/ Language: Русский / Genre:detective, / Series: Детектив-загадка

Обмани меня нежно

Наталья Андреева

Прямо с антикварного салона пропал подлинник Пикассо... На выставке элитных ювелирных украшений кто-то ловко подменил сапфировое колье искусно сделанной копией... Преступников, как все уверены, двое: мужчина и женщина. Известны даже их имена: Георгий Голицын и Екатерина Семенова. Он живет в Питере, она – в Москве, и работают они только в паре: один ворует, а другой отвлекает внимание. Разработана целая операция по их поимке, которая пока не приносит результатов. А все потому, что эти двое... друг с другом даже и незнакомы! И они вовсе не сообщники, а конкуренты! Однако сводит их сама судьба. Он представляется преуспевающим адвокатом, она – скромной сотрудницей косметической фирмы. В музее, где работает Георгий, идет проверка, Катю подозревают в убийстве, за обоими ко всему прочему следят. Но разве это может помешать внезапно вспыхнувшей страсти...

Литагент «Эксмо»334eb225-f845-102a-9d2a-1f07c3bd69d8 Наталья Андреева. Обмани меня нежно Эксмо Москва 2011 978-5-699-47642-8

Наталья Андреева

Обмани меня нежно

Автор считает своим долгом предупредить, что все события, происходящие в романе, вымышленные, любое сходство с реально существующими людьми случайно.

Картина маслом

Манеж, антикварный салон

В Москве щедро цвела весна, кое-где скромно потупившими взор бесприданницами-вишнями, а где-то и парадными свечами каштанов, погода стояла прекрасная, и центр города мгновенно заполонили толпы туристов. Они бродили по Красной площади, группами, парами и порознь, ошалевшие от солнца и пива, щелкали фотоаппаратами, стреляли видеокамерами, лежали вповалку на зеленых газонах в Александровском саду, не обращая внимания на замечания таких же разомлевших от жары патрульных, и даже пытались купаться в фонтанах.

Он шел, потея в костюме и смертельно завидуя тем, кто плещется в фонтанах. Пока размякший полусонный патруль отсекал счастливцев и заставлял их вылезти из воды, они успевали побрызгаться всласть, особенно дети. Было неимоверно жарко, но отчаянно весело. Он с завистью смотрел на мороженое, которое ели все эти праздные люди, и с тоской – на пиво, которое они пили. Он не мог себе позволить ни того, ни другого. Не потому, что денег не было. Просто он шел работать. Сейчас, в жару, позволив себе лишь расстегнуть пиджак и слегка ослабить узел галстука.

В конце мая в Манеже открылась выставка-продажа антиквариата. Там можно было не только полюбоваться на произведения искусства, но и приобрести понравившуюся вещь в личную коллекцию. Для тугих кошельков, то есть для депутатов, крупных чиновников, больших бизнесменов и звезд шоу-бизнеса назначали особый день и пускали только по приглашениям. Им принадлежало право первой ночи, они устраивали смотрины и оценивали выставку-невесту, иногда сватали, остальным же посетителям приходилось довольствоваться дамой, накануне утратившей невинность.

По залам ВИПов водили с шампанским, с переводчиками, ведь среди устроителей салона было много иностранцев, которые охотно открывали свои запасники для московских бешеных денег, без зазрения совести взвинчивая при этом цены. Все равно купят. А куда их еще девать, деньги-то? Когда они бешеные? Когда уже куплено все, что нужно и что не нужно: дома и квартиры по всему миру, «Майбахи»-«Бентли», самолеты-яхты, юные жены и совсем еще девочки – любовницы, бриллианты для них и шиншилловые шубки, образование для детей, законных и внебрачных. Теперь вот искусство. Выгодное вложение средств: антиквариат в любые времена только растет в цене. За вход ВИПы, разумеется, не платили. Они сами подарки, спасибо скажите, что заглянули в вашу лавчонку! Мы ведь и в Париж можем слетать, и в Лондон не проблема. На дом все привозите? Вот спасибо! Так и быть, заглянем.

В первый день антикварный салон был закрыт для свободного посещения. Но уже на следующий прочие равные могли купить входной билет, который, кстати, стоил недешево, и побродить по залам, насладившись сполна экспозицией. Выставка работала в Манеже целую неделю. Хотя смотреть здесь особенно было не на что.

В этом он убедился, сделав обход по залам. Бедненько, а главное, спорно. Темнят господа иностранцы, везут в Москву всякий хлам, залежалый товар в надежде на неразборчивость богатых русских. Свои коллекционеры прижимисты и подозрительны, а тут беспредел, деньги ворованные, их надо куда-то пристроить, то, что с риском добыто в обход закона, так же и тратят – с риском, с шиком, – поэтому здесь можно все. Стены завешаны сомнительными Шагалами и Айвазовскими и не менее сомнительными полотнами современных художников, некоторые даже сами присутствуют, чинно сидят за столиками в ожидании покупателя. Он с первого взгляда научился отличать менеджера от художника, продавца от творца. Взгляд у них разный, у одних циничный, а у других виноватый. А лица... Лица большей частью скучные. У всех.

Самые интересные лоты, разумеется, ушли в первый же день, на приглянувшейся ему картине Пикассо висела табличка «продано». Едва взглянув на нее, он понял: это и есть то, за чем он сюда пришел. Маленькая, размером с тетрадный лист, в плоской, почти невесомой рамке, и, без сомнения, подлинник. Чувствуется рука мастера, в пятнах черной и белой краски, казалось бы, в беспорядке усеявших крошечный холст, угадывается зимний пейзаж. А как точно передано настроение! Картина неизвестная, из ранних, когда испанский гений только-только пробовал свои силы. Как она здесь оказалась? Да какая разница? Он немного полюбовался ею, тут же решив: беру! И табличка «продано» его нисколько не смутила.

– Вась, а Вась? Давай хоть вон тот светильничек купим! Зря, что ли, перлись сюда через всю Москву? – услышал он хриплый женский бас. – Всего-то тридцать тыщ евро!

Он невольно поморщился, как и всегда, когда в библиотеке матерились, в музее плевали на пол, а в театре во время спектакля раздавался звонок мобильного телефона, и стиснул зубы. Не сейчас. Он на работе. С этой публикой скандалить бессмысленно, они на все отвечают наглым: а че? Они понимают только силу. Разбогатели и ошалели: теперь им можно все! Они и вывели формулу, согласно которой центр Вселенной есть деньги, все вращается вокруг них, и где-то там, на задворках, какое-то, блин, искусство, которому тоже надо отстегнуть. Еще вчера эта дама заботливо вытирала пыль с сиротливо стоявшего в углу торшера, а сегодня присматривает себе в многоэтажные хоромы «светильничек» за тридцать тысяч евро. Он обернулся: так и есть.

Басила насквозь прокуренная бабища, одетая во что-то яркое и блестящее. Она еще и на грудь приняла для куражу, прежде чем войти под своды храма искусства. И во что бы то ни стало желала приобщиться, хоть через «светильничек».

– Где, Люсь? – завертел бритой башкой супруг.

– Голову, блин, подними!

Бритый Вася задрал голову: над ним, прикованный к потолку цепью толщиной в руку, висел «светильничек» размером с кухню в хрущевке. Подпись под ним гласила: «Бронзовая люстра из средневекового замка. ХIХ век».

– Глянь, кака симпотная! У нас на третьем этаже темно!

– А в дверь она пролезет? – с сомнением спросил Вася.

– Вопрем!

Вася крякнул. Это означало сомнение, супруга надулась. Но к нему тут же подскочила изящная француженка и защебетала что-то на сладком своем языке, то и дело касаясь волосатой руки тонкими пальчиками в почти невесомых платиновых колечках. Зачарованный блеском разноцветных камешков и журчащим голоском, бритый Вася, еще раз крякнув, полез за пазуху. Француженка расцвела, предвкушая свой процент от сделки. Торговля шла плохо.

ВИПы прошли за один день табуном, и, мгновенно почуяв развод на бабки, тут же и схлынули. Это иностранцы до сих пор думают, что вокруг Кремля бродят медведи, а самый ходовой товар в России – валенки и лапти. Ну, еще водка, которой эти русские греются в лютые морозы. А морозы у них девять месяцев в году, вот они почти и не трезвеют. На самом же деле богатые русские давно уже прекрасно разбираются в антиквариате. У них есть свои консультанты, в конце концов, они и в самом деле могут слетать в Париж или в Лондон. Куда угодно. Но лапти в Москве еще остались. Он покосился на бритого Васю, стоявшего под «средневековой» люстрой.

– Мсье что-то заинтересовало? – цепко посмотрела на него мадмуазель. Вопрос был задан по-французски, но он прекрасно понял и ответил на том же языке:

– Нет, спасибо, мадам. Если у меня возникнут вопросы, я непременно обращусь к вам за помощью.

Она посмотрела на него с интересом, но тут же отвела глаза: еще одна парочка забрела под люстру. Надо работать, а флирт с красивым русским, так хорошо говорящим на ее родном языке, приятен, но, увы, не оплачивается.

Он тоже скользнул по женщине заинтересованным взглядом. Среди в пух и прах разряженных девиц, курсирующих по залам в поисках богатых покровителей, француженка смотрелась стильно и интриговала мужчин гораздо больше. Девицы и ему строили глазки, но напрасно. Неинтересны. Насмотрелся. Они, как яркие бабочки, окружают любую клумбу, где полно зелени. Везде, где только можно, пытаются познакомиться с богатым мужчиной, кошелек которого пухнет от долларов и кредиток. Их здесь гораздо больше, чем потенциальных женихов. Француженка же приятна тем, что, во-первых, она тут на работе. Не бездельница и хорошо образованна, раз ее взяли на антикварный салон. А во-вторых, одета со вкусом во что-то струящееся, скрывающее фигуру, колени целомудренно прикрыты, под густой темной челкой немного усталые, но умные, живые глаза.

«Я здесь на работе. И она на работе». Это был сигнал «стоп!». Женщины интересовали его всегда, и они никогда не оставались к нему равнодушными, но всему свое время. И место. Работу не стоит смешивать с удовольствием, иначе толку не будет.

Они с француженкой, как два торговых судна, встретились в заливе, кишащим праздными яхтами, и, оценив друг друга, пошли дальше, каждый своим курсом. Она к новым клиентам, а он к Пикассо. В руках у него был ноутбук. То есть все думали, что это ноутбук. И что он – деловой человек, бизнесмен, который пришел сюда тратить деньги. О! Если бы они знали правду! Какой бы поднялся переполох!

Он не бизнесмен. Он грабитель. Специализирующийся на элите и промышляющий на антикварных салонах и в прочих местах, где эта элита удовлетворяла свои постоянно растущие потребности. И он собирался выкинуть сегодня штуку, от которой у какого-нибудь толстосума хоть на время да пропадет аппетит.

У него имелся постоянно пополняемый список самых нелепых ограблений. Пополняемый тайно им же самим, но иногда и за счет других ловкачей. Даже страшно подумать, сколько в мире существует мифов! Всевозможных штампов, разного рода клише. К примеру: музей нельзя обокрасть. Каждый экспонат на сигнализации, повсюду находятся датчики, в каждом зале ведется видеонаблюдение. Расхожее мнение: легче ограбить пункт обмена валют или ювелирный магазин, чем антикварный салон.

Но вот из музейного комплекса Лувра грабители украли ювелирных изделий известной фирмы более чем на десять миллионов евро, просто-напросто разбив витрину, когда сотрудники на минутку отлучились. Зал не был оборудован ни сигнализацией, ни системой видеонаблюдения, так что поймать их не представляется возможным.

Или еще одна история. Сотрудники другого европейского музея совершенно случайно обнаружили, что в одном из залов вместо бронзовой статуэтки известного итальянского скульптора стоит ее деревянная копия. Стоимость утраты страшно даже прикинуть, скульптор сейчас безумно моден. Десятки миллионов евро кто-то положил себе в карман при помощи одной только ловкости рук.

Другой парнишка поступил еще проще. Под видом туриста посетив экспозицию, подменил уникальное ювелирное украшение стоимостью в несколько миллионов евро купленной на входе грошовой копией, и никто ничего не заметил. А двести двадцать одно ювелирное изделие знаменитых русских мастеров, загадочным образом исчезнувшее из запасников Эрмитажа? Или недавнее ограбление музея в Каире, когда пропажу картины Ван Гога стоимостью пятьдесят миллионов долларов(!) даже не отследили! Ее просто-напросто вынули из рамы и преспокойненько унесли. Чем, скажите, занималась охрана на выходе из музея? Камеры же наблюдения в зале, где висел Ван Гог, оказались чистой бутафорией. А...

А о скольких кражах умалчивают? Дабы не выносить сор из избы. Дабы сохранить миф о музеях-крепостях и антикварных салонах – неприступных бастионах. Он и сам мог бы порассказать о халатности охраны и беспечности покупателей. Взять хоть этого Пикассо. Картина будет висеть здесь до окончания салона с табличкой «продано». И менеджер уже не станет обращать на нее внимания. Продано ведь! Свой процент продавец уже мысленно зачислил на банковский счет.

Картина же очень маленькая, компактная, и стоит при этом безумных денег. Так что сам бог велел. Интересно, как выносили тридцатисантиметровую статуэтку? В рюкзаке, что ли? Он невольно улыбнулся. Ноутбук – хорошая идея. В нем как раз найдется местечко для этого маленького полотна. И никто никогда не узнает, как и куда оно исчезло. Пишите письма Пикассо, господин олигарх, жалуйтесь! Почему ж ты, испанец, жадина такая, поскупился на холст?

Он, нащупав рукой замок «ноутбука», шагнул к картине и замер. Твою мать! Вместо нее на стене висела картонка, испачканная разноцветными кляксами, даже не копия, а просто мазня. Дешевая имитация, чтобы только дырку на стене закрыть. А на этой дряни прилеплена издевательская табличка: «Продано». И никто ничего не замечал! Девушка-менеджер лихо обрабатывала очередного «Васю», а посетители делали вид, что любуются «Пикассо».

Ну и публика подобралась сегодня! Либо «Васи» с «Люсями», либо длинноногие девицы с голыми пупками. Где же вы, ценители искусства? Взять хоть вас, дамочка. Белая моль, серая мышь. Юбка до пола, челка до бровей, губы, давно забывшие вкус помады, и тело, никогда не знавшее мужчины. Вы бы еще с мешком для картошки сюда пришли! Это же не сумка, а нищенская котомка, туда только милостыню класть. Дома вас ждет кастрированный кот, обезжиренный кефир и фильм без постельных сцен. Но в искусстве-то вы должны разбираться при такой-то внешности, черт вас возьми! Что вам еще делать, как не по антикварным салонам шляться? Что ж вы-то молчите?

У него в душе все кипело от возмущения. Надо же! Украли картину, которую он уже считал своей! Жулики! Куда только мир катится? Она ведь только что была здесь! Он может в этом поклясться! Во время его первого «пристрелочного» прохода по антикварному салону картина была на месте! Подлинник, а не эта отвратительная мазня!

Значит, она еще здесь. Он сглотнул и почувствовал, как рука, державшая ноутбук вспотела. Надо воровку найти. То есть вора. Того, кто стянул Пикассо. И заставить с ним поделиться. В конце концов, это была его идея. В самом конце зала он приметил еще один ноутбук и пошел следом за ним. Похоже, у кого-то мозги тоже работают в правильном направлении.

Ноутбук шел к выходу. Все правильно, дело сделано, оставаться здесь дальше не только бессмысленно, но и опасно. Удачливый конкурент двигался быстро, но у самой рамки металлоискателя он догнал-таки ускользающего от него Пикассо. Так вот ты какой, грабитель! Какое-то время он внимательно изучал конкурента и прикидывал, как будет действовать, чтобы заставить того поделиться. Конкурент между тем спокойно положил спрятанного от посторонних глаз Пикассо на столик, у которого возвышался дюжий охранник, вынул из карманов ключи от машины, от дома, мобильный телефон, потом другой, брякнул все это на крышку ноута и шагнул в рамку.

– Ноутбук откройте!

Он невольно вздрогнул. Нет, это не ему, это господину, который пришел сюда с ноутбуком первым. Охранники поступили так же, как и гаишники, когда по трассе мчатся два спортивных автомобиля: тормознули первого, кто превысил скорость. Два господина с ноутами, стоящие друг за другом, вызвали у них подозрение.

– Что, простите?

– Я говорю, штучку вашу откройте.

Вор всегда рискует быть пойманным. Да еще с поличным! Жаль. Идея с ноутом была неплоха.

– Пожалуйста! Только я не понимаю: в чем дело? К вам что, теперь деловым людям и не заходить? Я без ноута, как без рук! Это мой офис! У меня бизнес!

Господин говорил раздраженно и всем своим видом показывал недовольство. Распихав по карманам ключи и мобильные, разгневанный бизнесмен рванул крышку своего офиса:

– Нате! Смотрите!

Это и в самом деле был ноутбук. И никакого Пикассо.

– Ой, разрешите.

Он почувствовал толчок в спину. Белая моль тряслась и вытягивала шею, высматривая кого-то за рамкой.

– Моя мама... Случилось... ужасное... позвонили... – лепетала она, прижимая к тощей груди нищенскую котомку.

– Проходите уже, женщина! – рявкнул охранник.

– Спасибо.

Она нырнула в рамку, так и не расставшись с котомкой, серая мышка, напуганная до полусмерти неожиданным звонком заболевшей матери.

– Безобразие! – выругался господин с ноутбуком, которого она, выходя, задела котомкой. – У вас там что, кирпич?

– Извините, – пробормотала моль и кинулась к кому-то, маячившему между колоннами.

– Я буду жаловаться! – заявил бизнесмен. – Среди организаторов салона – мои друзья! Я просто не успел вместе с ВИПами! У меня вообще приглашение! Вот! – господин сунул под нос охраннику именное приглашение, и тот смутился:

– Извините.

– В ж... засунь свои извинения!

Бизнесмен, матерясь и мигом превратившись из респектабельного господина с дипломом Гарварда в разбогатевшего бандита, красный от злости, выскочил на улицу.

– Открыть? – спросил он у охранника, кладя ноутбук на только что освободившийся столик.

– Не надо, – буркнул тот. – Проходите.

Он, досадуя, шагнул в рамку. Такой подарок судьбы, и надо же! Впустую! Все складывалось как нельзя лучше, и вот вам, пожалуйста! Его опередили!

И кто? Девушка с рюкзачком, на котором болтается плюшевый медвежонок? Парень в наушниках, мотающий головой в такт льющейся оттуда музыке? Пожилая дама в шляпке с поникшим зеленым пером? Да кто угодно! Он сделал ошибку, пойдя за ноутом. Но машинально все же продолжал за ним идти.

Бизнесмен сел в большую черную машину, рядом садилась в такси белая моль. В такси?!

– Девушка!!! Эй ты!!! Стой!!!

Поздно. Она исчезла, а вместе с ней и Пикассо. Он был в бешенстве. Сам же создал ситуацию, которая помогла воровке! Она искала нестандартный ход, чтобы выбраться из салона с ворованной картиной, и тут же сообразила, что два господина с ноутами, стоящие друг за другом, отвлекут охрану. Она ловко вклинилась между ними, разыграла сценку с больной мамой и сорвала куш.

– Ах ты...

Кастрированный кот, как же! Тебя дома ждет волосатый жеребец! Которому ты в клювике принесешь Пикассо! Картина, кстати, немалых денег стоит! Черная икра тебя ждет! Шампанское! А на закуску крутое порно! Будь ты неладна, мышемоль! Все – маскировка. Юбка, парик, очки, котомка. Черт тебя знает, какая ты на самом деле? Но – хороша!

Он машинально потрогал наклеенные усы и поправил затемненные очки с диоптриями, одернул пиджак. В обычной жизни только контактные линзы и спортивный стиль. Ты никогда меня не узнаешь, если мы вдруг встретимся еще раз, мышемоль. И я тебя не узнаю.

Ладно, проехали. Он поднял руку, ловя такси. И невольно хмыкнул, вспомнив, как народ ходил вокруг мазни на картонке, понимающе цокая языком. Пикассо он тут же занес в свой список самых нелепых ограблений. Интересно, а покупатель заметит, что приобрел гм-м-м... подделку? Или картина войдет в историю в том виде, в каком она сейчас есть? Всякое бывает. И где же, черт возьми, теперь подлинник? Он ведь может и ошибаться насчет мышемоли. И воровка все-таки бабушка с пером на шляпке. Или меломан?

* * *

Петербург, выставка эксклюзивных ювелирных украшений

Она предвкушала великий день. День своего триумфа. Все было продумано до мелочей, никогда еще она так не готовилась к очередному «делу». Хватит случайностей, не будем больше полагаться на судьбу! Отныне никакого риска и, упаси боже, экспромта. Имея такие деньги, уже не хочется сесть в тюрьму.

Из всей коллекции драгоценностей она выбрала роскошное колье: сапфиры в россыпи бриллиантов, словно незабудки в каплях утренней росы. Цвет просто потрясающий! Как правило, сапфиры гораздо темнее, есть почти черные, они стоят дорого, но совсем не хороши. Лично она такие не носит, хотя синий – ее цвет. Синий и голубой. Оставить бы его себе. Это колье – редкость. Красота необыкновенная, и сапфиры в нем уникальные. Что за цвет! Но...

Нельзя. Она тяжело вздохнула. Это ее работа, а не поход по ювелирным бутикам. От колье надо будет избавиться, и как можно скорее.

Когда она заказывала по каталогу копию, знакомый ювелир, как всегда, не задал ни одного вопроса.

«Когда-нибудь я провалюсь. Из-за этого ювелира или из-за кого-то другого, кто делает для меня копии. Но я с самого первого дня, с первого экспоната, который перекочевал в мою сумку, это знала. Разве у меня был выбор?»

Вращаясь в высшем свете, она давно пришла к выводу: в этой стране честно не живет никто. Да это и невозможно. На модные курорты летят полные самолеты, и в бизнес-классе все кресла заняты. Места в самых дорогих отелях раскуплены загодя, если и остались номера, то самые дешевые. В дорогих ресторанах вечерами нет ни одного свободного столика, на платные факультеты престижных вузов, где обучение стоит немалых денег, бешеный конкурс. Элитное жилье расходится влет еще на стадии котлована. Может, скажете, что все эти люди свои деньги заработали! Трудились в поте лица, и вот вам результат!

