а чтобы как-то взбодрить Александ­ра Ивановича, отвлечь, помочь не поддаться усталости. Выщли-то на минутку, вдохнуть свежего воздуха, а там - опять за работу. Раненые ждут...

— Ничего особенного,— нехотя ответил военврач.

А все-таки,— присоединилась к просьбе санинст­руктор Зина Мошкина.

Степанов приподнял голову, сел удобнее.

Это было между разъездом и высотой. Там наши фашистов положили немало. Да и мы не без потерь были... Вижу: рядком три трупа вражеских лежат, сре­ди них — офицер. Мы в это время с Валей Сергеевой перевязывали наших автоматчиков. А все остальные ушли вперед. Вдруг выстрел. Валя крикнула: «Немцы»

Я, не разобравшись откуда выстрел, растянулся на зем­ле. И тут же — еще выстрел. «Это уже,— думаю,— по Вале». Потом она крикнула: «Меня убили!» Я успел за­метить: стреляли как раз оттуда, где побитые валялись. Стало быть, один из трупов стреляет? Ну и стал палить по ним, по дохлым. После этого стрельба оттуда прекра­тилась. Кто из них стрелял, выяснить некогда было, да и ни к чему. Так что насчет офицера—это разговоры одни.

И никакие не разговоры, товарищ военврач,— по­слышался голос Сергеевой.— Стрелял ихний офицер. Я заметила, как он выстрелил из длинного пистолета и голову быстро закинул назад, вроде не живой.

Степанов удивленно вскинул глаза.

Легка на помине,— улыбнулся он.— Ну, коль ско­ро явилась, то сама и расскажи, почему крикнула: «Меня убили!»

А вы не смейтесь. Пуля просвистела так близко что я подумала: все, прошила мою голову. —И Валя са­ма засмеялась. Рядом улыбался Феоктистов.

Привезли раненых? — спросил их Степанов.

Нет, Александр Иванович, мы пришли навестить нашего командира роты Гоголева,— ответил Илларион.— А заодно уточнить, нельзя ли его за Волгу не отправ­лять.

Елена Семеновна, что с Гоголевым?— спросил военврач у командира медсанвзвода Байдиной.

Товарищ военврач второго ранга... — начала было говорить та, но запнулась, отвела глаза в сторону.

Степанов заметил замешательство Байдиной, повто­рил вопрос уже строже:

Так что же с Гоголевым?

Я сразу же хотела доложить, да боялась. В об­щем, Гоголева у нас нет. Он куда-то исчез.

Это уже смахивает на мистику,— рассердился военврач.— Может, отправили в госпиталь?

Хотели, но он категорически отказался. А теперь вот исчез...— виновато повторила Байдйна.

Я, кажется, догадываюсь, где он может быть,— сказал вдруг Феоктистов.— Только, конечно, не в госпи­тале. Валя, поехали назад! А вы, товарищи, не волнуй­тесь. Сейчас найдем беглеца.

...Старший лейтенант Гоголев пролежал после пере­вязки часа три и ночью, будучи в результате контузии в крайне возбужденном, если не сказать в невменяемом, состоянии, тайно покинул палатку Медсанвзвода и по­шел туда, где оставил свою машину. С гребня высоты, у которой автоматчик Павел Маркин со своими друзья­ми пленил вражеских офицеров и солдат, Гоголев дол­го глядел на море огня, бушевавшего далеко впереди. Там Сталинград. Самого города отсюда он не мог ви­деть. Глазами не мог видеть... Но мыслями своими, ду­шой и сердцем — о, зрение у них острое! — видел стар­ший лейтенант, как дома и улицы города словно плави­лись в том страшном огне, как на фоне озаренного баг­ровыми сполохами неба чёрнели железные скелеты зда­ний, бесформенные груды разваленных стен, как, несмот­ря на весь этот ад, кипела там героическая жизнь за­щитников города. Над ним беспрерывно взлетали наши и вражеские разноцветные ракеты. Ночная темень, ра­зорванная светом пожарищ, прошивалась пулеметными очередями. Бешено струились трассирующие пули, вре­зались в черноту ночи лучи прожекторов, раздавался неумолчный грохот снарядов и мин. Там сутками не прерывались кровопролитные бои.

Петр Гоголев, еле держась на ногах, продолжал путь. Теперь он вел его к подножию высоты 134,2. Там он оставил свою машину. Там он должен ее найти.

И спустя еще полчаса нашел. Танк стоял, накренив­шись на какой-то неровности, строго уставившись ство­лом орудия в сторону противника. Он словно и без эки­пажа продолжал вести бой...

Командир роты обошел машину кругом. Его три­дцатьчетверка была без левого ленивца, обгоревшие борта изгрызены снарядами. Старший лейтенант попытался взобраться на нее, но не получилось. Голова у не­го разламывалась от боли и кружилась. Не устояв на ногах, Гоголев опустился на землю в трех метрах от своего танка. На несколько минут впал в забытье. Вы­вел его из этого состояния странный голос. Насторо­жился, приподнявшись на локтях. Нет, показалось, на­верное. Только отдаленный гул доносился со стороны Сталинграда. Голова все более прояснялась. Он уже стал понимать бессмысленность своего поступка. Да, он командовать еще может, но ведь бой кончился... Бои только там, в Сталинграде. Не кончаются ни днем, ни ночью... Опять мысленным взором увидел дымящиеся развалины, слепые, без окон, обезображенные здания.

Подумалось почему-то: «А ведь среди этих зданий — немало школ. Ничего, построим новые, еще лучше преж­них. Буду опять учить детей».

И вдруг — снова голос. Теперь уже явственный. Где- то совсем рядом. Голос хриплый, тягучий, будто из-под, земли. Различил:

Рус, вас-с-сер...

Гоголев привычно потянулся за пистолетом, но его не оказалось. Как полагается раненому, сдал в мед­пункте. Хотел подняться — сил нет, словно вареное тело. Повернул голову, стал шарить глазами в темноте. Нако­нец различил: у самого лица его, в полуметре, чьи-то сапоги. Закрыл глаза. Взглянул снова. «Нет, не наши кирзухи». Всмотрелся. Теперь уже увидел хорошо: лежит на спине раненый гитлеровский офицер. Протяни руку — ноги его коснешься.

Рус, вассер!..

Теперь голос более твердый, даже властный. Очу­хался, видать, завоеватель.

«Мерзавец, не просит, а требует воды»,— неприяз­ненно подумал Гоголев. И неожиданно почувствовал, что сам умирает от жажды. Рукой нащупал на ремне фля­гу. К великой радости обнаружил, что она была с во­дой. «Где и когда набрал?» — удивился он. Вспомнил: попросил санинструктора Зину Мошкину, когда пере­вязку делала, она налила.

Проблемы для старшего лейтенанта не было: ране­ный и потому беспомощный враг просит пить — значит надо дать, тем более что вода есть. Советский воин в бою беспощаден к врагам, но к врагам поверженным утратившим способность или желание продолжать борь­бу, он гуманен.

Гоголев склонился к фляге, стал откручивать проб­ку. И в это время почувствовал сильный удар в грудь. Фляга отлетела.

Ах, ты так, значит!.. — старший лейтенант снова машинально потянулся к поясу, за пистолетом, с досады выругался. Рядом, почти вплотную, надсадно дышал что-то недоброе замышлявший офицер. Левая рука Гоголе­ва случайно уперлась в приклад валившейся чьей-то винтовки. Он рывком поднял ее, перехватил в правую руку, но, обессиленный, тут же повалился на бок. Как сквозь сон услышал знакомый голос:

Петя, ты чего тут копошишься? Э, да он тут один..

Это был Феоктистов.

Да нет, он, пожалуй, уже один, — сказала Сергее­ва, склонившись над гитлеровским офицером, который, уткнувшись лицом в землю, уже не подавал признаков жизни.

Гоголева на руках отнесли в «санитарку». Потом обыскали офицера, взяли его документы. В одном из карманов нашли разбитые именные часы комбата Гряз­нова...

8.

Боеспособных танков осталось совсем мало. Однако в последующих боях они продолжали поддерживать ата­ки наших стрелковых подразделений. Когда вышли из строя и последние, бригада прекратила боевые действия и передислоцировалась в район деревни Стефанидовка, где 16 октября получила новые боевые машины и не­сколько еще не обстрелянных экипажей. Пополнился личным составом и мотострелковый батальон бригады.

Прибыл новый командир 152-го танкового батальо­на капитан Сергей Кузьмич Гладченко. Секретаря партбюро Феоктистова назначили комиссаром бата­льона.

