/ / Language: Русский / Genre:sf_fantasy,

Пришествие Короля

Николай Толстой

Сорок лет прошло с тех пор, как в битве при Камланне погиб Артур. Больше нет в Британии великого короля, который вернул бы бриттам прежнюю славу. А саксы, что вели себя до сих пор довольно смирно, уже не хотят платить дани, да и грозят войной бриттским королям, погрязшим в междуусобицах... И вот — на престол Гвинедда, одного из крупнейших королевств Британии, восходит Мэлгон Высокий. А в одинокой башне на берегу моря девственница родила чудесное дитя — это не кто иной, как вновь вернувшийся в час беды Мирддин, которого много столетий спустя в легендах о короле Артуре назовут Мерлином...

1988 ru Faiber faiber@yandex.ru FB Tools, Fiction Book Designer 2006-01-07 http://www.oldmaglib.com/ Библиотека Старого Чародея FAIBER-955D-4D9F-9590-0690C292370A 1.1 Толстой Н. Пришествие Короля Эксмо-Пресс 1999 5-04-002092-9

Николай Толстой

Пришествие Короля

I

ПИР КОРОЛЯ КЕНЕУ

Было в обычае у короля Кенеу Красная Шея накануне дня Калан Май устраивать великий пир, на который сходились благороднейшие мужи Севера, что проводили зиму при королевском дворе, с кровными родичами и приемными[1] с самых дальних, концов Острова Придайн и Трех Ближних Островов[2]. Велико было гостеприимство короля — говорили, что в этом не уступал он самому Риддерху Щедрому. Как рассказывают поэты, никто не покидал двора короля Кенеу в великом городе Каэр Лливелидд, будь то король, священник или же бард, без дорогих даров, и редко когда не пахло от него добрым пивом. Громким был смех, веселыми были игры и славной была похвальба, когда король Кенеу и други его выхватывали лучшие куски свинины из кипящего котла, что стоял посреди зала. Все делалось как должно, и спор за первенство был не горячее, чем подобает, когда столько мужей древнего рода из Тринадцати Племен Севера собираются вместе.

Был тот год, когда король Эдвин из Бринайха крестился в веру Христову, и крестил его не кто иной, как Рин, сын Уриена, дядя короля Кенеу. Монахи Ллойвенидда гордились тем, что морские разбойники пришли просить крещения для своего короля-язычника именно в Регед, у князя Острова Придайн, и полагали, что Рин и вера Христова привели язычников Бринайха под руку короля Кенеу, племянника Рина. Но король Кенеу Красная Шея мало чтил Йессу Триста и потому дал клятву, что крещены они или нет, но еще до лета загонит он короля Эдвина и все племя айнглов назад в море, откуда пришли они.

Король Кенеу держался обычаев отцов: весь этот год носил он вокруг шеи своей гадюку. Была она больше, чем змеи ее рода, и прекрасно изукрашена желтым — желтее цветов утесника в месяц Ауст — и черным, чернее Вод Аннона. Временами поднимала она свою умную острую головку и, выстреливая язычком, шептала что-то на ухо королю. И тогда король Кенеу маб Пасген вещал людям свиты своей о том, что грядет, и об иных тайнах, ведомых в Подземном Мире Аннона, откуда приползла эта змея. Придворный священник неодобрительно смотрел на это, но вслух ничего не говорил. Король Кенеу был властителем нрава изменчивого, быком буйным, медведем ярым в красе гнева своего.

В этот Калан Май придворный бард по обычаю пел песнь Анайрина «Гододдин». Каждый год слезы набегали на глаза мужей, когда слушали они повесть о короле Миниддауге из Айдина и его трех сотнях отважных, павших при Катраэте, когда пытались они этих дикарей айнглов, что захватили Бринайх, изгнать с берегов Острова Придайн. Но спасся из них лишь один, и был это сам поэт Анайрин, чью песнь будут петь до скончания мира.

В тот год, однако, с печалью мешались высокая гордость и гневный вызов, поскольку благородная похвальба короля Кенеу обещала кровавые битвы, что сметут Эдвина назад, в море, «как зимние ливни Эрехвидда сносят запруды в Регеде».

Когда закончена была песнь и затихли рукоплескания, заговорил король Кенеу о благородном своем родиче Мориене, прославленном среди отважных бойцов, который пал при Катраэте. Но, хотя он и погиб, пал он славно, «защищая благословенный покой Мирддина», — так оплакивала его песнь, и именно эти слова в задумчивости повторял король над полным меда рогом. Потом говорили люди, будто видели, как змея, что вроде бы спала, обернувшись вокруг шеи короля, обезображенной багровым пятном, приблизила голову к уху хозяина и прошептала нечто, чего никто не расслышал. Как бы то ни было, Кенеу маб Пасген заговорил с приближенными своими об этом прославленном волшебнике и провидце.

— Вот если бы этот Мирддин был жив доныне и поведал бы нам о нашей судьбе! — вскричал вдруг старый Карадог Белое Бедро, чей отец Брайхиор был среди тех, кто пал при Катраэте. — Он ушел от нас неведомо куда, и ныне грядущее скрыто от нас навеки! В прежние дни мужи знали свою судьбу и потому встречали ее достойно. Но ныне она набрасывается на нас внезапно, как вор или убийца вроде этого проклятого Ллована Кровавая Рука, отправляя наши души в запредельный край не готовыми. Может, мы могли бы даже повернуть события не так, как сулит нам рок, знай мы заранее!

Шепот любопытства прошелестел по чадному залу Слова Карадога отдались в сердцах людей. Геройская смерть, о которой будут петь барды в залах их сыновей и сыновей их сыновей, — вот какого конца желали себе все. Но смерть внезапная и неожиданная не дает воину повелевать своей судьбой, и дух его плохо готов к странствию. Говорили, что тени убитых внезапно обречены весь год бесцельно скитаться, как ночные мотыльки, в самых темных дебрях Келиддонского леса. При Катраэте, как пел Анайрин и как поведал только что Киан-бард, сын Сивно из страны Гвинедд славно и отважно сражался и пал, окруженный валом из вражьих трупов; и все это было заранее ведомо предсказателю.

И тогда стали кричать, дабы Киан-бард, тот, что сложил «Песнь пшеницы», прочел пророчество Мирддина, в коем надо искать указания и предзнаменования о благоприятных сроках для сбора войск и о том, какие дороги удачны для того, чтобы перейти через горы. Но Киан сидел и бормотал что-то в задумчивости, его ауэн[3] покинул его, и в тех стихах, что вспоминал он, были лишь иносказательные упоминания о борьбе чудовищ и драконов, о движении созвездий, о возвышении и падении непонятных королевств. Никто не мог уловить ничего определенного о задуманном походе, хотя некоторое время люди обсуждали те или иные его слова. Киан-бард накрыл одеянием своим голову и отгородился от людей.

Некоторые стали шептать, что дар распознавать смысл видений был отнят у людей, когда веру их предков заменила вера в Йессу Триста. На это придворный священник рассердился и заявил, что святой епископ Киндайрн обладал даром предсказания не меньшим, чем у «какого-то сумасшедшего Мердинуса», и мрачно намекнул на участь, ждущую наследных королей, которые пренебрегают учением Писания, насилуют святых девственниц или похищают церковное добро. И грядущие громы и молнии были столь же сильны, как и то презрение, с которым упоминал он об этой темной личности, об этом лжепророке древних бриттов, чье имя без осторожности упоминать было небезопасно.

Король Кенеу гневно глянул на священника и уже готов был жестоко выругать его. Багровое пятно на его шее начало наливаться ярко-алым, но тут крик с дальнего конца зала привлек всеобщее внимание. Киан-бард вдруг сбросил с головы полы своего одеяния и вскочил. На лице его уже не отражалось того восторга, с каким исполнял он «Гододдин». Он воздел руки, призывая к молчанию. Сразу же почтительная тишина опустилась на собрание. Лишь тихое шипение мокрых поленьев да дальний лай одного из королевских цепных псов, доносившиеся от входа, нарушали молчание.

— Ныне времена уже не те, что прежде, — возгласил поэт высоким, жалобным голосом. — В прежние времена ауэн бил из источников незамутненных, и ход времени был ясной тропой, чье начало, середина и конец были столь же чисты, как долина Ллойвенидда после майских дождей. Тогда к людям Севера нисходило знание обо всем, что было и будет: о разрушениях, похищениях стад и завоевании женщин, о битвах, нисхождениях в пещеры и плаваниях, о смерти, пирах и осадах, о приключениях, тайных побегах влюбленных и истреблениях Острова Придайн и Трех Соседних Островов[4]. Тогда люди знали не только о тех битвах, что были прежде, — о побоищах при Камлание, Ардеридде и Годдеу, в которых сражались их праотцы. Из медовых уст Горного Провидца узнавали люди Острова Придайн о войнах еще безымянных, грядущих, в которых их внуки и правнуки будут добывать пиршественный мед свой и славу бессмертную. Но ныне, — горько сетовал бард, — мир совершенно изменился. Для Кимри — горе, а для айнглов — злая радость, что ныне Остров Придайн во власти столь жалких людей после тех, кто защищал его в старину. Чего ради чествовать нас здесь, на пиру, при дворе самого щедрого короля Тринадцати Племен Севера, — тут он на миг замолк, чтобы король Кенеу мог дать знак рабу, который быстро пересек зал и положил к ногам барда роскошно вышитый плащ и богато украшенную каменьями брошь, — ради чего, — продолжал он, глянув на королевское подношение (которое он тем не менее приказал своим рабам положить на все растущую груду у опорного столба зала, что был рядом с ним), — оглядываться, уходя, на ярко освещенный зал — неужто только для того, чтобы шагнуть в непроглядную тьму?

Одобрительный шепот, к которому примешивалось все возраставшее любопытство, пробежал по залу. Даже священник сидел в напряженном молчании, в горячей жажде знания, позабыв о том, что нечестиво упоминать о словах того, кто уж точно был не Исайей, а всего лишь языческим лжепророком. Ведь прежде, чем вода крещения смыла с него грехи, он подростком плясал вместе со своими соплеменниками на празднике Калан Гаэф [5] вокруг Скалы Мабона маб Модрон, что одиноко возвышается на побережье Регеда. Спасение может принести лишь кровь Христова, но разве сам благословенный епископ Киндайрн не посещал Чародея в его лесном уединении и не изрекал после этого пророчеств о том, что должно свершиться на Острове Придайн? Король Кенеу зашевелился на своем троне.

— Все это верно, — задумчиво произнес он. — Но как можем мы, тщедушные по сравнению с великанами, что жили во дни деда моего Уриена, отбросить эту завесу, когда, как ты говоришь, источник ауэна не бьет больше… и русло его иссохло и завалено камнями?

Киан помолчал. Затем заговорил снова:

— Как ты знаешь, о король, завтра Калан Май. Зал этот украсят зелеными ветвями. Молодежь нашего племени будет плясать на зеленой траве перед входом, а высокородные мужи принесут тебе дань крепким пивом и сладкими кореньями, легкой молочной сывороткой и свежим творогом. Это день, когда наши сердца вновь молодеют, хотя и отягощены они воспоминаниями об ушедших от нас друзьях, что спят в курганах, в долинах или на островах морских. Это день, когда все приходит в движение: птицы поют, леса зелены, плуги в бороздах, волы за работой, море зелено и капризно, а земля разноцветна.

Король вдруг вспомнил, что очень похожие слова говорил бард и в предыдущий Калан Май, и за год до того, и на лице его отразилось досадливое нетерпение. И тогда бард быстро перешел к делу:

— Но Калан Май не только время для того, чтобы плугу погрузиться в борозду, а кукушке куковать с ветки. Не только сынов человеческих охватывает волнение, но и тех, кто не из рода людского. Когда твои юноши и девушки будут плясать на зеленой траве перед твоей крепостью, на горных пастбищах и на лесных лужайках запоет свои колдовские песни и закружится в серебристой пляске Тилвит Тег, Дивный Народ.

Орды Аннона выбираются из своих подземных чертогов. Среди них мертвые, те наши праотцы, чьи подвиги вспоминают в пиршественных залах Тринадцати Королей Севера. Говорят, что они выходят из своих погребальных курганов и временами говорят с живыми. И те, кто умеет видеть, могут встретить их на закате или рассвете у бродов и границ, на перекрестках дорог, и у изгородей.

— Истинно, истинно! — возбужденно закричали все. Некоторые действительно сталкивались с тенями своих предков и других прославленных людей былых дней. Киан поднял руку, чтобы шум улегся.

— Вы, мужи Регеда, и вы, князья Тринадцати Королевств Севера, что вы скажете на это? Прошлый Калан Гаэф, когда все оплакивали уход лета, я поспешил на Север по дороге, что ведет через горы к пустоши Годдеу. Я искал свой ауэн, который стал иссякать к концу года. Здесь, в сердце Леса Келиддон, встретился мне ужасный призрак. Он скользил вдоль поляны от земли Придин, стремительно, как ястреб со скалы или как ветер с серого моря, все время левым боком ко мне. Когда спросил я его, что он делает здесь, он ответил, что возвращается, навестив погребальный курган Сына Монахини на горе Невайс Когда же спросил я его, что он хочет этим сказать, он немного проводил меня по дороге туда, где деревья были реже, и показал на Черную гору, что возносит главу свою над вершинами леса.

— Черная гора? Та, что посреди земель Севера? Что, говорят, касается вершиной самого неба? Но кто такой этот Сын Монахини, о котором говорил призрак? — с любопытством спросил король Кенеу. Змея на шее его сплелась замысловатыми узлами, и огонь умирающего очага блестел на желтом и черном узорах ее тела. Бард кивнул, немного помолчал в глубокой задумчивости, прежде чем продолжить:

— Сын Монахини, как мудрые называют его, будучи в Лесу Келиддон, есть не кто иной, как сам провидец Мирддин. Издалека увидел я озаренный лучом солнца зеленый холм у подножия горы, который казался островом среди черных вод морских под темным небом бури. Это, сказал мне призрак, горседд[6] Мирддина. Теперь, о король, вот что скажу я: завтра Калан Май, когда, может быть, этот Мирддин Одержимый, как и прочие живущие под землей, очнется. Почему бы всем благородным гостям не собраться здесь завтра поутру — и кто скажет, может, из уст самого Провидца Острова Придайн узнаем мы многое о том, что случится в грядущем году?

На миг тишина воцарилась во мраке королевского зала. Наверху, на стропилах, послышалась возня — всего лишь летучие мыши, что висели по краям крыши, но минута была такая, что и самые отважные воины призадумались. Однако через мгновение отовсюду послышались одобрительные возгласы. В очаг подбросили еще поленьев, пламя взметнулось вверх, и князья Тринадцати Племен Севера с горячим нетерпением смотрели на знакомые лица.

— Клан дело говорит! — вскричал старый Карадог Белое Бедро. — Я слышал от отца моего Брайхиора, что гробница Мирддина находится на горе Невайс, и скорее всего призрак знал, в каком горседде он покоится. Говорят, что ежели благородный человек сядет на этом горседде, то не уйдет он без того, чтобы не приключилось с ним одно из двух: будет он ранен либо покалечен или увидит чудо.

— Не страшны мне раны среди такого воинства, как это, — заявил король Кенеу, с гордостью обводя взглядом своих приближенных, — и буду рад я увидеть хотя бы тень чуда. Я пойду на этот горседд, и сяду там, и увижу то, что должно увидеть.

Эти слова короля показались придворному священнику кощунством, призыванием дьяволов, демонов и порождений тьмы.

— Vade retro, Satanas! Изыди! — громко вскричал он пред лицом всего собрания. — Припомни, король, что всякий, кто в душе верит в то, что Дивный Народ все еще живет в своих холмах, не войдет в Царство Небесное, поскольку верит в то, чего не может быть! Это не нравится самому Христу!

При словах этих в ярости поднялся король Кенеу и гневно посмотрел на священника. Не простой был это взгляд, а смертоносный, который мог причинить человеку великое зло. Но Божий человек, на счастье свое, тут же припомнил, как сам благословенный Кадог вызывал из могилы Кау из Придина, вопрошая этою великана о минувшем.

— Воистину, чудо это стало известно по всему Северу, — поспешно объяснял священник, — и благословенный Кадог получил двадцать четыре крестьянских двора в благодарность за свой святой труд. И потому ясно, что я ошибался, и открытие могильного кургана во имя Христа, после поста и молитв — дело почтенное в глазах Божьих.

И тогда король Кенеу снова сел и отвел свой смертоносный взгляд от священника двора своего. Но крестьянских дворов он ему не пожаловал, не упоминается также, чтобы он постился либо молился.

Итак, три дня спустя, когда солнце только начало золотить белые вершины гор, король Кенеу Красная Шея, сын Пасгена, сына Уриена, и три сотни воинов его подъезжали к склонам Черной горы. Даже в сером сумраке чащи, еще не согретой весенними рассветными лучами, являли они собой красивое зрелище. Они шли на рысях, все верхом на быстроногих конях, все богато разодетые в золото и пурпур, в одежды из самых дорогих полосатых и клетчатых тканей. Золотые застежки на плечах их и рукояти мечей тепло поблескивали в полумраке. И всю дорогу кричали они, смеялись и пели веселые песни.

Путь их вел на север от плодородной долины Ллойвенидд, где вешние луга были усыпаны яркими цветами. Были они столь же изобильны и сверкали в сиянии дня, как по ночам сверкает звездная твердыня чародея Гвидиона на лиловом куполе неба. Трудились волы и плуги, молодежь отгоняла пятнистых коров на горные пастбища, из ульев и голубятен доносились жужжание и воркование, говорившие о радости народившейся жизни. С заката до рассвета горели повсюду на вершинах холмов костры Кинтевина[7], а по склонам весело катились огненные колеса. И только плач кукушки на ветке в долине Куаог в один миг возвращал мысли людей к печали по ушедшему году, к печали о том, что все в мире стареет и умирает, о тех, чья недолгая жизнь закончилась в том году.

У брода Эрехвидд, близ разрушенной крепости Ардеридд, куда бежал Мирддин после гибели короля Гвенддолау и его дружины, свита короля Кенеу на некоторое время умолкла, ибо теперь шли они по стопам самого Провидца, когда в безумии удалился он на пустоши Годдеу. Более того, они углубились в недобрые земли Севера, лежавшие за пределами великой стены Гваол, что тянется от моря Регед до моря Удд, словно цепь, и отделяет левую часть острова от правой. К югу находится земля племен Кимри, которые живут каждый в своем владении и в своем доме в самой прекрасной земле на свете. К северу лежат голые, продуваемые ветрами горы, зловонные болота, пустынные нагорья, населенные одними только ядовитыми змеями и заполненные опасными для дыхания туманами и испарениями. Среди валунов на вересковых пустошах и в лесных зарослях летают бледные гвиллион, призраки мертвых, и тихо стонут, словно летучие мыши, среди раскатов грома в серых грозовых тучах и завывания ветра над вересковыми полями.

Но цель людей Севера была высока, и сердца их горячо бились, и даже когда они покинули широкую равнину Регеда и стали подниматься по мощеной дороге, проложенной в давно минувшие дни людьми Ривайна в горы, сердца их были полны великих ожиданий. Деревья сомкнулись вокруг них так, что солнце едва касалось теплыми своими лучами земли, но души воинов были полны возбуждения и предвкушения, от которых сердца бились быстрее, и даже смех временами слетал с их уст.

И тогда Киан-бард, что ехал рядом с королем впереди дружины, убрал арфу в чехол и показал вперед, туда, где вправо ответвлялась тропинка. Она была отмечена огромным камнем, что торчал из лесной почвы, покрытой прелой листвой. По углам были высечены на нем странные руны — словно бы великан схватил его и воткнул в землю, оставив на камне следы своих пальцев[8]. Тень каменной плиты наискось пересекала их тропу, и дыхание силы, обитающей в камне, и рунных чар струилось по прогалине — раскачивались под порывами теплого ветра голые ветви и холодным взглядом следил кто-то из сумрака корявых стволов, корней и трутовиков.

Держась подальше от огромной плиты, воинство короля Кенеу свернуло туда, куда указал бард. Даже из храбрейших немало тайком осенили себя знаком креста. В молчании отряд проехал по лесной тропе по дну долины, пересек поток и потом поднялся по склону. Вскоре тропинка превратилась в едва заметный след, вьющийся между валунами, по которому люди могли проехать только цепочкой. Там, где земля была мягкой, виднелись оленьи следы, но не было ни единого следа человека или лошади. Они вступили в пустую и недобрую землю, в которой обитали не люди, а чудовища и призраки. Здесь не закон Белого Христа и не воинство его устанавливали мир и порядок, а рогатые, клыкастые, косматые, чешуйчатые полчища Кернуна, оленьерогого владыки дикой природы, который, скрестив ноги, восседает среди волков на вершине горы Невайс, одним взглядом охватывая все затянутые туманом нагорья между Стеной Гваол и рекой Гверит на границах Придина.

Немного спустя госгордд[9] короля Кенеу выехал из тени дубравы и выбрался на голый склон каменистого холма, тут и там поросшего согбенными от ветра колючими деревьями, коричневым вереском и утесником, еще не ожившими от прикосновений весны. За ним, смутно рисуясь на хмуром небе, возвышалась огромная гора. Снег лежал на вершине и на широких склонах ее. Не слышалось здесь пения птиц, лишь поток, стремясь в темную лесную глушь, грохотал в глубокой каменистой расселине ниже каменной тропы.

Внезапно бард, ехавший впереди короля Кенеу, натянул поводья своего коня и показал налево Он что-то прокричал, но слова его потонули в шуме воды, их подхватил порыв горного ветра и унес над склоненными кустами ракитника за склон холма. Глянув туда, куда указывал поэт, Кенеу маб Пасген увидел клочок поросшей травой земли, на котором возвышался небольшой зеленый курган, круглый и гладкий, как чрево матери, носящей ребенка. Вокруг него были только голые каменистые горные склоны. По виду это была одна из тех могил, о которых поют поэты, — покрытая травой и омываемая дождями.

Сын Монахини спит на горе Невайс,
Владыка битвы, Ллеу Эмрис,
Глава чародеев, Мирддин Эмрис, —

задумчиво прошептал Киан-бард — Наверное, это то место, о котором говорил серый призрак. Ныне пришло время испытать мое искусство барда!

Был ни день ни ночь — бледный предрассветный час. Владыки Регеда и Ллеуддиниауна умылись росой, разбросали вокруг себя ветви рябины, наломанные по выходе из чащи, и улеглись на траву. Бард и король поднялись на горседд как раз тогда, когда первый луч рассветного солнца вырвался из-за склона горы — склон этот зовется Кадайр Артур, и под ним в глубоком пещерном зале живет сам император Острова Могущества, окруженный павшими воинами Кнмри.

Киан-бард плеснул наземь меда из чаши и расстелил желтую телячью шкуру, чтобы его господин мог лечь. Король Кенеу маб Пасген маб Уриен, владыка Ллойвенидда и Эрехвидда, хозяин широкого меча, гордый в зале пиршественном своем, защитник страны и вдохновитель в битве, растянулся на шкуре и закрыл глаза. Киан увидел, как гадюка, что была на его шее, расплела свои кольца и, скользнув в расселину, ушла под землю. Поднялся густой туман и окружил горседд, скрыв его от взглядов расположившихся вокруг него воинов. И показалось, что нежная музыка зазвучала в воздухе рядом с ними, прекрасная, как звон Арфы Тайрту или пение Птиц Рианнон. Внизу, на траве, князья потягивались, зевали, и веки их против воли слипались. Морок снизошел на них, сны и видения овладели ими.

Густой туман клубился у ног Киана, поднимаясь до колен, так что они с королем были как бы замкнуты в бесформенном пространстве. Гора и воздух над ней стали холодными-холодными — словно кряжи Эрири. Бард молитвенно воздел руки, в одиночестве стоя в Середине Мира, и прокричал исчезающему горному склону и пустому небу такие слова:

Черен конь твой, черен твой плащ,
Черна голова твоя, черен ты сам,
Черноголовый, ты ль — Одержимый?

Произнося эти строки, он ощутил, как сон охватывает его. Вскоре Киан заснул, как и его спутники. И пока те спали, королю и барду было во сне видение.

И было то одно из Трех Великих Открытий Курганов Острова Придайн, и свидетелем тому стал Киан-бард, тот, кто пел «Песнь пшеницы».

И показалось королю Кенеу и его спутнику, что встал из середины горседда человек, куда более могучий сложением, чем люди нынешнего времени. Одеждой служили ему звериные шкуры, редкие седые волосы ниспадали на плечи, безумным и истощенным было бледное его лицо. На месте его левого глаза была сморщенная пустая глазница. Взгляд его, казалось, был полон боли и ярости, и гневно заговорил он:

— Что тревожит тебя, о король? Зачем пробудил ты меня, ушедшего из мира людей?

Великий страх обуял короля Кенеу при виде огромного незнакомца, поскольку явился он из иных времен и слишком велики были дух его и мудрость.

— Пришел я, — услыхал он свой голос, — из краев ведомых и краев неведомых, чтобы узнать от тебя место, где умерло знание и неведенье, и место, где они родились, и место, где погребены они. И чтобы узнать эго, я должен спросить тебя, как зовешься ты, господин, и откуда пришел ты?

Незнакомец горько усмехнулся.

— Кому, как не тебе, знать это, о Кенеу, сын Пасгена, сына Уриена, сына Кинвэрха, сына Майрхиауна, сына Горгоста, сына Коэла Старого — разве ты пришел сюда не для того, чтобы найти меня? Некоторые зовут меня Эмрис — Святой. Другие зовут меня — «морская твердыня», коя и есть Остров Могущества, где правишь ты и жалкие люди твоего времени. Дураки зовут меня Сын Монахини, а злобные бритоголовые священники называют меня Мердинус — куча дерьма. Зови меня как пожелаешь, я — Мирддин маб Морврин. Я три десятка лет пролежал в снегу по бедра, дождь хлестал меня, роса пропитывала меня. Давным-давно уже я мертв. Теперь я назвал себя и исполню твое желание. Одному мне дано предсказать приход девятого вала. О чем ты хочешь узнать?

Но напрасно пытался ответить король Кенеу. Ему хотелось узнать, кто одержит победу нынешним летом — люди Регеда или полчища завоевателей-айнглов из Бринайха. Но теперь казалось ему, что эти битвы уже были, хотя исход их он понимал смутно. Перед ним как в тумане закружились короли Севера, их битвы, их крепости, их гробницы в горах Время вращалось вокруг него, как жернов в Западном Море, которое поглотило Брихана Гвидделиана. Он уже не знал, был ли он потомком королей, которые некогда правили в Регеде, — отца его Пасгена и деда Уриена, или тех, кто еще будет править, чьи имена были предсказаны ему друидами в то время, когда он стал королем. В его ушах звучал ужасный крик, что каждый Калан Май проносится над всеми очагами Острова Придайн, пронзая сердца мужей и пугая их так, что кровь отливает от щек и сила покидает их. Крик этот заставляет женщин выкидывать плод, сыновей и дочерей лишает чувств, и все животные, леса, земля и вода становятся бесплодными. Земля начинает вспучиваться и колыхаться, как океан. Деревья и башни, утесы и холмы, болота и горы дрожат и начинают падать друг на друга.

Король Кенеу понял, что расшаталась опора вращения мира, но Мирддин взял его за руку и повел в безопасное место, на самую вершину Черной горы. Там увидели они ровную зеленую площадку не больше загона для свиней. Оттуда им были видны все многоцветные края земли, что простирались под ними, окружавшее их синее море и далекий окоем, край мира. Ветер, сильнее которого не было в мире, летел над ними, но не шевелил ни единого волоска на их головах.

— Не хочешь ли поиграть в гвиддвилл[10], государь? — спросил Мирддин своего спутника.

— Да, — ответил король Кенеу.

И с этими словами сели они на траву и стали трать в гвиддвилл. Серебряной была доска, а фигурки — золотыми. И показалось королю Кенеу Красная Шея в тот миг, что у фигурок лица людей и богов.

— Делай ход! — приказал Мирддин, прежде чем король успел спросить, что значит это волшебство. Когда наклонился он вперед, чтобы исполнить приказание, Провидец начат говорить, и вот то, что поведал он. И записал все это с его слов Киан-бард, тот, что пел «Песнь пшеницы», а писал он на шкуре серой коровы.

II

ПОВЕСТЬ О РОЖДЕНИИ МИРДДИНА, СЫНА МОРВРИН

Есть такие, что говорят, будто бы мое рождение было чудом. Есть и другие, не столь учтивые. Те говорят, что будто бы родился я в городе Каэрвирддин, который (это они так думают) носит мое имя, и будто бы моя мать была тамошней святой монахиней, и будто бы ее изнасиловал король Диведа. Как хочешь, так и думай, а я поведаю тебе о том, что знаю. Впервые открыл я глаза в Башне Бели. Эта мрачная твердыня стоит на высокой скале далеко на юге, озирая с высоты бурное море Хаврен[11] и глядя в сторону Абер Хенвелен, где каждый вечер погружается в морские глубины солнце.

Я вышел из чрева матери на двадцать пятый день месяца Рагвир. Как ты знаешь, это не простой день, поскольку это день рождения самого Солнца, которое в то же время есть и Сын, Мабон. В небесах от Близнецов до Стрельца тянется Каэр Гвидион, и души ушедших скачут по этому пути вслед за Гвином маб Нуддом. Может быть, и я пришел по этой дороге, но не о той, другой жизни хочу ныне я тебе поведать.

Как обычно для этою времени года — времени мертвых месяцев, — жесточайшие бури и дожди хлещут по берегам Западного Моря. Башня Бели возвышается на мысу Тин Тагелл, вырастая прямо из скалы. Стены ее словно гладкий сланец, без единой трещины. Это величайшая крепость во всем необъятном западном краю, и друиды говорят, что грубо обтесанная скала, на которой она стоит, и есть тот самый бронзовый утес, который колдовством поднял Манавиддан маб Ллир. Башня глубоко вросла корнями в стену утеса, и ничто не покачнет ее покуда не настанет конец всему миру. Но той ночью башня на вершине утеса дрожала, и я сам видел, как морские брызги вперемешку с дождем захлестывали окно самого верхнего в башне покоя.

Некоторые говорят, что башня эта была воздвигнута в дни юности мира мастерством Гофаннона, сына нашей праматери Дон, и помогали ему, творя волшбу, чародеи Гвидион и Мат в затопляемой приливом пещере в основании скалы. Но те, кто говорит так, находятся в тумане невежества, более густом, чем тот, что окутывает саму башню: как могли светлые боги создать место, полное ночи, страха и смятения, такое, как Башня Бели?

Есть море, и земля среди него, и короли бриттов. Есть огромный и густой лес, который нужно преодолеть, и неверен в нем путь Ибо таков этот лес, что палые листья в нем, словно наконечники боевых копий, вонзаются в ноги людям. По эту сторону леса есть недобрый залив морской, полный бессловесных чудищ. И перед горой, на которой стоит замок, есть огромный дубовый лес, густой и непроходимый, и узкая тропинка ведет через него. И в начале этого пути есть раздвоенная долина, полная гадов, — мрачная обитель девяти ведьм. И есть там чан с расплавленным свинцом. И каждая из ведьм протягивает путнику кубок с вином, и из девяти кубков восемь наполнены страшным ядом.

А после этого нужно пройти по мосту-мечу, мосту ледяному, и охраняют его длинногривые львы и злобные боевые кони. У самой башни преграда тумана и бронзовый частокол, на каждом острие которого по человеческой голове — кроме одного. И на каждом черепе следы когтей злобной Морганы, живущей в воде. Но один человек все же пересек бурный залив, миновал дикий лес, прошел по ледяному мосту. Этим человеком был Артур. В ту пору явился он в чертоги Дин Бели сразиться с Урнах Гауром, привратником этого замка. Когда приблизился Артур к вратам, Урнах выбежал, чтобы обнять его. Взял Артур бревно из поленницы для защиты, и Урнах схватил его и раскрошил. Так спасся Артур и вернулся в Келливиг из своей поездки к твердыне Бели.

Ныне предназначение Дин Бели быть крепостью и оплотом от жестокого народа Кораниайд, что живет в океане и в глубоких расщелинах утесов по его краям:

В крепости Бели — холод и мрак.
Груды награбленного добра
В логове тварей ночи лежат,
Злобного племени Кораниайд.

И полчища Кораниайд несли гормес[12] — опустошение, угнетение и разрушение Острову Придайн. Они носились над своими ущельями, в тумане и ядовитых испарениях плыли над землей. И по всему королевству не было еды на столе, не было молока в вымени у коров, не было пшеничных зерен в колосе. Две трети пшеницы, молока и детей забирали они ежегодной данью.

И королем в этом месте, что зовется Башня Бели, был не кто иной, как Кустеннин Горнеу маб Минвиэдиг, которого люди называли хеуссаур зверей равнинных, лесных и горных. И не был он добрым правителем земле Керниу или королевству Придайн, а был он гормесом правителей Острова Придайн и Трех Соседних Островов, Так говорили мудрые люди, лливирион, о Башне Бели, короле Кустеннине Горнеу и гормесе Кораниайд.

На рассвете, когда прилив достиг высшей отметки и с глухим ревом врывался в расселины скал, родился я. Когда девятый вал в сильнейшей своей ярости далеко внизу ударился о берег, мать моя испустила пронзительный вопль, столь же громкий, как и тот, что каждый Нос Калан Май проносится над всей землей Придайн, раскалывая плиту, на которой лежит она. Вопль пронесся над всеми вересковыми пустошами дикого края Керниу, отдался резким эхом в туманах стоячих болот, смешиваясь с долгим громом, прокатившимся по верещаникам и холмам этой пустынной страны.

От этого крика Хенвен, свинья Даллуйра Даллбена, избавилась от чар Колла маб Коллвреви, вырвалась из своего загона в Глин Даллуйр и убежала через море Хаврен. На склоне Риу Гирвертох в суровом Эрири родила она волчонка и орленка, которых Колл отдал Менвэду из Арллехведда и Бринаху Гвидделу с Севера. Это о них говорят люди, когда рассказывают о Волке Менвэда и Орле Бринаха. Орел Бринаха жил на Динас Фараон в Эрири, где Мирддин Эмрис изрек Пророчество Дракона пред королем Гуртейрном Немощным[13].

После этого свинья Хенвен побежала в Арвон и легла отдохнуть у Черного Камня, что находится на границе суши и моря. Здесь родила она третьего отпрыска — чудовищного Ката Палуга, который был огромен, как молодой вол или конь-трехлеток. Той темной ночью Кат Палуг переплыл бурные проливы и добрался до хлебородного Острова Мои. А сам Черный Камень соскользнул в водоворот Пулл Керис и опустился на дно моря, но на другое утро и он оказался на берегу Мона, где его до сих пор можно увидеть в долине Китеннин.

Итак, Волк Менвэда. Орел Бринаха и Кат Палуг родились в тот же час, что и я. Они прожили столько же, сколько и я, и моя суть — их суть.

После того как эти звери убежали за море Хаврен, чародей Колл маб Колзреви надел птичий плащ в Глин Даллуйр, произнося стихи, в которых предсказал появление каждого из них в одной из равных третей моей жизни и о том, что они помогут моему ауэну свершить судьбу Острова Могущества.

А моей матери в эго время привиделся во сне некто высокий и могучий. Он был закутан в зеленый плащ, скрепленный брошью белого серебра, и атласная рубашка была на белом теле его. Золотая гривна была на шее его, золотые сандалии на ногах его. Он блестел, как змеиная чешуя, он обвил прекрасное тело матери моей и вложил червя во чрево ее, коим как раз и был я, Мирддин маб Морврин[14]. И ежели кто спросит меня, откуда могу я знать этот сон, то отвечу я, что одной плоти с матерью моей и вместе с нею видел ее сны.

Так случилось, что был я зачат на рассвете и появился на свет между рассветом и закатом. Потому и зовут меня «вечно старым, вечно юным», поскольку между ночью и днем лежит вся вечность.

Мое время пришло, и я выскользнул наружу. Я всегда был не по годам умным пареньком, и мне весело было видеть, какой переполох вызвало у трех повитух мое появление на свет. Мгновение они испуганно таращили на меня глаза, затем орлиные камни и прочие принадлежности их ремесла с грохотом попадали из их рук, и они бросились наутек! Одна испуганно завизжала и упала в обморок, остальные две взвыли, словно ошпаренные кошки, и вылетели, захлопнув за собой дверь. Я слышал, как эти глупые бабы бегут вниз по лестнице, визжа: «Он волосатый, как барсук! Как барсук!»

Ну, скажу я вам! Конечно, они были правы, чего уж тут говорить. Я во всем был ладным ребенком — довольно хорошеньким, смею заметить. Но должен признать, что я и в самом деле был волосатым. От шеи до пят я был покрыт чудесной мягкой шерсткой или мехом, если хотите. Она все еще была влажной и липкой, но вряд ли в этом можно винить меня — таково уж было то уютное местечко, в котором я так долго пребывал. После того как я перекусил и перевязал пуповину (тут уж научишься обходиться сам, когда рядом некому помочь), я насухо вытерся об одеяло, и минуты не прошло, как я уже был мягким и теплым, как маленький медвежонок. Что может быть прелестнее, хотя эти дурищи вопили там, внизу, так, как будто увидели чудовище, кравшее жеребят Тайрнона! Послышались мужские голоса — казалось, они пытались утихомирить женщин, хотя я заметил, что и мужчины не слишком-то стремились подняться ко мне по винтовой лестнице. Старая карга на полу лежала в обмороке, разинув рот, потому мне нечего было тревожиться за нее.

Не могу сказать, чтобы вся эта суматоха меня раздражала. В конце концов, хочется, чтобы люди как-нибудь заметили твое появление на свет. Но я возражал против слов «косматый дьяволенок», которые они то и дело повторяли — прямо как припев. Пора было осмотреться и подумать о будущем. Скажу тебе, я был весьма доволен своей гладкой пушистой шерсткой. Бешеный ветер распахнул ставни, и неразлучный с ним дождь хлестал меня, а я к этому не привык. Моя бедная мать (поверь мне, она не была монахиней, эту грязную клевету распустили дураки, которым следовало бы лучше знать, как все на самом деле было) упала на ложе и быстро уснула, все еще сжимая в руке ветвь рябины. Я подоткнул как следует одеяло, сверху накрыл ее оленьей шкурой и ухитрился подпереть ставни, запихнув в оконный проем подходящий табурет.

Конечно, когда хочется молока, его-то как раз и нет, но все-таки пора было хоть что-нибудь съесть. Где-то внизу наверняка была кухня, но, как только я направился к двери, она внезапно отворилась, и на пороге появилась толпа народу — в первый момент я принял их за сумасшедших. Я слышал, что на Иверддон есть место, называемое Глин Болх, где время от времени сходятся все сумасшедшие этого острова. Если так, то могу себе представить, каково бывает обычным обитателям этой долины (если, конечно, там есть таковые) во время такой сходки!

Во главе толпы незваных гостей был приветливый полный малый в коричневой рясе, с головой, выбритой от уха до уха. Он стоял, вцепившись в свой крест, и я догадался, что это священник. Как всегда, я оказался прав. Вскоре я узнал, что это аббат Мауган из монастыря в Роснанте, примостившемся как раз по другую сторону мыса, с подветренной стороны, так что он был укрыт от бесконечных штормов, которые относило в море. У аббата был слегка испуганный вид, хотя он и бодрился. Его буквально внесли в комнату воины и мои спятившие повитухи, что пихали друг друга, стараясь посмотреть из-за его спины. (Старая карга, что валялась в обмороке на полу, теперь села и заверещала вместе с остальными.) Я стоял в ногах у кровати и ждал — мне хотелось услышать, что они друг другу скажут. В то же время я весело улыбался им, чтобы успокоить их и покончить со всем этим безобразием.

— Этот ребенок? — спросил священник, помолчав несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями.

— Да, да, святой отец! — завизжали все три ведьмы, крестясь и подвывая. — Никто не знает, кто его отец! Наверняка это сам Враг!

— Послушайте, сударыня, — начал я с некоторой гордостью, обращаясь к самой горластой из трех, — ввиду вашего откровенного невежества мне кажется, что вы не имеете права делать такие клеветнические заявления, бросающие тень на репутацию моей матери и мою. Умоляю вас взять назад это заявление или я буду вынужден представить это дело к дальнейшему разбирательству.

На эти слова (как ты заметил, это были первые мои слова) священник улыбнулся и приказал воинам увести женщин вниз, на кухню. Когда они спустились по спиральной лестнице и их болтовня затихла, аббат Мауган снова повернулся ко мне. Он сжимал свое распятие чуть крепче, чем было нужно, но в остальном вел себя непринужденно.

— Наверное, нам с тобой нужно поговорить, — мягко начал он, садясь в кресло с высокой спинкой возле кровати. Это меня вполне устраивало, и потому я забрался на кровать и уселся, закинув свои прелестные мохнатые ножки одна на другую, облокотившись рукой на колено и подперев подбородок кулачком.

— Итак, — начал аббат твердо, но ласково, — как ты думаешь, почему эти добрые женщины так тебя испугались?

От этих слов я прямо-таки взвился. Я ничего не мог поделать со своей внешностью, которая в любом случае была не такой уж противной. Священник некоторое время с любопытством рассматривал меня, затем встал и взял большое серебряное блюдо, что лежало на столе у кровати. Выплеснув из него воду на усыпанный тростником пол, он протер его рукавом и поднес к моему лицу. Я уставился на отражение в нем и, честно говоря, изрядно испугался.

В зеркале отражался человечек, и этим человечком был я. Он был волосатым, как и я. Черты моего лица, которое я впервые увидел, были (я льщу себе) не расплывчатыми, а скорее резкими, а само выражение — довольно язвительным для новорожденного, но это меня вовсе не портило. Удивительно было то, что моя голова была покрыта чем-то вроде розовой плоской шапочки. Положив руку на голову, я почувствовал, что шапочка плотно прироста к моему темени, так что, когда я дернуя ее, мне стало больно. Да, приходится признаться, что я был определенно необычным с виду ребенком.

Аббат Мауган, должно быть, почувствовал мою неловкость, поскольку он встал и положил руку мне на плечо.

— Не ропщи, сын мой, — ласково пробормотал он, — мы таковы, какими создал нас Господь. И тебе повезло, что твоя шапочка красная. Будь она черной, то уделом твоим в жизни были бы великие горести Если женщины говорят правду, то красная шапочка означает, что в надлежащее время ты будешь обладать замечательным красноречием и также будешь предвидеть грядущее. Но, боюсь, прежде нам придется ее убрать.

Не успели эти слова слететь с уст священника, как он поднял руку и сдернул шапочку с моей головы. Я почувствовал резкую боль, но, к моему удовольствию, это было лишь одно мгновение.

— Вот! — довольно хихикнул аббат. — Это сделает тебя несколько более приятным с виду. Между тем ты должен беречь свою шапочку — она может спасти тебя в ближайшее время от утопления. Сохрани ее и не давай прикасаться к ней никакому злоумышленнику. — С этими словами он запихал шапочку в маленький кожаный мешочек, повесил его мне на шею и крепко завязал шнурок. Я не противился. Он показался мне добрым человеком и, насколько я понимал, был искренне расположен ко мне.

— Что теперь? — с любопытством спросил я. — Не пора ли позавтракать? По твоему виду не скажешь, чтобы в твоем обычае было воздерживаться от доброй пищи.

— Конечно, тебе нужно поесть, дружок, — спокойно ответил добрый святой отец. — Но мне кажется, что сначала тебе нужно ответить на два небольших вопроса, хотя бы для того, чтобы унять языки этих балаболок там, на кухне.

— Спрашивай что угодно! — бодро ответил я. — Мне нечего скрывать, и я дьявольски голоден!

— На твоем месте я был бы поосторожнее с этим словом, — ответил аббат Мауган, подчеркнуто многозначительно посмотрев на меня. Я понятия не имел, что он хочет сказать, пока следующие его слова не прояснили дела.

— Не думал ли ты о том, кто твой отец? — ласково спросил добрый священник.

— Не имею ни малейшего понятия! — весело ответил я. — А почему бы не спросить мою мать, когда она проснется? Мне кажется, что уж я-то в последнюю очередь должен это знать, поскольку только что появился на свет.

Нечего и говорить, что я очень хорошо знал, кто был виновником моего рождения. Как мог я не знать? Но, о Блистающий, с Верной Рукой Своей[15], уже тогда я понимал, что бывают вещи, которые разумнее скрыть даже от столь доброжелательных людей, как этот круглолицый священник. Мы с тобой знаем, кто и что мы, но тайна есть тайна. О Ворон мой, твоя тайна — в моем сердце.

Аббат Мауган посмотрел туда, где лежала моя мать, столь прекрасная и спокойная в невинности сна своего. Он встал и подошел к окну. Шум бури заметно утих, и он убрал табурет, который я затащил на подоконник, и распахнул ставни. Чистый, ясный свет раннего утра заполнил грубо вырубленную комнату. Далеко-далеко внизу нетерпеливый прибой шумел, перекатывая гальку, пронзительно рыдали чайки в брызгах прибоя. Аббат обернулся и посмотрел на меня. Я не видел выражения его лица, поскольку из-за его спины бил яркий свет.

— Надеюсь, вам нравится то, что вы видите? — нахально воскликнул я. Как я понял, всегда лучше держать людей в напряжении. Никогда не давай времени на размышления и захватывай врасплох — таков мой девиз.

Аббат Мауган махнул рукой, подошел и сел рядом со мной.

— Бедный мой малыш, — начал он довольно смущенно, — вижу, что ты и не подозреваешь о том, в какой опасности находишься. Вероятно, у нас очень мало времени, и лучше мне рассказать тебе, как обстоят дела с тобой и твоей матерью.

— Выкладывай! — снова пропищал я, хотя что-то в голосе моего собеседника подсказывало мне, что шутить мне осталось недолго. Аббат Мауган кивнул.

— Дело в том, — задумчиво начал он, — что правит этим диким краем король Кустеннин Горнеу, внук того Горлойса, чьей твердыней была эта башня. Как говорят люди, именно в этой комнате Эйгир, супругу Горлойса, посетил некто, кого она приняла за своего супруга На самом деле это был не кто иной, как король Утер Пендрагон, который с помощью магических чар принял обличье Горлойса, и в ту ночь зачала Эйгир прославленного короля Артура.

— Я это знаю! — не удержался я. В конце концов, уж я-то должен был это знать, не так ли, о Опора моя? Но священник пропустил мимо ушей мои слова и продолжил свой рассказ:

— Потому в эту комнату с тех пор короли Керниу не заходят, хотя, откровенно говоря, странно, что король Кустеннин счел ее подходящей для заточения твоей матери, когда его слуха достигла весть о том, что за ребенок будет у нее. Дело в том, что его друиды поведали ему, что эта женщина родит сына. На сыне этом, сказали они, лежит то, что язычники называют дихенидд, рок. Он будет жить для того, чтобы убить короля копьем, которое сам король и изберет. Король поклялся, что этого никогда не случится, и держал тут твою мать под крепкой стражей, точно в тюрьме. Поскольку твоя мать была девственницей, поначалу его страхи казались беспочвенными. Наконец настал день, было это девять месяцев назад, когда все люди побережья увидели, как с ночного неба сорвалась звезда. Они клялись, что она упала сюда, в Башню Бели. Затем они стали говорить о предсказаниях и прочих знамениях, покуда вести не достигли слуха короля Кустеннина, который в то время сражался на востоке с Герайнтом маб Эрбином, королем Дивнайнта. Он спешно вернулся, чтобы увидеть то, о чем теперь знали и говорили люди: девушка по имени Керидвен понесла дитя. Он страшно разгневался и испугался. Он приказал, чтобы на входе были сделаны ворота с тройными замками и засовами, и поставил вокруг башни три сотни своих воинов, так чтобы даже мышь не могла бы проскользнуть внутрь или выскользнуть незамеченной. Двенадцать женщин постоянно следили в комнате твоей матери затем чтобы ни один мужчина не подходил к ней. Среди язычников есть дурацкое поверье, что мужчине опасно приближаться к женщине в час ее родовых мук. Все зайцы на мысу были переловлены и перебиты, по четырем углам полуострова посадили черенки рябины. В наших кельях в Роснанте, — заключил священник, — мы, естественно, воздерживались от таких глупых и невежественных деяний, хотя я сам по настоянию короля окропил святой водой проход, связывающий полуостров с остальным островом, и вход в башню.

Можете себе представить, что я почувствовал, услышав этот рассказ. Я всего полчаса как появился на ясный свет, чтобы узнать, что я — предмет ненависти этого сумасшедшего тирана и что я заключен в тюрьме столь же крепкой, как сам Гвайр маб Гайриоэдд. Ничего себе!

— И что, — отважно спросил я (хотя в душе, скажу я вам, я отнюдь не был столь же храбр), — этот милостивый монарх намерен со мной сделать теперь, когда я все-таки родился?

Доброму святому отцу, естественно, было несколько не по себе, когда он вынужден был признаться в своих подозрениях о том, что со мной собираются покончить как можно скорее. После того, что он мне только что рассказал, это было не слишком удивительно, и я сразу же начал думать, нет ли какого-нибудь способа найти более приятный выход.

— Ты не сможешь сбежать, если решил это сделать, бедный мой малыш, — печально сказал монах. Насколько я знаю из своего опыта, монахи всегда так говорят. Но мой девиз — «Никогда не говори о смерти». Я спрыгнул с кровати и подошел к окну. Взобравшись на табурет и встав на цыпочки, я вскарабкался на подоконник. Сначала ничего не видел, кроме широкого неба и океана — серого, с белыми барашками волн, но почему-то успокаивающего своей глубиной и силой. На северо-востоке на горизонте виднелись туманные очертания Инис Вайр, острова, где, как говорят, заточен другой прославленный узник, Гвайр маб Гайриоэдд. Неплохая компания, как вы понимаете, хотя меня в моем затруднительном положении это вряд ли утешало. Изогнувшись всем телом, я воззрился в бездну.

Башня Бели возвышается на самом краю скалы. Мой взгляд скользнул прямо по ее гладкому склону вниз, вплоть до черного, крутого обрыва, о который били океанские волны, омывая ее скалистое подножие в сотне пядей под моим окном. Не слишком заманчивая перспектива. Я соскользнул назад. Это было не так-то легко (учти, сколько мне было лет). Затем я забрался на другое окно, в противоположной стене. Аббат Мауган молчал, но его печальный взгляд сказал мне, что я мог бы и не делать этого.

И снова я смотрел с высоты, более подходящей для чаек, что пролетали мимо меня с полными безнадежности воплями (думаешь, я не понимал, что они кричали?), чем для ребенка нежных лет и хрупкого сложения вроде меня. Но на сей раз передо мной лежал бурый мыс, за ним — затянутые туманом скалы и холмы дикой страны Керниу. Подходящее местечко для такого грубого и жестокого владыки, каким сулил оказаться здешний король. Однако сейчас было не до скандалов, брани и открытого возмущения.

Далеко внизу лежал лагерь войска короля Кустеннина. На расстоянии броска камня, охватывая башню полукругом от обрыва до обрыва, стояло множество кожаных шатров, перед входом в каждый торчало в земле копье с тощей красноклювой вороной на значке. Еще больше ворон было на щитах отряда воинов, стоявших между шатрами и подножием башни. Я прикинул — тут была чуть ли не половина королевского войска: все в кольчугах, копья поднимаются стеной, наконечники их тускло блестят в свете морского утра. Между рядами воинов горели жаровни с сырым плавником, у которых грелись наблюдатели и, как нетрудно было догадаться, освещавшие мою башню ночью. Бешеный ветер рвал дым в клочья и уносил прочь за море. Если бы и мне улететь вслед за ним!

В тот миг меня привело в замешательство какое-то движение среди наблюдателей внизу. Полторы сотни лиц обратились вверх, и полторы сотни пар глаз злобно уставились прямо в мое окно. Я подумал, не улыбнуться ли им и не помахать ли рукой — в конце концов, у некоторых из них у самих могли быть дома дети. Но я решил, что они не из тех людей, которым по нраву живые дети. И вправду — они пришли сюда отнюдь не ради моего благополучия. Я также должен сознаться, что в этом случае я сдержался отчасти и из тщеславия — в конце концов, у меня и зубов-то не было для того, чтобы улыбаться. Я снова сполз в комнату и подошел туда, где аббат Мауган держал полотенце на горячем лбу моей матери. Она по-прежнему спала, но металась и бормотала, словно ее мучили дурные сны.

— Но ведь они же не намерены убить меня? — жалобно спросил я у святого человека. Я ясно понимал, что он был единственной моей защитой По-прежнему придерживая полотенце на лбу моей матери, он притянул меня к себе свободной рукой. Глаза его были полны слез.

— Милый мой мальчик, боюсь, что король совершенно не знает жалости. Им движет страх, а он куда опаснее простой злобы.

— Но ведь вы же можете защитить меня? — в отчаянии вскричал я. — Даже худшие среди королей, уж конечно, должны бояться гнева Святой церкви!

— Будь это так, — ответил аббат Мауган, — то на всей этой земле не было бы нынешних напастей. Король Кустеннин Горнеу во всем рьяный христианин, кроме, боюсь, своих мыслей и деяний. Всего несколько лет прошло с тех пор, как он во главе шайки этих беззаконных разбойников, что стоят внизу, ворвался даже в церковь нашего монастыря здесь, в Роснанте. Два принца королевской крови, внуки Герайнта маб Эрбина, все преступление которых только в этом и заключалось, искали укрытия в объятиях матери нашей церкви. Я своими глазами видел, как король Кустеннин вышиб двери и убил этих двух несчастных юношей прямо у святого алтаря. Их изрубили в куски, их королевская кровь запятнала даже покров алтаря и распятие самого Христа! И лишь когда он, погрузив меч свой глубоко в тело каждого из юношей, удостоверился, что они оба мертвы, лишь тогда он, как второй Ирод, покинул церковь, оставив нам собрать их разбросанные останки и с любовью похоронить их в освященной земле. Господь в свое время отомстит за это преступление, поскольку, как говорится в псалмах: «Я убью и Я же воскрешу, Я раню и Я же исцелю, и никто не минет руки Моей». Но пока это время не настало, у нас нет другого выбора, кроме как склонить головы пред гордым тираном.

— И что мне теперь делать? — в отчаянии вскричал я, поскольку аббат торжественно встал и, перекрестив лоб моей матери, приготовился покинуть комнату.

— Сын мой, — печально ответил он, — здесь мы со Святой церковью бессильны. Будет так, как пожелает Господь. Возможно, тебе повезло, что ты так скоро покинешь эту полную разврата землю. Все, что я сейчас могу, так это дать тебе бесценный дар крещения, чтобы, если случится самое худшее, ты сразу же попал бы на небеса, чтобы вечно пребывать с Господом и святыми Его.

Все это, как ты понимаешь, не слишком обнадеживало, хотя я и видел смысл в словах этого доброго человека. Конечно, что бы ни случилось, крещение должно было совершиться. Но когда эта мысль пришла мне в голову, холодный страх заполз в мое сердце. Если короля Кустеннина и его воинов я просто боялся, то предстоящее крещение вселяло в мою душу безумный страх. Почему? Неужели я был проклят навеки или мое ужасное положение так смешало мои мысли, что я просто не понимал, чего хочу? Что-то шевелилось на дне моего сознания, как будто погребенная там мысль пыталась выбраться наружу. Я попытался ухватиться за нее, какой бы она ни была, но, прежде чем я успел это сделать, аббат Мауган прервал мои размышления. По улыбке на его лице я понял, что он догадывается о том, что творится у меня в душе.

— Хорошо, хорошо, сын мой, — ласково прошептал он. — Возможно, нам лучше оставить сейчас этот разговор. Я вернусь проведать тебя утром, и мы сможем еще поговорить.

От этих слов мне заметно полегчало, и не в последнюю очередь потому, что я понял, что завтра утром буду еще жив. Конечно, сказать, что этот добрый человек вряд ли что знал по этому поводу, значит ничего не сказать, но в моем положении и за соломинку ухватишься.

Мой друг бросил на меня последний, испытующий взгляд и отвернулся, чтобы постучать в дверь. Послышалось лязганье засовов, дверь открылась ровно настолько, чтобы выпустить моего посетителя. Затем дверь с грохотом закрылась, и снова ее прочно заперли. Я остался наедине с матерью. Мысли мои были в совершенном беспорядке. Мать металась в лихорадке под одеялами, и мне казалось, что ей очень худо. Мне было жаль ее, но, чтобы быть честным до конца, я как-то отстраненно смотрел на нее. Хотя именно она недавно родила меня, у меня было странное ощущение, что я просто прошел сквозь нее, что она послужила лишь орудием или средством моего появления на этом свете, и не более. Мое зачатие и рождение произошли не в этой мрачной комнате, в этом я был уверен. По крайней мере если это и произошло здесь, то не так, чтобы это имело для меня хоть какое-нибудь значение. О, Боже, чувствую, я объясняюсь не так ясно, как мне свойственно. О, Опора моя, Ясное мое Око, это Тебе все ведомо, и, несомненно. Ты объяснишь все, когда Тебе будет угодно!

В последующие двенадцать дней я был предоставлен самому себе. Пришли женщины и забрали мою мать, которой, как они объяснили в ответ на мои протесты, будет предоставлен надлежащий врачебный уход в монастыре Роснант, один из монахов которого славился как искусный лекарь. Это было правдой, я узнал это от самого аббата Маугана. Моя мать в свой срок поправилась, а о ее зачарованном котле я, может быть, еще расскажу.

Прежде чем я продолжу, я должен кое о чем упомянуть — я мало уделил этому внимания, хотя это потом сыграло важную роль в моей небезынтересной жизни. Добрый аббат снова укрыл мою мать, и женщины приготовились поднять ее и переложить на носилки. Все столь же заботливый, он благословил ее, коснувшись распятием четырех углов ее постели. Вдруг он вскрикнул — когда мою мать, все еще мирно почивавшую, подняли с кровати, он увидел, что на простыне она оставила некую вещицу. Я увидел это, но в то время я не понимал, что это такое. Я услышал, как аббат Мауган вздохнул и что-то удивленно пробормотал. Затем, позаботившись, чтобы женщины не заметили того, что он делает, он спрятал это «что-то» в складках своей рясы и поспешил вслед за ними прочь из комнаты, бросив, однако, на меня многозначительный взгляд.

Как бы медленно ни тянулись последующие двенадцать дней, для меня они шли недостаточно медленно, скажу я тебе! На следующее утро аббату Маугану было позволено снова посетить меня, и он сказал, что прошел слух, будто бы король Кустеннин не вступит на полуостров, пока не пройдут Опасные Дни (трижды по четыре костра были зажжены по сторонам полуострова). На двенадцатый день тем не менее он присоединится к процессии Лошадиного Черепа, в ее обходе и в этот день произойдет знаменательное событие. А не связано ли будет это событие с моей несчастной судьбой? Я задал этот вопрос твердо, но сердце мое билось быстро, как крыло зимородка. Аббат Мауган не ответил, но его потупленный взор был достаточно красноречив. Словно мне нужно было об этом говорить!

О, эти двенадцать долгих дней! Они показались мне двенадцатью месяцами, годами, столетиями! Первые четыре дня бури продолжали завывать вокруг моей башни. Большую часть времени было так темно, что я едва отличал ночь ото Дня, и лишь молнии временами освещали ослепительным светом мой маленький мир. Я чувствовал себя одиноким на своей вершине Я уплывал от земли и моря, от бурь и круговерти хаоса, что кипели там, внизу. И лишь кольцо огней внизу у башни говорило мне, что, когда минет тьма, хоть что-то в мире останется постоянным.

Много, много тягостных часов провел я, глядя на лик моря. В своей высокой башне, выраставшей над самым обрывом, я был как раз там, где сошлись в схватке земля, море и небо. Каждый раз, пересекая комнату в башне, я невольно воображал себе, будто бы выхожу из моря на сушу и обратно, пока еще не принадлежа полностью ни тому, ни другому. Но именно море очаровывало меня. Даже отрываясь от узкого окна, я помнил о его неизменном присутствии. Хотя ничто не могло поколебать могучей скалы и выраставшей из нее твердыни, что служила мне пристанищем, мне казалось, будто бы волны прибоя вздымаются и опускаются внутри меня и в воздухе вокруг меня.

В этой темноте и мраке, среди воображаемого крушения времени и пространства я мог подумать, что по-прежнему нахожусь во чреве матери моей Керидвен (иногда я так и думал). Я начинал думать, что ночь души моей никогда не минет. Но наутро пятого дня она минула — солнце пробудило меня на заре таким веселым и ярким светом, который и вообразить в это время года трудно. Это длилось несколько дней, за которые я почти сумел выбросить из головы надвигающуюся на меня беду. Когда я не спал, я проводил время, высунувшись из выходящего к морю окна, и следил, как чайки, взмахивая крыльями, скользят по воздуху так близко, что я почти мог коснуться их. Они были подобны бликам на волне, белы, как снег на вершинах гор, как полная луна. Они качались, словно осколки солнечного света на океанских бурунах, рукавицы моря: быстрые, гордые, пожирающие рыбу птицы Манавиддана маб Ллира.