Тогда что же с ней-то не так? Трудилась и в поте лица. По-всякому. Умна, хороша собой, сговорчива, предприимчива. В свое время от отчаяния готова была и в постель с начальником лечь, от которого зависело повышение. На все готова. Какие уж тут принципы? Мама тяжело больна, отец без работы, ребенку надо учиться, а мужа нет. Берите от меня, что хотите, хоть бы и меня саму! Но потом поняла: толку-то? Прибавка солидная, но этих денег все равно не хватит. Уйдут, как в песок, а нужен доход постоянный, и немалый. Не зарплата в фирме у какого-нибудь дяди, и не жалкая подачка из госбюджета. Откуда они берутся-то? Богатые, успешные, без жилищных и материальных проблем? Ноги длинные, зубы белые, лица загорелые. Откуда-а?! Такое ощущение, что они уже рождаются со всеми атрибутами роскоши. Все о них: фильмы, книги, статьи в глянцевых журналах, сплетни. И нигде нет главного: как? Как всего этого добиться? Дайте рецепт, вы, успешные? Откуда деньги? Самолеты-яхты откуда?

«Я всю жизнь работала. Работала, работала, пахала, в общем, вот и...»

Нет, милая, врешь ты все. Трудами праведными не наживешь палаты каменные. Не в этой стране. Особенно тяжело одинокой женщине, которой надо кормить большую семью. Тут придется либо сгореть на работе за каких-нибудь пару лет и умереть нищей, либо найти способ за эти же два года подобраться к большим деньгам и сорвать куш. И спокойно доживать остаток дней где-нибудь за городом, в уютном коттедже, в окружении своей большой семьи. Она выбрала второй вариант, и вопрос денег был решен. Оставалось найти способ, как разжиться за счет тех, кто уже разбогател.

Она никогда не украла бы в универсальном магазине, не обманула бы старушку, выманив у нее пенсию, не надула колхозника, продающего овощи из своего подсобного хозяйства. Она даже терпела, когда ее обвешивали на рынке или обсчитывали в магазине. Видела это, но говорила себе: заплати. Пусть и у них будет праздник. Она не трогала своих.Напротив, всегда давала им заработать. Но этих людей, из бизнес-класса авиалайнеров, из дорогих ресторанов, из элитных вузов и трехэтажных коттеджей в заповедной зоне, сам бог велел пощипать. Они от этого не обеднеют.

Ни к кому конкретно она не испытывала неприязни и (упаси боже!) вражды. Мало того, она сама была одной из них. Этого требовала специфика ее работы. Иначе кто бы ее пустил на выставку-продажу эксклюзивных ювелирных украшений? Кто дал бы ей приглашение и каталог?

Она любовно погладила разложенное на черном бархате колье. Сначала были картины. Просто картины. Ей казалось: заимей всего один подлинник, удачно его продай, и больше уже ничего не надо. Но расходы все росли и росли. Ей требовалась «спецодежда», чтобы повсюду быть своей. А для того чтобы войти в высшее общество и получать приглашения на все эти элитные салоны, надо было водить в дорогие рестораны нужных людей. Да и прикрытие, бизнес, которым она якобы занималась, требовал больших вложений. Там, за фасадом, пустота, одни только расходы, но если дом из мрамора, да еще с позолотой, никто и не заподозрит обмана. Она старательно золотила фасад, за которым зияла пустота.

Сначала был павильончик в одном и торговых центров, почти у стен Кремля. Сувениры для иностранцев: матрешки, иконы, шапки-ушанки... Она, не скупясь, вкладывала деньги. Половина всех «заработанных» денег уходила на этот проект. Размеры ее детища росли, ассортимент менялся. В конце концов, она стала владелице галереи, в которой выставлялись для продажи привлекательные с коммерческой точки зрения картины, а среди посетителей мелькали медийные лица.

Что же касается драгоценностей... Все началось с того, что в лавчонке одного из универсамов она приобрела копеечные серьги. И надела их с норковой шубкой. Случайно получилось, просто ничего другого под рукой не оказалось, а она спешила.

– Не боитесь с такими серьгами по магазинам ходить? – спросила продавщица, заворачивая в упаковочную бумагу коробку с дорогим коньяком.

– Что?

– Серьги, говорю, у вас роскошные. Сразу видно: бриллианты.

Она чуть не рассмеялась. В самом деле, кто может подумать, что в ушах у дамы в шикарной норке, покупающей дорогой французский коньяк, грошовые серьги? Потом она случайно увидела в ювелирном магазине точь-в-точь такие же, но с бриллиантами. Она их купила и ради интереса во время выходов в свет надевала то дешевую имитацию, то белое золото с россыпью драгоценных камней. Разницы никто не замечал. Напротив, больше хвалили подделку.

А, простите, кто такие любовницы олигархов? Девочки, прямо со школьной скамьи подавшиеся в элитные проститутки. Не все, конечно, а зачем нам все? С десяток юных провинциалок, еще не обтесавшихся в столице, вполне достаточно, чтобы преуспевать. Что они видели в жизни? Их привели за ручку в ювелирный бутик и сказали, что брать надо здесь. Они ленивы, учиться не хотят, во всем полагаются на своего богатого любовника и его консультантов. А любовник настолько занят, что отваливает деньги, не считая, лишь бы к его бесчисленным проблемам не добавилась еще и эта: ездить с девочкой по магазинам.

Что же касается консультантов... Быстрый взгляд в зеркало. Да вот же он, консультант, перед вами: икона стиля, обладатель всевозможных сертификатов, дипломов, рекомендаций. Обращайтесь! Она любовно погладила колье. А хорошо получилось! Завтра оно украсит чью-то нежную шейку. А настоящее колье ляжет в этот бархатный футляр на черный день. Большая семья требует больших расходов.

...Колье презентовала самая красивая из манекенщиц. У нее были огромные голубые глаза-топазы в золотой оправе густых ресниц и длинная белая шея. Такая красота не требует украшений. Эта девушка сама украсит любое колье. На ней и подделка засияет, словно небесная радуга.

Она с умилением глядела на красавицу манекенщицу. Сама же предпочла одеться попроще. Это не ее бал. Она здесь в роли злодейки, не королевы, не Золушки и даже не доброй феи, которая проводила ту на бал. А злодейке не стоит привлекать к себе внимание. Поэтому она надела скромный парик, (короткая стрижка, неброский цвет), спрятав под ним свои роскошные волосы, глаза скрыли стекла огромных очков, фигуру мешковатое платье. В Питере ее мало кто знал, и она с удовольствием стояла в уголке с бокалом вина в гордом одиночестве.

Вечер удался. Официанты в белых перчатках разносили шампанское, нежно пели скрипки, томительно – виолончель. Какая высокая нота! Ура! Что ж, все замечательно! Все так утонченно! Гости, кажется, довольны. Наступил момент... Она сделала маневр по направлению к одному из стендов. Драгоценности теперь лежали на бархатных подушечках, дожидаясь своего покупателя. Одно движение руки и...

Что такое? Она оторопела. Колье только что было здесь! Она поклясться может, что когда в первый раз, примериваясь, курсировала по выставочному залу, небесного цвета сапфиры в окружении бриллиантов мирно спали в черном бархате! И вот их нет! Какое коварство! Она так готовилась, доставала приглашение, каталог, заказала шикарную копию, а его просто-напросто взяли и умыкнули!

И тут она похолодела. Сейчас охрана поднимет тревогу. Кто знает? А вдруг элитных гостей попросят вывернуть карманы? Как минимум открыть сумочки. Ее рука, сжимающая усыпанный стразами клатч, похолодела. Она оглянулась, не видит ли кто, и незаметным, до автоматизма отработанным жестом вынула оттуда колье.

– О, боже! – раздался вдруг отчаянный крик. – Колье! Оно пропало! Охрана!

Главный распорядитель, надутый господин в белоснежной манишке, разом утратил всю свою респектабельность. Руки у него тряслись, лицо было красным, мокрая от пота прядь волос прилипла ко лбу.

– Вы об этом? – она, очаровательно улыбаясь, сняла с шеи сапфировое колье. – Я просто взяла его примерить. Я сделала что-то не так?

– Все в порядке, мадам.

Его лицо постепенно принимало нормальный цвет.

– Простите меня!

– Не за что извиняться, мадам. Быть может, вы хотите его приобрести?

«Хотела, – со злостью подумала она. – Приобрести, да. Но кто-то «приобрел» его вместо меня. Нет, каков мерзавец! Или мерзавка?»

– Я подумаю. А пока положу колье на место.

Она опустила украшение в уютное гнездышко из черного бархата. Как будто тут и было.

«Надо уносить ноги. А ведь оно все еще здесь. Кто?»

Инцидент с колье публика оставила без внимания. Тут все что-то примеряют. Это же выставка-продажа. И случайных людей на ней нет, только по приглашениям, поэтому организаторы абсолютно спокойны.

«Неужели кто-то из гостей? – напряженно думала она, исподтишка разглядывая публику: мужчин в дорогих костюмах и дам в вечерних туалетах. «Выходит, не одна я здесь злодейка? Есть еще один ловкач. Или ловкачка. Кто?

Дама в алом глубоко декольтированном платье, с огромными рубинами в ушах и на пальцах холеных рук? Господин в костюме от Версаче? Хорошенькая девушка, которая все время хохочет, вскидывая голову, так что бриллиантовые каскады в ее ушах раскачиваются и рассыпают искры?».

Она терялась в догадках. Обиднее всего было то, что она вору помогла. Прикрыла кражу искусно сделанной копией. Какие убытки! Только попадись ты мне, зараза!

Один из музыкантов, поклонившись гостям, не спеша зачехлил свой инструмент. Она скользнула по нему безразличным взглядом. Типичный скрипач. Интеллигентное лицо, очки, длинные тонкие пальцы.

И вдруг она поймала на себе его насмешливый взгляд. Очки были с затемненными стеклами, но она этот взгляд почувствовала всей кожей.

Скрипка направилась к выходу.

«Он». Она была полна решимости заставить его поделиться.

– Одну минутку мадам, – остановил ее элегантный седой мужчина.

– Что такое?

– Как вы находите, Ирочке идет это колье?

Она с досадой посмотрела на Ирочку. И почему именно у нее отец, или кто он ей там, спрашивает совета?

– Вы его примеряли. Ирочке показалось, что вам больше подойдут изумруды. А вот ей к лицу именно сапфиры. Вы не находите?

Скрипка уходила.

– Да, хорошо, – пересилив себя, сказала она и с улыбкой посмотрела на Ирочку, примеряющую колье. – Ей и в самом деле идет.

– Значит, берем? – подмигнул Ирочке седой господин.

– Ну, я не знаю... Мне больше нравится жемчуг...

– Берем! И жемчуг тоже! Спасибо вам, мадам, за консультацию.

– Не за что.

Она, наконец, освободилась и кинулась в погоню за скрипкой. В футляре лежало ее колье. Она была в этом уверена. Поздно. Его уже и след простыл. Она рассеянно глянула в программку, где прочитала: «Струнный квартет». Перевела взгляд на музыкантов в центре зала и машинально их сосчитала. Четверо. Квартет и есть. Почему никто не обратил внимания на то, что какое-то время играл квинтет? Что был еще и пятый? А он и не играл. Он просто стоял у них за спиной, рядом со стендом, где было выставлено на продажу колье. А, может, и играл, но делал это так тонко, что никто не заметил фальши. Даже сами музыканты его не сдали.

Какой ловкач! Ты такой же скрипач, как я балерина! Она просто кипела от злости. Потом вдруг неожиданно улыбнулась: это ограбление войдет в историю как одно из самых нелепых. Копию сделал один, а украл другой, причем эти двое не сговаривались. Если, конечно, когда-нибудь выяснится, что камни в колье подделка. Сейчас Ирочке вручат сертификат, подтверждающий подлинность купленного ею ювелирного украшения.

День впустую. Где ты, Скрипач? Усы, очки, зализанные волосы, интеллигентное лицо, длинные тонкие пальцы – это все антураж. На самом деле ты не такой. Хотя длинные пальцы и интеллигентность трудно сыграть. Аристократизм у тебя в крови. В тебе, Скрипач, чувствуется порода. Жаль только, что мы никогда друг друга не узнаем, если вдруг встретимся где-нибудь случайно. На каком-нибудь модном курорте, в дорогом ресторане или в салоне самолета, уносящего нас к теплым морям.

Прощай, Скрипач!

* * *

Год спустя...

– Я рад, что мы, наконец, объединили свои усилия.

Хозяин огромного кабинета говорил это через силу. Привлечь к расследованию сотрудников ФСБ значит унизить лично его и его коллег. Не справляетесь, мол, а еще профессионалы! Настоящие профессионалы у нас, знаете, где работают? Так вот смотрите и учитесь!

Они, видимо, почувствовали его раздражение, потому что старший по званию из троицы фээсбэшников, влившейся в группу по расследованию громких краж антиквариата, примирительно сказал:

– Вы напрасно обижаетесь. Можно без чинов? Как коллега коллеге? – Он кивнул. – Так вот, хозяину стукнули. Был звоночек. Страховщики отказываются работать с антикварными салонами. На днях одна крупная страховая компания выплатила огромную сумму устроителям салона: пять миллионов евро. Украли картину Шагала. А ее застраховали именно на такую сумму. Это сильно испугало остальных. А с месяц назад депутат Госдумы поднял скандал. Обнаружил, что любимое сапфировое колье его дочери – фальшивка.

– Надо еще выяснить, откуда у депутата деньги на сапфировое колье, – мрачно сказал хозяин кабинета.

– Это не наше дело. На то есть комитет по борьбе с коррупцией. Кстати, колье он купил год назад.

– Что ж только сейчас хватился?

– Это опять-таки нас не касается. Наше дело обеспечить безопасность тех, кто думает о народе. А народ должен приобщаться к большому искусству. Ходить на выставки, – сотрудник ФСБ невольно поморщился, – в галереи. Куда там еще, а? Федя?

– В театры, – подсказал квадратный Федя.

– И туда тоже. В общем, отвлекаться. Тьфу! Развлекаться. Друг Хозяина, имя которого, я думаю, называть не стоит, хочет сделать людям приятно, да и себе не больно, поэтому решил устроить в Питере постоянно действующую выставку. Всякие там Шагалы... Федя, кто еще?

– Левитан! – вытянувшись в струнку, рявкнул Федя.

– Постой... Так он же давно помер!

– Они все померли. Кто раньше, кто позже, – вздохнул хозяин кабинета, все еще пребывая в мрачном настроении. Похоронном.

– А как же он тогда будет вести салон? То есть галерею? Тьфу ты, выставку! В записи, что ли?

– То диктор. Юрий Левитан. А то Исаак Левитан, – тихо сказал до сих пор молчавший третий. В отличие от Феди он был худ, застенчив, с мягкими чертами лица и какой-то виноватой улыбкой. Непонятно, как он вообще затесался в ряды фээсбэшников. Все с той же виноватой улыбкой третий пояснил: – Исаак Левитан – художник-передвижник. Ему особенно удавались пейзажи. «Золотая осень», к примеру. Очень известная картина.

– Не люблю я это искусство, – поморщился его начальник. – Вот ты, Громов, и бери на себя работу с экспертами. Раз так хорошо разбираешься в живописи.

– Есть!

– В общем, был звонок. Выставку отказываются страховать, а без этого ее открыть никак нельзя. И, в конце концов, они правы. Проще поймать вора...

– Воров, – поправил хозяин кабинета. – Мои люди хорошо поработали. Похоже, все кражи – дело рук преступной группы в составе двух человек, мужчины и женщины. Один отвлекает внимание, другая совершает кражу. Заменяет раритет подделкой. Они все время меняют внешность, прекрасно разбираются в психологии людей, используют нестандартные ситуации.

– Бонни и Клайд? Сладкая парочка бандитов?

– Вроде того.

– Так почему же их до сих пор не задержали, раз все про них известно?

– Во-первых, известно далеко не все, – тяжелый вздох. – Они живут в разных городах, один в Питере, другая в Москве. Друг с другом не общаются, делают вид, что незнакомы. Канал связи не известен, следовательно, доказательств нет. И за руку никого из них не поймали. Невозможно ведь предугадать, кто на этот раз украдет, а кто будет только отвлекать внимание, он или она. Пока нам не удалось разгадать ни одну их комбинацию. Мы думаем, как это сделать.

– Давайте совместными усилиями попробуем разработать операцию, в результате которой и доказательства будут, и полная ясность, кто есть кто, и выставка в Питере, наконец, откроется. Громов?

– Я здесь.

– Займись.

– Есть!

Репин. «Не ждали»

– Привет! Я дома!

Наконец-то! Все пробки в Москве собрала! И вот он, сладостный дом! Она счастливо улыбнулась, открывая входную дверь, и сказала сама себе:

– Заходите, дорогой Карлсон, ну и ты, Малыш, так и быть, проходи... Кстати, где ты, Малыш? Эй? Ничка? Где ты? Где все?

В доме было тихо. Вообще-то этот дом предмет ее гордости, родившийся в безумных мечтах, когда она с крохотной дочкой ютилась на съемной квартире, а родители еще не переехали в Москву, жили в другом городе. Когда у них еще не было Таси, а Костик не поступил в институт. Тогда она мечтала объединить всю семью и построить для них огромный светлый особняк. В котором они будут жить долго и счастливо.

Теперь она живет в доме своей мечты вместе со своей семьей. Большой, да. И дружной. Но такое ощущение, что все домочадцы дружат против нее. Против кормилицы. Против автора проекта под названием «Большая дружная семья Семеновых». Вместо того, чтобы встретить ее, уставшую, с работы за накрытым для ужина столом, задать положенные в таких случаях вопросы, что да как, поохать, успокоить, посочувствовать наконец, они все ушли по своим делам. Их нет дома. Ни-ко-го.

«Что я сделала не так?» Ее всегда мучило чувство, что с ней не все в порядке. Не так, как с другими. На Боженьку жаловаться грех, наделил ее всем, о чем только можно мечтать, стройной фигурой, не склонной к полноте, красивыми, хотя и не очень длинными ногами, роскошными волосами, большими глазами. И про ум не забыл, спасибо ему, ум у нее острый, быстрый, память великолепная. Почему же возникает чувство, что, наделив всем этим, ее в то же время ополовинили? Забрали что-то важное, а что, она, хоть убей, так и не может понять. Потому и дом пустой – все ушли. Сбежали. Чтобы не выслушивать ее отчета о прожитом дне, не сочувствовать, не утешать. Они уверены, что ей этого не надо. Ох, как надо!

Она скинула туфли и прошла на кухню. Зря грешила на домочадцев: ужин на плите. Кастрюля заботливо укутана махровым полотенцем, чтобы не остыла.

– Я сейчас сделаю салат.

Она вздрогнула и обернулась: папа.

– Что-то ты подзадержалась, дочка.

– Пробки, – виновато сказала она.

Почему-то она всегда чувствовала себя виноватой. Кладя каждый месяц в «шкапчик» деньги на расходы, краснела от стыда. Ведь они не знали, что это за деньги. Уезжая утром на работу, виновато говорила, что вернется поздно. Выходя в субботу из своей спальни только к обеду, тут же начинала оправдываться, что за неделю сильно устала. И виновато смотрела, как Тася разогревает еду специально для нее. Ей никто не смел отказать. Она имела право требовать. Потому что все они, мама, папа, Тася, Ничка, Костик жили за ее счет. На деньги, которые она... Впрочем, неважно.

– Тебе помочь? Давай я разогрею плов, – засуетился папа. Пожалуй, он один чувствует себя неловко. Хотя ему-то уж точно не в чем оправдываться. Так получилось.

– Так получилось, – сказала она вслух. И, с благодарностью принимая от него тарелку с пловом, спросила: – А где все?

– Костик уехал с друзьями. – «Это понятно». – Ничка ушла в гости, бабушка, разумеется, пошла с ней. – «Разумеется!» – Тася отправилась к соседке смотреть ее посадки.

Это тоже в порядке вещей. Тася – давняя мамина подруга. Они из одного города. Про Тасю в семье говорят: «Человек со сложной судьбой». Сложная судьба заключается в том, что Тася ни дня не работала, поэтому получает теперь «минималку», на которую прожить невозможно. А не работала Тася, потому что у нее были мужья. Они ее содержали. Только не надо думать, что она какая-нибудь утонченная красавица, а ее мужья были знаменитыми актерами, режиссерами, на худой конец научными работниками. Вовсе нет. Первый был строителем, кажется, бригадиром. Второй подвизался слесарем в каком-то ЖЭКе. Третий вкалывал дальнобойщиком и все время уходил в рейсы. Из одного он так и не вернулся, встретил любовь всей своей жизни, а Тасина была разбита. К тому времени ей стукнуло сорок, она утратила свою и без того неброскую красоту и осталась на бобах. Четвертого мужа для нее не нашлось, и карьера содержанки для Таси завершилась. Образование у нее было средненькое, то есть много-много лет назад Тася окончила техникум, сама уже не помнила какой, и на работу ее брали только в торговлю. Детей у нее, к счастью, не было ни от одного из мужей. За последующие пятнадцать лет она промотала машину, оставшуюся от дальнобойщика, почти всю мебель, подарки бывших мужей и что-то там не сложилось с торговлей. В итоге Тася задолжала своим работодателям фантастическую сумму. Ей пришлось продать квартиру, часть денег ушла на погашение долга, оставшуюся Тася быстренько промотала. Со съемной квартиры ее попросили, а родственники приглашать к себе не спешили.

И тут ее подруге, заболевшей раком, как раз потребовалась сиделка. Они дружили давно, еще с техникума, в котором вместе учились, и потом все время перезванивались. И Тасе было сделано предложение, от которого она не смогла отказаться. Так она появилась в доме Семеновых. Из родного города переехала в Подмосковье, в только что отстроенный большой и светлый коттедж, где ей выделили комнату на первом этаже. С тех пор прошло пять лет. Маме уже не нужна сиделка, но Тася успела стать членом семьи и никуда отсюда не съедет.