Среднего роста, стройный, в ладно подогнанном об­мундировании, черноволосый, с бравыми гусарскими уса­ми и большой трубкой во рту комбат сразу же пришелся по душе всем. На фронте он не был новичком. Три ме­сяца воевал под Сталинградом э составе 45-й тан­ковой бригады, а это не так уж мало. Перевязанная левая рука свидетельствовала о его ранении. На первом же построении капитан Гладченко предупредил тан­кистов:

— Буду требовать соблюдения самой наистрожай­шей дисциплины. А к вам, новичкам, особое мое слово. Накрепко запомните в лицо всех, кто стоит здесь в строю. Знать всех не только по фамилиям, но и как звать и как по батюшке величать. Но и этого мало. Тре­бую, чтобы в любой момент боя вы могли узнавать друг друга по голосу. Потом убедитесь, насколько это важно. Ну, а меня будете узнавать по усам и трубке.— Комбат, улыбаясь, мундштуком трубки погладил усы.

Бойцы с каждым днем убеждались, что капитан Глад­ченко — прирожденный танкист и одаренный командир. Правда, очень строгий, бескомпромиссно требовательный, но справедливый и внимательный ко всем. Не оставлял без воздействия ни одного маломальского проступка подчиненного и в то же время не скупился на похвалу, на доброе слово за инициативу и добросовестную служ­бу, храбрость в бою.

...Через несколько дней после получения боевой тех­ники танковый батальон вытянулся в колонну для мар­ша. Командир ремонтного взвода воентехник Шилов ждал выхода последней машины, чтобы пристроиться в хвост — так сказать, технически замкнуть колонну. Но машина почему-то не двигалась.

Почему стоим? Чей танк? — услышал он строгий голос Гладченко.

Не заводится двигатель! — доложил механик-во­дитель.

Сейчас проверим, товарищ капитан,— подбежал к машине Шилов. Мигом распорядился: — Старшина Фомичев! На машину — и страви воздух из системы пи­тания.

Командир ремонтного отделения ловко вскочил на танк.

Товарищ лейтенант, башню на борт! — крикнул он внутрь машины.— Механик, качай воздух!

Едва башня освободила надмоторный люк, Фомичев сразу же открыл крышку и стравил воздух из насоса высокого давления.

Заводи! — скомандовал он механику-водителю.

Двигатель заработал.

—На устранение неисправности затрачено три ми­нуты. Это весьма похвально,— сказал комбат и засунул в карман гимнастерки танковые часы. Он пожал руку старшине Фомичеву.— Благодарю и вас,— добавил, об­ращаясь к Шилову.

Марш прошел без остановок. Все машины сосредото­чились недалеко от берега Дона, в лесу, в двух кило­метрах от Зимовской. Лишь один Т-34 с полкилометра не дотянул.

Иванов, что с машиной? — спросил Шилов у ме­ханика-водителя.

Барахлит левый бортовой. Берешь рычаг на себя, а его рывками тянет обратно. Не удержишь…

Дальше можешь не рассказывать. Разрушился выжимной подшипник бортового фрикциона. Потому что смазки нет, понятно?

Понятно,— виновато ответил молодой, из попол­нения, механик-водитель.

Помпотех батальона Бондаренко, который стоял тут же и все слышал, тяжело выдавил:

За такие делишки военный трибунал полагается.

Кого это собираетесь под трибунал? — поинтере­совался подошедший помпотех бригады Кисленко.

Бондаренко доложил о случившемся и констатиро­вал— как аксиому высказал:

Все это произошло из-за халатности экипажа!

Сомнений в этом нет,— спокойно проговорил Кис­ленко.— Но есть вопрос: кто должен контролировать работу ваших экипажей по подготовке техники, если не помпотех роты Каток и не вы, товарищ Бондаренко? Так что налицо и ваше упущение. Злостью, товарищ Бондаренко, беде не поможешь. Ты ее для фашистов побереги.

Пока шел этот разговор, Шилов велел бригадиру ремонтников Сущенко снять коробку и заменить выжим­ной подшипник левого бортового.

А соберешь — меня позови. Проверю.

Скоро наступит рассвет. Пойдемте в подразделе­ния, проверим техническое состояние машин, — сказал майор Кисленко. — Потребуется — поможем экипажам в работе.

Воентехники зашагали по песку, покрытому пожел­тевшими ивовыми листьями.

Петр Иванович, тут рядом Дон? — спросил уже успокоившийся Бондаренко.

Да, Василий Емельянович, можно сказать, мы шагаем по берегу Тихого Дона. — Майор Кисленко на­брал полную горсть влажного песка и сжал его.— До­стается же этой славной реке! В гражданскую тут нес­лось протяжное «Эскадрон, сабли наголо-о-о!» А теперь вот снова земля ходуном ходит.

Где-то тут, по этим берегам, Гришка Мелехов со своей Аксиньей прогуливался,— сказал Каток.

У них времени для гуляний не особенно много было. А если и гуляли, то не здесь, а в низовьях,— уточ­нил Шилов.

Жалко Аксинью,— глубокомысленно изрек Ка­ток.— Жертва ошибок Григория.

Аксинья — натура сложная и по-своему богатая, с сильным и глубоким чувством,— тоном школьного учи­теля заметил Шилов.

Вот кончится война, и такая же богатая натура, гляди, и тебя попутает, — засмеялся Каток.

Танкисты вышли на берег Дона. Над рекой клубился густой туман. Воентехник Шилов остановился и, к удив­лению своих спутников, тихо, но выразительно запел:

Как ты, батюшка, славный тихий Дон,

Ты кормилец наш, Дон Иванович,

Про тебя лежит слава добрая,

Слава добрая, речь хорошая...

Откуда это, Шилов? — уважительно спросил Кис­ленко.

Так... Старинная казачья песня.

Хорошая песня. Какая-то печально-раздольная, широкая — под стать донским просторам. Мы в граж­данскую войну, когда в этих местах воинство генерала Краснова били, тоже пели про Дон. Правда, другая песня была. Вот послушайте,— и он тихо и плавно запел:

Гудела степь донская

От ветра и огня,

Маруся Бондаренко

Садилась на коня...

Через три часа подполковник Агафонов собрал командный состав бригады на совещание. После ночного марша никто не отдыхал, вид у каждого был усталый.

Начальник штаба, кто из наших находится на правом берегу? — спросил комбриг у майора Алифанова.

Всей работой руководит товарищ Козлов. Вместе с ним наш разведчик Кравченко и начальники штабов батальонов,— доложил майор.

Когда будете готовы к приему техники и людей?

Приказано к утру.

На правом берегу Дона наши части захватили плац­дарм шириной около пяти и в глубину до трех километ­ров. Бригаде приказано в кратчайший срок форсировать водную преграду. Агафонов коротко поставил задачи перед батальонами и другими подразделениями, на­помнил о маскировке, назначил сигналы.

Переправа началась перед рассветом. Час назад пошел дождь со снегом. Подъезды к реке усложняясь. К тому же вражеская артиллерия начала обстрел. Ширина реки в этом районе достигает ста метров. Глубина большая. Накатный деревянный мост от прямого попадания снаряда разрушен.

Пустили в дело паром, его буксировал катер. Майор Кисленко, одним из первых переправившийся на правый берег, стоял возле уреза воды, следил, как танки съез­жали с парома, и направлял их по нужным маршрутам.

Район сосредоточения назначен в липовом лесу в  двух километрах от хутора Караженский. Капонира для танков уже выкопаны, почти полностью приведены в порядок имевшиеся блиндажи. Экипажи находились в основном в своих машинах и выкопанных под ними щелях. Расположение тщательно замаскировали. Приказания отдавались приглушенным голосом.

Одним словом, все делалось с соблюдением строжайшей скрытности и секретности.

Обстрел плацдарма в течение дня не прекращался ни на минуту, но через определенные промежутка времени он достигал наибольшего ожесточения, и тогда жизнь в расположении бригады замирала.

В один из наиболее спокойных в этом отношении периодов дня комбриг приказал вызвать к нему командиров батальонов и комиссаров. Сам же вышел из штаб­ного блиндажа и направился к танкистам одной рот, которая располагалась поблизости. Пробыл там минут пятнадцать, осмотрел, как укрыты танки, поговорил с экипажами. На обратном пути его встретил адъютант и доложил, что комбаты и комиссары собраны. Он за­торопились к штабному блиндажу. И в это время над лесом, оглашая его гулом, появились около двадцати вражеских самолетов. Земля в страшном грохоте зака­чалась, как на расходившейся волне...

Комбриг с адъютантом не успели добежать до места, юркнули в чью-то небольшую землянку.