Больше всего поразило меня, как легко, без усилий скользили они в незримой стихии. Едва заметное движение мускулов требовалось им, чтобы нырнуть, взмыть в высоту, парить в воздухе, а затем, чуть изменив наклон крыла, скользнуть прочь вместе с порывом крутящегося ветра, чтобы с великолепной точностью опуститься прямо на острый выступ скалы, на котором едва хватало места для их перепончатых лап. Изо всех тварей земных они живут в самой яростной и негостеприимной из стихий. Бури сотрясают утесы, выворачивая деревья с корнями и швыряя на сушу сам океан. И все же морские птицы спокойно плавают в нем, доверяясь королю, что лежит на песчаном ложе. Они используют его силу для собственных целей, понимая природу его бытия, и применяют слепую силу ветра для того, чтобы подняться к небу ближе, чем прочие сотворенные существа.

Он, до Потопа рожденный.
Тела и крови лишенный,
Он лет своих не считает.
Ни смерти, ни друга не знает, —

бормотал я про себя, часами глядя на кружащихся и кричащих чаек.

Много десятков столетий
Он прожил на этом свете,
Земного лика огромней —
Живущий, хотя не рожденный.
Добро и злодейство несущий,
Незримый и вездесущий,
Он тот, кто все разрушает,
Он тот, кто кары не знает
И не ведает покаянья…

Я тоже мог доставить себе удовольствие поучаствовать в мистерии Океана. Внизу, подо мной, он раскрывался во всей своей бесцельной красе и силе, гоня строй за строем белогривую свою конницу в притворном наступлении на приземистые береговые валуны, игриво перекатывая их со скрежетом, который дрожью отзывался во всей Башне Бели. Меня так и тянуло вытянуться и посмотреть вниз, на их бурную схватку, а затем взглянуть на дальнюю равнину открытого моря. После тяжелых дождей предыдущего дня воздух был сверкающе чист, и на северо-востоке на горизонте я мог различить окутанный туманами остров, где, как говорят, Гвайр маб Гайриоэдд стенает в своем вечном заточении.

Поверхность океана казалась странно неподвижной, испещренной морщинками бесчисленных волн и яркими пятнышками бурунов, что шли друг за другом на равном расстоянии. Ощущения движения или глубины не было. Она казалась бугорчатой, лоснящейся шкурой какого-то чудовищного змея, неподвижно лежащей у моих ног. Только там, где все сходилось, там, где в вышине сидел я, можно было говорить о Движении, глубине, беспредельной мощи и всепожирающей тьме, скрывавшей тысячи миров, о которых мы в нашем мимолетном поверхностном существовании забыли.

Я осознал и то, что глубина отражает и хранит эти другие бескрайние миры, по нижнему краю которых мы ползаем. Тени огромные, как кантрефы[16] былых королевств, нависали или скользили с немыслимой быстротой над спокойным маслянистым блеском моря, меняя очертания в мгновение ока. Солнце пробивалось из-за облаков, низкими косыми лучами с волшебной быстротой пробегая по золотой луже океана и заставляя меня охватывать всю его ширь одним восхищенным взглядом. Ночью почти с такой же легкостью читалась и мерцающая книга неба, отраженная в зеркальной глубине. Так Котел Поэзии и Мудрости лежит внизу, и наверху, и повсюду, проявляясь в ауэне, который вдохновляет бардов и провидцев, становясь поводырем в низменном, шумном и быстро преходящем мире людей.

Несмотря на все мое любопытство и восхищение при зрелище яркого мира, в котором я так недавно оказался, временами на меня накатывали острейшие приступы страха. Иногда, когда я смотрел вниз, в хмурую бездну вод, меня охватывало головокружение и я ощущал желание быть затянутым в нее, унесенным от утесов и ложа океана в забытье запредельной тьмы. Как волшебные насекомые, которых Нудд Ллау Эрайнт разбросал в воде для того, чтобы уничтожить злобный народ Кораниайд, распадусь и я на девять составляющих, на грязь и воду девятой волны, цветы и крапиву — на три капли, что остались после года и одного дня кипения в полночном котле Керидвен.

Однажды на остром выступе скалы появились два баклана. Они стояли там — черные, резкие, угловатые. Я расхохотался, увидев, как мои глупые стражи стреляли с обрыва. Их стрелы попадали в камень и падали вниз, пронзая вздыхающую поверхность моря, но мрачные нахохлившиеся птицы даже не шевельнулись ни разу. Перепуганные воины побежали назад, в кольцо костров. Я показал им язык — все, что я мог сделать, чтобы не издеваться над ними вслух.

К концу первой недели на мой подоконник прилетела маленькая птичка с вздернутым хвостиком и спрыгнула на пол, туда, где луч света нарисовал на плитах широкую золотую полосу. Мы сразу же подружились, и я счел такое доверие за добрый знак. Полуднем того дня аббат Мауган пришел меня навестить и снова стал меня уговаривать позволить ему окрестить меня. Это не было для меня неожиданностью, и теперь, когда я успел поразмыслить над этим, я не видел никакой особенной причины отказывать этому доброму человеку в его желании. Никто не помешает снести голову некрещеному ублюдку, но у невинного дитяти, только что принятого в лоно церкви, наверняка не будет недостатка в заступниках. Если то, что аббат Мауган говорил мне по поводу милого характера короля, правда, то шансы у меня на самом деле невелики. Но и малый шанс все же шанс, а альтернатива в любом случае была слишком неприятной.

— Хорошо, — нехотя уступил я. Мой друг был настолько доволен, что мне стало даже немного стыдно от того, что я не проявил большей радости. Однако он настолько спешил совершить крещение, что мое поведение не слишком тревожило его. Вмиг он обернул мне плечи полотенцем, осенил меня знаком Креста и затараторил:

— Господь, Отче Пресвятой, Всемогущий и Вечный! Изгони дьявола и все язычество из этого человека и из головы его и из волос его, и из темени его, и из разума его, и изо лба его и из очей его, и из ноздрей его, и изо рта его, и из языка его и из подъязычья его, и из глотки его, и из гортани его, и из шеи его, и из груди его, и из спины его, из всего тела его внутри, и из отверстий его, и из рук его, и из ног его, и изо всех членов его, и изо всех связок тела его, и из мыслей его, и из слов и деяний его, и да будет все поведение его отныне и впредь чрез Тебя, Йессу Грист, Владыка!

Ха! Уж после этого дьяволу действительно мало где будет спрятаться. Представь себе, я действительно подумал о том, не запрятался ли он еще где-нибудь — бывает, что такие вот торжественные случаи будят во мне самое худшее. К счастью, аббат не собирался снова изгонять злодея более изощренным способом, заставив меня согласиться отречься от него и его деяний Все было в точном соответствии с обрядом, иначе я мог бы подумать, что во всех этих разговорах о дьяволе было что-то личное. Добрый малый тревожился и стремился закончить обряд как можно скорее. В следующее мгновение он подул мне в лицо, положил мне в рот соль и помазал мне грудь и спину маслом, бормоча все время молитвы.

Все было сделано очень быстро, но, когда он дошел до окончательного благословения, мне показалось, что он упустил две вещи. Во-первых, большая часть обряда выполнялась во имя очистительной силы святой воды, в которую я должен был быть погружен — за исключением того, конечно, что меня не окунали в святую воду Во-вторых, в заключительных словах он призвал несуществующее собрание помолиться за «нашего брата», после этих слов он немного помедлил, и я понял, что в этот момент должно быть провозглашено мое христианское имя Я спросил об этом, и монах озадаченно посмотрел на меня.

— Мне кажется, что от тебя мало что можно утаить, сын мой, — признался он — Ты, конечно, совершенно прав. Король, разрешив мне совершить обряд, не позволил мне принести сюда купель, в которую тебя нужно было погрузить. О твоей матери Керидвен и ее Котле ходят странные слухи, и они, несомненно, достигли ушей короля, и теперь он как дурак всего опасается. Но не бойся, — продолжал он со странной улыбочкой, — мне кажется, что твое погружение в купель лишь отложено ненадолго, что при нынешних условиях вполне допустимо.

Мне любопытно было знать, что он имеет в виду, но еще сильнее хотелось узнать свое имя. Без имени вряд ли можно считать человека человеком — воистину, у кого нет имени, тот не существует.

— Почему вы не дали мне крестильного имени, как другим? — жалобно спросил я.

— Потому, — многозначительно ответил монах, — что я дал торжественную клятву не делать этого — таково было условие, при котором мне вообще было позволено осуществить это таинство.

Я был потрясен.

— Чувствовал я, что есть тут что-то неладное, — вырвалось у меня, — но это уж слишком! Почему я не могу иметь имени?

Аббат Мауган сочувственно улыбнулся мне.

— Как я уже говорил тебе при твоем рождении, королевские друиды сказали ему, что он обречен умереть от руки Безотчего Сына. Это, считали они, можешь быть только ты. И в предсказании своем они называли тебя именем, которое мне запрещено было давать тебе по совершенно очевидной причине.

— Значит, у меня все-таки есть имя! — не удержался я.

Аббат неодобрительно поднял руку.

— Имей терпение, сын мой, и выслушай меня. Вот что посоветовали королю его друиды. Дихенидд, что там ни случись, все равно свершится. Но есть обстоятельство, при котором его можно одолеть. Если королю Кустеннину предназначено умереть от руки человека, носящего некое имя — и если этот человек еще не имеет нужного имени, — то дихенидд, конечно же, не будет иметь силы. По крайней мере в это верят король и его друиды. И потому, чтобы исполнить клятву, которую я дал нынешним утром на алтаре самого святого Докко, я должен окрестить тебя, но не давать тебе имени. Я уверен, что провел я все согласно канону, но не в моих силах сделать еще что-либо.

М-м-м. Это было мучительно. Но, прежде чем я успел настоять на продолжении обряда, аббат Мауган поднял руку, осенил меня знаком Святой Троицы и провозгласил последнее торжественное благословение, призывая тело и душу мою очиститься святою водой (которой не было). Он замолк и стоял, глядя на меня с улыбкой. На лице его было ласковое, но странноватое выжидательное выражение. Я забормотал какие-то слова благодарности, хотя у меня было неотвязное чувство, что все идет более чем просто чуть-чуть неправильно.

— Ты ничего не чувствуешь, сын мой? — спросил аббат с почти проказливой улыбкой. Мне трудно было что-нибудь сказать. Я понимал, что он желает мне добра, но, честно говоря, мне было немного обидно, что он все время говорит, будто бы во мне есть дьявол. Чего он на самом деле хочет этим добиться? Как бы там ни было, в тот миг я чувствовал только то, что мне очень холодно, и мне очень хотелось, чтобы мой добрый друг убрался отсюда и я мог снова запрыгнуть в постель.

— Ты ничего не заметил? — снова спросил он. — Ничего не изменилось?

Я посмотрел вниз, поскольку мне показалось, что он многозначительно рассматривает мою не слишком великую персону. И тут же взвизгнул от изумления — моя шерстка, которая до сего мгновения покрывала мое тело жестким коротким мехом, как у выдры, вся осыпалась и лежала у моих ног, словно надо мной поработал цирюльник. Отбросив простыню, в которую я был завернут, я увидел, что тело мое стало таким же гладким и розовым, как у любого из сыновей Адава! Я не знал, что и думать о таком неожиданном изменении. Сокрушенный холодом и растерянностью, я забрался в постель и натянул на себя одеяло до самого подбородка.

— Видишь, — объяснил аббат, собираясь уходить, — хотя крещение еще не окончено, дух Господа нашего уже трудится над тобой. Твой отец дьявол (я так его называю, хотя ты можешь предпочесть другое имя) одарил тебя твоей шерсткой, а также силой ясно видеть прошлое. Теперь, по милости Господней, ты избавился от внешнего признака своей дьявольской сущности. Вдобавок ты увидишь, что теперь обладаешь новой силой видеть будущее. Я горячо надеюсь, что ты будешь использовать этот дар, служа Господу, который и дал тебе его, и полностью оставишь служение своему прежнему Хозяину.

С этими словами он покинул комнату. Когда утих грохот засовов, я сразу же принялся обдумывать эти странные изменения. В целом я не слишком печалился об утрате моей шерстки, пусть теплой и, на мой взгляд, красивой, но явно послужившей главной причиной того страха и отвращения, которые вызывал мой вид у всех, кроме доброго аббата. Но что такое он говорил насчет прошлого и будущего? Я закрыл глаза, чтобы посмотреть, вправду ли я обладаю всеми этими пугающими свойствами, которые мне приписывали. Мысли мои, однако, были в смятении. Перед взором моим прошла череда королей с золотыми гривнами — на некоторых были ужасные раны, другие гордо и славно шествовали в блеске своих доспехов, двое из них были одеты в тусклые монашеские рясы, и лица у них были изнуренными и носили печать вины и забот. Я не узнал никого из них, но мне стало любопытно, не было ли там моего злобного короля Кустеннина Горнеу.

Это видение перешло в другое. Я увидел в небесах битву воинств, а над нею ярко и яро сверкали звезды. Среди них тянулась бесконечная череда мертвых, и, к удивлению моему, во главе процессии шел я. Небеса начали вращаться, поначалу медленно, затем все быстрее. В середине вспыхнул яркий, чисто-белый свет, и в этот водоворот затягивало меня, меня и всех моих спутников. Испуганно оглядевшись, я увидел какие-то смутные картины, которые складывались из звезд и разноцветных облаков — гигантские изображения людей и чудовищ, львов, кабанов, грифонов, орлов. Они поясом охватывали небо. Когда я в первый раз посмотрел на эту огромную панораму, мне показалось, что в ней есть какой-то узор, какой-то смысл, который я могу уловить. Но когда я попытался это сделать, все беспорядочно расплылось, образы перемешались и распались на бессвязные, исчезающие части. Внезапно я очутился один среди пустоты. Я брел, спотыкаясь, в темноте пространства, которое больше не было мне опорой. С ужасом посмотрев вниз, я увидел поверхность бесконечного океана, неподвижного и спокойного. В нем отражались звезды и планеты, снова вставшие на свои места на доспехе небес Теперь, когда я стал опускаться в это великое море, мой страх, как ни странно, ушел, и я жаждал лишь одного — погрузиться еще глубже в одиночество его темных бездн, спрятаться от пустоты воздушного пространства надо мною и вокруг меня. Я ударился о стеклянную поверхность этого космического океана без плеска или дрожи и с благодарностью погрузился в ею сумрачные глубины.

На самом деле я заснул, утомленный произошедшим и опустошенный всеми этими недобрыми и странными вестями. Когда я проснулся, уже загорелся рассвет нового утра. Чудесное яркое солнце нескольких последних дней исчезло, и небо было серым и облачным, словно в холодном месяце Ионаур. Насколько я помнил, мне оставалось жить еще один день. Был ли тогда смысл в моем сне, так прочно врезавшемся мне в память? Весь этот день я раздумывал над странными словами аббата Маугана. Неужели я действительно могу прозревать и прошлое, и будущее? Образы появлялись и таяли где-то на краю моего сознания. Иногда они украдкой вспыхивали в виде чудовищ, демонов, божественных героев. Мне казалось, что я вижу Дивный Народ, пляшущий в хороводе вокруг меня, насмешливый и зовущий.

День разгорался, и стихии снаружи становились все беспокойнее и злее. Высокие волны яростно бились о скалы, хлестали по подножию Башни Бели Мне казалось, что они пытаются добраться до меня и унести с собой, под волны вечного прибоя. Раза два прибой призывно плеснул пеной по моим ставням, которые я закрыл от дождя. Я не откликнулся. Я лежал в постели, лихорадочно ворочаясь с боку на бок. Я бредил. Видения все живее теснились в моем воображении. Мне казалось, что я вижу всю историю царств земных, но не по порядку, и я не имел понятия, где прошлое, настоящее и грядущее. Я видел все так живо, будто сам находился в гуще событий, — передо мною разворачивались разрушения и угоны скота, добывания женщин, битвы, ужасы, повести о смерти, пиры, осады, приключения, бегства влюбленных и грабежи.

Так я провел всю ночь и, проснувшись, увидел, что настал день, который тиран назначил для моей смерти. Как я узнал, это был день, который христиане называют Иствилл, День Звезды, в который Христос был крещен в водах реки Иорддонен, и Дух Господень снизошел на него с небес. Но король Кустеннин, хотя и христианин с виду, все еще придерживался старых обычаев и решил присоединиться к Обходу Лошадиного Черепа, что совершают в честь владычицы Рианнон, которая в этот день посещает усадьбы людей.

Вскоре после первого круга одна из старух, что прислуживала мне, вошла в комнату с накрытым подносом, напевая своим надтреснутым голосом странные вирши.

Грядет король под белым льном, под саваном
Грядет король — так славьте же, явился он!
Грядет король — и расцветает дивный сад,
И слаще меда яблоки в саду висят.

Она поставила свое приношение на пол рядом с моей кроватью и ушла, бормоча что-то неприятное — мне так послышалось.

Усевшись на краю кровати, я наклонился и осторожно приподнял полотно. Под ним была квадратная дощечка с надписью по кругу в середине, из которой к углам тянулись четыре диагональных деревянных ребра. На каждом из углов было прикреплено яблоко, а в середине дощечки была маленькая веточка, с виду похожая на крошечное деревце. На его верхней веточке на шнурке висело безжизненное тельце той самой маленькой птички со вздернутым хвостиком, которая помогала мне скрасить одиночество. Она качалась в петле, шея ее была свернута — как я догадался, это было злобное предсказание моей грядущей судьбы.

Несколько минут я со скорбью глядел на моего несчастного маленького друга, поданного в таком странном обрамлении. Затем я стал раздумывать над смыслом этого непонятного сооружения, поскольку смысл тут точно должен был быть — неважно, понимал ли его тот, кто это сделал, или нет. Я решил действовать с должной предосторожностью, поскольку, как мы говорим: «Что привязано к спине коня Малена, сползет под брюхо». Сама дощечка сразу же привлекла меня, поскольку очень напоминала мне (пусть и в уменьшенном виде) доску для игры в гвиддвилл.

В этом случае дерево должно было изображать Верховного Короля, а яблоки по углам — младших королей — на Севере и Юге, Востоке и Западе. Сходство было таким разительным, что никак не могло быть случайным. Но почему же вместо обычных пешек были яблоки и птичка на ветке?

Здесь была какая-то тайна, и, несмотря на мое ужасное положение, я тотчас же полностью погрузился в попытки разгадать ее. Я рассеянно попробовал посмотреть на нее как на настоящую доску для гвиддвилла и попытался было передвинуть одно яблоко внутрь, туда, где оно защищало бы короля. Но, поскольку обычных клеток на доске не было, это оказалось невозможно, и я вместо этого с голоду стал есть яблоко. И пока я его ел, откуда-то из глубины моего сознания всплыл обрывок стиха:

Душистая яблоня в нежных цветах,
Корни в земле, голова — в небесах.
Что там, бледноцвет, в Гофана садах?

Я бессознательно произнес эти слова вслух, но, прежде чем я успел задуматься над их смыслом или над тем, с чего это они пришли мне в голову, мои размышления были нагло прерваны — из-за двери послышался грубый голос:

— Там, мой юный друг, то, что господин наш король ждет, что ты окажешь ему честь и составишь ему компанию там, внизу!

С этими словами дверь с привычным грохотом засовов отворилась, и в комнату шагнул дюжий чернобородый воин. Увидев, что я сижу на кровати, набросив одеяло на голые плечи, он подошел ко мне, сгреб вместе с одеялом и перебросил через плечо, словно барсука в мешке. Трясясь на его широкой спине самым пренеприятным образом, я увидел, что меня быстро несут вниз по винтовой лестнице. Я пытался сохранять достойный вид (и, возможно, отвагу), продолжая поедать яблоко, но в таком положении все это давалось мне не без труда.

Вскоре тряска немного улеглась, и, судя по приглушенным звукам, которые я принял за рев моря, я понял, что мы вышли из башни. Тащивший меня воин не остановился, и я услышал на ходу, как он своим грубым голосом кого-то приветствует или кому-то отвечает. Но куда мы шли? Несколько раз я слышал, как упоминали о короле, и нетрудно было догадаться, что меня несут в такое место, о котором мне и думать бы не хотелось Вскоре, к моему удивлению, мне показалось, что мой страж спускается еще по какой-то лестнице. Когда воин стал скорее сползать вниз, чем просто спускаться, я догадался, что мы, наверное, подходим к обрыву. Возможно, мы дошли до дамбы, соединявшей полуостров с материком узким перешейком.

По вновь начавшейся тряске и ворчанью тащившего меня воина я предположил, что теперь он не спускался, а с некоторым трудом карабкался, а затем я внезапно почувствовал, что воин выпрямился и мы пошли легко и спокойно по гладкой поверхности. Мгновением позже меня бросили на мягкую землю. Одеяло раскрылось, и глаза мои ослепило огромное небо, и я вынужден был тереть их кулачками. Я слышал, как неподалеку волнуется прибой, перекрывая голоса людей и крики чаек.

Я мало-помалу открыл глаза и огляделся. Мое одеяло лежало на узком берегу, в песчаной бухточке, открытой постоянному прибою. По обеим ее сторонам уходили под воду острые скалы, словно челюсти чудища бездны. В их трещинах и в нагромождениях валунов, которые злоба Кораниайд низвергла с вершин утесов и подняла из бездн океана, лежали разбросанные кости и изорванные морем клочья кожи — не могу сказать, была ли то людская кожа или шкуры зверей. Честно говоря, в тот момент мне не слишком хотелось все это близко рассматривать.

Надо мной возвышались черные на фоне поднимавшегося солнца утесы. Я все еще беспомощно лежал на спине и Дрыгал в воздухе толстенькими ножонками. Я повернул голову на голоса. Там я увидел пару десятков или около того воинов в полном доспехе, с копьями и щитами. Рядом с ними, словно лучик утешения во мраке, стоял мой друг аббат, спрятав руки в широких рукавах рясы. Я старался поймать его взгляд, но он повернул голову и посмотрел куда-то вверх позади меня.

Слегка повернувшись всем телом, я проследил его взгляд и сразу же догадался, что здесь находится мой страшный враг. Ибо там, на низкой каменной площадке у подножья утеса, стоял темноволосый и темноглазый человек с золотой гривной на шее и — вот уж не лучшее зрелище! — плотно завернутый в жесткую бычью шкуру. На голове были рога, а копыта и хвост болтались внизу.

Возможно, ты сочтешь меня предвзятым, если я скажу, что чувствовал, как каждая пора тела короля сочится злобой Но достаточно было мельком посмотреть на его низкий лоб в тени надвинутой на него шкуры с бычьей мордой, чтобы понять, что именно в нем кажется зловещим. Дело в том, что из-под тяжелой, серовато-коричневой шкуры с мертвыми глазами и высохшими ноздрями торчала пара узловатых выступов, живые наросты на лбу короля, что казались повторением чужих кривых рогов над ними. Теперь я понимал, как король Кустеннин получил прозвище, под которым он был известен среди королей Острова Могущества — «Рогатый». Пара низких тупых рогов была на нем печатью позора. Размерами и видом своим они напоминали человеческие пальцы. Хотя он явно и не пытался скрыть свое уродство, было нетрудно догадаться, что это сильно смущало его дух. Или, может, это позорное уродство отражало то смятение, что уже жило в его душе, — не знаю.

Король опирался на короткий дротик. Его наконечник с красивой насечкой сверкал, когда он то так, то сяк поворачивал его — как мне показалось, немного нервно. Это наверняка и был король Кустеннин, а угрюмый подросток рядом с ним был, наверное, его сын или племянник, который однажды унаследует королевство Король в свой черед посмотрел на меня, но, как мне показалось, он избегал моего взгляда. Кустеннин показал на меня дротиком и что-то гневно крикнул своим людям. Хотя мой конец неотвратимо приближался, я с каким-то глупым удовольствием внезапно осознал, что король испуган не меньше меня, если не больше. Его оружие было не для войны, это был какой-то ритуальный символ, с помощью которого он надеялся отвратить любую злую силу, которой, как он боялся, я обладал. Тут я вспомнил о дихенидде и понял его опасения.

По приказу короля его воины ступили на песок, выставив копья и прикрывшись щитами, словно перед ними было самое грозное вражье воинство, а не голенький беспомощный младенец на одеяле. В одно мгновение кольцо щитов сомкнулось вокруг меня и копья поднялись надо мной, чтобы, вне всякого сомнения, в следующий миг вонзиться в мое беззащитное тело. Я услышал, как король пронзительно выкрикнул следующий приказ и крик этот подхватили чайки, качавшиеся на волнах под обрывом, и закрыл глаза. Теперь, О Золотой, Блистающий, настало время тебе отвратить беду от меня!

Я ждал — целую вечность, как показалось мне в моем слепом страхе. Но потом, когда ни единое острие не вонзилось в мою плоть, в мои кости, в мои едва сложившиеся связки и жилы, я приоткрыл глаза и огляделся, все еще ожидая худшего. Вокруг меня стояли воины, каждый целился в меня копьем — расплывчатое кольцо острых точек. Они, однако, оставались неподвижными, как изображения Друстана маб Таллуха, встретившиеся в зачарованной галерее короля Марха[17].

В круг вошел мой пухленький приятель аббат вместе с двумя рабами (я так решил по ошейникам на их шеях). Аббат Мауган быстро проговорил свои заговоры, временами виновато поглядывая в мою сторону. Рабы несли большой раскрытый кожаный мешок. Они опасливо подняли меня и засунули внутрь, а король все это время нетерпеливо выкрикивал какие-то приказы. Затем оба раба ухватились за мой мешок и побежали к морю. Значит, они собираются меня утопить! Я вспомнил свой сон и понял, что он был вещим.

На самой границе суши и моря, где набегал и отступал прочь прибой, беспорядочно толкавший пустые раковины — на фут туда, на фут обратно, — мои носильщики остановились и удалились как можно быстрее. На меня упала тень. Я глянул вверх и увидел аббата Маутана.

— Что они собираются сделать со мной? — спросил я, не в силах сдержать две искренние детские слезинки, что покатились по моим щекам.

— Сделать? — ответил мой друг (я до сих пор считал его Другом). — Они ничего не сделают с тобой. Эти глупые люди оставляют морю доделать их нечестивое дело — caeci educti a caetis, foveam cadetis. Слепые, ведомые слепыми, в яму упадете.

— Значит, они собираются утопить меня?

— Они тебя топить не собираются. Они боятся убивать тебя. Ты останешься здесь, в завязанном мешке, пока прибой не унесет тебя и вечно отверстая утроба моря не поглотит тебя.

Перспектива такого медленного и страшного конца показалась мне еще более ужасной, чем даже незамедлительная смерть от рук грубых королевских копейщиков.

— А ты можешь сделать что-нибудь, святой отец? — малодушно взмолился я. — Почему они боятся меня и почему они не убьют меня прямо на месте?

Аббат улыбнулся.

— Послушай, сын мой Может, дело еще не так безнадежно, как кажется. Король действительно намеревался заколоть или удавить тебя, пока я не указал ему на одну вещь, ускользнувшую от его внимания.

— И что же это было?

Король что-то гневно выкрикнул, и на лице аббата появилось опасливое выражение.

— Я не должен больше говорить, — прошептал он, — чтобы этот тиран-богохульник не переменил своего решения Я просто спросил его, дорогой мой мальчик, вправду ли он уверен в том, что в тебе таится его смерть. «Конечно же, — сердито ответил он. — с чего же еще мне возиться с ним?»

«В этом случае, — сказал я, — не лучше ли тебе поостеречься, о король? Поскольку если этот младенец действительно должен послужить причиной твоей смерти, то отсюда непременно следует, что ты умрешь раньше его. Убей его — и если дихенидд воистину должен свершиться, то сначала должна случиться твоя смерть — хотя бы мгновением раньше!»

Великолепно! Почему я сам не подумал об этом? Но аббат Мауган нетерпеливо поднял руку. Король почти обезумел от нетерпения. Он колотил древком дротика по скале, на которой стоял, и орал на аббата, чтобы тот заканчивал побыстрее.

— Потому, видишь ли, — быстро продолжал мой покровитель, — прикончить тебя оставят морю. Океан — не король отнимет твою жизнь. Но не страшись, — возгласил он, — у тебя есть то, что убережет тебя от смерти в воде, если я не ошибся.

Он показал на маленький мешочек на кожаном шнурке, который повесил мне на шею во время первой нашей встречи. Если ты помнишь, в нем была та самая шапочка из плоти, которую добрый аббат снял с моей головы после моего рождения, заявив, что каким-то волшебным образом она наверняка спасет меня от утопления.

Позади нас раздался крик, затем послышались бессвязные вопли. Мы с моим собеседником в изумлении оглянулись. Король Кустеннин, вне себя от гнева и страха, шагнул к краю своего каменного наблюдательного пункта, крича аббату, чтобы тот немедленно заканчивал.

— Завяжи мешок, и пусть море исполнит приговор! — проревел он, перекрывая ветер. — Ты что, не видишь, что волны уже плещут о подножье моей морской крепости? — Он указал своим дротиком туда, где белопенные волны снова начали бросаться на подножье скальной стены, над которой на фоне стылого неба возвышалась темная Башня Бели, окутанная туманом твердыня волшебства, чародейства и смертоносного гормес Острова Могущества.

Неожиданно аббат Мауган громко рассмеялся. Море, которое снова вернулось и билось теперь о скалистый берег Керниу, лизало и берег рядом с нами. Я ощутил холод, когда прилив коснулся моего кожаного мешка.

— О, глупый Ффараон! — с пугающей храбростью воскликнул церковник. — Ты нарек этого младенца! Смотри — океан омыл его ноги, и «морская твердыня» назвал ты его! Отныне «морская твердыня», Мирддин, будет имя его. И станет он защитником благороднейшей морской твердыни в мире, утесами окруженного Острова Могущества! Первая часть дихенидда свершилась!

Король Кустеннин побелел лицом от страха и ярости и в бездумном гневе шагнул вперед. И тут вдруг нога его подвернулась на длинной зеленой пряди морской водоросли — из красных водорослей и морских поясков некогда сделал чародей Гвидион суденышко, в котором божественное дитя Ллеу по волнам доплыл до прекрасного звездного чертога Арианрод и нашел там пристанище. Лихорадочно тыча дротиком, чтобы найти опору, Кустеннин так неудачно попал дротиком в расселину скалы, что блестящий наконечник прошел сквозь его грудь и сердце, выйдя между лопатками.

(Именно это и предсказывал благословенный Гильдас Мудрый, когда поносил нечестивых королей следующими словами: «Quid mimicorum vice propriis te confodis sponte ensibus hastis?» Почему ближних тебе вместо врагов поражаешь ты мечами и копьями? Ибо был у святого дар истинного предвиденья, в котором Господь отказывает лживым пророкам идола Баалова, друидам и гадателям. А пишу эти слова я, Кинвэл, писец класа[18] Майвода, а мой острокогтый кот Белая Шейка играет рядом со мной на солнышке.)

Я лишь мельком увидел это удивительное зрелище — тело короля, похожего на пронзенного стрелой ворона, его застывший взгляд устремлен на гальку внизу, вся злоба покинула его. Капюшон плаща упал ему на плечи, и бугорчатые рога на его лбу стали из кроваво-красных бледными, как черви. В следующее мгновение аббат Мауган грубо затолкал меня в мешок и крепко завязал его над моей головой. Я услышал приглушенные растерянные крики и в то же время ощутил внезапный холод, когда набежавшая волна подхватила меня и стремительно понесла в море.

В моих ушах стоял рев, словно стонала сама бездна. И посреди этого грохота я услышал прощальный крик моего благородного друга:

— Сын мой, три воды крещения омыли тебя!

Когда море заплескалось вокруг меня и я ощутил, что плыву, я понял, что именно так и случилось. Не такого омовения я ожидал, и нельзя сказать, что я был очень доволен. Мне было всего двенадцать дней от роду, а я был один, в кожаном мешке среди дикого океана! Вокруг меня стонали волны, словно в муке кричал утопленный Дилан Аил Тон. А я в моем кожаном мешке, ничего не соображая, качался на волнах: на волне зеленого острова Иверддон, на волне Манау, на волне Севера, на волне самого Острова Придайн.

Куда несли меня бурные волны, белогривые кони Манавиддана маб Ллира? О Блистающий, Лучезарный, думаю, один Ты можешь спасти меня ныне! Протяни мне Крепкую Руку Твою, молю Тебя, и вытащи меня отсюда, спаси меня! Неужто буду я оставлен, беспомощный, безотчий, или все же Ты воистину Отец мой?

III

ЗМЕЙ БЕЗДНЫ

Редко видывал я времена хуже. Только что был я со своими друзьями (честно говоря, лишь один не питал ко мне вражды, но все они как-то вдруг стали мне дороги) на песчаном берегу. И вот — через мгновение я замкнут в непроглядной тьме, подпрыгивая на чем-то бесформенном и неизвестном Долго потом не смолкал у меня в ушах ужасный рев. Меня мотало так и сяк, пока голова не пошла кругом, иногда подбрасывало высоко в воздух и бросало вниз, словно бездна вот-вот сглотнет меня — в такие мгновения душа в пятки уходила. Иногда меня словно медленно перекатывала чья-то игривая рука. Мне повезло, что я был не в простом мешке, но, как я позже узнал, в чудесно изготовленном самим Гофанноном маб Дон, который год и один день тяжко трудился во тьме рядом с пламенным жаром своею кузнечного горна.

Я не могу сказать, сколько минуло времени, день был или ночь, был ли я все еще в маленьком заливе, над которым возвышается Башня Бели. Только много времени спустя узнал я те слова, которые могли бы развязать узел, что затягивал мой мешок, но, когда я это сделал впервые, в ту же минуту над океаном пронеслась знаменитая буря. Ах, помнишь ли Ты, как я взывал к Тебе, умолял Тебя протянуть мне Верную Руку Твою и спасти мою жалкую жизнь?

О, Ты, Луны повелитель,
Солнца король непреклонный,
Ведущий звездную песню
На струнах Реки Гвидиона!

Король мирового потока,
Что землю всю обегает,
Владыка небес светлоокий,
Чело Твое мир озаряет!

В пурпуре и короне.
Радугой осиян,
Ты держишь в своих ладонях
Девять частей бытия.

Я также предпринял отчаянную попытку прошептать несколько молитв, которые нараспев читал надо мной аббат Мауган, хотя видимой помощи от них не было. Может быть, некоторые из них случайно и пошли на пользу, поскольку в должное время буря улеглась, все утихло, и я в моем мешке почти неподвижно завис посреди стихии. Осторожно выждав, я снова произнес необходимые слова и опасливо выглянул наружу. Стояла ночь, но на небосводе прямо надо мной ярко горела прибывающая луна. Звездные гроздья блистали так, как я в жизни не видел, даже ярче зеркального мерцания луны. Звезды смотрели на меня отовсюду, и сама луна протянула дрожащую дорожку через весь уснувший океан прямо ко мне.

Все мироздание застыло в молчании, одно мое сердце тихонько билось. Иногда за окоемом вспыхивали отблески Дальних зарниц, обрисовывая грань мира. Ее темный изгиб еще несколько мгновений стоял у меня перед глазами после того, как быстрая вспышка гасла. Я не ощущал страха, напротив, меня утешало то, что мое маленькое сердечко трепещет в самой середине этого усыпанного драгоценностями молчания. Я знал и то (а как я мог не знать), что это Ты Верной Твоей Рукой держишь все это в совершенной гармонии и что биение моего сердца лишь эхо биения Твоего.

Через все это блистающее великолепие протянулся надо мной широкой мерцающей рекой Каэр Гвидион, аркой изгибаясь по куполу небес. Если сам небосвод был цветущим звездами лугом и глаза звезд моргали от незримого солнца, то Каэр Гвидион казался мне лентой из осыпанной росой паутины, что бьется на кончиках травинок среди тающих утренних туманов. На самом верху Река петлей изгибалась вокруг своего средоточия, Гвоздя Небес, центра небесного жернова. Когда-нибудь и я поплыву по этой Реке, но тогда q чувствовал, что, прежде чем придет моя пора, мне предстоит сделать еще очень многое.

Так я плыл в одиночестве, понимая, что я — единственный, кто не спит сейчас в этом мире, и мне одному дано созерцать ту книгу, прочесть которую могу лишь я. Я не знал, да и не мог знать, есть ли какая земля на юге, севере, востоке или западе. Я был один в сердце пустынного спокойного моря, бесконечно простирающегося во все стороны. Из-за самого дальнего его края поднимались стены шатра небесного, сквозь прорехи в котором сияли те светильники, что вели со мной немой разговор. Я прислушался — не поймаю ли слабое эхо их бесподобной музыки, что и сейчас звучит в невыразимой высоте поднебесной. Пару раз мне показалось, что я уловил несколько упавших нот этой далекой мелодии. Затем я опомнился, осознав, что это всего лишь запавшие мне в память чарующие звуки песни дрозда, что пел в кустах у подножья Башни Бели. И все горести, и печали, и страдания ушли из души моей, не оставив и следа.

Пока мы со звездами смотрели друг на друга и предавались воспоминаниям, спокойствие мирозданья дрогнуло: с неба, оставив рану в куполе небосвода, сорвалась звезда и, промелькнув огненной змеей, исчезла. Несмотря на весь покой, что в тот миг переполнял и душу мою, и чашу небесную, я ощутил, что этот огненный вымпел предвещает мне приближение бед.

Сама Луна пребывала в то время в Доме Рыб. Прежде чем попасть к самим Вратам, предстоит мне пройти двенадцать домов по всему Каэр Гвидион, и кто знает, что за опасности подстерегают меня на этом пути? Это останется скрытым от меня, пока не придет пора, но сейчас, когда в Дом Рыб упала звезда, я понял, что это предвещает начало моего странствия, странствия, из которого не будет возврата. Это гвиддвилл, в который там, в небесах, играют боги с теми, кто наложил Напасть свою на эту землю, и это Твоя Верная Рука протянулась в первый день года, чтобы сделать первый ход.

Внезапно меня охватил панический страх. Мрачный зеркальный лик океана, что раньше был мне опорой, полом, в котором отражалось небо, вдруг обратился в пустоту, столь же безграничную, как и та, что была надо мной. Более я не был средоточием всего, что поддерживает Твоя Верная Рука, а лишь пылинкой, бесконечно плывущей по течению бытия. Я не знал, куда смотреть, ибо разум мой не ведал пути. Я был мал и глуп, горяч и безрассуден. Если бы я тогда знал то, что знаю сейчас, если бы я тогда уже прочел книги Мата и Гвидиона, я бы остановился. На мне был дихенидд, как и на короле Кустеннине Горнеу, и был он записан в книгах и в сверкающих письменах неба.

На поверхности моего сознания промелькнуло страшное видение: окровавленная голова великого короля, кровь течет из рассеченных жил и глотки. Позвонки мощной шеи его на сколе сверкают белым — Древо, срубленное топором лесоруба Смертоносной Руки. Была ли то голова Артура. Мэлгона или Уриена — мне неведомо. Но я догадывался, какая ужасная задача стоит предо мной, какое страшное дело предстоит мне, какие страдания перенесу я, когда придется мне поддерживать Остров Могущества в равновесии на грани времен, пространства и судеб.

Луна, созвездия и планеты, казалось, начали вращаться все быстрее и быстрее, пока не слились в уходящую в бездну спираль. Отражение ее в океане тоже вращалось, и я ощутил великое возмущение вод в глубине.

Меня затягивало внутрь, в бездну ужаса. Воды, из которых я только-только вышел, — воды чрева матери моей — сомкнулись над моей головой. Я погружался все глубже и глубже, луна над моей головой задрожала и разбилась на мелкие осколки, свет ее распался, погас в лишенной образа тусклой мгле, и туда меня и затянуло. Все померкло. Мрак был таким густым, что ни свет, ни жизнь не могли проникнуть сквозь него. Или я просто думал так, считая себя уже погибшим, — как вдруг увидел очертания стремительных серебристых созданий, что весело скользили вокруг меня Блестящие рыбки подхватили меня и закружив в хороводе, понесли прочь. Глядя на них, я видел тысячи могучих, облаченных в сверкающую чешую воинов. Их было так много, что они показались мне единым изменчивым морским созданием, что скользило и изгибалось так и сяк.

Так вышло, что меня забрали подружки мои селедки, и я стал одним с ними. Может, кто и сочтет странным и даже непристойным то, что я некогда был простой рыбкой. Если так, то они очень мало знают о той жизни, что я вел эти годы! Разве есть что-то низкое в создании, бока которого отливают изумрудом и сапфиром, напоминая поверхность самого океана, и чье серебристое брюшко под стать совершенству игры пятен тени и света той стихии, в которой оно живет? Разве нельзя гордиться тем, что его светящиеся формы меняют свой яркий цвет так же, как вечно переменчивое море, — густой золотисто-коричневый незаметно переходит в воздушный зеленовато-серый. Что по сравнению с этим панцирный доспех Артура? Может ли сам Гофаннон маб Дон сплести кольчугу, столь же славную своим совершенством?

Я не буду тебя утомлять подробностями своей жизни в образе сельди, о король, поскольку вижу, как все беспокойнее ты сидишь на моем горседде, — но подумай о том, как ты сам обеспокоил меня! Одно скажу — твои дни и дни твоих друзей-князей проходят в тяготах и борьбе. Даже и сейчас ты пришел сюда, чтобы узнать, как будут сражаться твои войска этим летом против людей Бринайха. Разве не так? Это не все — в этом году ты воюешь с морскими разбойниками, заклятыми врагами Тринадцати Князей Севера. Они чужестранцы, захватчики, лживые лисы, их черное воинство в каждом устье, они поклоняются своему одноглазому демону, которого они зовут Воденом. Но разве в прошлом году не бился ты со своими родичами в Аэроне, а за год до того — с людьми Стратклуда, с князьями, которые говорят на том же языке, что и ты, поклоняются тому же богу, что и ты? А на кого ты нападешь и кого убьешь на следующий год? Может, это будет твой двоюродный брат Морган Щербатый, с которым вы обменялись клятвами в вечной дружбе? Вижу, я напугал тебя. Ладно, будь что будет.

Я ничего не скажу о твоих войнах и убийствах, я довольно насмотрелся их во время битвы при Ардеридде. Но вот что я тебе скажу. Сколько было нас в нашем косяке? Тысяча миллионов? Десять тысяч миллионов? Не могу сказать. Одному Манавиддану маб Ллиру это ведомо. Хотя верно говорят, что нас — как песчинок на дне океана. Каждый год мы проплываем тысячу или более миль от Оркнейских островов до наших нерестилищ в южном проливе моря Удд. Думаешь, на нашем пути длиной в два месяца или дольше хоть раз усобица разбивает наши ряды? Разве мы воюем за наши угодья, пусть они и невелики, или деремся за место для нереста? Когда мы возвращаемся на север, с течением, что обегает море Удд, бывает, что мы сталкиваемся с другим таким же большим косяком. Разве мы набрасываемся друг на друга с копьями и мечами, горя жаждой битвы?

Я говорил тебе, что среди сельдей никогда не бывало и не будет усобиц. Среди сельдей не бывает ни осад, ни похищений стад. Сельди не берут заложников. Но зачем говорить об усобицах? Представь себе мириады созданий, что мчатся сквозь глубины, тесно сбиваясь вместе, но все же не касаясь друг друга. Их слабое зрение позволяет им видеть не более двух десятков соседних рыбин. Каждая, поблескивая во мраке, все время рыщет в поисках пищи, не сталкиваясь с другими. Затем, когда наше пастбище оскудевает или нерест заканчивается, мы, как единое тело — стоит напомнить, в сотню миль длиной и в полсотни шириной, — поворачиваемся и плывем к следующей нашей цели. Никто не дает нам приказа — мы знаем, мы чувствуем и действуем. Мы не имеем ни королей, ни советников, и все же совершенная гармония устремления и исполнения — наш гвир дейрнас[19] — царит среди нас.

Так прожил я сорок лет. Сорок раз мы обогнули море, сорок раз тысячи миллионов рыбок отложили каждая по десять тысяч икринок, и сорок раз в радости поднимались мы к поверхности моря, чтобы повеселиться под полной луной Нос Калан Гаэф, Осенних Календ. Но теперь приближалось мое время, и меня манили неводы Гвиддно. Однажды, когда я торил свой бесконечный путь сквозь глубины подводных дворцов Манавиддана, я вдруг оказался один. Однако ненадолго, поскольку ко мне приблизилась огромная рыбина, прекраснейшая из всех, каких только видел я во время своих странствий.

Я понял, что это Лосось из Ллин Ллиу, старейший изо всех тварей, который приобрел мудрость, поедая орехи, что всплывали из Источника Ллеуддиниаун. Он был огромен, плыл тяжело, бока его были покрыты шрамами, но яркие глаза горели неувядаемой юностью. Мы не обменялись ни словом, но я прекрасно понимал, что он приплыл за мной. Меня притянуло к его боку, там я и остался, повторяя все его повороты и рывки. Я не знал, куда он вел меня, но хорошо понимал, что свершается то, что было предсказано при моем рождении, и мне ничего не остается, кроме как подчиниться моему дихенидду.

Все дальше и дальше в океан стремил свой путь Лосось из Ллин Ллиу, а я плыл рядом с ним. Мы скользили над огромной, покрытой илом, бесформенной равниной, на серо-черной поверхности которой не было ни деревца, ни холма, ни озера, ни реки.

Там ничего не росло, разве что редкие маленькие растения, подобные папоротникам, что беспокойно метались в струях глубинного течения. Мы плыли не слишком глубоко под теми водами, в которых обычно плавали мои недавние сотоварищи селедки, макрели, кильки и прочие жители верхних вод, с которыми я познакомился в наших ежегодных странствиях. Теперь нам встречались мириады светящихся рыб, чьи глаза горели как раскаленные угли, когда поднимали они взор и смотрели, как мы проплываем мимо. Нас миновали еще более обширные косяки рыбок, крошечных серебряных дисков, сверкающих, словно монеты, сыплющиеся из королевских сундуков Ривайна и Каэр Кустеннина.

Мы плыли в глубине над поверхностью подводной равнины, ровной и безликой, тянущейся под нами миля за милей. Я чувствовал, что мы плывем все дальше на запад, туда, где отдыхают скакуны Бели, после того, как его золотая колесница, завершив дневной путь, погружается в море, но я и не думал о том, чтобы спросить своего сотоварища о том, куда мы плывем. Его спокойно-задумчивый вид говорил мне, что не просто так забрал он меня из привычного общества сельдей и увел в этот неведомый мир, далеко от знакомого моря Удд. Рядом с ним я чувствовал себя в безопасности — воистину, в этих пустынных глубинах я не видел никакой угрозы. Прямо под собой временами я видел, как над илом медленно всплывали облачка грязи, там, где неуклюже пробирались амфиподы или каракатицы выбрасывали свои длинные щупальца, чтобы схватить несчастную креветку. Легкие завихрения ила поднимались там, где торопливо зарывались в грязь щетинчатые черви или морские ежи, замечавшие приближение наших легких теней.

Внимательный глаз мог бы найти красоту даже здесь, в этом диком мире. Здесь были свои необычные растения — одни плавучие губки походили очертаньями на сирень или на эльфийские колпачки, другие были совсем как росянка, которую ты, о король, мог видеть неподалеку отсюда, на болотах у горы Невайс. Повсюду росли желтые, красные, пурпурные морские веера, султаны, папоротники, ползучий мох. Мягкие, яркие морские звезды томно изгибались и вытягивали на дне свои бугорчатые конечности.

И лишь когда мы начали пересекать бесконечную с виду равнину, я вдруг с неприятным чувством осознал, что в этой спокойной глуши, как и везде, таится опасность. Меня забавляли ужимки быстрых кальмаров, которые по нескольку раз меняли цвет в возбужденном ожидании нашего приближения А когда мы почти настигали их, они сердито выпускали струю чернильной жидкости и исчезали за черным облаком. Моя снисходительная насмешливость, однако, быстро прошла, когда мне дали понять, насколько все в этой жизни зависит от пропорций. Внезапно чуть правее от нас появился другой кальмар, совершенно иного рода. От своего тупого хвоста до концов двух вытянутых вперед щупальцев был он, наверное, футов пятьдесят, а то и шестьдесят в длину. Восемь щупальцев покороче еле заметно согнулись и разогнулись, когда мы проплывали мимо, но, кроме этого, он ничем не показал, что заметил наше присутствие. И все же мне ужасно не понравился взгляд его наглых глаз и изгиб его клюва среди волнующихся щупальцев.

Почти сразу же после этой неприятной встречи безликая илистая равнина, над которой мы уже несколько недель плыли к какой-то цели, вдруг резко оборвалась. Я потерял понятие о времени и расстоянии, хотя смену дня и ночи кое-как можно было различить даже на той глубине, в которой мы теперь продолжали наш путь И вдруг знакомая картина дна под нами исчезла, уступив место непроглядно-черной пустоте Наверное, это были Воды Аннона, с тревогой подумал я. Надо вернуться назад, пока еще не слишком поздно. Но от взгляда спокойного всевидящего ока Лосося из Ллин Ллиу моя паника улеглась.

И так могуча была власть надо мною этого необычного древнего создания, когда он неторопливо повернул и погрузился во все более густеющую тьму, что я тут же последовал за ним. Некоторое время, пока мы погружались все глубже и глубже, я ничего не видел. Затем, когда мои глаза постепенно стали привыкать к этому царству вечной ночи, я увидел вокруг тысячи точечек света. Одни были яркими, как звезды, что улыбались мне тогда, когда я плыл в моем мешке по морю Хаврен после освобождения из Башни Бели. Другие светили слабо, как смотрящие из чащи леса на пастухов у костра внимательные, мрачные глаза.

Я быстро понял, что меня окружают мириады светящихся рыб. У одних были светящиеся полоски или пятна на боках или брюшках, у других были внимательные, мерцающие глаза. Некоторые испускали лучи, словно светильником освещая себе дорогу. Следя за этими мелькающими огоньками, я постепенно осознал, что мы спускаемся вдоль склона огромной черной скалы. Когда мы нырнули вниз, все вокруг сразу похолодало, потемнело, замерло. Мир стал совершенно другим, чем тот, наверху.

Сколько времени мы спускались, я не могу сказать. Скажи кто — недели или месяцы, не стану спорить. Я знаю только то, что мы в конце концов добрались до дна, покрытого черной слизью, — мы добрались до дна пропасти!

Я не стану описывать тебе в подробностях дальнейшие наши странствия. Вряд ли у тебя будет возможность когда-нибудь посетить эти страшные места, а если такое и случится, то я в любом случае буду твоим поводырем Довольно и того, что пять раз по пять веков мы все плыли и плыли вперед над мрачным каменистым дном, над горными хребтами и холмами, перемежающимися участками совершенно ровного ила, к которому мы привыкли во время первой части нашего странствия над равниной.

Тот край, который во много-много раз обширнее земли, где мы живем, — самый нижний уровень Вод Аннона. Там нет ничего истинно упорядоченного. Там сидят или ползают твари, состоящие только из пасти и заднего прохода. Они постоянно пожирают грязь и тут же тонкой струей выбрасывают ее сзади. Они — живое олицетворение этой пустынной бездны, где все лишь огромная затхлая куча мусора. С высоты тысяч футов, с поверхности великих вод вниз постоянно опускаются останки жизни, падают на мертвую поверхность этого отхожего места земли. Миллионы миллионов лет оно принимает все, что отвергает земля, — не просто пыль, прах и камни падают вниз с тающих ледяных островов, но испражнения и трупики миллионов миллионов птиц, рыб, морских тварей и — временами — трупы людей. Все это затягивает бесформенная слизь, чья поверхность во тьме незаметно поднимается. Если нога моряка вдруг неудачно соскользнет с планшира, упадет с небес подстреленная птица или пылающая огненная гора выплюнет в небо клубы дыма и копоти — все, все это уйдет под воду и все затянет ровная первозданная трясина, и все будет вечно поглощаться и исторгаться с мускусной слюной свернутых спиралью червей, ползающих в слизи.

Но в хаосе лежат девять начал творения. Было время, когда я мчался прямо, как стрела, к теплым землям юга, к границам Срединного Моря, где живет народ Гроэгуйр[20]. И там я говорил с мудрым человеком, с лливрауром[21]. Это был мудрейший из своего народа в те времена. Это он мне показал, что вначале нет целых форм, но есть лица без шей, руки без плеч, глаза без лиц, тупые, тяжело ползущие, тысячерукие — все бесплодные, без потомства.

— Многие головы, — сказал он, — рождаются без шеи. Но потом приходит ночь, а в ночи — огонь, из которого выходят прекрасные тела мужей и дев, естественные, сплетенные не в хаосе, а в благословенном восторге любви. Это любовь приносит превращение — любовь, что блистающая Арианрод питала к сыну своему Ллеу Ллау Гиффсу, Друстан — к прекрасной Эссилт, и в свой черед и я (возможно, и ты также испытаешь, о король) — к сестре моей Гвенддидд.

Но я ничего не знал об этом во время своего ученичества у древнего Лосося из Ллин Ллиу. И с возрастающим с каждой милей отвращением и страхом начал я понимать, что мы приближаемся к нашей цели. Хотя мы не перемолвились ни словом, я ни разу не усомнился, что мой поводырь вел меня туда для некой необыкновенной цели. Ты должен припомнить, о король, что светлый мир, в котором живешь ты и люди твоего королевства, по сравнению с Иным миром на вершине Каэр Гвидион не более чем ползучий мрак морской по сравнению с этим миром.

Наконец мы приплыли к могучему горному хребту, мимо чьих крутых, заросших гроздьями ракушек склонов мы скользили все быстрее и быстрее. Теперь мы добрались до самого хребта, переплыли через него. Под собой я увидел искореженную землю — там были горы, чьи впалые вершины говорили о том, что когда-то они изрыгали серный огонь и камни, что взлетали даже над поверхностью моря, гневно грозя небесам.

Вскоре я увидел, что внизу все резко изменилось. Душный покров осадков, что покрывал вершины и склоны всех подводных гор и холмов, устилая невероятно глубоким слоем все равнины и долины, начал истончаться, пока вдруг как-то сразу не исчез. Теперь мы видели нагие, скалистые вершины гор, более острые, чем кто-либо когда-нибудь видел. Всюду громоздились чистые скалы, с оплавленными скользкими склонами, потеками плавленого камня, который, казалось, не так уж и давно изливался из острых гребней этих потухших кузниц. То, что извержения были не слишком давно, было ясно по теплу, тянувшемуся от лавовых долин, где некогда раскаленные камни, охлажденные водой, тотчас после извержения спеклись в округлые подушки с боками, изрезанными извилистым узором.

Над этой открытой, чистой, но угрожающе бесформенной землей мы и плыли. Больше мы не следовали изгибам холмов, как прежде, но шли прямо над вулканами. Временами теплые течения оттесняли нас в сторону, и я думал — неужели горы там, дальше по хребту, еще извергаются, прорывая тонкую корочку? Один раз земля заметно содрогнулась, ее очертания на миг расплылись перед моим испуганным взором. Несмотря на доверие к моему вожатому, я беспокоился все сильнее и раза два, признаюсь, подумывал о том, чтобы удрать.

Но как раз в самое угрожающее мгновение мы достигли своей цели. Скользя по острому ребру хребта, мы внезапно оказались над краем огромной глубокой расселины, в обе стороны тянувшейся неизвестно как далеко. Впервые с нашей встречи Лосось был явно встревожен. Вместо того чтобы прямо, как стрела, нестись сквозь океан, мы свернули влево и поплыли на юг по граничному хребту. Я проследил взгляд моего спутника, когда он время от времени всматривался в огромное ущелье, что было подобно глубокой ране в рассеченном теле земли. Он стал чрезвычайно осторожным. Временами Лосось останавливался и замирал, перебирая плавниками, прежде чем двинуться дальше.

Через некоторое время я увидел, куда мы плывем. Иногда я чувствовал, что по воде проходила какая-то беспокойная дрожь, и ощущал, как все более теплые потоки омывают меня. Мы прошли сквозь тонкие облачка серого взбаламученного осадка — прежде нам такой не встречался, — а затем… затем это оказалось перед нами! Неподвижно зависнув над вогнутым пиком огромной горы, мы прекрасно видели соседнюю гору — мрачный утес, возвышавшийся над тем через который мы переплыли. Его огромное основание было затянуто клубами взбаламученного осадка и дыма. Был он невероятно высок, так что взор едва достигал его вершины. Но мы видели, как над этим пиком, отвесным, как крепостная стена, взлетают головешки и яркие искры, словно одичалые бесы и демоны Преисподней.

Внезапно вершину горы разнесло безмолвным взрывом. Она рассыпалась мириадами осколков. В глубине, под тяжестью великих вод, все это происходило медленно. Как только желтый и оранжевый пламень вырвался из горла обезглавленной горы, расколовшаяся вершина лениво поплыла вверх и в сторону, огромные валуны, расколотые камни полетели вверх, наружу хлынули потоки горячей лавы и текли, медленно срываясь в окружающую бездну.

Зачарованный ужасным зрелищем, смотрел я на все это. Я представил себе огненное содержимое горы, кипящее и булькающее, как колдовское варево в Котле Керидвен. Я видел, как струя пылающей лавы хлынула через край — так кровь пенится и течет струйками из уст сраженного воина. Открывшийся гнойник истерзанной земли извергал клубы пара, что уходил вверх рекой пузырьков и пепла. Когда лава начала стекать по склонам горы, ледяная вода охладила ее так, что на нижних склонах она превратилась в катящиеся камни вроде тех, что мы видели вокруг потухших вулканов, тянущихся вдоль огромного мирового ущелья.

Волнение вокруг нас становилось все сильнее и сильнее, а вода становилась все теплее и теплее. Водовороты бросали нас туда и сюда, и, пока я пытался сохранить равновесие и удержаться рядом с моим защитником, я краем глаза увидел, что и другие горы в цепи начали выплескивать пар и с грохотом раскалываться. Пики пылали словно горнила Гофаннона маб Дон — а может, это они были… Одна за другой они взрывались, выбрасывая водопады камней, яростные клубы пара и кипящей жижи. Потрясенный чередой извержений, я временами видел, как внезапные взрывы выбрасывали наружу камни с такой силой, что легко было представить, как они, вращаясь, вылетают из воды в тысячах футов над нами и взлетают в пропитанный солнцем воздух над пустым океаном.

Я умоляюще посмотрел на огромную рыбину, что была рядом со мной, и, к удивлению своему, заметил, что Лосось с невиданным ранее вниманием устремил свой задумчивый взгляд на дно гигантской долины, лежавшей у подножья параллельных хребтов пылающих пиков, — огненный путь, освещенный пылающими факелами (так мне казалось), ведущий вниз, к ледяным ужасам Ифферна. Проследив его взгляд, я увидел, что, когда земная кора начинает трескаться и раскалываться огромными глыбами с острыми краями, дно долины вздымается и опадает чудовищными волнами. Внезапно глубокая трещина вспорола долину по всей длине по самой середине, вскрывая то, что показалось мне поначалу бесконечным швом. И из этого шва поднялась двойная стена скал, покачиваясь взад и вперед, движимая какой-то невообразимо могучей подземной силой.

Слои камня поднимались, валились в стороны, выпирая из все более расширяющейся трещины, вытесняемые со дна долины непреодолимым давлением. Сквозь толщу воды я ощущал дрожь и колебание и ошеломленно взирал на то, как все дно долины, гора подо мной, великая корка мира начала сползать и медленно, но заметно смешаться куда-то нам за спину. В то же время я увидел, что такое же творится на противоположной стороне ущелья — двойная гряда гор начала раздвигаться!

Горы взрывались и рассыпались со всех сторон, океанская вода бурлила, кружила в бешеном водовороте расколотые скалы, ил и пепел, и ослепительные вспышки рваного пламени полыхали в сгущавшейся тьме. Меня швыряло туда и сюда так, что я потерял всякое чувство направления и уже ничего не осознавал. Вновь восставал первозданный хаос, девять стихий распадались на бессмысленные клочья вне времени, пространства и связей. Добрый аббат Мауган говорил мне, что я обладаю способностью видеть одновременно прошедшее и грядущее, но то, что я видел, было разрушением и прошлого, и настоящего, и грядущего. Как упорядоченные предметы верхнего пространства распадались на первичную грязь, оседая на дно океана, так теперь я видел, как элементы мирозданья расходились и опускались в безвременную, бессвязную, не ведающую направлений пустоту, из которой они возникли в дни рассвета богов.

Меня охватил такой страх, которого я не ведал даже тогда, когда копья воинов короля Кустеннина готовы были вонзиться в мое сердце на берегу у Башни Бели. Ведь смерть — это, несомненно, врата жизни, нашей собственной или чужой. Но теперь я знал, в каком гонком равновесии, которое поддерживаешь Ты Своею Верной Рукой, находятся все твари живые. Лишь чуть нарушится оно, упадет случайно фигурка с доски гвиддвилла — и вся эта прекрасная гармония погибла навеки. Разверзается дно Водоворота Брихана — бездна, в которую затягивается все, чтобы не выйти уже никогда.