В принципе глава семьи ничего не имеет против Таси. Сама она все время на работе или в разъездах, а в доме требуется помощница по хозяйству. Маме сделали сложную операцию, и врачи велели ей беречься. Проблема в том, что помощница по хозяйству из Таси никакая. Она ленива и болтлива, хотя умеет все. Но заставить ее что-либо сделать надо еще суметь! Таисия Семеновна (почти Семенова!) моет пол, как английская королева в изгнании, с таким видом, будто все, кто ходит по этому полу, ее нижайшие подданные. С таким же лицом стоит у плиты или драит кастрюли.

И еще у Таси есть одна маленькая слабость. Она не прочь пропустить рюмочку-другую. А поскольку в доме Семеновых никто не пьет, у кормилицы важная и ответственная работа, у ее мамы рак, у Костика спорт, отец всех возит, а Ничка еще маленькая, Тася ходит по соседям. Она водит дружбу со всеми окрестными домработницами и с тещами, которые живут в домах богатых зятьев на правах экономок, а также со свекровями, которых эксплуатируют разбогатевшие снохи. Но таких, надо признаться, мало. Балом в коттеджном поселке «Забава» правят мужчины, а женщины у них на коротком поводке. Поэтому Тася, наскоро переделав домашние дела, садится на телефон и выясняет, кто на сегодняшний день свободен. То есть готов составить ей компанию. По рюмочке, под сериал, сплетничая о соседях, а если нет новостей, то о звездах, благо всегда есть о чем. Свадьбы-разводы-болезни-похороны и, разумеется, скандалы в чужих семьях занимают все свободное Тасино время. А она старается, чтобы его было как можно больше. И, надо признать, весьма в этом преуспела. Рис в плове сегодня почти сырой. Отругать? Завтра об этом узнает весь поселок. Лучше промолчать.

Костик. Брат. Младший, у них большая разница в возрасте. Ей хорошо за тридцать, а Костик еще студент. Мама родила его в тридцать восемь. Костик долгожданный, балованный, обожаемый сынок. Он все еще ребенок, несмотря на то, что над верхней губой пробиваются темные усики, на животе такая же темная дорожка густых волос, и ниже все в полном порядке: Костик в состоянии иметь собственных детей. Он хорошенький, как Купидон, беспечный и бесшабашный. Делать он ничего не умеет, но зато у него куча друзей, которые тоже ничего не делают, но знают толк в развлечениях. Характер у Костика легкий, на него просто невозможно сердиться.

«Могло быть и хуже», – думает она о брате. Хуже, это когда пьяница, или наркоман. Или игрок. А Костик даже не курит. И он не игрок. То есть Костик играет в футбол, волейбол, баскетбол, хоккей. Даже в регби. В бильярд играет, но никогда на деньги. Он на редкость спортивен и в рот не берет спиртного. Исключение составляет спортбар, где Костик со своими многочисленными друзьями иногда проводит вечера и может пропустить кружечку-другую пенного. Но не больше. Он где-то учится, она уже позабыла где. Костик без конца берет академический отпуск и как-то выкручивается, когда приходит очередная повестка в армию. Разумеется, он так занят, что нигде не работает. Некогда ему.

Ничка. Дочь. Полное имя Вероника. Вероника Семенова. Еще совсем ребенок, не как Костик, а по-настоящему. Ничке девять, ее каждое утро возят в школу то дед, то Костик. С Костиком они не как племянница с дядей, а как сестра и брат. Они друг друга обожают. Она, вечно занятая делами мать, с ужасом думает, что же вырастет из девочки, которую воспитывает Костик? Даст бог, удачно выйдет замуж. Это ее тайная мечта: Ничка выходит замуж за олигарха. И все проблемы решены. Маме больше не надо воро... Т-с-с!!! В семье об этом никто не знает. У мамы Нички ГАЛЕРЕЯ. Мама торгует картинами и антиквариатом и знает всю Москву, а ее знает вся Москва. Так что шанс выдать дочь за олигарха есть. Жаль, что ждать еще очень долго.

Кто еще? Другие члены семьи Семеновых, чтобы картина была полной. Парадный семейный портрет, так сказать. Папа и мама. Алексей Антонович и Елена Николаевна Семеновы. С мамой все понятно. Ей сделали операцию, и она бережется. Присматривает за Ничкой, и на том спасибо! Она замечательная бабушка. Вот и сегодня сопровождает Ничку, они ушли в гости в соседний коттедж. Там весело, не то что здесь. А почему не весело у Семеновых? Потому что Костик уехал. Вот если бы он был дома, и пригласил бы своих приятелей вместе с их девушками, Ничка бы отсюда никуда. Костика она обожает. А ее мама скучная, все время работает, а если вдруг оказывается дома то домочадцы ходят на цыпочках и говорят: «Тс-с-с...» Она невольно вздыхает. Сама во всем виновата.

Отец... В пятьдесят пять он потерял работу. Его сократили. Бывает. Как раз в это время тяжело заболела его жена, ее мама, и полгода он мотался с ней по больницам. Анализы, обследования, томительные ожидания, проверка и перепроверка диагноза, поиск чудодейственных средств. Потом Елене Николаевне сделали сложную операцию. Деньги дала дочь и продолжала их давать. Когда он опомнился, ему стукнуло пятьдесят восемь, потом пятьдесят девять. На работу уже не брали, зато до пенсии рукой подать. И Алексей Антонович подал, одновременно махнув другой на работу. А ну ее! Хватит! Напахался!

Она не стала возражать. Папа вовсе не бездельник. Мужа у нее нет, поэтому вся мужская работа по дому лежит на отце. А дом немаленький и участок тоже. К тому же у Семеновых две машины, одна ее, другая разъездная. Тася в постоянно ездит в магазин за продуктами, мама к врачу, Ничка в школу, на теннис, в бассейн. Костик все время куда-то спешит, но папа его, разумеется, не возит. Костик берет машину сам и ставит ее на место грязной, а иногда и помятой. Мыть и чинить ее он ленится. В общем, у отца нет ни минуты свободной. Но сейчас именно он делает для нее салат.

– Спасибо.

Она и в самом деле ему благодарна.

– У тебя все хорошо, дочка?

– Да, все в порядке.

– Тогда я пойду. Что-то газонокосилка забарахлила, а трава нынче так и прет.

Это правда. Май выдался на редкость дождливый и жаркий, поэтому газоны только успевай косить.

Хлопнула дверь, она опять осталась одна. Мысленно сделала последний размашистый мазок кистью. Вот и все. Семейный портрет завершен, готовьте раму! И стало вдруг очень тоскливо. Выпить, что ли? Надо как-то расслабиться. Но ведь есть и другой способ.

Она достала мобильный телефон и торопливо набрала номер.

– Юрик? Привет! Что делаешь? Да, хочется тебя увидеть. Очень. Давай в нашем мотеле, в Москву неохота ехать, пробки. Хорошо, я подожду.

Надо бы переодеться. Юрик – ее любовник, и к нему она является как на парад. Он младше нее на... Впрочем, неважно. Он очень хорошенький, нежный, сладкий, с такими умелыми, ласковыми пальцами, с чувственным ртом, похожим на пещеру Аладдина, в которой полно сокровищ. Она каждый раз ныряет туда своим языком, замирая, и не было еще случая, чтобы Юрик ее разочаровал. У него глаза, похожие на маслины, в их темной сочной мякоти почти не видно зрачка, густые мохнатые ресницы, совсем как у девушки, а над постоянно влажными губами темные усики. Юрик еще очень молод. Он аспирант, такой же, каким в ближайшем будущем станет Костик. У Юрика обеспеченные родители. Нет, не богатые. Обеспеченные. У них нет огромного коттеджа в ближайшем пригороде, как у нее, но есть хорошая квартира в спальном районе, у каждого члена семьи машина. Есть стабильный доход – зарплата отца, сотрудника частной фирмы, и зарплата мамы Юрика, банковского работника. Они делают все, чтобы их единственный сын ни в чем не нуждался. Он и не нуждается. Юрик стараниями отца (или матери?) числится в аспирантуре не очень престижного, но зато надежного вуза, то есть в армию его не забирают и вряд ли уже заберут. Юрику двадцать шесть, еще один год в аспирантуре – и конец мучениям.

Кстати, Светлана Георгиевна, мама Юрика, прекрасно знает, что у него есть любовница, знает о разнице в возрасте почти в десять лет, но против их свиданий не возражает. Напротив, Светлана Георгиевна очень довольна, что у сына такая красивая, а главное, обеспеченная любовница. Они познакомились в... Впрочем, неважно, где именно она его подцепила.

Юрик нужен ей не столько для души, сколько для тела. Они мало говорят, он понятия не имеет, чем на самом деле занимается его любовница, а она никогда не спрашивает, есть ли у него еще кто-нибудь. Он прекрасно справляется со своими обязанностями, ведь он не устает на работе, нечасто заглядывает в вуз, в котором числится, долго спит, вкусно ест. Даже в спортзал ленится ходить, его ласки такие же нежные, почти бестелесные, как и он сам, сладкий мальчик с яркими влажными губами, и когда они занимаются любовью, у нее создается ощущение, что она в коконе. Ее всю обволакивают, как паутиной, его прикосновения, едва ощутимые поцелуи, еле уловимые касания его умелых пальцев. И вдруг из этого кокона вылупляется яркая бабочка, взмах крыльев – и все уже кончено. Бабочка улетела, цветок захлопнулся, сладкий нектар разлился по всему телу, она согрелась и, кажется, насытилась.

– Тебе хорошо?

Она забылась на время, только и всего. Женщине нужен мужчина, если не любящий муж, то хотя бы умелый любовник. Иначе она захиреет, зачахнет, впадет в меланхолию, потом начнет ходить по женским врачам, а те находить у нее различные болезни, ставить диагнозы, выписывать кучу ненужных лекарств, в общем, все будет плохо. Она не хочет ходить по врачам и впадать в меланхолию, поэтому мчится к Юрику, когда ей плохо и одиноко, вот как сейчас. Она вечность томится в мотеле, дожидаясь его, потому что пробки. Ей ехать близко, ему далеко. Она лежит на кровати, мечтая о том, что сейчас будет.

Вот он войдет и прямо с порога набросится на нее с поцелуями, нетерпеливый, жадный, истомившийся. Потом, не отпуская другу друга ни на секунду, они медленно, губы в губы, переместятся к кровати. Она упадет первой, увлекая его за собой. И тут же забудет все: свое одиночество, пустой дом, где ее никто не ждет, рискованный способ добывания денег, о котором никто не знает, Костика, Тасю, маму, папу... Только о Ничке она никогда не забывает, поэтому никогда не отключает мобильный телефон. Сумасшедшая мать всегда берет верх над ненасытной любовницей.

Что ж он так долго? В своих мечтах она уже дошла до финала. Полежала немного, отдохнула и мысленно перемотала пленку. Еще один сеанс бурного секса. Вот он тянется к ней влажными губами...

Кто-то скребется в дверь. Она с досадой кричит:

– Открыто!

Входит Юрик и тут же жалуется:

– В Москве жуткие пробки!

– Я знаю.

Она встает, идет ему навстречу. Даже намучившись в дороге, он приходит к ней, готовый к любви. Губы в губы они, медленно, словно танцуя, перемещаются к огромной кровати. «А в мечтах все было лучше», – невольно отмечает она. Или проблема в том, что в мечтах-то все уже произошло? Появись он чуть раньше, в момент, когда снимал с нее лифчик или хотя бы трусики, там, в ее мечтах...

– Что с тобой? Я делаю что-то не так?

– Все так. Я просто заждалась.

Она хотела сказать «переждала». Так бывает. Бабочка истомилась в коконе, утонула в обильно смочивших ее соках, и теперь надо потратить много усилий, чтобы она, наконец, выпуталась и покинула цветок. Хорошо, что Юрик терпелив, ему никуда не надо торопиться. Она не ошиблась в выборе любовника. Но когда его нежное тело все же добилось от ее уставшего долгожданного ответа, она невольно опять подумала: «А в мечтах все было лучше».

– Я закажу шампанского? – спросил он, вернувшись из душа.

– Шампанского? – она приподнялась на локте. – Постой, ты разве не за рулем?

– Я взял такси. И, доехав, отпустил. Ты ведь меня отвезешь?

– Да, конечно, – ответила она машинально.

И он тут же потянулся к телефону. Заказ в номер.

– Ты что, выпьешь целую бутылку? Я-то за рулем.

– Есть повод.

У него на лице загадочная улыбка. До чего же хорошенький!

– И что у нас за повод?

– Погоди, вот вина принесут.

– Как ты провел день? – в ожидании шампанского и сюрприза она затевает разговор, который ни ему, ни ей не интересен.

– Встал. Позавтракал. Посмотрел телевизор. Мама позвонила. Пошел в салон красоты. Я там стригусь и делаю маникюр. Сегодня делал маникюр. Да, еще заехал в институт. Я так устал! Эти жуткие пробки!

– Да, в пробках устаешь.

Слава богу, принесли шампанское. На подносе рядом с бутылкой лежала коробка шоколадных конфет. Видимо, для нее.

– Ну, за что пьем? – спросила она, поднимая наполненный бокал, из которого не собиралась пить.

Машинально отметила, что шампанское он заказал дорогое. Да и конфеты не из дешевых, лучшее, что у них есть. Что ж, он не знает, что такое бедность, и никогда не знал. И уже не узнает, похоже. Обеспеченные родители этого не допустят. И любовниц он выбирает не из бедных студенток, которые наверняка строят красавчику глазки. Она почему-то уверена, что Юрик ей не изменяет.

– Карина, выходи за меня замуж!

– Как-как?

Вообще-то она Екатерина. По паспорту. Из ее длинного прекрасного имени можно сделать массу производных: Катя, Катерина, Катрин, Рина, Карина. Она использует их все соответственно обстоятельствам. Для мужчин, которые ее лю... с которыми она спит, она – Карина. Роковая женщина, исполненная чувственной страсти.

– Я делаю тебе предложение, Карина.

Она чуть не рассмеялась, представив, что кроме Костика в ее доме поселится еще и Юрик. Они, разумеется, тут же подружатся, сын и муж – разница в возрасте очень мала, и у Нички уже будет не один, а два старших брата. Эти трое станут чудесно проводить время. В спортивных барах, на теннисных кортах, быть может, Костик даже приобщит Юрика к футболу и хоккею. Они будут вместе орать под пиво: «Шайбу, шайбу!» или «Го-о-о-ол!!!», спать до полудня, потом поедут на маникюр, к которому Юрик наверняка приобщит Костика. Они чудесно друг друга дополнят. А что останется ей?

Зарабатывать для них деньги. Нет, они, конечно, не свиньи неблагодарные. Костик очарователен, Юрик прелестен. Приехав вечером уставшая, она будет получать свою порцию ласк, ее тело будут обслуживать по высшему разряду, это он умеет. Муж. Она чуть не рассмеялась.

– Ну, так как?

– А что скажет твоя мама? – попыталась выкрутиться она.

– Мать, в принципе, не против. Мне показалось, что вы прекрасно ладите. Она, кстати, не возражает, чтобы я переехал к тебе.

– Давай пока подождем. Меня смущает разница в возрасте.

– Мы же не планируем детей, – с обидой сказал он. – Впрочем, если ты хочешь.

Детей?! Она чуть не уронила на пол бокал с шампанским. Он сказал – детей?! Это уже будет седьмой нахлебник, их с Юриком ребенок. Сколько же ей придется украсть?!

– Я столько не могу, – вслух сказала она. – Пока не могу. То есть, милый, мне надо подумать. Совесть не позволяет. Скажут: старуха окрутила ребенка.

– Да какая же ты старуха?

– Все равно – я пока не готова.

– Хорошо, подумай, – важно сказал Юрик. – Я тебя не тороплю. И помни: разница в возрасте меня нисколько не смущает. Я буду любить тебя всегда.

... Домой она вернулась поздно. Юрика, который выпил почти бутылку шампанского, пришлось отвезти в Москву.

– Может, зайдешь? – спросил он, потянувшись к ней сладкими от шампанского и шоколада губами, словно теленок к вымени. И даже причмокнул: вкусно! – Мама будет рада.

– Поздно уже. Мне завтра на работу.

– Ах, на работу... Сочувствую.

– А ты... Ты никогда не думал о том, чтобы...

– О чем?

– Нет, ничего.

– Я тебе позвоню. Не забудь: я жду ответа.

– Хорошо.

– Уверен, мы будем счастливы вместе.

Юрик ушел, а она еще долго сидела в машине, глядя на окна его квартиры. Там горел свет. Она там бывала, и не раз. Она прекрасно ладила с его мамой и чуть-чуть флиртовала с отцом. Она даже нашла общий язык с их домработницей, что было несложно.

«Может, и в самом деле, взять да и выйти замуж за этого мальчика? А что будет, если меня посадят? Все, разумеется, станут сочувствовать ему и осуждать меня. И его мать, которая так замечательно ко мне относится, начнет меня поносить и всем говорить: «Надо же было так обмануться! Сноха-воровка! А изображала из себя порядочную, говорила, что живет и дышит только искусством!» Нет, я не выйду за него замуж. Нужно найти какой-то предлог. И вообще: мне надо работать».

Год назад на антикварном салоне она поймала за хвост удачу. Крохотный пейзаж Пикассо, который она тогда украла, удалось продать постоянному клиенту. Цена за краденую картину далека от аукционной, но это все равно немалые деньги. Они прекрасно прожили этот год, большая дружная семья Семеновых, но с тех пор удача от нее отвернулась. С Шагалом получилась накладка. Картина была застрахована на огромную сумму, и теперь вся милиция в стране поднята по тревоге. Она уже чувствует их невидимое присутствие в своей жизни. С Шагалом придется подождать. Пусть пока полежит в тайнике. Но ей очень нужны деньги! Необходимо поддерживать тот образ жизни, к которому привыкла ее семья.

Надо срочно что-то придумать. И желательно без риска. Когда не было ничего, она довольно легко относилась к мысли о том, что когда-нибудь сядет в тюрьму, и надолго. Но теперь, когда жизнь вошла в привычную колею, когда у нее есть большой дом, а в нем мама, папа, Ничка, Костик, Тася, пусть даже они не встречают ее с работы, не беспокоятся о ней. Они есть, и она за них отвечает. Есть Юрик, в конце концов, который не годится на роль мужа, но чудесен как любовник. И все теперь изменилось. В тюрьму уже что-то не хочется. И нужно найти менее рискованный способ добывания денег.

Она еще не знала, что завтра проблема решится. Помощь придет оттуда, откуда ее не ждали, и она эту помощь с благодарностью примет. Хотя и не сразу.

Васнецов. «Витязь на распутье»

– Здравствуй, сыночек.

Она протягивает руки, чтобы забрать у него сумки. Высокая статная женщина с седыми волосами, сколотыми на затылке в тугой пучок, его мама. Она не красит волосы и не пытается выглядеть моложе своих лет. Но для него она все равно самая прекрасная женщина на свете и пока единственная.

– Нет, нет, я сам. Мам, тебе нельзя поднимать тяжести.

Он относит сумки на кухню и принимается выкладывать на стол деликатесы.

– Ты опять всю неделю колесил по городу в автобусах с туристами? – сердится мама. – Гера, нельзя же так гореть на работе!

Вообще-то он Георгий. По паспорту. Из его торжественного имени можно сделать много других, менее длинных имен, поскромнее: Жора, Гоша, Жорж, Юрий, Егор. Он использует их все соответственно обстоятельствам. И только мама зовет его Герой.

– Мы вполне можем обойтись и без икры, – продолжает сердиться она. – Без крабов, семги и прочего. Главное, Герочка, – здоровье. Его надо беречь.

– Я не устал, – невольно улыбается он. Мама обожает икру. Выговаривая ему за траты, она одновременно намазывает бутерброд. Ему удалось-таки ее порадовать.

Она могла бы прожить и без икры, крабов и осетрины, без испанской клубники в мае и хорошего французского вина к столу. И жила так долгие годы. Его родители коренные петербуржцы, мама музейный работник, отец окончил кораблестроительный и всю жизнь трудился в конструкторском бюро, они всегда жили достойно. Ни мать, ни отец ни разу не совершили ничего противозаконного, и даже в изменившейся коренным образом в начале девяностых стране не попытались разбогатеть, используя свои знания, опыт и связи. В новых условиях интеллигентному человеку либо тоже надо было меняться, становиться предприимчивым, врать без зазрения совести и забыть, что такое дружба, потому что у больших денег друзей нет, либо тихо замкнуться в своей бедности и сохранить чувство собственного достоинства. Его родители выбрали второй путь. Они, не делая никаких попыток изменить свою жизнь, тихо-мирно доработали до пенсии и достойно удалились на покой.

Когда он думал об этом, чувства брали верх над разумом. У него в душе все просто кипело. Он знал множество людей абсолютно никчемных, не наделенных никакими талантами, скверно образованных, наглых и бесцеремонных, которые тем не менее процветали. И такие интеллигенты с принципами, как его родители, перед ними пасовали. Однажды отец задешево продал одному такому господину фамильную реликвию. Семья тогда особенно нуждалась в деньгах. Мама, музейный работник, прекрасно знала истинную цену этой вещи, да и отец знал. И он знал. Они все знали. Но перед наглостью покупателя, который тоже все знал, мгновенно спасовали.

– Что вы хотите? – кисло сказал тот. – Надо к оценщику, нужна экспертиза, а она денег стоит. Антиквариата сейчас полно, все продают. А я вам здесь и сразу даю деньги. Хорошие деньги. Ну, решайтесь. Вот вся сумма.

Покупатель небрежно швырнул на стол пачку купюр и преспокойно положил в карман семейную реликвию. Даже не дожидаясь согласия ее владельцев. Они всегда так делали, хозяева жизни, сколько он их знал. Они не нуждались ни в чьем согласии. Когда страна оказалась на распутье, они пришли и взяли, никто ведь не предполагал, что так можно. А цену назначали такую, какая им удобна. Папа смутился, мама покраснела, и оба не нашли что возразить.