Когда стервятники улетели и танкисты вышли из  укрытий, все увидели, как старшина Забара под руку вывел из полуразрушенной от упавшей рядом бомбы землянки командира бригады. Подполковник Агафонов был без головного убора, по лицу стекала кровь.

Комбриг получил тяжелую контузию, и ни на что не реагировал, никого не узнавал...

9.

По указанию командира корпуса генерала А. Г. Крав­ченко подполковника Агафонова срочно отправили в гос­питаль, в Москву. Его сопровождал старшина Забара. Командование бригадой принял старший батальонный комиссар Прованов, а вместо него комиссаром бригады назначили батальонного комиссара Полукарова.

...На следующее утро, только танкисты позавтракали, вновь налетели самолеты противника — теперь в основ­ном на расположение 152-го батальона. Когда после очередной бомбежки рассеялись дым и пыль, около батальонного штабного блиндажа остановилась легковая машина «эмка» и из нее вышли комбриг Прованов, ко­миссар Полукаров и помпохоз Зубец.

Вместе с батальонным начальством они осмотрели расположение танкистов. Выяснилось, что от прямого попадания бомбы сгорела одна семидесятка, в другом месте разнесен склад вещевого имущества, поврежден продсклад. Хорошо, что НЗ — неприкосновенный за­пас — хранится отдельно. Лежит перевернутая кухня. Но не повреждена.

Кстати, — недовольно заметил Прованов, — ваша кухня — отличный ориентир для вражеской авиации. Дым-то надо прятать.

А как? — спросил кто-то из батальонных хозяй­ственников.

Пора бы набраться опыта,— проворчал помпохоз бригады Зубец.— Чаще меняйте время топки и место приготовления пищи. Над трубами натяните брезент. Дрова заготавливайте посуше или подсушивайте, чтобы не давали много дыма.

Сконфуженный хозяйственник молча, вроде бы даже недовольно, выслушал, однако подсказку учел, навел порядок и на других точках. Блиндажи стали отапли­вать с наступлением темноты, чтобы дым до рассвета рассеялся. Для кухонь вырыли несколько укрытий. Днем всякое хождение запрещалось. Срочные вызовы, полу­чение пищи — только по ходам сообщения.

Праздничный день — 7 ноября — выдался холодный. Была низкая облачность, большими хлопьями валил первый снег.

Командование бригады с самого утра в батальонах: Прованов — в 152-м, комиссар Полукаров — в 149-м, а инструктор политотдела Целищев — в мотострелко­вом. Проводили митинги, а после того, как получили текст доклада И. В. Сталина, посвященного 25-й годов­щине Октября,— читки и беседы в подразделениях.

Уже десять суток минуло, как капитан Гладченко командует батальоном, но поговорить по душам с ко­миссаром времени так и не нашлось. А вот сегодня вроде бы есть такая возможность. Война войной, а праздник есть праздник — тянет к откровенности, к разговору на «нейтральные» темы.

Сидят комбат с комиссаром в своем уже хорошо обжитом блиндаже, анализируют речи, которые только что слышали на коротких митингах.

Расскажи, комиссар, о себе, чей родом, откуда,— набивая трубку, попросил комбат Феоктистова.

Илларион очень кратко рассказал. Потом о себе, тоже коротко, говорил и Сергей Кузьмич. Помолчали несколько минут. Комбат, выпростав у печурки выку­ренную трубку, вдруг тихо запел какую-то песню на украинском языке.

Спой ты, Илларион, фронтовую.

Комиссар откашлялся, негромко, задумчиво начал:

Бьется в тесной печурке огонь.

На поленьях смола, как слеза.

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза...

А к третьему куплету присоединился и Гладченко.

Ты сейчас далеко, далеко,

Между нами снега и снега.

До тебя мне дойти нелегко,

А до смерти — четыре шага...

Разволновался комбат, снова стал набивать трубку.

Много куришь, Кузьмич,— заметил комиссар.— Или песня растревожила?

Она, она Илларион, песня. Когда слышу ее, то очень отчетливо вижу Оксану свою и мальчонка Саш­ку.— Встряхнул комбат головой и добавил, словно о чем-то другом: — А вообще-то хорошо, что ты ходишь в холостяках. Я со своими попрощался двенадцатого июня сорок первого в Белоруссии и с тех пор о них — ни слуху ни духу. Как и им — обо мне. А старики оста­лись в оккупированном Днепропетровске. Вот и лезут в голову всякие думы.

Мои родители тоже на оккупированной террито­рии, на Смоленщине,— тихо проговорил комиссар.

Ты в бригаде давно?

Третьего января сорок второго из Сталинград­ского тракторного пригнал первый эшелон с танками для бригады.

В землянку вошел начштаба батальона старший лей­тенант Лебедев.

Вот он знает,— кивнул на него Феоктистов.

Лебедев сообщил, что он сейчас проверял посты, службу люди несут отлично.

Потому что понимают,— резюмировал комбат;— Напиши приказ о благодарности, завтра объявим.— Гладченко предложил начальнику штаба сесть за стол.— А мы тут с комиссаром размечтались. Он своей «Землянкой» расстроил меня до чертиков...

Разговор продолжался еще долго. Рассказал о себе и Лебедев. Оказалось, он тоже поет и совсем неплохо. По просьбе комбата спел свою любимую:

Эх, дороги...

Пыль да туман,

Холода, тревоги

Да степной бурьян...

В эти дни немало дел было у политработников. Полукаров рекомендовал комиссарам и секретарям пар­тийных и комсомольских бюро батальонов заявления о вступлении в партию и комсомол рассматривать на открытых собраниях. Пусть все знают, с каким настрое­нием, боевым порывом вливаются лучшие бойцы и командиры бригады в ряды ленинской партии и Ленин­ского Союза Молодежи, какие клятвы и обязательства дают при этом, и убедятся потом, с какой самоотвержен­ностью выполнять их будут.

Уже рассмотрено около шестидесяти заявлений о приеме в партию. Кроме собраний, в ротах ведется обмен боевым опытом по специальностям. Налажена регулярная доставка свежих газет. Хотя бойцы замыс­ла командования и не знали, но, осведомленные о массо­вом сосредоточении наших войск, догадывались, что го­товится нечто грандиозное. Кое-кто поговаривал:

Скоро тут Гитлеру выдернут одну ноту.

Благодаря безотказной работе «солдатского телегра­фа» сведения об ожидаемых значительных переменах проникли и в бригадный медпункт. В результате за одну ночь около тридцати раненых тайком покинули лазарет и вернулись в свои подразделения. Прибежал в ба­тальон и командир роты Петр Гоголев.

Товарищ комбриг, ну что же мне делать — раз­бежались мои раненые! — удрученно докладывал Прованову военврач 2 ранга Степанов.

И правильно сделали, дорогой Александр Ивано­вич,— с озорной улыбкой отвечал тот.— Ну кому хочется в такое время торчать в вашем пропахшем лекарствами блиндаже! — Потом, вздохнув, Прованов сказал уже серьезно: — Ваш лазарет скоро пополнится новыми ра­неными. Так что готовьтесь...

Впрочем, танкистов можно было понять. Образ жиз­ни, который они вели сейчас, стал им основательно на­доедать. Активных боевых действий не вели, а от артил­лерийского огня и бомбардировок противника, которые время от времени возобновлялись, появлялись раненые, а то и убитые. Бойцы и командиры рвались в бой. К комбатам ежедневно обращались с одним и тем же вопросом:

Когда нас пустите в бой?

Капитан Гладченко в этом случае отвечал:

Придет время — не пущу, а прикажу.

Подготовка бригады к участию в контрнаступлении наших войск с целью окружения гитлеровской сталин­градской группировки была завершена. Боевую задачу довели до каждого бойца. Вечером 18 ноября во всех ротах была завершена рекогносцировочная работа с командирами танковых экипажей. Комбаты доложили Прованову, что все вопросы по взаимодействию с коман­дирами подразделений стрелковых полков согласо­ваны.

Товарищ Гладченко,— распорядился комбриг,— подберите толковых командиров для головной походной заставы и через полчаса пришлите ко мне, проинструк­тирую их лично.

У меня бестолковых командиров нет,— погладив мундштуком трубки усы, с улыбкой проговорил Глад­ченко,

Тем лучше,— не принял шутки Прованов и по­смотрел на часы. — А к двадцати ноль-ноль начальник штаба соберет весь командный состав бригады.

Через тридцать минут адъютант комбрига лейтенант Александров доложил старшему батальонному комис­сару о том, что капитан Гладченко и отобранные им командиры прибыли.

Зови их сюда.