И вот, когда я висел, потерянный, среди страха, я вдруг перехватил взгляд спокойных серых глаз Лосося из Ллин Ллиу, с укоризной смотревшего на меня. Сразу же мое холодное сердце сельди забилось горячее. Взгляд этого мудрого, старейшего изо всех сотворенных существ создания вмиг привел меня в себя. Как же первичный хаос мог быть здесь, если я находился рядом и созерцал его? И я с трепетом силы ощутил, что, даже рассыпься все на бесформенные, разобщенные атомы, мне будет довольно взглянуть на них, чтобы восстановить порядок. Ибо я Мирддин, сын Морврин, рожденный в Башне Бели, и игравший с моим другом крапивником, и смотревший из окна на бакланов, и до крещения проживший двенадцать дней, полных солнца, ветра и бури. Я существую во времени и пространстве, я вижу (не ясно, но вполне достаточно), как сменяют друг друга короли, те, кто правил и будет править Островом Придайн и Тремя Соседними Островами, — и то, что я вижу, имеет порядок, направление и цель. Я записал это, начертал это и заставил существовать одним моим существованием!

О Сверкающий, Славный! Как мог я усомниться! Когда окружил Ты черные воинства Оэт и Аноэт в битве Годдеу, передвигаясь на одной ноге и не сводя с них Своего Единственного Ока, этот сверкающий глаз охватывал королей и королей над королями, свободных и несвободных, и, более того, веши, которых никто не знает, но которые есть: снежные хлопья, капли росы на лугах, градины, и травинки под конскими копытами, и белых коней сына Ллира в час бури на море. Все это Ты знаешь и, когда придет время, ниспошлешь мне это знание. Я не страшусь!

Когда я впервые погрузился в океанские волны в заливе Хаврен, я испытал неожиданное спокойствие и удовлетворение, какое чувствует человек, засыпая после тяжелого дня. Я чувствовал себя так, словно черное лоно великих вод милосердно укрыло меня от забот и тревог земных. Я почти с благодарностью воспринял свое погружение в глубину. Теперь, однако, я ощущал все возраставший ужас. Я жаждал дневного света, я хотел бодрящего предвкушения жизни среди друзей, ее тягот, борьбы и недолговечности, равно как и теплоты ее удовольствий. С облегчением я ощутил, что мой спутник готов покинуть зрелище хаоса, которое мы наблюдали почти бесконечность. Я забил плавниками, готовясь уплыть прочь отсюда. Я не мог удержаться от того, чтобы не бросить прощальный взгляд туда, вниз, где вспухала пламенем раздвигающая горы бездна. И то, что я увидел, поразило меня, и зрелище это до конца дней моих останется в моей памяти — ежели когда-нибудь конец этот настанет. Как думаешь, настанет ли он, о король Кенеу Красная Шея, сын Пасгена?

Когда подземная река пылающего расплавленного камня хлынула из-под толстой шкуры земли по всем краям, я углядел среди громоздящихся обломков нечто, что болезненно извивалось под их тяжестью Оно походило на чешуйчатое, наполовину погруженное в лаву тело, медленно размалывавшее скалы, и извечный пламень сочился из пор его от натуги. Теперь я понял, что в глубине лежала могучая тварь, именуемая Адданк Бездны. Не знаю, змей это или дракон, но тело его обвивает весь мир. Как и все люди, я знал предание об этом чудовище Хаоса и о том, как Ты, о Блистающий, с Верной Рукой Твоей, после ужасной битвы поверг его в самые темные бездны Океана. Но увидеть эту ужасающую тварь самому…

oritur nauis et desuper Draco mortuus, nocatur Terra[22].

К тревоге своей, увидел я, что Лосось из Ллин Ллиу уже повернул прочь. На какой-то краткий, ужасающий миг я снова глянул туда, где в мучительном своем заточении извивалась тварь, источая ядовитое пламя и газы из бесчисленных скрытых пор своей всеобъемлющей силы. Охваченный неодолимым ужасом, я как мог быстро поплыл вслед за моим поводырем, и в единый миг устремились мы назад прежней дорогой. За своим блестящим боком я уловил последний отблеск великой горы, изрыгающей пламя в бурлящие воды и вновь поглощавшей его так, что она казалась сплошным шаром пламени.

Так и с Адданком Бездны, подумал я, если люди не врут. Ведь, опоясывая мир пожирает он собственный хвост всюду, где попадается он ему. Пожирая себя, убивает он себя и затем, извергая себя, сам себя порождает. Как ты думаешь, почему носишь ты на шее эту черно-золотую гривну, о король Кенеу Красная Шея?

Время и необходимость окружают всякое творение, новое возрождается из старого Мрак таится в глубинах моря, но свет золотит его поверхность. Одно требует другого, пусть и противоположного, и золотая колесница Бели должна ночью отдыхать в темной пещере, ежели желает она поутру подняться по арке верхнего неба.

Как учат нас друиды и лливирион, «души человеческие и вселенная неразрушимы, хотя временами огонь и вода могут побеждать», и я принимаю это как откровение сменяющих друг друга циклов смерти и возрождения. И что есть Адданк Бездны, хвост которого в его же всепожирающих челюстях, как не беспощадный круг обновления, заключающий себя самого и хранящий себя в соли, мучимый своими подземными странствиями, постоянно вновь создающий вселенную, прорываясь сквозь толщу вод?

И снова мы устремились прямо, как стрела, сквозь водную бездну, оставляя далеко внизу ложе морское. Сейчас, среди того страха и ужаса, что охватил меня, даже неуклюжий морской слизень показался бы мне милым и родным, но путь выбирал не я. На самом-то деле мне следовало бы поблагодарить Лосося, поскольку мы неслись неожиданно быстро.

Через неделю или вроде того настал тот счастливый момент, когда наш однообразный путь над безликой бездной окончился и мы начали быстро подниматься через все более теплые и светлые воды, пока наши головы вдруг не вынырнули над плещущимися волнами. Оглядевшись, я увидел, что мы приплыли к широкому устью реки, по берегам которой тянулись такие пышные зеленые луга, каких я раньше и не видывал. Да и потом тоже — на меня явно повлияли сорок лет жизни в водной пустыне. К югу тянулась зубчатая горная гряда, вершины которой уже припорошил первый снег. Над ними царственно возвышался пик, окутанный толстой гладкой мантией снега. Прекрасные округлые облака, светлые и пушистые, словно овцы Гвенхудви, что прыгают по гребням волн, лежали на вершинах великой горы и ее сестер. Солнце, улыбаясь сквозь разрывы плывущих по небу облаков, казалось, дарило им часть своего сияния. Оно светилось внутри них, бросая яркие лучи, словно фонарь из-под серой крыши туч, отражавших серое безграничье устья и океана. Чудесным было это сочетание гор и облаков, и прекрасна была игра света на них.

Приближалось время прощания с моим наставником, мудрым Лососем из Ллин Ллиу, который ныне нес меня по мерцающему проливу. Примостившись на спине старейшего из созданий, я смотрел, как море постепенно скрывается за ровным, покрытым травой полуостровом.

Оглянувшись в последний раз, я увидел необычное зрелище. Мне показалось, что океан поднялся до западного предела небес и поверхность его нависла надо мною стеклянной стеной. И, словно стоя на земле, я посмотрел сквозь воду, которая была столь прозрачной, ясной и чистой, что все рыбы и чудовища океана предстали передо мной в своем кишащем изобилии, словно стада на широкой равнине. Но как же неизмеримо шире и населеннее была эта равнина! Мои старые приятели селедки прошли мимо косяками, словно обширные плавучие королевства, останавливаясь и продвигаясь вперед во время кормежки единым целеустремленным облаком. Темными пятнами на фоне неба проплыли могучие киты, чьи тени на дне были больше, чем неприступные стены твоей крепости в Каэр Лливелидд, о король!

Я услышал грохот океана, увидел лосося — радужного, белобрюхого, стремительно прыгающего по волнам. За ним неслись самцы тюленей, толстые и темные, вместе с прожорливыми рептилиями с зубчатыми хребтами и острыми зубами. Затем сверкнула молния и раздался рев волн и ветра, океан вспучился холмами и неприступными горами. Шквал, буря, Ураган — водоворот бездны, в сердце которого исчезало время и пространство, всеуничтожение невообразимое.

Когда это видение исчезло и стеклянная водяная стена вновь сровнялась с горизонтом, мне снова пришло в голову, насколько же неизмеримо шире эта необъятная глубь, чем здешний солнечный мир над его поверхностью, в котором живем мы — короли, воины и поэты. Добро нам, что смотрим мы вверх и вперед, на мир людей и на сияющую обитель богов. Внизу же лежит бесформенная пустота, в которой плавают смутные образы, из которых все возникло и куда мы все однажды вернемся. Как предсказывает стихотворение:

Море волной пройдет по зеленой Иверддон.

Но, может, Иверрдон или наш прекрасный Остров Придайн со всеми его лесами, озерами и прекрасными женщинами вновь поднимется из бездн морских. Об этом я еще поведаю, но не сейчас, о король!

Вернусь к моему рассказу. Лосось быстро нес меня на приливной волне в устье реки. Это я осознал внезапно, увидев, как по обе стороны сходятся берега. Ворвавшийся в устье прилив чуть не затопил низкие берега, переходившие в широкие травянистые равнины. Здесь, подумал я, Змеевы Пустоши становятся светлой землей, границей, по которой любят бродить поэты. Но это еще и рубеж между моим хаотическим бытием в мрачной глубине беспредельных вод и временем испытания мыслью и деянием, которое я ощущал впереди.

Как случилось, что пустота обрела форму и смертный сон окончился пробуждением к жизни? Но пока я задавался этим вопросом, вместе с солнечным сиянием, согревшим мою сине-зеленую спину, пришел ко мне ответ. О Золотой, Блистающий! Твоею Умелою Рукою, Блистающий, Светлый, Ты вытянул землю из ее стеклянной темницы и свободно поставил ее под небесами!

Тем временем мощь прилива все убывала, и было ясно, что вскоре поток повернет вспять. Пришло время старейшему и мудрейшему изо всех сотворенных существ покинуть меня на произвол судьбы. Осторожно положив меня на песчаную отмель, он трижды проплыл вокруг меня правым боком ко мне, все время взирая на меня спокойным серым оком. Затем, взмахнув хвостом, он повернулся и поплыл вниз по бурлящему руслу.

Теперь я снова стал самим собой — в кожаном мешке, в котором вверил меня глубине у подножья скалы сорок лет назад аббат Мауган. Я беспомощно лежал, глядя, как прилив обегает мой маленький островок. К беспокойству своему, я обнаружил, что Лосось просчитался — разгулялся ветер, вполне достаточный для того, чтобы вода разволновалась, и девятая волна отступающего прилива подхватила меня и с невероятной скоростью понесла прочь. Меня снова уносило в море! Я вопил, кричал, звал на помощь, но что толку было надрывать глотку в этом пустынном месте, где не было ни людей, ни стад и только насмешливые чайки парили надо мной.

Я уже не был гибкой, сильной сельдью — я был беспомощным ребенком, по самую шею завязанным в крепком кожаном мешке. Я отчаянно пытался вспомнить слова, которые могли бы меня освободить, пока илистые отмели проносились мимо, все дальше и дальше, все быстрее и быстрее. Когда я оставил всякую надежду, мой мешок налетел на невидимую преграду и резко остановился. Повертев головой, я, к удивлению своему и крайнему облегчению, увидел, что спадающий прилив обнажил широкую рыболовную запруду из кольев, переплетенных прутьями, что перегораживала реку от берега до берега. Она прочно удерживала меня, пока море уносилось прочь сквозь щели.

На сей раз я спасся, но зато оказался слишком на виду и в очень неудобном положении. Острый кол прошел через петлю шнура на мешке, и я теперь болтался над мокрым песком и отступающим приливом. Все усилия высвободиться ни к чему не привели. Моим слабеньким ручкам и ножкам недоставало сил, я сумел только засунуть свои пухленькие пальчики в петлю вокруг шеи. Единственным результатом моих усилий стало то, что выступающий плетень теперь вонзился мне в спину, причиняя немалую боль.

Я прекратил бессмысленную борьбу и огляделся по сторонам. Я висел достаточно высоко, чтобы видеть берега сверху, но, сколько бы я ни крутился, на глаза мне попадались только нескончаемые пустынные заливные луга, поросшие жесткой травой. Кроме самой запруды, в этих печальных местах не было ни единого признака человека. Мимо пролетела одинокая чайка, с любопытством окинув меня взглядом, да раз огромная стая диких гусей, бессвязно гогоча, пронеслась надо мной. Их безразличие к моему положению вселяло в меня все более обостряющееся чувство одиночества и покинутости. Я и вправду был совсем один, беспомощная песчинка в этом пустынном диком краю. Небо посерело и стало холодным, и, поскольку солнца не было, я не мог понять, где восток, запад, юг или север. За исключением все усиливающегося холода, более не было никаких признаков времени Дня или года.

Море отступило — я не видел и не слышал его, но с течением времени все неотвязнее меня стала мучить мысль, что через несколько часов оно вернется, ворвется в залив и высоко поднимется над изгородью, на которой я повис, как поросенок в мешке у мужика. Я вновь попытался освободиться, но это привело лишь к тому, что петля вокруг кола затянулась еще крепче. Измотанный бесплодными усилиями, я в конце концов задремал.

Странный, тревожный сон привиделся мне. За криками чаек я расслышал далекий гул Океана, из которого я так поздно вышел. Кол, на котором я болтался, разросся в огромное дерево выше облаков. Лоза, что впилась мне в бок, стала острым копьем, все глубже входившим в мою плоть, покуда узловатый шнур вокруг шеи все затягивался, так что я чуть не задохнулся. И, словно этого было недостаточно, мне привиделось, что глубоко в устье проник безмолвный прилив, словно убийца прокрался тайком, не боясь, что его остановят. Откуда-то с верховьев реки послышалось жуткое причитающее пение, словно Дивный Народ хором зазывал меня в свои холмы.

За что выпали мне такие муки? Мне, безобидному младенцу, который желал роду людскому только добра? Боль и отчаянье становились все невыносимее, и я начал горячо молиться Тебе, чтобы Ты протянул мне руку. Ведь это Твоя Верная Рука поддерживает равновесие и защищает все в его пределах. Ты не покинешь меня, думал я. Но ни слова не было от Тебя. Ах, кости ли так выпали в гвиддвилле, что все обернулось против меня, или же боги потешаются жестокой игрой в «барсука в мешке»? Копье пронзало мое маленькое колотящееся сердечко, жестокая петля душила меня, и теперь я был уверен в том, что слышу, как воды подкрадываются и кружатся вокруг меня, просачиваясь сквозь запруду!

IV

ДИКАЯ ОХОТА

Врата Гвиддно Гаранхира на Севере — одни из Трех Главных Врат Острова Придайн[23]. Этот замок стоит у залива моря Регед, и говорят, что это самая счастливая и самая несчастливая цитадель на Острове. Это мост из нашего мира в Иной и из Иного в наш, твердыня, стоящая и на море, и на суше, на и на юге. Она и не в золотисто-зеленых лугах Христа и Мабона, и не в бесплодных пустошах Кернуна или глубоких водах Нудда Серебряная Рука, и в то же время она и там, и там Она стоит в конце Стены и в ее начале, по ту ее сторону и по эту.

Есть и такие, которые говорят, что раз она стоит у Стены, то ее построили в прошедшую эпоху люди Ривайна, которые проложили великие дороги и построили двадцать девять городов Острова Придайн, что ныне лежат в руинах, разрушенные заморскими дикарями, дикими морскими волками айнглов и фихти. Другие же считают, что раз она стоит на границе моря и в конце Стены, то порт Гвиддно охраняет землю от моря и море от земли, и поставил его тут Бели Великий, когда поднял этот остров из волн морских. А что до самой Стены, то рядом с ней по правую руку стоит огромная плотина, которая, как говорят, была выворочена из земли белыми клыками кабана Турх Труйта и его супруги — свиньи Хенвен, когда они пересекали Остров Придайн от Каэр Вайр до Каэр Лливелидд. Врата Гвиддно стоят между плотиной и Стеной, и кто скажет, воздвигли ли эту твердыню руки человека или чудовища, бога или демона?

Как бы то ни было (и ничего здесь не будет сказано о священном саде перед вратами замка), Врата Гвиддно на Севере были четырехугольной крепостью, в которой король Гвиддно Гаранхир имел обычай держать свой двор. В прежние годы богатство его земель в Кантрер Гвэлод было не меньшим, чем богатство короля Миниддаута из скалистой твердыни Айдин, чье воинство со славою пало при Катраэте, и дыхание воинов Доныне еще пахло крепким медом, который, не жалея, наливали им в пиршественном зале этого щедрого короля.

Однако, к сожалению, в щедрости своей на пирах король Гвиддно был куда более расточителен, чем даже Миниддауг Великих Сокровищ или Риддерх из Алклуда, и, наконец, дно его сундуков обнажилось, как груди Гвенхвивар Бесстыжей[24]. Уже давно пленники не томились в его темнице и не выставлялись напоказ в северо-западном углу пиршественного зала, и владыки Кантрер Гвэлод не так охотно платили ему дань коровами и свиньями, накидками и фибулами, медными котлами и ведрами, как то бывало в прежние времена, когда восемь королевских вьючных лошадей везли их ежегодную дань.

И когда король Гвиддно Гаранхир отправлялся теперь в свой годовой килх[25] по королевству, скупым был гвества свининой и говядиной, медом и пивом, сыром и маслом, что выставляли перед королем в залах благородных его подданных. Был он великим королем, но люди считали, что стал он слишком стар для угона стад. К тому же стала возрастать в этом краю власть короля Уриена Регедского, прославленного среди Тринадцати Королей Севера как Бык-Защитник.

Однако богатства Гвиддно были не так уж и жалки, да и сам он не был столь безрассуден, чтобы не следовать обычаю, принятому среди людей во время страшной ночи Нос Калан Гаэф. Как и все Тринадцать Королей Севера, он знал, что пиры и королевские праздники доказывают достоинство правящего короля и привлекают на земли его гвир дейрнас. Более того, стража, которую выставлял он на Вратах Севера в это недоброе время, была защитой всем племенам Севера. Тогда приходили к Гвиддно дорогие дары от племени Кинварха, племени Кинвида и племени Коэла. Взамен их посланники привозили священный огонь из очага короля, от которого зажигались костры всех Людей Севера.

Празднование Калан Гаэф длится три ночи до этого страшного дня и три ночи после, и друиды короля Гвиддно следили, чтобы все делаюсь с осторожностью, которой требовало благополучие королевства. За каменными, скрепленными известковым раствором стенами Врат Гвиддно на вершине каждого холма горели костры Бели, как и по всему Острову Придайн и его Трем Соседним Островам. Край здесь пустынный, покинутый, бешено несутся ветра, гоня листья, ягоды здесь жестки, пруды полны. Желты вершины берез, ветви их гнутся и содрогаются — словно гневные слова слетают с языка спорщиков. Фермы в нагорьях под ветром пустеют, на их дворы теперь заходят лишь отощавшие олени, которых сгоняет сюда с горных пастбищ снег и ветер.

И сейчас ветреные, влажные и пустынные места земли наполняют вредные и злобные твари Преисподней из королевства Аннон. Адданк Бездны и его дети из озер начинают шевелиться и извиваться на своих песчаных ложах, заставляя море в ярости бросаться на землю, а реки — подрывать свои берега. Несмотря на пламя праздничных костров, Ведьма из Иставнгона мчится высоко в небесах среди бешеных грозовых туч во главе своих Девяти Дочерей, насмехаясь над огнями там, внизу, заливаемыми потоками ливня. Она вопит среди бури и потрясает сверкающим трезубцем над приземистыми хижинами перепуганных людей. Зал Аварнаха широко распахивается, выпуская на волю его злобный выводок.

Раскрываются и холмы Дивного Народа. Они выбираются наружу и толпятся вокруг жилищ смертных. Даже храбрейшие из Тринадцати Князей Севера без стыда чувствуют страх, поскольку это время, когда открываются курганы героев и могилы на церковных кладбищах и их обитатели бродят по земле так же, как и при жизни. Если безрассудный хозяин перейдет через двор с фонарем в руках, чтобы захлопнуть дверь коровника, он услышит их шаги по грязи у себя за спиной. У бродов, у изгородей, у перекрестков дорог лежат они и ждут, собираются под сводами крыш домов, и, когда засыпают люди, они забираются в их жилища и пищат у очага. Да не будет никто столь безрассуден, чтобы становиться у них на пути, запирать двери или забывать поддерживать огонь в очаге!

На другой день на сером рассвете увидят люди, что натворили эти разрушительные духи — плуги и телеги опрокинуты во рвы и пруды, ворота сорваны с петель, коровы и лошади загнаны куда-то в поля, на каждом пороге валяется вырванный кочан капусты. И все равно приходится людям выходить, рискуя собой, чтобы поддерживать костры на холмах, подбрасывая туда сучья, покуда не наступает мгновение, когда все люди в ужасе не бросаются опрометью вниз по холму, не оборачиваясь, пока не окажутся снова за крепкими дверьми.

Прожорливая Черная Свинья
схватит последнего! —

раздается безумный вопль, когда кто-нибудь позади оступается и спотыкается в страхе, чувствуя, как холодная тень падает на плечи. Ибо это — Черная Свинья (так они в страхе называют Рогатого), которая властвует в этой ночи хаоса. Ужасен ее вид:

Распутная Черная Свинья
У каждого забора
Возится и чешется
Каждый Калан Гаэф.

Даже когда они толпой бегут назад в ворота крепости, в воображении своем слышат они хрюканье и визг за поленницей у кузницы и не останавливаются, пока не очутятся снова У горящего очага.

Калан Гаэф зовется этот несчастливый день, но на самом Деле можно было бы назвать его «He-день». Ибо не принадлежит он ни году, ни времени года, ни старению мира. Это время пожаловано тому, кого называют Черной Свиньей, и потому этот день — вне времени. Говорят, что, когда боги в начале времен поделили между собой холмы Дивного Народа и населенные земли, вероломный Рогатый пришел туда, где Бран Благословенный и боги собрались вокруг темно-синего Котла Вдохновения, и потребовал своей доли из Котла, от которого никто не уходил недовольным.

— Мне нечего дать тебе, — ответил, нахмурившись, Король-Рыболов. — Все уже разделено.

— Тогда дай мне, — взмолился Обманщик, — пожить в твоем доме день и ночь.

— С охотой, — улыбаясь, ответил Бран.

На другой день Обманщику было сказано убираться к своему народу, поскольку его время кончилось. Девять дев задули огонь, на котором стоял Котел, и боги с насмешкой посмотрели на врага рода человеческого. Но он презрительно расхохотался, покидая их, поскольку, как он сказал: «Весь мир состоит из Ночи и Дня, и вот что вы отдали мне».

Тогда Бран и его друзья увидели, что их обманули, поскольку есть Время и He-время, Пространство и He-пространство, и в каждом случае именно последнее рогатый злодей присвоил себе. И с того дня именно он правит Пустошами, и междугодьем, в котором нет времени, и границами королевств, где кончается власть короля. Мертвые заодно с живыми, мужчины как женщины, а женщины — как мужчины, нет ни мужей, ни жен, все перемешано в любовном единении без прелюбодеяния — все как было до того, как боги собрали рассеянные элементы, установили звезды на небосводе и землю на тверди морской и короли установили порядок и правосудие в своих королевствах.

Врата Гвиддно сделаны в Стене, которая отделяет Пустоши от окруженных стенами городков и огороженных пастбищ, вздымающийся океан от уютных лесов, и именно здесь должен всегда стоять дозор и стража в течение всего Калан Гаэф. Высокие камни и крепкие стены его обращены к востоку и западу, югу и северу, и каждый день король Гвиддно Гаранхир должен восходить на крепостной вал и окидывать взглядом все четыре стороны света, чтобы убедиться, что Народ Холмов не пробрался втихую в крепость. Над южными ее воротами установлено каменное изображение божественного Белатгера, Сияющего, подателя жизни, богатства и плодородия. На другой стороне, скорчившись в темной нише над северными, левыми воротами, притаилось изваяние горбатого Кернуна, рогатого и злобного. Крепость квадратная, словно доска для игры в гвиддвилл, и именно в гвиддвилл каждый Нос Калан Гаэф играл король Гвиддно с воинством Дивного Народа.

Посередине ее в квадрате стен заключался опирающийся на колонны чертог короля, и за его стенами к югу и северу, востоку и западу были выстроены жилые дворы. На севере был двор Сайтеннина-друида, которому были ведомы все руны, заклинания и чары. К югу стоял двор Сервана-епископа который обычно благословлял еду и питье при дворе Гвиддно для дочерей, украшенных золотыми гривнами вождей острова. На западе стоял двор Эльфина маб Гвиддно, королевского сына, которого прочили в наследники. На востоке, лицом к королю, как и подобает, жил самый прославленный из его гостей, принц Рин, сын короля Мэлгона Высокого из Гвинедда[26]. На пиру их ложа располагались у ложа короля одинаково, и сам король смотрел на восток А знать Кантрер Гвэлод сидела на лавках вдоль стен зала, каждый согласно своему положению или прозванию, законнорожденности или уже забытому обычаю.

Веселым было застолье у Гвиддно Гаранхира в тот Нос Калан Гаэф, и многочисленны были благородные гости, пришедшие искать его гостеприимства. Им подавали самые старые из крепких напитков и самое свежее мясо каждого вида. Приятно было сердцу короля Гвиддно видеть столь многочисленное собрание, и сказал он:

— Мы князья лишь тогда, когда вожди посещают наш двор. Чем больше благ мы расточаем, тем выше наше благородство, наша слава и честь.

Собравшиеся вожди восхищались изобильным вином Идона, испивая большими глотками искрометное вино, мед и пиво с медом из полных стеклянных или роговых чаш и напиваясь до отказа. Свар и раздоров было там не более, чем обычно, когда король Гвиддно Гаранхир, гордый в своем пурпуре и золоте, раздавал рога для питья в своем роскошном зале. И когда желтый хмельной мед завладел умами воинов, каждый из которых был как порей в час битвы и как змея шел по следу врага, и немало было брошено гневных слов и вызовов на поединок, тогда судья двора изрек решение, приемлемое для всех. А для себя он получил от выигравшего в споре турий рог, золотое кольцо и подушку для сидения. И эти Дары были приятны судье двора.

Весело вспыхивали языки пламени под медным котлом, достойным Диунарха Гвиддела, и отборными были куски свинины, которые гости вынимали из котла своими деревянными спицами для мяса, каждый в свой черед. Самому прославленному, выдающемуся и победоносному давал король Гвиддно филейную часть, старшим принцам — ноги, благородным женам — постные куски, поэтам — жир и прислуге — легкие. С немалым весельем и насмешками был отдан шутам кострец, затейникам — почки, требуха — домашним рабам, ибо эта доля как раз и приличествует мужланам.

Не был забыт и маленький народец, что живет под полом, в стенах и в колоннах зала, — земляные эльфы и гномы. Когда хлебные крошки и обрезки мяса падают из беспечных рук, да не будет гуляка столь опрометчив и не станет поднимать их с покрытого тростником пола. Поскольку среди тростника слышен шорох, и топоток, и писк — это маленький народец весело пирует. Пусть они малы как мыши, но сильны в заклятьях. Все помнят, как однажды среди тишины, которая последовала за долгой ночной попойкой, проснулся некий воин и услышал среди храпа своих сотоварищей тоненькие голоса, что шли из-под его скамьи:

Спи, мой милый, мой малыш.
Спи, не бойся. Что дрожишь?
Как сойдутся к Гвиддно люди,
Так тебе гостинец будет.

Тогда он понял, что ребенок эльфа, ростом, наверное, не более пчелы, получил от своей матери должную часть королевской снеди. Такова гвества, которую люди Кантрер Гвэлод приносят в дар скальным эльфам, поскольку хотя они и малы, но могут в гневе причинить великое зло.

А сейчас фокусники из Аэрона, словно белки, взбирались по колоннам зала, спотыкаясь, падали, прыгали по столам, не разбив ни единого блюда, и носились по промежутку, разделяющему верхнюю и нижнюю часть зала. Они кукарекали, как петушки, дрались, словно коты, бегали вокруг пирующих, вытянув шеи и руки, словно гуси, а король Гвиддно и его сотрапезники смеялись так, что у них аж слезы по щекам текли. Варево Хидрева было редкостной крепости, эль и мед были на вкус такими, словно текли из чаши Ллира маб Ллуриона, а жажда короля и его придворных была такова, словно они наглотались поденок, и чем больше они пили, тем забавнее казались им фокусники.

Наконец король встал. Был он в веселом настроении и опорожнил свой кубок прямо на голову предводителя фокусников, который вмиг изобразил, будто бы вода течет из его рта, ушей, ноздрей и переднего и заднего прохода. Тогда смеющиеся гуляки стали бросать этим искусникам полуобглоданные кости, которые фокусники искусно подхватывали на лету и подбрасывали вверх и вниз, и кости описывали дуги то большие, то малые, то круги, то овалы, летая друг вокруг друга или сквозь круги. Воздух был полон летающих костей, и люди падали, катаясь по земле от хохота, и волкодавы и мастиффы прыгали вверх и вперед, гоня кувыркающихся и вертящихся фокусников в ночь, в шалаши, где домашние рабы приготовили для них щедрое пиршество, достойное людей, обладающих такими достоинствами.

Некоторое время смех продолжался, покуда князья обсуждали зрелище, а некоторые наиболее грубые среди них неосторожно попытались подражать тому, что только что увидели. Потом смех затих среди закопченных стропил и укрытых тенью колонн, когда в зал вступили музыканты, чтобы предстать перед лицом короля и собрания князей. Не было у них ни арф, ни колокольчиков, никаких других инструментов. Они прибыли из-за моря, с зеленого Острова Иверддон, и чарующей красоты было их искусство. Было их числом двадцать семь, и гудение было их искусством.

Вдоль ряда искусников из Иверддон прошел шум дивной красоты и созвучности. Поначалу это напоминало тихий стон весеннего ветра, ласкающего страны Арфы Тайрту. Затем шум стал сильнее: пчелиный рой носился над яркими цветами, усеивающими, словно блестки, роскошные луга в зеленой долине Ллойвенидд. Затем темы пчел, ветра и птиц усилились и переплелись в гармонии — один мотив, одна песнь и одно слабое эхо поднимались и падали над остальными. И люди Севера позабыли о холоде, мокрой разрухе зимы, и каждый представлял себе, что едет в день Калан Май под теплым солнцем, а рядом с ним — прекрасная, стройная, податливая девица.

Медленно утих шум — так же, как и поднялся. Пчелы вернулись с тяжелой взяткой сладкого меда в свой королевский улей, птицы разлетелись по гнездам, отдельные трели птиц утихли с приближением вечера, и ветер прилег на холме, когда появилась майская луна и поплыла вверх, в иссиня-черные бархатистые небеса. И лишь один звук остался. И тянул его глава двадцати семи певцов из Иверддон, и если его искусство было достойно двора Тринадцати Князей Севе-Ра, то звук, который тянул он, был достоин труб трех органов Хавгана, что играют на райской равнине Каэр Сиди.

Задрав подбородок, он тянул ноту, а король Гвиддно откинулся на своем сиденье. Глаза его были закрыты, а на губах играла улыбка, словно бы он был в Краю Блаженных. Но наконец силы певца стали убывать, однако король очнулся не ранее, чем певец совсем замолчал, и знаком приказал ему продолжать. Снова и снова поднимался магический шум, к радости всех, кто собрался при королевском дворе Врат Гвиддно на Севере. Но наконец усталость одолела главу певцов Иверддон, и от напряжения сверх его угасающих сил глаз его вывалился на щеку.

На это несчастный разгневался и воскликнул: — Лучше не приходил бы я к этому двору, чем подвергаться такому стыду! Из-за такого уродства не смогу я теперь увидеть страны, в которую я должен был прибыть, и не смогу вернуться в землю, из которой прибыл!

Король очнулся от своих сладких грез, как и все князья и знатные люди его дома, и весьма огорчился, увидев уродство певца. На счастье, был тут придворный лекарь, который сидел по правую руку главы королевских телохранителей. С помощью трав, заклятий и искусных своих пальцев снова вставил он глаз певца на место.

Певцы, обрадованные таким приемом, получили должную награду и вернулись к себе в дом, чтобы поесть, попить и отдохнуть. Шепот восхищения провожал уходящих певцов. И вдруг шепот сменился взрывом радостных криков. Еще не кончил король Гвиддно своих королевских развлечений — семеро мрачных мужей в коротких юбках вошли в зал. Они были известны своим особым искусством, так же как певцы — своим Были они длинноносы, остропяты, плешивы и лицом похожи на лис.

Пришельцы низко поклонились королю да так и остались. Голые зады их казались красными в отблесках королевского очага. Были это широко известные пускатели ветров Острова Могущества, чье искусство состояло в том, что они пускали ветры так, как никто на Острове Придайн, или Иверддон, или в далеком Ллидау[27] за морем Удд.

Замечательно громко пускали ветры искусники короля Гвиддно Гаранхира в день Калан Гаэф — замечательно громко, изысканно звучно и столь зловонно, что всем другим их сотоварищам по этому искусству было до них далеко. Поначалу испустили они с редкой нежностью семь нот, поднимаясь и нисходя, согласно гармонии, от низкого звука к высокому. Затем выдули они мелодию, которую напевают пастухи и молочницы. Они свистели высоко и низко, наподобие свиста королевских псарей или невидимых птиц, что насвистывают в кустарниках.

Но это чудесное искусство были ничто по сравнению с тем, что было потом, с тем возбуждением, что охватило людей Севера, когда каждый из участников представления превосходил своего сотоварища в новом чудесном умении или искусстве. Замечательно правдоподобным было фырканье боевых коней, вой труб, рев оленей, грохот грома, мычание быков, ворчание дикого кота и долгое, низкое гудение майского жука.

Искусники были хорошо накормлены красными водорослями, чечевичной похлебкой и бобами, но не более получаса могли они продолжать свое выступление Настал момент, когда их глава испустил долгий, низкий свист, словно змея, что возвращается в свое вересковое логово, — такое нежное шипение издал он и такое продолжительное зловоние испустил, что постепенно потрясенное молчание опустилось на собрание. Это был знак свистунам уходить, и последним усилием ума, духа и тела издали они столь громогласный трубный звук, что люди потом клялись, будто бы кубки на королевском столе задребезжали и смоляные факелы чуть было не погасли, как и огромный очаг под королевским котлом.

Как порыв ветра, перед которым ни один человек не устоит прямо, тот, что нескончаемо дует из пасти Пещеры в земле Гвент, которую называют люди Хвит Гвинт, был могучий ветер из задов, что слышали в те поры на Севере. Однако были в королевском зале и те, кто опасался, как бы это представление не пробудило бури и смятения в зимних небесах, и клялись, что слышали в далеких горах грохот Колеса Тарана[28]. Среди чада, замешательства и зловония удалились королевские ветродуи из пиршественного зала в приготовленное Для них жилье. И не скоро еще прошло удовольствие, и утих смех, и замолчали языки, так приятно было их представление людям Севера.

Наконец, когда веселье улеглось и люди расслышали, как дождь барабанит по дранке крыши и поскрипывают над их головами укрытые темнотой балки, настроение людей переменилось. И тогда позвал король Гвиддно Талиесина[29], главу бардов, чтобы спел он песнь славной битвы, напомнив присутствующим о деяниях героев и отваге на поле боя в сражении против превосходящих числом врагов.

Сразу же почтительное молчание опустилось на зал. Все несмело взирали на великого поэта Но Талиесин сидел молча и угрюмо, завернувшись в пурпурный плащ барда, — может, потому, что ауэн еще не снизошел на него, или потому, что его раздражали хвалы, расточаемые шайке низких шутов, кто знает? Лицо его было задумчивым, хмурым, и его ясные, далеко видящие глаза были тусклы от внутреннего созерцания.

Постепенно, поскольку бард продолжал молчать, потупив голову, гости снова стали перешептываться, пока король не поднял руку и не издал резкий крик. Все в изумлении воззрились на него, и тут увидели, что глава бардов поднял голову и уставился прямо перед собой в исступленном сосредоточении. На губах его вскипала медовая пена. Увидев это, мальчик, что стоял рядом с ним, тихо тронул струны арфы. Талиесин одобрительно улыбнулся, и арфист провел по струнам — тихая волна звуков, достойная Арфы Тайрту. Словно нежно плескался ручеек в Краю Озер в разгаре лета.

И полилась песнь. Песнь, в которой с удовольствием услышали князья искусную похвалу благородным гостям. Ибо была это хвалебная песнь о бессмертной славе предка Рина маб Мэлгона, его прадеда, защиты людей Манау и Гододдина, Кунедды маб Эдайрна маб Падарна — того, кто первым получил алую мантию верховного короля от императора Ривайна[30].

Поначалу слова вызывали тревогу. Между холмом, морем и рекой запел Талиесин громкую торжественную песнь, и твердыни Кунедды содрогнулись по всей Стене от Каэр Лливелидд до Каэр Вайр. Не сила ли морских разбойников Бринайха угрожает людям Севера? Нет, продолжал Талиесин негодующе и печально, прославленные крещеные государи безжалостно преследуют язычников, что, словно лисы, спасаются бегством в устьях рек. Это раздоры между самими людьми Севера, вот о чем пою я, жестокая, бессмысленная усобица между родичами.

Как океанские волны, что поднимаются одна над другой, продолжал поэт, гневно возвышая голос, истребляют друг друга храбрые. Как ветер, что колеблет юные ясени, сражается брат с братом. Дом Эдайрна воюет с домом Коэла, и барды королей подстрекают своих владык к еще более жестокой вражде. И кто же смеется в своем логове, глядя, как короли Севера истребляют друг друга мечом и копьем? Уж не Огненосный ли, приближаясь к нашим берегам с сотней своих кораблей? Люди Севера трясут деревья, но подбирают плоды волки Ллоэгра и Бринайха.

— Околдовали вас или опоили, о люди Севера, что враждуете вы, как звери, со своими братьями-христианами? — внезапно возопил бард голосом таким звонким, что все вспомнили о сигнальном роге, созывающем воинов на битву. — Неужто позабыли вы о славе Кунедды, о том, как сто раз бился он и одерживал победы над людьми Бринайха, прежде чем самого его принесли домой на плетеных носилках его скорбящие воины? Словно свора псов — оленя, обложили его предатели, но прежде, чем пасть мертвым, он сам многих положил замертво! И даже после гибели со страхом и трепетом произносят его имя, ибо сто тысяч людей Бринайха оставил он мертвыми на месте битвы и их глаза слепо смотрели в небо, а вороны и коршуны кружились над ними!

Одобрительный шепот прошел по залу, и люди стали горячо поглядывать на ясеневые копья и беленые щиты, развешанные по стенам. Но когда страстное желание битвы запылало в их жилах, песнь Талиесина быстро изменила настроение. Теперь звучала в ней печаль и горечь. Низким прерывающимся голосом оплакивал он безвременный конец благородного Кунедды, его двора и его окружения. Отступил морской прилив, лосось соленых вод уплыл, от стад и изобилия ничего не осталось, кругом одни потери. Ныне только барды хранят его славу в своих песнях, и песням этим не будет конца. Ах, щедрейший из королей, чьи руки раздавали добро, не колеблясь, даритель вина и масла, коней и молочных коров, если бы ты был ныне с нами! В пепелище лежала пред сыном Эдайрна земля врага, был он львом и драконом пред войсками, стена щитов и лес копий — войско, что шло за ним, и не было им числа!

Талиесин резко и неожиданно оборвал песнь, и струна арфы задрожала на пронзительной высокой ноте. Поэт бессильно опустился на сиденье. На устах его была пена. Тишина повисла в зале, словно каждый воин был пригвожден к месту думами. Затем громкий крик вырвался из каждой глотки. Эти быстрые, мимолетные образы, вызванные волшебными словами поэта — всего каким-то полудесятком слов, сложились в картину более яркую, чем сами те события. Одно видение сменялось другим, но все равно они не исчезали, словно не было им конца. Князья уже не сидели в доме короля Гвиддно, перед ними была Стена с ее крепостями, извилисто тянувшаяся под летним солнцем, словно гадюка, что греется на пустоши. Видели они дальний дым горящих городов, слышали тяжкую поступь сверкающего оружием воинства Кунедды, самого благородного короля, едущего впереди войска. Узрели они также и его ужасный конец от копий сынов Коэла, его собственных родичей. Пал Кунедда, и предавшие его разбежались перед бледноликими айнглами! Раскаяние и гнев теснились в каждой груди, и торжественные клятвы о мести произносили пред лицом всего прославленного собрания герои с золотыми гривнами на шее, жадные до убийства, равно как и до меда и вина.

Король Гвиддно глянул туда, где сидел Талиесин, надвинув капюшон своего пурпурного плата, чтобы укрыть в тени свое лицо, и улыбнулся в душе. Ауэн поэта переменил замыслы людей, собрав воедино их думы и сердца. Слава Кунедды была дорога людям Севера, верховным королем которых он был много поколений назад. Он был также предком Рина маб Мэлгона, самого почетного гостя Гвиддно, помощи отца которого он искал. Песнь о гибели Кунедды пробудила стыд и сожаления среди потомков Коэла, которых много было на этом пиру.

Так случилось, что король Гвиддно недавно связал свою судьбу с Уриеном Регедским, главой племени Коэла, величайшего из Тринадцати Королей Севера. Ныне замыслы Уриена были таковы: на другое лето намеревался он вступить в союз с королями Севера и вступить войной в земли Бринайха на восточном побережье, ибо решил он рассчитаться с морскими волками и низвергнуть их короля Иду.

Гадатели Уриена уверили его в том, что эти орды айнглских дворняг, что вечно толкутся в устьях рек да в лесах, словно лисы, будут изгнаны и что морской прилив слижет их. Но гадания туманно говорили также о крови и предательстве, и от раздумий дальновидного короля не ускользало и то, что Ида может получить помощь от флота и войска Кинурига, короля ивисов — сэсонов Юга. Ведь известно, что все князья сэсонов связаны кровью, ведя свой род (как они заявляют) от одноглазого бога, которого именуют Воден.

Тремя годами раньше Кинуриг разгромил в битве Кунина, доблестного князя бриттов, и его союзное войско из южных городов и крепостей Придайна, оттеснив их в сильную крепость на холме, построенную еще людьми Ривайна. После жестокой осады дикари взяли крепость приступом и изгнали оттуда Кунина, который бежал, как раненый олень, в леса Дивнайнта, ища убежища у Герайнта маб Эрбина. Впоследствии Кинуриг стал самым могущественным королем сэсонов и айнглов, что были до него, не исключая коварного Хенгиста и проницательного Кередига, и в надменной наглости он присвоил себе титул Вледига всего Острова Придайн! Если Кинуриг двинется на север на помощь Иде со всеми своими войсками, то даже Уриену Регедскому придется туго, и уж желанной победы ему точно не одержать.

Но если на Кинурига, в свою очередь, нападет Мэлгон Высокий из Гвинедда, владыка богатого зерном Острова Мон, то тогда войска и флот сэсонов Юга будут изрядно прижаты к стене на собственной земле и не смогут помочь своему дружку — волку Идее из Бринайха Тогда самые могучие Защитники Быков Острова Придайн Уриен Регедский и Мэлгон Гвинеддский смогут спихнуть бледноликое племя сэсонов со всех их выгодных позиций на восточном и южном побережье Придайна в море навсегда.

И только старая кровная вражда между сынами Коэла, предка Уриена, и сынами Кунедды, предка Мэлгона, доныне мешала великому замыслу короля Уриена. Теперь же песнь Талиесина стерла ненависть и недоверие, что четыре поколения стояли между ними, и по всему залу князья обоих домов протягивали руки друг другу и обменивались клятвами боевого братства. На миг король Гвиддно Гаранхир изумился в душе своей, не сделал ли этого бард намеренно — ведь не скупо одарил его Уриен Регедский этим летом, — но ни единой мысли невозможно было прочесть на сияющем лике поэта или в его быстром взгляде.

Итак, герои наполнили свои рога и кубки сладким желтым хмельным медом, и все более радостно пели и кричали они. Они громко хохотали, когда насмешники короля Гвиддно, надев собачьи личины, предстали перед ними, читая стихи стыда, позора и поношения, осмеивая славу и отвагу Гваллауга из Эльфеда и Иды из Бринайха. Все были пьяны и веселы, и веселее всех прославленный гость короля, Рин маб Мэлгон. Это был красивый светловолосый князь, прославленный во всем королевстве отца своего своими победами над могучими мужами и прекрасными женщинами. Воистину, говорили в те дни, что ни женщина, ни девушка, с которой захотелось бы ему провести веселую минутку, не могла сохранить своего доброго имени после тоге, как он посетил ее жилище.

Король Гвиддно Гаранхир старался, чтобы принц Рин вернулся ко двору своего отца в Гвинедде с добрыми словами о том, как его принимали во Вратах Гвиддно на Севере Потому привели трех прекрасных девушек-рабынь, которых король подарил принцу Рину: первая была голубоглазой и светловолосой дочерью морского короля из Бринайха, вторая — смуглая, с пламенными глазами дочь короля фихти, чья твердыня в горах Севера, третья — хорошенькая рыжеволосая принцесса с зеленого Острова Иверддон. Ее захватили всего месяц назад, когда корабли Гвиддно разоряли берега земель ее отца.

Принц Рин с одобрением посмотрел на каждую, ласково поцеловал их и приказал своим людям устроить их на эту ночь со всеми удобствами в его жилище за стенами зала короля. С одобрением повернулся он к королю и поднял свой окованный золотом рог во славу его. Однако, хотя все вроде бы и прошло гладко, король был весьма озадачен, как же продвинуть дело дальше. Он беспокойно ерзал на своем высоком сиденье, и прелестная девушка, которая поддерживала его ноги, протянула руку, чтобы успокаивающе погладить его по бедру.

Девушки-невольницы были, конечно же, очень хороши. Но при дворе Мэлгона Гвинедда в Деганнви, наверное, хватает красивых женщин, если люди не врут, и было ясно, что король должен подарить принцу что-нибудь настолько великолепное, чтобы это восхитило людей Гвинедда и заставило их говорить ° славе короля Гвиддно Гаранхира и о доблести людей Севера. Но сундуки его были почти пусты, так расточительно в прежние времена было его гостеприимство. Хотя никто в Кантрер Гвэлод не знал об этом, в его каменных погребах под двором мало что оставалось от некогда хранившихся здесь золотых украшений, мягких мехов и богатых нарядов. Даже застежка, которую носил сам король, не могла сравниться с той, которую только что беспечно расстегнул Рин намереваясь снять плащ для пира.

Что было делать? Король Гвиддно умоляюще посмотрел на своего двоюродного брата, епископа Сервана. Душою и сердцем был он истинный пилигрим, как Эффреам, кроткий и умеющий прощать, как Моэссен-провидец, искусный в псалмах, аки Деви, который в старину был королем в Иудее[31]. Так добродетельно было благословенное руководство святого что И мошке не было бы тяжело нести его грехи, и столь искренни были его молитвы, что рассказывали о нем, будто бы побеги пшеницы прорастали сквозь его волосы от совершенства его молитв.

Если и нужно было чудо, так именно сейчас. Но старый Серван откинулся назад в полудреме, задумчиво поглаживая свою седую бороду. Он одобрительно кивнул в ответ королю Гвиддно и встал, чтобы произнести слова пророка Эсайаса[32], которые он счел подходящими для мирян:

— «Но и эти шатаются от вина и сбиваются с пути от сикеры; священник и пророк спотыкаются от крепких напитков, побеждены вином, обезумели от сикеры, в видении ошибаются, в суждении спотыкаются. Ибо все столы наполнены отвратительною блевотиною, нет чистого места».

Сразу же все встали и стали истово креститься. Однако король Гвиддно не услышал в этих словах ни совета, ни ободрения. Он повернулся и, упав духом, кивком головы подозвал к себе друида Сайтеннина, который сидел на северной стороне зала и незаметно для смеющихся гуляк между королем и друидом завязался разговор. Поначалу король был слегка хмур, затем неохотно кивнул и, когда друид вернулся на свое место, поднял руку, призывая всех к молчанию.

— Внемлите мне, о мужи Севера! — повелительно воскликнул Гвиддно Гаранхир, и те, кто еще не уснул, выжидательно воззрились на него. — Принц Рин маб Мэлгон, наследник Пендрагона Острова, почтил своим присутствием наш пир, и ныне хочу я выразить нашу признательность, пожаловав ему дар, достойный столь благородного принца.

При этих словах епископ и принц Эльфин, наследник Гвиддно, не могли сдержать изумления. Как ближайшие родичи короля, они уже давно имели подозрения насчет того, что расточительность привела короля в чрезвычайно затруднительное положение. Неужели король опозорит свое племя, пожаловав гостю дар, недостойный его высокого положения?

Гвиддно это заметил, но продолжал ничтоже сумняшеся:

— Мы долго и тщательно думали над этим. Как всем известно, в наших каменных кладовых храним мы богатство, с коим не сравниться даже сокровищам Риддерха из Алклуда — гривны, застежки, драгоценные каменья и богато расшитые туники и плащи без счета. Но что все эти сокровища потомку Кунедды? Разве отец его, король Мэлгон, также не хранит бессчетные сокровища в своей твердыне в Деганви? И разве не добудет он того, чего у него нет, будущим летом у короля сэсонов Юга, Кинурига, когда станет разорять его земли вплоть до девятого вала грозного моря Удд?

При словах этих одобрительный гул пронесся по блистательному, полному чада залу, и воины рады были увидеть, как принц Рин с явным согласием кивнул красивой головой.

— Нет таких богатств, каких не нашлось бы в сундуках короля Мэлгона, — продолжал король Гвиддно, — или которых он не мог бы отнять у своих врагов, когда будут они лежать у его ног, а в этом нету сомнения. И все же может случиться, что у нас на Севере есть кое-что более драгоценное и могучее, чем серебро или золото. Конечно, о принц, слышал ты в Деганви рассказы о Тринадцати Сокровищах Острова Придайн?

Впервые выражение спокойного превосходства покинуло лицо Рина, когда он в удивлении и ожидании посмотрел на своего хозяина, который горделиво окинул взглядом зал с колоннами. А принц Эльфин с еще более сильным изумлением привстал с возмущением на юном лице.

Ибо кто не слышал об этих чудесах, обладание которыми приписывали то одному, то другому королю Севера? Говорили, что их держат подалее от хищных людских взоров, за замками, узлами и заклятьями друидов и кузнецов. Поднялся галдеж — люди стали обсуждать силу и свойства Точильного камня Тидуала, Ножа Ллаувродедда или Меча Риддерха. Мужи, заслужившие свою пиршественную долю меда при различных дворах Севера, говорили о том, что им доводилось видеть или слышать. Другие вернулись к старинному спору об их происхождении. Некоторые прямо утверждали, что Сокровища были найдены, когда отворились темницы Каэр Оэг и Аноэт, другие были уверены, что их нашел Гореу маб Кустеннин, когда он в первый раз поднял камень Эхимайнт. Третьи, к которым присоединялся не терпящий возражений друид Сашеннин, считали, что все Тринадцать Сокровищ были привезены Артуром, когда он со своими спутниками плавал к Стеклянной Крепости на корабле «Придвен».

Те из приближенных короля Гвиддно, что были на пиру, гордились тем, что одно из таких волшебных Сокровищ было у их короля. Это была прославленная Корзина Гвиддно. Когда в нее клали пищу, достаточную для одного человека, и потом открывали, там оказывалось еды на сотню. Именно сейчас, на Калан Гаэф, открывали Корзину. Однако воины дворов других королей, приехавшие в гости, могли рассказать о таких же чудесах своих владык, что служило достаточным оправданием гневных слов и злых взглядов.

Король Гвиддно поднял руку, но распорядителю пира пришлось трижды призвать гостей к порядку, прежде чем шум утих. Король обвел зал многозначительным взглядом и, когда увидел, что ожидание достигло нужной точки нетерпения, провозгласил, что нынешним вечером он пожалует своему самому почетному гостю дар, который ни один король — нет, даже император Артур или Эмрис Вледиг — не мог бы предложить с тех пор, как Остров Придайн поднялся из Океана.

— Как хорошо знают мои приближенные и, возможно, некоторые из гостей, мои каменные кладовые хранят богатства неисчислимые. И все же есть одно Сокровище, которое дороже всех прочих, Сокровище, которое даже избранный наследник Мэлгона Высокого почтет честью принять в дар.

При этих словах шепот пробежал по залу, причем приближенные Гвиддно выказывали недовольство. Не собирается же король подарить легендарную Корзину Гвиддно, источник всего своего богатства, пусть даже такому гостю, как Рин маб Мэлгон? Но король нетерпеливо посмотрел на собравшихся, и держательница его ног успокаивающе погладила его. Король продолжил свою речь:

— Среди Тринадцати Сокровищ Острова Придайн нашему племени принадлежит Корзина Гвиддно. Ныне я открою вам тайну, которую доныне знали только я да Сайтеннин-друид. Есть и четырнадцатое Сокровище, и именно его ныне подарю я принцу Рину. Я поведаю вам, как я обрел столь драгоценную диковину.

В эту же ночь год назад мы с Сайтеннином-друидом по обычаю выехали из крепости, чтобы зажечь большой костер на вершине Талинтир, что смотрит на землю Кантрер Гвэлод и окаймленное белым Регедское море. Девятью девять первородных сыновей сверлили буравом дубовое бревно, пока Желтое Пламя не начало играть на снегу. Признаюсь, мы быстро произнесли Благословение Бели, призывая его на скот и посевы от моря до моря и от гор до гор, от волны до волны вплоть до низвержения вод. И пока не опустеют наши хлева, пока не покинут овцы овчарни, а козы не спустятся с туманных гор, да пребудет с ними забота Трех и благословение Бели!

Потом мы поехали прочь, чтобы укрыться во Вратах Гвиддно, а позади нас в сумраке леса хохотала бесхвостая Черная Свинья. Мы домчались до ветреного нагорья Торпен, где находится двойной курган Дивного Народа, который люди называют Сосцами Благословенной Матери. На нас надвигалась темнота, и, приближаясь, увидели мы факелы по обе стороны дороги. Холмы открылись, и внутри их был Дивный Народ. Кони попятились, напуганные не меньше, чем мы сами, и, пока мы понукали лошадей, по обе стороны от нас послышались голоса. Речь шла об обмене дарами между жителями двух холмов. Тут мы увидели, как невысокий человек вышел из одного холма и пошел к другому, неся квашню, в которой были свинья, теленок и связка чеснока.

Из другого холма вышел другой небольшого роста человек с тисовым ларчиком в руках. Я бросил в них копье, и, когда железо прошло над их головами, они завопили, и огни в курганах погасли. Затем, когда наши глаза снова привыкли к темноте, мы увидели, что деревянный ларчик лежит на том Же самом месте, где человек бросил его. Мы привезли его Домой, и когда его открыли в моей опочивальне, то увидели, что в нем лежит драгоценная Мантия Тегау Эурврона. Это Сайтеннин открыл мне ее чудесные свойства.

— Истину говорит король! — воскликнул друид, поднимаясь со своего сиденья на северной стороне зала. — Это Мантия Тегау Эурврона, и вот каковы ее свойства: не будет она служить той женщине, которая изменила мужу или утратила целомудрие. Той, что верна мужу, она будет до земли, ни той, которая нарушила верность ему, она будет лишь по коле но, открывая ее позор перед всеми. Но никто не знает цвет; этой Мантии, потому как он все время меняется.

Люди Гвиддно и его гости заулыбались, многозначительно глядя друг на друга. Женщины тоже весело изображали гнев в своем конце зала, ласково поглядывая на огненные глаза и крепкие члены наследника Гвинедда. Говорили, что среди них были такие, которым было бы все равно, укоротится ли на них Мантия Тегау или нет, лишь бы провести часок под кустом желтого утесника с принцем Рином. А разве не был он одним из Трех Прекрасных Принцев Острова При-дайн и самым страстным мужчиной, которого превыше всех ценили прекрасные женщины острова?

Вороны с криком летят пред ним,
Врагов он копьем поражает своим.
Но дев он копьем пронзает иным,
И в сладкой муке кричат они.

Конечно же, много забавы и пользы будет от Мантии Тегау Эурврона при дворе и в замке Деганнви. Принц Рин поднялся, чтобы выразить свою благодарность за выдающуюся честь, заговорив не только о славе, которую этот дар принесет племени Гвинедда, его отважным мужам и прекрасным женам, но мимолетно намекнул на грядущие победы объединенных племен Регеда и Гвинедда над коварными сэсонами. Гвиддно на это улыбнулся и сделал большой глоток из рога с медом, что был перед ним.

Но тут сын Гвиддно, принц Эльфин, в гневе встал перед своим отцом.

— Как же это получается, о король мой и отец, — в ярости воскликнул он, — что ты жалуешь бесценный дар чужаку, сыну Мэлгона Высокого, когда недавно отказал мне в золоте, которое нужно было мне, чтобы раздать своим людям? Разве наши законы не говорят, что тот, кто будет править после короля, должен почитаться при дворе превыше всех, кроме короля и королевы? Я оскорблен в доме моего собственного отца! Сдается мне, что некоторые сочтут это бесчестьем королю, плевком ему в лицо!

Принц Эльфин был наследником Гвиддно Гаранхира, гвиртрих королевства Кантрер Гвэлод, «впередсмотрящий» своего племени и народа. Пусть был он юн годами и еще не испытан ратью, но на нем лежало охотничье заклятье, побуждающее его убивать оленя на скаку и птицу в полете, оставляя в живых лишь белогрудого лебедя да утку с ее желтым выводком, и брать только ту добычу, которая законна в диких местах и лесах:

Не ешь, не гони, стрелой и копьем не бей
Рыбу, зверя и птицу, что не в воле твоей!

Этим летом он показал себя достойным королевства, возглавив угон скота из Стратклуда и вернувшись из набега со стадами столь многочисленными, что об Эльфине маб Гвиддно стали говорить, что «когда он вернулся в Эрехвидд из земли Клудвис, коровы не мычали своим телятам».

Потому приближенные принца Эльфина мрачно глядели на принца Рина, и придворный законник, что сидел на своем обычном месте между Эльфином и колонной, согласно кивнул. Принц Рин помрачнел, и король Гвиддно пришел в ужас. Что мог он дать своему горячо любимому сыну, когда за закрытыми дверями королевской сокровищницы ничего не было? Казалось, нет срединного пути между требованиями этих двух горячих принцев.

Решение предложил миролюбивый Божий человек, святой епископ Серван, прославленный мудростью своею по всему Регеду, Ллеуддиниауну и даже среди дальних твердынь Придина.

— Выслушайте меня, о король и вы, о принцы Севера! Да не будет раздоров на нашем пиру! Прислушайтесь к тому, что сказал святой пророк Михеас[33]: «Народ мой! Чем город украсится? Не огнем ли? Не находятся ли теперь в доме нечестивого сокровища нечестия?» Нет, дети мои, если король подарил одно из Сокровищ своему прославленному гостю, то ведь У него осталось еще одно. Разве позабыли вы о Корзине Гвиддно, в которую стекается все богатство нашего королевства и откуда щедрейший из королей земли Крещеных раздает свои дары? Как раз сейчас, в день празднования Калан Гаэф, Корзина полна — «тенета на бдительность, словно сеть лежит на Таборе, которую поставили те, кто охотится», как возглашал святой пророк Осия.

Святой старец в возбуждении привстал с сиденья, голос его срывался на фальцет и дрожал, как голоса женщин, когда они перекликаются, стирая на берегу.

— «Слушайте, главы Иакова: не вам ли должно знать правду? А вы ненавидите доброе и любите злое; сдираете с них кожу и плоть с костей их, едите плоть народа Моего и сдираете с них кожу их, а кости их ломаете и дробите — как бы в горшок, и плоть — как бы в котел».

Были среди гостей короля Гвиддно гости из дальних королевств, что тайком побросали куски свинины, которые они задумчиво жевали, опасаясь заклятий и чар в словах святого человека. Но люди короля не беспокоились и восторженно слушали его, поскольку знали, что святой часто говорит туманно — словами друидов Христа, что жили в давно прошедшие века и в далеких от Острова Могущества странах.

Старик замолчал, что-то бормоча себе в седую бороду. Затем он снова заговорил, опять словами из колдовской книги христиан:

— «Отделяют ли люди зерна от плевел или фиги от чертополоха? Даже тогда всякое доброе дерево приносит добрые плоды…» Пусть король в этом году пожалует содержимое его Корзины, которая и есть древо, приносящее добрые плоды, прекрасные плоды, редкие плоды великой ценности, принцу Эльфину. Как он сам нам говорил, в сундуках Врат Гвиддно хватает богатств для него самого!

Дряхлый епископ сел на свое место, и одобрительные возгласы эхом пронеслись по залу. Только Сайтеннин-друид бросил злобный взгляд на своего сотоварища. Король, облегченно вздохнув, встал, желтый хмельной мед изгнал из его разума все думы о том, как он перебьется между нынешним и будущим Калан Гаэф, когда Корзина снова явит свои богатства.

— Слушайте меня, люди Севера и Юга! — громко возгласил он. — Да узнают все присутствующие, что сыну моему принцу Эльфину я даю весь улов Корзины Гвиддно, когда утром люди придут собирать поутру ее богатства. Домоправитель, позаботься, чтобы открыли бочки! Виночерпий, позаботься о меде и вине! Да придут к концу разногласия, и пусть до рассвета длится веселье!

Смех и песни звучали по всему залу Гвиддно Гаранхира. Талиесин, глава бардов, встал и спел пару песнопений, которые будут исполнять каждый Калан Гаэф до скончания веков. Он превознес Мантию Тегау Эурврона и Корзину Гвиддно Гаранхира, изобразив их так кратко и ярко в блистательных образах, в богатой музыкальной аллитерации, что изумленные воины на время даже задумались и замолчали. Но вскоре пирушка снова ожила, и все стали смеяться и кричать.