А у него язык словно к небу присох. Он рос интеллигентным мальчиком, хорошо воспитанным, играющим на скрипке и неплохо знающим иностранные языки. Ходил на концерты классической музыки, томился в читальных залах библиотек и больше всего на свете любил бывать у мамы на работе. Он получил никчемное с точки зрения добывания денег образование: окончил Историко-архивный институт. Это была первая попытка получить самостоятельность: учился он в Москве. Знание столицы ему впоследствии очень пригодилось.

Кризис с деньгами в семье случился и из-за него тоже. Из-за его никчемного образования и позорной работы. Это была прекрасная работа с точки зрения людей интеллигентных. Искусствовед, научный сотрудник одного из крупнейших в Питере музеев, внесенного туристами в список обязательных для посещения достопримечательностей, а в свободное время экскурсовод. Уже тогда он возил по городу иностранных туристов, благо прекрасно владел французским и английским. Денег, чтобы жить достойно, их семье хватало. А к роскоши они не привыкли.

Но родители решили купить дачу. Это была авантюра. Интеллигентов с принципами, решивших под старость лет подружиться с кормилицей-землей, ожидает масса открытий, и далеко не все из них приятные. Но решение было принято, место выбрано, участок осмотрен, дело оставалось за малым: за деньгами. Они решили строить дом. В их почтовый ящик бросили рекламный проспект, родители увидели цену и загорелись.

– Нам не нужен огромный особняк, – горячо говорила мама. – Вот этот маленький уютный домик нас вполне устроит. Ты посмотри, Герочка, какая приятная цена!

Теперь, вспоминая об этом, он смеялся. Да что там! Хохотал! Его родители решили строить дом! Смешнее ничего и придумать нельзя! Но в то же время он был им благодарен. Не случись та давняя история с дачей, с продажей задешево семейной реликвии, он так и остался бы музейным работником. А сейчас он им остался, но у него есть и иная жизнь, тайная. Он стал совершенно другим человеком, и попадись ему сейчас тот господин...

Впрочем, не надо. Месть – неконструктивное чувство. К успеху надо идти с холодным сердцем. История графа Монте-Кристо по-прежнему греет душу и будоражит воображение, но времена нынче не те. Кладов больше нет. Деньги можно либо заработать, либо украсть. А быстрые деньги только украсть. Если сведение счетов одновременно приносит выгоду, тогда можно попробовать. Если судьбе угодно, они когда-нибудь встретятся, но искать того предприимчивого господина он не станет. Это время можно потратить с пользой.

Дом в итоге был построен. Родители никогда не узнают, на какие деньги. Их средства, вырученные от продажи семейной реликвии, разворовали в первый же год. Строители мгновенно чувствуют слабину. Вот кто прекрасно разбирается в психологии людей! В первую очередь они проверяют, можно ли развести клиента на бабки, и если убеждаются, что можно, то все, конец. Они будут тянуть, сколько возможно, рисовать воздушные замки, чертить заманчивые проекты и привозить бесконечные образцы, чуть ли не каждый день таскать к своим поставщикам, выбирать, согласовывать, что-то минимально делать для видимости, пока не поймут, что деньги у клиента закончились. И тогда они исчезают, а недостроенный дом или неоконченный ремонт остается проблемой легковерных хозяев.

История с домом началась десять лет назад. И через пять лет благополучно закончилась. У любящих родителей есть одно свойство: они бесконечно верят своим детям. Мама и папа верили в его премии, в «муниципальный фонд жилья», который выделил ему, научному работнику, отдельную квартиру на Васильевском острове. Верили в командировки. Страна просто сгорала от желания узнать о творчестве художников-передвижников, это тема его кандидатской. Если точнее, он специализировался на творчестве одного из них, малоизвестного широкой публике Федора Васильева. Гения, скончавшегося в возрасте двадцати трех лет, юноши-мастера, как его называли. И все российские музеи мечтали услышать лекцию именно о Васильеве. Георгий Викторович Голицын, пропагандирующий его творчество, постоянно был в разъездах. Мама им гордилась.

Она искренне радовалась, что труд музейных работников теперь так ценится и хорошо оплачивается. Сама она вот уже пять лет была на пенсии и с бывшими коллегами старалась не общаться. Не потому, что считала себя выше этого, просто тосковала. Не хотела вспоминать о работе. Она ведь ее так любила. Теперь большую часть времени родители проводили на даче. Он считал дом забавой, игрушкой, которую купил им, и расходы на нее продолжал брать на себя. Камин в зале, редкие сорта растений, машинку для стрижки газонов, последнюю новинку. Мама иногда спрашивала:

– Гера, а сколько это стоит? Наверное, дорого?

– Не беспокойся, я подрабатываю экскурсоводом. Иностранцы хорошо платят, – врал он.

«Командировки» случались разные. Бывали деловые поездки, из которых он привозил очередную вещь на продажу. А были курортные туры, где он лихо спускал заработанные на ней деньги. Видели бы его мать с отцом!

На отдыхе он совершенно преображался. Никаких очков с диоптриями, к черту деловые костюмы и галстуки! Долой бесконечные парики! Забыть о гриме! Джинсы, стильные свитера, толстовки, шорты, яркие футболки, обтягивающие мускулистый торс. Десять лет назад он поменял скрипку на штангу, а папку с нотами на абонемент в фитнес-клуб. Поначалу ему пришлось тяжело, но оно того стоило. Теперь он был в отличной физической форме и чувствовал себя гораздо увереннее, чем когда все начиналось. У него было две жизни, одна вполне комфортная, но скучная, а другая опасная, когда от мощных выбросов адреналина буквально закипает кровь, зато доходная. Он иногда, холодея, думал: «Не страшно, что посадят, но мама узнает. Она узнает правду! Конечно, его простит, потому что она мать. Но себя простит вряд ли за то, что вырастила сына-вора». Как-то отец ему сказал:

– Даже если ты убьешь, я буду тебя защищать, потому что ты мой сын.

И мать его молчаливо поддержала. Вот какова сила их любви! Они спросят не с него, а с себя, и казнить будут себя, поэтому он поклялся, что не будет сильно рисковать, и сделает все, чтобы не получить срок. Он уставал от такой жизни, и время от времени ему требовалась разрядка. Тогда он говорил родителям, что едет в очередную командировку и покупал билет на самолет, после чего исчезал дней на десять.

Он сходил с трапа в каком-нибудь курортном городе, небрежно накинув на широченные плечи свитер, настоящий мачо: солнцезащитные очки спортивного стиля прячут наглый, ищущий взгляд, белые зубы сверкают в улыбке, на бронзовых щеках играет румянец. Благодаря частым поездкам на курорты с его лица не сходил загар. Он имел бешеный успех у женщин: красив, богат и – свободен.

Его курортным романам не было числа. Он летал за границу не меньше четырех раз в год и везде с легкостью тратил деньги и лихо соблазнял женщин. Да они и сами рады были соблазниться. Ему нравились хорошенькие юные девушки, едва созревшие, но уже циничные, поглощенные заботами о себе, о своем теле, о том, как хорошо устроиться, чтобы ничего не делать и все иметь, с неожиданными всплесками безрассудной страсти. Сердцем они хотели любить, но их юные головки постоянно зомбировали, молодость, мол, одна, и надо прожить ее с толком, пустить капитал в оборот. Но как же они хотели любить! Красивого, богатого, щедрого. Плавиться на золотистом песке у самой кромки воды в его горячих объятьях, сгорать на закате в поцелуях, а на рассвете томиться от нежности, млея в его роскошном люксе на душистых простынях. И ни о чем не думать, кроме как о том, что все будет хорошо. Что это начало новой жизни, и вся она отныне будет праздником. Когда главная проблема решена, принц нашелся, охота окончена, можно и чувствам дать волю. Сдаться на милость победителя и показать ему, какая же она сладкая, его добыча.

Он без зазрения совести обманывал этих красоток. Представлялся то адвокатом, то банкиром, то бизнесменом – самые популярные профессии потенциальных женихов. Он никогда не ездил на курорт с любовницей. Зачем? Лучше заранее знать, что они улетят в худшем случае разными рейсами, хотя и в один день, а в лучшем – вообще в разные дни, и по телефонному номеру, который она еще неоднократно будет набирать, ответит совсем другой человек. А адрес электронной почты просто беспорядочный набор букв, дом, где он якобы живет, выдуманный. И адвокат Жорж или бизнесмен Егор в природе не существует. Но они верили. О, женщины! Эти странные существа, всю жизнь пребывающие в поисках неземной любви. Они так верят своим фантазиям, что любая ложь со стороны мужчины, который хочет им понравиться, не встречает сопротивления. Особенно, если принц с легкостью сорит деньгами.

Совесть никогда его не мучила, он платил за все. За рестораны, за машину, если приходилось выезжать в город, за ювелирные украшения, которые они все почему-то считали гарантией серьезных отношений. Его возлюбленная с неделю чувствовала себя на седьмом небе от счастья, в постели он ей тоже ни в чем не отказывал.

Ему нравилась эта игра. Она приходила к нему в номер коварной соблазнительницей. И поначалу видела только себя: свое загорелое гладкое тело, кружевное белье, такое красивое, искусный рисунок на ногтях. Она пришла дарить себя. Заставить его потерять голову и получить в итоге брачное предложение. Он знал, что женщина, которая сможет зажечь его так, чтобы в душе сгорело все, кроме чувства к ней, и в самом деле станет его женой. Только тогда придется завязать. Что ж, он и к этому был готов, пусть его последней в жизни авантюрой станет любовь, это достойный конец приключениям. Но голова была холодна, а сердце билось ровно.

В конце концов, она начинала заводиться, пробовать разнее штучки, большинство из которых были подсмотрены в кино или прочитаны в глупых глянцевых журналах, в разделе «Советы: как соблазнить мужчину», а он в это время искал, где у нее слабина. Каждая женщина на что-то ведется. У них у всех есть эротические фантазии. Они почему-то стесняются в этом признаться либо лгут, что чрезмерно развратны, либо напротив, что застенчивы. Но редко кому удается увидеть истинное лицо своей любовницы. Женщина – это вечная ложь и вечное притворство. Он начинал свою игру, хорошо помня об этом.

Наступал момент, когда она увлекалась настолько, что проговаривалась. Это могло быть в одной короткой фразе:

– Возьми меня сзади.

Или:

– Не убирай руку.

«Сильнее», «быстрее» и так далее. Они обожали силу и охотно возвращались в те первобытные времена, когда мужчина брал женщину по праву победителя, не дожидаясь, пока его выберут. В итоге все штучки были забыты, оставалась только женщина, которая хочет, чтобы ее взяли почти силой, и кричит от наслаждения уже по-настоящему, задыхаясь от вожделения и забывая при этом томно моргать ресницами.

Ему нравилось смотреть, как меняется в страсти женское лицо. Каким оно делается безумным, а взгляд бессмысленным. И в момент, когда она уже ничего не соображает, он давал себе волю и разряжался во что-то огненное, влажное, пульсирующее, а потом, расслабившись, слышал:

– Ну, ты даешь!

Потом были проводы на самолет. Бесконечные поцелуи в аэропорту, он всегда играл свою роль до конца. И она, уходя на регистрацию рейса, свято верила, что следующая их встреча будет в Петербурге. И в самолете летела счастливая. А, едва приземлившись, отбивала эсэмэску на несуществующий номер. И долго еще не волновалась. До того момента, когда все формальности выполнены, погранконтроль успешно пройден, багаж получен.

Она, наверное, начинала нервничать в такси. Он живо представлял себе, как это происходит. Как очередная случайная любовница пытается ему звонить и не сразу понимает, что ее обманули. Что никакого Жоры-бизнесмена или Егора-адвоката не существует. Что весь он – вымысел. Ее воплощенная в реальность фантазия, которая растворилась в облаках, едва взлетел самолет.

Потом она, должно быть, плачет. Пытается его искать. Часами сидит в Интернете, в надежде выловить его в каких-нибудь «Одноклассниках». Набирает его имя в поисковике, перебирая разные комбинации. Все это забавно. Он знал, что когда-нибудь будет наказан. Она где-то есть, его кара. У нее есть глаза, губы, голос. Нежный, тоненький или, напротив, низкий, с хрипотцой. Она ходит по свету на своих легких, стройных ногах, даже не подозревая, что ей придется ему отомстить за всех обманутых им женщин. Иногда он думал: какой он, ее голос? Все-таки тоненький или с хрипотцой?

Но он понятия не имел, какие женщины ему нравятся. То есть нравятся красивые. Но влюбляются-то в нечто особенное. Это всегда неожиданность и часто нелепость, отчего на свете так много странных пар. Кажется, что эти люди не могут быть вместе, а они живут и расставаться не собираются. Любовь – это порой издевка Творца над своим любимцем, чтобы не зазнавался: ты будешь красив, удачлив, богат, и все, к чему прикоснешься, обратится в золото, но взамен я возьму твое сердце и отдам его какому-нибудь ничтожеству. И ты, красивый, удачливый и богатый, станешь всеобщим посмешищем, пока не избавишься от этой зависимости. А ты не избавишься, я не позволю. Бывает и так...

Он старался об этом не думать. Пока ему везло. Или не везло? Наверное, все-таки не везло, потому что удача была в другом. Деньги сами плыли ему в руки. Почти год назад на ювелирном салоне он увел из-под носа у конкурентки шикарное колье. Ему показалось даже, что это мышемоль из антикварного салона. Что ж, он отомстил ей за Пикассо. А она молодец! Мастер маскировки. Если это, конечно, была она. Мешковатое вечернее платье скрывало фигуру, а темный парик волосы. Он поклясться может, что это был парик! Как она на него посмотрела? За стеклами огромных очков он не видел ее глаз и даже не мог с уверенностью сказать, какого они цвета. Кажется, темные. Но ее взгляд он почувствовал всей кожей и словно обжегся. Ему тогда удалось от нее уйти.

Колье было продано за хорошие деньги, но потом начались проблемы. Скупщика краденого антиквариата посадили. Хорошо, что тот не выдал свою клиентуру, да ему бы после этого и не жить. А так благоразумный и осторожный Серафим Петрович лет через пять, а может, даже раньше, выйдет на свободу, и все вернется на круги своя. Но что делать сейчас?

Это его главная проблема: у него нет прочной связи с криминальным миром. Он действовал как вор-одиночка, а Серафим Петрович был маминым давним приятелем, тоже бывшим музейным работником, но в отличие от нее решившим в переломный момент эпохи свои знания, опыт и связи обратить в капитал. Вот уже лет пять они успешно «сотрудничали», но теперь единственный канал реализации краденого закрыт.

Голицын всегда был предельно осторожен. Чем меньше людей участвует в процессе, тем больше гарантия, что тайна будет сохранена. Он всегда приходил один, и Серафим Петрович тоже был один. Он показывал вещь, называл свою цену, скупщик передавал информацию покупателю. Торг был уместен, иногда возникали трения, но тот же Серафим Петрович быстренько все улаживал. Разумеется, брал свой немаленький процент. Голицын считал, что это справедливо: найти покупателя на краденый товар – половина дела. Каким образом старый лис прокололся, оставалось загадкой. Но факт есть факт: канал потерян. И надо искать другой. Хорошо бы работать под заказ. Выйти на тайного коллекционера-олигарха, который вовсе не стремится сделать свои богатства общедоступными. У которого нет в планах устраивать выставки и открывать галереи. Который не станет делать своим болтливым любовницам многомиллионные презенты и тут же кричать об этом на весь свет.

Но это только мечта. Пока есть большая проблема, и нет ее решения. Какие-то деньги у него накоплены. Небольшой запас на черный день. Но он прекрасно понимает, что сейчас надо сделать решительный рывок, сорвать куш и не потратить эти деньги, как обычно, лихо, безрассудно, не задумываясь о завтрашнем дне, а обеспечить тихую старость в доме с голубым бассейном. Дописать, наконец, диссертацию, посвященную горячо любимому Федору Васильеву, организовать по всей стране выставки тех же передвижников, нести искусство в массы. Ездить повсюду с лекциями, рассказывая людям о прекрасном. Он ведь любит свою работу и гордится полученным образованием. И никогда бы не стал вором, если бы были варианты. Если бы каждый труд в родной стране достойно оплачивался и не существовало примера шальных денег, которые достались кому-то вовсе не за труд. Если бы была возможна справедливость, ну хотя бы ее видимость, как раньше, когда он носил комсомольский значок, и время крутых перемен застало его на втором курсе института. А теперь не осталось ни видимости, ни справедливости. Все стало ложью, и, видя эту ложь, люди без зазрения совести нагромождали на нее свою. Он просто принимал участие в процессе. Можно, конечно, как родители, прожить жизнь в достойной бедности и тихо уйти на пенсию. Но отчего-то не хотелось.

Главная несправедливость заключалась в следующем: почему он, умный, образованный человек, или его родители, честно, не ища выгоды, отработавшие на государство по сорок лет, должны жить в глубокой бедности, в то время как купившие свои дипломы хамы процветают? И эти хамы далеко не умные, они просто наглые. Историю проданной почти задаром семейной реликвии он не забудет никогда. Значит, надо их наказывать. Забирать у них то, что они тоже, по сути, украли. О том, куда потом уходит картина или другой раритет, он старался не думать, о доле своего участия в умножении зла тоже. Каждый человек, даже серийный убийца, легко находит оправдание тому образу жизни, который ведет: это не я виноват, а среда. Папаша-алкоголик и жестокие одноклассники, отравившие детство насмешками. Георгий Викторович Голицын свою преступную деятельность тоже, разумеется, оправдывал обстоятельствами. Но сейчас уже и не оправдывал. Втянулся и привык.

Сейчас его волновало только одно: как найти посредника?

Он еще не знал, что завтра проблема решится. Судьба сделает ему подарок, который он хоть и не сразу, но примет.

Нестеров. «Видение отроку Варфоломею»

– Георгий Викторови-ич!!!

Она молитвенно сложила руки и по-собачьи преданно заглянула ему в глаза. Он невольно улыбнулся.

– Георгий Викторович-ич!!! Голубчи-ик!!!

Ефросинья Ниловна была старейшим работником музея и давней подругой его матери. Только мама пять лет назад ушла на пенсию, а Ефросинья Ниловна хоть и старше, но на покой не собиралась. Она была типичной музейной старушкой и сама вполне могла бы сойти за экспонат со своим морщинистым личиком, похожим на печеное яблоко, с огромными очками на самом кончике носа (как только держатся!), и отчего-то с морковной помадой на тонких, почти невидимых губах. Теперь эта яркая ниточка на сморщенном старушечьем личике дергалась и извивалась, казалось, что Ефросинья Ниловна вот-вот заплачет.

– Мне позвонили... живодеры... Там... милиция... дверь...

Он уже понял, что жестокие соседи накатали на старушку очередную жалобу участковому. Одинокая Ефросинья Ниловна была страстной любительницей кошек. Замуж она так и не вышла, ребенка не нашла от кого родить, даже мужчины, по ее же собственным словам, никогда не знала. Ефросинья Ниловна осталась старой девой и всю свою любовь отдала кошкам. Тех, кого не могла приютить, прикармливала тут же, у своей двери на лестничной клетке. Кошки сбегались отовсюду, они платили Ефросинье Ниловне такой же пламенной любовью. В подъезде стоял жуткий запах, и соседи все время грозились выгнать из дома если не саму гринписовку, то ее многочисленную живность.

Сегодня они решились на зачистку. План был следующий: пока старушка находится на работе, приедут живодеры, соберут в подъезде и окрестностях все мяукающее бесхозное стадо и поступят с ним в соответствии с прейскурантом, а жители подъезда в это время выбросят объедки, миски, вымоют пол и опрыскают стены дезодорантом. Кто-то стукнул Ефросинье Ниловне. Из мести ли или из любви к скандалам. Народу надо зрелищ, а без Ниловны шоу будет не таким ярким. Ведь участковый, которого позвали поприсутствовать при экзекуции, должен лично убедиться, какая в подъезде грязь из-за этих кошек и отвратительный запах. Его подведут к двери, за которой орут встревоженные животные, и заставят принять решительные меры. Понятно, что Ефросинья Ниловна запаниковала. Голицыну стало ее жалко.

– Чем вы так встревожены? На вас лица нет, возьмите мой носовой платок. Возьмите же. И перестаньте плакать.

Она с благодарностью приняла платок и, протирая то морщинистые щеки, то стекла очков, заскулила:

– Георгий Викторович, голубчик, подмените меня! Я знаю, вы человек занятой, научный работник, умница необыкновенный... Я знаю, что вы не обязаны... Но лучше вас никто не знает фонд, – залебезила Ефросинья Ниловна. – И вы такой добрый. Добрейший. Проведите вместо меня экскурсию, умоляю! Там группа.

– А вы куда?

– На битву! – она сжала крохотные кулачки. – Костьми лягу! Пусть и меня на живодерню тащат!

– Вас побьют, – сказал он печально.

– И пусть!

– Хорошо. То есть плохо, что побьют, но я согласен вас подменить. Хотите умереть – умрите.

– Да господь с вами, голубчик, – сразу стушевалась Ефросинья Ниловна. – Вы думаете, они на это способны?

– А вы хотели отделаться парой синяков? Нет, моя дорогая, они пойдут до конца, война так война. Будут включать на полную громкость музыку, едва вы ляжете спать, их дети будут звонить вам в дверь и убегать, как только услышат шаги, они станут поджигать ваш почтовый ящик и тыкать горящие спички в кнопку звонка, пока она не оплавится, лить сверху воду на ваш балкон, когда там сушится белье.

– Ах, они все это уже делают, – с досадой сказала Ефросинья Ниловна.

– И вы не сдаетесь?

– Никогда!

– Видимо, вы очень любите кошек, – грустно улыбнулся он. – Что ж, идите. Живодеры ждут. А я вас, так и быть, прикрою. – И деловито спросил: – А что за группа?

– Туристы. Случайный набор.