Танкисты вошли в землянку комбрига. Прованов при­близился к продолговатому столу, достал из кармана гимнастерки расческу, причесал густые черные волосы и кивком предложил всем сесть к столу. Внимательно осмотрел прибывших, остановил взгляд на начальнике штаба батальона Лебедеве.

Насколько мне известно, Николай Александрович, вы — инженер?

Так точно, товарищ старший батальонный комис­сар. Инженер-гидротехник.

И работали в Сталинграде?

Да, товарищ комбриг. Тут в сороковом в девят­надцатой изыскательской партии технического участка Волжского берегового управления проходил преддип­ломную практику.

Стало быть, город знаете?

Разумеется. В свободное время часами бродил по улицам и берегу реки, любовался красотой и города, и Волги.

Да, Сталинград...— задумчиво промолвил ком­бриг.

Подумать только, во что превратили гитлеровцы этот красавец-город. В сплошные развалины! — с воз­мущением произнес комиссар бригады Полукаров.

Восстановим,— сказал Прованов.— Так что рабо­ты после войны хватит и вам, инженерам.— Он снова взглянул на Лебедева.

Григорий Васильевич, а Иван Иванович Климов тоже инженер,— заметил Полукаров.— Инженер-строитель.

Даже так? — повернулся комбриг к командиру роты.— Тогда вам — тем более, как говорится, карты в руки. Ну, а до этого надо /победоносно завершить войну. А для начала прихлопнуть Паулюса со всем его воинством.

Своеобразная словесная разминка была закончена, я комбриг перешел к делу, ради которого собрал тан­кистов.

Итак, товарищ Клименко, три танка вашей роты составляют головную походную заставу. Сами с ротой двигаетесь впереди общей колонны. Вы первыми будете встречать гитлеровцев. Действовать решительно, но разумно. Никакая помеха не должна остановить или задержать хотя бы на минуту наше продвижение вперед. Об обстановке докладывать непосредственно мне. А комбаты услышат и ваш доклад и мои ука­зания.

Наконец, обсудили все детали предстоящих действий. В это время в землянку вошел начальник штаба брига­ды Алифанов и доложил, что командный состав в сборе.

Комбриг одобрительно кивнул.

Вопросы есть?

Вопросов не было.

Тогда пошли в штабную землянку,— пригласил Прованов.

На совещании он выслушал доклады начальников служб об их готовности к завтрашним действиям, затем дал слово майору Алифанову. Тот по схеме изложил обстановку:

Наша бригада вводится в прорыв и будет взаимо­действовать с частями и подразделениями двадцать первой армии. В полосе наступления обороняется румын­ская армия...

Далее майор ознакомил собравшихся с планом на­ступления, рассказал о поэтапном освобождении насе­ленных пунктов, овладении укрепленными рубежами противника, о порядке преодоления водных преград и других препятствий.

В заключение выступил комбриг.

Предстоит великое сражение,— тихо и несколько торжественно сказал он,— к которому мы столько гото­вились, которого ждали. Сумеем быстро захлопнуть кольцо окружения немецко-фашистских войск — смер­тельно раним Гитлера. Это зависит и от нас с вами, и я надеюсь, что поставленную задачу мы выпол­ним с честью. Приказ командующего двадцать первой армией,— добавил он, обращаясь к начальнику штаба бригады, — зачитать личному составу завтра перед рас­светом,

...Раннее утро 19 ноября. Мороз не больше минус де­сяти. Все вокруг покрыто белым ковром — ночью выпал снег.

До полного рассвета еще около трех часов. Первыми проснулись Гладченко с комиссаром и заместителем комбата Гоголевым (в последние дни Гоголев был повышен в должности и получил очередное воинское звание «капитан»).

Тишина-то какая, товарищи. Чудно! А скоро тут заварится такая каша...— подал голос Гоголев.

Далеко на горизонте изредка вспыхивали осветитель­ные ракеты.

Пора будить людей,— отозвался Феоктистов.

Гладченко, как всегда, в первую очередь занялся трубкой. Раскурив, сказал твердо, с убежденностью:

Заварится тут такое, что запишут потом больши­ми буквами в историю военного искусства Красной Армии. Это уж точно. И долго изучать будут, как цен­нейший опыт.

Ты прав, Кузьмич, так оно и будет,— согласился Феоктистов.— А сейчас пойду поднимать наших славных ратников. А то, не ровен час, проспят, и никто ни в ка­кую историю нас не запишет.

Ты думаешь, они спят? — сказал комбат.— Про­снулись раньше нас. Не веришь? Заглянем.

Подошли втроем к выкопанной под небольшим бу­горком землянке первой танковой роты. Комбат только открыл жиденькую, обитую немецкой плащ-палаткой дверь, как оттуда густо пахнуло теплом и табачным дымом. На краях длинного узкого стола горели две коптилки. Печка не топилась. И так стояла духота. Слы­шались разговоры, но в лицо никого различить было нельзя. Как и уверял Гладченко, никто не спал. Зани­мались кто чем: одни писали письма, другие укладывали вещевые мешки, третьи чистили оружие...

Ну и накурили же вы, хлопцы! Как только ды­шите? От дыма во рту горчит,— сердито сказал комбат и присел около второй коптилки.

Один из командиров экипажей хотел было доложить по форме, но Гладченко только рукой махнул.

Отставить.

Товарищ капитан, это Ивановский смолит во всю ивановскую. За ночь извел весь сегодняшний табачный паек,— раздался из угла чей-то голос.— Теперь попро­шайничать будет.

В землянке засмеялись.

Ты, Тима, ври, да не завирайся,— с нарочитой обидой отозвался Ивановский.— Дай-ка мне лучше за­курить, а то у меня прикурить нечем.

Опять смех.

Товарищ капитан, а правду говорят, что когда в бою заробеешь, то обязательно надо или закурить, или чего-нибудь пожевать? — балагуря, спросил танкист Сильнов.

Комбат улыбнулся.

Воюю с первого дня, а такое слышу впервые. По-вашему, я оробелый, если курю? — И постучал труб­кой о край стола.

Вы — другое дело. Ваша трубка — это чтобы со­лиднее выглядеть.

Стало быть, комбат без трубки — замухрышка?

Снова общий смех.

Тогда слушай, Сильнов,— затянулся Гладченко.— Ты у нас танкист известней и человек уважаемый. Но знай — страх надо злостью к захватчикам вышибать, а не табаком. Тогда станешь сильнее и крепче духом. А от табака только дуреешь.

Комбат посмотрел на стрелка-радиста, плечистого и мощного Чумакова.

Правильно я толкую, Чумаков?

Только так, товарищ капитан! Как говаривал Александр Васильевич Суворов: «Где тревога — туда и дорога, где „ура" — туда и пора, голова хвоста не ждет!» — выпалил радист.

Кто же тут голова, а кто — хвост? — поинтересо­вался комиссар.

В бою, товарищ комиссар, всему голова тот, кто с оружием в руках первым встречает неприятеля, то есть рядовой воин. Я на фронте с начала войны, но от фа­шистов никогда не бегал, а они от меня — сколько угод­но. У меня закон: бить их без всякой пощады! Вы по­нимаете, если я не убил фашиста, скажем, улизнуть он сумел от меня, то у меня целый день болит вот тут.— Чумаков покрутил рукой по всему животу и сел на нары.

Вижу, настроение у вас доброе,— похвалил комис­сар.— Это хорошо.

А откуда быть настроению плохому? — вступил в разговор молчавший до сих пор Гоголев.— Капкан на зверя ставить идем!

В это время командир батальона пристально смотрел на Чумакова. Сказал:

Очень знакомо мне лицо твое, танкист. И голос тоже. Подскажи, не приходилось ли где встречаться?

Приходилось. Попробуйте вспомнить.

Комбат задумался. Чумаков засмеялся.

Не ломайте голову, товарищ капитан. В сорок пятой танковой бригаде вместе воевали. Я еще руку вам перевязывал.

Гладченко машинально посмотрел на свою повязку (рана заживала плохо, и комбат продолжал ходить с бинтом) и на Чумакова.

Вспомнил! — воскликнул капитан.— Почему же таился до сих пор?

Разговор был прерван командой, приглашающей тан­кистов на завтрак.

Завтракайте поплотнее,— предупредил их ком­бат.— Работенка предстоит веселая...

После приема пищи во всех батальонах прошли ко­роткие митинги, зачитали приказ    командарма-21.

10.

Холодную степь тронул утренний рассвет. Ровно в во­семь раздался залп сотен гвардейских минометов — «ка­тюш». Он явился сигналом для начала нашего артилле­рийского наступления.

Неблагоприятная погода задерживала появление авиации, однако это не сказалось на выполнении задачи. Прозвучала протяжная команда:

По маши-и-и-на-а-ам!