В конце концов шум улегся. Принц Рин ушел в свои кои чтобы побеседовать с тремя девушками-рабынями, которых подарил ему король Гвиддно. Некоторые из гостей разлеглись там же, где сидели, храпя и фыркая во сне, как свиньи Пуйла, владыки Аннона. Пламя в главном очаге утихло и люди боялись выйти в дровяной сарай, чтобы подкинуть поленьев в огонь. Ветер завывал вокруг деревянных стен, как раненый зверь. Оплывающие свечи замерцали и стали гаснуть одна за другой, словно звезды на рассвете. Тени расползались по залу, закопченные балки затерялись в чаду и темноте, и для тех, кто все еще лежал, бодрствуя, вокруг умирающего очага, полного алых углей, колонны, поддерживающие своды зала, казались стволами деревьев, словно они были путниками, заблудившимися в Келиддонском лесу или в диких чащобах Годдеу Временами смола, капающая с факелов, на мгновение вспыхивала, так что казалось, будто эльфийские огоньки пляшут на мрачном сыром Мху Ллохара.

Затем, как это водится под Калан Гаэф, люди начали рассказывать истории о призраках, о гибели королей от огня, воды и копья, о тех тварях преисподней, которые выходят наружу, когда отворяются врата Аннона и Ифферна. Здесь рассказывали и о Серном Человеке из Исбидинонгула, о птицах-людоедах Гвенддолау и о Ведьме из Иставнгона — о той, чьи имена Вздох, Стон, Буря, Вихрь, Зимняя ночь, Крик, Вой, Плач, о той, что наколдовала королю Гвенддолау два враждующих войска — одно синее, а другое безголовое.

— Vade retro, Sathanas! Изыди, Сатана! — воскликнул старый епископ Серван с дрожью в голосе. Все испуганно повернулись к нему и увидели, что святой человек крестится и возбужденно дергает себя за длинную седую бороду. Чувствуя, что сейчас последует славный рассказ, король Гвиддно вежливо спросил, не встречался ли когда-нибудь епископ с этой ведьмой.

— Не с ведьмой, — слегка презрительно молвил святой, — но с Тем, кто является хозяином всех ведьм и злых тварей. Случилось так, что, возвращаясь из града Ривайн через горы, заехал я в узкую долину среди обрывистых скал, над которой висел хмурый туман.

Шепот одобрения пробежал по залу.

— Земля задрожала под моими ногами, — не останавливаясь, продолжал святой, — вокруг гремел гром и сверкали молнии, в воздухе висел серный чад, и вдруг…

— И что вдруг? — вскричали десятки возбужденных голосов, разбудив всех, кроме разве что тех, кто совсем уж глубоко спал. Епископ Серван, потупив голову, помолчал с минуту, затем продолжил свой рассказ:

— Вдруг окружили меня страшные твари всяческого вида — двуногие и четвероногие. Они заполонили долину от края до края, так что набилось их аж по самые пики гор. Но это еще не все — в этом месте кишели змеи, драконы и…

Казалось, память подвела старика, и он сидел, скручивая и раскручивая прядь снежно-белой своей бороды. В темноте ее спутанные пряди поблескивали, как пенистый Водопад Деруэннидда. Однако в ответ на настойчивые просьбы он сбивчиво продолжат:

— …драконы, змеи, — теперь память словно бы обрушилась на него, — и полчища гнуса, костлявых тварей с клювами. Истинно говорю — всеми ими и прочими адскими духами повелевает Сатана!

Тихий испуганный вздох послышался в темноте, и насмешливо повторил его порыв ночного ветра, завывавшего под крышей пиршественного зала Гвиддно. Костлявый гнус был ничем не хуже синего безголового войска, прошествовавшего перед королем Гвенддолау.

— Но что ты скажешь об их Хозяине? — спросил принц Эльфин. — Ты и его видел во главе своего воинства?

— Не тогда, — ответил преподобный епископ, медленно покачав головой, — не тогда, после моего возвращения домой. Это было здесь, на севере. Я встретил его — и поставил его в тупик. Я заехал далеко за Стену, в Дикие Земли близ гор Придина.

Он глянул на северный вход зала короля Гвиддно. Все собравшиеся проследили его взгляд и содрогнулись. Во тьме им ничего не было видно, но воображение слишком живо рисовало перед ними этот образ.

— Я ехал все дальше на север. Переплыл на моем алтарном камне[34] море Иодео и наконец добрался до королевства Бриде, сына Даргарта, короля фихти. Там посетил я некоего святого монаха, жившего в подземной пещере. Мой друг был болен, и Сатана, почуяв, что его душа вот-вот может отлететь от бренного тела, пришел посмотреть, не выпадет ли ему удача. Вот тогда я и увидел Его лицом к лицу во всем Его величии, мощи и жестокости. Но я сбил Его с толку и изгнал Его из того пустынного места — не своей собственной силой, но именем Господа и Святой Троицы.

— Видать, легкая тебе досталась победа, — язвительно бормотал друид Сайтеннин, выражая всеобщее разочарование.

— Нелегкая, — отрезал епископ. — Мы сражались долго и тяжко, не на мечах и копьях, но оружием духовным. Злобный пытался соблазнить меня, но я оказался ему не по зубам. Это было так: он задавал мне вопросы, на которые, как он думал, я не смогу ответить. Велика была его змеиная хитрость, но с помощью божественного вдохновения я перехитрил его.

— А о чем он спрашивал тебя? — с любопытством спросил Сайтеннин, искушенный в заклятьях, чарах и колдовстве.

— Это было так, — ответил святой. — Он начал с того, что очень вежливо спросил меня, не священник ли я, и если так, то не может ли он задать мне несколько вопросов? «Конечно же, — ответил я, — спрашивай». — «Прекрасно, — с ухмылкой ответил Дьявол, — скажи, где Бог жил прежде, чем Он создал небеса и землю?» — «Нетрудно сказать, — ответил я, — Он жил в самом Себе, поскольку Он не связан ни временем, ни пространством». — «Хм, — сказал Дьявол, делая вид, что смущен, затем внезапно снова набросился на меня. — Почему Бог создал живых тварей?» Я рассмеялся, это было слишком просто. «Почему бы и нет? Если бы Он не создал тварей, Он не был бы Творцом, разве не так?»

Дерзкий ответ святого весьма повеселил отважных людей Севера, и они даже придвинулись поближе, чтобы получше слышать и запомнить все это и пересказать на других пирах. Конечно же, одного Дьявола мало, чтобы перемудрить этого ученого Божьего человека, искусного в загадках. Епископ продолжал свой рассказ:

— Затем Злодей стал засыпать меня быстрыми вопросами. «Где создал Господь Адама?» — «В Хевроне». — «Куда был изгнан Адам из Рая»? — «В неведомое место». — «Сколько оставался он в Раю после грехопадения?» — «Семь часов». — «Ага! А почему Он позволил Адаму и Еве согрешить? Попытайся-ка ответить!» — «О, неужели это все? — ответил я. — Разве мог родиться во плоти Христос, если бы Адам и Ева не согрешили?» — «А почему же, — осклабился Дьявол, — не создал Бог человека более совершенного после того, как Адам оступился?» — На это я только рассмеялся. Что доброго вышло бы из этого для человека, который ведет свой род от Адама?

Но на сей раз Сатана понял, что его одолели, и закончил тем, что со злобой спросил меня, почему же люди были освобождены Страданиями Христа, а демоны — нет? Я расправился с этим вопросом так же легко, как и с остальными, и Сатана стоял, угрюмый и подавленный, признав, что со мной состязаться в споре бесполезно. Верно, сказал я, а теперь убирайся быстро, как можешь. Убирайся и не смей более возвращаться и смущать несчастных людей своими нечестивыми кознями! Он без единого слова исчез, оставив после себя густой запах серы. И с того дня более не появлялся он в той пещере. Видите теперь, как это было, братья мои. Аминь.

Пока воспоминания о страшной схватке оживали в памяти епископа Сервана, речь его становилась все более возбужденной, почти юношеской. Искусство, с которым святой сражался со своим противником, привело слушателей в восхищение. Ведь он мог бы повергнуть его магическими заклятьями, но вместо этого точно ответил на все до единой загадки. Люди повторяли вопросы и ответы, чтобы запомнить их, и одобрительно хихикали. Скоро закончится Калан Гаэф, и еще год можно будет жить, не опасаясь Рогатого и Адданка Бездны. Смех придал людям уверенности и сил, и они стали укладываться на ночь.

По несчастью, кто-то выбрал именно это мгновение, чтобы вспомнить историю Тайрнона Торив Лианта, который как-то в Нос Калан Май бодрствовал в своем зале и увидел, как гигантский коготь проник в окно, чтобы украсть жеребенка, привязанного внутри дома. Сразу же все проснулись и начали разговаривать, чтобы успокоиться. Все мысли о сне мгновенно выветрились из их голов.

Так прошла ночь, страшная ночь, когда время и пространство перестают существовать и воинство Ал нона грозит опустошить мир людей. Серый бледный свет начат слабо пробиваться в огромный зал, и люди увидели бледные, усталые лица своих товарищей. Странными казались они и незнакомыми, словно тени ушедших, что скитаются в дебрях Келиддонского леса.

Приближался рассвет, а вместе с ним — час смертельной опасности. В северных горах, в сердце лесов Годдеу и Келиддон, лежит огромное скалистое ущелье, которое люди называют Котлом Кернуна. Края его черны и гладки, в его туманную бездну можно бросить взгляд с мощеной дороги, что спускается сквозь дикий лес и горы между Каэр Лливелидд и Алклудом. В золотые дни разгара лета, когда над покрытыми желтым утесником холмами поет жаворонок, один лишь Котел мрачен и зловещ. Это место внушает страх даже отважным воинам Тринадцати Племен Севера. Сейчас, в Калан Гаэф глотка Котла отверзается, и Бездна Аннона кипит и колышется, плавится и горит в нем.

В чаще лесной вокруг ущелья висит странная тишина. Дыхание ветерка не тронет голых ветвей дубов Келиддонского леса. В мрачной неестественности бледного предрассветья слышатся только жужжание незримых насекомых, слабый свист ржанки и резкие вопли диких гусей, кружащих где-то высоко над расползающимся туманом. Над белой мглою восходит яркая одинокая луна, бросая неземной свет свой на горные пики, возвышающиеся, словно острова, над волнующимся океаном облаков. Этот серебристый пустынный океан ровен, если не считать завихрения у вздымающегося к небу пика горы Невайс. Волнистый круг тумана извивается, словно готовая к броску змея, обнимая гору спиралью, как сам себя пожирающий Адданк Бездны, открываясь водоворотом в покрове тумана, водоворотом, основа которого — бездна, Котел Кернуна. Преисподняя и небеса связаны этой колеблющейся лестницей, по которой возносится рыдающий вопль, и от него сердца мужей теряют силу, женщины выкидывают плод, сыновья и дочери их теряют чувства, а все звери лесные, земные и морские остаются бесплодными:

Агатово-черен мрак, наги и бледны дерева, и холмы темны.
Я слышал тот вопль, что и ныне таится в рыданье морской волны.

А в тверди небесной открывается источник, рана, проделанная падучей звездой в покрове небесном пятью-пятьдесят веков назад, еще до трех великих переворотов, что были в этом мире. Люди зовут его «Дымовая бочка», и он находится далеко на юге за Срединным Морем, откуда поднимается сверкающий путь Каэр Гвидион. Он запечатан огромным алтарным камнем, который охраняет Стрелец, Медур маб Медредидд и его сотоварищ Скорпион, Эсгайр Гулхох Гонин Каон. И говорят, что, если в Калан Гаэф человек заглянет в черное торфяное болото на обнаженных ветрами просторах Годдеу, он увидит, словно в зеркале, как поднимается в небо алтарный камень. И услышит он слабое далекое эхо с четырех сторон Мироздания, стон, что носится вокруг него в поднимающемся из Котла Кернуна тумане. И в ужасе увидит он под поднимающимся алтарным камнем воинство Ифферна.

В разубранных каменных стенах Врат Гвиддно неподвижно сидели князья и знатные люди Севера и ждали в тишине. В молчании прошел час, и лишь капли смолы, падающие с гаснущих сосновых факелов, нарушали тишину. И вот вдали послышался звук, которого все ждали. Там, у Врат Севера, он был совсем слабым и далеким, но становился все громче и все сильнее привлекал к себе внимание, все громче и громче, пока не стал похож на грохот зимнего прибоя, бьющегося о скалы. Он был повсюду. Воздух гудел, словно тучи насекомых в прогретом солнцем летнем лесу. Теперь порывистый могучий ветер в вершинах деревьев ревел, как Водопад Эхвидда, и буря бросалась на покрытую дранкой кровлю пиршественного зала короля Гвиддно Гаранхира.

Над ними неслась Дикая Охота, воинство демонов и гоблинов, что идет над землей каждый Калан Гаэф, летя в грозовом свинцовом небе вслед за своим хозяином Гвином маб Нуддом. Духи и гоблины, черные и волосатые, задувая костры, срывая планки с крыш и выхватывая младенцев из колыбелей, несутся в беспечном ликовании над пустыми усадьбами, из которых ушли люди Одну ночь без закона отдал обманутый Бран Благословенный Врагу, и в эту ночь он собирает свою дань ужаса Впереди Дикой Охоты летит лающая свора Адских Псов. Сами они сияют белизной, а уши их горят алым огнем, по яркости не уступающим белизне их тел. За ними, едва касаясь земли, плавно несется темная стая медно-красных птиц с широкими крыльями и кривыми клювами, уничтожая посевы и убивая скот своим ядовитым дыханием.

Доски зала короля Гвиддно трескались, и каменные блоки шатались в своих гнездах Засовы и запоры раскрылись, двери широко распахнулись от порыва ветра, а дождь, хлестнувший внутрь, погасил все факелы и свечи Король и его приближенные сжались и застыли, как изваяния, словно воины Артура, что спят в его чертоге под горой Невайс Земляной пол дрожал и колыхался Повсюду среди темных колонн и в тени кровли слышали пораженные князья пронзительные вопли бесовской шайки — смеющейся, скачущей, плюющейся и пускающей ветры Некоторые гигантскими пауками сбегали по стропилам, свешивались вниз, ухмылялись в лицо людям, показывая злобные свинячьи, жабьи, змеиные и крысиные морды.

Первая шайка дьявольского воинства ворвалась в зал с громким, яростным шумом Они влетели туда так буйно, что не осталось ни копья на стене, ни щита на крюке, ни меча в оружейной, что не слетел бы с грохотом на пол. Можно было бы подумать, что море встало из глубин и перекатило через стены. Самообладание покинуло людей, и во Вратах Гвиддно послышался отчетливый стук зубов.

Только рябиновые ветви, прикрепленные к внешним колоннам зала Сайтеннином-друидом, позволили отразить главный натиск шайки демонов, и листья и сучки их высыхали съеживались и опадали от смрадного серного дыхания и рывков злобных пальцев вторгнувшихся мучителей. Старый епископ Серван поднялся со своего места и опустился на усыпанный тростником пол, раскинув руки крестом. И среди насмешливого хохота демонов, призраков и псоглавцев добрый старей дрожащим голосом забормотал Литанию Символа Веры:

Многочисленны и огромны грехи мои,
Пронзающие грудь мне
О, Владыка, несть им числа,
Избавь меня от них, о Господи,
Сломай, разбей, ополчись на них,
Уничтожь, согни, иссуши их,
Забери, отгони, разрушь их
Восстань, рассей, победи их,
Изгони, подави, изничтожь их,
Уничтожь, прикажи, умори их,
Повергни, сожги, изруби их,
Убей, казни, разрушь их,
Мучай, разрывай, очищай их,
Вырви, изгони, сотри их,
Убери, рассей, рассеки их,
Подави, измучь и повергни их

В обычных обстоятельствах молитва такой святости заставила бы стаю демонов черными птицами нырнуть в пучину морскую или отправить самого злобного Дьявола в кучу дерьма. Но сейчас, когда епископ дерзко читал строки молитвы, дьяволы все сильнее ярились и вели себя все оскорбительнее. Они становились все наглее, бегали по столам в обличье огромных медведей, волков и леопардов, ползали по полу змеями, аспидами, скорпионами. Они роились в воздухе тучами шершней, огромных, как воробьи, и прыгали по столам обезьянами, переворачивая кубки и блюда От угощения, что стояло на столах, они не оставили ничего — ни жирного, Ни постного, ни холодного, ни горячего, ни острого, ни нежного, ни свежего, ни соленого, ни вареного, ни сырого.

Чтобы отвлечь святого от молитвы, злобные гости создавали видения диких воинств, слепо сражающихся в ночи, флота, разбитого бешеной бурей, больших городов, горящих алым пламенем среди опустошенных земель, на которые обрушились мор и порча. Из мрака послышался плач детей, зовущих своих матерей, вой женщин по потерянным детям, громкое мычание коров в затягивающей их черной трясине, торжествующее рычание рвущего в кровавые клочья свою добычу льва.

Наконец, когда все эти тщетные видения не смогли устрашить отважного духа святого человека, укрепившегося помощью воинственного Сына Божьего, две темные гномоподобные твари без лиц, с вывернутыми назад ослиными ногами вскочили на спину святому и начали хлестать его шипастыми ремнями.

Со словами «Подави, измучь и повергни их» епископ Серван, лишившись сил, потерял сознание. Взрыв торжествующего хохота поднялся изо всех углов и щелей, и воины, которые, не дрогнув, встречали орды бледноликих сэсонов, сжались, охваченные неодолимым ужасом, дрожа и покрываясь испариной.

Ибо сейчас звезды, заглядывавшие сквозь дымовое отверстие в крыше зала, исчезли, и сквозь него ворвался в зал Гвин маб Нудд со своей Дикой Охотой. Бешено кружась, устремились они к очагу. Сквозь кроваво-красный туман увидели король и его придворные ужасающих всадников на черных скакунах: королей и епископов, благородных мужей и жен, ведьм, прелюбодеек и шлюх. У некоторых головы были повернуты лицом к спине, другие щеголяли головами рогатого оленя и волчьими, у других ухмыляющиеся лица были прямо на груди. Иные были искалечены — у кого не хватало плеча, руки, ноги или глаза. Другие были покрыты холодно блестящей ящеричьей кожей или беспомощно размахивали живыми внутренностями, вываливавшимися из открытых ран на животе. Были и те, кто мчался верхом на железных шипастых седлах, что раздирали им бедра, чресла и зады, и кровь текла из ран, и вертелись и вопили они от нескончаемой боли.

И из самой середины этого сатанинского выводка появилась огромная черная лошадь, со спины которой соскочил гигантский Хозяин Дикой Охоты. Он, хромая, перешагнул через лежавшее на полу бесчувственное тело святого. Был он страшен, наг — лишь золотая гривна была на его шее, зелен и космат, и ростом он был гораздо выше любого смертного. Из его костистого лба выпирали оленьи рога, раскидистые, как у самца косули в расцвете сил. Они торчали среди зачесанных на макушку, колючих огненно-рыжих волос — волос дикарей, которые из года в год грабили берега и нарушали границы управлявшихся законом королевств. Взгляд его был яростным, испепеляющим, мрачное лицо поросло рыжей бородой, а губы кривились в злобной ухмылке. На длинных руках его росли когти, по животу тянулись два параллельных ряда сосков, огромный волосатый срамной уд болтался между мускулистыми козлиными бедрами. Вокруг левой его руки обвивалась толстая остроголовая змея, а в правой руке был трезубец с черной как смоль рукоятью. Таков был Гвин маб Нудд, в которого Господь вложил ярость духов Аннона.

Перешагнув через лежавшего в обмороке священника, тварь подняла жесткий хвост с кисточкой на конце, и из красной волосатой задницы с ревом вырвался клуб ядовитого желтоватого пара, гадкого по виду и по запаху. Насмешливый хохот стал еще более пронзительным, упав до тихого щебета когда князь Аннона уселся, скрестив ноги, перед королем Гвиддно Гаранхиром. Король был бледен, но сидел : прямо. Как и подобает потомку Дивнаола Хена, он не выказывал признаков страха, разве что вокруг губ его побледнела кожа. Законы Дивнаола гласят: «Кто бы ни сказал грубое или дурное слово королю в его зале, да заплатит двойной камулуру[35] за злодеяние». Но Гвину маб Нудду было плевать на законы людей.

— Как поживаешь, король? — спросил демон.

— Неплохо, господин, — медленно промолвил Гвиддно. — А позволь спросить, с чем ты пришел в наш зал ныне как незваный гость?

— Незваный и нежеланный, хочешь ты сказать, мои король? — рассмеялся гость, и его незримое племя забормотало и захихикало по углам и под крышей.

— Такого я не говорил, — возразил Гвиддно уже более твердым голосом. — Уже брезжит рассвет, и, полагаю, твое пребывание здесь не будет долгим?

— Нет Но нам достанет времени бросить кости на доске для гвиддвилла. Играть придется, хочешь ты или не хочешь. Знаешь ли ты об этом, о Гвиддно Длинноногий?

Гвиддно согласно кивнул, и между ними положили расчерченную в клетку доску. Игра началась. Гвину маб Нудду выпало первым бросать кости. Выпало нечетное число, и он передвинул фигурку с северного угла доски, поставив ее перед рядом который защищал короля Гвиддно в центральном квадрате. Затем Гвиддно выкинул четное число: его фигуры оставались неподвижными в своей четырехугольной твердыне. Пять раз огромный гость выбрасывал левой своей нечестной рукой нечетные числа, угодные ему, и пять раз Гвиддно терпел неудачу, выкидывая четные числа. Самая северная фигурка Гвиддно попала в ловушку, и ее убрали с доски.

Теперь Гвиддно побледнел, поскольку увидел, что игра-то идет всерьез. Чем ближе придвигался враг со всех сторон, тем сильнее выступала испарина на его лбу. Его северные фи гурки были забраны или рассеяны, а одна из фигур противника стояла рядом с королем, и неудачно брошенные кости или неумелый отпор мог привести к тому, что король будет захвачен за один ход! Гвин маб Нудд поскреб свое волосатое брюхо, громко и долго рыгнул прямо в лицо королю и торжествующе расхохотался. Толпа его демонических спутников окружила игроков, бормоча, глумясь и пища от величайшего удовольствия. Один-два бесполых тритона и пятиногая лягушка, что были наглее прочих, поднялись и стали дергать короля за его одеяние и тайком пощипывать его бороду.

Владыка Дикой Охоты взял кости в свои когтистые лапы и долго тряс их в волосатых ладонях, широко ухмыляясь в лицо противнику. Наконец, приберегая ожидаемое торжество под конец, он бросил кости на доску. Короля Гвиддно охватила дрожь — опять нечетный бросок, неравная игра! Врагу оставалось только добраться до свободного места по правую руку, и король, драгоценный король, достанется ему! Гвин маб Нудд поднял фигурку и несколько бессчетных мгновении глумливо держал ее. С потолочной балки спустился жирный приземистый паук с раздувшимся туловищем и длинным крючковатым носом, свисающим до паутинных желез, и стал со злобной насмешкой раскачиваться перед бледным лицом несчастного короля Гвиддно, пуская в кубок короля тонкую струйку вонючей дымящейся мочи.

Настал миг, когда Гвиддно Гаранхиру в эту ночь Калан Гаэф, которая есть He-время, понадобилось выиграть время Бледный, съежившийся, еле живой сидел король, глядя на золото-серебряную доску и на поднятую фигурку в руке демона. Сквозь дымовое отверстие в крыше зала одному из присутствующих там было видно созвездие, которое звалось созвездием Рыб, висевшее над Регедским морем. Между ними лежала небесная доска для игры в гвиддвилл, на которой Ты, о Блистающий Страж Земной Оси, впервые сыграл в игру богов. Верной Своей Рукой Ты передвигал фигуры, покуда ясный свод небес не укрепился и воды хаоса, орды Кораниайд, не были оттеснены к границам хаоса, где истрепывается в бахрому хрупкая вселенная. Утомленному взгляду наблюдателя квадрат казался пустым, но он молился, чтобы Ты простер Верную Свою Руку к поднятой фигуре и чтобы король Гвиддно не ошибся в игре, в которую против воли своей был втянут.

Мир людей для богов — лишь игра в гвиддвилл. Передвижение фигур на доске в начале игры ограничено теми правилами, которые Ты установил когда-то Верной Твоей Рукой. Но хотя фигур мало, а законы так просты, что и ребенок может усвоить их, многочисленность передвижений умножает фигурки так, что они становятся бесчисленны, как листья в лесу.

Не означает ли это, что игра не имеет ни схемы, ни смысла, поскольку каждое следующее бросание костей должно в миллиарды раз увеличить число возможных передвижений? Мне кажется, вряд ли. Ведь у каждой игры должен быть конец. Поскольку конец необходимо предвещается началом игры, то каждое беспечное бросание костей бессознательно играет предназначенную ему роль в осуществлении этого конца. Как Адданк Бездны опоясывает Землю, так и время все сгибается, пока не охватит кругом всего, что выковал Гофаннон маб Дон в начале творения, вместе со звездами, что исполняют наши желания, с солнцем и луной.

Мы говорим, что кости падают случайно, а разве случай не слеп, разве он благоволит к творению или разрушению, поддержанию правды королевства или ее утрате из-за голода, разорения или врагов? Так говорят люди, но во многом сами люди слепы. Разве случай не может испытывать и упорядочивать разупорядоченные элементы? Случай, исследователь и распорядитель всего бесформенного и беспорядочного? Гнилая ветвь падает с дерева, переламывая спину козлу, что ест под ним траву. Случайно то, что ветвь сломалась именно сейчас, случай привел козла есть траву именно под этим деревом. Но разве случай свел их всех вместе ради этого события? Взять хотя бы кости, которые ты как раз сейчас встряхиваешь в ладонях, о король. На пяти сторонах ты видишь в последовательном порядке уменьшающееся число точек. Только на шестой руна, что означает букву Б. Брось кости шесть раз подряд! Ты получаешь шесть чисел от единицы до шестерки: 1, 3, 5, 2, 2, 6. Затем подсчитай случаи, когда полученные числа меньше или равны трем, и назови это Золотым Числом. В этом случае, как ты видишь, таких чисел четыре. Теперь брось кости еще шесть раз и найди новое Золотое Число, которое соответствует количеству случаев, когда число меньше или равно прежнему Золотому Числу. Ты выбросил 3, 3, 2, 1, 1 и 4. Все они равны либо меньше четырех, потому твое Золотое Число является суммой всех: шесть. Продолжай бросать кости и подсчитывать, и ты найдешь, что Золотое Число стремится к 0 или 6, колеблясь с постоянством захода и восхода солнца.

Хотя каждый бросок дает случайный результат и ход Золотого Числа ведет к шести или к нулю, меняясь случайно, то, что оно будет постоянно достигать нуля или шести, так же неизбежно, как движение прилива. Случай меняет ход различным образом, но цель все равно неизбежна. Итак, случай определяет ожидаемый результат. Подумай хорошенько, о король: как такое может быть? Ведь случай беспорядочен, а то, что предопределено, упорядочено. Неужели и в хаосе есть свой порядок и то, что предназначено судьбой, определяется беспорядком? Кости дадут тебе ответ — бросай, ежели пожелаешь, хоть целый летний день.

То, что ты видишь в бросании костей, не является также и взаимодействием случая и необходимости. Мы зовем то, что управляет падением костей, случаем. Но так ли это? Разве падением не управляют движения или шершавость руки и пальца, которые, хотя и слишком незаметны для нас, тем не менее предопределены в малейших подробностях? По правде сказать, случай и то, что предопределено, неразделимо переплетены, как вьюнок на кусте терновника.

Смертному не дано узреть начала и конца времен, только бессмертным богам. Как же тогда мы, подверженные ошибкам сыны и дщери времени, можем видеть во всем, что получилось из девяти форм первоначальных элементов, что-нибудь кроме беспорядка? Может, и есть в этом закономерности, но как можем мы, вступающие в игру гвиддвилл каждым следующим поколением, чтобы уйти еще до конца игры, вправду знать, что вначале игра шла по правилам и что они хоть что-нибудь значат в колебаниях сил?

Нелегко ответить на этот вопрос, хотя пять веков мы ищем ответа в книгах лливирион и заповедях друидов. Ведь разве мы не участники игры, а как может быть, чтобы часть игры видела все целиком? Но существует еще ауэн поэта и прорицатель, приученный к созерцанию — созерцанию девяти элементов творения, правил игры, что управляет творением, и цели, которую Он, Чья Верная Рука обнимает все, возложил на доску, и фигуры, которые движутся по ней.

Но тогда не было времени для созерцания, поскольку игра шла в доме короля Гвиддно так же, как и на великой доске, что лежит между Рыбами. И Гвиддно Гаранхир взмолился слабым дрожащим голосом о науте, о защите и неприкосновенности, которых по праву может потребовать благородный человек у своего короля:

Смертоносный бык сражений,
Князь убийств и разорений,
Ты даруешь ли мне наут?

Кроваво-красные губы огромного рогатого и волосатого гостя, чья тень падала на доску, раздвинулись в насмешливой ухмылке. Он кивнул.

Я — земли твоей властитель,
Меч разящий, победитель,
Я тебе дарую наут.

Лоб короля Гвиддно влажно блестел в красных отблесках очага, и его полный ужаса взгляд не мог оторваться от фигурки в кривой лапе духа. Заискивающим голосом подданного, который отвечает своему вождю, ответил он:

Твою милость не забуду
Я спрошу у сына Нудда —
Свиту ты привел откуда?

От хохота черных бесов и многоруких и многоногих уродцев, что притаились за каждой балкой, в каждом кубке, мороз прошел по коже. Все они тут же растворились в питье, как те насекомые, которых Нудд Серебряная Рука растер в жидкость, чтобы извести Кораниайд. Злобными, раздражающими и вздорными были мысли, которые дьявольский охотник вселял в умы людей Севера, когда они неосторожно выпивали желтого обманного меда. Гвин маб Нудд хохотал громче и дольше всех, и длинный красный язык его в черной глотке бился живым огнем, как пламя врат Аннона. Насмешливо ответил он:

Там сраженье, смерть и кровь.
Там в ограде из щитов
Груды тел и черепов!

Король Гвиддно содрогнулся, но ответил, как приличествует вождю и родичу верховного владыки, при чьем вступлении на престол перечисляют его предков, дарения ответных ккиваруйс, его битвы и заложников:

О владыка, вождь героев,
Щит бойцам средь бури боя,
Ты из племени какого?

Тускло блеснул холодный глаз Гвина маб Нудда — словно глаз ящерицы, и ответил он презрительно:

Кто я? Гвин, в сраженье лютый,
Конь мой зол и сечи любит.
Я — любовник дщери Нудда.

Странно было слышать, что такой отвратительный дух называет себя чьим-то любовником. Но ведь Гвин маб Нудд и вправду каждый Калан Май сражается с Гуитиром маб Грайдаулом из-за любви к Крайддилад, дочери Нудда Ллау Эрайнта, самой величавой девы Острова Придайн и Трех Близлежащих Островов, и биться им до Страшного Суда.

Ныне Глава Дикой Охоты назвал себя, что означало, что и Гвиддно должен ответить тем же, хотя и понимал он, что, поступив так, он предает себя во власть Гвина и становится одним из его племени и народа:

Раз ты Гвин, владыка мертвых,
То я — Гвиддно Волны моря
Регедского мне покорны.

Но море Регедское сейчас было темно, как внутренность камня, поскольку тучи злобных тварей роились в ветре, что несся над Островом Придайн и его Тремя Близлежащими Островами.

Долго и злобно хохотал Гвин маб Нудд, а его бесовская орда галдела и верещала в темноте вокруг. За его спиной возникли неясные очертания огромного черного пса, высокого, как колонна, подпирающая кровлю, хромого, кривозубого, с пылающими словно уголья глазами и раскрытой пастью. Из его ноздрей, пасти и зада исходило зловоние, словно от хорька, запах трупов, которые псы растаскивают на поживу с поля боя. И показалось Гвиддно Гаранхиру, что тварь подкрадывается все ближе, и его острые, как клинки, зубы были не так страшны, как та вонь, что исходила от его свалявшейся, заплесневелой шкуры.

Гвин маб Нудд учуял запах королевского страха и злобно осклабился от удовольствия. Поигрывая фигуркой гвиддвилла над клеткой, которой так боялся король Гвиддно, он, глумливо насмехаясь, произнес:

Вот он, пес прекрасный Гвина,
Пес могучий, мудрый, сильный,
Дормах, Мэлгоном любимый.

Пес тоже оскалился, его слюнявая пасть широко распахнулась — на все пятьдесят широких балок зала Гвиддно. Коричневые уголки его черных губ быстро поднялись. Словно острые пики гор были его зубы и клыки. Как скалы, что возвышаются на морском берегу под мрачной башней Кустеннина в далеком Керниу, острые, как кинжал Ослы Киллеллваура, между которыми белеют кости и лежат разбитые тела. Скажи Гвин маб Нудд одно только слово, подумал про себя король, и чудовище жадно пожрет всех мужей в зале — короля, князей и воинов. Он разорвет их, сгложет и проглотит.

Тот, кто жаждал вмешаться в поединок, чтобы предложить собственную загадку, понимал, что только король может играть в гвиддвилл в своем пиршественном зале с Гвином маб Нулдом в Калан Гаэф. И следует сказать, король Гвиддно играл очень неплохо.

— Дормах, грозный пес, ответь мне, —
прерывистым голосом спросил он, —
Что ты ищешь до рассвета
На холме туманном этом?

Все гости, и так оцепеневшие от ужаса в этом заполненном нечистью зале, содрогнулись, когда Дормах утробно зарычал И еще страшнее этого жуткого рычания было ржание его голоногого хозяина, Главы Охоты и предводителя отлетевших душ. Он яростно захохотал, сжал пальцами голову одного из пирующих и, раздавив ее словно яичную скорлупу, подал в когтистых своих пальцах его мозг Дормаху. Тот лизнул и сглотнул его. Яростным и жестоким был хохот Нудда, и таким же смехом отозвалась его злобная шайка из-под кровли, с концов лавок и от косяков.

Никто потом не смог припомнить, кто же ответил — пес ли или его хозяин Но слова, что прозвучали в головах людей, были таковы, что их не забудут, покуда дожди омывают могилы князей Придайна на нагорьях и мысах. Все, кто собрался во Вратах Гвиддно на Севере, услышали насмешливый пронзительный скрежет. Слышали его и те, кто жил в земле Кантрер Гвэлод и всех шестидесяти кантрефах Придайна.

По мне, страшнее всего были первые слова демона. Даже сейчас, в болезнях и скорбях скитаясь среди волков в Лесу Келиддон, в снегу по бедра, среди мук, что длятся уже десять и сорок лет, все время слышу я в завывании ветра с горы Невайс злорадный голос:

— Видел я тело Гвенддолау,
Щедрого к бардам сына Кайдау —
Воронам пожива на славу!

За этим последовали другие строфы, столь же мрачные по смыслу, но все они были неоспоримо правдивы, они были врезаны в гранитные плиты, вписаны светящимися буквами в бархатную книгу, парящую над миром. Не эту ли книгу уничтожил я вместо той, о которой пел Талиесин? Но в Иверидде — разрушение и опустошение, и смерть всего.

— Видел я Иверидд, где пал
Сын его Бран, что славой блистал, —
Ворон и над ним пировал!
Пусть был Ллахлеу в волшбе силен,
Пусть от Артура он был рожден —
Все стал поживою для ворон!
На юге, на севере я бывал,
Где цвет Придайна воинства пал, —
А я по их могилам скакал!
Я мчал от восхода на закат —
Повсюду в могилах воины спят!
Я — жив, а им не вернуться назад!

Долго и громко хохотал, торжествуя, Охотник. Когда огромный пес Дормах снова растворился во мраке, Гвин маб Нудд, показалось, раздался от своей силы и увеличился ростом так, что рога его чуть ли не доставали до конькового бруса кровли. Больше он не насмехался над застывшим от ужаса королем, который с каждым неудачным броском костей клонился все ниже, пока подбородок его не коснулся земли. Последний ход — и короля сметут с доски! Гвин протянул руку, не сводя жуткого насмешливого взгляда с бледного лица короля Гвиддно, и подался вперед, чтобы сделать смертоносный ход.

Трудно сказать, сколько тянулось это мгновение — ведь это время безвременья. Затем внезапная судорога недоброго предчувствия прошла по уверенному лицу демона, когда он резко нацелился своей фигуркой в пустой квадрат, к которому были устремлены все взоры

Но за какой-то миг до того, как фигурку вставили в отверстие, по залу эхом пронесся звонкий крик, и see в изумлении обернулись. Это воскликнул принц Эльфин, который до этого мгновения сидел неподвижно, как и все. Теперь он вскочил и в величайшем возбуждении указывал на квадрат света в середине потолочной балки.

— Рассвет! — кричал он. — Рассвет! Игра кончена!

Когда Гвин маб Нудд раздраженно поднял взгляд, тоненький лучик бледного солнечного света проник сквозь щелку в деревянной стене, слабо, но заметно осветив фигурку короля Гвиддно в середине доски для гвиддвилла. Страшный вопль вырвался из глотки победителя, когда он понял, что у него вырвали из рук победу. И когда затих этот вопль, отдаваясь слабым эхом от стен зала и Врат Гвиддно на Севере, петух с красным гребешком ликующе прокричал на своем насесте во дворе.

Швырнув фигурку на доску, Гвин прыгнул высоко в воздух и опустился там, где у очага ждал его угольно-черный скакун. За ним потянулась вся его адская свора, прыгая, царапая друг друга в безумном желании не остаться внутри здания, когда расцветающий рассвет вновь вернет время, пространство и явь Острову Придайн и Трем Близлежащим Островам. Они хлынули вверх, сквозь дымовое отверстие — беспорядочная орда омерзительных уродцев. На миг вся толпа зависла в воздухе, как собирающаяся туча пчел, затем они пустились прочь, к северным горам и лесам Пустоши Годдеу. После себя оставили они в зале короля Гвиддно Гаранхира только вонь и испарения блевотины, дерьма, мочи, слизи, пены, слюны, пота, плевки, омерзительный запах дурных ветров — все эти гадкие запахи висели в каждом углу, в каждой щелочке.

На несколько мгновений небо над всем Островом Могущества потемнело от бегущих орд ада — от Пенрин Блатаон на севере до Пенрин Пенвэд на юге. Затем, когда во славе восстало солнце над берегами Манау Гододдина и Бринайха, омывая светом и теплом прекраснейший остров на свете, ослепительно белые красноухие Псы Ада перескочили через Стену, промчались над позолоченным солнцем Регедским морем и, жутко скуля, полетели домой над колеблемым ветром Лесом Келиддон. Жестоко подгоняемые своим рогатым хозяином и его бешеным воинством, они устремились вниз, в бездну, которая широко разверзлась — ни на мгновение раньше положенного — у основания затянутых облаками утесов, что стеной окружали бездонный Котел Кернуна в самом сердце Пустошей Годдеу. Поднялся и гигантский алтарный камень у подножия блистающей арки Каэр Гвидион.

Утро разгоралось. Защебетали птицы на вершинах дубов и ясеней. Побежали, сверкая между скал, речки, и мир богов и людей вернулся к своей привычной жизни. Еще целый год до того, как снова отворятся врата холмов Дивного Народа, откроются врата Залов Аннона, и Аварнах отопрет запоры и отодвинет засовы, и Дикая Охота Гвина маб Нудда вырвется наружу в порыве ветра на крыльях грозовой тучи.

Спало оцепенение с рук и ног, и уст князей, собравшихся в зале короля Гвиддно, и, освободившись от уз, вовсю заработали языки. Один только король Гвиддно поднялся с земли и молча сидел, неотрывно глядя на доску для гвиддвилла. Раз-другой потянулся было он к фигурке, но каждый раз в замешательстве отдергивал руку. Епископ Серван, шатаясь, поднялся с пола и, опершись на свой багль — святой посох, коим гнал он к спасению стадо Христово, произнес святые слова изгнания, губительные для бесов и демонов, снимающие заклятья кузнецов и друидов:

— Пусть зависть — от чувств ли человеческих или от духовной греховности — уйдет, чтобы был я достоин приблизиться к Йессу Гристу! Пусть костры, испытания, чудовища, вывихи, переломы и страдания всего тела моего и все мучения, изобретенные искусством Дьявола, совершатся надо мною одним, ежели буду я достоин приблизиться к Йессу Гристу!

Затем с помощью придворного священника святой епископ, пошатываясь, пошел прочь за святой водой, чтобы очистить сие оскверненное место. Он чуял оставшееся зло, что еще таилось в затянутых паутиной укромных уголках зала, за закопченными балками, под лавками и в грязных горшках. Но чего он не знал, так это того, что, следуя своей злой привычке, Гвин маб Нудд отуманил дурманом раздора, зависти и гордыни мысли юных принцев Эльфина маб Гвиддно и Рина маб Мэлгона. Бежав тем же путем, что и пришел, он оставил между ними зерно раздора, как ему и хотелось.

Принц Эльфин сидел на краешке лавки и сонно озирался по сторонам. Прислушался. Что за шум там, вдали? Через мгновение он громко крикнул. Все замолчали, выжидательно глядя на нею. Вдалеке услышали они слабый ровный гул, глухой отдаленный рев, который становился все сильнее.

— Дикая Охота возвращается! — воскликнул Рин маб Мэлгон и сорвал со стены копье, яростно озираясь. Ободренные дневным светом, воины похватали оружие и приготовились защищать зал даже против Воинств Аннона.

И лишь Талиесин, глава бардов, улыбался.

— Это не Дикая Охота! — звонко воскликнул он. — Разве не слышите вы голоса белогривого моря и зова зеленых волн? Вы, живущие так близко от берегов Регедского моря, не узнаете шепота дочерей Гвенхудви и топота белогривых коней Манавиддана маб Ллира?

Это дошло до людей, и смятенные мысли князей снова стали кристально ясны.

— Конечно же! — смеясь, воскликнул Эльфин. — Ты прав, князь поэтов, это прилив возвращается на равнины!

И туг, вспомнив, он радостно воскликнул:

— Дар короля! Корзина Гвиддно! В этом году ее содержимое будет моим! Кто едет со мной за величайшим Сокровищем Севера?

С радостным смехом владыки повскакали с мест и побежали к королевским конюшням. Оседлав своих легконогих, длинногривых скакунов, они весело выехали сквозь западные ворота крепости, по пути смеясь над ворчаньем угрюмого привратника короля Гвиддно, возившегося с засовами. Веселая кавалькада проехала мимо сгрудившихся, крытых камышом крестьянских хижин, отметив разрушения, причиненные Дикой Охотой. Коровы бродили сами по себе, женщины сгоняли домашнюю птицу, мужчины поправляли крыши, разворошенные злобными духами, и пчелы рассерженно гудели над опрокинутыми ульями.

Сквозь брешь в разрушенной Стене, что разделяет Север от Регедского моря до моря Удд, проехали рысью принц Эльфин и его блистательные, разодетые светловолосые спутники, а за ними бежали их волкодавы и мастиффы. Перед ними лежала нагая открытая земля — пустая, поросшая кустиками травы и камышом. Но над нею сияло яркое чистое небо, свободное от злобных тварей. Дул теплый порывистый ветер, и все вокруг сияло радостью вновь родившегося мира. Благородные воины, весело перекликаясь, скакали по равнине у Пуйл Брук. Низко над речушкой тянулась длинная лента тумана, въехав в которую всадники стали походить на воинство Манавиддана маб Ллира, что мчится на сушу из вздымающихся океанских волн. Впереди лежала серая, испещренная белыми пятнами равнина Регедского моря. Самый дальний залив его врезался в сушу между богатыми заливными зелеными лугами Регеда и Ллеуддиниауна, а за ним возвышались горы Годдеу, укрытые шапками снега. Стая белогрудых гусей неслась к суше впереди наступающего прилива, и их резкий гогот мешался со смехом одетых в шелка и украшенных золотыми гривнами князей на широкобедрых, мелко ступающих, широкоспинных конях.

Вскоре кавалькада достигла Абер Идон, и тут услышали они тихое заунывное пение Не слишком высоким был голос, не слишком низким, он струился, как течение Идона. Проникающая в душу мелодия превратилась в глубокий плач, волнуясь и стеная, журча и вздыхая, словно далекий величественный океан шептал за илистыми отмелями Эрехвидда. И над бесконечными вздохами моря и струящимся в такт ему жалобным пением временами поднимался резкий пронзительный вопль морской птицы, который, в свою очередь, подхватывал незримый рыдающий хор.

Перепрыгнув через маленький ручеек, струившийся по желтой илистой равнине, принц Эльфин и его спутники доехали до излучины реки, менее чем в полумиле от того места, где она впадает в более широкий Эрехвидд. Там, на низком плоском полуострове, подняв лица навстречу соленому ветру, дующему с Регедского моря, преклонив колени, стояли мужчины и женщины, и пели они так нежно, как хор в монастыре или в церкви. Это были рыбаки Врат Гвиддно, певшие старинную волшебную песнь, привлекающую в устье реки и в их широкие сети лососей.

Кавалькада покинула широкую равнину, покрытую приземистым утесником и пучками травы, легким галопом пересекла однообразное, заливаемое при приливе пространство, что лежало между ними и их целью. Наконец Эльфин увидел длинную темную полосу плотины, перекрывающую Идон от берега до берега, и прилив, заливающий переплетенный лозняком частокол.

Тяжко рыданье волны,
Сиры холодные дни Боже,
бездомных храни, —

пробормотал поэт Талиесин, что ехал бок о бок с принцем. Принц Эльфин глянул на него, и нетерпеливое слово уже готово было сорваться с его уст. Он ударил пятками по бокам коня и спустился по берегу реки в пенящийся водоворот.

Его спутники почтительно ждали у кромки воды, покуда принц, юноша годами, но муж отвагой, не перейдет вброд пенистый прибой, доходивший до хвоста его коню. Вода охватила и омыла бока сытого коня, словно заманивая всадника и скакуна в прозрачные чертоги Манавиддана маб Ллира. Эльфин об этом и не думал — его сердце колотилось, когда он подъезжал к плотине Он хорошо знал, что каждый Калан Май Корзина его отца наполнялась бесчисленными широкоспинными пятнистыми лососями Говорили, что соберись тут весь мир, трижды девять за раз, каждый получил бы столько еды, сколько ему надо. Корзину Гвиддно Гаранхира славили как дойную корову вод Придайна за многочисленность рыб, которые в нее попадали, причем были они такими большими, что люди Кантрер Гвэлод хвастались, будто они величиной со знаменитого Лосося из Дробесса в далекой Иверддон.

Но что это? Со всех кольев свисали водоросли, плетень между ними был таким крепким, будто его только что подновили. Тем не менее принц Эльфин маб Гвиддно не видел ни единого хвоста хотя бы маленького лосося. Ничего не попалось в угловую теснину огромной запруды короля Гвиддно — ничего, кроме какого-то темного предмета, висевшего на высокой жердине посреди плетня в самом углу запруды — на краеугольном камне ограды для рыбы. В печали и гневе посмотрел принц Эльфин на этот небольшой предмет в запруде, еще раз окинул взглядом пустую Корзину и потупил голову от стыда и унижения перед своими полными надежд спутниками.

На полпути назад через не желавшие отпускать его волны он встретил Талиесина. Бард придержал лошадь так, чтобы она шла рядом с конем принца по мелким волнам, и улыбнулся загадочной улыбкой. Принц рассердился.

— Чему улыбаешься ты, глава бардов? — прорычал он. — Разве не видишь ты, что Корзина пуста?

— Это не так, о принц, — с коротким смешком ответил поэт. — Неужто ты так потупил взгляд, что и не увидел того, что в этот Калан Гаэф поймала плотина твоего отца? Поверни назад коня и посмотри, что за подарок приготовил тебе Манавиддан маб Ллир!

С нетерпеливым ворчанием потянул Эльфин за узду и вместе с поэтом поехал назад, к середине могучего Идона. Только крепкий частокол не дал воде смыть их в волнующееся Регедское море Там, на средней свае, висел на шнуре черный кожаный мешок. Он был мокрый, из него текло после того, как он побывал на пенистом гребне возвращающегося прилива.

— Что это? — спросил принц в предвкушении.

— Достань кинжал и распори его! — подстрекнул его Талиесин, улыбаясь еще шире. — Только смотри, будь осторожен — что бы там внутри ни было, ему может не понравиться, ежели ты перережешь ему горло!

V

УТЕШЕНИЕ ЭЛЬФИНА

Наутро после пира в честь Калан Гаэф принц Эльфин и его спутник приехали к Корзине короля Гвиддно Гаранхира. Но, к разочарованию своему, увидел принц, что нет в ней ни единого серебристого лосося, ни даже пятнистой форели, один только кожаный мешок. По настоянию Талиесина, главы бардов, Эльфин подался в седле вперед, подтянул к себе мешок, осторожно разрезал шнур, затянутый вокруг его отверстия, и с любопытством заглянул внутрь. Велико же было удивление Эльфина, когда оттуда посмотрел на него ребенок. Крепенький, сияющий, с широким красивым лобиком.

Думаю, я слишком скромничаю, о король. И не нужно, о Кенеу Красная Шея, обладать моим умом, чтобы понять, кто именно был в мешке. Да, после сорока лет пребывания у Лосося из Ллин Ллиу в водном королевстве Манавиддана маб Ллира я попал в эту передрягу. В тот самый момент, когда я уж было подумал, что обещанное мне будущее того гляди завянет, не распустившись, меня спас этот удалой, пусть и не слишком умный, юный отпрыск короля. Я лучезарно улыбнулся ему, пытаясь высвободить свои пухленькие ручонки из мешка.

— Что это еще, Мабон подери? — фыркнул Эльфин, повернувшись к своим спутникам. — Ублюдок какой-нибудь шлюхи, которого швырнули на корм рыбам?

Хоть я и был благодарен принцу Эльфину, меня очень оскорбили эти обидные слова. Действительно, появление мое на свет было отчасти незаконным — на мой взгляд, точнее было бы назвать его «необычным», — но беспричинные грубые намеки такого рода обычно особо не задевали меня. Мы не отвечаем за то, каким путем появляемся из врат Иного мира, и для некоторых вступление в жизнь может оказаться более необычным, чем для прочих. Тем не менее я чувствовал себя слишком уж беззащитным (вдобавок я до сих пор не мог высвободить ручки) и подумал, что лучше уж будет успокоить вспыльчивого юношу, сказав ему что-нибудь хорошее.

— Добрый Эльфин, не печалься! — умоляюще начал я.

Ни к чему твоя обида —
Никогда такой добычи
Не было в Корзине Гвиддно.
И не сетуй на судьбину —
Ты ее еще не знаешь.
Должное получит Гвиддно.
Добрых Бог вознаграждает.

Хоть и корявы были эти вирши, моя не по годам взрослая речь так поразила принца, что он чуть не уронил мешок назад в воду. На его красивом лице отразилось веселое изумление, и Эльфин повернулся к Талиесину, ожидая объяснений.

— Малыш прав, — многозначительно подчеркнул бард. — Если тебе хватит ума, то ты будешь обращаться с ним почтительно, и, может быть, со временем и ты, и люди Севера узнаете из его уст многое о звездной науке, об игре в гвиддвилл, в которой ставки — судьбы мира, и услышите чудесные пророчества о грядущем Острова Придайн и Трех Прилегающих Островов. Кто знает, почему посадили этого ребенка в кожаное судно и отдали на волю волн? Не суди, пока ты его не расспросишь.

— Очень верно сказано, поэт! — самонадеянно пискнул я, хотя в душе и не очень-то был уверен в том, что именно он имеет в виду. — Видишь ли, мой принц, я очень даже могу пригодиться. Смею тебя заверить, меня стоит поберечь.

Мы взобрались по подрытому рекой илистому берегу туда, где ожидали спутники Эльфина, сгорая от любопытства — что же такое находится в том мешке, который он снял со сваи? Принц, уже начинавший приходить в себя, вытащил меня из мешка и усадил на луку седла впереди себя[36]. Я весело окинул взглядом озадаченные физиономии князей и решил и их сбить с толку своей скороспелостью (откуда им было знать, что на самом деле мне сорок лет?). Я снова принялся за вирши:

Ты, Эльфин, будешь рад.
Нашел ты славный клад.
Напрасно горевать!
Пускай я слаб и мал,
Пусть Дилана злой вал
Мной яростно играл —
Ты не кляни судьбу!
И знай — когда-нибудь
Тебе я помогу!

Одобрительные крики были ответом на этот незатейливый стишок, который люди стали весело повторять вслед за мной. Теперь и Эльфин вроде бы смирился со своим странным уловом и повернулся к Талиесину, чтобы окончательно успокоиться.

— Ты вправду думаешь, что этот бесенок принесет мне удачу, о бард? — серьезно спросил он. Талиесин коротко кивнул и, повернувшись, пронзительным взглядом посмотрел мне в глаза. Этот взгляд сразу мне не понравился — я понял, что имею дело с человеком, почти столь же умным, как и я сам. Поскольку мне не улыбалось полететь обратно в реку, я решил быть начеку.

Глаза Талиесина вдруг начали закатываться, пока расширившиеся зрачки не скрылись за веками. Его губы задвигались, будто бы он что-то бормотал, на них появилась пена — и вот послышались слова. Князья почтительно осадили коней — они видели, что ауэн неожиданно осенил божественного стихотворца и что к нему пришло вдохновение. Слова барда были обращены ко мне, и по истинности и проницательности их понял я, что они действительно исходят из Котла Поэзии.

Черен конь твой, черен твой плащ,
Черна голова твоя, черен ты сам,
Черноголовый, ты ль — Одержимый?
Я буркнул в ответ:
Я Одержимый, сведущий в книгах,
Но не ведающий обмана.
Церкви сжигал я, коров угонял,
Книгу сгубил я — грех всех страшнее!
Кара за это ужасной будет.
Боже. Опора моя, прости мне!
Преданы мы одним предателем
Муки терпел я год бесконечный,
Вися на столбе в плотине Гвиддно,
Черви морские меня глодали.
Знал бы я то, что ведаю ныне,
Если бы видел это, как вижу
Ветер, свистящий в ветвях деревьев,
Я не свершил бы греха такого!

Никто не понял нашего разговора, да я и сам не уверен, что понял его. Если ты выслушаешь мою историю, о король, то, может быть, ты со временем разгадаешь его значение. Главное, что он пошел на пользу. На принца Эльфина наша болтовня произвела большое впечатление, поскольку, как и большинство людей, он верил, что чем непонятнее речь, тем глубже смысл.

Итак, я трясся на луке седла Эльфинова коня, пока мы наконец торжественно не въехали во Врата Гвиддно. Все сбежались посмотреть, что такое привез их принц из зачарованной Корзины своего отца, и, сгорая от любопытства, пялились на меня во все глаза. Я, конечно же, вел себя примернее некуда — глупо улыбался, кивал, к вящему удовольствию всех собравшихся, особенно женщин. После того как меня показали всему двору и король Гвиддно Длинноногий покачал меня на своей длинной ноге, а принц Рин маб Мэлгон подбросил высоко в воздух, меня поднесли к епископу Сервану, чтобы я получил от него благословение.

Добрый старик сидел в своем уютном кресле с высокой спинкой. Хотели, чтобы он окрестил меня, и придворный священник все для этого приготовил. Епископ, по-моему, выглядел довольно неважно после всех треволнений прошлой ночи, что в его возрасте неудивительно. Во время приготовлений он откинулся в кресле, уставившись тусклым взглядом в потолок. Потом, когда меня представили ему лицом к лицу, он повел себя еще более странно. Он устало взял миро и готов был уже помазать им мой «лучезарный лоб»[37] (как любезно говорили дамы), как вдруг он резко выпрямился в кресле и изумленно воскликнул.

— Кто это дитя? — вскричал он. Ему повторили рассказ о том, как меня нашли в Корзине Гвиддно, но святой сердито замотал головой. — Нет, нет! — негодующе кричал он. — Этот ребенок уже прошел крещение! Законы Святой Церкви запрещают повторное крещение! Унесите его!

«Ну и прозорлив же», — думал я про себя, пока прочие болтали, разбившись человек по шесть-семь. Как ты уже слышал, меня действительно окрестил в земле Керниу вскоре после моего рождения аббат Мауган. Но ведь это было сорок лет назад. Неужели печать крещения все еще лежит на мне, после того как я столько пробыл в океане? Однако волноваться я не собирался. За эти сорок лет я столько претерпел под водой, что другим и в жизни не испытать, и в настоящий момент я был более чем доволен, что мне не придется нырять снова — пусть даже в теплую, святую или какую там еще воду.

Но когда на епископа обрушился целый град вопросов, я быстро прикинул, что старик вовсе не такой уж колдун, как я подумал, и что он просто-напросто ошибся. Он меня принял за другого! Путаный рассказ пожилого клирика о том, как он крестил того ребенка, что был со мной на одно лицо, произвел на всех огромное впечатление. Еще когда он служил в своей церкви в Пен Келин в королевстве фихти, поведал епископ, довелось ему как-то раз после службы молиться в одиночестве. И вдруг он услышал хор ангелов, певший замечательно нежно, так что он присоединился к хору (у него, боюсь, это получилось не столь мелодично) в песнопении «Тебя, Боже, хвалим».

Затем в его рассказе возникли какие-то пастухи (мне показалось, что где-то я уже слышал эту историю), которые нашли молоденькую девушку, спавшую у их костра, обнимая завернутого в лохмотья младенца. Они накормили ее и отвели к святому, чей рот был «наполнен смехом духовным» (так он сказал, заквохтав и беззубо ухмыльнувшись, чтобы показать, как это было).

— Это было прелестнейшее дитя, — продолжал святой, смущенно кивнув в мою сторону, — и я окрестил его именем Киндайрн, что означает «глава вождей», поскольку мне показалось, что однажды он им и станет для нашей Матери Церкви. У него была странная история — его мать Танеу, как она сама сказала мне, была девственницей, которую отправил в кожаном коракле в море жестокий король, поступив в этом как сущий Ирод. Но Господь, который охранил Иону во чреве кита и трижды спас апостола Павла от кораблекрушения, вел это утлое судно, доколе оно не достигло отмели под нашей церковью. Во сне у пастушьего костра несчастная девушка родила этого чудесного ребенка, которому я предсказал множество великих свершений. Монахи моей обители принесли в жертву Господу тельцов уст своих, и с тех пор Он отмечал дитя всяческими знаками. Помню, как-то раз он вылечил любимую мою малиновку. В другой раз он поднял из мертвых нашего замечательнейшего повара (который к тому же уже лежал в могиле), как раз к ужину.

Это была странная история, во многом вовсе не похожая на мою. Казалось, к епископу вернулись силы, и он продолжал рассказывать анекдоты об этом парне Киндайрне, который явно был его любимчиком. Король Гвиддно, которому все это в конце концов поднадоело, вместе со своей свитой удалился, оставив меня выслушивать нескончаемую историю об этом молодом, да раннем юноше, которого никто из нас и в глаза не видел. Я чувствовал себя прямо как в ловушке — пока не догадался блевануть на колени старику. Тогда он с удовольствием от меня отделался, хотя, удаляясь, я слышал, как он все еще разливался перед двумя молодыми монахами, пока те вытирали его.

Так завершилось это не слишком-то удачное свидание, и теперь мне предстояло уже полное и окончательное вступление в обыденный мир. Эльфин отнес меня в шалаш друида Сайтеннина, который, к облегчению моему, не стал путать меня с какими-то другими похожими на меня детьми. Последующий обряд был очень прост. Рабы друида отнесли меня к главному очагу зала и уложили на шкуру теленка в неудобной позе — с коленями, поднятыми к подбородку. Затем друид поклонился резным изображениям Блистающего (Белатгера), что был над южным входом, и Рогатого (Кернуна) над северным. Потом он изрек длинное пророчество в стихах, которое здесь я привести не могу, поскольку слишком многое из него оказалось верным — и незачем говорить, что это лишило бы мой рассказ неожиданности.

Затем было самое важное, без чего я не мог бы считаться по-настоящему существующим. Я был наречен в честь самих Врат Гвиддно — судьба у меня такая, видно, быть связанным с королевскими крепостями. Теперь меня звали Мирддин, «морская твердыня». Очень удачно, поскольку, как ты помнишь, меня именно так и назвали прежде! Итак, я стал с тех пор зваться Мирддин, хотя мне предстояло получить вдобавок и другие имена. Впереди были и такие времена, когда многие и вовсе боялись называть меня хоть как-нибудь. Но это злое время, и я лучше вернусь к прежнему рассказу. «Черный Одержимый» — так назвал меня Талиесин на плотине. Думаю, он знал кое-что о том, что должно произойти.

Вот так был я принят при дворе короля Гвиддно, и первый мой дом был среди народа Кантрер Гвэлод. Меня отдали на воспитание придворным дамам, и я стал их любимчиком. По ночам я спал в постели супруги Эльфина, принцессы, где спали также и ее служанки. Они называли меня бедным малышом и очень смеялись моим проказам, которые я вытворял по ночам, когда они лежали, томно раскинувшись во сне и ничуть не остерегаясь. Это, как ты понимаешь, о король, было для меня отнюдь не плохое время! Обилие нежных ручек и ножек, мягкие белые груди, как у моей матери, которую я едва знал.