Она так и сказала: набор. Видимо, думала о своих кошках, которым брала в магазине то дешевую рыбу, то суповой набор, из которого варила себе и им тощий бульон. Это означало, что у входа в музей собралась толпа гостей Северной столицы, все они купили входные билеты, но желают не просто ходить по залам, а еще слушать пояснения сопровождающего. Работа трудная и неблагодарная для экскурсовода. Одни слушают, другие не слушают, разбредаются кто куда, без конца ослепляют фотовспышками и вечно нудят. Мол, скучно, за что только деньги заплачены. У экскурсоводов есть дежурный набор шуток, это закон жанра. Говоришь, говоришь о серьезном, потом надо внезапно сменить тон, в истории искусства полно забавных анекдотов. Если их нет, нужно придумать, чтобы как-то разрядить обстановку, смех прогоняет зевоту.

– Что ж... Из чувства сострадания я готов. Только не умирайте насовсем, любезная. Ваша помада освещает мне путь в музей. Не меняйте ее ни за что!

– Вы такой галантный мужчина, Георгий Викторович, – она хихикнула и задорно поправила очки. – Будь я лет на тридцать моложе...

– А я настолько же старше, – не остался в долгу он. – Ступайте, не то опоздаете к началу. Уверен, что все билеты на шоу уже раскуплены. Потом расскажете.

– Спасибо вам, – с чувством сказала Ефросинья Ниловна. – Я ваш должник на веки вечные. Матушке кланяйтесь.

– Непременно.

– Господа, в этом зале вы видите последнюю неоконченную картину великого русского художника Исаака Левитана, которая называется «Озеро. Русь»... – Ну, началось! Хождение-зевание. – Обратите внимания на то, сколько в ней света. Какой оптимизм излучает картина, несмотря на то, что писавший ее художник уже знал, что умирает. Знал, что скорее всего так и не успеет закончить свою работу... – Надо что-то делать. – А вы, кстати, знаете, из-за чего великий русский художник Левитан чуть не вызвал на дуэль великого русского писателя Чехова? У Левитана была любовница...

«Любовница» – ключевое слово. Народ начал подтягиваться.

– То есть Чехов объявил всем, что у его друга якобы есть любовница, хотя, возможно, это был просто художественный вымысел. Героиня сей любовной истории Софья Кувшинникова была женой полицейского врача и ученицей Левитана. Художницей Кувшинникова была весьма посредственной, зато женщиной незаурядной, хотя и не красавицей. Ее даже видели скачущей верхом, в капоте на голое тело, с босыми ногами. – «Голое тело» пробило всех. Зевки прекратились. – В доме Кувшинниковых часто бывали вечеринки, куда все стремились попасть, собиралось общество весьма незаурядных людей, заходили и Чехов с Левитаном. В результате Антон Павлович написал знаменитый рассказ «Попрыгунья», где в пейзажисте Рябовском все узнали Левитана. Рассказ был полон обидных намеков, и в Москве разразился настоящий скандал. – «Скандал» тоже ключевое слово. Теперь он стоял, окруженный плотным людским кольцом.

– Они дрались? – пискнула худенькая девушка со стрижкой «паж».

– Они надолго остались врагами, – торжественно сказал Георгий. – Но, в конце концов, дружеские чувства взяли верх и...

– Левитан просто набил ему морду? – предположил громила в шарфе от «Зенита».

– Коля! – ткнула его в бок жена. – Че несешь! Ты ж в музее!

– Ну, лицо, того... Начистил. А Чехов – это кто?

– Сказано тебе, тупица: великий русский писатель!

– И вы еще идете в музей, когда не знаете, кто такой Чехов! – всплеснула пухлыми руками дама в шляпке. – Безобразие просто! Так что там с Левитаном, товарищ экскурсовод? Продолжайте, пожалуйста, очень интересно!

– Они помирились, – улыбнулся он. – Левитан поехал в гости к Чехову, где оба сделали вид, что никакой скандальной истории не было.

– Ну, это неинтересно. Вот если бы дуэль...

И народ заскучал.

– Значит, он умер своей смертью? – уточнил на всякий случай долговязый молодой человек с «Никоном», нацелившись на «Русь».

– Да. От тяжелой и продолжительной болезни.

– От сифилиса? – с надеждой пискнул «паж».

– От аневризмы сердца. Ему было всего сорок лет.

– От сифилиса умер Бодлер, – авторитетно сказала дама в шляпке.

– Где это? – заволновался народ. – В каком зале? Он обнаженку писал? Ведите нас туда, хватит природу показывать!

– Бодлер, господа, писал стихи, – он попытался урезонить охочую до клубнички публику. – И в самом деле для того времени весьма непристойные, их даже запрещали, но здесь, как вы видите, только картины.

– А почитайте! – пискнул паж.

– Это не входит в программу.

– Вот так всегда! – разочарованно сказала жена фаната питерского «Зенита». – Самое интересное никуда не входит!

Муж, нагнувшись, шепнул ей что-то на ухо, и она залилась краской:

– Ой, ну че ты! Мы ж в музее!

– А сейчас, господа, я расскажу вам о следующей картине, – продолжил он экскурсию.

Народ стал расходиться.

«Эх, знал бы ты, брат Пушкин, каким великим пиар-ходом была твоя дуэль с Дантесом! Они жаждут крови. Что им гениальная картина? А вот голубой гений или гений, набивший, пардон, морду другому гению...»

Он очень любил людей, любил во всем их несовершенстве. И понимал, что сделать их лучше можно, только наказывая за это несовершенство. Страдая, они возвышаются. Перестают думать о непотребствах и начинают вспоминать все известные им молитвы. Некоторые даже учат новые. И так они молятся, пока гроза не минует, а потом вновь думают о непотребствах...

– Молодой человек...

– Что?

Он так увлекся своими мыслями, что и не заметил, как экскурсия закончилась. На автопилоте отбарабанил все, что положено, и довел их до выхода, после чего отпустил с миром. Они пошли выцеливать новые достопримечательности, до зубов вооруженные видеокамерами различного калибра, «Кодаками» и «Никонами», швырять монетки в Чижика-пыжика, стремясь во что бы то ни стало его подбить, прогуливаться по палубе знаменитой «Авроры», примериваясь к ее орудиями. Они уже взяли Лувр, захватили Эрмитаж, прошли победным маршем по Монмартру и занесли в свой актив Красную площадь. Они везде и знают понемногу, но зато обо всем. Туристы. Пытливое племя людей, не имеющих национальности. Он давно их простил и даже готов вновь и вновь рассказывать им о том, как Левитан чуть не вызвал на дуэль Чехова. Лишь бы им было интересно.

А этому что надо? Перед ним стоял благообразный старичок, по виду типичный турист, пенсионер, решивший, перед тем как умереть, увидеть Париж. Но на Париж денег нет, пенсия у нас в стране не слишком велика, а вот на поездку в Питер, если на год-другой потуже затянуть поясок, накопить можно.

– Извините, как вас по батюшке?

– Георгий Викторович.

– Вы так замечательно все рассказали, Георгий Викторович!

– Не стоит преувеличивать. Это была обычная экскурсия.

– Но я хотел бы вас отблагодарить.

– Каким образом?

– Не хотите ли отужинать в хорошем ресторане?

– Вы меня приглашаете? – он смерил пенсионера оценивающим взглядом и отметил дорогой костюм, белоснежную сорочку, ботинки из натуральной кожи, изготовленные известной фирмой. А старичок-то не прост!

– Я здесь на два дня. По делам.

«Пожалуй, с Парижем я ошибся. Он там был. И живет явно не на пенсию. Ну что я теряю?»

– Платите вы? – уточнил на всякий случай Голицын.

– Разумеется.

– Где и во сколько?

Благообразный назвал известный и очень дорогой ресторан на Невском. Георгий там бывал, но предпочитал места менее пафосные. Предпочтений же своих выдавать не стал, решив сыграть в простачка. Они назначили встречу на восемь вечера.

Он пришел минута в минуту, старичок тоже не подвел.

– Может быть, желаете отужинать в отдельном кабинете, Георгий Викторович?

– Зачем же? Разве у нас с вами есть секреты?

– Пока нет, но, возможно, будут.

– Намек не понял.

– Экий вы, – рассмеялся старичок. – С характером. Но ведь это неплохо, а? Что ж, пройдемте. Я уже заказал столик. Раз вы не хотите в отдельный кабинет, не смею настаивать.

Они прошли в зал. Голицын сделал вид, что ни разу здесь не был, и неуверенно стал осматриваться. Уселись. Вышколенный официант мгновенно принес меню, которое он и так знал наизусть, но все равно открыл и сделал вид, что внимательно изучает. Его визави, не спеша, достал из кармана пиджака крошечный футляр, в котором оказались складные очки, изящная и дорогая вещица, и тоже уткнулся в меню.

Голицын заранее сделал выбор и теперь использовал это время для того, чтобы попытаться угадать, о чем пойдет речь.

– Как насчет паровой стерляди? – спросил старичок, сдвинув на самый кончик носа очки с плюсовыми стеклами. Георгий невольно вспомнил Ефросинью Ниловну и улыбнулся. – Что вас так развеселило?

– Ничего. Я, пожалуй, рискну заказать котлеты из медвежатины.

– А я рыбкой побалуюсь. Вина желаете?

– Не откажусь.

– Вам понравился город? – спросил Голицын, когда старичок сделал заказ. – Кстати, как мне вас называть?

– Обращайтесь ко мне просто: дядя Боря.

Его брови от удивления поползли вверх.

– И что вам от меня надо, дядюшка?

– Вы спросили, как мне понравился город. А ведь я здесь бывал, и не раз. Вы меня, должно быть, не помните.

– Я уже много лет вожу экскурсии по музею. Извините, нет.

– Я был тогда с женой. – Старичок вздохнул. – Она умерла.

– Сочувствую.

Они взяли деликатную паузу. Принесли вино и закуски. Сомелье открыл бутылку и показал им пробку. Потом плеснул немного вина в бокал и предложил продегустировать.

– Годится, – сказал дядя Боря, едва обмокнув губы в вино. – Весьма недурно.

– И все-таки? – вернулся Голицын к главному, когда они опять остались одни.

– А вы с годами не меняетесь, Георгий Викторович. И обручального кольца на пальце, я смотрю, нет, – кивнул старичок на его правую руку. – По-прежнему одиноки и все так же независимы.

– А может, я его просто не ношу?

– Вы не женаты. И по-прежнему водите экскурсии по музею. Не надоело?

– А вы что предлагаете? – спросил он, поднося к губам бокал. Вино было весьма ординарным, но он не подал вида.

– Заработать, – улыбнулся вдруг дядя Боря.

– И... как?

– Георгий Викторович, ведь вы человек неглупый. Начитанный, эрудированный. Я каждый раз слушаю вас с истинным наслаждением. Неужели вы всерьез полагаете, что все эти люди ценят ваши усилия? Я имею в виду тех, для кого вы так стараетесь. Вспомните сегодняшнюю публику. Кто-нибудь поблагодарил вас за интересный рассказ? А ваше руководство? Давно оно говорило, что ценит вас? И как часто поощряло? Кстати, вы великолепно знакомы с творчеством художников-передвижников.

– Это тема моей диссертации, которую я все никак не напишу.

– А хотелось бы?

– На свете очень мало людей, которые занимаются тем, чем им хочется, – осторожно сказал Голицын.

– Все правильно. Они зарабатывают деньги, чтобы оставить, в конце концов, работу, которая не приносит им морального удовлетворения, и уходят на покой, дабы дать пищу своей душе. Я вовсе не имею в виду пенсию. Живя на пенсию, о душе не очень-то думаешь, все заботы только о хлебе насущном, – ворчливо сказал старичок.

– Не похоже, что вы живете на пенсию, – усмехнулся он.

– Под рыбку, Георгий Викторович? – подмигнул ему дядя Боря, подняв свой бокал.

– Как-то не клеится. Я вас зову дядей Борей, а вы меня Георгием Викторовичем. Тогда уж племянничек.

– А мы с вами еще не совсем в родстве, – намекнул дядя Боря. – Породнимся окончательно, когда вы примите мое предложение...

– Что за предложение? – деловито спросил он, отведав котлет из медвежатины.

– Если вы найдете способ, как изъять картину из фонда, я вам обещаю гарантированную ее реализацию.

«Вот оно!» Сердце екнуло. Неужели Серафиму нашлась замена?

– Кто вы? – спросил он в упор.

– Вы хотите взглянуть на мой паспорт? – ехидно осведомился старичок.

– Не валяйте дурака. За каким чертом мне ваш паспорт? Даже если он и не фальшивка. Вы предлагаете мне провернуть аферу с музейным фондом. Почему вы уверены, что я соглашусь? И почему именно я?

– Советуете завербовать одну из музейных старушек? Старость рассеянна, мой дорогой племянник, и потом, есть дети, внуки. Старость не только рассеянна, но и болтлива. И у нее много страхов.

– А как же вы?

– Я одинок. Была жена, но она умерла. Я вам уже говорил.

– И все-таки кто вы?

– Начнем с того, кто вы. Здоровый детина, не думайте, что я не заметил под вашим мешковатым костюмом стальные мускулы. Вы с легкостью поднимаетесь по самым крутым лестницам и носитесь по залам, как, извините, конь. Из группы уже и дух вон, а вы свежи, словно майская роза.

– А вы наблюдательны.

– Что вас держит в музее? Уверен: у вас давно уже есть план. Но вы не знаете, куда девать украденное. Я беру на себя эту проблему. За известный процент, разумеется. Вы добываете картину и привозите ее в Москву. Мы договариваемся о цене, я через день-другой приношу вам деньги, и мы расстаемся до следующей сделки. И не берите всем известные шедевры. Не надо жадничать. Лучше брать количеством. Уверен, вы прекрасно знаете фонд. Сколько картин выставляется? А сколько пылится в запасниках?

– Пять-десять процентов, – задумчиво сказал Голицын. – Выставляется. Остальное пылится десятилетиями, дожидаясь своего часа.

– Десятилетиями! – поднял вверх указательный палец старичок. – Можете сказать, почему так?

– Уважаемый... гм-м-м... дядя Боря. В крупных музеях фонд насчитывает более миллиона экспонатов. Там сам черт ногу сломит. Что поделаешь? Художественное наследие огромно. Каждый гений за свою жизнь создал больше сотни полотен, я специализируюсь, извините за производственное слово, на творчестве малоизвестного Федора Васильева. Он прожил только двадцать три года, но оставил около ста полотен. Если быть точным, восемьдесят. Что уж говорить о тех, кто прожил долгую жизнь? Или о таких плодовитых гениях, как Пикассо... Говорят, он писал по три картины в день, используя все, что под руку попадет: уголь, мел, карандаш, металл, гипс, камень и даже мусор. А наш Айвазовский? Ему приписывают шесть тысяч полотен! Вдумайтесь только в эту цифру! Поскольку это национальное достояние, шедевры хранятся в музеях. Преимущественно в запасниках. Из них обновляется фонд для постоянно действующих выставок, там, в запасниках, проводятся научные исследования, экспертизы.

– И вы, разумеется, имеете туда доступ?

– Разумеется, поскольку я научный работник. У меня есть постоянно действующий пропуск.

– А как же экскурсия?

– Случайность. Чтобы не потерять форму.

– И что вам мешает? – внимательно посмотрел на него старичок. Взгляд у него был острый, хотя сами глаза блеклые, невыразительные. Непонятно какого цвета, то ли серые, то ли цвета бутылочного стекла.

– Ничто не мешает.

– Картины десятилетиями пылятся в запасниках. Никто и не заметит пропажу. Ваши пятьдесят процентов.

– Половина? – рассмеялся он. – А не мало?

– Вы прекрасно знаете, что нет.

– Может, поторгуемся?

– Нет, – жестко сказал дядя Боря. – Пятьдесят на пятьдесят.

– Вы криминальный авторитет? – в упор спросил Георгий. – Что-то непохоже.

Дядя Боря рассмеялся:

– Фильмов насмотрелись? А что есть криминал? Бесконечные отсидки, блатной жаргон, на теле живого места нет от наколок? Умные люди, голубчик, не попадаются. За них дураки сидят. Вам вовсе не обязательно знать подробности, – хлестко сказал дядя Боря. – Вы сдаете товар, я его принимаю, плачу вам деньги, и дальше каждый идет своей дорогой, пока не появляется новый товар. Как вам такой расклад?

– Расклад меня устраивает, – он задумчиво отхлебнул вино, которое теперь не показалось ему таким уж ординарным. «А это удача!» – Хотя пятьдесят процентов маловато. Если я вдруг надумаю... Как я вас найду?

– Звонить мне не надо, – размеренно сказал старичок. – Визитку я вам тоже, извините, не оставлю. Во всем известной социальной сети, особенно популярной среди бывших одноклассников, у моей дочери есть страничка. Если вы захотите, то легко ее найдете.

– Вы же сказали, что одиноки?

– Я сказал, что моя жена умерла. А дочь уехала в Америку. Она вышла там замуж, нашла неплохую работу, родила двоих детей. Возвращаться на родину не собирается. Ее зовут Елена Блейк. 35 лет, США, штат Массачусетс. Сделаете ей подарок: одну розу. Так я пойму, что есть товар. Встречаемся через два дня, на третий. Вы приезжаете на «Р-200». Картину везете в чемодане, изображаете гостя столицы. Встречаемся на Ленинградском вокзале и обмениваемся чемоданами, я вам пустой, вы мне с картиной, и я говорю, на какое число брать обратный билет. Встреча на том же вокзале. Перед отъездом я передаю вам деньги.

– А если она не примет мой подарок? Тогда вы не увидите розу.

– Она примет. Мы с Леночкой прекрасно ладим, она чувствует свою вину за то, что уехала, оставив меня, старика, совсем одного, и охотно выполняет мои маленькие поручения.

– А если вы меня, пардон, кинете? Заберете картину и исчезнете?

– Я не могу дать вам гарантий. Придется поверить, что я заинтересован в долгосрочном сотрудничестве. Я вижу, вы рисковый человек. У вас взгляд авантюриста, хотя вы и прячете его за дымчатыми стеклами очков.

– Я еще не знаю, как это сделаю.

– Думайте, – пожал плечами дядя Боря и попросил счет.

Из ресторана они вышли порознь. «Какой-то шпионский боевик, – подумал Голицын. – Пароль – одна роза, через два дня на третий. Поезд прибывает в Москву около полуночи. Елена Блейк... Массачусетс...» Не понятно почему, но он поверил дяде Боре. Интуиция подсказывала, что это именно тот человек, которого он так долго искал. И даже не надеялся, что будет так легко, его самого найдут. Осталось только придумать, как изъять из фонда несколько картин. Хотя он и это уже знал. Просто не хотел рисковать тем единственным, чем дорожил, дружбой с замечательной женщиной.

«Зоя, – думал он, бредя по Невскому проспекту в толпе праздных, немного хмельных людей. – Пришло твое время. Пора открывать запасники».

Поленов. «Христос и грешница»

– Буду поздно.

– Как всегда, – скривилась Ничка. – Ма, а у тебя бывают выходные?

– Появятся. Скоро. У меня будет много-много выходных, и мы с тобой обязательно куда-нибудь поедем. На море. Или в большой красивый город. Например, в Париж. А пока на теннис тебя отвезет Костик.

Ничка тут же перестала дуться.

– Классно! А то с дедом скучно. И он не прикольный. Когда меня отвозит Костик, тренерша не такая злая. Не гоняет меня по всему корту.

– А она вообще с тобой занимается или все время проводит с Костиком?

Ничка уже поняла, что выболтала секрет, и прикусила язычок.

– Ма, не волнуйся. У меня большие успехи. Скоро я буду играть за взрослых и заработаю кучу денег!

Что Катю всегда удивляло в Костике, Юрике и теперь в Ничке, так это то, какие правильные слова они умеют говорить. И как вовремя! Они словно штампуют фразы-мантры: «Скоро я устроюсь на работу, и тебе будет легче», «Разница в возрасте меня нисколько не смущает», «Я буду любить тебя всегда», «У меня большие успехи», «Я заработаю кучу денег». И так далее. В них надо просто верить и не задумываться над тем, что за всеми этими фразами – пустота.

Костик никогда не устроится на работу, даже если он это сделает, все доходы от нее пойдут ему же в карман. Юрик будет любить ее, пока у нее есть деньги, поэтому его нисколько не смущает разница в возрасте. Ничке гарантированы большие успехи в теннисе, пока у ее тренерши роман с Костиком. Этот порочный круг невозможно разорвать. И никого из них не волнует, что у нее проблемы. Ей даже не с кем поделиться. Не с Юриком же.

– Пока, ма!

– Пока, – машинально ответила она и сказала такую же пустую фразу: – Все будет хорошо.

Она даже не представляла, насколько хорошо.

...Катя видела его в своей галерее не впервые. Благообразный старичок в дорогом костюме и ботинках ручной работы из тончайшей кожи, которые она мгновенно оценила и подумала, что у нее появился богатый поклонник. Потому что он ничего не купил. Просто прошелся по галерее, все осмотрел и вежливо отказался от ее помощи. Она была разочарована. Если ее красота так привлекает богачей, пусть платят за то, что любуются ею, а не картинами. Что ему стоит купить одно из полотен хотя бы из вежливости, если он богат?

Обеспеченные мужчины из высшего общества нередко обращали на нее внимание и даже делали заманчивые предложения. Нет, не брачные. Они хотели видеть ее своей любовницей, но она прекрасно знала, что эта связь будет недолгой. Как только новизна ощущений пройдет, и очередная победа над светской львицей окажется занесена в актив, пройдет и чувство. Да и чувства-то никакого нет. Есть желание приятно провести время с умной, прекрасно образованной женщиной, которая к тому же недурна собой. Но в жены они выбирают совсем других. Гораздо моложе и глупее, желательно без детей и вообще без прошлого. Не хотят стать посмешищем. Не готовы постоянно сталкиваться в ресторанах и на приемах с бывшими любовниками своей жены и каждую насмешливую улыбку невольно принимать в свой адрес. Лучше уж начать все с чистого листа.

Она, увы, ассоциировала себя скорее с толстой тетрадью, в которой некоторые страницы вырваны, другие сплошь перечеркнуты, на третьих полно ошибок. Нет, в жены она не годится, да ей этого и не предложат. Но и роль любовницы богатого человека ее не устраивает. Тогда ее положение станет зависимым, она прекрасно знает, как эти богачи умеют унижать. И твердо для себя решила: никогда!