Заработали танковые двигатели. За огневым валом, под неумолчный грохот разрывов снарядов танковые батальоны старшего лейтенанта Федянина и капитана Гладченко с десантом пехотинцев старшего лейтенанта Лосева и во взаимодействии с подразделениями 293-й стрелковой дивизии устремились в направлении к поселку Калач, на хутор Советский, навстречу вой­скам левого крыла Сталинградского фронта.

Ни ответный огонь вражеской артиллерии, ни начав­шийся снегопад с пургой не могли остановить стреми­тельного продвижения советских танкистов. Вот голов­ной танк лейтенанта Павла Белова почти вплотную приблизился к обрыву длинной зигзагообразной балки. На несколько минут — остановка. Танкисты открыли огонь с места. На снег с тремя бойцами спрыгнул коман­дир отделения саперов сержант Иван Брыкин. В руках у них были тяжелые пакеты взрывчатки. А через не­сколько минут могучий взрыв поднял на воздух черные комья земли. Образовался достаточно широкий съезд. Машина Белова без труда скатилась по нему вниз. За ней последовали и другие танки. Тотчас же, несколько правее, подготовили второй такой же спуск. По нему пошли танк Лебедева и еще несколько машин.

Танкисты понимали, насколько дорога для них каж­дая минута. Быстрее вперед, не дать врагу опомниться, ошеломить его!

Появление в своем тылу советских танков, действи­тельно, привело противника в замешательство. Старший политрук Целищев, который ехал в одной из машин первой танковой роты, тут же радировал комбригу:

Противник бежит!

Не торопитесь с выводами,— охладил его Прова­нов.— Это бегут румыны, которые не хотят воевать с нами! — ответил комбриг.— За ними — враг посерьезнее.

В самом деле, во втором эшелоне оборонялись гит­леровцы, и они держали под контролем свою союзниче­скую армию. Поскольку румыны бежали, бросая ору­жие, фашисты стали их расстреливать, и те оказались между двух огней. Когда наступающие подавили первый заслон гитлеровцев, румынские подразделения начали сдаваться...

Первый жестокий бой, как и ожидалось, разгорелся за село Скворин. Его завязала головная походная за­става. Один вражеский танк уже горел, через минуту заполыхал и другой. Несколько наших машин, лавируя среди свежих воронок, с двух сторон приближались к  селу. Гитлеровцы торопливо разворачивали свои танки. Старший политрук Целищев, лейтенанты Хромыко, Бур­цев, Гиль и Поляков бросились на восточную окраину, а Кукуев, Старшее, Меланчиков и Василец—на запад­ную. Они мгновенно открыли огонь по разворачиваю­щимся вражеским танкам.

Минут через пятнадцать—двадцать на поле боя оста­лись четырнадцать горевших и разбитых немецких машин. Получили повреждения и три наших тридцатьчет­верки. Ими сразу же занялись воентехники Каток и Шилов.

А бой катился дальше.. Уже впереди показался на­селенный пункт Громки. Оттуда незамедлительно блес­нули вспышки выстрелов вражеских орудий.

Жариков! Влево, по лощине! — приказал старший лейтенант Лебедев своему механику-водителю.

Устремились по лощине и еще два танка, но объехать деревню не могли: мешал овраг. Танкисты повернули в сторону деревни. Там поднялся переполох, однако артиллерия противника медлила недолго, скоро откры­ла огонь по низкой и пологой высоте, на которую стали взбираться танки капитана Клименко.

Доложите обстановку! — послышался в наушни­ках Лебедева голос капитана Гладченко.

Давлю орудия и расстреливаю чиновную публи­ку,— ответил начальник штаба и услышал, как вокруг его танка стали рваться гранаты.

Расставленные между домами вражеские орудия продолжали бить по дороге, пересекающей пологую вы­соту, и Гоголев повернул часть танков влево, а часть — вправо. Лейтенант Айтуганов ворвался на западную окраину Громки. По деревне в панике бегали с какими-то черными папками и чемоданами гитлеровцы.

— Доложите толком, что у вас там за возня с какой-то публикой. Уничтожайте орудия! — сердился ком­бат Гладченко.

Расстреливаем штабников, огонь по деревне про­шу прекратить, справимся сами! — ответил Лебедев.

Позже стало известно, что танкисты в Громках раз­давили десять орудий, около сорока повозок с грузами и разгромили штабы двух румынских полков.

На западной окраине стоял подбитый танк лейте­нанта Малига Айтуганова. Его машина оказалась про­тив трех орудий. Одно он успел уничтожить, а остав­шиеся несколькими выстрелами подожгли танк. Лейте­нант не успел покинуть машину и геройски погиб...

Когда освободили Громки, сюда приехал командир корпуса Кравченко с начальником штаба Бахметьевым. Он поставил Прованову задачу на дальнейшее наступ­ление, дал проводника из местных жителей. Его поса­дили на танк командира 149-го танкового батальона Федянина.

Танки шли до самого Манойлина. На одном из участ­ков маршрута дорогу им преградили установленные на стыке двух оврагов вражеские противотанковые орудия. Объехать их мешали овраги?..

Пехотинцы, ехавшие десантом, горохом сыпанули с танков. Командир стрелкового батальона Лосев подо­звал к себе старшину Бельдинского.

Видишь — впереди врытые в курганы орудия?— показал он рукой.— Надо...

Я вас понял! — Не дав договорить комбату, стар­шина со своим взводом побежал влево и мгновенно исчез в овраге.

Удачно продвинувшись по его дну, бойцы вышли почти вплотную к одной из орудийных позиций и автоматно-пулеметным огнем расстреляли расчеты. Ко­роткой и столь же успешной была схватка с другими артиллеристами. Ошеломленные неожиданной и дерзкой вылазкой красноармейцев, гитлеровцы — те, что оста­лись живы,— разбежались.

В эти дни каждый участник Сталинградской битвы жил в какой-то яростной, неуемной спешке. Скорее, ско­рее вперед! Помня горестные дни отступления, каждому бойцу не терпелось воздать ненавистному врагу должное.

Гитлеровцы сопротивлялись яростно. За каждый на­селенный пункт они держались с отчаянием обреченных. Вся степь, насколько хватал глаз, чернела от воронок, дышала порохом и жженым железом. Жаркими костра­ми горели хутора, деревни, поселки...

...Отступающую колонну вражеских автомашин в Евстратовском уничтожили экипажи лейтенантов Васильца и Меланчикова. Все получилось довольно просто: механик-водитель Макарчук загородил дорогу, а Гадалов, механик-водитель второй машины, таранил пооче­редно каждый автомобиль. Радисты-пулеметчики обоих экипажей поливали свинцом разбегавшихся гитлеровцев.

Наступление продолжалось. Танкисты с автоматчи­ками на бортах машин подходили к Манойлину. Стрел­ковые подразделения несколько отстали. Вынырнув откуда-то со стороны противника, к танку Лебедева подошел Т-70 лейтенанта Белянского. На борту стояли начальник разведки с несколькими разведчиками.

Имейте в виду, в Манойлине много танков и артиллерии противника,— предупредил он начальника штаба батальона и поехал искать командира бригады.

А в это время Проханов радировал комбатам:

Манойлин атаковать с ходу, развернувшись в ли­нию. Федянину прикрыть левый фланг и выйти на Липо-Луговской. Гладченко — на восточные скаты высоты сто семьдесят четыре, ноль.

Комбриг решил наносить удары по флангам. Но на этот раз гитлеровцы постарались надежно прикрыть их.

До Манойлина оставалось не более километра, когда противник открыл мощный огонь из пушек и танков. Вздрогнула и замерла на месте машина старшего по­литрука Целищева. По лбу политотдельца потекла кровь.

Михайлин! Что случилось? — не отрываясь от прицела, как всегда спокойно, спросил он.

Успели сделать один ответный выстрел, но тут после­довал еще удар по танку, и башня моментально напол­нилась едким дымом. Экипаж начал покидать машину.

Где Михайлин? — крикнул Целищев.

Андрей ранен,— ответил радист-пулеметчик.— Ду­мал, он — за нами, но, видать, не смог.

Вместе с командиром башни они вновь бросились к машине. Но помочь Михайлину уже не могли. Оско­лочный снаряд крупного калибра отбросил в сторону крышку лобового люка танка, и оторванный шарнир угодил в голову механику-водителю. Облитый кровью, он застыл на своем сиденье...

Когда атакующие начали обходить населенный пункт, вражеские танки устремились на его окраины, чтобы как-то задержать советские машины. А в это время подразделения Лебедева и Клименко ворвались в самый центр деревни.