До праздника Надолик я редко видел своего покровителя, принца Эльфина, который большую часть времени пребывал на охоте со своими псом и ястребом. Я боялся, что он забыл о неожиданно свалившейся ему на голову обязанности опекуна, поскольку был он довольно ветреным молодым человеком, и решил привлечь к себе его внимание, как только подвернется случай.

Мой час настал во время Надолика, праздника в честь Йессу Триста, целомудренного сына женщины, не знавшей мужчин. Как обычно, меня оставили на женской половине, и потому я издали слышал веселые звуки пирушки, на которую меня, бедного, не взяли. И горше всего мне было, когда шум внезапно затих и я услышат одинокий голос, запевший песнь. Поскольку я и сам в чем-то был поэтом, мне так захотелось оказаться там, когда ауэн отворил сокровищницу Котла Поэзии. Ведь этот Талиесин был аж целым поэтом с половиной! Его слова заклятьем ложились на всех нас, даже на тех, кто, как и я, не был допущен послушать его пение. Они обретали образ, и образы эти накладывались на явь, покуда хвала королям, оплакивание королей, трубный глас славы угону стад, молчание покинутого поля битвы и славный, пьяный поход героев, беспрепятственно въезжавших в пенистый водопад Деруэннидда, не доводили слушателей до возвышенною исступления, как и самого барда.

Затем играл он мелодию печали, такую, что все пирующие плакали, печалились и тосковали, умоляя его прекратить. Тогда играл он мелодию веселья, так что все смеялись до тех пор, пока легкие чуть ли не выворачивались наизнанку. Наконец, играл он сонную песнь, сладостную, как пение Птиц Рианнон, так что все засыпали до следующего дня.

На тот Надолик золотой пьянящий мед, как всегда, дурманил головы собравшихся князей. Споры за геройскую долю при дележке кабана были яростнее обычного, и похвальба была чрезмерной даже для прославленных копьеметателей Севера. Когда пирушка наконец улеглась, многие не смогли даже найти своих мест и преспокойно прохрапели всю ночь прямо на тростнике.

Для тех, кто оставался в темном зале, епископ Серван, прежде чем удалиться, произнес в назидание слова сурового упрека пророка Иоиля:

— «Пробудитесь, пьяницы, и плачьте и рыдайте о виноградном соке, ибо отнят он от уст ваших!»

И воистину от многих уст были отняты радость и довольство, ибо высохли они, как тростник, и от многих голов также, потому как в голове было у них муторно и тоскливо, как жизнь в изгнании, да и на желудке не лучше — там крутило и мотало, словно хрупкую рыбачью лодчонку на волне.

Мы (мы с принцессой, в смысле) внезапно пробудились рано утром от того, что кто-то резко отбросил завесу на нашей двери. В опочивальне все еще тускло горела свеча, и в свете ее увидели мы принца Эльфина, что, пошатываясь, стоял в дверях. Думая, что он пришел к ней, принцесса быстро сунула меня в руки своей служанке (очень хорошенькой девушке по имени Хеледд) и знаком приказала унести. Но принц Эльфин поднял руку, словно позволяя мне остаться. Шатнувшись к кровати, он тяжело сел и с глубоким стоном обхватил голову руками.

— Что мучит тебя, господин мой? — спросила моя принцесса, подойдя к нему и положив руки ему на плечи. — Чем я могу помочь тебе? Скажи только слово, и, если я смогу, я сделаю все, чего бы это ни стоило.

Принцесса была очень красивой и очень юной. Волосы ее были желтее цветов ракитника. Кожа ее была белее пены морской, ладони и пальцы ее были белее цветов звездчатки на песчаном берегу морском. Ни глазу линялого ястреба, ни глазу трижды перелинявшего сокола не сравниться было блеском с очами принцессы Грудь ее была белее лебединой, краснее цветов наперстянки были щеки ее, и все, кто видел ее, загорались любовью к ней.

Принц Эльфин, несмотря на свой норов, нежно любил свою супругу и не выказывал ни малейшего желания взять вторую жену. Не поднимая глаз, он снова застонал.

— Ах, жена моя, — сказал он наконец, — ты меньше всего можешь помочь мне. Моя честь погибла, и никогда после этой ночи не ходить мне с высоко поднятой головой среди мужей Севера. Барды Придайна станут слагать обо мне хулительные песни, каждая ценой в сто оленей за честь. Или еще хуже — прыщи позора, стыда и поношения вскочат от них на лице моем! Ох, если бы я не дожил до этой ночи!

— Расскажи мне, мой принц! — воскликнула она, обняв его за шею, целуя его в уста и щеки и отбрасывая с его пылающего лба волнистые волосы. Но принц Эльфин громко всхлипнул от гнева и раскаяния и сделал движение, словно собирался отшвырнуть ее прочь. Я решил, что пора вмешаться и помочь этой очаровательной юной чете, что была так добра со мной.

— Прости мне мое вмешательство в то, что на первый взгляд кажется твоим личным делом, господин мой, — начал я, встав перед ними обоими и почтительно поклонившись. — Но, может, ты расскажешь мне о том, что стряслось? Может, я смогу помочь тебе?

Не разнимая своих объятий, принцесса повернула голову и посмотрела на меня. Слезы катились по ее нежным щекам, но она слегка улыбнулась, увидев мое уверенное лицо.

— Поведай нашему мудрому дитяти о том, что тревожит тебя, господин мой! — сказала она. — Я не раз убеждалась в том, что он куда ученее, чем можно подумать по его годам.

Эльфин третий раз застонал.

— Я трижды дурак, — страдальчески пробормотал он. — Дурак и пустой хвастун. Слушай же и узнай о позоре принца Эльфина, которому после этой ночи никогда не стать королем Кантрер Гвэлод!

Я ничего не сказал, просто уселся на табурет и стал слушать. Моя госпожа одарила меня благодарным взглядом, отчего сердце мое запрыгало так, что я испугался, как бы кто чего не заметил. Довольно об этом.

Принц Эльфин, уставившись в пол, рассказал нам, на мой взгляд, действительно печальную историю. Похоже, что в самый разгар попойки он начал хвастаться Корзиной Гвиддно — что будто бы из Тринадцати Сокровищ Острова Могущества это самое большое, что когда в нее кладут пищу на одного человека, то в ней потом находят пищи на сотню и что Сайтеннин-друид предсказал великие дела младенцу (мне то есть, даже незачем объяснять), найденному в ней на Калан Гаэф.

Люди Кантрер Гвэлод радовались всему сказанному, но тут главный гость двора Гвиддно принял слова Эльфина за вызов. Принц Рин маб Мэлгон, молодой человек столь же гневливый и непредсказуемый, как и наш собственный принц, вскочил и спросил, почему это король Гвиддно в таком случае подарил ему то, что считается менее ценным. На что Мантия Тегау Эурврона еще не женатому принцу?

— Я сказал ему, что он, несомненно, вскоре женится, и тогда Мантия будет очень кстати при испытании девственности его невесты, — робко произнес Эльфин.

— Совершенно верно! — воскликнул я. — И что потом?

— Он вспыхнул, заявив, что его внимание угрожает невинности чужих жен, а не его собственной. «Более того, — продолжал он, — хотелось бы мне знать, является ли эта Мантия достойным подарком наследнику Гвинедда. Почему бы не испытать нам ее силу этой же ночью?» Тогда понял я, к чему он клонит и что он давно уже намеревался это сделать. Я видел, как смотрел он на тебя, жена моя, и горе мне, что так легко попался я в его ловушку!

Мы с принцессой переглянулись. Теперь мы легко догадались об остальном (должен подчеркнуть, что она была намного умнее своего супруга, пусть и носил он золотую гривну). Принц Рин потребовал, чтобы ему позволили провести ночь с юной женой своего хозяина. И тогда наутро будет видно, станет ли Мантия Тегау по-прежнему укрывать ее до пят или только по колено. Услышав это, юная женщина вспыхнула от гнева, затем побледнела и с вызовом посмотрела на мужа.

— Если ты дал слово, господин мой, то я должна подвергнуться испытанию. Но обещаю тебе, господин мой, что, сколько бы он ни пробыл со мной, от меня он не получит ничего такого, что хотя бы на волосок укоротило Мантию! И не нужно даже меча класть между нами, чтобы защитить твою и мою честь, господин мой! Иди, приободрись, — сказала она, погладив его по щеке. — На какую ночь спать мне с этим назойливым гостем?

Сердце мое устремилось к этой отважной женщине, но по несчастному лицу принца Эльфина понял я, что это испытание будет не так легко пройти, как она воображала. Он с жалким видом огляделся.

— Если бы это было так просто, — прошептал он. — Это должно быть нынешней ночью.

— Нынешней? — вырвался у нее испуганный возглас.

— Нынешней, — мрачно ответил принц. — Уже сейчас рабы расчесывают его волосы, и вскоре он придет. Ох, дорогая моя, — он зарыдал и прижал ее к груди, — он знатный принц, он пьян и горит от желания.

— Но ведь не возьмет же он меня силой? — воскликнула принцесса, внезапно испугавшись. — Твой отец король никогда этого не позволит!

— Мой отец король стар и слишком обязан Уриену Регедскому, который, в свою очередь, очень многое ставит на союз между людьми Севера и Мэлгоном Гвинеддским. Сомневаюсь, что он пожелает в это вмешиваться.

Я понял всю сложность положения и начал быстро соображать. Времени явно нельзя было терять. Я очень хотел вытащить молодую чету из этой грязной истории. Ты можешь подумать, что у меня были собственные виды на молодую женщину, но поверь, мне тогда было не до этого.

— Тогда, принц Эльфин, — резко приказал я, — немедленно возвращайся на свое место в королевском зале и позаботься, чтобы плотники крепко заколотили дверь. Иди сейчас же и запомни это, чтобы в другой раз не хвастать на пиру!

Эльфин начал задавать вопросы, а молодая женщина принялась ломать руки, так что мне пришлось призвать их к повиновению. В тот раз я впервые действовал как Мирддин маб Морврин. Мне жаль было пугать их, но времени на сложные придворные королевские изыски не было. Эльфин ушел довольно быстро, остановившись бросить последний, умоляющий взгляд на супругу — я вынужден был взять его за руку и силой вытащить из комнаты. Я уже слышал суматоху в жилище Рина маб Мэлгона и понимал, что у нас с прелестной юной принцессой остался всего один миг.

Три последующих дня небеса над Вратами Гвиддно были серыми и хмурыми. Временами с Регедского моря наносило дождь Стаи прежде невиданных больших черных птиц кружились над коньковыми балками и зубчатыми стенами, молча устремляясь к соленым болотам Абер Идон. Настроение при дворе короля Гвиддно было столь же хмурым и подавленным. Люди никак не могли оправиться от страха, причиненного им посещением Гвина маб Нудда и его адского воинства. Ничего необычного не было в том, что Дикая Охота неслась высоко в ночном небе над жилищами людей во время Калан Гаэф, но никогда прежде Черный не являлся к королевскому двору и не беседовал с королем, как на этот раз.

Друид Сайтеннин много часов просидел, прикрыв голову плащом. Те, кто осмеливался приблизиться к нему, слышали, как шепчет он о большем зле, что постигнет эту землю еще до того, как окончится год. Повторялись смутно запомнившиеся строфы из разговора между королем и демоном, но, хотя смысл их был, безусловно, зловещим, никто, ко всеобщему удовольствию, не мог их истолковать. Талиесин, глава бардов, ушел в темную комнату, где, пожевав сырую свинину[38], лег в ожидании вдохновения, прижав ладони к щекам и уставившись в пустоту. Мальчик, сидевший у его двери, не знал, придет ли прозрение к хозяину в течение двух, трех или девяти дней. Раз было слышно, как бард что-то громко забормотал, но никто не мог сказать, что означали эти слова. Только потом стали рассказывать, будто бы Талиесин слагал смертную песнь Уриену Регедскому, который тогда был величайшим из Тринадцати Владык Севера. Но в этом усомнились, когда вскоре в Каэр Лливелидд прибыли гонцы от самого короля Уриена, требуя дани (на этот раз, конечно, безрезультатно) после ежегодного открытия Корзины Гвиддно.

За эти три дня ни принца Рина маб Мэлгона, ни жены принца Элъфина при дворе не видели. Люди из свиты Рина стояли на страже у дверей покоев принцессы, ухмыляясь и перебрасываясь чрезвычайно обидными для владык Кантрер Гвэлод шуточками. И только строжайший запрет короля Гвиддно Гаранхира не давал вспыхнуть открытой ссоре и испортить праздник. Что же до принца Эльфина, то он бродил подальше от глаз людских по двору и крепостному валу, словно тень прежнего беззаботного юноши. Он не ел и не спал. Ни с кем не говорил, и один только раз за все это время я наткнулся на него. Я играл возле кузницы, когда он прошел мимо меня, бесконечно расхаживая туда-сюда. Мы случайно встретились взглядами, и я навсегда запомнил ту боль и укор, с которыми он тогда на меня посмотрел.

Король Гвиддно тоже был хмур и обеспокоен. Он отправил гонца в Каэр Лливелидд и до его возвращения поселился в охотничьем домике. Но каким бы ни был ответ, он принес королю некоторое удовлетворение. Он вернулся в зал, и снова сел на свое место, и стал вместе со всеми пить желтый пьянящий мед.

Так обстояли дела в последний день празднования Калан Гаэф. Все собрались, как обычно, и среди людей Гвинедда много было веселья. Но люди Кантрер Гвэлод были унижены, посрамлены и обесчещены, и вожди сидели мрачные, не разговаривая с соседями и не опуская спицы своей в котел. И тут вдруг вошел домоправитель короля Гвиддно и объявил о появлении принца Рина маб Мэлгона.

Люди Гвинедда радостно приветствовали его. Он был великолепно разодет. Волосы его блестели, лицо пылало румянцем. Он с величайшим самодовольством вошел в зал и низко поклонился королю и епископу, затем сел на свое место напротив короля. С тревогой глянув на принца Эльфина, я увидел, как тот смертельно побледнел, и решил сделать все, что в моих силах, чтобы поправить дело как можно скорее, прежде чем в королевском зале свершится страшное злодейство.

— Какие новости, господин мой? — воскликнул глава свиты Рина, подмигивая и пихая локтем своего соседа. Люди Гвинедда разразились громким долгим смехом, когда их принц встал, поднял окованный серебром турий рог и с улыбкой обвел взглядом собравшихся.

— Новости? — воскликнул он в ответ, в хвастливой гордости высоко подняв голову. — Новости, друзья мои, таковы, что супругу принца Эльфина этой зимой Мантия Тегау Эурврона вряд ли согреет!

Затем, осмотревшись с ликующей усмешкой, он вытащил из-за пазухи туники маленький сверточек и показал его всем. Во мне боролись великое удивление и любопытство — такого я не ожидал.

— Принц Эльфин, у меня есть для тебя подарочек! — звонко воскликнул Рин, и голос его эхом подхватили черные бесенята, что в это время года таятся по закоулкам в королевском зале. Эльфин не поднимал взгляда, а остальные замолкли б ожидании. Даже старый епископ всхрапнул и очнулся от дремы.

— Принц Эльфин, — повторил Рин, — думаю, ты понимаешь, что мужчине глупо верить в честность своей жены, когда она не на глазах у него. И то, что случилось с тобой, ничуть не хуже, чем с другими. Во всем Придайне нет девушек прекраснее и целомудреннее, чем в Гвинедде, и все же ни одна во владениях моего отца не смогла отказать принцу Рину в том, чтобы приютить его на своей перине. Так чего же тебе стыдиться и опускать голову? Вот что скажу я тебе: никогда под сенью листвы в Гвинедде не проводил я время столь приятно, как в эти три прошедшие ночи. Прекрасен красно-клювый снежногрудый лебедь, что свил себе гнездо в жилище принца Эльфина маб Гвиддно, слаще песен Птиц Рианнон были ночи, что провел я в обществе ее, и сохраню я их в сокровищнице своей памяти.

Громким долгим хохотом разразились люди Рина в ответ на его выходку, и еще бледнее и отчаяннее стало лицо несчастного Эльфина. Поднялись разговоры о вечной неверности женщин, мужи весело или мрачно покачивали головами в знак согласия, воображая в таком положении себя и свою жену.

Ровен могучий северный ветер,
А сердце девы — трава на ветру.
Из Гвинедда юный герой приехал,
Чтобы сидеть за столом на пиру.
Но жалок испивший позор на пиру!

— Верны слова твои, принц, — отозвался со своего сиденья к северу у очага друид, — неверны и лживы сердца женщин. Даже император Артур женился на ветреной Гвенхвивар, которую колдовством и чарами заманили в зеленый лес, где Мелуас испытал радость и наслаждения столь же великие, о которых ты говорил.

Тут и благословенный святой епископ Серван, что до того сидел молча, стал говорить о том, о чем не подобает людям, окрещенным в веру Христову. Как обычно, раздраженный словами Сайтеннина, он, однако, подтвердил перед собравшимися, что беды, виной которым женщины, неисчислимы, словно песок на берегу морском или звезды на тверди небесной.

— Как далеко ни скрылся бы святой человек в пустыне среди зверей диких, полногрудая женщина с нежными руками и ногами все равно преследует его своими дьявольскими соблазнами. Вот помню, как однажды в пустынном моем убежище в земле Придин, когда стоял я, преклонив колена в молитве под сенью яблони…

Но воспоминания доброго старика потонули в криках возбужденных спутников Рина Принц Гвинедда снисходительно улыбнулся ссутулившемуся Эльфину и продолжил свою злую, язвительную речь, каждое слово которой прознало, словно зазубренная стрела.

— Так счастливо провел я время, что, думаю, люди будут говорить о гостеприимстве Врат Гвиддно на Севере, покуда Остров Придайн и Три Близлежащих Острова возвышаются над голубыми глубинами королевства Манавиддана маб Ллира. И не стану я навлекать позора на твою жену, попросив ее надеть перед всеми Мантию Тегау Эурврона. Поскольку не только ее белые ноги и округлые бока откроет она перед всеми, но и прочие прелести, что должны остаться ведомы только нам с тобой, принц Эльфин! Пусть краснеет себе тайком ото всех в своих палатах, хотя от стыда или от удовольствия краснеет она — это я охотно оставлю на усмотрение двора и поэтов Регеда! А здесь у меня есть то, что не позволит ни тебе, ни прочим сомневаться в том, что супруга Эльфина нарушала свои брачные обеты со мною в эти три ночи!

И, раскрыв сверток, Рин показал всем женский мизинец. И на нем, не оставляя ни у кого никаких сомнений, было всем знакомое золотое кольцо принца Эльфина. Это было колдовское кольцо, которое однажды нашел Эльфин, когда отправился на берег собирать дарованную морем пищу И вот! — увидел он мертвое тело, качающееся на волнах. Никогда не видел он тела прекраснее, и на пальце его нашел он это кольцо.

— В знак любви ко мне, — продолжал принц Рин, улыбаясь приятным воспоминаниям, — принцесса позволила мне пред тем, как отошла ко сну, выпив слишком много вина, взять у нее это в знак своей любви. Я закрыл ее рану паутиной, и, пока этот прекрасный палец будет со мной, то, даже будучи при дворе своего отца в Деганнви, буду я обладать и ею.

Я увидел, что Эльфин поверил в то, что для него все кончено навеки. Его честь погибла, теперь и жены у него не было. Принц Рин говорил правду, если он владеет частью женщины, то и вся женщина принадлежит ему. Более того, если отрубленный палец девушки был жертвой богу и освобождением от греха, то Рин маб Мэлгон теперь владел развратной частью существа принцессы. Слишком непереносимо было унижение Эльфина, и я решил, что настало время вмешаться.

— Минуточку, принц! — воскликнул я, вспрыгнув на покрытое овечьей шкурой сиденье посреди собрания. Рин посмотрел на меня сверху вниз и довольно добродушно улыбнулся в торжестве и самодовольной гордыне.

— Умолкни, мальчик! — воскликнул он. — Мы говорим о делах, не касающихся детей в столь нежном возрасте!

Кровь бросилась мне в лицо. Может, окружающим я и казался младенцем, но после сорока лет я чувствовал, что люди могли бы уже и узнавать меня в этом обличье, хотя мое время еще и не совсем пришло.

Спрыгнув со своего возвышения, я подошел к Рину и, к великому его удивлению, протянул руку и выхватил у него палец, размахивая им над головой.

— Прежде чем принц Рин закончит свою поучительную речь, — пропищал я как мог насмешливо, — ему нужно бы посмотреть на этот палец и обратить внимание на три маленькие подробности.

— Ну, и каковы же они, говори! — Рин подмигнул своим развеселившимся спутникам.

— Для тебя они не так уж и важны, принц. — язвительно ответил я, — но они могут быть весьма любопытны шутам и поэтам Гвинедда и Регеда. Но тут есть кое-что в смысле закона, о котором мне, такому малому ребенку, вряд ли положено говорить.

Тишина опустилась на зал. Затем люди стали перешептываться с удивленным любопытством, что еще более подогрело мое тщеславие. Я повернулся к придворному законнику, который сидел на своем привычном месте между принцем Эльфином и столбом, подпирающим крышу.

— Поправь меня, ежели я ошибаюсь, о судья, — отважно пропищал я, — но после такого заявления, которое сделал принц Рин маб Мэлгон здесь, при дворе короля Гвиддно, разве не дозволено высказаться человеку с противной стороны?

Растерянный законник поерзал на сиденье.

— Да, конечно, — ответил он. — Но мы видели кольцо, и принцесса…

— Принцессы нет здесь, чтобы говорить за себя, — оборвал его я. — Дозволено ли будет высказаться в этом случае мне? Разве не имеет права любой человек просить о пересмотре дела и дать клятву в противном, называемую гуртдунг, как записано в Книгах Дивнаола Моэлмуда?

У законника и всех прочих был ошарашенный вид — они не привыкли, чтобы такие младенцы, как я, говорили о хитросплетениях Законов Острова Могущества, связанных с суждениями, прецедентами и обычаями, цепляющимися, словно вьюнок, за древо правосудия, которое посадил король Дивнаол в незапамятные времена.

Законник немного поразмыслил, пока все присутствующие выжидательно смотрели на него.

— Ребенок прав, — заключил он. — Одними устами было высказано обвинение. И потому другие уста имеют право опровергнуть его.

— А разве закон не гласит, о король, что судья должен взять в руку святые мощи и сказать тому, кто выдвигает обвинение: «Да защитит тебя Господь и первосвященник Римский, и твой господин, и не лжесвидетельствуй»?

Законник был поражен моей осведомленностью, как и все прочие. В то же самое время они явно сомневались, уместны ли вообще мои расспросы. Однако законник был вынужден уступить мне.

— Верно, дитя мое, — ответил он. — Ты или кто еще можете прибегнуть к гуртдунгу, поскольку клятва в противном — хороший закон. Теперь, если это действительно должно быть сделано, то тот, кто считает себя ответчиком, должен поклясться в противном, а обвинитель должен приложиться к мощам после своей клятвы. Не желаешь ли, король, чтобы принц Рин маб Мэлгон подчинился этому закону клятвы в противном?

Поначалу король Гвиддно кивнул осторожно, затем посильнее, почуяв одобрение своей знати и воинов.

— У нас есть мощи? — осведомился придворный законник.

— Воистину да, — отозвался епископ Серван, встал и сделал знак священнику, который пошел в церковь, что была за стенами Врат Гвиддно на Севере.

Вскоре священник вернулся, почтительно неся в руках реликварий, укрытый покровом, и, преклонив колена, протянул его святому епископу Проговорив «Suscipe, sancta Trinitas, hanc oblationem» (Прими, о Святая Троица, это приношение), епископ снял покров, показав всем драгоценный сосуд.

Искусно сделанный из хрусталя и серебра, он содержал мизинец святого Нинниау, которого, как и его брата Пайбиау, Господь превратил в быка за грехи. Прежде чем с ним произошло это благочестивое преображение, приближенный к Нинниау монах попросил у святого что-нибудь от себя, чтобы это можно было бы сохранить с остальными мощами апостола Господня.

— Трудно это, — ответил Нинниау.

— И все же должно так сделать, — ответил монах. Святой согласился и отрубил свой мизинец, заявив:

— То, что ты соберешь, будет твоим, как и мощи, что ты собрат прежде.

Потом мощи эти были принесены на двух облаках через горы Баннауг в Кантрер Гвэлод, и с того дня они хранились в дупле древней яблони в священной роще, что лежит за южными вратами Врат Гвиддно на Севере. А когда дровосеки попытались срубить это дерево, каждая щепка, что они откалывали от нее, вставала на место, так что свалить его не удалось. Эти мощи чудесным образом исцеляли, и особым их свойством было то, что, сколько бы человек на пиру ни съел, ему худо не станет и до тошноты он не объестся.

Мощи передали придворному законнику, и он велел принцу Рину приблизиться.

— Клянешься ли ты в том, что сказал правду перед королем Гвиддно и всеми его знатными людьми, о принц? — вопросил он.

— Да, — ответил громко и весело Рин маб Мэлгон.

— Тогда приложись к святым мощам, пока этот мальчик будет клясться в противном!

Принц повиновался, хотя и бросил самодовольный взгляд на вождей своей свиты, которые, как я видел, с трудом сдерживали смех.

Затем законник подозвал, поднял меня и поставил так, чтобы все могли слышать мои слова. И я громко повторил за ним:

— Клянусь святыми мощами, что ручаюсь за то, что я сейчас скажу, и что ты, о принц Рин маб Мэлгон, дал ложную клятву, и своей клятвой в противном я свидетельствую против тебя и ищу правосудия от человека закона!

— И что же ты скажешь, человечек? — весело спросил принц Рин, отняв уста от мощей. — Разве не слышал ты поговорки: «мальчишки проказливы и чумазы»?

Подождав, когда вполне естественно последовавший за этим раболепный грубый гогот утих, я проказливо заметил, что знаю другую поговорку.

— И какую же? Похоже, в этом маленьком теле много великих слов!

— Что же, принц, раз уж ты спросил меня, я тебе скажу. Слышал я, что слишком много смеются только шлюхи.

Вопреки моему ожиданию, я увидел, что моя маленькая выходка больше позабавила людей Гвинедда, чем Кантрер Гвэлод. Гвинеддцы думали, что дело-то оборачивается к их удовольствию.

— Очень остроумно, бельчонок! — рассмеялся Рин. — А теперь да будет нам позволено узнать, на чем основываешь ты свою клятву в противном.

Я огляделся по сторонам, подняв бровь и изобразив ядовитую ухмылочку. У принца Эльфина был вид мрачный и тревожный. У его отца короля Гвиддно настроение тоже было хуже некуда. Сейчас не время, уловил я их мысли, для шуточек и насмешек. Пора перейти к сути дела.

— Это верно. Есть несколько маленьких подробностей, на которые следует обратить внимание судьи, прежде чем рассмотреть твое заявление по поводу принцессы, о принц. Они такие же маленькие, как я сам, но, по моему скромному разумению, не менее достойны внимания.

Оглянувшись, я увидел, что некоторые, подняв взгляд, с ожиданием смотрят на меня. Уже появились при дворе люди, которые отдавали должное остроте моего ума. Показав всем палец, который, как утверждал принц Рин, был отрезал им от прекрасной руки принцессы, я воскликнул звонким, пронзительным голосом:

— Вы, мужи Севера, и вы, мужи Гвинедда, прошу вас получше посмотреть на кольцо, что надето на этот белый пальчик. И прошу вас обратить внимание на то, что вы, несомненно, заметите так же быстро, как и я.

Во-первых, вот что. Может, это кольцо и принадлежит супруге принца Эльфина, ибо по красоте своей оно весьма подходит ее руке. Но, как вы видите, на этом мизинце оно сидит, как новый обод на разбитой бочке.

Во-вторых. Принцесса имеет обычай подстригать ногти раз в неделю, прежде чем отойти ко сну. Это я очень хорошо знаю, поскольку на мне лежит обязанность прятать обрезки там, где ведьмы и духи не смогут их найти. А на этом пальце ноготь — прошу заметить — не стригли по крайней мере месяц.

В-третьих. Пожалуйста, посмотрите поближе — да передайте по кругу, ежели пожелаете. Этот палец принадлежит той, кто часто месит ржаное тесто. Вот, посмотрите, кусочек теста и сейчас застрял под ногтем. А теперь поправьте меня, если я ошибаюсь, но, по моему мнению, принцессы Острова Могущества не слишком часто работают на кухне. Или среди женщин двора Деганнви в Гвинедде принято по-другому?

Эта выходка вызвала внезапный взрыв хохота среди собравшихся владык Кантрер Гвэлод, до которых дошло, что дело может повернуться вовсе не так, как им поначалу показалось. Король Гвиддно выпрямился в кресле, изумленный, а Эльфин устремил на меня выжидательный взгляд. Даже епископ Серван оторвался от воспоминаний о том, как много лет назад дьявол пытался соблазнить его под яблоней у входа в его пещеру в пустыне Фиф. Рин маб Мэлгон сердито нахмурился.

— К чему ты клонишь, малыш? Ты что, думаешь, я не знаю, с кем лежал я уста к устам и чьи белые руки обнимали меня эти три ночи?

— Вот именно, — ответил я. — Вижу, ты соображаешь куда быстрее, чем мне поначалу думалось. Ты очень ошибся, когда решил, что с тобой на ложе была целомудренная супруга принца Эльфина. Может, и не так уж близко разговаривал ты с этой женщиной, как хочешь нас в том уверить, раз ты так мало о ней знаешь?

Я повернулся и подмигнул принцу Эльфину. Румянец вернулся на его щеки. На лице его была странная смесь недоверия и облегчения Люди Севера выли от смеха, в то время как спутники Рина сидели мрачные и озадаченные. Да и самому мне нравились мои собственные нахальные ответы, хотя в таких обстоятельствах не так уж и трудно показаться умным.

Принц Рин яростно огляделся по сторонам и замер, увидев входящую в зал принцессу. Величественная и холодная, одетая в лучшее свое платье, она мерной поступью шла посредине зала. На ней был плащ спокойного голубого цвета, скрепленный на груди золотой застежкой, золотые волосы рассыпались по плечам. Она была воистину прекрасна — и телом, и умом, и мудростью, и нарядом, и целомудренностью, и благородством своим. Все собрание затихло — можно было бы услышать, как иголка падает с крыши на пол. Рин маб Мэлгон изумленно смотрел на нее, и вид у него был более чем просто глуповатый, когда она, словно лебедь, проплыла мимо него, не удостоив его ни единым взглядом, и подошла к мужу.

— Ты желал, господин мой, — тихо сказала она, хотя расслышали все, — чтобы я надела нынче вечером окаймленную золотом Мантию Тегау Эурврона?

С этими словами она обняла его за шею и, положив голову ему на плечо, ч го-то зашептала ему на ухо. Как же ему повезло, подумал было я, хотя сорокалетнему холостяку нечего предаваться развратным мечтам. Вздох прошел по залу короля Гвиддно, когда все, подавшись вперед, увидели, что на руках принцессы не то что ни одного пальца — ни одного ноготка ни на волосок не убыло!

— Что все это значит? Что тут за колдовство? — возбужденно вскричал принц Рин. При этих словах некоторые испугались, поскольку верно сказано: «Владыка — что камень на льду». Но пока наследник престола Гвинедда гневно озирался по сторонам, выискивая повод для оскорбления, его взгляд, как и взгляды прочих, упал на колыхавшиеся занавеси, что закрывали вход в комнату принцессы. Там стояла служанка ее Хеледд. Она слегка покраснела под взглядами полутора сотен пар глаз.

Но не на ее довольно хорошенькое личико смотрели люди, а на перевязанную левую руку. Нетрудно было заметить, что на ней недоставало мизинца, и, пока она тихо шла по устланному камышом полу к своему обычному месту за креслом своей госпожи, за нею волной катился смех, словно прилив, покуда все, от короля Гвиддно до рабов, что вносили в зал чан с медом, не похватались за бока от неудержимого хохота. Воспользовавшись случаем, королевские шуты влетели в зал и стали скакать перед сиденьями князей. Они начернили лица и накрасили губы так, словно люди из-за Срединного Моря, и их кувырки, скачки, и броски, и перевороты развеселили и развлекли людей Севера к воинов Гвинедда.

Один лишь принц Рин продолжал хмуриться, резко сев на свое место. Но когда его люди волей-неволей присоединились ко всеобщему веселью, он понял, что тут уж ничего не поделаешь Вскоре ему пришлось забыть об обмане, жертвой коего он пал, и о глупом положении, в котором он оказался[39].

Действительно, были веские причины для того, чтобы не доводить дела до вражды между ним и принцем Эльфином. Во-первых, во Вратах Гвиддно находился Талиесин, глава бардов. Не раз и не два Рину показалось, что поэт в насмешливой задумчивости посматривает на него, и он очень боялся, что получит такую хулу, что от нее выскочат у него на лице три нарыва — стыда, позора и поношения. Во-вторых, он опасался гнева своего отца, короля Мэлгона, если к празднованию Калан Май вернется он ко двору в Деганнви, оскорбив короля Гвиддно Гаранхира, с которым в ту пору король Мэлгон Гвинедд желая заключить дружбу. Наконец (и причина эта не была малой) он припомнил, что три ночи, проведенные в опочивальне принцессы, совсем не были неприятными, кто бы ни спал с ним. Когда же принц заметил, что яркие карие глаза Хеледд смотрят на него отнюдь не холодно, он окончательно решил, что долгой зимой может быть и более приятное времяпрепровождение, чем вражда с грозными людьми Севера.

Принц Рин маб Мэлгон учтиво заявил перед всем собранием, что теперь он уверен в своей ошибке.

— Я тоже кое-что понимаю в законах, — заявил он, с загадочным видом подмигнув мне, — и, как я понимаю, дело обстоит так. Не сомневаюсь, что служанка принцессы поклянется в том, что рассказанное ее госпожой — правда, а закон гласит: «У девицы — девять языков, и потому ей следует поверить». Прав ли я, о законник?

Придворный законник одобрительно кивнул, открыв было рот, чтобы напомнить не один такой прецедент, но принц Рин поднял руку и, улыбаясь, обвел взглядом всех, кто сидел в пиршественном зале.

— Мы в Гвинедде тоже кое-что понимаем в этом, как я надеюсь показать и вам. Я слышал (и законник подтвердит, прав ли я), что в Законе Дивнаола Моэлмуда, которому обязаны подчиняться все на Острове Могущества, сказано еще вот что: «Если девушка обвиняет мужчину в том, что он изнасиловал ее и что, не будь этого, она все еще оставалась бы девушкой, то закон гласит, что следует испытать ее, девушка она или нет, поскольку такова ее жалоба». Есть ли такой закон в Кантрер Гвэлод, о законник?

— Да, — ответил законник, — более того…

— Если ты позволишь, я сам закончу, — весело перебил его Рин. — Мне кажется, что там сказано что-то вроде этого: «Должно испытать ее наследнику престола, и если он найдет, что она все же девушка, то человек, коего обвиняют, будет свободен, а она не потеряет своего девического звания». А тут получается, что все в сомнении насчет того, какая из женщин претерпела насилие — ведь какая-то из них уж точно спала со мной эти последние три ночи. И поскольку мне заявляют, что скорее эта, а не та, то закон вынуждает меня, как наследника престола Гвинедда, решить дело испытанием. И ныне докажу я тебе, о законник, что Рин маб Мэлгон чтит закон не менее, чем любой другой принц Придайна!

С этими словами принц Рин подхватил Хеледд, посадил ее на плечо и широкими шагами удалился в свою комнату. Веселая улыбка его была под стать радостному блеску карих глаз девушки. После короткого замешательства все в этом прокопченном зале разразились громким хохотом. Я увидел, как Талиесин поджал губы и уставился в пылающий очаг, но мне подумалось, что в эту зиму на принца Рина не будет ни хулы, ни нарывов.

Так прошла зима в празднествах и веселье. Воины пили сладкий бледный мед короля Гвиддно, который отслужат они в сражениях с его врагами, когда снова настанет время угона стад, осад, битв перед крепостными валами и у бродов. Каждый день разделялся на три части: поначалу молодежь упражнялась во владении оружием и забавлялась воинскими потехами перед крепостью. Вторую часть дня они посвящали играм в таллбурдд, гвиддвилл и прочим. Третью часть дня они ели и пили вдоволь, пока сон не опускался на них, а певцы и музыканты убаюкивали их.

Нетрудно догадаться, что я стал любимцем принца Эльфина и его супруги. Мне казалось, что теперь они любят друг друга сильнее, чем тогда, когда я явился из моря. Как часто находил я юную чету наедине в их жилище, где им было хорошо. Юный принц лежал, положив голову на колени жене, а она, прекрасная принцесса, тихим нежным голосом напевала песни своей страны и искала у него в голове.

Я видел, как они вместе возились с миленькой комнатной собачкой, которую принц Гвинедда привез в подарок, когда приехал. Она умещалась на ладони моей принцессы, на шее у нее была серебряная цепочка с маленьким золотым колокольчиком. И мне не нужно было вдохновения моего ауэна, чтобы понять, что еще до конца лета пухленький залог их любви будет лежать в королевской колыбели, укрытый куньим мехом, и девять рабынь будут тихо мурлыкать ему «Колыбельную Диногада».

Принц Рин тоже простил мне мое вмешательство, когда увидел, что все кончилось для него не так уж и плохо. Действительно, он вскоре решил, что заберет в Деганнви не только мизинец блистательной Хеледд, но и все остальное тело этой девы — горячей, словно ее припекло солнышком месяца Ауст, белой, с высокой мягкой грудью, гладкими бедрами, как у добросердечной Эссилт или распутной Гвенхвивар. Он даже заявил, что возьмет с собой и меня, чтобы поразить всех людей двора его отца моею мудростью!

Часто я играл в гвиддвилл с королем Гвиддно. В последнее время он очень привязался ко мне — а как же, у него был повод. Ведь то затруднительное положение, из которого я вытащил его наследника, большей частью было вызвано королевской расточительностью и безрассудством. Он заявил, что я могу получать все, что только придет мне в голову и чего потребует мой язык, покуда дуют ветра, покуда льют дожди, пока движется солнце во всю ширину суши и моря в земле Кантрер Гвэлод.

Король, Талиесин и я очень сблизились, и они с великим любопытством выслушали мою историю. Мое рождение в Башне Бели особо взволновало короля, который поведал мне, что рассказывают, будто из твердыни под таким именем в прежние времена каждый Калан Гаэф приходил разбойничий флот и разорял Кантрер Гвэлод, похищая две трети детей, зерна и молока. Эти набеги совершали морские демоны, орды Кораниайд, и, когда нападения прекратились, стали думать, что приход веры Христовой отогнал их.

Каждый год на Калан Май епископ и священники спускались к берегу, распевая священные гимны. Святой Серван сказал, что захватчики не смогут пройти дальше некой скалы, которую ударил он своим баглем, сим священным посохом, Доставшимся ему со звездного свода небесного. Гвиддно верил, что это подействует, но в то же время не рассердился, когда друид Сайтеннин тайком начертал некие руны на дальней стороне скалы с той же самой целью Ибо эта скала, как говорили, была отколота от горы топором Гофаннона маб Дон и установлена им на берегу как отметка, выше которой наводнения, демоны и напасти подниматься не могут. А кому, как не друиду, разбираться в заклятьях кузнеца?

Раз, когда мы играли с королем в гвиддвилл, я попросил его расставить фигурки так, как они стояли в Калан Гаэф, когда он играл в страшную игру с Гвином маб Нуддом Он сделал так, и я с великим удовольствием показал, как король мог избежать ловушки, которую ему устроили наступающие фигурки Черного. Однако оказалось невозможным утаить от него то, что его левый фланг оставался открытым, если бы он стал передвигать фигурки так, как мог бы.

— И что? — доверительно отметил король. — У нас нет врагов ныне на Регедском море. Я послал заложников королю Уриену, а его флот силен, как и флот его союзника, короля Гаврана из Далриады на островах морских. С запада ни одно войско не пройдет.

На миг мои собственные мысли обратились к стихии, к размышлению об ином воинстве, чьи белогривые кони дважды в день мчатся по берегам Кантрер Гвэлод, — к воинству Манавиддана маб Ллира, короля Стеклянной Крепости Океана. Плач раздается среди пенистых водяных гор, стон Дилана Аил Тон. Только поэту понять слова этого плача, поскольку на берегу морском ауэн нисходит на него. Пока мне еще не досталось вдохновения ауэна, но придет день, когда я тоже смогу толковать чары волны, и тогда, может быть, мне откроется смысл этого стона, который западный ветер несет над стенами Врат Гвиддно на Севере.

VI

ЯСТРЕБ ГВАЛЕСА

Четыре года непрочный мир царил на Юге Острова Могущества. Вскоре после битвы при Камлание, где пали Артур и Медрауд, полчища безродных ивисов отказались платить должную дань правителю Острова Придайн и Трех Близлежащих Островов. Тогда князья бриттов казнили знатного ивиса по имени Вигмер вместе с остальными его соплеменниками, которых они держали в темницах заложниками. И стало казаться, что снова того гляди пройдет по Югу всепожирающая война, но до того на остров обрушилась напасть куда более страшная, чем ужаснейшая из войн.

В течение года воины, священники и пастухи — все без разбору гибли от страшных черных гнойников, огромных, как чечевица, что вырастали под мышками и в паху. Жертвы этой напасти не могли ни спать, ни есть, поскольку внутри и снаружи их тел росли ядовитые бубоны. Людей рвало кровью, в бреду их преследовали бесчисленные демоны, они с воплями бегали туда-сюда, пока не умирали. Те же, кто переболел и пережил эту напасть, чахли и лишались дара речи.

Наслал же эту напасть на Остров Придайн и Три Близлежащих Острова не кто иной, как злобный чародей Касваллон маб Бели. Он бродил по стране в колдовском плаще, и никто его не видел. Но были те, кто видел отблеск его меча, когда наносил он болезненные гноящиеся язвы равно мужчинам, женщинам и детям, христианам и язычникам, бриттам и ивисам. Эта болезнь не затронула только зеленый Остров Иверддон и земли фихти, живущих среди снежных пиков Придина за рекой Гверит. Друиды этих народов воздвигли на границах и рубежах своих земель преграду из тумана, который отогнал напасть Касваллона маб Бели[40].

Не скоро после ухода напасти воины Острова Могущества смогли окрепнуть настолько, чтобы взяться за свои ясеневые копья и беленые щиты и приготовиться к весеннему сбору войск. Однако уже более десятка лет прошло с той жестокой поры страха и воплей в ночи, и снова люди стали думать о вражде между крещеными князьями бриттов и языческими морскими королями ивисов, что была предсказана изначально, когда в самой середине Острова Нудду Серебряная Рука явились Красный и Белый Драконы Четыре мирных, тяжелых года мужи долгим летом держали стражу на зеленых дамбах и окруженных частоколами сторожевых башнях, обозревая голубые лесные дали и южные долины, давно уж вытоптанные в битвах.

Но некоторые говорили, будто бы нынче король ивисов воюет со своим двоюродным братом из Кайнта. Другие были уверены, что он отплыл за море сражаться за короля фрайнков, что вел войну в Гулад-ир-Айдаль. Купцы с юга, что каждое лето привозили на Остров Могущества вино, на самом деле рассказывали о битвах в Гулад-ир-Айдаль между фрайнками и легионами, присланными с востока императором из Каэр Кустеннин. Эти люди говорили, что дело императора безнадежное, поскольку его полководец, способный военачальник, был оскоплен за какое-то преступление перед самым началом похода.

Если все сказанное было правдой, то нечистая шайка ивисов не станет в это время преодолевать цепь мощных земляных валов и крепостей, возведенных во времена наших отцов императором Артуром, разве что пару раз скот на границе угонят. Торговцы и лазутчики приносили известия о том, что они мирно расчищают себе леса в долинах и расширяют свои поселения. В то время как народ бриттов, любящий свет и правду, большей частью жил на солнечных холмах нагорий, поселения бледноликих чужаков строились в болотистых долинах, и потому это мало кого беспокоило.

Да и между князьями бриттов шла своя война — это была вражда между королевскими родами, куда более страшная и великая, чем склоки между королем и императором у далекого Срединного Моря. В ту пору король Мэлгон Гвинедд, сын Кадваллона Длинная Рука и наследник Кунедды Вледига, стал величайшим королем среди королей Придайна. Вместе со своим отрядом, молодыми людьми, что в битве были словно львы, он год за годом ходил походами все дальше, на юг от своего королевства Гвинедд, вплоть до гористой Страны Брана.

Получив заложников от королей Буэллта и Гуртайрниона и свалив священное дерево в середине каждого кантрефа, он прошел через их земли и неожиданно появился у реки Бриттроу в королевстве Гвиннлиог. Король Гвиннлиу повел своих воинов, чтобы отбить нападение, и, не вмешайся святой Кадог, между этими двумя королями непременно разразилась бы кровавая война.

Их примирил святой. Король Гвиннлиу со своей стороны согласился принести клятву верности Мэлгону и платить вассальную дань, а Мэлгон за это даровал свое покровительство монастырю Кадога с правом убежища на семь лет, семь месяцев и семь дней, а также четыре сотни и пятьдесят коров до того дня, когда Христос явится вершить суд над лживыми королями, нарушающими свои клятвы. По крайней мере так записано в Книге Благословенного Кадога, что хранится в монастыре в Лланкарване, и свидетелями тому были сам Кадог и его клирики — Пахан, Детиу, Бодван. Кто будет соблюдать этот договор, того охранит Господь, а кто нарушит его, того сокрушит Господь. Аминь[41].

Когда известия об этом и о других напастях разошлись по стране, все короли за Дигеном поспешили заключить мир с Мэлгоном Высоким из Гвинедда. Они отправили гонцов к его двору в Деганнви с согласием явиться на его ежегодный сбор вместе со своими войсками. Они отдавали ему на воспитание своих детей, давали заложников и платили ежегодно сотню коров от каждого кантрефа и столько телят любого вида, сколько он желал, телочек или бычков — как ему было угодно. Как повелитель богатого зерном Острова Мои, Мэлгон был известен под прозванием «дракон с острова». Теперь он стал Драконом Острова — Острова Могущества, Острова Придайн с белыми скалами, острова прекрасных женщин. Четыре года спустя после постыдной победы язычников ивисов при осаде Каэр Карадога Мэлгон почувствовал себя достаточно сильным для того, чтобы отомстить за этот злой день и выступить против Кинурига, их короля, со всеми войсками Придайна, кроме северных.

Как только зимние разливы пошли на убыль, во Врата Гвиддно явились гонцы от двора Мэлгона в Деганнви с повелением принцу Рину вернуться домой и присоединиться к воинству королей Придайна, сбор которого его отец назначил на Калан Май. Велики были возбуждение и радость Рина, когда он услышал эти вести, поскольку был он жаден (как говорят поэты) до битвы не менее, чем до вина или меда. Он быстро приготовился к отъезду и рано утром встал с боевым кличем.

Теперь, после той истории с Мантией Тегау Эурврона, между двумя молодыми принцами, Рином и Эльфином, неожиданно возникла крепкая дружба. Да и король Гвиддно привязался сердцем к наследнику Гвинедда. Празднование Пасхи пришлось в том году на шестой месяц Эбрилл, и на пиру король Гвиддно Гаранхир взял Рина маб Мэлгона в приемные сыновья, обрезав его волосы ножницами с серебряными кольцами и расчесав их золотым гребнем, в то время как принц стоял на глазах у всех перед королем на коленях, положив голову ему на колени. Так Рин и Эльфин стали братьями, и Эльфин поклялся отправиться на Юг, чтобы вместе с людьми Гвинедда пойти походом на нечестивых ивисов.

Старший над Гвиддно король, Уриен Регедский, дал на то позволение. Он и сам, правда, не так поспешно, готовился выступить этим летом против грязных орд Бринайха. Если прежде будет одержана победа над ивисами на Юге, то это только облегчит ему задачу, потому он охотно дал свое согласие. По всему Кантрер Гвэлод запели рога, и знатные люди жадно стремились присоединиться к госгордду принца Эльфина, собираясь перед Вратами Гвиддно на Севере.

Четырьмя днями после Пасхи оба принца распрощались с королем Гвиддно, и доблестный отряд выехал через восточные ворота Врат Гвиддно. Король вместе с женщинами двора стоял на стене, глядя на великолепных всадников, и сердце его распирало от гордости. Три сотни могучих воинов двинулись рысью по мощеной дороге, что шла по гребню дамбы в тени огромной Стены, построенной много лет назад императором Ривайна. Весеннее солнце горело на полированных золотых гривнах, светлых наконечниках копий, белых щитах и желто-пурпурных тартановых плащах. Во главе воинства ехали Эльфин и Рин, звонко ржали под ними великолепные быстрые жеребцы серой масти.

На стенах Врат Гвиддно стояла и молча плакала юная жена принца Эльфина, изо всех сил напрягая глаза, яркие, как соколиные очи, чтобы подольше видеть того, кого она любила всем сердцем. Прекрасная простолюдинка Хеледд ехала в обозе принца Рина, поскольку ей было приказано отправиться ко двору короля Мэлгона в Деганнви, но принцессе по необходимости пришлось остаться на Севере, дома, с женщинами двора Гвиддно.

Так отправились мы в наше великое приключение — три сотни гордых мужей, объединенных одним порывом, полностью вооруженных. Три сотни коней быстро бежали под нами, три огромных пса и три сотни сопровождали нас. Воистину, худо придется грязным ордам Ллоэгра, когда отважное воинство набросится на них, этот яркий блистающий отряд, жаждущий отслужить свою долю пиршественного меда, выпитого в залах Гвиддно Гаранхира.

Как уже говорилось, король Мэлгон Высокий, сын Кадваллона Длинная Рука, отрядил двух благородных глашатаев, Грабана и Териллана, призвать сына своего принца Рина маб Мэлгона на великий воинский сбор всех королей, больших и помельче, принесших вассальную клятву Дракону Мона. Место встречи было назначено у Динллеу Гуригон в прекрасной земле Поуис, где великий король будет ожидать прибытия своего сына. Часто билось сердце Рина — он предвкушал радость своего отца, когда тот увидит, что войско Гвинедда неожиданно усилится благородным госгорддом принца Эльфина маб Гвиддно. По дороге на Юг оба принца смеялись и перекликались на чистом теплом воздухе, хлопали друг друга по плечам, весело обмениваясь гривнами и застежками. Ехали они на собрание величайшего воинства, которое только видел Остров Могущества со времен императора Артура.

За юными принцами, на почетном месте, достойном нашего высокого положения, ехали мы — я, Мирддин маб Морврин, и бард Талиесин. В пору зимних пиров я хорошо узнал главу бардов, и велики были моя любовь к нему и восхищение. Не было поэта, равного ему по красоте стиха, рифме, аллитерации и дразнящей туманности. Никто не умел, как он, вызывать из сокровищницы слов своих головокружительные образы, более живые, чем сама явь Не было равного ему в состязании бардов. Никто не умел низать стихи из тройного списка[42] так, как он, причем каждое стихотворение стоило трех поэм, и трижды по двадцать поэм, и трех сотен поэм! Ауэн бил из него, как из самого Котла Поэзии. Слова его пестрые, как цветы на весенней лужайке, расцветали на его медовых устах, текли, словно хрустальный ручей в Ллеуддиниауне, бьющий в чистоте своей из Чертогов Аннона.

Мне кажется, я могу без хвастовства сказать, что Талиесин так же высоко ставил мои жалкие потуги на хвалебные стихи, песни примирения и надгробные песнопения князьям. Мы пели вместе, сочиняли вместе и много говорили о бардической науке, о тайнах земли и неба, которые неведомы непосвященному. Наши мысли были так близки, что иногда казалось, будто бы мы — один разум. Действительно, мне кажется, что много лет спустя кому-нибудь покажется трудным отличить написанное одним от стихов другого, так они схожи по замыслу, ритму и кеннингам. Мы, едучи за нашими владыками, тоже были возбуждены и горячо ожидали того дня, когда будут каркать вороны над полем битвы и струны наших арф запоют новые песни во славу отважных воинов, порея битвы, медведей на тропе, драконов кровопролития.

Вскоре, как ты, знающий Север, можешь догадаться, мы проехали сквозь огромный город Каэр Лливелидд[43] с его вратами, башнями и храмами, арками, банями и пиршественными залами и прочими удивительными великими строениями из тесаного камня, возведенными людьми Ривайна, когда они правили всем миром. Там Уриен Регедский, сын Кинварха, величайший из Тринадцати Князей Севера, вышел приветствовать нас и посмотреть, как мы будем проезжать. Мне удалось мельком увидеть его статную фигуру и гордый взгляд, когда наш отряд проезжал перед ним и знатью его двора по запруженным народом улицам. Там стоял он, величественный, среди воинов Регеда, великий Бык-Защитник Острова Могущества. Я и не знал (или слишком хорошо знал), как тесно переплетены наши судьбы — моя и этого великого короля. Об этом ты в свое время услышишь, как и о многом другом.

Как видно по его названию, Каэр Лливелидд находится под особым покровительством Светлого Бога Ллеу маб Гвидиона. В те дни всюду говорили, что Овайн, сын Уриена, ныне столь прославленный, был на самом деле сыном бога. Все это казалось добрым знаком для нашего похода, войска для которого собирались перед твердыней бога в земле Поуис. Так сказали предсказатели короля Гвиддно перед нашим отъездом. Их устами бы да мед пить! Но мы с Талиесином переглянулись и попридержали языки.

Как радостно бились наши сердца в ту незабываемую весну! Сегодня мне холодно, боль гложет меня, брожу я в снегу по бедра, и король Риддерх не привечает меня на пирах в своем ярко освещенном зале. Горько сердцу моему от страданий и скорбей. Но тогда было не так. Стоял месяц Эбрилл, то чудесное время, когда в предгорьях лежит туман, быки тяжело бредут по бурой борозде и чайки садятся в след плуга. Повсюду стояли леса, одетые всеми оттенками зеленого, этого волшебного цвета весны, птицы щебетали на ветках, тяжелых от набухших бутонов, и печальный зов кукушки звенел над лугами и ручьями, маня мужчин и дев к распутству в тени цветущих ветвей. По крайней мере так было в зеленых пастбищах долины Ллойвенидда, по которой мы проезжали.

Время от времени ветерок приносил на крыльях своих с окрестных холмов дразнящий острый запах. Люди выжигали на склонах холмов и на вырубках сухой вереск, чтобы молодые зеленые побеги могли пробиться к свету. Длинные хвосты дыма, как наступающие ряды воинов, тянулись за нами высоко над холмами по обе стороны, напоминая юношам нашего отряда, что едут они не на свадьбу, но туда, где пируют черные вороны, где считают мертвые тела, где мужи стоят в крови по колено.

Вскоре, однако, мы покинули плодородный край Ллойвенидд и стали подниматься в горную страну Аргоэд Ллойвайн — в край диких гор, озер и лесов. По правую руку от нас горы все еще стояли в снежных шапках. Это был край косуль, диких кабанов и лис. Вместо того чтобы пасти скот или возделывать землю, отважные люди Аргоэда охотились на кабанов и пятнистых куропаток с дротиком и луком, били острогой пятнистого лосося у Водопада Деруэннидда и сытно кормились дичью, рыбой и медом.

Я слышал, как впереди Рин маб Мэлгон рассказывал принцу Эльфину о великой охоте на волка, которую устроили придворные его отца в горах Эрири. Как я видел, Эльфин слушал с жадным вниманием, и, когда его товарищ окончил рассказ, он воскликнул, что тоже будет рыскать этой осенью по лесам Гвинедда бок о бок с Рином, и поклялся, что схватит волка прямо за загривок и убьет его без копья или дротика. Но пока им предстояла охота более страшная, чем на волка или кабана, — набег на язычников ивисов, в котором будут они дробить черепа, вдовить женщин и угонять скот! Рин горячо кивнул и заговорил о королях, которые будут участвовать в походе его отца.

Но Эльфин был пьян сладостной свежестью весны, веселым щебетом птиц и раскрывающимися зелеными листьями, топотом своего боевого коня, и, к удовольствию тех, кто ехал достаточно близко, чтобы слышать, он запел во весь голос:

Диногад, о Диногад!
Теплый плащ твой полосат,
Он из шкурок горностая —
Так рабыни напевают.
Он копье свое берет —
На охоту он идет.
Добрых псов с собою кличет —
«Гифф и Гафф, хватай добычу!»
Бьет он рыбу на реке,
Куропатку в тростнике,
Бьет оленя на горах,
Злого вепря бьет в лесах
Как поднимет он копье —
Так беги скорей, зверье!
Папа вышел на охоту —
Прячься в чаще и болотах!

Рин маб Мэлгон и люди Эльфинова госгордда разразились смехом, проревев хором последние три строфы, и песня волной прокатилась по рядам ярко разодетых всадников:

Так беги скорей, зверье!
Папа вышел на охоту —
Прячься в чаще и болотах!

Только мы с моим товарищем задумчиво молчали. Талиесин искоса поглядывал на меня, наблюдая, как суровый край, что лежал вокруг нас, одновременно и влечет меня, и пугает. Затем заговорил он спокойно и рассудительно, так, чтобы слышно было только мне одному. Он глядел на широкую дорогу, по которой ехали разодетые в шелка всадники Регеда и Гвинедда, что вела от врат к вратам через двадцать девять городов Острова Придайн:

— Если это написано мне на роду, то пусть то, что я вижу, даст урожай хлеба и надой молока! Но если такого не предназначено мне, то пусть то, что я вижу, станет волками и оленями, и горами, и юношами шайки изгоев!

Я хорошо понял то, что он хотел сказать. Над лесной рекой рядом с нами, что упрямо рвалась вперед, как наши принцы, что ехали по мощеной дороге, стеной стоял туман. Туман этот был наваждением Гвина маб Нудда, а за ним лежала страна нетронутых лесов и вод, болот и гор, трясин и рек, что лежали по Острову Придайн повсюду еще до того, как его заселили люди народа бриттов. Это страна без границ, без стен, это открытое королевство, где след человека — лишь каменные могильные плиты, омываемые дождями и укрытые кустарником. Люди попадают в этот край, когда в ночи находит на них обманчивое чувство и они идут, подчиняясь ему, как звери или птицы, рыбы или змеи.

Это жуткое царство мрака и погибели, королевство рогатого Кернуна и его волчьей своры, его вепрей, бобров и оленей. Темный имя ему, и темна, побита дождями, обрамлена туманами дикая страна, над которой властвует он. Но тот, чей ауэн ищет истины и понимания светлого мира людей, его предназначения и судьбы, не должен избегать этого края. Именно в пещеру под водопадом или на скользкий уступ на склоне горы, где стремительные орлы парят в брызгах воды, идет трудными тропами посвященный. Не ему свободно и легко слагать стихи на торной дороге — ему темное дальнее убежище и труды, для него — поросшие травой утесы, горные дали и просторы неземные.

Ведь для того, чтобы узреть истину, которая больше нас самих, должны мы выйти за пределы самих себя. Толкования ученых людей — дело хорошее, поскольку дают они знания и ученость бардам и лливирион, чьи дела они обсуждают и выставляют на всеобщее обозрение. Они развлекают людей своими спорами и приносят широкую славу князьям, которые терпят их у себя на пирах. Но высшую истину в книгах лливирион не найдешь. Ее надо искать в дальних краях, лежащих за пределами разумного.

Кому же это знать лучше меня, Мирддина маб Морврин, который десять и сорок лет страдал в Лесу Келиддон? Теперь поредели волосы мои, истрепался плащ мой. Скудная пища моя — мох и желуди. Ветер и холод терзают мое жалкое тело, а где-то рядом во тьме воют волки. Король Риддерх нынче ночью пирует в пурпуре и злате, а завтра его псы и охотники покинут возделанные пашни Стратклуда, чтобы травить меня в зарослях. Ныне полной мерой досталось мне мучений и бед.

Но именно я говорю с тенями ушедших, я понимаю язык птиц, я был свидетелем Битвы Деревьев, и я вместе с Диланом Аил Тон — твердыня! Но когда я говорю об этом, люди называют меня сумасшедшим, виллт. Однажды я поднялся на скалу Молендинар, которая нависает над монастырем благословенного епископа Киндайрна. Я кричал ему и его монахам о том, что я узнан, чтобы они тоже могли обрести знания. Но они надсмеялись надо мной, закрывшись в своем упорядоченном уединении, издеваясь над моим пророчеством, даже когда я кричал им о моем собственном конце.

Но все это было много лет спустя после того, о чем я рассказываю тебе, о король с Красной Шеей и Змеей, что нашептывает тебе на ухо мудрые слова. Но я уже тогда знал, что я должен стать подобным змеем и проникнуть в темные трещины земли, что ведут в Аннон, чтобы постичь там тайну вечной жизни. Натянув поводья, мы с Талиесином съехали с людной дороги и направились в безграничный пустынный край, что тянулся по обе стороны мощеной дороги меднолатных легионов. Прямая, словно копье, она была в этом пустом краю единственной границей и указателем направления.

Пару раз глава бардов открывал было рот, словно хотел заговорить, но потом, как и прежде, замыкался в собственных мыслях. Затем, когда мы проехали мимо обломков скал и поваленных деревьев, он рассказал мне, как однажды стоял перед входом в странную пещеру.