И вот он пришел опять. Она уже не спрашивала, может ли чем-нибудь ему помочь? Решила молча потерпеть присутствие в своем хозяйстве очередного «туриста». Посетителей мало, и благообразный старичок ее хоть сколько-нибудь развлекает. Глядишь, и еще кто-нибудь зайдет, увидев, что в галерее есть посетитель. Людям не нравится, когда они в салоне одни и продавец сверлит взглядом спину. Она о чем-то заговорила с Аней, которая работала у нее вот уже три года и была необыкновенно мила со всеми, и со своей хозяйкой, и с посетителями. Чудесная девушка! А главное, ей можно доверять...

– Вы могли бы уделить мне пару минут? – услышала вдруг Катя и подумала: «Наконец-то! Похоже, созрел!».

– Конечно. Вас что-то заинтересовало?

– Я хотел бы пригласить вас на ужин.

– Извините, нет, – вежливо, но твердо ответила она. – В богатом покровителе не нуждаюсь.

– Независимая, самостоятельная и... красивая. Трудно жить, имея такой набор качеств, а?

– Это мои трудности. Я торгую картинами, но не собой. В покровителе не нуждаюсь, – повторила она.

– А в деловом партнере?

– У вас есть что мне предложить?

– У меня к вам разговор. Деловой, не беспокойтесь. Я уже слишком стар, чтобы, хе-хе, позволять себе всякого рода излишества.

Она все еще сомневалась.

– Ну же, решайтесь! Быть может, это ваш шанс? – подзадорил ее старичок.

– Вы кто?

– Я скажу вам об этом за ужином. Я вот уже в который раз злоупотребляю вашим вниманием и еще ничего не купил, поэтому чувствую за собой вину. Хочу компенсировать это ужином в дорогом ресторане. Назначайте место.

«А что я теряю?»

– Хорошо, – решилась она и назвала довольно-таки пафосный ресторан, где вечерами собиралась солидная публика. Сплошь переговорщики, в настоящем или в будущем деловые партнеры. Там ее не заподозрят в любовной связи с человеком, который ей в отцы годится и может заинтересовать лишь толщиной своего кошелька. Она не хотела, чтобы в свете пошел слух, что Екатерина Семенова выставила свое тело на аукцион.

– В восемь вечера вас устроит? – спросил старичок.

– Вполне.

– Договорились, Екатерина Алексеевна.

– Вы знаете, как меня зовут?

– Я навел о вас ... хе-хе... справки, – он недобро улыбнулся.

«А старичок-то непрост! Восемь вечера... Во сколько же я приеду домой?» Она со вздохом взялась за телефон. Надо позвонить маме, предупредить, а та уж поставит в известность остальных.

Поскольку это была деловая встреча, она вошла в зал минута в минуту. Прийти раньше, значит, показать, что она заинтересована больше, чем другая сторона, а опоздание могут принять за кокетство. Старичок уже был здесь. Сидел за одним из столиков, изучая перечень кулинарных шедевров от повара-француза, упакованный в роскошный кожаный переплет с надпись золотыми витиеватыми буквами: «Меню». Негромко играл струнный квартет, в том же темпе и тоже в миноре журчала вода в небольшом фонтанчике: богиня в окружении фавнов и нимф пропускала сквозь тонкие пальцы душистые струи. В воздухе ненавязчиво пахло фиалками.

Она шла через этот храм кулинарного искусства, невольно копируя богиню. На ее лице застыла такая же безразличная ко всему улыбка, а глаза были пусты. Вокруг ее ног вился небесно-голубой шифон, юбка была длинной в пол, и такой же запредельной длины висящие на шее бусы.

– Вы, наверное, голодны? – спросил он, улыбаясь и явно ею любуясь.

Она почувствовала себя неловко. Неужели обманулась? И ему все-таки нужна любовница.

– Садитесь же, – сердито сказал старичок, видя ее колебания. – Я не собираюсь вас домогаться.

Она села, так и не решив до конца, остаться или уйти, и взяла со стола меню. Оно было слишком тяжелым, пальцы невольно задрожали.

– Вы какое вино предпочитаете, Екатерина Алексеевна? Красное или белое? А, может, шампанское?

– Я за рулем.

– Жаль. А я вот приехал на такси, поэтому могу себе позволить.

Он сделал еле уловимое движение корпусом, которое тут же заметил официант и, подскочив, нацелил золоченый карандашик в крохотный блокнотик:

– Готовы сделать заказ?

– Пожалуй.

Она заказала морковный сок со сливками и молча тянула его через соломинку, ожидая, когда старик начнет разговор. Решение было принято: остаться.

– Я знаю, вы испытываете материальные трудности, – сказал, наконец, старичок и посмотрел на нее в упор. Глаза у него были блеклые, их цвет определялся с трудом, то ли серые, то ли цвета бутылочного стекла, но взгляд цепкий. Он ее словно бабочку пришпилил к обитой бархатом спинке кресла. Попалась, красотка? Роскошно живешь, романы с мальчиками крутишь. А денег-то у тебя нет!

– Откуда вы знаете? – как можно безразличнее спросила она.

Принесли заказ, но аппетит у нее пропал. Она с ненавистью посмотрела на ассорти из морепродуктов, живописно разложенное на ядовито-зеленых салатных листьях, и ткнула вилкой в жирную креветку, захлебнувшуюся соусом. Попалась!

– Я наблюдаю за вами вот уже год. Вы бываете на всех сколь-нибудь заметных вечеринках столичного бомонда, каждый раз в новом наряде, на вас всегда дорогие украшения, у вас большой дом в пригороде, пожилые родители и маленькая дочь. И брат, который учится. Две машины. Помещение, в котором находится картинная галерея, вам не принадлежит, следовательно, вы платите аренду. Я тут подсчитал ваши расходы...

– Что сделали? – она оставила в покое креветку и перевела взгляд, полный ненависти, на собеседника.

– Сделал кое-какие подсчеты, и у меня не сходится. Получается, дорогая моя Екатерина Алексеевна, что вы кругом в долгах. – Он поднял бокал с вином и подмигнул: – За вас!

– Я в средствах не нуждаюсь, – ледяным тоном сказала она.

– Нуждаетесь, и еще как, – его голос был ласковым. Он сладко причмокнул, смакуя вино.

«Гурман, – с неприязнью подумала она. – Выбрал лакомое блюдо, глупышку Кэт, Карину-бездарную-светскую-львицу, Катьку-растяпу. Он, видишь ли, подсчитал!»

– Дела в последнее время идут неважно, – призналась она, – Но это вовсе не означает, что я назанимала денег. А расходы можно уменьшить.

– Что, все стоящее уже кем-то куплено? – подмигнул вдруг старичок. – Арт-дилеры вроде вас давно уже скребут по сусекам. В ваши руки попадает все меньше и меньше вещей, которые можно с выгодой продать. Меж тем рынок антиквариата растет и развивается. А современная живопись настолько разнопланова и спорна, что ставки делать на нее просто-напросто боятся. Кого из ныне живущих ждет успех, а кого забвение? Чьи картины вскоре будут стоить миллионы, а за чьи и гроша ломаного не дадут? Мода сиюминутна, а успех вообще непредсказуем. Уж сколько их упало в эту бездну, – внезапно процитировал он Цветаеву, – голубушка моя Екатерина Алексеевна. Поэтому цена на современную русскую живопись невысока. Скажите честно, на что вы живете?

– Вы из налоговой инспекции? – насмешливо спросила она. – Если нет, то я не обязана перед вами отчитываться. Спасибо за сок, – она положила салфетку на стол и встала.

– Сядьте, – жестко сказал он. – А то я и в самом деле отправлюсь в налоговую. Я пришел не шантажировать вас, я пришел помочь. У меня есть товар, у вас есть сбыт. Вы знаете всю Москву.

– Товар? – она села.

– Я был у вас в галерее. Не надо держать меня за дурака, голубушка моя. Все сколько-нибудь стоящее не доходит до прилавков, если дело касается антиквариата. Расходится по знакомым, по вашим постоянным клиентам, кои предпочитают свои приобретения не афишировать. Допустим, я приношу вам картину. Подлинник, девятнадцатый век. Скорее всего, это будет пейзаж. Вы не спрашиваете, откуда у меня эта картина, просто бросаете на нее взгляд специалиста и говорите, за сколько сможете ее продать. За это вы получаете двадцать пять процентов.

– Почему так мало?

– Не вы же рискуете.

– По-вашему, продать ворованную картину – это не риск?

– Разве я сказал, что она ворованная?

– Тогда почему ее нельзя выставить у меня в галерее?

– Картины никто не хватится, но выставлять ее нельзя. Вы знаете всех тайных поклонников русской пейзажной живописи девятнадцатого века. К ним и идите.

– Она не слишком-то ценится. Хотя в России в последнее время вошло в моду собирать именно русских художников. Я знаю пару крупных банков, которые как раз сейчас собирают коллекции картин, их бы это могло заинтересовать. Но на Западе, увы, почти не знают наших художников того времени. Интереса к ним нет, соответственно, и цена небольшая. Гораздо больше ценятся авангардисты: Малевич, Кандинский, Шагал. Они сумели себя раскрутить, их картины пользуются огромным спросом. Та же Любовь Попова, авангардистка, стоит более двух миллионов долларов, тогда как за прекрасный пейзаж Нестерова «На земле покой» недавно выручили чуть больше миллиона. И это, заметьте, аукционная цена.

– Вам не обязательно вывозить картины за границу. Продавайте у нас. Миллион долларов тоже неплохие деньги, согласитесь? Ваши двести пятьдесят тысяч, – просвистел он тоненько.

– Репин «Три дамы за рукоделием» был продан, если мне не изменяет память, всего за сто тридцать тысяч долларов. Против шестнадцати миллионов за Малевича, – гнула она свою линию. – Да возьмите хотя бы Айвазовского! «Варяги на Днепре» – три миллиона сто семьдесят тысяч. Петров-Водкин ушел за рекордные четыре с половиной. Результаты последних аукционов сильно влияют на цену. Помилуйте, отчего пейзаж? И непременно девятнадцатый век? Вообще не для Запада, у которого есть импрессионисты и Пикассо. Если мои только двадцать пять процентов...

– А ваша ловкость? Ваше обаяние? Из чего складывается цена картины?

– Из многих вещей. Во-первых, имя. Есть первый уровень: классика, мировые величины. Это безумно дорого. А есть категории А и В, к ним относятся гораздо менее известные художники, и цену на их картины определяет позиция в рейтинге. Потом техника, оригинальность сюжета. Дороже всего картины, написанные маслом. Особая манера письма, иначе говоря, яркая индивидуальность тоже ценится. Имеет значение, за сколько продавались полотна этого художника на последних аукционах. В каких музеях мира они представлены. Почему именно пейзаж? – она занервничала.

– Над этим я не властен.

– Хорошо, пусть будет пейзаж, но только первого уровня... А если владелец картины вдруг захочет ее перепродать?

– Люди вкладывают в антиквариат деньги. Они хранят в нем свои капиталы, а вовсе не стремятся обогатить других. Вы сами видите, сколько картин всемирно известных художников уровня один, как вы их классифицируете, выставляется на торги в последнее время. Все они в большинстве своем осели в музеях и частных коллекциях. И потом: в любом деле есть риски. Да, существует вероятность, что полотно увидит кто-то, кто не должен его видеть. И что? Вы тут ни при чем. Принес незнакомец, выставил на продажу. А вы и не знали, что картина ворованная. С вашими артистическими способностями вы любого обведете вокруг пальца. Ну же, решайтесь!

Она колебалась. Старичок оставил ее на время в покое и занялся нежнейшим мясным суфле.

– Вы бы хотя бы представились, таинственный незнакомец, – попыталась пошутить она. – А то получается, что вы обо мне знаете все, а я не знаю даже вашего имени.

– Зовите меня просто: дядя Боря.

Ее брови удивленно поползли вверх:

– Мы родственники?

– Будем считать, что да. – Он отложил приборы. – Ну так что, племянница?

– И когда ждать... товар? Как насчет сроков... дядюшка?

– Я вам дам знак. Приду, как обычно, к вам в галерею, куплю какую-нибудь безделицу, и это будет означать, что через три дня на четвертый мы встречаемся на Казанском вокзале. В час ночи.

– Почему так поздно? И почему именно там?

– На вокзале легко затеряться. Я буду с чемоданом, будто жду поезда. Вы заберете у меня чемодан, в котором лежит картина. Глянете на нее осторожненько, шепнете мне на ушко свое предложение. Я устроюсь «дремать» в одном из кресел, вы легко меня найдете. Сколько вам понадобится времени, чтобы найти покупателя?

– Три дня, на четвертый... Думаю, за это время найду.

– То есть вы готовы на следующий же день отдать мне деньги? – обрадовался старичок.

– Думаю, да.

– Вот и замечательно! На том же Казанском вокзале.

– Но двадцать пять процентов...

– Мало, да?

– Маловато.

– Больше не могу предложить, любезная. Мне тоже надо на что-то жить.

– Так не вы ее украдете?

– Т-с-с... Не надо говорить таких слов. Чем меньше знает каждый из нас, тем больше гарантия, что предприятие ждет успех. Так что, племянница? По рукам?

У нее мелькнула мысль, что можно заработать гораздо больше. Можно вообще иметь все. Поэтому она кивнула:

– Согласна!

– Так выпьем за это!

Он лихо, по-гусарски, допил свое вино, она прикончила морковный сок, а заодно и креветку. У нее появилось предчувствие удачи, предвкушение успеха, и даже голова слегка закружилась, будто она пила не сок, а шампанское. Шальные мысли, словно пузырьки воздуха, поднимались вверх, заставляя все прочие думы, приятные и неприятные, осесть на дно, и от этого стучало в висках, а во рту было сухо. Ее глаза лихорадочно заблестели, а щеки зарумянились. Она уже знала, как все устроить.

Из ресторана она ушла первой, не дожидаясь, пока за дядей Борей приедет такси. А зря. Потому что она бы очень удивилась. Выйдя из шикарного ресторана, где он оплатил немаленький счет, «дядя Боря», оглянувшись по сторонам, потрусил к зебре. На пешеходном переходе он обругал лихо притормозивший джип, поправил сбившийся галстук и, очутившись на другой стороне улицы, воровато оглянулся еще раз, после чего нырнул в стеклянные двери метро.

...Домой она приехала в первом часу ночи. Московские пробки не рассасывались и тогда, когда для большинства людей рабочий день давно закончился. Опять стояло кольцо, но она об этом не жалела. У нее было время подумать.

«Неужели пришел твой час, моя звезда, моя надежда? Как долго я к тебе подбиралась и как долго берегла. Мне не хотелось портить наши чистые и светлые отношения. Но, видимо, время пришло. Мне все-таки придется тебя потревожить».

На кухне горел свет, и это ее удивило. Они все уже должны спать. Мама, папа, Ничка, Костик. Сладкие сны видит Тася. Наверное, забыли выключить свет. Они все очень безалаберные. А Тася так увлеклась обсуждением последних событий в коттеджном поселке «Забава», что выпила лишнего. Не стоит их ругать. Она щелкнет выключателем, поставив на этом дне жирную точку, и с чистой совестью тоже отправится спать. День, кажется, удался.

Она на цыпочках вошла в дом. Тишина. Значит, и в самом деле просто забыли погасить свет. Она прошла на кухню, но рука, потянувшаяся было к выключателю, бессильно опустилась. На кухне сидела мама. Сидела молча, но по ее лицу было понятно: случилось.

– Что? – одними губами, почти без звука, спросила Катя. Голос куда-то пропал. И первая мысль была: Ничка.

– Ты только не волнуйся.

– Говори! – теперь, напротив, вышло слишком громко. Елена Николаевна вздрогнула.

– Костик... – «Слава богу!» – Его забирают в армию.

– А как же отсрочка? – Катя уже говорила нормально. Главное – несчастье случилось не с дочерью. Да и несчастьем это назвать трудно. Подобное приключение брат переживает раз в год.

– Что-то там не срослось. – Мамины губы задрожали. – Он говорит, нужны деньги.

Катя почувствовала облегчение. Всего-то деньги!

– Хорошо, я заплачу.

– Надо много.

– Сколько?

– Пятьсот тысяч.

– Надеюсь, рублей?

– Не долларов же! – испугалась мама.

– Насколько я знаю своего брата, с ним может все случиться. И на любую сумму. Он хотя бы знает, кому надо дать?

– Он знает, – заторопилась мама. – Раньше получалось как-то вывернуться, а теперь не получается.

– Его что, выгнали из института?!

– Он восстановится.

– О, господи! Так сессия же еще не началась!

– Его не допустили.

– Это плохо. Но, мама, пятьсот тысяч?! Это где ж такие расценки за откос от армии?

– Так сказал Костик, и я ему верю!

– А я нет.

– Катя! Тебе что, для брата денег жалко?!

– Мне себя жалко. Тебя. Папу. Костик-то нигде не пропадет, даже в армии.

– Не смей даже думать об этом!

– А тебе никогда не приходила в голову мысль, что армия для Костика не самый худший вариант? Может, ему проще отслужить год?

Мама аж в лице переменилась. Замахала руками, вся затряслась, и в голосе появились слезы:

– Что ты, что ты! Армия – это же смерть! Там дедовщина, ужасное питание, телесные наказания! Костик этого не переживет! Я не хочу потерять единственного сына!

«А как же я? – вертелось у Кати на языке. – Ведь я же лучше, лучше собаки!» Но тут мама заплакала.

– У меня плохие анализы, – услышала Катя. – Я вчера была в больнице... Еще одна операция... Я не переживу...

– Почему же ты сразу не сказала?! У тебя что, обострение?!

– Пока еще ничего не ясно, – всхлипнула Елена Николаевна. – Надо обследоваться. И потом: Костик. Он мое все, понимаешь? Если с ним что-то случится... – по ее лицу потекли слезы.

– Да. Не волнуйся: деньги будут. Я заплачу за Костика и устрою тебя в хорошую клинику, где проведут полное обследование. Возможно, что и не понадобится никакой операции. Костик останется с тобой, и твои анализы придут в норму. Все будет хорошо, – машинально добавила Катя.

– Это последние деньги, – сбивчиво заговорила мама. – Больше его не потревожат. Ему придумают какую-нибудь болезнь, и он навсегда избавится от этого кошмара. От армии.

– Надеюсь, не шизофрению? – усмехнулась она.

– Не шути так. Катя, я знаю, что несправедлива к тебе. Да, я люблю Костика чуть больше. Но ты ведь сильная. Я уверена, что ты справишься со всем, что бы ни случилось. А он... Он такой...

– Он такой, какой есть, – жестко сказала она. – Успокойся: не пойдет в армию твой драгоценный Костик. Никто не будет его бить, унижать, кормить отбросами. Я же сказала: я все устрою.

– Катенька, ты – святая! Я знала, что ты мне не откажешь!

– Это все? Или случилось еще что-нибудь, пока меня не было?

– Вроде бы все.

– Тася трезвая?

– Конечно, трезвая! – горячо заговорила мама. – Но ты к ней не заходи, она спит. Устала очень, – и отвела глаза.

«Значит, пьяная. Итак, итог этого замечательного дня: Костика отчислили из института, у мамы плохие анализы, а Тася напилась. Картина маслом. И что ты будешь делать, Екатерина Алексеевна? Ты делаешь все, чтобы заткнуть эту дыру. С мамой еще ничего не ясно, это плюс. Тасе завтра надо устроить выволочку. Это минус, об этом тут же узнает весь поселок, и «Забаве» будет забавно, ну и пусть. Пусть я прослыву злой скандальной бабой, кровопийцей-эксплуататоршей, зато у меня в доме наконец-то будет порядок. Костик... С Костиком надо поговорить серьезно. Но все это завтра. Сегодня я слишком устала»

– Идем спать, мама.

– Да, да. Спать.

Они вместе поднялись по лестнице на второй этаж, где были комнаты ее и брата. Родители спали на первом этаже, но мама почему-то решила ее проводить.

– Я так тебе благодарна, дочка... Что ты обо мне заботишься... Дай я тебя поцелую, – она коснулась губами Катиной щеки. От нее пахло детством, немножко ванилью, капельку ландышами и еще каким-то особым материнским теплом. Катя почувствовала, что глаза стали влажными. Мама ее любит.

– Спокойной ночи, мама.

– Спокойной ночи. Я тоже иду спать.

Катя закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и какое-то время стояла с закрытыми глазами, чтобы сохранить подольше материнское тепло и этот волшебный запах. Потом услышала, как скрипнула соседняя дверь.

Она вздрогнула и открыла глаза. Размягчившаяся было душа опять очерствела. Ее обманули. «Мой брат – сволочь! – с ненавистью подумала она. – Послал вместо себя мать, зная, что я не смогу ей отказать. А сам сидел, ждал. Теперь она побежала ему докладывать. Мне надо было его лупить в детстве, а не отдавать ему свои конфеты. А теперь... Теперь я получаю то, что заслужила. Да, он не курит, не пьет, не употребляет наркотики, не проигрывает деньги в карты. Но он все равно редкая дрянь! Надеюсь, что «дядя Боря» все устроит. Денег мне ждать больше неоткуда...»

* * *

С самого раннего детства Валерия Громова все почему-то называли Валей. Валя Громов. А за глаза даже Валенком. Обидно. Есть хорошее мужское имя: Валентин. Но ведь это далеко не то же самое, что Валерий. Валерий Громов звучит мужественно и красиво, в то время как Валя Громов не очень.

Нет, родители все сделали, как надо. В метрике было записано правильно, это он всю жизнь вел себя как Валя – Валенок. Словно девица краснел от застенчивости, читал книжки вместо того, чтобы гонять с пацанами в футбол, ходил, прости господи, в музеи и, о позор, даже вышивал крестиком! И пробовал вязать крючком.