Напряженный бой продолжался около двух часов. Его итог — пятнадцать сгоревших и подбитых неприя­тельских танков и не менее десятка покореженных артиллерийских орудий. Были выведены из строя и пять наших танков.

Когда бой затих, на окраине деревни вдруг ожил вражеский танк.

Откуда он взялся? —насторожённо спросил ком­бат Лосев.— Ведь все были подбиты.

А этот тоже подбит,— доложил оказавшийся ря­дом комсорг батальона Виталий Федоров. — Экипаж исправлял сорванную гусеницу, и мы чесанули по нему из автоматов. Вот они и спрятались в танке.

Понятно. Ну-ка, старшина, призови их к поряд­ку,— приказал командир батальона Бельдинскому, — а мы поехали. Потом догонишь

Еще раньше, до подхода к Манойлину, капитан Гладченко приказал своему помпохозу приготовить ужин и следовать за танками, не теряя их из виду. Техник-интендант 2 ранга Петр Черепанов с двумя поварами и старшиной, закончив приготовление, направились за танками. В деревне уже шел бой. Только они заехали в обнесенный высоким забором двор, как по ним уда­рили из пулемета. Благо, машина с фургоном и прицеп­ленной кухней оказалась за домом.

Занять круговую оборону! — приказал помпохоз. И предупредил: — Если потребуется — пойдем вруко­пашную. Без моей команды не стрелять. — Поискав гла­зами, недовольно спросил: — Где Таланов?

Никто не заметил, как повар Василий Таланов, схва­тив свой карабин, побежал в правый угол двора, где через выбитую доску маячил желтый ствол пушки. Там четыре гитлеровца ремонтировали ходовую часть танка. Подкравшись к ним, Таланов двумя выстрелами уложил двоих и побежал обратно, так как остальные успели скрыться в машине. Потом там раздались взрывы гра­нат. Это старшина Бельдинский с тремя автоматчика­ми выкуривал остатки экипажа. Вскоре из подбитой машины с поднятыми вверх руками вышли офицер и солдат.

Через несколько дней комбриг Прованов наградил повара Таланова медалью «За боевые заслуги».

И еще один эпизод боя за деревню Манойлин.

...Старший политрук Целищев, оставив подбитую ма­шину, пешком направился к населенному пункту, в ко­тором уже затих бой. На окраине деревни ему встре­тился худощавый старик, местный житель. Он сообщил:

В помещении сельского Совета был немецкий пе­ресыльный пункт. Его начальник, майор и несколько солдат спрятались, должно быть, в подвале.

Целищев и еще несколько присоединившихся к нему по дороге бойцов подошли к входу в подвал, предло­жили его обитателям сдаться. Восемь солдат в зеленых шинелях вышли и тут же побросали автоматы.

Где ваш майор? — спросил Целищев. Пленные показали на подвал, откуда они вышли.

Выволокли и майора обыскали. В кармане обнару­жили несколько листков с большим списком пополне­ния, направленного в какую-то часть. Заинтересовались списком и на какое-то мгновение оставили без внима­ния офицера. А тот, воспользовавшись моментом, бро­сился бежать. Однако автоматная очередь догнала его...

11.

Ночь, сплошная темень, ориентироваться очень труд­но. На карте значится населенный пункт, к которому надо подойти, а на самом деле его уже нет, осталось одно пепелище.

Приостановить движение! — приказал заместитель командира батальона Гоголев.

Вышел из танка, позвал к себе командиров взводов.

Данными о противнике мы не располагаем. Дви­гаться дальше в условиях такой темноты вряд ли разум­но. Действуем так: Лебедев и Клименко идут в разведку к Липо-Луговской, остальные разворачиваются в бое­вой порядок в готовности к открытию огня.

Отдав такое распоряжение, капитан, на всякий слу­чай держа пистолет в руке, прошел вперед метров тридцать, чтобы осмотреть местность вблизи остановив­шихся танков. Вдруг заметил: на изрытом снарядами «пятачке» вроде чернеют люди. Приблизился — так и есть. «Дрыхнут наши солдатушки!» — с негодованием подумал он и решительно шагнул вперед.

Кто вам позволил устраивать здесь спячку? — за­шумел он.

Тут же, откуда-то слева, из темноты вынырнул ко­миссар мотострелкового батальона Пынченко.

Андрей Федорович, это твои смельчаки? — на­смешливо спросил он его.

«Смельчаки» один за другим стали быстро вскаки­вать с земли. На груди у всех висели автоматы. И все, как один, подняли вверх руки.

Вы еще позволяете себе шутить! Нашли время и место! — негодовал Гоголев.

Петро, а ведь это не мои люди,— сказал Пын­ченко.  Поднявшиеся с земли стояли молча, неподвижно и рук не опускали.

Ба-а-а! Да это же фашисты!.. — воскликнул Го­голев и умолк, будто его сильно схватили за горло. На спине выступил холодный пот. Однако рука крепко держала пистолет. «Я же гитлеровских солдат узнавал издалека, в том числе и ночью, а тут под собственным носом принял за своих,— мысленно ругал себя капи­тан. — Прямо-таки бес попутал. Что же делать? Их ведь десятка два, не меньше, а мы вдвоем...» И вдруг во всю мощь закричал:

Хенде хо-о-ох!

И тут же понял, как нелепо прозвучала эта его команда: они ведь и без того «хенде-хох» сделали.

Но тут со стороны стоявших вражеских солдат почти одновременно раздались два выстрела. Пуля просвисте­ла у самого уха Гоголева. Среди стоящих с поднятыми руками кто-то со стоном повалился на землю.

Товарищ комиссар, с кем это вы тут воюете?

Это подбежал к Пынченко командир роты Недай­водин.

Капитан Гоголев воюет, не я,— ответил комис­сар.— Чуть не спровадили на тот свет нашего тан­киста.

Оказалось, впереди наших танков располагалась артиллерийская батарея противника. Ее обслуживали в основном румыны, которые под покровом ночи поки­нули свои позиции и до последней минуты ждали удоб­ного момента, чтобы сдаться нашим в плен. Было их шестнадцать. За ними увязались два немца. У одного из них, видать, не выдержали нервишки, и он попытался застрелить советского командира, но тут же сам был убит румынским солдатом.

Недайводин! — приказал комиссар Пынченко.— Поднять роту и прочесать все окопы, траншеи, блин­дажи!

Акция по прочесыванию принесла неожиданные ре­зультаты. Наши автоматчики стали поднимать из око­пов по 10—15 румынских и немецких солдат. За каких-нибудь полчаса около танка Гоголева уже толпились около сотни пленных.

Все это не осталось тайной для противника, находив­шегося в населенном пункте. Оттуда по нашим танкам был открыт сильный, но, к счастью, не прицельный огонь. Более того, враг обнаружил свои танки и артиллерий­ские орудия вспышками.

Подъехали комбат Гладченко и комиссар Феокти­стов. О сложившейся обстановке доложили комбригу. Тот сказал:

До утра противник пристреляется. Можем понести большие потери. Поэтому населенный пункт атаковать с флангов и немедленно!

Ориентируясь на вспышки вражеских орудий, наши Т-34 вышли на них с флангов и начали утюжить огне­вые позиции. Танки обороняющихся не могли оказать им существенного сопротивления. Большинство из них в темноте были подбиты снарядами, а несколько машин подорвали гранатами десантники Недайводина. Потеряв одиннадцать танков, почти столько же орудий, побросав автомашины, зенитную батарею, гитлеровцы спешно оставили Липо-Луговскую. Многие из них сдались в плен4 .

На левом фланге бригады успешно продвигался впе­ред танковый батальон Федянина. Еще накануне атаки он говорил своим бойцам:

Наши танки легкие, ходкие, маневренные. Непло­хая и огневая мощь. Мы может подняться на любую возвышенность, спуститься с нее и буквально слиться с землей. Только надо хорошенько использовать заме­чательные качества наших «малюток».

Действительно, Т-70 быстро и скрытно приближались к огневым позициям гитлеровцев и, расстреляв их, мо­ментально исчезали из поля зрения врага.

Ночью батальон вышел в район хутора Голубинский. Утром 23 ноября мела холодная поземка. Потом выгля­нуло солнце, но от этого теплее не стало. Мороз — около двадцати градусов. За ночь снега намело почти до поло­вины катка. На возвышенностях, где намело поменьше, с лязгом вращались гусеницы. В лощинах толщина снеж­ного покрова достигала почти метра.

Несмотря на четвертые почти бессонные сутки, на­строение у командира батальона, у всех танкистов бодрое, деятельное. Не потому, что не устали. Нет, устали. Да еще как! Но очень уж хорошо дела идут, кольцо окружения вот-вот сомкнётся гитлеровцы ме­чутся.