— Внутри ее я увидел круглый вход, а вокруг него — двенадцать гвоздей. Над входом были два кузнечных меха, над мехами — два озера, а над озерами — две горы, а за горами — холмы и лава, а вниз от холмов и лавы спускались четыре колонны с двадцатью четырьмя острыми закорючками. Стоял ли ты когда-нибудь перед этой пещерой, о сын Морврин?

Я рассмеялся в ответ.

— Конечно, о князь поэтов, и не так давно! И помнится мне, что и ты там был, когда кот короля Гвиддно подошел ко мне и, мяукая, стал выпрашивать молоко. Разве не так?

Талиесин тоже весело рассмеялся, когда я, в свою очередь, рассказал ему о странном видении: серовато-коричневый холм с двумя пещерами, над которыми были два горных озера, а на вершине холма росли два безлистных дерева с девятью ветвями.

— Нетрудно догадаться, мой Мирддин, — сдается, что мы вдоволь насмотрелись на оленей в лесах Аргоэд Ллойвайн!

Понимая его мысли, я рысил рядом с Талиесином через березняк, что лежал на нашем пути. Весенние птицы еще не прилетели в этот холодный край, и их пение не нарушало тишины.

— Мы кое о чем должны поговорить, — немного спустя воскликнул мой спутник, — но это не должно достигнуть слуха глупцов. В сердце этого уединенного края есть место, где наш разговор не сможет подслушать даже Клуст маб Клуствайнад, тот, кто, будучи погребен в семи саженях под землей, может услышать за пять десятков миль, как муравей возится в своем муравейнике поутру.

Потому мы вдвоем еще некоторое время ехали среди деревьев, пока не наткнулись на оленью тропу со следами копыт самца косули, что вела к склону холма впереди нас. Путь был чист, поросшие папоротником холмы поднимались к небу, и наши кони сразу же пустились рысью, которая вскоре перешла в галоп.

Мы неслись все быстрее и быстрее, наши кони переплывали реки и переходили их вброд, мчались по холмам и долинам, пока не стало мне казаться, что скачу я на зачарованном Коне Гведду, на котором Мабон маб Модрон гонится за кабаном Турх Труйтом. Я видел долины и пещеры, скалы и неровные обрывы. Талиесин все время держался рядом со мной. Мы пересекли горные долины Аргоэд Ллойвайн так же быстро и просто, как Хенвас Скорый, под которым ни травинка, ни тростинка не колыхнется, настолько легок он. Белки, что суетились в ветвях деревьев в низких впадинах под нами, были не быстрее нас. Орлы, парящие в воздушной бездне среди скалистых пиков, или испуганный олень, опрометью несущийся среди папоротников, были не скорее нас.

Пока мы яростным галопом неслись вперед и вперед, Талиесин бросил мне вопрос:

— Что слаще меда?

— Нетрудно сказать! — отозвался я. — Беседа друзей.

Он без перерыва засыпал меня вопросами, на которые я столь же легко отвечал:

— Что быстрее ветра?

— Мысль.

— Что острее меча?

— Разум.

— Что белее снега?

— Истина.

— Что легче искры?

— Мысли женщины между двумя мужчинами. Звонкий смех Талиесина прокатился между скалами и серебром рассыпался по светлым руслам горных речушек, когда увидел он (я думаю, что он уже давно это знал), что встретил равного себе по искусности в словах и по мудрости. Мы подъехали к началу огромного прохода между горами, чьи белые вершины ярко сверкали в пропитанном солнцем воздухе. За ними, в конце каменистой темной впадины, искрились воды чудесного, окаймленного лесом озерка. Мы осадили наших запыхавшихся коней на травянистом пригорке. Греясь на солнце, мы осматривали тенистую долину, и манящую воду, и далекую стену гор. Мне очень нравилось и место, и время. В ущельях и лощинах росли березовые рощицы. В косых лучах низкого весеннего солнца они казались орехово-коричневыми. Холмы в угасающем свете позднего полудня тоже стали рыжеватыми. В нескольких шагах от нас на насыпном кургане возвышалась огромная груда камней.

— Это кайрн короля Дивнаола Старого, — крикнул против ветра Талиесин. — Он дал законы и справедливость людям Севера, и от него происходит племя Киннвид.

Я посмотрел на кайрн, на средоточие порядка и справедливости, которые вершат в своих владениях короли и без которых все разрушилось бы и рассыпалось в беспорядке — как эти камни до того, как их тут собрали и сложили в память мудрого короля, чьи кости лежат в этом кургане.

Чья гробница в теснине Аргоэд?
Дивнаола Хена, предводителя воинств,
Чье правосудие было могучим в этой стране.

Я понимал, что Талиесин привез меня сюда, за все эти десятки миль, не ради того, чтобы посмотреть на могилу короля, сколь бы славен он ни был, потому я выжидательно смотрел на него. Он улыбнулся и, потянув за повод, указал на неровную цепь леса по правую руку от нас. За ним высоко в облака уходила огромная гора. Я кивнул, и мы вместе повернули коней. Хотя, на мой взгляд, мы давно уже совсем заблудились, Талиесин явно знал дорогу. Мы поднялись по каменистой осыпи среди голых, потрепанных ветром деревьев, обрамлявших светлый, прыгавший по камням ручеек, затем погрузились в лабиринт узких извилистых лощин, пересекли болото, по которому, казалось, никогда не ступала нога человека, и пустились петлять по густому лесу. Через молодые листья пробивался тусклый зеленый свет — прямо как в том подводном мире, в котором я однажды путешествовал вместе с Лососем из Ллин Ллиу. Потом мы внезапно выехали из зарослей к подножью горы — по ее размерам и величественному виду я понял, что это та самая, которую мы прежде видели.

Подъем стал крутым и обрывистым, и нам пришлось спешиться и привязать коней к одинокому терновому кусту. На ветке этого куста на алой перевязи висел золотой рог. Талиесин снял его и несколько мгновений внимательно рассматривал. Затем он поднес его к губам и извлек длинный чистый звук, эхом отдавшийся от склона горы. Скала отвечала скале, пока эхо, рассыпавшись, не затихло в далеких лощинах.

Повесив рог на место, мой спутник повел меня вперед по длинной тропе, что, извиваясь, взбиралась по голому склону горы, покуда мы не оказались высоко над местностью, по которой нам только что довелось путешествовать. Временами оглядываясь назад, я сделал вывод, что вижу большую часть гористой страны Аргоэд Ллойвайн: холмы, подернутые голубой дымкой, далее волшебные леса и внизу — свинцовые мрачные воды огромного забытого озера. Там не было ни единого следа человека — ни дымка, ни стука топора дровосека. Единственным звуком был дальний шум реки, наполнявшей долину слабым дрожащим пением — только это да еще тихий свист ветра в ушах.

Вершины гор были все еще покрыты снегом. Солнце пыталось пробиться к ним через бледную пелену облаков. После долгого, изнурительного, тяжелого подъема мы добрались до забитых снегом впадин, что попадались среди зарослей бурого зимнего вереска. Несмотря на время года, я весь взмок и с радостью последовал примеру Талиесина, который остановился, чтобы охладить лицо снегом. Пустившись дальше, мы вскоре добрались до снегов, толстым слоем укрывавших дерн и сланец. Шум реки в далекой долине стал таким слабым, что его почти не было слышно, и, приблизившись к вершине гребня, мы увидели, что гора, на которую мы поднимались, была окружена угрюмо возвышавшимися скальными стенами.

Снег был мокрый. Мы оскальзывались на каждом шагу и ползли вверх не быстрее улитки. Руки и ноги мои гудели, голова трещала, я задыхался — воздух становился все более разреженным, а у меня не хватало выносливости. Я уже не знал, сколько мы карабкались вверх. Десять и двадцать, десять и сорок — сколько лет прошло с тех пор, как я в последний раз лежал на огромной медвежьей шкуре у очага короля Гвиддно?

Я начал осознавать, что дальше идти не могу, и, собравшись с духом, решил попросить Талиесина остановиться на миг, прервать свою безжалостную ходьбу. До того мгновения он ни разу не заговорил со мной, ни разу не глянул на меня, но, почувствовав мою слабость, бард схватил меня за руку. Он волок меня почти из последних сил, заставляя взбираться на гребень холма, что был перед нами. Там Талиесин позволил мне ненадолго остановиться, и я стоял, задыхаясь, как собака в жгучем месяце Ауст, когда пересыхают потоки у горных хаводай[44].

Передо мной открывался вид, который стоил того, чтобы посмотреть. Короткая передышка и это зрелище придачи мне сил, чтобы продолжить наше странное путешествие. Впереди лежала широкая снежная долина, сверкая и искрясь так, что голова кружилась. По обе стороны белую ложбину охватывали обрывистые скалы, а сверху ее укрывали серые, неразличимые, бездушные облака. Параллельные скальные стены вели все вперед, наверх, к окутанной облаками горе, вонзающейся в высокое, неведомое верхнее небо, чье громоздкое брюхо запечатывало дальний конец этой долины одиночества.

Мы продолжали наше восхождение по одной из каменных ступеней, что была слева. Идти, идти, идти — все труднее становилось отвоевывать каждый шаг, поднимаясь по покрытым зернистым снегом ступеням. Потом стало еще хуже — когда толстый слой мокрой грязи сменился полурастаявшим льдом, что покрывал путь по гребню горы. Раз я чуть не поскользнулся, когда огромный черный ворон вылетел из глубины и пролетел перед моим лицом.

Теперь, к моему беспокойству, мы медленно ползли по ледяному острому узкому краю самого гребня — такому острому и узкому, что он напоминал слегка притупившийся клинок, края которого загнулись вверх. По какому-то капризу взбудораженного воображения я подумал — не ползем ли мы по Бронллауну, клинку Ослы Киллеллваура? Широк и короток он, и когда Артур со своей свитой придет на берег темной реки, ища узкого места для перехода, над мутной водой будет положен этот клинок. И хватит такого моста для всех войск Острова Придайн и Трех Близлежащих Островов вместе с их поклажей.

Тропинка бежала по краю гребня, и была она такой узкой, что два человека не могли бы разойтись. По обе стороны вниз обрывались скалы, гладкие, как полированная сталь. Когда мы вступили на этот страшный мост, я осмелился бросить вниз неосторожный взгляд. Сквозь просветы в рваных облаках я увидел далеко внизу неподвижную блестящую полосу реки, похожей на спящую змею. Расстояние было таким, что меня просто потянуло туда, и я с дрожью повернулся, чтобы зацепиться взглядом за правый край меча-моста, но и там у меня закружилась голова, мой взгляд потянуло вниз, к маленькому непроглядно-черному озерку, мрачно покоящемуся в окружении темных страшных утесов.

Дрожа, я уставился на спину моего спутника, уверенно идущего впереди меня. Вскоре нас окутал моросящий горный туман, и камни у нас под ногами стали предательски скользкими, даже еще хуже, чем прежде. Туман скрыл от глаз страшную пропасть, но из воображения ее изгнать не мог. Один неверный шаг, и я, переворачиваясь в воздухе, полечу в бездну. Так высоко лежала тропа и так далеко внизу осталась долина, что я больше не ощущал, что иду по земле. Может, мы поднимались по Каэр Гвидион в ночное небо — ведь никто не говорил, что это не так. Время, пространство и память растворились. Снова я плыл среди стихий, хотя на сей раз я двигался сквозь туман, а не через океан, и никто не помогал мне и не указывал путь.

Мокрый от дождя, окутанный туманом, я стал жертвой причудливых видений. Злобные образы выплывали из мрака — змеи и псоглавцы, страшный лев рыкающий. В конце концов они не причинили мне зла, хотя, не скрою, наполнили мою душу ужасом. Все время я слышал вокруг скок незримого воинства, пенье рогов и лай псов. Тропинка у меня под ногами казалась все более узкой, пока не стала шириной в волосок и скользкой, как спина угря. Иногда мне чудилось, будто бы она извивается, как змея, поднимаясь на высоту корабельной мачты.

В моем мозгу проплывали, кружась, видения опасности и одиночества. Ежевика, крапива, колючие кусты цеплялись за мою одежду и терзали кожу. Я продирался сквозь их заросли, движения мои стали тяжелыми, усталыми, медленными. Внезапно впереди вспыхнуло пламя и яростно покатилось ко мне. Я закрыл глаза и беспомощно склонил голову, но, когда я снова поднял взгляд, пожар уже угас так же внезапно, как вспыхнул. Сзади взревело, словно океан во всей ярости своей восстал на меня единой волною. От страха ли, от упрямства ли, от усталости ли — не знаю, но я не мог заставить себя обернуться. Рев, треск, грохот надолго заполнили мой слух, но, как только все это кончилось, больше никакого обмана чувств не возникало.

Не могу сказать, сколько тянулась эта пытка, но для меня прошли пятьдесят веков из веков — от Создания до смерти в Судный День божественного Ллеу. И вдруг туман резко рассеялся, и я увидел перед собой крутой, почти отвесный подъем, где наш мост-клинок упирался в склон горы. Туман висел внизу и сверху, и мне показалось, что летящие облака бросают быстрые тени, снующие вверх-вниз по грубой скальной стене, как летучие мыши. Ослепительная вспышка света сразу же осветила всю эту неестественную сцену, а за ней последовал оглушительный треск, осколками разлетевшийся в моем одурманенном сознании. Колесо Тарана тяжко прокатилось по склону утеса, и в это время меня окутала такая непроглядная тьма, которой я никогда прежде не видел.

Зазубренная полоса протянулась по скале, мгновенно превратившись в моем расстроенном воображении в рельеф, приняв форму рунической надписи, смысл которой от невежества и страха моего был для меня туманным. Карканье ворона, раздавшееся в темноте, чуть ли не обрадовало меня. По крайней мере это была тварь из плоти и крови, хотя вряд ли его резкая речь звучала успокаивающе, насколько я ее понимал.

Теперь мы карабкались как могли по отвесной скале, что возвышалась над нами. Мои одежды порвались и промокли, руки и ноги были все в синяках и ссадинах, а разум наполняли тысячи ужасных образов. Давно уже Талиесин не оборачивался ко мне, и я видел только подметки его башмаков, когда он перебирался с одного крошечного уступа на другой. До тех пор я считал его цель благой, но теперь я начал сомневаться. Куда и зачем он вел меня?

Теперь я зашел слишком далеко, чтобы возвращаться назад, и все мои мысли были устремлены к тому, чтобы отметить каждую щелку, с помощью которой мой проводник совершал свой мучительный подъем. Было страшно холодно, и вряд ли выдавалось хоть одно мгновение, когда порыв ветра не пытался гневно сбросить нас с этого отвесного склона. Я все время бормотал наговоры, моля о защите Верной Руки Твоей. Я не мог далее скрывать свой страх и отнюдь не стыдился этого. Догадываясь, куда меня сейчас занесло, я вспомнил жуткие строфы из поэмы «Кад Годдеу»:

Не спи, гляди, бди каждую полночь,
Следи за мрачной горой Меллун:
По бедра в крови будешь ты ползать!

Мои башмаки из крепчайшей оленьей кожи изорвались в клочья, штаны тоже были в лохмотьях. Тряпки прилипали к моему истерзанному телу — отсырев ли в горном тумане, пропитавшись ли кровью — не знаю. Не скоро смог я оторвать взгляд от подметок башмаков Талиесина.

Нудно было бы описывать подъем до конца — мы все так же мучительно, с трудом ползли вверх дни или недели, вот и все, что я могу сказать. Мы, несомненно, забрались очень высоко, далеко от земли. Полагаю, мы были где-то в срединных небесах. Наконец настало мгновение, когда Талиесин как-то нырнул в туман, что клубился вокруг нас, и я оказался один во всем пространстве. Затем я уцепился руками за выступ, подтянулся, кувыркнулся вперед и без сил упал на маленьком ровном пятачке. Это был Прыжок Лосося, которому научил меня мудрый старый Лосось из Ллин Ллиу. Он-то и спас мне жизнь в это мгновение.

Мы были на вершине горы Меллун, на круглой площадке, широкой, как двор короля Гвиддно, окруженной скалами и укрытой туманом, словно крышей, несмотря на сильнейший ветер, с визгом кружившийся среди мокрых скользких камней. Посередине площадки, у квадратной каменной глыбы, стоял Талиесин. Ветер раздувал его плащ, рвал его мокрые волосы и бороду. На камне лежала доска для игры в гвиддвилл, и фигурки были расставлены так, как остались они на доске во Вратах Гвиддно после Гвина маб Нудда и его Дикой Охоты. Губы Талиесина зашевелились, и хотя из-за порывов ветра я не мог слышать, что он говорит, я знал, что произносит он следующие строки:

Он — дитя и муж, и старец седой,
Что без рук и ног долго жил пол водой,
Безымянный — хотя и был наречен,
Тот, кто девою-чародейкой рожден.
Чародейки сын — но был он крещен.
Знаешь ты его? Человек ли он?

Я улыбнулся, насколько это позволили мне стучащие зубы, и утвердительно кивнул. Этот человек явно знал больше, чем я думал.

Я сел, скрестив ноги, на камень и стал рассматривать доску. Я понял, что мы вернулись к класу Ллеу — к тому самому, который нарушил Гвин маб Нудд в Нос Калан Гаэф при дворе Гвиддно Гаранхира. Здесь был клас горных вершин, на котором мы сидели среди грязного тумана и хлещущего дождя, и королевский клас посередине игральной доски. И каждый клас — против ран, против потопления, против чар, против огня, против волков, против всякого зла.

Первый ход выпал моему противнику. Он сделал его с самоуверенной решительностью. Я выжидательно поднял взгляд, поскольку пора было объявить о ставке. К своему беспокойству, я увидел, как на плечо Талиесина опустился огромный, блестящий иссиня-черный ворон и уставился круглыми маленькими глазками на игральную доску. Итак, в игру вступил Сам, и Его Верная Рука будет направлять ее! И ставка будет не из малых — сама грядущая судьба Острова Могущества. Ибо чернота Ворона — чернота пустоты предначальной, полет Его — полет творящего ветра, чье дыхание проносилось над рождающейся землей, и карканье Его — голос Того, Кто приказал жизни — быть.

Несмотря на жестокий холод и хлещущий дождь, я немного приободрился, и сердце в груди моей забилось горячее. Внешне я все воспринимал смутно, но внутри все сияло и расширялось. Ауэн нисходил на меня, и по легкой пене на устах Талиесина я понял, что с ним творится то же самое. Темным дерзким взглядом впился он в мои глаза, и мы начали передвигать фигурки, даже не глядя на доску. Туман так близко подполз к нам, что даже скальную площадку закрыли облака, взобравшиеся по склону горы и клубившиеся теперь вокруг наших ног. Я, Талиесин и Ворон были одни среди бесформенного хаоса, который был и будет, и через то, как мы передвигали фигурки в гвиддвилле, Тот, кто направляет бесконечное переустройство космических осколков, лепил мир заново. Вскоре увидим мы то, что я всегда опасался узнать, — то чему еще только предстоит свершиться. Ибо предвиденье — конец свободы. Рок — это тот путь, с которого даже боги и их потомки не могут свернуть.

Я почувствовал, что наши разумы сплелись воедино. Мы осторожно начали игру с недавнего прошлого, надеясь, что, возможно, нам удастся предотвратить то, что — по крайней мере для смертных — пока еще кажется неустойчивым и переменчивым. Нашим предметом была последняя осенняя война в Диведе, когда Мэлгон установил свое верховное господство на Юге. Тогда погибли Кедвиу и Кадван, лучшие воины своего народа, порей битвы, что насытили воронов перед крепостными валами, предпочитая смерть на поле брани достойному погребению, что было их по праву:

Яростны были в бою те злые клинки,
Что лили кровь и рубили щиты в куски
Спокойным и мрачным было лицо Талиесина.
Видел я — Мэлгона войско грозно идет
С яростным кличем, склоняя копья, вперед.

Но сердце мое исходило кровью по погибшим мужам Диведа. Я видел их тени, толпою уходившие по темной извилистой дороге в Аннон еще даже до того, как смерть забирала их.

Кровь короли и бойцы проливали в боях
При Эррит и Гуррит, летя на бледных конях.
И к тем вратам, где закончится жизни путь,
За Элганом павшие в битве рядами идут.

Я видел только кровавый дождь, хлещущий в лица бьющихся воинов, да кровь, бьющую из ран бледных обнаженных тел, — скорбное зрелище. Для Талиесина же победа Мэлгона над Элганом, поединщиком из госгордда короля Диведа, была блистательным началом восстановления Монархии Придайна — ЭТБРИТ ПРИТАЙН (не эти ли слова прочел я на стене ущелья?) — и правильного устройства прекраснейшего в мире острова.

Рис однозубый, жестокий, с крепким щитом,
Рис однозубый, могучий, с широким мечом —
Пал храбрый Киндур вместе с народом своим.
Пали надежды бойцов его вместе с ним.
С Элганом вместе взяла их себе земля,
Сгинувших с честью за своего короля.

Странная получалась игра Талиесин, который владел королем, продвигал свои фигурки к краям доски, пока я безуспешно пытался отогнать их или завлечь короля в ловушку между двумя моими фигурками. И фигурки и доска были мокры от тяжелого тумана, который скрывал их даже от двух похожих, как близнецы, закутанных в плащи фигур, склонившихся над ней. Одна лишь доска, окаймленная золотом и серебром, мерцала в самом сердце влажной мглы. Чувствуя, что Талиесин подходит к истинной цели нашей беседы, я довел до высшей точки мой плач:

Волна за волною следом, толпа за толпой
Идут бойцы в жестокий кровавый бой.
В последней схватке, в самом страшном бою
Сын Эрбина, Диуэл, жизнь утратил свою.

В следующих своих строфах Талиесин поначалу вроде бы прославлял победу Мэлгона и падение Диведа, но вдруг он сменил тему и назвал то страшное место, где рухнули мои надежды и где, если пророчество не лживо, будет конец всех вещей, людей и богов и самого светлого мира:

В битву, как вепрь, каждый воин Мэлгона мчит.
Столпы сражений, как пламя горят их мечи!

А затем:

Но только лишь Ардеридд стоит того, чтобы жить
И пасть в последней войне в последней из битв.

Король был теперь в смертельной опасности — но какой король? Мэлгон Высокий из Гвинедда или Гвертевур из Диведа? Стена тумана вокруг нас начала наливаться красным, словно вокруг вершины горы разгорался огромный костер. Я вздрогнул и сосредоточился всеми мыслями на игре. Я не мог припомнить, когда мне еще приходилось стоять среди такого кровавого тумана.

Воины-братья стеною стоят.
Щитов ограду не прорвать,
Но пала стена, но строй пробит,
И войско, лишившись отваги, бежит.

Но тут Талиесин поставил ухелура[45] в серебряных латах перед королем, чтобы спасти его, и я почувствовал, что больше не могу заставлять его говорить о делах Диведа. Наступало самое худшее, и с улыбкой нескрываемого торжества он прошептал следующее двустишие над золотыми и серебряными клетками доски:

Семь сынов Элиффера, семь драконов войны.
Семь копий, семь воинств ведут они!

Цепкий взгляд барда впивался в мысли и вынуждал меня отвечать на вызов непокорным вызовом, хотя я и знал, что спор безнадежен:

Семь ярых костров, семь отрядов страшных,
Семь грозных вождей с Кинвелином Отважным.

Но Талиесин прекрасно видел выход, как и я. Он откинул с головы капюшон плаща, и капли с его густых и длинных черных кудрей потекли по сильной шее. Его лицо пылало от внутреннего неистовства, плоть его была почти прозрачной, и я видел, что он быстро теряет силы. И тут мне вдруг пришло в голову, что он умирает и мне придется спускаться с этого острова среди облаков в одиночку.

Однако в этот миг он отчаянным усилием поднялся на ноги и минуту-другую стоял, пошатываясь, пена показалась на его губах, беззвучное бормотание срывалось с его языка. Затем он торжествующе воздел руки и показал вверх, туда, где сквозь разрыв в круговерти тумана я увидел в пятне пустой черноты светлый лик Гвоздя Небесного, блистающего в бесконечной ночи Верхних Небес. С хриплым мучительным воплем, который, казалось, вырывается скорее из воздуха вокруг нас, чём из его горла (у него перехватило глотку, как у утопающего), Талиесин проскрежетал строфы — я бы жизнь отдал, только не слышать бы их:

Семь копий Гофаннона, семь белопенных потоков
Разлились от крови вождей в этой битве жестокой.

Неестественный пламень в окружавшем нас мраке вставал все выше и выше, неистовый и страшный, как извержение огненных гор, которое показывал мне Лосось из Ллин Ллиу. Переменчивый туман сложился в тысячи уродливых, жутких образов, ухмыляющихся, плотоядных, глумливых. Ворон на плече Талиесина все время хлопал крыльями, чтобы его не затянуло вверх, в эту воронку. Я осмотрелся, рыча от боли. Я больше не мог скрывать глубину моего отчаяния. «В последней войне, в последней из битв!» — эти слова кипели у меня в голове, разрушительные строки, что поднимались и затухали в слабеющей твердыне моего разума.

В безумии сорвал я с себя остатки лохмотьев, что еще были на мне, и стоял нагой посреди визжащего ветра и дождя. Судьба Острова Могущества лежала на моих плечах ^я знал это), и мне одному предстояли ужасы испытания. Я пересек меч-мост и поднялся на мировую гору — как мог я не пройти это самое жестокое и самое страшное изо всех испытаний? И словно в насмешку над моими жалкими надеждами, moiv-чий раскат грома ударил где-то рядом с пятачком, на котором мы с Талиесином стояли, и копье молнии сверкнуло между нами, мгновенно окутывая короля на доске для гвиддвилла радужным пламенем, расколов камень, на котором мы играли, на тысячи осколков.

И когда пламя заплясало вокруг нас, я увидел, как в тумане в этот миг возник могучий образ парящего Орла Бринаха — эта чудесная птица родилась в час моего рождения Это было на Риу Гивертух, Трудном Подъеме Севера, где свинья Хенвен родила своих отпрысков после того, как сбежала и скрылась из колдовских пределов чародея Колла маб Коллереви. Казалось, что перья у Орла из чеканного золота, благородные очи его пылали, как огромные рубины, а сверкание и размах его могучих когтей были как солнечная дорожка на океанских волнах. В следующий миг видение исчезло, и его сменила тьма более непроглядная, чем мрак зияющих ходов неизмеримого Ифферна, словно взгляд мой еще не оправился после вспышки молнии.

Но я понял, что это была весть от Орла. Надежда не погибла, и конец — всего лишь начало. Когда поднимаешься по склону горы, облака поднимаются, окоем раздвигается, и являются каменные боги о двух или трех лицах, что смотрят в разные стороны. Разве не видел я в зале Гвиддно Гаранхира в нишах над мрачным северным входом темного изображения покрытого бурой шерстью Кернуна, Рогатого, сидящего, скрестив ноги, перед кучей сокровищ, тогда как над солнечным южным входом сверкал благородный Белатгер, Сияющий?

В обретенной наконец неоправданной самоуверенности я, дрожа, трижды проскакал на одной ноге, закрыв один глаз[46], спотыкаясь, посолонь вокруг каменного возвышения, Талиесина и роковой игральной доски. И, повернувшись на одной ноге, я стал словно ось мельничного жернова. И как бык, привязанный к крестовине жернова, я шел по самому короткому, среднему или долгому пути, прикованный ко внутреннему и внешнему ободу времени, по которому вращаются звезды и планеты, поддерживаемые Древом Ллеу, толкаемые ветром и плывущие в любом направлении до высшей точки круга зона.

Бард сидел, скрестив ноги, в середине площадки, потупив голову, покуда я выкрикивал: «Фо! Фо! Фи! Фи! Кли!» Все быстрее и быстрее кружился я, покуда драгоценные камни тверди небесной не слились перед моими глазами в длинную звездную ленту. С каждым поворотом все больнее становилось мне, и мои крики были скрипом несмазанной оси, вокруг которой вращается мельничный жернов. И только когда все полосы света соединились в одну цепь, каждое звено которой было словно Адданк, пожирающий свой хвост, что лежит, свернувшись, под землей в глубине Океана, — лишь тогда труд мой окончился.

Я ослабел телом, но укрепился духом и вернулся на свое место у доски. Подпрыгнув, как Ворон Ллеу, я хотел было сказать следующие слова:

Двадцать раз по семь вождей тенями
Ушли в Келиддонский лес, чтобы жить с мертвецами.

Затем, проказливо глянув сверху вниз на моего соперника, чьи глаза так странно мерцали в сгущавшейся тьме, я нагло заявил — и слова эти с тех пор славны в этой стране:

Кан ис миртин гуйди талиессин
Битхауд киффредин ви дароган.

Имя мне Мирддин. За Талиесином мне идти.
Благословенье несет мой пророческий стих.

Талиесин хрипло рассмеялся во мраке, наползавшем на горную стену и внезапно окутавшем нас непроницаемым плащом. Клас на вершине горы Меллун мгновенно обернулся местом кромешного ужаса, пронизывающе холодным и удушающе черным. Мы стояли на священном, запретном пятачке, окруженные тем, что не было враждебно для людей, но тем не менее грозило им смертью. Наше время истекло, и мы должны были уйти, чтобы нас не поглотил огонь, который слепо пожирает все, что лежит у него на пути.

Я повернулся и, спотыкаясь как помешанный, попытался добраться до края обрыва. Я прекрасно знал, что его гладкие стены уходят в бесконечную мрачную бездну, но страх полностью овладел мной. Упав на четвереньки, я ощупью пополз по холодному, липкому каменному полу, пока рука моя не наткнулась на пустоту, что безбрежным океаном простиралась во все стороны до самых дальних границ вечности. Со сдавленным воплем я рванулся вперед и пойман себя на том, что валюсь в пространство, все время переворачиваясь, покуда голова у меня не закружилась и смятение и ужас не овладели мной. Я чувствовал, что прошли часы, что я провалился в дыру у подножья горы и лечу вниз или, возможно, вообще не двигаюсь, а вращаюсь в нескольких футах от скалы.

Я был слаб, как лист в конце зимы, от которого осталось лишь кружево жилок, я был стар, как только может быть стар человек, и еще старше. Я пел при дворах Мэлгона и Артура, пророчествовал перед Гуртейрном Гуртенеу. Я видел приход и уход панцирных легионов Ривайна, видел народ Кораниайд, держащий ухо по ветру, и был здесь, когда Придайн, сын Аэдда Великого, впервые заселил этот остров, который носит ныне его и мое имя. Я был рядом с Нуддом Серебряная Рука, когда он нашел драконов в пупке Острова Могущества, и я видел сам Остров, который вытягивали из моря за его пуповину. Тогда земля рыдала и стонала вместе с матерью моею в окруженной морем, терзаемой морем Башне Бели, когда вода ворвалась на сушу и когда я вышел, новенький и блестящий, на свет Божий. Пуповину обрезали, но связь осталась, и, когда время придет, меня вновь затянет к началу.

Но время быстро уходило, просачиваясь во все стороны через рассеивающийся туман. Я прожил годы смертного человека и еще многие Я прожил годы лошади, оленя, орла, даже лосося, и теперь, прожив три жизни тиса, я обнаружил, что стою на последнем пятачке борозды, где Гвидион впервые волшебным своим прутом создал девять элементов, из которых я создан: плод плодов, плод Господень, бледные первоцветы и горсточка нежно благоухающих цветов холмов, ароматные бутоны лесов и дерев, цветы крапивы и девственная персть, вода девятой волны Гвенхудви — и мать, что выносила меня.

В конце борозды я остановился — напрасно. Меня тянуло вперед и толкало сзади, и я мог сопротивляться этому не более, чем ветка в потоке, когда ее приносит к началу Водопада Эрехвидд. Хотя я изо всех сил упирался пятками в землю, они заскользили, и я, пропахав две борозды, попал в охватывающий мир Океан. Я ощутил, как непроглядно черные воды Аннона бешено заструились у моих коленей с таким напором и ревом, как когда взорвалось Озеро Сиваннон.

Тяжелыми, послушными шагами я шел навстречу наступающим друг за другом восьми белопенным плещущим волнам — моим сестрам, покуда девятая не сбила меня с ног и не понесла меня, беспомощного, как в миг моего рождения, в пустоту.

Быстро, как чайка, мчит жеребец по морской волне,
На берегу и на море мало что нужно мне.

Осторожно-осторожно кони Манавиддана маб Ллира несли меня вперед и, подняв меня выше самой высокой корабельной мачты, опустили меня на гладкую вершину скалы Инис Вайр.

Из бездны, что была подо мною, слышал я то, что было стонами Гвайра маб Гериоайдда, одного из Трех Знаменитых Узников Острова Придайн, и скала дрожала подо мной, когда корчился он от боли. Высоко над ним — нас разделяла миля серого камня — лежал я, распластанный, на спине, среди самой холодной в моей жизни ночи, и голубой лед стеной обступал меня.

И вот опустился рядом со мной Ястреб Гвалеса, немного походил туда-сюда по омываемой морем каменной плите. Он уставился в мое просоленное лицо и выклевал мой левый глаз. Боль была страшной, но я не мог пошевелиться и воскликнул:

— Почему ты выклевал мой глаз, о Ястреб? Какой сархад заплатишь ты мне за эту утрату?

Ответил Ястреб:

— Малый сархад положен тебе, о Мирддин сын Морврин! Я бы выклевал и второй глаз из твоего морщинистого лица, поскольку ты стар и тело твое иссохло.

С этими словами он взлетел со скалы и, тяжело хлопая крыльями, полетел прочь, оставив меня одного, прикованного к скале незримыми узами. Одинокий, лишенный глаза, во тьме, терпел я невыносимую боль. Мне казалось, что иногда я засыпал, не в силах переносить страдания истерзанного тела. В болезненном бреду мнилось мне, будто бы Орел Бринаха опустился на Инис Вайр и кривым своим клювом стал рвать мои внутренности. Очнувшись, я увидел желтый клюв Черного Дрозда из Килгури, что готовился выклевать мой оставшийся глаз. И когда я снова уснул, мне показалось, что меня подбрасывают и пронзают разветвленные рога Оленя Рединвре, словно копейщики тешатся со мною жестокой забавой. Так провел я ночь на западной волне, на любимой тюленями Инис Вайр — такой ночи мне не выпадало более пере живать от начала мира до конца его.

На рассвете Ястреб вернулся и сел на каменный столб, глядя на меня блестящим своим глазом. Я повернул к нему свое изможденное, покрытое коркой соли и запекшейся кровью лицо.

— Почему ты вырвал мой глаз, о Ястреб Инис Вайр? Или если ты должен был это сделать, то почему ты не платишь мне сархад? — еле слышно спросил я, так слабо, что ветер сорвал эти слова с моих уст и я даже не слышал их — только стон Океана (или Гвайра в его темнице?) да чудесное пенье тюле ней на камнях внизу. Но я был уверен, что гигантская птица обладала слухом Кораниайд и его блестящий взгляд проникал в мои мысли и читая их так же ясно, как я читал руны, идущие по краю каменного столба, на котором он сидел.

— Я не принес тебе твоего глаза, и сархад тебе пока не положен, — проскрежетал Ястреб. — У тебя остался глаз, которого нет ни у кого на всем Острове Могущества — ни у тех, кто живет, ни у тех, кто жил, ни у тех, кто будет жить. Прошлой ночью я опустил твой глаз в Источник Ллеудднниаун. Лосось из Ллин Ллиу, древнейший и мудрейший изо всех живых тварей, унес его вниз, туда, где будет он покоиться до конца мира.

— И где это? — хрипло и гневно выкрикнул я. Но, прежде чем он заговорил, я уже знал ответ.

— Глаз твой в источнике под корнями Древа, где лежит Утр Бен, и оттуда твое знание и предвиденье. Все это я дарю тебе, и, сдается мне, вряд ли ты вправе требовать сархад в возмещение! Те, кто отправился в Аннон на корабле «Придвен», были славной дружиной, но и им не удалось добыть того дара, который я ныне добровольно отдал тебе. Ты видишь прошлое и будущее, словно бог!

— Избавь меня от твоего дара, о Ястреб! — взмолился я, приподнимаясь из лужи крови, в которой лежал. — Ты даровал мне силу, которой обладают те, кто прошлой ночью разорвал звездное небо, чтобы посмотреть на меня. Но я смертен, а как смертный может жить с таким знанием? О, Ястреб из холодного Гвалеса! Когда ты вылупился из яйца?

Ястреб перепорхнул ко мне и жестким взглядом уставился в мой здоровый глаз.

— Не раньше и не позже того, как вылупился ты, мой Мирддин, сын нежной Морврин с волнистыми кудрями! Разве ничего ты не помнишь о том, как раскололся Котел Керидвен, и не помнишь хохлатую Черную Курицу, и зерно пшеницы? И то, как мы называли тебя до того, как ты стал Мирддином? — Он разразился каркающим смехом и насмешливо посмотрел мне в лицо, прокричав навстречу порыву бури с Западного Моря, что билась о скалы Инис Вайр:

Черен конь твой, черен твой плащ,
Черна голова твоя, черен ты сам,
Черноголовый, ты ль… Авагдду?

Авагдду! Значит, он знал. Знал все. «Тьма кромешная» — вот кем был я на самом деле. Аббат Мауган понял это, когда увидел мою шерстку в тот день бури и ветра в опоясанной морем Башне Бели. В особые дни тьмы кромешной собирала Керидвен травы земные. В кромешной тьме бросала она их в Котел и поставила Котел на огонь. Год и день в кромешной тьме терпеливо поддерживала она пламя, сидя на костлявых ляжках, так что под конец остались в Котле три капли, которые даруют знание тайных искусств и способность проникать в то, что для остальных людей — тьма кромешная: знание грядущего. Авагдду!

Но сколько бы ни бодрствовала и ни следила Керидвен, в самом конце постигло ее разочарование. Эти три капли упали на моего брата-близнеца, моего ллалогана, когда Котел вскрикнул и раскололся, излив свой яд на левую сторону земли. Он обратился в зайца, когда увидел тот яд в ее проснувшихся глазах. Керидвен бросилась за ним, обернувшись волкодавом. Он бежал своим путем, пока я оставался в кромешной тьме, что висела над впадиной, где лежали осколки разбившегося Котла, и единственным звуком, раздававшимся под покровом беззвездного неба, было шипение пролитого яда, когда он впитывался в пустую землю Керниу.

И с той поры мне выпал путь левой руки, и стал я Авагдду, и достались мне непрошеные дары и муки да блужданье по недобрым Пустошам. Он же, мой ллалоган с сияющим челом, приносит радость и свет всем людям. Он поет перед королем в его зале у очага, в котором с рассвета до заката ярко пылают сосновые поленья, а изукрашенный вход открыт для странника в пурпурной мантии. Мне же — каменистые долины в Лесу Келиддон, снег по бедра и сосульки в волосах. Волки воют на залитом луной склоне горы, но не от них бегу я, покрывшись потом, не за ними с лаем несутся псы короля Риддерха:

В Лесу Келиддон жестоки ночи —
Дождь шалаш мой жалкий мочит.
Ломает с хохотом мокрые ветви
Полный града холодный ветер.

Мой Ястреб с укоризной посмотрел на меня. — Пусть даже все это верно, — убеждал меня он, — разве рядом с тьмой нет света? Разве может быть свет без тьмы или тьма без света? Разве одно не порождает другое? Чем ярче свет, тем чернее тень — там, где видишь мрак, ищи свет! Таков твой дар, Авагдду, и дали его тебе боги как на добро, так и на зло. Посмотри на этот каменный столб — зимой он не отбрасывает тени. Небеса, скалы, море — все едино серое, серое, как тюленья спина. Но вернись сюда в месяце Мехевин, когда берега покрыты желтым, море спокойно и солнце горит, как око Бели Великого, и посмотри, как прекрасно-клювые буревестники высиживают птенцов на теплых выступах этих скал! Подойди к этому камню, когда его ярко освещает солнце, и что ты тогда увидишь? Верной Своей Рукой напишет он тенями тебе имя той, что сыграла немалую роль в создании чудес Острова Могущества. Ибо под этим камнем покоится та, что была супругой Горлойса и матерью Артура, — Эйгир из омываемого морем Керниу.

Это не было для меня новостью, что прекрасно знал и Ястреб, и мы стали говорить об Острове Придайн, его разрушениях, угонах стад, клятвах, битвах, ужасах, странствиях, повестях о смерти, пирах, осадах, приключениях, побегах влюбленных и разорениях. Каждый из нас в свой черед рассказывал предания о захватах Острова Придайн со времен потопа, пока все не сложилось в стихи, перечисляющие королей, что владели Островом со дней Придайна, сына Аэдда Великого, до дней Эмриса и Артура.

Теперь сердце колотилось в моей груди так же сильно, как молот Гофаннона бьет по его кривой наковальне. Ибо Ястреб заговорил о королях наших дней, о Мэлгоне Гвинедцском и Уриене Регедском, и ждал, что я продолжу его рассказ. Заплетающимся языком рассказал я о Моргане маб Садурнине, о Риддерхе Щедром и Гвенддолау маб Кайдиау — о королях, которым еще предстоит править. Я видел их тем оком, которое Ястреб вырвал из моей глазницы, — и видел я то, за что и последний глаз отдал бы, только бы не видеть. Я почувствовал, как кровь забила из пустой глазницы, как туман сгустился надо мной — кровавый туман битвы при Ардеридде! Там лежит господин мой Гвенддолау, безжизненный, пронзенный копьями врагов, и черный ворон сидит на белой его груди, и куча трупов под ним. На поле том лежали обезглавленные, окровавленные тела, головы без тел, изрубленные, иссеченные руки и ноги, грудами, словно лососи в неводе. Лежали они нагие, как бледные личинки, и куча эта шевелилась и стонала, проклинала и содрогалась.

Хотя отрубленные руки и сжимали блестящие мечи и губы отсеченных голов шевелились, ни жизни, ни смысла не осталось на поле Ардериддском в тот день. Тени погибших улетели, крича, как летучие мыши, в темные рощи Келиддона, по левую сторону Стены, что разделяет мертвых и живых. Все рассыпалось на части. Адданк Бездны содрогался в корчах в своем ущелье, бешено бился в бездонных глубинах. Воды Океана высвободились, море гигантской волной хлынуло на сушу, солнце почернело и застыло в небесах. Огромные языки пламени вырывались из-под северных льдов и лизали небо. Адданк разинул свою зубастую пасть от неба до земли, и черный диск, что раньше был солнцем, покатился в нее, и все страшное это видение и меня самого затянул кровавый туман битвы при Ардеридде.

Не было ни верха, ни низа, ни правой, ни левой стороны, ни образа, ни формы Я лежал мертвым в моем горседде на горе Невайс. Больше не было ни Острова Могущества, ни его королей. Да и никогда не было. Источник знания иссяк — без поэтов и поэзии короли и их родословные были забыты, двенадцать битв Артура значили теперь не более, чем двенадцать борозд, что пропахал какой-нибудь крестьянин, величие Уриена Регедского, и Кинана Гаруйна, и Миниддауга из Айдирна погибло вместе с хвалебными поэмами Талиесина и Анайрина.

Волшебные стихи, которые создавали рыб в ручьях, плоды на деревьях, водопады и леса у подножья гор, разделяя Инис Придайн на четыре части и Середину. — ныне они рассыпались, перемешались, все шло то туда, то обратно, как в магическом квадрате «Ротас — Сатор», или рассыпалось, как мозаичный узор на полу разрушенных дворцов, что как головоломка для мудрого — вот здесь глаз, здесь кусочек развевающегося платья, там — кусочек дельфиньего хвоста.

Волшебный жезл Гвидиона сломался, и все предметы сотворенного мира, более не связанного пространством и временем, плавали в бессмысленном беспорядке. Не было более поколений, чтобы их считать, не было расстояний, и, раз некому было наблюдать прошлое, прошлого тоже больше не было — ибо что такое прошлое, как не то, что видит поэт своим внутренним взором?

Я громко вскрикнул и прекратил свой небезопасный разговор с Ястребом Гвалеса. Он улетел, и все чайки, что парили над морем Хаврен, эхом откликнулись на мои вопли. Море внизу было ровным и спокойным, как доска для игры, и сверкало, как Серебряная Рука Нудда, а тюлени на краях скалы пели приятным хором, успокаивая мой растревоженный дух. Я осознал тогда, что дар, доставшийся мне, обоюдоострый. У него есть правая и левая сторона. Я слишком много выпил из Источника Чудесной Головы и на своем опыте понял, что чрезмерное знание без связи с видениями в конце концов есть конец концов.

Такова была беседа Мирддина и Ястреба Гвалеса.

Спустившись по черной скале к краю воды, я увидел ожидавшего меня одноглазого Лосося из Ллин Ллиу. По волнам наступающего прилива отнес он меня на своей спине к Каэр Ллив, Сияющей Крепости. Там Мабон маб Модрон заживил мою кровоточащую глазницу — уродства он не излечил, но боль ушла. Могучее море Хаврен шаловливо и царственно плескало волной на берега. По правую руку от меня я увидел хрупкие коракли, весело сновавшие вдоль берегов под круглыми холмами Дивнайнта, соленый ветер доносил до нас далекие крики рыбаков, звавших мальчишек, что собирали водоросли на широкой ровной отмели. Дивнайнт — красивый край лесистых ложбин, солнечных склонов и пестрых пастбищ. Но имя его — глубина, дивн, и глубоко темное море, что плещет на его берега.

Прекрасным показалось мне море, дом кораблей, над которым парили чайки. Прекрасны и сильны были белогривые кони Манавиддана, что неслись рядом с нами. Теперь, имея такой глаз, мог я думать о прекрасном, сотворенном Гвидионом, ибо эго был глаз поэта, Талиесина с сияющим челом. Все это — смеющийся океан, пенный, неуемный, океан с белыми чайками, с летящими тенями облаков — все это может охватить ауэн поэта. Куда унесет ветер дыхание поэта? Умирают ли его слова, когда замолкает он среди шумных одобрительных возгласов королей и князей? Нет, они живут вечно в пенье ветра, доносящего сюда отдаленную музыку небесных сфер, и в выложенных драгоценными камнями письменах свода небесного.

Некогда проходил я зеленым лугом в долине Ллойвенидд.

Для меня он был таким же, как и любой другой в этом плодородном краю, но случай заставил меня обернуться, и я увидел, что полчища искусных пауков заткали легкой паутинкой все травинки. Луг, покрытый легчайшей вуалью, весь серебрился, и была эта паутина так замысловата и прекрасна, что вряд ли такое мог бы сделать даже Дивный Народ, тки они хоть целый год и один день в своих зеленых холмах. И все же я никогда не увидел бы такого чуда, если бы не случайный луч золотого солнца, всевидящего ока Бели маб Бенлли, который выхватывает то, что скрыто от взгляда. Золотой взгляд у Талиесина, и бессмертны его видения!

Но где сам Талиесин? Конечно же, вот он скачет рядом со мной, кивает и улыбается, подпевая детской песенке Эльфина:

Так беги скорей, зверье!
Папа вышел на охоту —
Прячься в чаще и болотах!

Несколько мгновений я в замешательстве оглядывался по сторонам — на Эльфина и Рина, что рысили впереди нас, на хвост отважного отряда, что змеей вился по мощеной дороге, идущей через Регед на юг. При первом взгляде на них я с ужасом подумал, что все они мертвы и идут в мрачные Чертоги Аннона, с бледными, закинутыми вверх лицами, в одеждах, залитых кровью, с открытыми в безмолвном крике ртами и мотающимися окоченевшими руками. Но затем я вдруг осознал, что просто они все слишком развеселились от этой дурацкой песенки Эльфина и закидывают головы в мощном хоре, с пылающими лицами размахивая в такт кулаками.

Обернувшись к Талиесину, я перехватил его не то любопытный, не то оценивающий взгляд — и не поймешь, какой именно. Заметив, что я смотрю на него, он усмехнулся и пожал плечами. Я же украдкой надвинул на глаза капюшон моего плаща, чтобы скрыть окровавленную глазницу, из которой Ястреб Гвалеса вырвал глаз. Талиесин испытующе взглянул на меня, и я тотчас понял, что нечего дурить, думая, что я смогу скрыть от него свою тайну. Но веселое журчание ручейка У дороги и печальный зов кукушки на теплом солнце укрепили мой упавший дух. Тень облака прошла по мне, но я снова стал прежним веселым самим собой. Я пропустил слова детской песенки Диногада (поскольку блуждал в своих мечтаниях), но довольно живо мычал немного глуповатые стишки, которые одна из служанок принцессы, супруги Эльфина, часто напевала мне, пока я играл на полу в ее жилище во дворце Гвиддно.

Так мы ехали всю следующую неделю или около того. Днем мы старались проехать как можно дальше, по ночам спали под кожаными шатрами, которые ставили рабы, что шли пешком в хвосте отряда вместе с нашим обозом. Удивительно, как быстро люди Регеда расчистили и привели в порядок дорогу после зимних бурь. Отряды бритых рабов все время трудились, убирая с пути поваленные зимними бурями деревья, засыпая песком лужи и рытвины, прокладывая гати по вспухшим болотам, где вешние потоки затопили широкие сельские дороги.

Только раз и затем еще в южных болотах владений Уриена увидели мы разрушенный мост. Это было у крепости под названием Бревуин, где стражи уведомили нас о том, что река (название которой означало «ревущая») или богиня, в ней живущая, три недели назад в приступе гнева сломала все рыбачьи запруды и снесла мост. Тем не менее, будучи предупреждены о нашем приезде, солдаты вбили в дно ряд крепких кольев, с помощью которых мы смогли пересечь реку, которая к тому времени уже сильно спала. Так мы продолжали наш путь.

VII

СБОР ВОЙСК КОРОЛЯ МЭЛГОНА ГВИНЕДДСКОГО

Вышло так, что в королевство Поуис, где Мэлгон Гвинедд назначил сбор войск Придайна, мы приехали в последний день месяца Эбрилл. Покинув край Регед, мы миновали серое море Тервин, миновали город легионов, Каэр Ллеон[47], и присоединились к нашему отважному воинству Севера на назначенном месте.

Должен теперь поведать тебе о том, как проходил сбор войска, и о великих замыслах Мэлгона и дружественных ему королей — мечом и огнем хотели они пройти по краю Ллоэгр. Так должно было свершиться Пророчество Белого и Красного Драконов, в предшествующее столетие провозглашенное пред лицом короля-предателя Гуртейрна Гуртенеу, как об этом можно прочесть в книге благословенного Гармауна.

Всю прошлую зиму от двора Мэлгона в Деганнви отправлялись вестники ко всем королям южного Придайна. Громко пели рога пред вратами каждого из королей, призывая князей на Калан Май собраться у Динллеу Гуригон в королевстве Поуис. Тем, чьи королевства лежали вдалеке, или на дальних берегах огромных озер, или у приливных вод, было милостиво разрешено подойти через две недели, а тем, кто жил в соседних кантрефах, было дано три дня. В начале года Мэлгон Высокий собрал воинства Гвинедда и Мона в Деганнви и стал ждать боевых дружин своих царственных двоюродных братьев, князей из дома Кунедды.

Не лгут, когда рассказывают, будто Мэлгон Высокий был крепче сложен, чем прочие короли, богаче и щедрее на дары искусным поэтам, чьи песни об этом рассказывают. В юности он отнял трон Гвинедда у своего дяди, но не подлым образом, а в честной войне — копьем, огнем и мечом. Затем мудро очистил он себя от скверны пролитой крови родича, облачившись в монашескую рясу. Год прожил он смиренно и набожно под попечительством благословенного Иллтуда[48], самого лучшего наставника почти во всем Придание.

Затем в его келью в Лланиллтуд Ваур однажды пришел из Гвинедда Мэлдаф, владыка Пенардда. Хитроумными словами Мэлдаф открыл Мэлгону ту опасность, которая нависла над ним. Дело в том, что его родичи из дома Кунедды (так объяснил мудрый советник) собираются разделить его наследные владения в Гвинедде и выбрать из своего числа кого-нибудь в короли всего племени Мэлгон внимательно слушал, показав тем блаженному Иллтуду, что горит желанием оставить корону праведности ради преходящей мирской власти.

— Несчастен тот, — возгласил он, роняя слезы сожаления, — кто оставляет монастырь ради жизни мирской, кто забывает о любви к Господу ради того, чтобы стать королем среди мирян. Жалок тот, кто поднимает оружие в мире сем, разве что не пройдет он сурового покаяния. Лучше бы ему изучать белые книги, чтобы читать молитвы Святой Церкви. Хотя воинское искусство и достойно, но это великий труд ради малой выгоды — скудна жизнь воина, и награда ему — ад. Несчастен тот, кто Царству Небесному, где обитают святые, предпочитает Ад проклятых, кто оставляет Великого Владыку, о Христос, Тебя, о повелитель сражений!

Услышав такие набожные речи, блаженный Иллтуд тоже чуть было не расплакался. Обняв короля Мэлгона, он благословил его и превознес его в молитве horum atque harum, именуя его блистающим пламенем на искрящейся волне, великим поборником Христа и крещения святого Деви.

Тем не менее король Мэлгон Высокий из Гвинедда не видел никаких оснований к тому, чтобы его племянник отнял у него то, что он сам отвоевал у своего дяди, и спешно возвратился в Гвинедд. Затем, все время следуя советам Мэлдафа, прозванного за мудрость старцем, он созвал на встречу вождей племени Кунедды в Майрионидде, в том месте, которое люди и доныне называют Берегом Мэлгона, — там, где река Диви впадает в море Иверддонское. Говорят, что именно там причалил прапрадед Мэлгона Кунедда, приплывший с севера вместе со своим племенем, чтобы изгнать из Эрири гвиддельских захватчиков и вместо них посадить королями своих сыновей.

Там, на желтых песках, возле трех сотен сетей на лосося громогласной волнистой Диви, воссел Мэлгон на своем золотом троне с занавесями вощеной ткани и вновь принял ореховый жезл королевской власти. Его двоюродные братья из племени Кунедды, правящие над обширными землями Кередигиона, Майрионидда, Осваэлинга, Рувониойга, Дунодинга, Авлогиона, Догвэлинга и Эдейрниона, пришли к королю Мэлгону на омываемый морем берег, с некоторым страхом припадали, как должно, к его груди, прижимали руки к его щекам[49] и приносили дары в знак верности. Каждому старец Мэлдаф, в свою очередь, шептал на ухо злые слова — обещания или предостережения, чтобы поняли они, что Дракон Мона воистину вернулся в свое логово. И каждый в ответ всячески заверял, что никогда не будет оспаривать королевской власти у него или у его потомков.

С тех пор, как я уж сказал, Мэлгоново воинство огнем и мечом прошло вплоть до Гливисинга и Диведа, и флот его пересек даже море Хаврен, получив дань и заложников от королей окруженного морем Керниу, которое называют Рогом Придайна. После этого великого похода по всему Острову Придайн и Трем Близлежащим Островам было слышно, как демон испустил три крика разорения — свист, визг и стон. Затем Мэлгон Высокий совершил великий килх по Острову Могущества, двигаясь посолонь от королевства к королевству, пока снова не вернулся он в свою крепость Деганнви в Росе. В каждом кантрефе и королевстве, в которые приезжал король Мэлгон, князья и благородные люди приходили омыть копыта его коня, клянясь на хлебе и вине в верности ему. Все они также дали Мэлгону Гвинеддскому заложников, чтобы он мог держать их в цепях в темницах Деганнви, ибо говорят, что король без заложников все равно что эль в худом бочонке.

В каждом королевстве и кантрефе король спешил также зажечь перед каждым священным тисом костер из рябиновых веток, и дым от них, поднимаясь к небу, собирался воедино и окутывал весь Остров Придайн с его Тремя Близлежащими Островами. Все было затянуто дымом, кроме одного места — кельи святого Гильдаса[50] Мудрого. Блаженный Гильдас все записывал в огромную книгу неисчислимые грехи короля Мэлгона Высокого, писал о его отступничестве, блудодействах и убийствах. Книга эта вызвала неудовольствие короля. Когда Мэлгон увидел, что дым его власти не накрывает кельи святого, он пришел в гнев и в ярости поскакал вместе со своей свитой к порогу кельи святого Гильдаса. День и ночь мчался он туда.

— Дурно ты поступил, — воскликнул Мэлгон, — отвергая так мою власть! И вот что скажу я тебе: пусть твоя келья станет первым, что будет разрушено на Острове Придайн, и пусть монахи твои покинут тебя!

На это ответил святой:

— Да падет твое королевство еще скорее!

Мэлгон:

— Опустеет твоя епархия, и свиньи будут рыться во дворе твоей церкви!

Гильдас:

— Опустеет Деганнви, и обрушатся камни его жилищ!

Мэлгон:

— Да изведаешь ты отвращение других и позорное уродство!

Гильдас:

— Пусть тело твое искалечат враги, а руки и ноги твои пусть разбросают так далеко, что никто никогда не соберет их вместе!

Мэлгон:

— Пусть дикий вепрь придет и разроет курган, в котором ты будешь похоронен, и разбросает мощи твои! Пусть также в каждый час вечери волки воют на церковном дворе, чтобы ни ты, ни монахи твои никакого удовольствия от службы не получили!

Гильдас:

— Да покроется тело твое гнойниками и язвами, чтобы яд сочился изо всех твоих пор!

И это одно из Трех Величайших Проклятий Острова Придайн.

После этого Мэлгон Гвинеддский вернулся во гневе к своему двору в Деганнви в Росе. Страшась, что проклятия святого Гильдаса могут навлечь на него вечные мучения в аду, король Мэлгон приказал, чтобы целый год каждый день одного из его узников в темнице набожно бичевали за грехи короля.

Потому, когда рога вестников короля Гвинедда протрубили перед каждым королем в каждом кантрефе Придайна, войска не замедлили собраться. Но самое большое войско по праву было у самого короля Мэлгона. Ведь он был владыкой земли Брана: Брана, бессмертного сына Ллира, в бедре которого засело красное Копье и чья Голова была привезена домой его спутниками с зеленого Острова Иверддон для защиты Острова Могущества. И это было одно из Трех Скрытых Сокровищ Острова Придайн. Когда Мэлгон, сын Кадваллона Длинная Рука, взошел на свой трон слоновой кости в Деганнви, свет его чела и власть его распространились по всему богатому зерном Мону и Арвону зеленых пастбищ. Ему принадлежали богатства тучных нив, плодородных долин и озер, изобилующих рыбой. Среди снежных гор Эрири орлы кричали над долинами, полными жирных коров и овец, и проплывали над дубовыми лесами, по которым бегали олени с раскидистыми рогами и стада кабанов.

На западных берегах королевства Мэлгона все еще жили потомки заморских захватчиков-гвидделов — каждый в своей крепости, зная своих соседей. Это были те из гвидделов, кого не выгнал Кунедда при возвращении бриттов и кто потом в знак верности припал к груди и прикоснулся к щекам отца Мэлгона, короля Кадваллона Длинная Рука. Бабка Мэлгона сама была из гвидделов, он говорил на их языке, и они считали это знаком его особой благосклонности. Отделенные от владык бриттов языком и происхождением, они поклонялись своим собственным богам и потому были особо верны лично королю. А иметь поддержку бешеных копейщиков Ллайна и лучников Мона — дело немалое, если люди твоего собственного племени перестанут тебя почитать и поднимут мятеж.

Слава Мэлгона Высокого ведома всем, и мне остается только напомнить тебе об этом, дабы величие его осталось у тебя в памяти и чтобы ты понял то, почему его люди верили, что тем летом соберется величайшее войско с тех пор, как император Артур сражался с подлыми ордами Ллоэгра при Дин Бадон. В Нос Калан Гаэф Мэлгон советовался со своими друидами и гадателями, которые сказали ему, что воистину настало время исполнить Пророчество Драконов.

Как набожный сын Святой Церкви, король поговорил и с благословенным святым Киби, которому он подарил крепость Каэр Киби. Человек Божий простил гордому королю обиду, что была между ними из-за похищенной козы, и заговорил так, предвещая воинам Христовым великую победу над дикарями.

Они сожгли огнем убежище Твое в этой стране,
Они осквернили храм имени Твоего, —

вскричал он и еще сказал о том, что на сей раз пришло время ниспровергнуть сынов Анака. Король Мэлгон улыбнулся святому Киби и даровал отныне и до Судного Дня монастырю святого Киби земли, приносящие в год шесть бочек пива, хлеб и мясо. И кто будет соблюдать этот договор, того охранит Господь, а кто нарушит его, да проклянет того Господь. Аминь. Так записано в книге благословенного Киби.

Всю долгую зиму воины Гвинедда — и гвидделы, и бритты — пили свой мед в прекрасной крепости Деганнви в Росе. Громким было пированье. Громко возглашали барды здравицы над полными хмельного меда рогами, веселились свободнорожденные. За стенами прекрасной крепости волны набегали на широкий берет, рассыпаясь летучими каплями. Снежно-белые чайки с хриплыми криками взлетали к вершинам утесов на широких своих крыльях. Но пирующие у щедрого владыки, отважные и сильные, пили из хрустальных кубков мед и вино, оставив племя фихти скитаться по волнам серо-зеленого океана.