Когда он стал сотрудником ФСБ, его бывшие одноклассники долго не могли этому поверить. Все решили, что Валя шутит. Там, в ФСБ, работают настоящие мужчины, они бегают, стреляют, борются с мафией, наркотиками и еще с какими-то темными силами, и розовощекий застенчивый Валя Громов никакого отношения ко всему этому иметь не может. Оказалось, что там нужны еще и умные, а задания бывают разные.

Например, то, которое Громов получил сейчас. Положить конец противоправным действиям преступной группы в составе двух человек, до смерти напугавшей галеристов и страховщиков обеих столиц. Они действовали нагло, лихо, и уже нанесли государственным людям немалый ущерб. Уже и жалобы пошли на самый верх. Их было двое, мужчина и женщина, и Громов всерьез решил взяться за обоих.

Всего через неделю после совещания он уже докладывал начальству, что план оперативных действий разработан, готов к согласованию, работа по всем направлениям ведется, и оба фигуранта находятся под колпаком у ФСБ. Осталось только поймать их за руку с поличным и препроводить в места не столько отдаленные.

А пока суд да дело, он принялся кропотливо собирать материал о столичной галеристке Екатерине Алексеевне Семеновой и научном сотруднике петербургского музея Георгии Викторовиче Голицыне. Составлять на них подробное досье. Это была его любимая работа, и он делал ее со всей душой. Разрабатывать план, расставлять по местам исполнителей, снабжая каждого подробной инструкцией, – это его.

Он просто обожал чистописание. У него был каллиграфический почерк, одна из причин, по которой он прошел строгий отбор в ряды сотрудников ФСБ. На самом деле исполнительность и аккуратность в заполнении важных бумаг ценятся там гораздо больше, чем умение стрелять без промаха и разбивать голой рукой кирпичи. Во всем должна быть аккуратность и точность, чтобы комар носа не подточил. А кирпич как-нибудь разобьется в тот момент, когда это будет надо. Важно момент зафиксировать, суметь увязать со всеми остальными моментами и доложить об этом лишь тогда, когда начальство проявит беспокойство. А что у нас там-то и там-то? А там-то и там-то у нас разбили кирпич, причем, заметьте, голой рукой. Кого похвалят? Того кто разбил? Ан, нет! Того кто факт зафиксировал и вовремя доложил! Лавровый венок венчает не горячую голову, а умную.

Громов со своей папочкой всегда был ко времени. За это начальство его ценило. Он всегда готовился к важным совещаниям, заранее узнавал тему и делал подборку. Вот и по этому делу уже зарекомендовал себя как специалист. Не поленился залезть в Интернет, зайти в книжный магазин и даже в музей. Он сразу понял, что в случае успеха его ждет новое звание и заманчивое повышение по службе. Дело на контроле в самых верхах, а там, если уж взяли на заметку, со всей строгостью спрашивают, но зато полной мерой и поощряют.

Поэтому он тщательно поработал с операми, которые вот уже год шли по следу преступной группы, буквально вынул из них душу, разложил ее по полочкам, запротоколировал, навесил бирочку и мысленно нарисовал полную картину своего триумфа. Дело-то, по сути, уже сделано. Их вычислили. Осталось только опутать паутиной фактов и взять.

И он дал старт...

Шишкин. «Среди долины ровныя...»

Итак, Георгий Голицын ехал к Зое. Зоя была его единственным другом, а, главное, гениальным художником. Они познакомились совершенно случайно: Зоя пришла в музей писать копию. Он знал много рисующих мальчиков и девочек, с мольбертами, с пальчиками, перепачканными сангиной и красками, с горящими от волнения и собственной значимости глазами. Все они осознавали свою особенность. Они толпились в музее, выполняя очередное задание либо по собственной инициативе. От них сильно пахло сигаретным дымом и, как ему чатенько чудилось, парным молоком. Они лихорадочно смеялись, и все время косили глазами: ну, и как я вам? Они были балованные дети природы, почти грудные, ведь к жизни совершенно неприспособленные. Что с них взять? Художники! По крайней мере, считали себя таковыми. Он к ним уже привык и не трогал их. То, что они делали, было скверно, не потому, что бездарно, а потому, что для них же самих мучительно. Они потом так и не могли перенестись в реальный мир, и остаток дней портили кровь всем окружающим своим постоянным брюзжанием, стоя в позе «Я гений, а вы меня не понимаете». Кололись, спивались, опускались, вели беспорядочную и абсолютно пустую жизнь. Он равнодушно наблюдал их гибель, никак не вмешиваясь в процесс.

Но когда вдруг увидел в одном из залов толстую тетку, одетую, словно какая-нибудь торговка пирожками, с неопрятными волосами, небрежно стянутыми аптекарской резинкой в конский хвост, и в руках у тетки кисть, его передернуло. Кто только не воображает у себя талант! Этак скоро сюда повалят торговцы шаурмой и будут брызгать на холст кетчупом из пластиковых бутылок, щедро заливая свои шедевры майонезом! Безобразие плодит безобразие, и надо положить этому конец.

Он подошел к тетке с твердым намерением ее отчитать, глянул через ее могучее плечо и... замер. На холсте был такой чистый, полный надежды и света пейзаж, что у него на глазах невольно выступили слезы. Нет, она не копию писала. Она думала о чем-то своем, и на холст удивительно точно ложись мазки ее гениальной кисти. Она писала коротко, емко, сочно, краски словно светились изнутри, преображенные ее могучей рукой.

– Вы кто? – спросил он. Голос дрожал от волнения.

– Зоя, – басом ответила она, не отрываясь от картины, которую писала.

Он не посмел ее прервать. Только когда Зоя закончила работу и принялась собирать свой чемоданчик, рискнул подойти.

– Это, должно быть, хорошо продается, – сказал он в надежде сделать ей приятное.

– Это никак не продается, – равнодушно ответила она и пошла к выходу.

– Постойте...

Он побежал за чудом, боясь, что из его жизни сейчас уйдет свет. Уйдет совсем, и больше уже ему не удастся прикоснуться к тайне. Он должен выпытать у нее эту тайну. Как? Откуда? А главное – разве так бывает?

Потом... Потом они сидели в кафе, Зоя с отменным аппетитом поедала пирожные с кремом и запивала их горячим молоком. От нее самой пахло крепкими сигаретами – Зоя всю жизнь смолила «Приму» – и совсем не пахло ни красками, ни детством, как от мальчиков и девочек, мнящих себя великими художниками. Голицын смотрел на нее во все глаза и сам чувствовал себя мальчишкой. Он перед ней благоговел.

Зоя не ограничивала себя в еде, в одежде была крайне непритязательна, и никак не подчеркивала свою причастность к миру, где гармония вполне уживается с хаосом, и все имеет право называться гениальным, к сообществу творцов, к коим она принадлежала по праву таланта. А вот происхождение и подкачало. Зое некому было дать путевку в творческую жизнь, никто из ее окружения никаким боком не соприкасался с миром искусства.

Ее мама, Ольга Афанасьевна, много лет проработала на стройке маляром-штукатуром. Это были истоки Зоиного таланта: малярная кисть, масляные краски в огромных жестяных банках и бутылка с олифой. А также грунтовка и шпаклевка. Папа... Отца она не помнила, но тоже подозревала что-то такое, далекое от искусства. От него Зое досталась мастеровая фамилия Каретникова и довольно-таки редкое в наши дни отчество Фоминична, ставшее впоследствии ее прозвищем.

– Фоминишна, дай на пиво.

– Фоминишна, там тебе шкаф привезли. Прими.

– Фоминишна, а, может, поторгуемся?

Отца Зоя не помнила совсем. То, что он крепко пил, она узнала из рассказов мамы, которая называла его не иначе как «пьянь подзаборная» и «шваль», а иногда «рвань». Жили они в коммуналке, потом Ольга Афанасьевна выслужила отдельную квартиру, однокомнатную.

Есть масса теорий происхождения таланта. И многие уверены в том, что божественная искра может зажечься только в том случае, если для этого есть соответствующие условия, а от осинки не родятся апельсинки. Все это полная чушь, искра может зажечься где угодно, и никаких условий не надо. Условия нужны для того, чтобы из искры возгорелось пламя, хотя бывают характеры настолько сильные, что всю жизнь пробиваются сами. С болью, с кровью, но в одиночку и без всяких условий. Творца такие комбинации, наверное, забавляют. А вложу-ка я в душу сына плотника поэтический дар. Или пусть у простой уборщицы родится балерина, у гениального артиста талантливый повар, а у великой певицы сын, которому медведь на ухо наступил. А дочка маляра-штукатура пусть станет гениальной художницей. И пусть они живут с этим, как хотят. Забавно же!

Зоина страсть к «малеванию» всегда была предметом громких скандалов в семье.

– Занялась бы лучше делом! – орала мать.

Иногда переходила на плач, похожий на рев разбуженной медведицы:

– Зачем я только тебя, дура, родила-а-а-а...

Дочь была ее огромным разочарованием. Некрасивая, толстая, глупая: ведь умный человек не будет дни и ночи напролет заниматься ерундой, училась плохо. У мальчиков Зоя интереса не вызывала по тем же причинам: некрасивая, толстая и глупая. В школе еще было сносно, она даже смогла записаться в художественную студию, где старенький подслеповатый дядечка-художник с ней охотно занимался и научил азам мастерства.

Иногда он прочил ей великое будущее, а иногда тяжко вздыхал:

– Вы проживете трудную жизнь, Зоя. – Он всегда обращался к ней на «вы». – Родись вы в интеллигентной семье и имей соответствующее окружение, все было бы гармонично, и вы были бы счастливы. Ибо у вас действительно талант. Но золотой самородок упал, извините, в болото. Он упал в грязь и теперь безнадежно тонет. Вам не пробиться наверх. Если только случай...

Но Зоя была невезучей. Случай ее не баловал, как каких-нибудь длинноногих красоток, которые легко находят себе покровителей. Глядя на нее, никто и подумать не мог, что она художница, и художница необычайно одаренная. Скорее, лентяйка и обжора, весь интерес которой в глупых сериалах, которые она смотрит целыми днями, лежа на диване. Как же обманчива бывает внешность! Зоин имидж подпортила плохая наследственность: ее мать тоже была толстушкой. С такой же пористой кожей землистого оттенка, с вечными прыщами на лоснящемся подбородке, с большим мясистым носом. И только глаза у Зои были хороши: глубокие, карие, с огромными ресницами, загнутыми вверх, казалось, что именно оттуда и льется волшебный свет, заставляющий оживать ложащиеся на холст краски. Зоя тратила на свое увлечение все карманные деньги, да и добрый дядечка помогал. У него ранее не было такой талантливой ученицы, и, как он догадывался, больше никогда не будет. Он хотел оставить после себя хоть что-то и втайне верил в Зою.

Но едва она получила аттестат, как мать устроила скандал. Только в торговый техникум! Ольга Афанасьевна Каретникова всегда мечтала о достатке в семье, а в ее представлении сытно жили лишь те, кто умел крутиться. Зоя крутиться не умела вообще, но спорить с матерью было бесполезно. Кое-как Зоя Фоминична Каретникова окончила торговое училище, но в это время в стране вдруг кончился дефицит. То есть само понятие перестало существовать. Теперь всего было вдоволь, и крутиться уже надо было не так, как раньше, проявлять не ловкость рук, а фантазию. Угадывать спрос.

Вот этого Зоя абсолютно не умела. В ее таком большом, некрасивом теле жила душа, похожая на экзотическую бабочку. У Зои было удивительное чувство прекрасного, стремление к абсолютной гармонии. Когда они с мамой занялись челночным бизнесом, Зоя старалась привозить красивые вещи, а требовались дешевые и практичные.

– Дура... – медведицей ревела мать. – Какая же дура... И я дура, что тебя родила-а-а...

Зоя никогда с ней не спорила. По счастью, на прилавке вместе с одеждой она выкладывала и свои пейзажи. В самом уголке, под недовольное сопение матери, но иногда их брали. Надо же чем-то закрыть дырку в обоях. Стоили Зоины картины долларов пятьдесят, сто, максимум двести и подпадали под категорию «лубок». То есть живопись для массового потребления, никакой художественной ценности не представляющая. Кое-как бизнес у женщин шел. Потом стали брать одни картины, а вещи вообще никак не шли. Что-то в Зоиных творениях было такое, что трогало людей, брало их за душу. Она даже стала на рынке популярной. Если кому-то срочно требовалось купить недорогой, но вполне симпатичный подарок, шли к Фоминишне. В конце концов, они стали торговать только картинами. Ольга Афанасьевна смирилась со своей участью и позволила дочери заниматься тем, чем ей хочется. Зоя писала, мать продавала. Им удавалось сводить концы с концами. Так Зоя дожила до тридцати пяти лет, а потом...

Потом судьба, наконец, сделала ей подарок. Даже два. Судьба, она, конечно, злодейка, но иногда ее начинает мучить совесть, и она тоже подвержена приступам раскаяния. Своих нелюбимых детей она жалует, не глядя и не заботясь, на пользу ли им пошло? Но совсем не бросает.

Сначала Зоя познакомилась с Жорой. Она его долго стеснялась, потому что он был красивый и какой-то особенный. Жора полностью соответствовал ее понятиям о гармонии. Если бы Зоя писала портреты, она писала бы Жору, но она писала пейзажи, поэтому Жора представал на них то деревом, с которого ветер сдувает листву, так Зое хотелось показать его обнаженный торс, то горным ручьем, вода в котором хотя и холодна, но необычайно вкусна. На то, что Жора ее полюбит, Зоя и не надеялась. Но дружба! Его дружба. Его внимание, его слова, такие хорошие, такие важные для нее. Она почему-то им верила. Это было для нее столь ценно, что за Жору она пошла бы на плаху, не задумываясь.

И потом: благодаря Жоре осуществилась ее мечта. Природу Зоя просто боготворила. И всегда мечтала жить в окружении садов, иметь возможность по первому зову души погружаться в простор полей, словно в бескрайнее море, и плыть за линию горизонта по зеленым волнам густой травы, пока от усталости не подогнутся ноги. А потом лечь в нее и долго-долго смотреть в бесдонное синее небо. Она любила гулять под дождем, особенно в дни, когда сквозь тучи пробивалось солнце. И каждый раз пыталась пройти под радугой, это было как с линией горизонта, пока не устанут ноги. Деревья, мелкие речушки, скромные полевые цветы, камешки на тропинке – все приводило Зою в безумный восторг.

Но дача была несбыточной мечтой. Денег у них с мамой никогда бы на нее не хватило, даже если жить только на хлебе и воде. Ольге Афанасьевне было под шестьдесят, и она давно уже не могла работать на стройке. Ноги чудовищно опухали, суставы ломило, пальцы рук сводило судорогой. В Питере всегда было ветрено и сыро, и казалось даже, что с каждым годом становится все холоднее. Закованный в камень, который совсем не хранил тепло, зато остывал мгновенно, этот город был необычайно красив, но зато и беспощаден. Здешний климат подтачивал здоровье, поэтому Зоя мечтала жить на природе, и мама мечтала.

И Жора купил для них дачу. Зоя была готова его убить. Она посчитала, что это слишком щедрый подарок, ею не заслуженный. Домик был маленький, и участок маленький, но зато двум одиноким женщинам под силу было его поднять. Жора так и сказал:

– Я знал, что больше ты не примешь.

Зоя пообещала, что расплатится с ним при первой же возможности. А ночью она горько плакала, потому что знала: такая возможность ей вряд ли представится. Вот если бы она была красавицей... Она сама пугалась этих мыслей: отблагодарить его по-женски. Связь с Жорой казалась ей кощунством. Даже если бы ее тело было совсем другим, красивым и стройным. Все равно нельзя.

Однажды назло Жоре она переспала с бородатым электриком, менявшим в доме проводку. Электрик был пьян, Зоя зла на себя, а еще больше на Жору за то, что он есть, за то, что ворвался в ее жизнь со своим благородством и красивым мускулистым торсом и мучает ее теперь. В общем, она не осталась старой девой именно благодаря Жоре. Грехопадение привнесло в ее картины нечто новое, они словно обрели, наконец, плоть, в них появилась женская стать. Жора это заметил и опять ее хвалил. Зоя краснела и от удовольствия, и оттого, что он был легко, по-летнему одет, его ноги тоже были мускулистые и очень красивые. Она мысленно примеривала их на свою новую картину, в стайку берез на лесной опушке, и тихо млела.

Вот уже пять лет она страдала. Она, как преданная собака, ела у него с руки, втайне мечтая убить, чтобы никому не достался. Но когда Жора уезжал, корила себя за эти мысли и готова была на все, лишь бы он приехал опять. Это наполняло ее жизнь страданием, следовательно, вносило в нее гармонию. У Зои были свои представления о счастье. Она предпочла бы Голгофу персональной выставке в ЦДХ. Жора наполнял ее жизнь смыслом, а ее картины светом. Поэтому Зоя искренне считала себя счастливой, а Жору своим божеством. Отдать его она смогла бы только какой-нибудь богине. Но, по счастью, Жора не заговаривал о женитьбе.

Вторым подарком судьбы была женщина. Это случилось через год после знакомства с Жорой. Зоя пыталась продать свои картины где только можно, Ольга Афанасьевна даже ездила с ними в Москву, где по ее словам, публика была богаче и не так жалась. Однажды на уличном вернисаже к Зоиным картинам подошла женщина. Она была очень красива и хорошо одета. С сомнением взглянув на толстуху в пальто из плащовки и в войлочных сапогах на слоновьих ногах (уже было холодно, середина ноября), красавица спросила:

– Это вы писали?

– Дочка моя балуется.

– У вашей дочери настоящий талант, – похвалила красавица.

– Из таланта каши не сваришь, – пробурчала Ольга Афанасьевна. – Непутевая у меня дочка, вся в папашу уродилась.

– Ее отец тоже был художником?

– Пьянью подзаборной он был! – вскипела Каретникова. – Швалью и рванью!

– Сколько вы хотите за картины?

– За которую?

– К примеру, вот за эту, – красавица указала на пейзаж, где по всему холсту стелились могучие ветви согнутого порывом ветра дерева.

– Уж больно мрачная. Зачем она вам? – нахмурилась Ольга Афанасьевна. – Возьмите вот эту, с елочкой, она покрасивше и не такая дорогая. Сто долларов, – сказала она после паузы.

– Странный вы продавец, – рассмеялась женщина. – Как вас зовут?

– Каретникова я.

– А имя-отчество?

– Ольга Афанасьевна.

– Вот что, Ольга Афанасьевна... Приходите завтра по этому адресу...

Красавица достала из сумочки блокнотик в золотом переплете и, быстро написав что-то на листке, вырвала его и сунула толстухе.

– Это зачем?

– У меня картинная галерея. Я выставлю там работы вашей дочери и попытаюсь их с выгодой продать. Процент возьму небольшой, мне сдается, что вы нуждаетесь. Вам есть где ночевать? Я могу порекомендовать вам недорогую гостиницу и оплачу номер. Вы согласны? Зачем вам стоять весь день на холоде, да и цену вы называете смешную, – благодетельница указала на прилепленную к одной из рам бумажку. – Еще один ноль не мешало бы дорисовать. Художник пишет примерно одну картину в месяц, и ее продажей он должен покрывать все расходы за тот же срок. Я этим займусь. Я вам даже выдам аванс.

Ольга Афанасьевна от избытка чувств разревелась.

Красавица не подвела. С этого дня она взялась покровительствовать Зое, которую искренне считала гениальным художником. Теперь из Москвы им регулярно поступали деньги. Как и обещала галеристка, тридцать тысяч в месяц. Сама Зоя благодетельницу ни разу не видела. Если честно, боялась. По словам матери, это была такая важная и красивая дама, каких только в кино показывают. Зоя умерла бы со стыда рядом с ней в своем платье, похожем на мешок из-под картошки, со своими огромными короткопалыми лапищами, в которых тоненькая колонковая кисть казалась игрушечной. Красавица на знакомстве и не настаивала. Она говорила Ольге Афанасьевне, что всячески продвигает Зою среди своих богатых знакомых и искренне надеется на успех. Но есть проблемы.

– К ней должны привыкнуть, – говорила благодетельница. – И нужна хорошая пресса. К сожалению, ваша дочь пишет пейзажи, причем ее стиль далек от современных тенденций в живописи. Это так называемый фотореализм. В такой манере работали Шишкин, Поленов, Левитан. Я даже нахожу в ее картинах влияние барбизонской школы, хотя сама она вряд ли знает об этих художниках. Каро, Милле, Дюпрэ... Предтечи импрессионизма. Ведь это было очень-очень давно, аж в девятнадцатом веке. Сейчас такие картины не в моде, галеристы с презрением говорят, что их вполне можно заменить фотообоями. Зачем месяцами корпеть над тем, с чем за какой-нибудь час справятся обычный фотоаппарат и принтер? Сейчас модно самовыражение. Неважно, что ты пишешь, лишь бы это было ни на кого не похоже и ни на что. У вашей дочери, без сомнения, есть свой стиль, но она, как бы это сказать, слишком честная.

Все эти непонятные слова приводили бывшего маляра-штукатура в трепет. Ольга Афанасьевна все никак не могла их запомнить и внятно пересказать Зое суть речей ее благодетельницы.

– Несовременная ты, – сопя, говорила мама, и Зоя думала, что ее ругают.

Она все гадала, как же ей отблагодарить этих двух замечательных людей, которые так носятся с ней, слонихой бездарной? Зоя искренне считала, что так, как она, может каждый. Еще одно свойство настоящего таланта.

... В этот день случилась неожиданная радость: приехал Жора. Зоя увидела, как он идет от своей сверкающей машины к их калитке, высокий, широкоплечий, золотистый от загара, и сердце сначала замерло сладко, а потом стало биться с бешеной скоростью.

– Здравствуй, Зоя! – улыбнулся он, подойдя к крыльцу, на котором она стояла, не в силах двинуться с места, и ее сердце опять остановилось.

Она уже привыкла к тому, что в его присутствии то дышит, то не дышит, то улыбается во весь рот, а то ревет белугой. Впрочем, слезы она старалась сдерживать.

– Что-то случилось?

– Почему ты так подумала? – удивился он.

– Ну просто... – Она залилась краской и, чтобы скрыть смущение, полезла за папиросами.