Рано утром в наушниках комбата послышался голос Прованова.

Поддержите атаку соседей слева!

Понял,— ответил Федянин.

На левом фланге одной из наших стрелковых диви­зий рвалась в перед к переправе танковая бригада 26-го танкового корпуса.

Комбат долго осматривал в бинокль поле боя, и вдруг его осенила мысль. Впереди стоят подбитые и сожжен­ные еще во время августовских боев, теперь густо зане­сенные снегом, немецкие и наши танки. Их более десяти. Можно таким же количеством танков занять за ними огневые позиции, сверху на свои машины набросать по­больше снежку. Полнейшая скрытность и отличные усло­вия для прицельного огня.

Федянин велел ротным выделить необходимое коли­чество танков, ввел их в курс своего замысла. Заняли танкисты места, сделали все как надо. И вот уже лей­тенант Самсон Аладжан докладывает комбату:

Товарищ командир, ползут!

Спокойно, Самсон,— отозвался Федянин,— пусть подойдут поближе.

По дороге с большой скоростью шли танки и автома­шины с прицепленными к ним орудиями. Понял комбат: торопятся к Рубежанскому мосту, чтобы переправиться на левый берег Дона.

Федянинцы организованно открыли огонь. Сделают несколько выстрелов — и тут же прячутся за подбитые машины. Затем снова ведут огонь и снова прячутся. Прошло не более получаса, а на дороге уже горело восемь неприятельских танков, валялось с десяток раз­битых орудий. Было уничтожено много пехоты. Один только Самсон Аладжан сжег два танка и покорежил два орудия. Лейтенант Гили Гилеев разбил три орудия и несколько автомашин. Отличились в этом бою лейте­нанты Дымов, Белянский и сам командир батальона.

Бойцы танковой бригады 26-го танкового корпуса, отбросив гитлеровцев на левый берег Дона, на их же плечах проскочили по Рубежанскому мосту и повернули влево. За ними стали переправляться танки Федянина, Его батальон, минуя Калач и Камыши, устремился к хутору Советский.

В это время 152-й танковый батальон капитана Глад­ченко начал переправу через Дон по Березовскому мосту. Поскольку со стороны Калача била артиллерия противника, то на мост бросили несколько дымовых шашек. Майор Кисленко с помпотехами батальонов и рот быстро пропускали машины на левый берег Дона.

На рассвете танкисты Гладченко ворвались в посе­лок Калач5 . На станции — несколько железнодорожных составов. На платформах одного из них стоят шест­надцать немецких танков. От дома к дому мечутся одиночные солдаты.

Комиссар, що будэм робыть? Противника на вулици — кот наплакав! — достав из кармана трубку, сказал на украинский манер капитан Гладченко.

Ясное дело, Кузьмич, надо искать,— ответил ему Феоктистов.

Проверю подвалы,— вызвался Лебедев и побежал в ближайший двор.

Только без лихачества! — крикнул ему вдогонку Феоктистов.

А ну, выходи, кто там? — потребовал Лебедев, стукнув сапогом в низкую дверь подвала.

Послышался женский плач.

...В подвале почти каждого дома сидело по 10— 15 вооруженных гитлеровских солдат. Впереди них, у дверей стояли дети, женщины и старики. Оккупанты по­лагали, что русские пройдут, а после им удастся вы­скользнуть из окружения. А не пройдут, обнаружат —  не будут же стрелять по своим!..

Пустая получилась задумка. Увидев рядом с собой советские танки, сами вышли из укрытий, побросав оружие.

Подогнали состав с пустыми! товарными вагонами. В них загрузили пленных для отправки в тыл.

А в это время Гладченко и Феоктистова плотным кольцом окружили местные жители. О чем-то намере­вались просить, но не решались. Наконец, выступил впе­ред старик в лохматой шапке.

Товарищ командир, я от обчества,— сказал он, сняв шапку.— Всем миром просим вас оставить нам один танк для памятника. Чтобы каждый проходящий и проезжающий помнил, кому ой обязан...

Гладченко озадаченно почесал затылок.

Комиссар, что будем робыти?

Ясное дело, Кузьмич, просьбу народа надо удо­влетворить.

Капитан приказал своему помощнику по технической части Бондаренко оставить калачевцам один танк, не подлежащий ремонту.

Больше задерживаться некогда было. Танки с авто­матчиками на бортах двинулись дальше.

Перед развилкой дорог, одна из которых вела на Платонов, из кустов, окаймляющих неглубокий овраг, вышло несколько человек. Это были разведчики во гла­ве с капитаном Кравченко.

Сто-о-ой! — махнул рукой капитан.

Механик-водитель Жариков остановил машину.

В чем дело? — откинув крышку люка башни, спросил Лебедев.

Соедини меня с комбригом. Надо срочно доло­жить.

Капитан поднялся на борт, свой танкошлем снял, надел лебедевский.

Разговор с Провановым тут же состоялся.

В Платонове скопление противника. Идти в бой нельзя, надо обойти.

Откуда докладываешь?

От Лебедева,— ответил Кравченко.

Найдите Гладченко и следуйте с ними,— прика­зал комбриг.

Через несколько минут в наушниках Лебедева по­слышалось:

«Сокол», «Ястреб»-один, «Ястреб»-два. Я — «Кор­шун». В Платонове скопление противника. Предположи­тельно готовится удар по нашим наступающим частям с тыла. Лебедеву и Клименко повернуть на Платонов и ударить по нему со стороны рощи. Остальные выпол­няют прежнюю задачу.

Основные силы бригады шли на хутор Советский. Там им предстояло соединиться с южной группой наших войск. На каждой машине были установлены сигналь­ные флажки, чтобы не перестрелять друг друга.

Через некоторое время в небо взлетело несколько заранее обусловленных ракет. Погода стояла пасмурная, сыпал мелкий снег. Однако видимость была хоро­шая. За юго-восточной окраиной Советского, прямо на поле, танкисты и стрелки бросились друг к другу в объятия. Неистово кричали «ура», бросали вверх голов­ные уборы. Со слезами благодарили и целовали воинов местные жители...

Таким образом, 23 ноября в 16 часов части 4-го тан­кового корпуса Юго-Западного фронта под командова­нием генерал-майора А. Г. Кравченко и 4-го механизи­рованного корпуса Сталинградского фронта под коман­дованием генерал-майора В. Т. Вольского соединились в районе хутора Советский. В этом историческом собы­тии непосредственно участвовали 45-я и 69-я танковые бригады 4-го танкового корпуса и 36-я механизирован­ная бригада 4-го механизированного корпуса.

12.

В бригаду Прованова приехал генерал Андрей Гри­горьевич Кравченко. Командир корпуса прежде всего поинтересовался положением в Платонове.

Комбриг сообщил, что он получил короткий доклад о вступлении танков в бой, но потом связь прервалась.

Надо послать им на помощь танковый взвод,— посоветовал командир корпуса.

Уже сделали. Гладченко послал своего замести­теля Гоголева с тремя танками.

Следите за Платоновом,— предупредил Кравчен­ко.— Не допустите задержки.

Затем он, поднявшись на танк, выступил перед тан­кистами бригады с короткой речью. Генерал поздравил воинов с одержанной большой победой на сталинград­ской земле и выразил уверенность, что в дальнейшем эта победа будет ими приумножена новыми, еще более блистательными ратными свершениями.

Николай Лебедев и Иван Клименко, повернув свои танки влево, на проселочную дорогу, устремились на Платонов. На первой машине сидели капитан Григорий Кравченко и санинструктор Зинаида Мошкина. Проеха­ли около двух километров, и вдруг откуда-то по башне — пулеметная очередь... Капитана тяжело ранило. Его опу­стили на землю. Мошкина бросилась перевязывать, но рана оказалась смертельной, и отважный разведчик, недолго промучившись, тихо умер на руках санинструк­тора...

...Уже виден Платонов. В нем около пятидесяти дво­ров, расположенных неправильным полукругом — дерев­ня повторяет извилину речки Карповки, выпуклой сто­роной примыкает к дороге, проходящей по северо-запад­ной окраине.

Гитлеровцы почему-то не открыли огонь сразу же. Возможно, не заметили. И танкисты, обнаружив про­тивотанковые орудия и танки противника, круто повер­нули на южную окраину Платонова.

Силища тут немалая, Иван Иванович! — передал Лебедев.— А сорвать замысел гитлеровцев мы обязаны.

Двумя танками? — выразил сомнение Клименко.

Воюют не числом!..—крикнул начштаба батальона и немедленно передал по рации: — В Платонове боль­шое скопление боевой техники и живой силы против­ника. Вступили в бой.