Затем, за две недели до Калан Май, Мэлгон Гвинеддский и люди его госгордда отправились к месту сбора войск у Динллеу Гуригон, где предстояло ему встретиться с сыном его Рином и вассальными королями Придайна. Этот памятный год был, как говорили, по счету триста тридцать вторым с тех пор, как Кунедда и его сыновья приплыли из Манау Гододдин на Севере, чтобы изгнать гвидделов из Гвинедда. Как записано в Хронике Гильдаса Мудрого, это был девяносто девятый год цикла Виктория Аквитанского, или, как говорят другие, тридцать первый год по Дионисиеву летоисчислению. Надо сказать, что было это пять тысяч триста шестьдесят семь лет от сотворения земли. Так считают ученые люди в монастырях, что тщательно записывают годы в таблицах, по которым вычисляют срок празднования Пасхи.

Такие люди знают все, что можно знать, уж в этом мы можем быть уверены. Они мало ценят бред тех, кто жует сырую свинину и лежит на шкуре желтого теленка. Что может знать Мирддин маб Морврин о семи словах, что были сказаны при сотворении земли и звездного полога над нею, или о ходе времени, или о поколениях королей? Ныне вся мудрость принадлежит бритоголовым монахам с их кривыми посохами и плащами с дырками для головы. Разве не так, о король? Уж, конечно, не для того, чтобы узнать мудрость Острова Могущества, пришел ты сюда и поднял меня из моего горседда, о король Кенеу Красная Шея? Впрочем, я ведь давно уже ушел из мира живых.

Но вернусь к моему рассказу, раз уж ты просишь. Даже если бы ты и не просил, все равно ты должен слушать, если ты разумен, о сын Пасгена! Мэлгон и домочадцы его ехали по прибрежной дороге через Тегайнгл к окруженному стенами Городу Легионов, что стоит на реке Диврдуи. Оттуда они отправились на юг, остановившись на три дня, чтобы покаяться в монастыре в Бангор Искоэд. Так доехали они до богатого края Поуис, что зовется Раем Придайна.

Тем временем остальные спутники Мэлгона ехали по дорогам предгорий, построенным Хелен Воинств во времена Максена Вледига[51], что вели через горы в земли Придери у Западного Моря. Там потребовали они, чтобы король Гвертевур Диведский отдал им один из священных камней, что лежат на вершине горы Пресселеу — дар земли Придери земле Брана. Старый король дал согласие, и вопящий камень увезли в крытой повозке, чтобы он мог сопровождать Дракона Осгрова в его походе против ивисов.

Это была огромная повозка, ее везли пегие быки силы которых хватило бы на то, чтобы выволочь Адданка из его склизкого логова на дне Ллин Сиваддон. Глупцы и доныне рассказывают сказки о двух медлительных быках из головной упряжки — будто бы это короли Нинниау и Пайбиау, ставшие быками за свои грехи. И когда они добрались до высокого холма в Кередигионе, миновать который они не имели права, сердце короля Нинниау разорвалось, и он умер на южной стороне холма. А король Пайбиау девять раз взревел от боли, и рев этот расколол холм, и в нем открылся проход, который доныне известен как Бычья Борозда. Пусть, кто хочет, верит.

Итак, накануне Калан Май король Мэлгон Высокий начал сбор войска у Динллеу Гуригон. В ту ночь он вошел в свой шатер и приготовился отойти ко сну. Но сон бежал от его очей, поскольку думал он о том, чем кончится его летний поход. Некоторое время он стоял на пороге шатра и смотрел на тысячи красных костров на равнине и на тысячи звезд, что полыхали в небе. Думал он о победе, о грабеже, об угонах стад, но, когда вернулся он на свое ложе, сон по-прежнему не шел к нему. Потому в раздражении снова встал он, взял желтую телячью шкуру, что лежала на земле у его ложа, и позволил себе лечь под открытым небом у костра, что горел перед входом в его шатер. Вскоре погрузился он в сон, и пригрезилось ему, что Птицы Рианнон нежно поют в темноте вокруг него.

Вскоре после того, как сон смежил его веки, Мэлгон Гвинеддский увидел, что он идет по широкой пустынной равнине под низким хмурым небом, в котором временами вспыхивали далекие молнии. Хотя путь его во сне показался ему довольно коротким, в душе король понимал, что длился он всю его жизнь до самого этого часа. Наконец после долгого и трудного странствия он подошел к кольцу из огромных камней, мрачно стоявших среди равнины. Рядом с ними были поросшие травой курганы, вроде тех, что укрывают могилы давно погибших героев Сильный ветер летел над равниной, и жесткая трава ходила волнами, отчего казалось, будто бы похороненные в курганах вожди пытаются сдвинуть тяжелую землю, что не даст им подняться.

Охваченный страхом, Мэлгон прошел между двумя вздымающимися и опадающими холмами и шагнул через затененный вход в кольцо камней. Держатель королевских ног, что присматривал за королем, сидя у костра, увидел, как его венценосного хозяина начала бить жестокая дрожь, но не осмелился разбудить его. Во сне Мэлгону чудилось, будто бы он подходит к самому сердцу священного места — и вот явилось ему чудо. В середине круга росло благородное дерево, усыпанное плодами, что уходило далеко-далеко в небо. Когда он закинул голову, чтобы посмотреть вверх, он увидел, что ветви Дерева простираются надо всем Островом Придайн и Тремя Близлежащими Островами, словно бы защищая их. Один из плодов дерева висел далеко над морем, что окружает Остров, и птицы всего мира слетелись к нему на пир.

У подножья этого чудесного дерева стоял каменный столб высотой с те могучие колонны, что образовывали круг, в котором стоял король У подножья столба сидели девять прекрасных дев, склонившись над котлом, стоявшем на слабом огне. Каждая из дев по очереди нагибалась, чтобы посильнее раздуть огонь. Из котла поднимался зеленоватый пар, что восходил к вершине каменного столба, и бледным тусклым маревом окутывал его вершину. И перед взором короля облако пара приняло очертания живого существа, но было ли оно мужчиной или женщиной, король поначалу сказать не мог.

Он покрылся испариной и вдруг ощутил, как его охватил смертельный холод. Он почувствовал, как слева к нему в тени серых глыб кто-то приближается. Вскоре кто-то прикоснулся к его спине. Как и приличествует великому королю, герою сотни сражений, он решил обернуться и встретиться с врагом лицом к лицу, но, сколько бы он ни пытался, он не мог заставить себя обернуться.

Затем вдруг услышал он страшный вопль, и шел он от камней и из воздуха — этот ужасный, пронзительный крик каждый Нос Капан Май звучит над каждым очагом Придайна, пронзая сердца всех людей и устрашая их так, что румянец покидает их лица, а сила — их тела, женщины выкидывают плод, сыновья и дочери их теряют разум, а все животные, леса, земля и воды не приносят плодов. Этот вопль отразился от камней, и, когда Мэлгон, трепеща, рухнул на холодную землю, стеная и ворочаясь, держатель его ног, что не спал, увидел, как его царственный хозяин корчится и болезненно шепчет что-то на своей желтой телячьей шкуре.

Когда он оправился от потрясения, он снова посмотрел вверх и среди дыма и пара увидел на верхушке столба создание, которое, как он догадался, вышло из самых глубоких теснин Аннона. Была эта тварь старая, сморщенная и тощая, почти такая же старая, как Олень из Рединвре. Ее длинные седые волосы разметались по кроваво-красным одеждам, на которых играли отблески костра. В руке ее был трезубец, с зубцов которого каплями падала кровь, стекая по ее иссохшей руке. Плащ ее был слишком короток, чтобы скрывать омерзительные высохшие икры и открытую дыру влагалища, сухого, как змеиная шкура, и пустого, как пергаментная кожа давно издохшей крысы. Ее живой взгляд был устремлен прямо в глаза Мэлгона, и не мог он ни отвернуться, ни убежать, как ни старался.

— Кто ты, ведьма? — дрожащим голосом спросил король.

— Я Ведьма с гор Иставнгона, Мэлгон, сын Кадваллона Ллавуира, сына Айниона Ирта, сына Кунедды, — прокаркала в ответ старуха.

— Чего ты хочешь от меня? — гневно вскричал король. Взгляд ведьмы держал его так цепко, что казалось ему, будто лицо ее все приближалось, покуда его не коснулось теплое зловоние ее дыхания. Но она по-прежнему сидела на корточках на каменном столбе.

— Как так? — вскричала ведьма. — Я, что ли, тебя призывала или ты звал меня? Разве не хотел ты узнать, чем кончится твой летний поход против людей Ллоэгра, идущих за Белым Драконом? Так это или нет?

— Так или нет, ведьма, — крикнул Мэлгон, — но ты-то что здесь делаешь?

Ведьма из Иставнгона расхохоталась, и смех ее был словно вопль совокупляющейся в ночи лисицы.

— Я здесь, чтобы потрудиться для тебя, великий король! Я и девять моих дев собираем и сзываем четыре части Острова Придайн, чтобы идти вместе с тобой в землю ивисов в Ллоэгре.

— Почему ты делаешь это для меня? Ведь, насколько я понимаю, добра ты мне не желаешь, — спросил Мэлгон.

— С чего ты это взял, великий король? — насмешливо ответила ведьма. — Я — жалкая раба из твоего народа.

— Кто ты и откуда явилась, если ты из моего народа?

— Нетрудно сказать. Я Ведьма из Иставнгона, но в твоей земле я и девять моих дочерей обитаем в лесу рядом с Каэр Ллойв. Я знаю все твои желания.

— Тогда скажи мне, ведьма, каким видишь ты наше воинство?

Воцарилось молчание, и только ветер вздыхал над длинными травами на могилах и стонал между каменными столбами. Пар из котла вспыхнул вокруг ведьмы зеленым, синим и желтым, и ведьма казалась то черным как ночь вороном с окровавленным клювом, то волком с разинутой пастью, то вставшей на хвосте змеей с усмешкой на клыкастой морде и быстрым раздвоенным язычком. Затем она снова стала собой и с ухмылкой ответила:

— Красное вижу на нем. Алое вижу. Мэлгон уверенно ответил:

— Кинуриг, король ивисов, уплыл за море с людьми своего госгордда, чтобы сражаться за короля фрайнков у Срединного Моря. Мои лазутчики говорят, что в земле его не осталось воинов. Нечего бояться нам в Ллоэгре. Говори правду, о Ведьма из Иставнгона: каким видишь ты наше воинство?

— Красное вижу на всех. Алое вижу.

— Все короли Острова Придайн и Трех Близлежащих Островов собрались в поход вместе со мной. Нечего бояться нам воинов ивисов, если даже еще и остались они в Ллоэгре и к ним присоединились все их сородичи с побережий Дейвра и Бринайха и из-за моря Удд. Говори правду, о Ведьма из Иставнгона: каким видишь ты наше воинство?

— Красное вижу на всех. Алое вижу.

— Плевать мне на твое пророчество, ведьма, — ответил Мэлгон, — поскольку если племена бриттов соберутся в одном месте, то между ними всегда будут ссоры, раздоры да драки по поводу того, кто поведет передовой отряд, кто поведет замыкающий отряд, кто первым будет переходить брод Потому говори мне правду, Ведьма из Иставнгона, каким видишь ты наше воинство?

— Красное вижу на всех. Алое вижу.

Тогда разозлился во сне Мэлгон и собрался покинуть это недоброе место с его ветром и моросящим дождем и тьмой Аннона. Но пророчица подняла свой окровавленный трезубец и остановила его своим предсказанием:

— Вижу я, как Белый и Красный Драконы бьются и извиваются в смертельной схватке. Вижу я мертвое воинство на поле брани, свет в их глазах и ворон на белой груди у каждого. Вижу я Мэлгона Высокого, величайшего среди королей Острова Могущества, в алом плаще, под защитой которого все королевства, кантрефы и кимуды[52]. И имя мантии этой — Страдание, равно как и Защита. И вижу я потом долгий сон Мэлгона в церкви в Росе. Таково пророчество Ведьмы из Иставнгона, которую призвал ты из Чертогов Аннона, о тебе, Мэлгон Высокий!

Затем пар окутал сидевшую на вершине столба ведьму так, что она скрылась из виду И когда Мэлгон посмотрел на подножье столба, он увидел, что девять дев и котел, за которым они следили, тоже исчезли. Тьма и буря миновали, и Мэлгон увидел, что сидит на своем троне с вощеными занавесями на отмели у устья реки Диви. Вокруг — чистое небо и море, и страх его ушел. Но осталась память о пророчестве, и он возрадовался. Разве не была ему обещана славная победа и власть над всем Придайном? И разве после того, как все будет достигнуто, не почиет он мирно и свято рядом со своим отцом в церкви Роса и не будет принят в благословенные объятия Йессу Триста?

Но пока ликовал король Мэлгон, третий раз унес его сон. Теперь был он в маленькой церкви в Росе у стен своего огромного замка в Деганнви на холме над морем, покрытым белопенными волнами. Он стоял, коленопреклоненный, перед алтарем в молитве, когда почувствовал спиной холод. Обернувшись, он увидел, как дверь церкви чуть приоткрылась, затем еще немного. Промозглый холод охватил его, он покрылся испариной и, шатаясь, шагнул вперед, чтобы закрыть дверь. Он уперся в нее могучим своим плечом и изо всех сил попытался снова захлопнуть ее. Сердце его застыло в нем, как лед, и такой страх охватил его, какого никогда не ведал он ни в сражении, ни при осаде, ни при битве у брода. Но, сколько бы он ни напирал на дверь, она продолжала открываться, и сквозь все расширяющуюся щель проникали желтые, надоедливые, безжалостные мучения, от которых сердце короля леденело страшнее, нежели при виде всех орд Аннона. Дверь широко распахнулась, и Мэлгон издал сдавленный крик ужаса, и крик этот подхватили чайки, что скользили над опоясанным морем мысом Деганнви.

Тело короля стало королевством Придайн и лежало, распростертое, в океане, чьи волны бились о его бока, руки и ноги. Нос и подбородок его стали горами, глаза и рот — огромными озерами, а из пупка его протянулся росток, достигнув потолочной балки церкви в Росе. Мэлгон попытался встать, но не смог. В теле его болью разгорались скрытые огни, и от боли этой сотрясалась земля, а жилы его текли пламенем. И когда эта мука усилилась, Мэлгон посмотрел вниз и увидел, что на белом его обнаженном теле гроздьями взбухали мириады курганов, как гробницы могучих воинов былого. Теперь курганы вздымались, вспухали и открывались, как в День Страшного Суда, и из каждого изливался поток липкого золотого меда[53].

Тогда-то Мэлгон Высокий, беспомощно корчившийся от боли на земляном полу церкви в Росе, вспомнил имя, которое носил Остров до того, как его завоевал Придайн, сын Аэдда Великого: И Вел Инис, Медовый Остров. Но этот мед бродил и пенился, как будто его готовили к варке, и вонял он, как кошачья моча и кал. Мэлгон почувствовал, как тошнотворно гниет изнутри его огромное тело, и источники меда, что били пеной из отверстий на его груди и животе, жгли его, словно вогнанные в его тело раскаленные заклепки. Мучения и страх его стали непереносимы, и он судорожно попытался — но тщетно — повернуть голову к алтарю позади, на котором стоял Крест Христов.

Тут проснулся он и увидел, что в тревожном сне откатился в сторону и теперь лежит спиной на холодной, сырой каменистой земле, прижимая к лицу желтую телячью шкуру. Его держатель ног нерешительно гладил его ноги, но король не скоро сумел отогнать от себя страшные видения, что так разволновали его. Сон всегда близок к смерти, и король понимал, что в эту ночь он сам был близок к ней. Вернувшись в Шатер, он упал на ложе, вытянулся во весь рост, прежде чем сон еще раз овладел им и унес его из лагеря близ Динллеу Гуригон и на сей раз принес ему покой и отдых до рассвета.

И здесь кончается Сон Мэлгона Гвинеддского.

На следующее утро король Мэлгон встал на рассвете, чтобы на священном холме приветствовать свои войска, собравшиеся в Калан Май у Динллеу Гуригон. Это день, в который Гвин маб Нудд и Гуитир маб Грайдаул должны до Судного Дня биться друг с другом за Крайддилад, величавую деву Острова Придайн и Трех Близлежащих Островов, и в этот день сражение Красного и Белого Драконов наводит ужас на все земли.

Все это страхи да догадки, но блистательно и радостно возвращение из долгого зимнего заточения Гури Золотоволосого в день Калан Май! Когда едет он по лесам, лугам и рощам, руки его заставляют расти зеленые ветви. Силен и доблестен юный князь, и от легкого прикосновения его вырастают в тени лесов целебные травы, ростки пшеницы пронзают коричневую распаханную землю словно копья, а гладкие луга покрываются яркой зеленью. Благородные воинства пчел отправляются на грабеж весенних цветов, птицы сбиваются в стаи и взвиваются с песнями в голубое небо, а огромные белобрюхие облака плывут над ними величаво и радостно Благословен будь, Гури, и да процарствуешь ты три отведенных тебе золотых месяца! Слушай, как петухи в каждом дворе, с каждой навозной кучи трубным голосом восхваляют тебя!

Все гудит, как смелые собирающие мед пчелы, что летят блистательной свитой князя Гури Златокудрого. Рано встают в ту пору люди народа бриттов — воины, священники и пастухи. Рано встают чесать и заплетать золотые свои волосы у ручьев и прудов украшенные золотыми гривнами дочери Острова Придайн, прекраснейшего острова в мире. Многие Эссилт мечтают о том, чтобы встретить на Калан Май своего прекрасного Друстана в сени сплетенных ветвей берез и орешника, в жилище, построенном не людьми, а Тем, кто принес жизнь в этот светлый мир!

И над всем этим прекрасным, трудолюбивым, возродившимся к жизни миром летит ясный и звонкий зов кукушки, напоминающей о почти забытой погибшей любви, выветренной из памяти ледяными ветрами и тяжелыми дождями зимы.

С могучего дуба верхушки,
Где птицы на каждом суку,
Доносится песня кукушки
И будит мою тоску.

Сердца страстных юношей и милых девушек тоже разгораются от волшебного прикосновения милостивого Гури, когда едет он, улыбаясь, по своей зеленой дороге, и желтые первоцветы рассыпаются по полянам, где тихо ступает его конь. И прежде чем закончится Калан Май, много юных найдут горячие и ждущие губы и теплые щеки, лежа в ракитнике на теплом склоне холма или таясь в туманных сумерках в рощице.

Калан Май — день веселья, любви и возрождения надежд. Гури Златокудрый — сын Рианнон, владычицы гривастых коней, и в этот день юноши Поуиса приводят на скачки своих лучших быстроногих скакунов. Вдоль длинного гребня Динллеу Гуригон помчатся они наперегонки с ветром в косых лучах солнца, когда даст знак король. Они резкими криками и прутьями из падуба подгоняют своих скачущих, размашисто несущихся коней, побуждая их на подвиги, достойные Майнласа, серого жеребца Касваллона маб Бели, или (лучше всего) Мелингана Мангре, поводья которого надежно держит в своих руках сам Ллеу — этот поросший ярким кустарником холм мил ему. Силой, выносливостью и отвагой своей, и тем, в каком порядке мчатся они, поддерживают кони прочность каменного основания холма и предвещают, как пойдут дела грядущим летом.

А потом воинства сражаются за обладание вершиной. На ней стоит король Поуиса, Брохваэль Клыкастый, сын прославленного Кингена маб Пасгена маб Каделла. Он — глава княжеского рода Каделлингов, чей прапрадед Каделл Сверкающая Рукоять Меча был тем самым, которого благословенный епископ Гармаун возвел в короли Поуиса и чье потомство до нынешнего дня правило всеми людьми Поуиса.

Брохваэль Клыкастый стоит в окружении своих телохранителей, и он сейчас Ллеу Верная Рука. Затем со всех сторон на холм взбираются остальные. Лица их раскрашены черным, они вопят, завывают, бесятся, как волки, и верещат, как дикие кошки. Это полное ненависти воинство Кораниайд Из холодных туманов и гибельной мглы, что висит над извивами реки Хаврен и лужами росной равнины, от которых гибнут посевы и гниет урожай, ордами взбираются они на гордый холм, чтобы захватить его. Роясь, как трупные мухи над остовом, сбиваются они в беспорядочную толпу у его вершины. Занесены палицы, и обнажены мечи, течет кровь, женщины плачут и вопят, и яростная битва кипит на холме, покуда нечестивую орду снова в беспорядке гонят на равнину.

Эта битва подобна той, что ведут в верхних небесах Гвин и Гуитир каждый Калан Май, пока в конце всего не придет время последней битвы.

После этого все мужчины и женщины покидают холм, кроме короля Брохваэля маб Кингена, который один остается на вершине вместе со своими друидами. Теперь наступает тот недобрый час, когда та, которую называют Дочерью Ивора, вылезает из норы на склоне холма. Говорят, что можно слышать, как она тихо свистит в вереске, струясь, словно река, — гладкая, скользкая и ядовитая. Она где-то на холме и, невидимая, своим свинцовым взглядом смотрит на короля, если сумеет, она врасплох подкрадется к нему и хитростью погубит его. Трижды обходит король вершину посолонь, и львиной отвагой надо обладать ему, чтобы совершить этот мировой килх и остаться в живых.

Дочь Ивора смотрит и ждет. Спина ее бурая, как вереск, бока ее серы, как камень, а кольцо ее, пока она лежит неподвижно, — это вал вокруг холма. Неподвижно она выжидает, ждет год за годом. Свист, который слышит король все время, может быть, всего лишь свист ветра, играющего на вершине холма, или, может, это трутся друг о друга ветви берез в лесистой долине, или это ржанка печально зовет друга. А может, холодная Дочь Ивора ждет у насыпи, свернувшись в папоротнике, поблескивая среди валунов.

Друиды короля Брохваэля держат побеги рябины и все время колотят палицами о землю рядом с королем, бормоча заговоры и заклинания. Они не ведают, где — среди ли зарослей кривых дубов, темных тисовых рощ или под сенью покрытых белыми пятнами берез — плотоядно следит за ними враг. Гнездится в узловатом стволе, крадется под шуршащими листьями злобная Дочь Ивора. И когда она бьет, удар внезапен, словно копье летит из колючих зарослей утесника, падая на незащищенную шею с низкой ветви или быстро, как стрела, летя в горло из гнилых папоротников И что друидам бормотать свои вирши? Дочь Ивора, что лежит близко в холме, знает их все и усмехается в холодной душе своей. Она прекрасно знает, что придет ее час — если не в этом году, так в следующем.

В этом году, сказать по правде, она попалась под пяту королю. Он поймал ее в петлю Пояса Власти, стянул им ребра и бока Дочери Ивора так же туго, как океан облегает землю и как Клэр Гвидион охватывает небо. Дракониха связана так же крепко, как плющ обвивает ствол дерева. Бьют ее, как лен цепом, перемалывают ее, как жерновом солод, пронзают ее, как шилом доску.

Уползает она назад, в каменное сердце холма, израненная, окровавленная, пылающая местью, снова распадаясь на девять элементов творения в воде девятого вала, рассыпаясь в пыль в пустых пространствах девяти сфер. На год изгнали ее, затаилась она, пожираемая смертельной ненавистью, до следующего Калан Май, который неминуемо настанет. Но до той поры еще год, а сейчас плодородный Поуис, Рай Придайна, его посевы, скот и рыба в безопасности!

Торжествующий крик друидов эхом катится по склонам, и толпа, что в тревожном ожидании ждала на поле внизу, радостно подхватывает его В чистый теплый майский воздух поднимается восторженная песнь во славу Владыки Холма, который снова Верной Своей Рукой оградил народ свой от врага, размозжив уродливую драконью голову, загнав тварь назад в бездну, пролив ее ядовитую кровь далеко от ветреных берегов творения.

Когда король и друиды спускаются по извилистой тропинке, останавливаясь только затем, чтобы испить из Бочки Ворона и пройти сквозь Игольное Ушко, их встречает плачущая, смеющаяся толпа в венках и хором поет в пляске:

О, светлый Ллеу, ты весь — любовь,
Плащ синего неба — твой покров,
Услышь нас, Ллеу, склонись на зов!
Помяни нас!
О, Ты, Надежной Рукой Своей
Нас оградивший от зла и скорбей,
Давший мудрость роду людей,
Защити нас!
Стада на зеленые травы пошли,
Избавь их от злобы волков и лис,
Великанов и духов из-под земли —
Прогони их!
Богатый приплод пошли стадам —
Коровам, и козам, и лошадям,
Не дай разорить посевы хорькам
И мыши прыткой!
Пусть на траву упадет роса,
Пусть зреет рожь и растет лоза,
Пусть в лугах сияют глаза
Беленькой маргаритки!
Плывет по небу ладья твоя,
За окоем — дорога твоя,
Земля и море — держава твоя,
Бесстрашный Ллеу!
Гряди к нам, Ллеу!

И снова стал Остров Могущества с Тринадцатью Сокровищами, Тремя Близлежащими Островами, Тремя Главными Реками и Двадцатью Восьмью Городами прекраснейшим в мире. Хранимый божественным равновесием, которое поддерживает всю землю, заключает он в берегах своих равнины и холмы, которых нет лучше для зимнего и летнего выпаса скота, луга, усыпанные цветами, как платье новобрачной — украшениями. Все это богато орошается чистыми реками, бегущими по белоснежным каменистым руслам в широкие озера, в которых отражаются луга и горы.

Это время, когда короли и королевы, юноши и девушки едут верхом с зелеными ветвями в руках праздновать приход мая. В зеленые леса направляют они свой путь, под сень переплетенных майских ветвей, в сладостный аромат цветов. И там, в тени благоуханного леса, добрые мужи и нежные жены играют в восхитительные игры, укрывшись в кустах. Нет в тот час на них ни греха, ни вины, ни принуждения, ни сожаления. Ах, нежная яблонька моя, растешь ты вдалеке от Рина на своем холмике, овеваемом ветром, если бы сейчас, как некогда, лежать мне под тобой, ища первых, робких наслаждений!

Жара лежит во впадинах между холмами, где дремлют олени, ласточки несутся к туманной ряби вод Хаврен, зов кукушки доносится из рощи, жаворонок весело поет в вышине — яркая стрела пронзила холодное сердце зимы, и золото ирисов говорит о том, что ее уже нет. Холодные веселые водопады бросают свой привет улыбающемуся зеркалу пруда, а дрозд в густом орешнике ведет веселый хор всех лесных птиц. Лира лесов, Арфа Тайрту, играет нежную мелодию теней листьев, сводя воедино все девять форм элементов, цветы колокольчика и бутоны первоцвета. Солнце с улыбкой смотрит вниз на землю, побеги травы зелены, соки и кровь мощно бегут по жилам деревьев и людей, прорастают семена, и чрево женщин оживает.

Ах, май, драгоценное сокровище поэтов, дева в лиственной мантии, пора охотящихся ястребов и заливистых трелей дроздов! Как долго мы ждали тебя! Всех тварей объединяет любовь и веселье, когда мрачный дух Зимы, прикрыв рваным плащом ободранные бока, удирает на север, через снежные горы Придина в свое убежище среди вечных льдов и снегов. Прощай, угрюмый тиран, больше не возвращайся!

На следующий день был назначен сбор войск, поскольку о Калан Май поэты поют так:

Бьется кровь, когда мчат скакуны
И король строит воинство для войны

На рассвете Дракон Острова, король Мэлгон Хир маб Кадваллон Ллаухир, поднялся на вершину холма Динллеу Гуригон и повернулся лицом к восходящему солнцу, чтобы видеть сбор войск Острова Могущества. Вместе с королем Мэлгоном поднялся на курган король прекрасного Поуиса Брохваэль маб Кинген, который приходился шурином Мэлгону Гвинеддскому.

По правую руку от короля сидел благословенный Гвиддварх, святой отшельник, чье каменное ложе — на сумрачном склоне горы Галлт ир Анкр, нависающей над Майводом. Он должен был благословить войска Острова Могущества. А по левую руку от короля был старец Мэлдаф, мудрость которого вела Мэлгона Высокого. Неподалеку на зеленом склоне расположились и мы с бардом Талиесином. Нам страшно хотелось все увидеть. Солнце только что взошло, лучи его пронзали утренние майские туманы. Воздух был прозрачен и чист, и мы видели почти весь распростершийся перед нами прекрасный Поуис, а за ним, в туманной дали, холмы и леса Ллоэгра.

Порыв чистого холодного ветра прошел по верхушкам утесника, холодны были ложбины, где еще затаился инистый мороз, но холмы и леса сверкали россыпью пестрых цветов, жаворонки звонко пели в вышине. Глаз отдыхал при виде богатых равнинных пастбищ, простирающихся к северу вплоть до долины Трен и к востоку вплоть до широкой мощеной дороги, по которой всего день пути или около того до Каэр Луитгоэд. Прекраснее всего был извилистый, мерцающий поток Хаврен там, где эта широкая река огибает южный склон Динллеу Гуригон Временами серебристая богиня быстро скользит между поросшими травой берегами, когда скот спускается на водопой под сень ив, а то лежит, широко раскинувшись среди лугов в истоме половодья, и ее искристые волны лениво шевелят тростники по берегам. Бывает, что племя бобров, искусных прибрежных плотников, строит из ивовых и тополевых бревен запруды и ради собственного развлечения устраивает прекрасные озера.

Небо было бледно-голубым и головокружительно чистым, лишь на земле лежали облака, там, где над луговыми реками рассеивались туманы и тонкие спирали дыма поднимались над разбросанными по равнине усадьбами. Солнце с улыбкой озирало землю. Воистину, Поуис — Рай Придайна!

По обе стороны от широкой дороги, что ведет от Каэр Гуригон[54] до Каэр Луитгоэд, у подножия холма, под которым мы стояли, лежали широкие зеленые луга — там мы разбили наши шатры и палатки. И вот вдалеке послышалась поступь могучего воинства, приближающегося к месту, где сидел король Мал гон.

Король окинул взглядом равнину. Показалось ему, что видит он огромное облако серого тумана, что затянул все от земли до неба. Мнилось ему, что видит он над туманом острова в озерах. Показалось ему, что в передней стене тумана разверзаются пещеры, что снежно-белые клочья льна или просеянного снега падают на него сквозь прорехи в тумане. Показалось ему, что видит он неисчислимые стаи чудесных птиц, или мерцание ярких звезд в чистом морозном небе, или брызжущие искры огня. Услышал он шум и грохот, звон и гром, рев и гам.

Спросил король Мэлдафа о том, что все это значит.

— Небо ли опускается на землю, или озера выплескиваются наружу, разметывая землю, или вижу я, как океан затопляет сушу? Ибо кажется мне, что сотрясается Придайн и близится конец мира!

— Нетрудно сказать, о король, — ответил старец. — Серый туман, который ты водишь, это дыхание коней и героев да облако пыли, что поднимается над дорогой, по которой едут они Острова в озерах — это головы героев и воинов, поднимающиеся над туманом и пылью. Разверзающиеся пещеры — это пасти и ноздри коней и рты героев, что дышат солнцем и ветром на всем скаку. Снежно-белые хлопья льна или мелкого снега, что падают на землю, — это пена, что летит с удил из пастей сильных, крепких жеребцов. Бесчисленные стаи птиц — это комья дерна, которые кони выбивают своими копытами. Мерцающие ясные звезды ночи или брызжущие искры огня — яростные, гневные глаза героев, что сверкают из-под их шлемов. Таких людей ни равным числом, ни большим числом никогда в бою не одолеть до самого Судного Дня.

Шум и грохот стали ближе — это гремели щиты, грохотали копья и мечи, звенели шлемы и нагрудники, топали конские копыта, и неистово кричали, приближаясь, герои и воины. Впереди ехал отряд всадников в зеленых плащах, во главе которого скакал красивый юноша, державший два дротика с серебряными древками, а рядом с ним бежала пара пятнистых белогрудых борзых. Это было воинство Гвинедда, в голове которого ехали, согласно своему праву, воины Арвона с красными копьями, а возглавлял их Рин маб Мэлгон.

Затем явилось воинство всадников в желтых туниках, по плечам воинов рассыпались красивые золотистые волосы.

— Мэлдаф, — вопросил Мэлгон, — чье это воинство?

— Нетрудно сказать, государь. Это войско людей этого края. Кинан Гаруйн, сын Брохваэля Клыкастого, едет впереди в своей белой колеснице из доброго дерева и плетеных прутьев, с колесами из белой бронзы, которую везут два его коня, Высокий и Черный. О воинах Поуиса говорят — неустрашимы в битве и бесстрашны в обороне.

— Так и должно быть, — сказал Мэлгон. — А чей этот отряд — отряд благородных всадников, что едет следом, каждый с серебряной застежкой на груди и с золотой гривной на шее?

— Нетрудно сказать, — ответил Мэлдаф. — Это люди Кантрер Гвэлод, что на Севере, а принц с горячими серыми глазами, в плаще с пурпурной каймой, что ведет их, — Эльфин маб Гвиддно, названый брат твоего сына Рина.

Мэлгон шагнул вперед и ударил коня принца Эльфина по морде ножнами своего меча. Будь клинок обнажен, он рассек бы и плоть, и кость.

— Почему ты ударил моего коня? — запальчиво спросил Эльфин. — Ради обиды или ради совета?

— Ради совета, принц, — не скачи так яростно и гордо.

— Принимаю твой совет, о король, — ответил Эльфин и уже скромно вернулся на свое место во главе отряда.

После воинов Эльфина маб Гвиддно явились шесть отрядов в кольчугах, шесть отрядов спорщиков в битве, вооруженных для сражения, крылатых в бою, драконов с широкими мечами, что не уступают дороги в сражении, связанные клятвой вместе идти вперед. А их короли — шестеро отважных, шестеро равно крепкошеих, шесть равно ярких языков пламени, шесть равно ярких гривен, шестеро яростно нападающих, шестеро берущих добычу. Незачем было Мэлгону Высокому вопрошать об их именах, поскольку были это шесть королей племени Кунедды — сам Кадваладр маб Майриаун из скалистого Майрионидда, Диногад из Дунодинга, родины отважных копейщиков, Сервилл маб Уса, владыка четырех кантрефов Кередигиона, Кинлас Рыжий из Роса, сын того самого Овайна Белозубого, которого Мэлгон убил в юности и чье королевство Гвинедд он взял себе, Элуд Седой из Догвэлинга, страж Красной Крепости, и Брайхиоль с нагорья Рувониойг, гордый вепрь с берегов реки Алед и опустошитель низин.

Велики были гордость, пыл и ярость короля Мэлгона Высокого Гвинеддского, когда смотрел он на строй королей племени Кунедды, поскольку верно говорили, что никогда не бежали они в страхе от меча, копья или стрелы и что Мэлгон никогда не претерпевал сраму в битве, ежели на поле боя видел он их лица. Так прошли они перед ним, словно бурный вал, что заливает берега.

Сидя на холме Динллеу Гуригон, увидел Мэлгон, что приближается к нему войско, похожее на всепобеждающее море, сверкая яростным красным, великое числом, силой как скала, непреклонностью как судьба, гневом словно гром. Впереди него ехал гневный, ужасный, страшный ликом король в полосатом плаще, с огромным копьем с тридцатью заклепками вокруг гнезда его наконечника.

— Кто этот воин, — спросил Мэлгон старца Мэлдафа, — который кажется мне быком сражения и ужасом для бледноликих людей Ллоэгра?

— Нетрудно сказать, — ответил Мэлдаф. — Эго Ддиварх маб Ригенеу, наследник Брихана из Брихайниога, в чьем королевстве стоял тот самый город, что погрузился на дно озера Сиваддон. Это сын Брихана, Раин Красноглазый пытался вытащить упряжью быков со дна чудовищного Адданка, что спит среди развалин города. Но напрасно. Как говорится в энглине:

Ни быку, ни колеснице никогда
Не достать меня со дна пруда.

Тогда Мэлгон поклялся великой клятвой — костями святого Гармауна, что когда-нибудь он попробует это сделать. Но такого не случилось.

После войска Брихайниога прошли еще три больших отряда, числом — как деревья в лесу, силой — как горы, буйством — как реки. В каждом отряде было по двадцати одной сотне.

— Кто эти воины, отважнее которых я не видывал? — спросил Мэлгон.

— Нетрудно сказать. Это воины Гвента из Гливисинга и опоясанного морем Диведа, — ответил старец Мэлдаф. — Их военные вожди — Меуриг маб Карадауг Могучая Рука, Гвинллиу, отец благословенного Кадога, и Педир маб Кингар, внук короля Гвертевура Старого. Они — Три Столпа Битвы. Когда обнажают они мечи, то ножнами им становится кровь.

Именно об этих воинах говорят поэты, когда поют они о «длинноволосых жителях Гвента возле Каэр Гуригон». Потому что локоны воинов короля Меурига Гвентского не знали никогда ни ножа, ни бритвы, ни ножниц, и густые кудри их спадали на широкие спины Как толстый плащ были их покрытые пылью спутанные пряди, которые уже ни промыть, ни обрезать было нельзя, ибо в волосах этих таилась сила и мощь их бога, бессмертного Нудда Серебряная Рука, который взирает из своего храма на богатое рыбой устье Хаврен.

Последним на сбор войск короля Мэлгона в Динллеу Гуригон пришел могучий легион в темно-синих доспехах с белыми, как известь, щитами. Во главе его ехал тот, кто в битве был как бодучий бык, а в совете — как парящий орел.

— Кто это едет так отважно, будто бы он — сам Кунедда Вледиг? — вопросил Мэлгон.

— Нетрудно сказать, — ответил Мэлдаф. — Он истинный жнец битвы, медведь на тропе, сверкающая рука сражения. Золотой рог, что висит у него на шее, тот самый, в который обычно трубил Глеулвид Могучая Хватка у Артуровых врат в Келливиге. Это Герайнт маб Эрбин, а за ним отважные воины из многоложбинного Дивнайнта из-за любимого тюленями моря Хаврен, яростные в битве, как львы с окровавленными лапами[55].

Так весь день с раннего утра до заката собирались короли и воины Придайна возле холма Динллеу Гуригон, и всегда были они правой рукой к королю. Все это время, пока они собирались, яблоку было негде упасть. Каждый госгордд был при своем короле, каждый король со всеми своими людьми. Так собиралось величайшее войско Острова Могущества с тех пор, как во времена наших дедов император Артур осаждал Дин Бадон. А число собравшихся перед королем Мэлгоном Высоким Гвинеддским воинов на равнине Поуиса было таково пока не будут сочтены звезды в небе, песчинки в море, снежинки зимой и капли росы на лугу, и градины, и травинки под копытами коней, и кони сына Ллира во время морской бури, пока все это не будет сосчитано, не сосчитать и воинов в том войске.

Тогда Мэлгон, сын Кадваллона Длинная Рука, возгласил:

— Разобьем же наши шатры и палатки, приготовим еду и питье, пусть музыка играет в лагере! Никогда такое воинство не собиралось на Острове Придайн и Трех его Прилегающих Островах, и пусть даже все люди Ллоэгра, и Придина, и Иверддон соберутся вместе в одном лагере и на одном холме и дадут нам сражение, войско это победит и не обратится в бегство!

VIII

СОВЕТ КОРОЛЕЙ

Пока воины весело пировали в лагере вокруг котлов с медом, короли со своими мехдейрнами[56]. и прочими главами их племен до четвертой степени родства с королем отправились по дороге, огибающей гору, в город Каэр Гуригон, что лежит по берегам реки Хаврен чуть ниже того места, где в нее впадает Трен. Город стоит на открытой равнине, замыкающейся с запада стеной гор, над которыми ползла полоса стелющегося дождя. Серая пелена затянула окоем, и это сразу же показалось мне знаком далекой угрозы, нависшей над блистательным войском Мэлгона Гвинедда, собравшимся у Каэр Гуригон.

Великолепен был вид города, к которому мы подъезжали, — высокие каменные стены, парапеты и башни. Черепичные крыши красновато поблескивали в лучах закатного солнца. Город был защищен не земляными насыпями и деревянным частоколом, а бастионами из гладкого, блестящего обработанного камня. Не найти крепости более прекрасной, обыщи хоть весь Остров Придайн от Пенрин Блатаон на Севере до Пенвэда на Юге, — так говорили те, кто ехал рядом со мной.

Когда мы подъехали к воротам, я оглянулся через плечо на холм Динллеу Гуригон, что возвышался на востоке. Лучи заходящего солнца увенчали его вершину золотой короной. Нетрудно было ощутить присутствие бога, да и богини, поскольку у самого луга я мельком увидел круговую волну на серебристой Хаврен.

Я ехал в свите принца Эльфина маб Гвиддно в кавалькаде, что змеей вползала в восточные ворота великого города. Мы, северяне, были ошеломлены его огромностью — он был в два, а то и в три раза больше Каэр Лливелидда, города Уриена Регедского, самого большого из городов Севера. Над нами возвышался мост, проложенный не для людей или коней, а для воды, чтобы она нескончаемым потоком текла в купальни и колодцы города. Мы въехали в город. Миновали большой квадратный каменный храм, лавки и дома богатых горожан, стоявшие по обе стороны шумной улицы, что привела нас на рыночную площадь. Вместе с Калан Май приходят разносчики и торговцы, которые ставят свои лотки и раскладывают товары, расхваливая их нестройными голосами на разных наречиях и языках. Это купцы с нагорий Придина, с зеленого Острова Иверддон и даже темноволосые чужеземцы из-за бурного моря Удд.

Нетрудно понять, что король Брохваэль Поуисский владел богатством большим, чем любой король Острова Могущества, и что были у него кольца и гривны, золотые застежки, плащи пурпурные, в клетку и полосатые, стада овец в полях и лугах, жеребцы на пастбищных землях, лужайках и огороженных выпасах, свиньи в лесах, и долинах, и в дальних ложбинах и стада коров, что сейчас были отогнаны пастись по склонам нагорий, холмов и на мысах.

Ни один из двадцати восьми городов Острова Придайн не избежал разорения — войны опустошали Остров от берега до берега до тех пор, пока не вернулись Эмрис и Артур, но Каэр Гуригон явно претерпел меньше, чем остальные, — по крайней мере мне так казалось. Верно, что были там здания, полностью или частично разрушенные, с замурованными окнами и проломами в стенах, заваленными камнями или заделанными плетнем из ивняка. Там, где некогда возвышались роскошные дома из тесаного камня, стояли бревенчатые, а вокруг них в развалинах лежали прекрасные дворцы. Дважды проезжали мы места, где дома обрушились прямо на улицу, так что объезжать их приходилось с трудом. Теперь и в этих развалинах устроят себе временное убежище самые жалкие из бедняков. Но много общественных зданий явно использовались и доныне, и сейчас мы входили в самое величественное из них.

Миновав роскошные порталы, мы оказались в огромном зале здания, которое, как я узнал от одного из командиров короля Брохваэля, давным-давно построили люди Ривайна, и называлось это здание на их языке палестр. Это был огромный чертог с каменными колоннами, чудесным мозаичным полом с изображениями морских божеств, нимф и дельфинов, резвящихся среди волн и брызг. Изображения эти были такими живыми, что мы тут же испугались замочить ноги. Зал этот внушал благоговение всем, кто туда входил.

Привыкнув к суровым твердыням нагорий Ардудви или Арллехведда, короли дома Кунедды и союзных племен, онемев, глазели по сторонам. Их восторженный шепот странным эхом отдавался и угасал в дальних углах зала или, сбивая с толку, отражался от высокого сводчатого потолка, куда то и дело невольно обращались взоры. Казалось, он висит в воздухе, как полуденный небосвод, и можно было подумать, что солнечный свет исходит именно оттуда.

Стены были расписаны фресками и узорами — волнистыми или закручивающимися, как бурун, так что невольно казалось, будто бы все покачивается на ласковой морской волне. Были там и картины красоты неописуемой. Одна, что особенно поразила меня, изображала молодого человека в образе божества с крылатыми сандалиями на ногах в то мгновение, когда он взлетал со скалы, к которой была прикована девушка, чья красота пронзила мне сердце. Царственно нагая, она была прикрыта лишь прядями темных своих волос, которые развевал морской ветер. Тело девушки на этой картине казалось столь же мягким, теплым и благоуханным, как и у принцессы, супруги Эльфина, рядом с которой я спал, будучи проказливым ребенком, в ее покоях во Вратах Гвиддно на Севере. А у ног этой божественной четы лежало бесформенное чудовище — Адданк Бездны. Было видно, что красота, любовь и гармония одержали победу над драконом хаоса — как и сейчас в воинственных сердцах собравшихся здесь королей Острова Придайн.

На дальней стороне зала высокие окна выходили на широкий залитый солнцем двор, за которым нам было видно еще одно величественное каменное сооружение. Наш провожатый прошептал нам, что в прежние времена это была огромная купальня, но теперь общее мытье давно вышло из обычаев, так что теперь в ее палатах хранили богатый урожай прекрасного края Поуис.

В радостном удивлении глядя на все это, короли прошли к своим местам, куда провели их управляющий короля Брохваэля и его подручные. Вот как были рассажены короли и знатнейшие из их приближенных. Посреди зала было место верховного короля Мэлгона, Дракона Мона. Вокруг Мэлгона в этом зале была Середина Придайна. Король Поуиса сидел напротив восточной стороны, король Дивнайнга по правую его руку, короли дома Кунедды и подвластные им короли сзади него, принц Эльфин маб Гвиддно по левую его руку. Этим королям и князьям был пожалован равный галанас и равная цена чести. За королями в четырех частях зала сидели владыки из их приближенных.

Перед королями над очагом висел огромный бронзовый котел, в котором варилось сочное мясо свиньи, откормленной плодами бука и дуба в лесах Мехайна. Прежде чем короли принялись пировать, святой епископ Гвиддварх, аббат того самого особого монастыря, что сияет как маяк среди заливных лугов Эвирнви, осенил доброе мясо знаком Креста и благословил словами: Himnum Dicat. Молитва эта освятила пищу и гвир[57] короля Брохваэля был в том котле, так что котел стал как бы ртом бога, превращая пищу так, что мясо стало отборным, как с Блюда Ригенидда Исголхайда, изобильным, как из Корзины Гвиддно Гаранхира, и отвратительным на вкус для труса, как из Котла Диурнаха Гвиддела.

Затем пир пошел как обычно. Каждый из королей взял причитающуюся ему долю свинины из котла деревянной спицей согласно старшинству. И чудо — на этом огромном совете-пиру не было ни кровопролития, ни единой кровавой усобицы, ни споров среди пятнадцати могучих королей, что собрались там. Все было так мирно и в таком порядке, словно как в ту пору, когда Артур сидел во главе стола при своем дворе в Келливиге в Керниу.

Пока в зале Брохваэля Клыкастого шел пир, искусные рассказчики повествовали о битвах и победах бриттов над безродными полчищами дикарей Кайнта и Ллоэгра со времен Гвертевура Благословенного до Артура. Собравшиеся короли вволю пили сладкий желтый мед, смеялись, вспоминая победы предков., и говорили о богатой добыче, которую возьмут они в домах королей ивисов. Сияя, сидели князья Острова Могущества на этом пиру, вместе ели из котла Брохваэля, протягивая руки за вином, медом и пивом.

Затем рассказчики разошлись, и настал черед Талиесину, главе бардов, спеть перед собранием. По пене на его губах и сиянию его чела легко было понять, что на него снизошел ауэн, и все замолчали. Тишина была такая, что упади с потолка на пол иголка, и то слышно было бы. Поначалу негромко, но живо запел он хвалебную песнь в честь нашего щедрого хозяина, Брохваэля Поуисского. Начал он с того, что напомнил, как в прежние времена был он сам придворным бардом Брохваэля, который любил его ауэн, и как он пел ему на зеленых берегах в лугах у извилистой Хаврен. Служил он этому могучему потомку Каделла Сверкающая Рукоять Меча, непоколебимому в битве, расширителю границ, славе войска, пламя которого распространялось могучим пожаром. Слава Брохваэля Клыкастого никогда не умрет, поскольку щедрость его к поэтам стала поговоркой на Острове Могущества от Пенрин Блатаон на Севере до Пенвэда на Юге. Разве сам Талиесин не получил от него сотню лошадей в серебряной чеканной сбруе, сто пурпурных плащей, и сто браслетов, и пятьдесят застежек, и прекрасный меч с желтой рукоятью в усыпанных дорогими каменьями ножнах?

Здесь замолчал он, чтобы выпить желтого меда, в то время как домашние рабы короля Брохваэля подтащили к его ногам сундуки, наполненные отборными дарами их благодарного хозяина. С презрением глянув на богатства, которые высыпались из шкатулок, — богатства, которые в грядущие века станут добычей мышей, моли и пыли, — встал он, чтобы продолжить то, что не умрет никогда, — бессмертную песнь, в которой слова поэта — лишь голос божественности, хлынувший через край поток из Котла Поэзии. Откинув свой расшитый плащ Талиесин закатил глаза, лоб его сиял, и все поняли, что он собирается запеть волшебную песнь Острова Могущества — «Монархия Придайна».

Никогда не забуду, как он пел ее — величайшую песнь, исполненную величайшим поэтом, хотя я живу век за веком и буду жить до того дня, как море хлынет на зеленую землю и небо обрушится на нас. Мы были уже не в огромном зале Брохваэля, в палестре Каэр Гуригон у серебряной Хаврен — нет, на крыльях мечты летели мы туда, куда несли нас медовые слова Талиесина.

Это была та поэзия, что создала этот прекраснейший остров в мире. Поначалу назывался он Предел Мирддина, поскольку именно Мирддин в старину изрек колдовские стихи, которые призвали к жизни Остров Придайн, его плодоносные сады, леса, полные дичи, и реки, полные рыбы, усыпанные цветами луга и высокие горы, где пасутся бурые олени. Как струны разной длины и по-разному натянутые звучат согласным хором, когда касается их рука искусного арфиста, так и голос Мирддина соединил беспорядочные скалы, пустоши и болота в единое целое — с залитыми солнцем цветами, пеньем птиц и ласковыми ветерками.

Затем Мирддин защитил Остров в его Середине, где совершил он обряд и возвел Придайна, сына Аэдда Великого, в короли: посадил он там роскошный дуб, что отделяет небо от земли, воплощение Ллеу Верной Руки, супруга богини Дон. Потому королевская власть была на Острове изначала, и именно она поддерживает Остров с его Тремя Близлежащими Островами, Тремя Главными Устьями, Двадцатью Восьмью Городами и Тринадцатью Сокровищами. Драконы Нудда Серебряная Рука заперты в каменном ларце в Центре Острова, голова Брана Благословенного погребена в Белом Холме, а кости Гвертевура Благословенного хранятся в главных портах Острова, и, пока никто не потревожит их, никакая напасть не обрушится на Остров Могущества.

Но Драконы были откопаны по приказу Гуртейрна Немощного, лживого короля, который привел в страну бледноликих чужаков — Хорсу и Хенгиста, захватчиков из-за моря, которые разорили земли бриттов, этих коронованных мужланов, и напасть эта была великой! Ложью и обманом завладели они островом Руохим, и с него жестоко правили они князьями бриттов. Они попирали права церкви и разрушали палаты королей. И кто же они? Где их дом? Откуда пришли они, кому они родня?

Велика была эта напасть. Но ауэн поэта, что восстановил гармонию, которую в похотливости и опьянении своем разрушил изменой своей Гуртейрн[58], предсказывает, что настанет пробуждение, что во тьме загорится свеча. И Мирддин, и друиды предрекают, что соберется войско бриттов, соберутся племена Кунедды и Каделла и обрушатся, как горные медведи, на чужаков. Будут пронзать копья и рубить мечи, будут течь мозги и вдоветь жены, и ивисы, как овцы, побегут к своим кораблям. Побегут пред Мэлгоном Высоким — не лжет пророчество Мирддина — море и якорь будут им советниками, кровь и смерть — их спутниками! Пешими убегут они через леса, поскольку они вероломные лисы, и отлив слизнет их в море. С ними уйдет война, и мир воцарится на Острове Придайн.

Тишина стояла во дворце Брохваэля, когда закончил Талиесин петь. Все молчали, покуда не затих последний звук гордой песни, отдавшись в каждом княжеском сердце чистым, ясным звоном, подобным звону колокола отшельника в лесной долине. Затем в один голос все радостно закричали о победе и отмщении, и крик эхом прокатился под сводами зала с колоннами. Шум не смолкал, пока Мэлгон не поднялся во весь свой огромный рост и не поднял руку, призывая к молчанию.

— Пророчество не может лгать, — воскликнул он, — и, конечно же, наше войско сокрушит орду безродных людей Ллоэгра. И тот, кто примет участие в этом побоище, будет славен до конца мира и получит благословение Христа и ангелов его, что взирают на наше войско!

Мэлгон замолк, чтобы дать утихнуть новому радостному воплю. Затем он серьезно и уверенно продолжил речь:

— И теперь пришло время посоветоваться друг с другом и найти лучший путь, чтобы провести наши войска на юг в Ллоэгр. Бог на нашей стороне, в этом мы можем быть уверены, но лучше бы увериться еще и в том, что наши планы задуманы искусно и прозорливо. Здесь, среди людей Гвинедда, есть человек, который подаст нам добрый совет, а я советую, чтобы вы внимательно выслушали его слова.

С этими словами король снова сел, и из-за его кресла выступил какой-то человек, чтобы обратиться к собравшимся. Был это Мэлдаф, человек великого богатства в краю Гвинедд. Хотя был он средних лет, борода его была седой, и он немного сутулился. Но взгляд его оставался острым и проницательным, и, как мудрый советник, славился он даже за горами Эрири. Он выступил вперед, сложив руки, укрытые в рукавах туники, словно скрывая в сердце какую-то тайну.

— Благодарю тебя, великий король, — начал Мэлдаф так тихо, что люди боялись пошевелиться на своих сиденьях, чтобы не упустить ни слова из того, что он скажет — Благодарю и вас, благородные князья бриттов, за то, что вы слушаете мой ничтожный совет, в котором, конечно же, будет мало толку сейчас, когда столько мудрых собрались под крышей щедрого правителя Поуиса, Брохваэля, сына Кингена Прославленного.

Король Брохваэль любезно улыбнулся. В зале засмеялись — все, как и Мэлдаф, знали, что он мудр, как сам король Селив, что в старину правил Израилем, и что среди присутствующих никто не мог равняться мудростью с ним, разве что Талиесин, чье вдохновенное знание было другого рода. (О себе ничего не говорю, поскольку бритты не знали пока, кто я такой, только слышали мое имя, но не знали еще, что это и есть я.)

Мэлдаф позволил себе тихонько усмехнуться и подождал, пока затихнет раскатистый смех королей.

— Благодарю вас, благородные князья. А теперь послушайте меня. Никогда со времен Артура не бывало такого войска — сотня тысяч храбрейших среди бриттов собрались отомстить Ллоэгру и навсегда изгнать королей ивисов с нашей земли. Мы вполне можем ожидать победы, предсказанной нам Талиесином, главой бардов. Воистину мы имеем право на победу.

Послышался одобрительный шепот, затем на миг воцарилась тишина, когда собравшиеся замолкли, чтобы хлебнуть меда или пива.

— Однако, — резко продолжал Мэлдаф, — люди не всегда получают то, чего заслуживают Поговорка гласит: «Сердце сильнее сотни советов». Но хотя сердца бриттов всегда были отважны, следует сказать, что не всегда они приносили победу правому. Разве Нойтон маб Катен не был одним из величайших наших королей, происхождения куда более славного, чем многие? И все же во времена наших дедов он и пять тысяч его людей — людей отважных в битве, могучих в обороне погибли от рук этих язычников ивисов. А ведь они участвовали в точно таком же походе, в какой мы сейчас собираемся. Более того, они сражались в земле, которая принадлежала в незапамятные времена их праотцам. Они знали потайные тропы через леса и болота, и все же коварные ивисы устроили им в зарослях ловушку. Не храбростью одержали они победу, а хитростью и предательством!

Люди согласно закивали, не выпуская рогов с медом. Сердца их горячо бились в высокой гордости, и все же они прекрасно понимали, что вероломные ивисы давно были бы изгнаны с их земель, не будь они искушены в воинской хитрости.

— Мы должны быть такими же коварными, как и они! — с внезапной силой воскликнул Мэлдаф. — Мы должны опережать их замыслы, и теперь им не миновать нашей ловушки! Только что я привел вам одну поговорку, но припомните еще одну, всем нам известную: «Всякий замысел пуст, если не можешь осуществить его». Но больше не стану подготавливать ваш слух к тому, что я собираюсь сказать. Вижу, все вы согласны, потому перейду к делу.

Мэлдаф коротко и ясно обрисовал, что сейчас творится между крещеными и язычниками на Острове Могущества. Четыре года на границах был мир. Кроме угонов стад, что присуще владыкам, хранящим границы, никаких других стычек на границах не было ни с той, ни с другой стороны. Бриттам хватало своих волнений. Король Кустеннин Горнеу погиб странной смертью от собственной руки (как говорили), и Мэлгон Высокий с усердием принялся подчинять себе меньших королей. Все это время Ллоэгр вел себя тихо — так тихо, что стали поговаривать, будто бы короля ивисов Кинурига, сына Кередига, уже нет на свете и что его двоюродный брат король Кайнта взял себе его землю. Затем прошлым летом пришли слухи, что Кинуриг на самом-то деле жив, но что он уплыл за море с большей частью своих воинов, чтобы служить королю фрайнков Говорили, что вокруг Срединного Моря кипят великие войны и что Кинуриг, как и любой ивисский пес, попался на приманку большой добычи.

— Пока все ладно. Но что, если слухи лгут? Что, если Кинуриг вернулся еще до зимы, чтобы сберечь награбленное добро? А вдруг сам Кинуриг распространяет слухи о своем отсутствии, чтобы заманить бриттов в западню, как охотник ловит дикого быка сетью? Верно сказано. «Пусть хитрец вынашивает замыслы». Но разве не говорим мы и так: «Злобный не обманет правого»? Поскольку, — продолжал Мэлдаф с неожиданной усмешкой злого торжества, — «человеческий разум — яркая свеча», и все замыслы наших врагов, как я сейчас вам покажу, стали мне ведомы. Выйди вперед, Само-фрайнк, и поведай нам свою весть!

Среди людей Гвинедда произошло какое-то движение, и вперед вышел человек. Был он средних лет, склонен к полноте, одет просто. Но о нем говорили, будто бы он владеет огромным богатством, любит роскошь и искусен в спорах. И тех немногих, кто тянул шеи, чтобы хоть мельком увидеть чужеземца, действительно удивляло, что этот самый Само был богатым купцом из страны фрайнков и что он привык равно вести торговлю как с язычниками, так и с христианами, если они хорошо платили.

Купец осмотрелся, подобострастно улыбаясь, уверенный в том, что собравшиеся здесь знатные люди примут его дружелюбно. Многие из князей действительно хорошо его знали, поскольку он каждый год привозил к их дворам вино, зерно и масло из-за моря в обмен на золото, рабов и бриттских волкодавов. Особенно хорошо он был знаком Мэлдафу, поскольку тот был человеком богатым, и богатство его сильно умножилось от торговли с Само и другими чужестранцами.

— Великий король и все князья, привет вам и поклон! — воскликнул купец. Он хорошо говорил по-бриттски, хотя и коверкал произношение, как это свойственно варварам. — Господин мой Мэлдаф попросил меня рассказать вам о том, что узнал я о саксах, когда проезжал через их земли по пути сюда. Я торговал в их дворцах и много знаю об их делах. И я могу сказать вам, что то, о чем догадываются люди, верно — их король Кинрик и десять тысяч его храбрейших танов уже более года как покинули свою страну. Они уплыли из Кердикес Ора, чтобы присоединиться к войску, которое бывший король моей страны, Теодебальд, отрядил в Италию на помощь готам.

Само замолк, дав собравшимся обсудить добрую весть. Затем продолжил.

— О том, что с ними произошло, говорят разное. Некоторые говорят, будто бы они понесли страшные потери, когда имперский полководец разбил войско готов при Капуе. Другие, напротив, считают, что наши люди наголову разбили этого евнуха Нарсеса и сейчас захватили остров Сицилия. Если это и так, то правда в том, что саксонское войско не вернулось, и все, что от него видели, так это богатый груз добра, что год назад или более пришел из Италии. Я сам купил некоторые из лучших товаров — посуду из тонкого стекла, шелковые одежды, затейливые застежки тонкой работы — и буду рад показать все это щедрым князьям, когда совет закончится.

Когда Само замолчат, чтобы придать пущего блеска своим словам, в разговор вмешался один из благородных гостей, что стояли за его спиной. Вперед вышел воин. Был он не из народа бриттов. Зим пятидесяти на вид, был он не слишком приятен лицом — красноносый и лысоватый. На нем была потрепанная белая туника с широкой пурпурной каймой под красивой лорикой, украшенной на груди девятью чеканными дисками[59]. Несмотря на простецкий вид и отрывистую речь, говорил он властно и казался человеком влиятельным. Говорил он на лладине, языке церковников и людей Ривайна, который, к счастью, знали король Мэлгон и некоторые из присутствующих.

— Знайте, о короли, что этот торгаш не во всем честен, — начал чужеземец с презрительной резкостью. — Он заявляет, что варвары завоевали Сицилию. А я знаю, что это вранье, потому как у меня есть хорошие основания верить тому, что имперский флот, который вывез часть наших войск из Бетики, провел эту зиму в Сицилии. А если уж он в этом наврал, то можно ли ему верить в остальном? Может, лучше было бы порасспрошать его покрепче да сверить его ответы с тем, что вы знаете от других. Люди вроде него привычны говорить красивые слова и служить как варварам, так и римлянам!