Понял. Ждите подкрепления,— ответил комбриг.

Однако послать помощь до замыкания кольца окру­жения не представилось возможным.

Ничего, выдержим, боеприпасы у нас пока есть,— успокоил себя и своего напарника Лебедев. — Только терять друг друга из виду не надо.

Он выехал на правую сторону улицы. По левой шел Клименко. Все прицепленные к автомашинам вражеские орудия стояли вытянутыми в походную колонну, и ство­лы их были направлены в противоположную от наших танков сторону. Развернуть их, конечно, не успеют. Танкисты мгновенно открыли огонь. Несколько автома­шин загорелись. Остальные при разворотах сталкива­лись друг с другом, создавали на улице пробки. Не мог­ли в эту минуту что-либо предпринять против наших экипажей и вражеские танки: они стояли во дворах и заправлялись горючим — готовились к маршу.

Две тридцатьчетверки, расстреливая и давя все, что попадалось, прикрывая друг друга огнем, по огородам, дворам и улице пробивались вдоль Платонова. От мет­кого попадания загорелся первый вражеский танк, за­тем второй... Вместе со снарядными ящиками взлетело на воздух противотанковое орудие. Прошла длинная пулеметная очередь по сараю, где была еще какая-то огневая точка. Обращать внимание на груженые повоз­ки и бежавших в панике в сторону Карповки фашистов времени не было. Видя, что люди бегут к реке, туда же бросились и перепуганные лошади...

Надо подбить каждому по три танка, тогда будет легче,— передал Лебедев Ивану Клименко.

Вдруг — сильный удар по машине начальника шта­ба. Это осколочный угодил по катку. Таких ударов по обоим танкам за день боя было немало. Когда тан­кисты вышли на восточную окраину деревни, боеприпа­сов у них почти не оставалось.

Еще удар — теперь по башне. Лебедева ранило. Лей­тенант Павел Белов и механик-водитель Жариков извлекли его из танка и положили на черный от копоти снег. По горящей машине строчили из нескольких пуле­метов и автоматов. В нее бросали гранаты.

Спасайтесь! Теперь я сам! — крикнул Лебедев и стал отползать.

Лейтенант Белов, оставив Жарикова около началь­ника штаба, вернулся в машину за радистом-пулемет­чиком, но выйти из нее не успел, так и остался в ней, охваченной пламенем... Лебедев медленно продолжал ползти куда-то вперед. Жариков был отсечен от него шквалом пуль и вынужденно отполз вправо. Не заметив крутого берега Карповки, покатился вниз...

А лейтенант Клименко продолжал вести огонь из своей, тоже горящей, машины. Воспользовавшись этим, Николай Лебедев, держа пистолет в руке, по огородам уходил все дальше.

Капитан Гоголев ворвался с тремя танками в Пла­тонов, когда уже начало смеркаться. Там еще были гитлеровцы. Они подбирали убитых, перевязывали ра­неных, зачем-то растаскивали разбитую и сожженную технику. Увидев наши танки, вражеские солдаты в па­нике разбежались.

По улице невозможно было проехать, не подмяв под гусеницы подбитые, раздавленные, сожженные автома­шины, трупы оккупантов.

На восточной окраине, во дворе, за сгоревшим са­раем стоял истерзанный снарядами танк лейтенанта Ивана Клименко. Метрах в двадцати от него среди де­сятка трупов гитлеровцев лежало его бездыханное тело. На виске густо запеклась кровь... Рядом валялся писто­лет. Остальные члены экипажа, тоже мертвые, находи­лись в танке...

С правой стороны улицы возле разрушенной построй­ки Гоголев обнаружил и сгоревшую машину Лебедева, а в ней два обугленных трупа — командира танка и стрелка-радиста. Лебедева в ней не было... «Значит, удалось уйти,— с надеждой подумал капитан.— Только цел ли? Или ранен? Во что бы то ни стало найти!»

Дружба между бывшим инженером-гидротехником Николаем Лебедевым и бывшим директором школы Петром Гоголевым завязалась еще в начале сорок вто­рого года, когда участвовали в окружении демянской группировки противника. С тех пор были неразлучны, вместе не раз смотрели смерти в глаза.

Найти Лебедева в этот день не удалось — уже стем­нело. На следующее утро Гоголев поднял в огороде командирский ремень. «Каким образом оказался тут мой ремень?» Он узнал его по глубоким царапинам на звезде пряжки. Этот ремень Петр подарил Лебедеву в день его двадцатишестилетия... Здесь же увидел след— полз человек. Прошел метров двадцать и поднял план­шет Николая, весь изрешеченный осколками, окровав­ленный, с оборванным ремешком и пустой. «Очистили мерзавцы...» Двинулся дальше. Стали попадаться неглу­бокие воронки. А вот четыре убитых вражеских солдата. Тут и там — длинные деревянные ручки. Понял: гитле­ровцы, как голодные волки, преследовали тяжелоране­ного танкиста и швыряли в него гранаты. В кармане одного из трупов оказалось содержимое планшета Ле­бедева: запятнанная кровью топокарта, письма и фото­карточка жены Наталии. Недалеко валялся его изреше­ченный осколками танкошлем. Раненый Николай полз около трехсот метров... На его пути Гоголев насчитал семь вражеских трупов. Метрах в двадцати от послед­ней воронки, в высохшем и посеченном пулями бурьяне, скорчившись, с разорванным животом и перебитой пра­вой рукой лежал старший лейтенант Лебедев. На месте падения последней гранаты снег сильно окрашен кровью. По измененному следу Гоголев понял: начальник штаба батальона полз дальше на спине, отталкиваясь ногами. Как и у Клименко, висок его был прострелен. Под левой рукой лежал пистолет с пустым магазином...

Сюда же перенесли тело Ивана Клименко, положили рядом с Лебедевым. Обоих накрыли шинелями.

— Простите, ребята, — скорбно произнес Петр Гого­лев.— Не могли помочь вам вчера: торопились в Совет­ский. Великое дело свершилось там, и ваш вклад в ста­линградскую победу мы запомним на веки вечные...

Утром 24 ноября танкисты и автоматчики стояли в боевом строю. Собрались у железнодорожной станции поселка Советский, чтобы проводить в последний путь павших в последнем бою танкистов. Начальник полит­отдела Полукаров, выступивший на траурном митинге, назвал имена старшего лейтенанта Лебедева Николая Александровича, лейтенантов Клименко Ивана Ивано­вича, Белова Павла Дмитриевича, всех других доблест­ных бойцов и командиров, отдавших свои жизни за сво­боду и независимость Родины.

Песней о мужестве, о незыблемой любви к род­ной земле звучат боевые подвиги павших воинов,— ска­зал он.— Они ненавидели фашистов до глубины души и эту ненависть доказали в бою. Кровь героев зовет к святой мести, товарищи. Бейте беспощадно фашист­скую нечисть!

Погибших похоронили со всеми почестями в скверике железнодорожной станции. На временном обелиске на­писали: «Здесь похоронены танкисты — герои битвы за Сталинград».

Во второй половине дня Прованов собрал команди­ров управления бригады и батальонов на подведение итогов пятидневных боев.

В большом продолговатом, барачного типа, здании топилась печка. Хотя ее и раскалили на совесть, но в помещении было холодно — все шесть окон выбиты. Два из них, правда, кое-как застеклили, остальные за­навесили зеленовато-пятнистыми немецкими плащ-па­латками. Какое уж тут тепло...

Не верится, что тут только что гремела баталия,— сказал комбриг и впервые за последние дни улыб­нулся.— А теперь тишина...— И тут же поправил­ся: — Вообще-то впереди, в районе самого Сталингра­да, бои продолжаются...

Несмотря на всю тяжесть перенесенных невзгод, каж­дый выглядел бодрым, энергичным. Видимо, их физическая усталость компенсировалась той радостью, которая неизменно овладевает фронтовиками в связи с одержан­ной ими большой и трудной победой.

Прованов поздравил присутствующих с успешным выполнением поставленных перед бригадой задач, сооб­щил о высокой оценке, которой отметили действия лич­ного состава командир корпуса генерал Кравченко и начальник политотдела полковой комиссар Плотников.

Участники совещания минутой молчания почтили па­мять павших боевых товарищей.

Командир бригады попросил начальника штаба, майора Алифанова проинформировать о боевом счете танкистов за время боев под Сталинградом.

Майор доложил:

С девятнадцатого ноября бригадой уничтожено: пятьдесят один танк, шестьдесят шесть орудий разного калибра, сто пятьдесят повозок с боеприпасами, двести пят