Короли удивленно переглядывались. К вмешательствам такого рода они не привыкли. Их королевские советы проходили так: в присутствии великого короля вроде Мэлгона, которого все боялись, каждый должен был высказаться сам и выслушать своего товарища. Если короли были равны, если им был положен одинаковый галанас и цена чести, они могли ожесточенно спорить, не обращая внимания друг на друга. Но кто же был этот чужеземец, который вел себя так, словно считал, будто бы достоин говорить князьям, что им делать, а что нет?

Все выжидательно смотрели на верховного короля, Дракона Острова. Мэлгон Высокий, однако, вроде бы вовсе и не был раздражен. Он благосклонно кивнул нарушителю спокойствия и знаком приказал Само продолжать.

— Может, этот господин и прав, — уступил купец, любезно кивнув своему противнику, который с недовольным видом вернулся к своим товарищам. — Я не говорил, что точно знаю, что фрайнки сейчас на Сицилии, просто такие вести достигли слуха короля Теодебальда в Париже, когда тот был еще жив. Я сам слышал это от Приска-еврея, чьи перекупщики закупают африканское зерно на рынках Массилии[60]. Капитаны кораблей говорят, что сейчас они опасаются заходить в порты Панорма или Неаполя, боясь, что их грузы захватят фрайнки или готы. Мне, как торговцу, это кажется достаточно убедительным, но ручаться не стану.

Чужеземец, чье вмешательство вызвало это отступление от сути разговора, покачал головой — не то не доверял Само, не то сомневался в важности его вестей Купец, ремесло которого сделало его привычным ко всякого рода спорам, не обиделся и продолжал:

— Из того, что я сам видел и слышал, могу я сказать, о великие короли и советники, что Кинрик и большая часть его воинов сейчас далеко от берегов этого Острова. Победили они в Италии или, наоборот, разбиты — не знаю. Возможно, этот человек знает об этом больше меня. Но, как вы сами увидите, посетив рынок завтрашним утром, я не нашел покупателей своим товарам среди саксов, в чьих домах почти не осталось богатых мужей. Я не воин, но то, ч го я увидел своими собственными глазами, позволяет мне поручиться за то, что сегодня у саксов мало воинов и земли их беззащитны. По | крайней мере мне так кажется, о король.

Мэлгон Гвинедд одобрительно кивнул и знаком приказал Само немного помолчать, пока короли все это обсудят. Поднялся гвалт, мнения были самые разные. Были те, кто досадовал на то, что мы не сможем раздавить в их змеином логове сразу все отродье сэсонов или ивисов, как мы обычно называем их. В то же время другие говорили, что и с оставшимися будет где разгуляться копью и мечу. Среди последних особо выделялся Рин маб Мэлгон, принц, жадный до вражьей крови, равно как до вина и меда. Он настаивал на быстром и немедленном походе на вражьи твердыни, сколь бы крепкими они ни были.

— Предадим весь их край огню и мечу! — восклицал он. — Вернем кости Гвертевура Благословенного в каждый порт и позаботимся, чтобы Остров Могущества был очищен от заразы этих язычников на веки вечные!

Наконец Мэлгон кивнул старцу Мэлдафу, и тот поднял руку, призывая к молчанию.

— Конечно же, мы должны быть осторожны в наших советах, — произнес он ровно и властно, — хотя я трудностей не вижу. «Зло себя не прячет», и, уж конечно, не лжецу быть таким совершенным в речах. Не вижу оснований сомневаться в рассказе этого человека — он осторожен и хитер, и нет противоречий в том, что он поведал нам. Он еще кое-что должен сказать нам, и, если только я не ошибаюсь, это куда важнее всего того, что мы уже слышали.

Само поклонился верховному королю и продолжил рассказ. Хотя говорил он как купец — вежливо, просто и по делу, то, как он время от времени осматривался, говорило о том, что он прекрасно осознает, что его рассказ все сильнее и сильнее волнует слушателей.

Получалось, что, хотя и сильно ослабленные отплытием Кинурига за море, ивисы все еще имели небольшое, но решительное войско под началом молодого принца Кеавлина, наследника (или, как эго называется на их грубом языке, эдлинга) Кинурига. И даже сейчас они собрали кого могли в деревянной крепости Кеавлина — на их грубом наречии она называется хеал-рекед, на нашем же, плавном и красивом, достойном Рая языке — ллис. Она находится, как говорят, неподалеку от развалин огромного каменного города, который они называют Винтанкеастер, а мы, бритты, — Каэр Вент[61]. Хотя там еще сохранились остатки крепких стен, ивисы боятся использовать его как крепость (так говорили они купцу Само), поскольку они верят, что эти стены — работа великанов и что там, особенно по ночам, бродят демоны. Однако окруженная частоколом крепость, которую они построили рядом со старым городом, расположена умно, поскольку от Винтанкеастера лучами, словно спицы колеса, расходятся мощеные дороги на запад, север и восток ко всем границам их королевства. И если зажгутся сигнальные огни или примчатся вестники, их войско в короткое время может достигнуть любого места, где есть угроза.

При этих словах встал Герайнт маб Эрбин, воинственный король Дивнайнта, и подтвердил, что к словам купца стоит прислушаться.

— Это, — объяснил он совету, — и послужило причиной разгрома, постигшего мой госгордд четыре года назад. Когда мы зашли в глубь их страны, тесня их меньшее числом войско, король Кинуриг зашел нам в тыл с огромными силами и захватил Каэр Карадог. И нам пришлось отступить, чтобы они не ударили с двух сторон — спереди и с тыла, да к тому же в их руках осталась эта большая крепость. Она и поныне у них в руках — позор и поношение для бриттов! Мы были побеждены хитростью, не отвагой. Но если мы собираемся сокрушить королевство ивисов раз и навсегда, так, как настаивает принц Рин маб Мэлгон, то мы должны превзойти их в коварстве.

Здесь красноносый чужестранец, который говорил раньше, усердно закивал. Казалось, он смотрит на купца с одобрением. Я подумал, что он того гляди заговорит, но все слушали Само.

— Теперь я изложу суть дела, о король, — продолжил он. — По счастью, мне стал известен весь замысел саксов, и теперь нетрудно будет предвосхитить их действия и лишить преимущества паука, засевшего в середине своей сети.

— Расскажи совету, как ты узнал об этом, — приказал Мэлгон Гвинедд, хрипло хохотнув — видать, уже слышат.

— Как пожелаешь, великий король. Случилось так, что один из моих рабов, сакс, которого я купил пять лет назад у сирийца Ефрония, оказался братом одной из женщин с королевской поварни Кинрика. Как-то раз этот раб помогал прислуживать в зале, где Кеавлин и его таны держали военный совет, и затем пересказал мне все, что там говорилось. Хотя как такой хитрый принц, как Кеавлин, мог допустить подобную неосторожность, мне, жалкому, не понять, в чем откровенно признаюсь.

Само с полуулыбкой осмотрелся по сторонам, что вызвало в зале взрыв хохота. Сведения столь же ценный товар, как фиги и финики из Египта, это все понимали. Купец явно не упустил своего, будучи у ивисов Несомненно, Мэлгон Высокий даст немало сокровищ за сокровища его речи. Само не стал тянуть и уже готов был развязать ремни на своих тюках и представить всем свои товары.

Однако прежде в углу зала послышался какой-то шум — Мэлдаф дал знак двоим вождям своей свиты подойти. Один из них нес нечто вроде куска кожаного шатра, намотанного на две палки. Когда его развернули перед глазами собравшихся, это оказалось большой картой, нарисованной на выделанной бычьей шкуре. Дороги и города на ней были выделены красным, причем города были обозначены маленькими приземистыми башенками. Я отметил, что названия городов были написаны почти правильным лладинским письмом: VENTA BELGARUM, CALLEVA ATREBATUM. Расстояния между городами были помечены теми же четкими цифрами, которые до сих пор видно на дорожных столбах, что люди Ривайна расставили вдоль своих огромных мощеных дорог. Я догадался, что это старая армейская карта, оставшаяся еще с тех времен, когда император Ривайна правил с помощью своих легионов Островом Придайн. На сетку прямых дорог были нанесены отметки, сделанные другой рукой. Присмотревшись хорошенько, я счел их за систему крепостей и земляных укреплений, построенных императором Артуром в дни наших дедов.

— Замысел саксов прост и действен, — кратко заявил Само. — Посмотрите на эту карту: это Вента, которую вы называете Каэр Вент. Саксонское войско должно собраться у ее стен. Прошлые Святки, когда язычники справляют большой праздник, который они называют Модранехт, Кеавлин заявил своим людям, что этим летом будет сбор войска и великий поход на христиан. Я думаю, сбор войска будет назначен на время полной луны месяца Тримилхи, то есть через десять ночей, насколько я разбираюсь в их календаре.

Я глянул на Мэлгона. Мне показалось, что на его смелом, умном лице промелькнуло выражение удовольствия Бритты собрались гораздо раньше своих коварных врагов!

— А вот, наконец, и военный замысел Кеавлина, — продолжал Само, чувствуя, как растет нетерпение слушателей. — Поскольку отец его король сейчас за морем вместе с лучшими воинами его народа, он считает, что ему лучше положиться на коварство и военную хитрость, чем на отвагу своих воинов. Мне кажется, у него хороший советчик. Думаю, из людей моего народа, что служат ему.

Некоторые из присутствующих подозрительно зашептались, хотя большинство не видело в этом ничего удивительного. Королевство фрайнков было могучим, а воинов в нем было столько, что многие уже давно привыкли искать службу в чужих странах — даже далеко на востоке, у императора в Каэр Кустеннин. Даже некоторые из королей Придайна держали фрайнков среди своих телохранителей. Они славились отвагой и очень ценились. Они сражались в передовых рядах войска по обычаю своего народа — в одних кожаных штанах, с огромными боевыми топорами. Их храбрость и верность были доказаны в многочисленных жестоких сражениях, даже когда на стороне противника бились их сородичи.

Все вытянули шеи, чтобы посмотреть, как купец показывает на карту жезлом, одолженным у управляющего короля Брохваэля.

— Это — саксонское королевство вокруг королевского дворца у Каэр Вент. На юге оно выходит к морю, на западе и севере оно ограничено цепью насыпай и крепостей, сооруженных королем Артуром после его победы у горы Бадон. Язычники, таким образом, словно заперты в крепкой клетке. Сама клетка закрыта на два огромных замка, мудро устроенных Артуром. Посередине их западной границы лежит крепость Каэр Карадог[62], а в середине северной — неприступная твердыня Каэр Виддай. Короли саксов прекрасно понимают: чтобы вырваться из Артуровой клетки, они должны открыть один из этих замков. Четыре года назад Кинрик и попытался это сделать. С помощью военной хитрости ему удалось захватить Каэр Карадог К несчастью для него, он не знал, что одна сторона клетки, в которой он заперт, упирается в стену, и на эту стену он за Каэр Карадог и наткнулся — на западе от крепости находятся другие большие насыпи, старые и новые, а за ними лежит огромный непроходимый лес, который вы, бритты, называете Коэд Майр, а саксы — Меарквуду.

Мэлдаф окинул собравшихся острым взглядом, оценивая впечатление от слов купца Все короли разом выпрямились, внимательно уставились на карту. Прежде случалось, что Мэлдаф, ежели короли отвлекались, опьяненные сладким крепким медом, говорил некоторым из них слова насмешливые и позорные.

— Все четыре года, что минули с захвата Каэр Карадог, — спокойно продолжал Само, — Кеавлин искал способа вырваться из клетки, в которой вы его держите. Он прекрасно понимает, что после захвата Каэр Карадог бриттские короли только и ждут случая изгнать и его, и его народ с этой земли. Кроме того, он желает совершить какой-нибудь великий подвиг до того, как его отец, старый король Кинрик вернется с войны из-за моря. Что делать ему? Захват Каэр Карадог показал, что прохода на запад там нет, а север прикрывает Каэр Виддай, слишком сильная для него крепость. Ее не взять, поскольку у этих дикарей нет осадных машин, чтобы штурмовать стены из тесаного камня.

Я чувствовал, как в зале нарастает беспокойство. На всем Острове верили, что ивисы заключены в крепкую клетку — разве не прошло два поколения с Дин Бадон, а крышка оставалась столь же прочно запертой, как и раньше? И все же слова Само ясно показывали, что Кеавлин уверен, будто бы нашел способ вырваться из заточения. Мои собственные мысли вернулись к тому ночному видению в зале Нудда Серебряная Рука — как каменная крышка водоема, в котором заключены Драконы Судьбы, начала медленно приподниматься. Ведь толкование Пророчества о том, чем кончится битва Красного и Белого Драконов, оставалось (по крайней мере для меня) двусмысленным.

Само явно наслаждался той выжидательной обстановкой, которую породили его слова. Его особый дар, как я подозревал, был в том, чтобы довести ожидание слушателей до высшей точки, прежде чем даровать им долгожданное удовольствие как раз в нужное мгновение. В то же самое время он умел не слишком сильно испытывать терпение горячих королей бриттов. Он быстро перешел к делу.

— Как мне передавали, вот какие слова сказал Кеавлин своим советникам: «Веаласы (так они называют бриттов, и это слово на их грубом языке означает чужаки) заперли нас в клетке. И если мы видим, что замки нам не взломать, то почему бы не попытать удачи с петлями?»

Поднялся невообразимый шум. Начались споры. Гнев вызвало упоминание о том, что эти наглые захватчики, эти бледноликие безродные шайки Ллоэгра, жители болот, заливаемых морем побережий и устьев рек, осмеливаются называть бриттов чужаками в стране, в которой те жили с тех пор, как ее впервые заселил Аэдд Великий, сын Придайна! Другие, более ученые, уверяли, что их предки пришли в Придайн с Бритом Троянским и что от него происходит название острова. Среди королей, соперничающих в происхождении, вспыхнули гневные препирательства, которые, прикрикнув, быстро прекратил управляющий короля Брохваэля. Великий король Поуиса, глава племени Каделлингов, горел любопытством узнать, что означает угроза Кеавлина.

— Петли? — воскликнул Кинан Белая Колесница, благородный сын Брохваэля. — На что намекает этот наглый торгаш? Разве не говорят в нашем народе: сапоги тачать сапожнику, пироги печь пирожнику? Кто таков этот фрайнк, чтобы говорить о сражениях и осадах? Я слышал, что стены Каэр Виддай неприступны, и прежде всего для дикарей, у которых нет осадных машин. Насыпи и крепости, сооруженные императором Артуром, все равно что тройные железные ободья! Где эти самые «петли» у нашей ловушки, которую эти лисы собираются взломать?

Само указал жезлом на точку на карте, где под прямым углом сходились северный и западный оборонительные рубежи.

— Здесь, на открытых дюнах, находится большая крепость, названная в честь Артура, Медведя Придайна, Динайртом. Саксы тоже называют ее «медвежьей крепостью» — Беранбурх. Уверен, что не ошибусь, сказав, что тут находится опора вашей обороны? Если так, то вы сами понимаете, что Кеавлин имел в виду, говоря о «петлях» клетки, в которой заперт его народ!

Король Мэлгон пристально рассматривал карту.

— Воистину, о Само, мы это видим. Тебе бы войско водить, а не торговать вином и маслом! Но хотя Динайрт и могучая крепость, она не новой постройки. Это твердыня королей древности, построенная еще до того, как люди Ривайна пришли сюда. По крайней мере так говорят. Но это всего лишь одна из построек, которую наши люди будут использовать во время войны. Какая выгода ивисам нападать именно на нее?

Чужак, который ранее говорил против слов купца, встал было, словно собираясь еще раз вмешаться, но последующие слова Само привлекли всеобщее внимание, и он промолчал.

— Признаюсь, мне неведомо все, что на уме у этих дикарей. Но на моем пути сюда, когда я ехал по огромной дороге между Каэр Виддай и Клэр Кери, я проезжал мимо дюн, что лежат рядом с Динайртом. И все, что я слышал и видел, позволяет мне, насколько я понимаю, разгадать их замысел. Зная, что саксы собираются напасть на эту крепость (речей о чем я никогда прежде не слышал), я пожелал узнать побольше о ее значении. Я порасспрашивал торфорезчиков, которых увидел у дороги, и они охотно рассказали мне обо всем, что я желал узнать. Динайрт, сказали они, огромная крепость, окруженная земляными насыпями с частоколом. Но теперь они обветшали, и частокол вроде бы местами подгнил. Место это не охраняется, если не считать двух десятков бриттов, что присматривают за сигнальной вышкой на валу. Меня поразило то, что если уж я так просто об этом узнал, то это так же легко выведали и лазутчики Кеавлина. Действительно, я узнал об этом не так далеко от поселений саксов. Они долго жили под властью бриттов, но, сколько волка ни корми, он все в лес смотрит. Как я понимаю, замысел Кеавлина в следующем. От Каэр Вент он отправит небольшой отряд отборных воинов на северо-запад от Каэр Виддай. Он знает, что не может захватить город, но с большим количеством крестьян и прочего народа он вполне способен устроить представление перед его вратами — чтобы ваши подумали, будто бы их много. Таким образом, ваш гарнизон будет привязан к месту и, может быть, даже отзовет своих людей с западных насыпей. Тем временем Кеавлин, собрав всех воинов, каких сможет, быстро двинется по северо-западной дороге и бросится на Динайрт, быстро укрепит его, сделает неприступной крепостью, которой она некогда, верно, была и с легкостью может стать снова.

— Что ему это даст? — воскликнул Рин маб Мэлгон, волк среди воинов, душистая трава королевского войска. — С таким войском, как наше, мы сможем обложить его и там или зайти ему в тыл, в самое сердце Ллоэгра, опустошив всю землю его отцов, как мы и замышляли сделать в любом случае!

Его отец Мэлгон, который, вне всякого сомнения, принимал участие в составлении речи купца, поднял руку и велел Мэлдафу начинать прения.

— То, что говоришь ты, принц Рин маб Мэлгон, верно, — ответил он сдержанно и изящно, — но необходимо рассмотреть и другие обстоятельства Захватив Динайрт, Кеавлин может для отвлечения сил напасть на наши укрепления с тыла или с боков. Действительно, нам придется оттянуть наблюдательные отряды из окрестностей или усилить укрепления людьми, так что наше могучее войско потеряет большую часть своих сил.

Кроме того, есть еще более суровая опасность, и она не ускользнет от внимания такой коварной лисы, как наш старинный враг. К северу и востоку от дюн, на которых стоит Динайрт, лежат многочисленные деревни, населенные этими язычниками ивисами. После разгрома в битве у Дин Бадон принесли они клятву верности владыкам бриттов и с тех пор жили в мире с нами и охотно платили ежегодную дань. Но, как ты думаешь, долго ли продержится их верность, когда над холмами взовьются драконьи стяги Кеавлина? Ему только пальцем поманить, как вся долина Темис будет его — как во времена его деда Кередига! Опасность этого, надо признаться, велика. Волкодавы могут с полным правом презирать лис, но, чтобы поймать лису, человеку нужна лисья хитрость. Сетью — не копьем добывают лиса. Кеавлин задумывает взломать петли на клетке, в которой он заперт. Но пусть остерегается, как бы эта петля не оказалась защелкой капкана!

На это сидевшие в палатах короля Кинана рассмеялись Кто хитрее старца Мэлдафа? По виду его нетрудно догадаться, что он уже придумал способ перехитрить коварного Кеавлина, чей военный замысел был теперь ведом бриттам. Рабы сновали по залу с сосудами меда, который владыки бриттов пили во славу друг друга, похваляясь, какую долю заздравного хмеля заслужат они в предстоящем походе.

Среди веселого шума Мэлгон Гвинедд и союзные короли встали и покинули огромный палестр с ярко расписанными стенами, роскошными колоннами из полированного камня и парящим сводчатым потолком. Вместе с главными своими советниками прошли они во внутренний покой, чтобы втайне обсудить свои замыслы. С ними ушел также и старец Мэлдаф вместе с тем чужеземным воином, что прежде вступил в спор, а за ними и я. Принцы Эльфин и Рин рассказали Мэлгону о моем небезыскусном вмешательстве в случае с Мантией Тегау Эурврона и о том, что моим советом пренебрегать не следует.

Честно говоря, мне казалось, что Мэлдаф посматривает на меня искоса, но зависть людская меня не волновала. Я даже считаю это своеобразной честью. Как величие королей измеряется добычей, которую захватывают они у своих врагов, данью, получаемой от вассалов, числом князей, что в цепях сидят в темнице заложниками, так влиятельность выдающихся людей письма, лливирион, измеряется смертельной ненавистью, которую их способности вызывают у людей не столь талантливых. Но к нынешнему обсуждению я имел очень мало отношения. Я знал о положении дел не больше, чем было изложено нам, и видел, что Мэлдаф отвечал на вопросы точно так же, как ответил бы к я сам. Я решил тщательно обдумывать каждый обсуждаемый вопрос — что бы ни случилось. Монархия Придайна должна быть спасена.

Вновь собравшись в небольшой палате совета, короли и их советники могли уже более свободно высказывать свое мнение. Все сошлись на том, что сведения Само в целом точны. Он был человеком проницательным и, пусть и не воин, умел говорить с королями и оценивать их богатство, число и боеспособность их войска. Его вести к тому же были свежими, так что вряд ли ивисы успеют изменить или дополнить свой замысел. Караван Само состоял из быстрых четырехколесных повозок, которые люди его народа называли реда. С той поры, как он побывал при дворе Кеавлина близ Каэр Вент, прошел едва ли месяц. В ту пору, как говорил Само, король дикарей сидел спокойно, поджидая подкреплений от своих племянников, чьи королевства лежали южнее, на острове Уайт. И после сбора главари ивисов будут обязаны удалиться в священную рощу, чтобы по обычаю принести жертвы своему богу войны, без чего они не смогут выступить в летний поход.

Из-за всего этого, заключил Мэлдаф, Кеавлин вряд ли начнет поход до того, как наше войско выступит из Динллеу Гуригон. Потому времени на измышление военных хитростей, чтобы расстроить все его наглые замыслы, должно хватить.

— Какие еще меры нам нужны? — воскликнул Рин маб Мэлгон. — Наше войско куда сильнее, чем у этих бледноликих ивисов, чей король и сильнейшие воины далеко за морем. Пойдемте же скорее на Динайрт и там встретимся с этими наглыми язычниками, сделаем их пищей для стервятников!

Король Мэлгон глянул на своего мудрого советника и встал.

— Ты забываешь, сын мой, что ивисы дойдут до крепости куда быстрее нас. Посмотри на карту: от Каэр Вент до Динайрта едва ли сорок миль или около того. Нам идти в три раза больше, наше войско огромно и отягощено большим обозом. А по пути мы должны заключить перемирие с теми королями, что правят на границах у Каэр Лойв, Каэр Кери и Каэр Вадон. Против каждой недели пути наших врагов мы потратим месяц. За это время они могут укрепить Динайрт так, что осаждать его будет делом нелегким. Вот этого мы должны избежать, если не хотим, чтобы сэсоны восстали у нас в тылу по оба берега Темис.

— Так что ты предлагаешь, о король? — спросил Рин. — Вернее, — тут мне послышалась некая язвительность, — какой военный замысел одобрит старец Мэлдаф?

Король кивнул Мэлдаф заговорил — так гладко, что я лишний раз убедился в том, что все уже много раз обсуждалось.

— Мы во что бы то ни стало, — ответил хитроумный советник, — должны не дать этому ивису воспользоваться стенами Динайрта. Мы должны быть там раньше его, чтобы он не вырвался из крепкой Артуровой клетки. Вот тогда мы действительно сможем вступить в его владения, громя его войска и разоряя его землю. Вот что я предлагаю: пошлем один вооруженный отряд, без обоза и пеших ратников, чтобы он день и ночь скакал к Динайрту. Там они восстановят частокол и будут держать крепость, пока не придет помощь.

— Пусть на это задание отправится мой госгордд! — горячо вскричал Рин, переводя взгляд с советника на короля. Мэлдаф опустил глаза к покрытому тростником полу — это князья должны решить между собой. Мэлгон Высокий с гордостью посмотрел на своего отважного сына, одобрительно заметив:

— Эта задача достойна наследника Гвинедда. Что ж, сын, этот подвиг твой.

Рин издал ликующий клич. Эльфин, сын Гвиддно Гаранхира, вскочил рядом с ним.

— Я помчусь стремя в стремя с тобой, мой названый брат! — весело вскричал он. — Вместе будем мы ожидать врага на крепостном валу, вместе мы встретим их мечами в воротах, и наши сверкающие копья устроят пир волкам и воронам!

Лица молодых людей пылали от хмельного меда и боевого воодушевления.

— Что думаешь ты, Мэлдаф? — спросил король своего советника. — Совпадает ли это с твоими замыслами?

Мэлдаф поднял голову и твердо ответил, что не мог бы выбрать лучшего князя для того, чтобы держать оборону против этого лживого ивиса, чем Рин маб Мэлгон — юноша летами, муж отвагой, яростный и безрассудный. Ни один воин, вооружившийся на битву копьем и щитом, мечом и кинжалом, не превзойдет Рина маб Мэлгона. Нетрудно будет двум таким принцам с их дружинами удержать такую огромную крепость. Разве не говорят мудрые, что крепок щит на плече отважного?

— Значит, этот вопрос улажен, — заявил король. — А что ты думаешь насчет военного замысла бриттских войск? Идти ли нам тоже к Динайрту и дальше, чтобы встретить эту безродную ллоэгрскую орду на поле битвы?

При этих словах все согласно зашептались. Король все смотрел на своего советника, и снова я видел, что между ними уже все решено.

Мэлдаф поглаживал бороду, опустив очи долу, пока шепот не утих, а затем заговорил снова:

— Все согласны, что нам надо застать волка в его логове. Посмотрите на карту: вот Динайрт, петля той клетки, в которой император Артур запер князей ивисов. Эту крепость принцы Рин маб Мэлгон и Эльфин маб Гвиддно захватят и будут удерживать, не, пропуская Кеавлина и шайку бледноликих язычников.

При этих словах принцы встали, улыбаясь и кивая собравшимся королям.

— Теперь, — продолжал старец Мэлдаф, поворачиваясь к карте и показывая на нее жезлом, — обратите взгляды на восток. Посмотрите на цепь крепостей и насыпей. Эта башня — северный замок клетки, в которой лежит в узах Белый Дракон. Это Каэр Виддай. Окруженный стенами из тесаного камня, защищаемый отважными воинами князя Айниона маб Рина, Каэр Виддай словно скала среди морского прибоя. Кроме того, как рассказывают купцы, враги, столпившиеся под его стенами, всего лишь сброд, отряженный туда Кеавлином для того, чтобы мы поверили, будто бы он намеревается нанести удар именно там.

Айниону маб Рину не нужно подкреплений, но враг должен думать, что мы попались в его ловушку, что войско бриттов идет освобождать Каэр Виддай. На самом же деле наше войско пойдет к Динайрту кратчайшим путем, соединится там с принцами Рином и Эльфином, и, таким образом, мы обрушимся на языческую орду, которая не будет иметь в тылу ни единого укрепления, где они сами могли бы укрыться. После этого двинемся мы в сердце Ллоэгра, где предадим огню королевский зал Кеавлина и под корень изведем весь их выводок!

На столе перед собравшимися лежала огромная доска для игры в гвиддвилл. Фигурки были из золота и серебра, их великолепие притягивало взгляды всех присутствующих. Это была доска «Прекрасноглавая», и говорили, что ее много лет назад взяли из эльфийского кургана, когда те открываются в Калан Гаэф.

— Посмотрите, — объяснил Мэлдаф, шагнув к доске, — вот в середине засел, словно паук, Кеавлин. К югу — море, к востоку — Лес Андерид, к западу — Лес Коэд Майр. Вот он двигает фигурку на север — вот так, — пытаясь внушить нам, что идет на Каэр Виддай. А в то же время он и все его войско на самом деле идет в северо-западный угол, где, как он думает, никакой обороны нет. Однако теперь мы быстренько двигаем фигурку: принцы Рин и Эльфин идут в Динайрт. Это не остановит Кеавлина, который обложит эту крепость, уверенный в том, что у него достаточно войска, чтобы одолеть один-единственный отряд. Наконец он получает известие, что наш великий король, Дракон Острова, подошел с востока к Каэр Виддай со всем войском бриттов, как они полагают, помочь князю Айниону отразить главный удар. Конечно, этот лис на такое и надеялся: теперь он уверен, что может без проволочек идти приступом на Динайрт!

Но Кеавлин попадает в свою собственную ловушку. Ведь войска бриттов вовсе не у Каэр Виддай, как он думает, но прямо у него под носом, на холмах за Динайртом. Это бритты нападут на беспечное войско ивисов перед валами Динайрта. И будут язычники разбиты, как волна о скалу!

Короли рассматривали доску. Те, кто платил дань Мэлгону Гвинеддскому скотом и заложниками, особо горячо кивали, соглашаясь с хитроумным предложением Мэлдафа. Педир Диведский первым заговорил против:

— Что заставит Кеавлина поверить, что войско Придайна собралось у Каэр Виддай, а не в Динайрте?

Здесь Мэлдаф позволил себе довольно улыбнуться и обменялся взглядами с Мэлгоном.

— В ловушке будет приманка, — объяснил он. — На стенах Каэр Виддай увидят самого короля Мэлгона, а рядом с ним — Драконий Стяг бриттов. Лазутчики будут уверены, что вместе с ним и его войско, хотя там на самом деле будет лишь три сотни отборных воинов его госгордда вместе с людьми Айниона маб Рина, который защищает этот город.

Каждый игрок старается скрыть свое основное движение на доске, — заключил Мэлдаф. — Поскольку мы знаем замыслы нашего врага, а он наших не знает, то это мы осадим его и сбросим с доски!

Когда короли увидели, как Мэлгон согласно кивнул, они весело рассмеялись — кто же не узнает великана Мэлгона, что на целую голову был выше своих князей? Каким бы хитрым ни был Кеавлин, он, вне всякого сомнения, поверит, что с королем идет все войско и что он возьмет Динайрт, покуда король Мэлгон без толку будет ждать нападения в Каэр Виддай.

— Все это славно, — допустил Лливарх Брихайниогский, — но что, если Кеавлин, обнаружив Рина и Эльфина в Динайрте, попытается пробиться через насыпи где-нибудь в другом месте?

На это Мэлдаф ответил, что вряд ли такого можно ожидать. Но если это и случится, то без особых трудностей можно принять меры предосторожности. Войско бриттов больше, чем видывал Остров Могущества со времен императора Артура, а войско Кеавлина всего лишь охвостье лисьего выводка. Сильнейшие воины ивисов, как выяснил Само, уплыли за море с отцом Кеавлина Кинуригом. Людей с лихвой хватит на то, чтобы отрядить их стеречь насыпи по всей длине от Динайрта до Каэр Виддай.

Герайнт из Дивнайнта, которого все всегда слушали почтительно, высказал сильные доводы в пользу второго плана. — Кажется мне, о Дракон Острова, что действительно лучше было бы задержаться на рубежах и подновить насыпи, валы и крепости, прежде чем вступать в болота, где мало кто знает тропинки. Думаю, мало кто из здесь собравшихся назовет меня трусом, — он окинул всех гневным взглядом, — но то, что я сунулся в их земли наобум, стоило нам Каэр Карадог, западного замка клетки. Вот что скажу я: давайте сначала восстановим частокол, а потом уж будем пытаться набросить петлю на быка! Не просто так император Артур построил рубеж столь грозный, что язычники считают его делом рук своего одноглазого бога.

Поскольку королевство Герайнта граничило с ивисами и мало кто мог равняться с Герайнтом в храбрости и славе, то люди стали перешептываться — прав ведь Герайнт! Поскольку каждый из королей был полновластным хозяином в своем королевстве, то они не могли позволить одному говорить за всех. Все, кто властвовал между морем Хаврен и Регедским морем, боялись Мэлгона, но когда Герайнт маб Эрбин заговорил, то и другие князья в совете стали высказывать иные мнения, хотя, следует заметить, осторожно и благопристойно.

— Мудро говоришь, Терентий, — раздался резкий голос чужака, который, как я заметил, весьма интересовался предложениями Мэлдафа, — но мне кажется, что прав королевский советник. Будет ли мне позволено, о король, обратиться к собранию?

Покуда Мэлдаф играл в гвиддвилл, этот человек стоял, склонившись над картой, и пристально рассматривал ее. Теперь он повернулся к собравшимся. Он говорил, как и прежде, на лладине, и Мэлгон Высокий (следует напомнить, что он учился у благословенного Иллтуда, просвещенного наставника молодежи Придайна) взялся переводить.

Но, прежде чем успел он сказать хотя бы пару слов, Сервилл Кередигионский, второй после Мэлгона в племени Кунедды, презрительно перебил его:

— Кто этот чужак с корявым языком, что осмеливается сидеть в совете среди королей бриттов и говорить, что нам делать, а что не делать? Пусть идет вниз и сидит на пиру среди равных — если он найдет таких. Из какого он племени? Кто из нас ему родич по крови или приемный?

С этим собрание согласилось, и все короли закричали: «Серый волк! Серый волк!» Были и те, кто плевал через плечо, чтобы избавиться от чужеземной порчи, поскольку приход чужеземца на совет нарушил защиту, которую друиды наложили на весь Остров Могущества.

Но препирательства королей вмиг прекратил Мэлгон Гвинедд, который поднялся с места, возвышаясь надо всеми, и сказал так:

— Верно, этот человек пришел сюда как чужой, потому он не может говорить на правильном бриттском. Но он не какой-нибудь айллт, изгой, чье потомство должно служить до Девятого колена, чтобы обрести права рода. Это чужеземец короля Гвинедда, аллтуд с галанасом в шестьдесят три коровы. Он также вождь, славный среди войск императора из Каэр Кустеннин, чьи легионы сейчас, как говорят путешественники, отвоевали все земли вокруг Срединного Моря, что принадлежат ему по праву происхождения от царственных предков. От этого человека многое узнаете вы о правильном расположении войск, о хитростях и замыслах войны. А кто и что такое этот человек, вы услышите от благородного Герайнта маб Эрбина, короля Дивнайнта, в свите которого он сюда прибыл.

От этих слов гнев королей быстро улегся. Кто из них не знал, что королевство императора Ривайна, что ныне сидит в Каэр Кустеннин, было некогда королевством всемирным? Невозможно счесть титулы и звания всех его подданных, так много у него консулов и бенефакторов, легатов и комесов, диктаторов и патрициев, сатрапов и сенаторов, судей и центурионов.

Снова встал Герайнт-с-Юга, чья холмистая страна Дивнайнт тянется от моря до моря. Он был одним из Трех Мореходов Придайна, и его флот вспарывал белопенные волны моря Удд вплоть до берегов Ллидау. Велика была его воинская слава, и чаще в полдень отдыхал он с разбитым щитом, а не рядом с упряжью волов. И поскольку он не признал верховной власти Мэлгона Высокого над всем Островом Придайн и Тремя Близлежащими Островами, то надо было относиться к нему с должным почтением.

— Этот человек, — объяснил Герайнт, — прибыл к нашим берегам от Срединного Моря на последнем корабле, что пришел до бурь, которые начинаются после Калан Гаэф. Он провел зиму во дворце в Дин Герайнт в Дивнайнте, и я часто и с пользой беседовал с ним Это человек великого ума и опыта во всем, что касается битв, осад и походов, и мне кажется, что мы должны прислушаться к его словам и хорошенько взвесить его совет Я вижу, что он разделяет мнение Мэлдафа, а не мое, но тем не менее он человек, чьи слова дорогого стоят. Теперь он сам расскажет вам о том, кто он такой и как он посоветует нам вести этот великий поход.

Этих слов Герайнта маб Эрбина было достаточно, чтобы чужестранца выслушали с почтением. Все сидели тихо и ждали его слов. Он стоял перед нами, прямой, как копейное древко, держась так уверенно, что можно было догадаться, что он бывал на советах королей. Он начал свою краткую речь. Из присутствующих, думаю, только Мэлгон Высокий и еще трое-четверо понимали его. Хотя потом позвали монаха переводить Остальные сдерживали свое нетерпение и сидели тихо, слушая некоторое время непонятную для них речь. Для того чтобы понять, что речь идет о делах могучих, мудрых и достойных, им стоило только посмотреть, с каким напряженным вниманием слушает Мэлгон чужеземца.

— Меня зовут Руфин, я из сенаторской фамилии Руфиев Фестиев из Этрурии, — начал чужестранец ровно и монотонно. Я понял, что все последующее — обычное вступление перед тем, как произнести речь в подобном собрании. Позднее я узнал, какие замечательные события, какой опыт стоит за этим кратким, сухим перечислением.

— Я стал солдатом на восьмом году правления прежнего императора Я служил Империи в войнах против персов, вандалов и готов. Долгое время командовал на границе с Мавританией Типгитаной, где был на посту трибуна в Септоне[63]. Позднее я служил в армии Либерия при вторжении в Испанию. Двадцать восемь раз был я награжден моими начальниками за храбрость, семь раз был увенчан золотым венком, корона ауреа[64]. Я прослужил тридцать лет, мне почти пятьдесят. Те, кто понимал, согласно кивали. Этот человек наверняка понимает в военном деле куда больше, чем любой фрайнк. Но я сомневался в том, что его знания пригодятся для нашего, придайнского, способа ведения войны. Как ты позднее увидишь, я ошибался.

Руфин продолжал Голос и поведение его изменились, что насторожило всех и заставило внимательнее прислушаться к его словам.

— Мне кажется, что войско у вас отличное, что вы мыслите умно, и то, что предлагает этот человек, — он кивнул на Мэлдафа, — в целом верно. Поход в добрых руках и провалиться не может, если только мы будем действовать быстро, если каждый командир будет в точности знать, чего от него ожидают, и на волю случая будет оставлено как можно меньше. Есть у меня одна поправка к предложенному плану, но, принять ли мой совет, решать вам, о принцепсы.

После того как монах изложил эти слова языком бриттов, короли одобрительно закивали друг другу: искренность говорившего вызывала у них доверие, а его вежливость успокоила гнев самых горячих. На меня произвела впечатление его тактичность, поскольку его искусство и опытность легко позволяли ему говорить в царственном тоне, не подобающем в присутствии чрезвычайно гордых князей бриттов, которые, чуть что, заводились Мэлгон знаком приказал ему продолжать без дальнейших остановок.

— У войны есть два основных аспекта, кои надо держать в уме, и для каждого аспекта имеется руководящий принцип. Так говаривал комес Велизарий[65], и, когда ему не приходилось делить командование ни с кем, его подход всегда себя оправдывал.

Первое. В сражении многое зависит от случая, от отваги отдельных офицеров или отрядов, от воли к победе, которую иногда и лучшему командиру не удается вселить в сердца своих солдат. Как говорится, «во всех битвах в первую очередь побеждают глазами». В великой битве при Дециме при нашей высадке в Африке наша армия угодила в искуснейшую ловушку, которую я когда-либо видел[66]. Однако брат их короля свел насмарку весь их план, поскольку слишком быстро выступил и дал нам возможность подготовиться. Его звали Аммата, и его положили на месте. Затем наши гунны прорвались на восток через Соляную Равнину и уж было подумали, будто бы день наш. Но, как оказалось, фланги были чересчур растянуты, и в следующий момент король Гелимер сам со своими основными силами врезался к нам в центр. Наш командир жезлом загонял трусливых гвардейцев Улиариса назад в строи (своими глазами видел), когда мы обнаружили, что перед нами на холме вдруг появились основные силы вандалов. Я понял, что нам конец, и наш военачальник тоже, как я видел. И что же дальше? А ничего. Атаки так и не последовало. По том мы услышали, что Гелимер был так раздавлен гибелью брата, что напрочь забыл проверить, разбиты ли мы на самом деле, и занялся похоронами брата. Велизарий, конечно же, времени терять не стал, собрал наших, которые на сей раз сражались так яростно, что мы загнали вандалов в пустыню. Итак, вы видите, что сначала враг был разбит, потом мы, затем снова враг — и все в один и тот же день! В ту ночь в Карфагене, когда мы отмечали победу великим пиром, Велизарий поздравил офицеров, указав тем не менее, что наша победа по большей части зависела от удачи. Если бы гунны не напали врасплох на Гибамунда на Соляной Равнине, если бы Аммата не был убит, если бы Гелимер умудрился справиться с горем, то тогда бы пировал здесь Гелимер, а не мы! Сами понимаете — армии весело было узнать, что пир, которым мы наслаждались той ночью, приготовили вандалы, не сомневаясь, что одержат над нами победу.

— Воистину, — ответил Мэлдаф, — непросто избежать беды, когда человек малоудачлив. Смерть и неудача постигают каждого, и никто не знает того дня, когда придут они.

— Точно. Но если сражением часто руководит удача, то еще до сражения можно подчинить ее себе. Искусная стратегия кампании решает, где, когда и на каких условиях вести битву. А в стратегии главным фактором является умение, а не удача. По крайней мере так говаривал господин мой Велизарий, и я часто становился свидетелем его правоты. Потому нашу стратегию, направление марша и место битвы мы должны особенно тщательно рассмотреть.

Мэлгон Гвинедд, взглядом утихомирив тех, кто все еще смеялся, представляя, как Велизарий пьет Геройскую Долю из котла Гелимера, приказал Руфину продолжать.

— Вот так. Теперь, господа, я прошу вас посмотреть на эту карту. Ваш примицериус[67] (если его звание таково) предложил, чтобы армия, собравшаяся здесь, форсированным маршем шла к угрожаемой крепости и подготовила ее к защите от предполагаемой атаки врага. С этим я не согласен. Мне кажется, что вы рискуете допустить кардинальную ошибку, которую, как я уверен, мой господин комес Велизарий никогда бы не допустил. «Если можешь выбирать, — говаривал он, — бей врага где хочешь, но не там, где он этою ожидает, и прежде всего не там, где он захочет». Мы знаем, что варвары намерены захватить эту крепость на вашем защитном рубеже, а вы предполагаете встретить и разбить их там. Это неверно, да будет позволено мне сказать!

Короли задумчиво воззрились на карту, согласно кивая, хотя и не могли понять, какие размышления привели этого солдата к такому заключению. Большинство вообще ни слова не понимали, говоря только на чистом бриттском, и каждый готовил красноречивое возражение, пока монах переводил. Тем не менее было ясно, что чужестранец так или иначе стоит целиком и полностью за хорошую драку, и какой она будет, решать королю Мэлгону и его советникам. Этим летом коршуны и вороны напьются крови по горло, а воинам будет хороший повод побраниться над рогами с медом. Руфин вновь повел свою речь, которую тут вкратце излагаю, поскольку ты в должное время узнаешь, как прошло сражение. К тому же, как это обычно и случается, не все пошло по плану. Руфин утверждал, короче говоря, что план Мэлдафа в целом хорош. Но жизненно важно, однако, было не оставаться на границе, как настаивал Герайнт, а искать нашего врага и заставить его принять решающую битву там, где хотим мы, и так, как хотим мы. Как уже упоминалось, в Ллоэгр ведут две дороги: через угрожаемую крепость Динайрт и та, что перекрыта неприступными стенами Каэр Виддай. Пусть Рин и Эльфин немедленно усилят первую крепость, как и предлагалось, — очень важно, чтобы враг не мог опрокинуть наш фланг, что непременно случится, если он прибудет туда раньше нас. В эго время основная армия форсированным маршем пойдет прямо к Каэр Виддай. Под прикрытием города, за который враги выдвинуться не смогут, войска подойдут незамеченными. По крайней мере на это можно надеяться. Король тогда сможет как следует построить свои войска и затем со всей поспешностью идти на столицу варваров. Тогда разумно будет ожидать, что либо Кеавлин отступит, чтобы защитить средоточие своей власти, либо (менее вероятно) продолжит осаждать Динайрт. Что бы он ни выбрал, армия быстро сможет вынудить его биться в открытом поле.

— Не думайте, что говорю я так от неопытности, — заключил он. — Долгие годы я командовал на римской границе в Африке после того, как мы ее отвоевали, и потому я многое знаю о том, что там происходило до меня. Ни одного лета не проходило, чтобы враги на нас не нападали намного превосходящими силами. И, несмотря на это, наши полководцы Велизарий и Соломон отправляли экспедицию за экспедицией, беспокоя тамошние племена и много раз побеждая их. Затем в недобрый час император назначил нашим командиром своего племянника Сергия. А вот его политика как раз и состояла в том, чтобы защищать рубежи и никогда не высовываться за них. Теперь враги выбирали место и время атаки, и результаты были ужасны.

Дела шли худо, доколе команду не принял Иоанн Троглита. Солдаты его знали и любили, поскольку он руководил ими под началом Велизария и Соломона. Они знали, что скоро им будет дело, — так и вышло. И сделали они куда больше, чем желали Вы услышите сейчас, чем это кончилось — блистательной победой на поле Като, где пали король Карказан и шестнадцать мавританских королей.

Руфин замолчал, и я заметил, как он быстро окинул взглядом слушателей. И недолгий шепот, что поднялся в палате, был явно одобрительным. Император Ривайниайд властвовал как над серединой мира, так и над восточными и западными островами, так что все, что происходило в мире, становилось в должное время известным его судьям, советникам и военачальникам. К тому же короли жаждали великой битвы, которая будет вечно жить на устах бардов и рассказчиков, а не ряда бесславных стычек по линии насыпей.

Почуяв свой успех, Руфин закончил следующими словами.

— Мне сказали, что укрепленные лимес, что лежат между вашим королевством и варварами, были построены тем самым Арториусом, чья слава дошла даже до двора императора в Византии Насколько я знаю, он переписывался с моим господином комесом Велизарием еще до осады Рима, готовясь провести кампанию в Арморике против франков, чтобы не дать их королю прийти на помощь Витигису[68]. Как я понимаю, политика Арториуса была в том, чтобы не сидеть на валах, которые его инженеры возвели как стену между вашим народом и варварами, а тревожить их далеко на их собственной территории. Если Арториус был вашим Велизарием, то кажется мне, о король, что будешь ты Иоанном Троглитой, чья стратегия вернет удачу твоему народу и Империи. Таков мой совет, прислушаетесь ли вы к нему или нет, — не полагайтесь на валы и крепости, какими бы могучими они ни были, полагайтесь на копья и мечи ваших солдат. Преследуйте врага, не давайте ему передышки, гоните его, покуда не вынудите его на битву!

Короли зашептались, не зная, прислушиваться ли к этому совету или нет, ожидая решения от Мэлгона. Я сам бросил из-под капюшона взгляд на старца Мэлдафа. Ведь это он, догадывался я, составил остроумный план, одобренный Мэлгоном, и мне любопытно было узнать, станет ли он противиться встречному плану Руфина. Но он молчал, спокойно улыбаясь и глядя, как и прочие, на Мэлгона Гвинедда в ожидании решения.

Мэлгон Высокий немного подумал, прежде чем обратиться к совету.

— Что думаете вы, бриттские князья? — спросил он после молчания, глядя на полные ожидания лица. — Укрепить ли нам ту мощную стену, что завещал нам Артур и которая более поколения служила загоном для этих язычников? Или двинуться с войском в сердце их страны и поставить все на битву?

Сразу же множеством голосов взорвался спор. Рин и Эльфин полностью были за то, чтобы без дальнейших рассуждений напасть на врага. Герайнт Дивнайнтский предлагал усилить рубежи и одновременно отправить его флот с рейдом на остров Уайт. Руфин ссылался на стратегические ошибки, допущенные имперским полководцем Нарсесом после того, как он победил готов при Монс Лактариус. Наконец, Кинлас из Роса, Наездник Медвежьей Колесницы, чью мудрость все почитали и который ничего еще не говорил, встал и высказался перед всеми королями.

— Благородные князья бриттов! — неторопливо начал он. — Предположим, что этот чужестранец прав. Наши валы и крепости сильны, и мудро поступил император Артур, когда наметил их постройку после памятной победы у Дин Бадон. Но сильнее этих валов защищала нас слава Артура, и я уверен, что именно страх перед ним держал в узде коварного Кередига, а в наши дни его сына Кинурига Затем, после побоища при Камлание, когда погиб Артур, на язычников напал мор. Теперь же, когда нет ни Артура, ни мора, мне кажется, что рано или поздно эти язычники ивисы будут искать случая разорить Остров Могущества, как во дни Гуртейрна Немощного, и снова бешеное пламя их мести будет лизать Западное Море своим огненным языком.

Стены крепки, но нет таких стен, которые невозможно было бы проломить, когда те, кто заперт в них, выбирают, где и как разрушить их. Вспомните только темницу, построенную Браном Благословенным, в которой запер он Ллассара Ллэс Гивневида вместе с его чудовищной женой Кимидеи Кимайнволл. Он созвал всех кузнецов, что были в ту пору в Иверддон, и всех, у кого были щипцы и молотки, и они навалили угля высотой с тот железный дом, который они сковали. Затем этой женщине, ее мужу и их чудовищному отродью, которое она родила, были поданы еда и питье. Когда все увидели, что они напились, вокруг дома зажгли огонь, и люди стали раздувать огонь мехами — по человеку на каждые два меха, — и они раздували огонь, пока дом не раскалился добела вокруг тех, кто был в нем. И тогда Ллассар Ллэс Гивневид и его семейство проснулись и стали держать совет посреди дома. И решили ждать, пока стены не раскалятся добела, за тем он проломил стену плечом и спасся вместе со своей же ной.

Рассказчики говорят, что эта чудовищная пара прибыла на Остров Могущества, породив новое поколение детей с золотисто-рыжими волосами, которые стали ненавистны всему Острову Могущества, поскольку они оскорбляли, нападали к оскверняли благородных мужчин и женщин. Мне кажется, что от них происходит это языческое племя ивисов, поскольку, как всем известно, у них золотисто-рыжие волосы. Как бы то ни было, даже железо Брана не смогло сдержать отпрысков великана. Лучше было бы войти в дом и убить и великана, и его жену сонными или бодрствующими.

Закончив этими спокойными словами, Кинлас из Роса вернулся на свое сиденье и снова замолчал Все, кроме одного человека, одобрили слова Кинласа. Только Мэлдаф говорил против, однако коротко и не слишком горячо. Он напомнил совету о Пророчестве Драконов, произнесенном перед Гуртейрном Немощным, которое предсказывало ему, что Белый Дракон будет разорять Остров Придайн сто и пятьдесят лет. Сто и пятьдесят лет еще не миновали, так что лучше было бы сдерживать Драконов так, как он советует, а не рисковать Монархией Придайна в неблагоприятном сражении.

Но короли и раньше слышали Пророчество Гуртейрна, и прошли ли с тех пор сто и пять десятков лет, оставалось предметом споров. Им больше был по душе рассказ Кинласа из опоясанного морем Роса, мудрого сына Овайна Белозубого. Им нравился совет Руфина, который казался воином весьма опытным и был обласкан Мэлгоном Гвинеддом.

Великий король отдал соответствующие приказания — пусть принцы Рин и Эльфин без проволочек соберут свои отряды, чтобы в нужное время помчаться без отдыха, скакать день и ночь и прибыть в крепость раньше, чем туда доберется Кеавлин. В то же время стотысячное войско бриттов пойдет как можно быстрее к Каэр Виддай, над чьими стенами развевается стяг Айниона маб Рина маб Нойтона. Там они проведут перекличку, а затем выступят, чтобы разграбить дворец Кеавлина и вынудить его воинов на битву.

Когда все дела были улажены, призвали управляющего короля Брохваэля, чтобы тот проводил королей назад в палестр, где в эту ночь будет пир. Возбужденные и ликующие короли разошлись, оставив меня и Мэлдафа в палате совета одних. Мы долго сидели в молчании, раздумывая над доской для гвиддвилла. Рука Мэлдафа потянулась было, словно чтобы двинуть фигурку, на миг зависла над доской. Затем он убрал руку.

— О чем ты думаешь, Мэлдаф? — спросил я. — О том ли, что король предпочел совет чужестранца твоему?

Мэлдаф поднялся, чтобы уйти.

— Человек может дать много советов, — спокойно ответил он. — Я посоветовал одно, чужак, которого волны выбросили на берег Дивнайнта, — другое. Как думаешь, можно ему доверять?

Я не ответил. Я не мог оторвать взгляда от короля на доске, которую называли «Прекрасноглавой».

— Все, что я могу на это сказать, — заключил Мэлдаф, — так это то, что, когда войска бриттов и ивисов встретятся в битве, Мэлгона там быть не должно Мы слышали Пророчество о Драконе, которое было произнесено посреди Острова. Если Дракон Мона будет убит в сражении, придет конец Монархии Придайна.

С этими словами ушел и он.

В тот вечер я не пошел пировать вместе с королями и знатью. Я был слишком встревожен. Комната потемнела, и доска для гвиддвилла мало-помалу засветилась серебром, вися передо мною во мраке. Наверное, таким был в своем начале мир, когда Гвидион своим жезлом собрал воедино из окружающего хаоса элементы, Гофаннон маб Дон выковал в своем раскаленном добела горне яркий небесный свод, а Ллеу Верной Своей Рукой сделал стены, в которых замкнул лишенные образа Орды Аннона. Это было прежде, чем поставил он короля в Середине и окружил его защитными фигурками. Небо было как пустая доска для гвиддвилла, черное, как вороново крыло, покуда и ему не было дано сверкающей Середины и мерцающих фигурок, свиты, хороводом вращающейся вокруг нее.

Теперь, когда среди всего этого буйства появилось упорядоченное место, необходимо было начать опасную игру, которая охранит этот мир и не даст поглотить его Полчищам Аннона — Ведьме из Иставнгона, ордам Кораниайд, Адданку Бездны. Каждый день дважды с самого начала мира белогривые жеребцы Манавиддана маб Ллира в бешенстве бросаются на скалы Острова Придайн и Трех Близлежащих Островов. И дважды в год, на Калан Май и Калан Гаэф, король Острова Могущества созывает цвет воинства Придайна, лучшие военные отряды Придайна, все они окружают короля, король и королева внутри дома, войско вокруг него внутри и снаружи, и двор закрыт. Так они ожидают приближения тех, кто собирается у темных пределов мира.

И показалось мне, что б лежавшей передо мной доске было что-то угрожающее. Так вспомнил я о другой приносящей неудачу доске для гвиддвилла Черного Человека из Исбидинонгила, которую бросили в озеро, что лежит рядом с Замком Чудес. Полумрак в комнате временами сменялся непроглядной тьмой из-за пролетавших по небу облаков, закрывающих луну, тишина опустилась на пиршественный зал короля Брохваэля Клыкастого, что был в палестре за двором, когда все короли и князья, каждый со своим отрядом, собрались вокруг сиденья короля Мэлгона Высокого, сына Кадваллона Длинная Рука.

От этого мрака, боли в глазу, от пляски теней мне показалось, будто бы фигурки на доске задвигались, играя сами по себе Король двинулся в северо-восточный угол, к краю преграды. Я увидел, что фигурка, что должна защищать его от нападающих, вдруг стала одного цвета с ними и что королю шах. В пустой комнате было страшно холодно, я задрожал и натянул на себя плащ.

Я не знаю, сколько я просидел так в ночной страже, погрузившись в думы. Перед моим внутренним взором проходили чередой те споры, которые мы слышали, и мне было трудно найти безопасный ход. Потому что на самом деле такого хода не было. Разговоры об Артуре напомнили мне повесть, которую рассказывали на Севере с том, как он ходил походом к пещере Ведьмы Ордду, дочери Ведьмы Орвен из Пени Нант Говуд, в дальние края Ифферна.

Со своим отрядом подъехал он к зеву пещеры, которую я видел своими собственными глазами. Остановившись перед ее темным зловещим входом, люди Артура стали спорить, что делать дальше Спорили они долго, поскольку об этой пещере было известно только то, что в ней много залов, переходящих один в другой. В каком из них сидит ведьма? Дома ли ее чудовищные отродья или рыщут в поисках падали по Придину? Наконец Какамури и его брат Хигвидд тайком, осторожно вошли в пещеру, не желая попасть в ловушку. В сыром зловонном воздухе пещеры висел затхлый запах разложения, ноги их скользили по гнили — останкам жертв ведьмы. В кромешной тьме у них за спиной послышался хриплый хохот — она лежала, притаившись, в расщелине. Братья набросились на нее, но она опередила их. Она схватила своими когтями Хигвидда за волосы и швырнула его наземь. Когда Какамури бросился ему на помощь, она схватила и его, и оба они вернулись к Артуру окровавленные, избитые и оборванные.

Увидев это, Амрен и Айддиль Высокий выхватили свои мечи и смело бросились в темный провал, надеясь, что ведьма еще не успела оправиться от схватки с Какамури и Хигвиддом. Но они преуспели не больше, напротив, дело для них обернулось куда хуже — они попали в ловушку, которую устроила им колдунья, и она схватила их, освежевала, высосала из них кровь, вылакала их мозг.

Мне казалось, что край ивисов за пределами Придайна как раз и есть такая пещера, и трудно представить, с чем мы столкнемся, когда войдем туда. Следует ли нам окружить ее вход и ждать, пока пещерный житель вылезет наружу, или опасливо и осторожно войти внутрь, или смело идти вперед с мечом и копьем до самых ее глубин? Каждый случай обсуждался на совете королей, и у каждого были свои опасности и преимущества.

Трудно выбрать, что лучше, пока внутри пещеры мрак. На Острове Могущества хватало яростных до безрассудства, Деятельных князей — медведей на тропе, жнецов битвы, порея сражения, которым без погребальных пиров жизнь не в жизнь, как говорит в своих песнях друг мой Талиесин. Но не ради похвальбы отвагой своей будет эта победа, если она у нас будет. Что до меня, то, когда дойдет до дела, я многое поставил бы на то, что с нами такой воин, как этот чужеземец Руфин. Если по несчастной случайности войско Мэлгона Гвинедда попадет в беду, то, чувствовал я, среди нас есть одна холодная голова, которая нам очень даже может понадобиться. С этой утешительной мыслью я, вздохнув, оставил раздумья. Но недоброе предчувствие не ушло.

И тут в темноте послышался сухой смех, и со всех сторон из окружающего меня мрака раздались визг, и бормотанье, и царапанье — словно это были те бесчисленные мыши, что опустошали поля Манавиддана в Арберте. И понял я, что придется мне иметь дело с Гвином маб Нуддом и его свитой. Я рассмеялся про себя. Фигурки на доске были расставлены точь-в-точь как я видел в Нос Калан Гаэф в зале Гвиддно Гаранхира на Севере. Я также понял, что обманщик того гляди сыграет свою старую шуточку и под покровом тьмы попытается напустить мне в глаза обманного туману.

Тем не менее я решил перехитрить Гвина маб Нудда без всяких там необычных сил, друидических, кузнечных и женских заклятий. Хозяин Дикой Охоты разгадал мои мысли и снова насмешливо рассмеялся:

— Я поставил шах твоему королю, о Мирддин, сын Морврин!

Нет уж, гневно подумал я. Всего мгновением прежде король был в относительной безопасности, а фигурки по краям доски были явно в безвыходном положении. Мысли мои, самая быстрая на свете вещь, неслись вихрем. Но, изучив доску, я не смог найти такого хода, которым король мог бы спасти себя, не видел вспомогательной фигурки, которую мог бы поставить между ним и угрожающими ему силами.

Гвин маб Нудд угадал мои мысли. Хохот его с нарастающей силой прокатился эхом по пещерам моего разума. Тошнотворный запах наполнил комнату, голова у меня закружилась, все зашаталось. Демон уселся и облегчился где-то в углу на усыпанный тростником пол, покуда черные бесенята его свиты ползали по мне в образе всяческих гнид и паразитов. Я сжался на своем сиденье. Мне отчаянно захотелось на свежий воздух, в чистую воду. Все вокруг меня было сплошным тяжелым, мрачным смрадом разложения и гнили. Дышать было почти невозможно, поскольку теперь мой мучитель, как я слышал, бурно мочился в другом углу комнаты.

Когда мое тело и все вокруг закружилось, завертелось и поплыло, я все равно продолжал смотреть, приказав себе полностью сосредоточиться на короле и соседней фигурке. Как могла игра кончиться так быстро и так странно? Я почувствовал на щеке смрадное дыхание и понял, что мой враг приближается ко мне.

Я видел, как убит был Бран
На западе, там, где поет океан, —

захихикал он мне в ухо. Я отклонился, чтобы быть подальше от этих нескладных виршей и от нелепого безобразия его похабной шайки, сосредоточившись на одном-единственном вопросе.

Но, сколько бы я ни старался, это дурацкое двустишие звучало у меня в голове, все повторяясь и повторяясь, пока я лихорадочно думал над тем, какие ходы могут предпринять вспомогательные фигурки короля. При чем тут Бран или смерть Брана? Какое отношение это имеет к нашей игре? Королевство Мэлгона, Гвинедд, также было известно как Край Брана, и люди верили, будто бы этот бог построил себе дом где-то среди белоснежных вершин зубчатых гор Эрири. Но если Мэлгону и суждено пасть в битве с ивисами, то будет это не в его родном горном краю, а где-то на зеленом юге. Как бы то ни было, Бран погиб в далекой Иверддон, за сине-зеленым Западным Морем. Возможно, демонический охотник (Ох! Вши! Я с ума сойду от их укусов!) намекает на то, как король погибнет? Как погиб Бран? Я отчаянно, вслепую пытался припомнить эту историю. Ч