– Жора, вы будете пить чай? – басом спросила Ольга Афанасьевна, которая тоже боготворила Жору и слегка перед ним робела. Даже в самых смелых своих мечтах она не решалась увидеть его своим зятем. Жора мог жениться только на какой-нибудь неземной красавице навроде той, московской, что продвигает Зоино творчество.

– Чай буду. Я вам кое-что привез. К чаю.

И Жора протянул Каретниковой-старшей фирменные пакеты.

– Да зачем? – смутились женщины. Все, что он привозил, было безумно дорого.

– Я у тебя переночую? – спросил Жора, и Зоя, вновь залившись краской, кивнула.

Потом они сидели на веранде за чаем, погода была чудесная, и разговор шел об искусстве.

– Родиться в России с талантом – это большая беда, – говорил Жора, щурясь на закат. – Искусство здесь закончилось в начале тридцатых годов прошлого века, когда большевики расстреляли почти всю культурную элиту. С тех пор оно вынужденно перешло на службу народу. А служить и творить – это далеко не одно и то же. Служба подразумевает беспрекословное подчинение приказам, цензуру, бюрократию и непременно коррупцию. Таким образом сложилась система. Поначалу конструкция была более гибкой, но со временем цемент застыл и превратился в камень. В нем кое-где проступают трещины, но их быстренько замазывают. Все, кто уже чего-то добился, двигают своих: родственников, друзей и просто хороших знакомых. Их тоже когда-то продвинули родственники, друзья или знакомые. Так проще выполнять директивы и делить деньги. Премии, награды, внимание прессы. Я скажу о тебе, а ты скажешь обо мне, я замолвлю словечко за тебя, а ты потом вернешь мне должок. Это привело к тому, что уже не важно, что человек может, важно, что с него можно иметь. Как, продвигая его, можно упрочить свое собственное влияние и расширить круг хороших знакомых. Таким образом, во всех сферах, в том числе и в искусстве, образовались некие сообщества. И чужакам туда хода нет. Это логично. Поскольку везде засела посредственность, талант сразу же заметят, и возникнет вопрос: а что тогда делают все остальные? Поэтому его вторжение в сообщество никак нельзя допустить. Если только это не свой, но гениальность редко передается по наследству. По этой причине в искусстве и возник кризис. Нет ярких личностей, нет гениальных картин, талантливых книг, великих фильмов. Хотя все вроде бы есть. Но почему-то за редким исключением не цепляет. Все-таки в трещины иногда пробиваются зеленые ростки. Только талант может вынуть из человека сердце, подержать его в руке, нагнать такого страха, что наступит маленькая смерть, а потом вложить его обратно в грудь, да так, что захочется козлом, извиняюсь, скакать и вопить от радости. Исключение составляют «варяги», как я их называю. Раскрутившиеся на Западе и пришедшие к нам оттуда, но и они потом вливаются в какое-нибудь сообщество. Или живут замкнуто, подпитываясь тем же интересом западной прессы, на которую чутко реагирует наша. У нас охотнее похвалят чужое, чем свое.

– К чему ты это мне говоришь? – тихо спросила Зоя, дымя «Примой». Ольга Афанасьевна вообще не шевелилась. Когда говорил Жора, она почти и не дышала.

– Тебе не повезло вдвойне. Во-первых, ты не принадлежишь к какому-нибудь сообществу людей от живописи, я не осмелюсь назвать их художниками. Во-вторых, ты пишешь в манере, которая принесла бы тебе успех два века назад. Но не сейчас.

– Я могу писать по-другому. Скажи, как надо.

– Надо искажать реальность, и чем причудливее, тем это будет востребованнее. Вплоть до уродства, до откровенного безобразия и китча. Ты так можешь?

– Нет, – тихо сказала Зоя. – Я люблю то, что вижу.

– Вот и все. Точка. Я скажу сейчас жестокую вещь, но я вынужден ее сказать: ты никогда не получишь признания. Но можешь хотя бы стать обеспеченной женщиной и до конца своих дней заниматься только тем, к чему душа лежит. У меня действительно есть к тебе просьба. Но ты не обязана это делать. Если ты скажешь нет...

Зоя испуганно моргнула.

– Да что вы такое говорите, Жора! – всплеснула руками Ольга Афанасьевна. – Как это она скажет вам нет?! Вы столько для нас сделали!

– Я ничего не сделал. Как мог, скрасил Зоино служение искусству. Поскольку она не в сообществе и хода ей нет...

– Мне и так хорошо, – тихо сказала Зоя.

– Хорошо, что у тебя нет друзей-художников, – усмехнулся Жора. – Тебе бы мигом указали на твое место в искусстве... – он сделал паузу. – Зоя, я хотел бы поговорить с тобой наедине. Не обижайтесь, Ольга Афанасьевна.

– Да что вы! – Каретникова-старшая вскочила. – Какие обиды!

– Я повторяю: ты не обязана, – снова сказал Жора, когда та ушла.

– Что я должна сделать? – Зоя преданно заглянула ему в глаза.

И тут она заметила, что Жора смутился. Щеки божества залились краской, от чего Жора еще больше похорошел. Она невольно им залюбовалась.

– Мне нужны копии картин. Из музея.

– Всего-то? – рассмеялась она.

– Эти картины лежат в запасниках. Ты увидишь их один раз. И работать будешь с каждой по отдельности. Я сделаю для тебя на всякий случай качественные фото. Это пейзажи. То, что тебе удается лучше всего.

– Федор Васильев?

Зоя прекрасно знала тему его диссертации. В творчестве Федора Васильевна тоже находили влияние барбизонской школы. И писал он в той же манере, что и Зоя. То есть Зоя писала так же, как он, хотя и не пыталась подражать. Но и ее приводили в восторг лесные дебри, овраги, богом забытые деревушки, покосившиеся плетни. Все то, что называется российской глубинкой и что так ругают за бездорожье и нищету. Жора даже шутил, что готов поверить в переселение душ. Васильев тоже родился в бедной семье и с пятнадцати лет вынужден был ее кормить, его отец рано умер. Каким образом этот юноша, не достигши и двадцати лет от роду, сумел стать зрелым мастером живописи, оставалось загадкой и для его современников. Мастистые художники, которые были гораздо старше его, Шишкин, Крамской, Саврасов, приходили от его картин в восторг. Федор Васильев стал одним из основателей сообщества передвижников, несмотря на столь юный возраст. Современники говорили, что он не пишет, а словно бы вспоминает. Будто бы однажды уже это делал, так легко ему все давалось. Васильев за какой-нибудь месяц осваивал то, на что другие тратили годы. Он словно чувствовал, что проживет недолго, и торопился успеть как можно больше. И, надо сказать, успел. На его посмертной выставке все картины и даже эскизы были раскуплены еще до ее начала. Теперь они украшают Третьяковку, Русский музей и многие музеи страны.

Зоя так же точно умела передавать настроение. Хотелось потрогать капли дождя на ее холсте: живые ли? Настоящие? Понюхать цветы: какая прелесть! Мысленно уйти в дебри по узкой тропинке. По странному стечению обстоятельств, она и жила теперь в тех же местах, под Петербургом. Васильев неоднократно рисовал здешнюю природу, любуясь ее неброской красотой.

У Георгия Голицына на этот счет была своя теория. Гений умирает, то есть физически перестает существовать, но его дар становится частью общего знания о природе вещей, переходит в некую субстанцию, в невидимую глазу оболочку, которая окружает землю. Потом вновь рождается тот, кому дано считывать оттуда информацию. И его рукой, пишет ли он картину, музыку или книгу, словно кто-то водит. Зоя как раз и была таким передатчиком. Но настроенным только на определенную волну, и это, увы, шло вразрез с модой.

– Я думаю, мы начнем именно с Васильева, – твердо сказал он.

– Хорошо. Когда ехать?

– Ты даже не спрашиваешь, зачем мне это нужно.

– Разве ты можешь делать что-то плохое?

– Могу, – рассердился он. – То, что я дал тебе денег на дачу и помогаю материально, это дело моей совести. Я, может быть, долги возвращаю.

– Хорошо, – повторила Зоя и глубоко затянулась «Примой».

– Нет, я не могу, – он встал. – Наверное, я поеду.

– Никуда ты не поедешь. – Она резко ткнула папиросу в пепельницу. – Я постелю тебе на террасе. Не беспокойся: платы за постой не потребую, – она усмехнулась.

– Зоя, если ты об этом... – он вдруг залился краской.

– Что, слабо? – подмигнула.

– Нет, не слабо.

Жора посмотрел на нее спокойно и немного грустно. Краска с его лица сошла.

– Не надо, – покачала головой она. – Мужика я найду, если захочу, а вот друга вряд ли. И не надо мне одолжений, слышишь?!

– Я слышу. Не кричи.

– Переночуешь здесь, а завтра поедем в город. Мать я оставлю на хозяйстве. Картошку посадили, зелень взошла, полоть еще рано, – деловито начала перечислять Зоя. – Время у меня пока есть.

– А если все вскроется?

– За меня не беспокойся. Выкручусь. Если надо, я за тебя умру.

– Ты с ума сошла!

– Не кричи, я слышу.

– Зачем только я тебя встретил? – разозлился он.

– Аналогично, – хмуро сказала Зоя, затянувшись «Примой». И добавила: – Прекрати истерику, ты не баба. Я напишу для тебя столько копий, сколько ты сможешь унести. И они будут ничуть не хуже оригиналов.

И хотя она сказала «не беспокойся», ночью он спал плохо. Надо было сразу послать к черту этого дядю Борю. Но теперь уже поздно.

Утром в машине он вспомнил о главном.

– Деньги. Хорошая копия стоит несколько тысяч долларов. Ты заработаешь много денег.

– А ты? – покосилась на него Зоя.

– Мне тоже пора подумать о старости, – невольно вздохнул он.

– Старик нашелся! – рассмеялась Зоя и достала из пачки папиросу. – Я закурю?

– Не спрашивай, делай, что хочешь.

– Не люблю, когда ты такой, – поморщилась она.

– Какой?

– Угодливый. Я знаю, что с другими бабами ты другой. И передо мной нечего стелиться. Невелика цаца.

– Хорошо. Быстро потушила сигарету! – рявкнул он. – Сиденье прожжешь, а у меня машина новая!

– Ох, какие мы... – протянула Зоя, но дымить перестала. – А все ж таки, в Питер мне охота. Странно устроен человек: город ему не нравится, он, в конце концов, едет в деревню, а через месяц ему уже и деревня не нравится, хочется в город. Или, к примеру, я терпеть не могу зиму, все жду лета, а лето придет, так опять хочу зиму и считаю дни, когда оно, наконец, кончится, это треклятое лето. На месяц смертельной тоски выходит всего один день счастья, и то непонятно отчего. Проснешься однажды и думаешь: как же хорошо-то! А отчего хорошо и как это повторить, непонятно. А? Что думаешь?

– Я думаю, это называется муки творчества, – улыбнулся Жора. – Все нормально.

Ему было хорошо именно сегодня. Точь-в-точь как она сказала. Он чувствовал, что ввязывается в очередную авантюру, но страха не было. Даже странно: совсем не было страха.

Саврасов. «Жатва»

Поскольку Голицын писал диссертацию по художникам-передвижникам, у него был постоянно действующий пропуск в хранилище. Ему ведь надо работать с фондом. Георгия Викторовича часто привлекали в качестве консультанта и время от времени просили написать научную статью в какой-нибудь толстый научный журнал. Поэтому его присутствие в хранилище в течение всего дня было в порядке вещей, оставалось только провести туда Зою. В музее к ней давно уже привыкли. Во-первых, знали, что они с Георгием Викторовичем большие друзья, во-вторых, ценили ее картины. Все ж таки здесь работали люди, неплохо разбирающиеся в живописи. И стиль, в котором работала Зоя Каретникова, их не смущал. Мода сиюминутна, а классика вечна.

– Я бы с удовольствием повесил здесь одну из ваших картин, Зоенька, – шутил директор музея. – Она бы стала украшением коллекции.

Все знали, что никогда этому не бывать. Ни здесь, ни в каком-нибудь другом музее мира не висеть Зоиным картинам. Каретникова это не бренд. Это всего-навсего художник категории 5А, «сложившийся, с творческим потенциалом». То есть еще три-четыре позиции в рейтинге надо бы перешагнуть. До «пользующийся спросом», «востребованный у широкой публики», «имеющий персональные выставки и награды». А это Зое не светило, ведь она писала в стиле, галеристам ныне неинтересном, поэтому ее жалели и чувствовали в ее присутствии неловкость и смущение. И даже невольно отводили глаза. Такой талант, а кто о нем знает? А главное, кто хочет знать? Сейчас каждому есть дело только до себя, время такое.

Георгий Голицын этим и воспользовался. Все получилось так легко, что он и сам не ожидал. Единственной, кто встретил их у дверей хранилища, была Ефросинья Ниловна.

– Как ваши кошки? – спросил он, и Зоя для музейной старушки моментально перестала существовать.

Та взахлеб принялась пересказывать душке Георгию Викторовичу подробности недавней баталии с живодерами.

– Что, все живы? – улыбнулся он.

– Мне удалось вымолить отсрочку. Я теперь занята организацией приюта для бездомных животных, – важно сказала Ефросинья Ниловна.

– Хотите пустить в музее подписной лист? – пошутил он. – Я готов пожертвовать на кошек.

Ефросинья Ниловна отчего-то смутилась.

– Ах, голубчик, если бы вы знали, как это хлопотно, – пожаловалась она. – И материально тоже. Но ведь природа – это святое? И кошки как ее часть. Они нуждаются в нашей защите.

– Вы совершенно правы, – серьезно сказал он, думая о притаившейся за дверью Зое.

– Значит, вы поддерживаете меня в моем решении?

– Абсолютно.

– Спасибо вам, голубчик, – искренне обрадовалась Ефросинья Ниловна. Он так и не понял, чему. Говорил то, что она хотела услышать, только и всего.

– Я еще с вашей матушкой посоветуюсь.

– Да-да, конечно, – машинально ответил он и напомнил: – Я хотел бы поработать над диссертацией.

– Ох, простите! Заболтала я вас! – Ефросинья Ниловна моментально исчезла, а он вошел в хранилище, где ждала Зоя.

– А если меня здесь увидят, как мы это объясним? – шепотом спросила она.

– Предоставь это мне. Спрячу тебя между стеллажами и накрою картинами великих, – пошутил он.

– Я не пролезу. Я толстая.

– Куда ты денешься. Иди сюда, – поманил он и шагнул в пахнущую слежавшейся пылью темноту.

– Сколько здесь всего! – ахнула Зоя и, не удержавшись, чихнула.

– Ну, давай работать.

Для начала он показал ей несколько заранее отобранных по размеру пейзажей и деловито спросил:

– Что сможешь?

– Все. Это что, и в самом деле стоит бешеных денег? – усомнилась Зоя.

– Как раз на передвижников цена невысока. Но я полагаю, что со временем вырастет.

– Тогда зачем они тебе сейчас?

– Так проще, – ответил он, и Зоя кивнула:

– Сделаю.

Она выбрала одну из картин и деловито принялась за работу. Достала заранее приготовленный им холст, кисти, краски и начала набрасывать контуры будущего пейзажа. Зоя моментально схватывала суть, она была гениальным копиистом. Работа ее увлекла.

– У тебя даже лучше получается, – усмехнулся он, заглянув ей через плечо.

– Это, должно быть, одна из ранних работ. И далеко не лучшая. Извини, что я критикую твоего любимого Васильева.

– Ничего.

– Такое ощущение, что картина недоделана.

– Оставь, как есть.

Она кивнула и, макнув колонковую кисть в белила, принялась за облака, а он, чтобы не сидеть без дела, достал папку с диссертацией и уткнулся в свои записи. Время прошло незаметно. Выходили они вместе, и никто их не остановил. В руках у Зои был этюдник, огромная клетчатая папка, в которой лежали ее рисунки. И набросок новой картины в том числе. Разумеется, никто туда не стал заглядывать.

– До свидания, Георгий Викторович, – вежливо сказал ему охранник. И Зое: – До свидания.

Охранник не знал, как ее имя-отчество, Фоминишной же назвать постеснялся. Не солидно, все-таки художница! Он давно уже к ней привык. Мало того, купил когда-то у Фоминишны одну из ее картинок, березку на лесной опушке, в подарок жене. Той очень понравилось. Березка теперь висела у них в большой комнате и долгими зимними вечерами они с женой то и дело бросали на нее взгляд и невольно вздыхали: поскорее бы весна! Березка была, как живая, и майская зелень такая сочная, а воздух так прозрачен и звонок, что хотелось картину понюхать. Вот-вот пахнет клейкими почками и повеет благостным весенним ветерком. Вот ведь что человек-то может! Охранник с уважением покосился на Зою.

Все прошло гладко. Они вышли на улицу и переглянулись. Он на всякий случай глянул через плечо. Ничего не изменилось. Их никто не преследует, у сотрудников музея нет ни тени подозрения, что кто-то замышляет кражу. Здесь так всегда: по-особенному благостно и спокойно.

– Порядок, – сказала Зоя.

– Когда закончишь? – спросил он.

– За дней пять, неделю. Копии я пишу быстро.

Он кивнул.

– Жду твоего звонка. Сколько ты хочешь?

Зоя смутилась.

– Пять тысяч долларов устроит?

– Сумасшедший!

– Ты их честно заработала.

– Я же сказала: сумасшедший.

– Хочешь со мной поссориться?

– Тебе это невыгодно, – хмыкнула Зоя. – Там еще мно-ого картин.

– И все-таки твои картины будут висеть в этом музее! – вдруг рассмеялся он. – Вот подарок нашему директору! Я обязательно добьюсь в следующем году смены экспозиции. Скажу, что передвижников надо бы освежить.

– Попадешься.

– Кто не рискует, тот не живет. Возьми деньги, слышишь?

– Прямо сейчас?

– Нет, когда я ее продам.

– Тогда и поговорим. А сейчас отвези меня куда-нибудь вкусненько поужинать. Соскучилась я по ресторанам. На даче, конечно, хорошо, но чего-то мне хочется эдакого... Как баба беременная, честное слово!

– А ты не беременна?

– Шутишь?

– Почему? – пожал он плечами.

– Не хочу я никаких детей, – вздохнула Зоя. – Хватит меня у мамы. «Зачем я только тебя родила, ду-у-уру...», – передразнила она.

Жора рассмеялся. Тему детей он развивать не хотел, самого родители заклевали. «В сорок лет семьи нет и не будет», – постоянно намекала мама. «Так мне еще и сорока нет, – отшучивался он. – Обещаю, что к тому времени вопрос с детьми решится». Мама только головой качала: оболтус. А на вид такой серьезный. Научный работник!

«Зачем я только тебя родила-а-а....»

Через неделю он без всяких проблем подменил пылящийся в хранилище холст картиной Зои. Отличить их сможет только тщательная экспертиза, которая определит время красочного слоя. Но он не зря крутился возле реставраторов, комплиментами осыпал, коньяком угощал, по ресторанам водил. А одной из них, измученной постоянными изменами мужа и капризами детей женщине, дарил огромные букеты и шоколадные конфеты в элегантных коробках, от чего ее бледные щеки розовели, а на губах появлялась смущенная улыбка. Ему это ничего не стоило, зато она готова была поделиться любыми своими секретами. Его научили, как состарить холст, как обработать специальными составами лежащие на нем масляные краски, чтобы на картине появился налет древности. Теперь написанный Зоей пейзаж выглядит так, будто ему полтора века, не меньше, а новейшее оборудование далеко не всем доступно. Да и нужно ли это кому-нибудь? Кто будет делать экспертизу полотен, пылящихся в запасниках?

Вынесла освобожденный от пышной рамы подлинник все та же Зоя в своем этюднике.

– До свидания, – широко улыбнулся охранник, подумав при этом: «А не прикупить ли у Фоминишны еще что-нибудь? У свекра скоро юбилей. Обидится он, если получит в подарок картину, или не обидится? А вдруг вредный старик хочет спиннинг? Или мангал на дачу? Надо спросить у жены...»

На улице в этот день ярко светило солнце.

– Держи, – протянула ему этюдник Зоя.

– Я тебе позвоню.

– Звони.

– Зоя, ты гений! – он с чувством чмокнул ее в щеку.

– Как вам, красивым мужикам, откажешь? Дурите вы нам голову, – сердито сказала Зоя и отстранилась. – Не отвози меня, не надо. На автобусе доберусь. Природу посмотрю.

– Ты уверена?

– Поезжай. Хочу побыть одна. Думаешь, зачем я это делаю?

– Знаю, что не из-за денег.

– Верно. Мне ведь обидно, хотя я и без претензий. Чем мои-то картины хуже? Тем, что не девятнадцатый век? Подписалась Васильевым – нате вам мильон денег и славу. А Каретниковой – только дырку на обоях прикрыть.

– Зоя...

– Отстань. Вали к своей любовнице, – грубо сказала она.

– У меня нет любовницы.

– Не ври, – сверкнула глазами Зоя. – Я все-таки художница. У тебя взгляд особенный. Такой бывает только у ходоков. Ты на женщину смотришь так, будто уже ее имеешь. Причем на каждую.

– На тебя так не смотрю.

– Вон идет мой автобус!

– Зоя...

– Пока.

Она, переваливаясь, как утка, побежала к автобусной остановке. Неуклюже, то и дело спотыкаясь, отчего стоящие рядом с ним красотки в мини переглянулись и хихикнули. Ему захотелось сказать им что-нибудь злое, еле сдержался. Когда двери закрылись и на заднем стекле отъезжающего автобуса он увидел номер, машинально подумал: не тот. Она села в первый попавшийся автобус, чтобы только не видеть его больше. Не видеть, не слышать. Сбежала. Обиделась, все-таки.

Чувствуя, как испортилось настроение, он направился к своей машине. Но едва захлопнул дверцу, мысль заработала четко, он собрался и стал планировать свои дальнейшие действия. У него и впрямь было много дел. На следующий день на фото Елены Блэйк из штата Массачусетс появилась бордовая роза. А Георгий Викторович Голицын купил билет на Р-200.

* * *

– Валерий Сергеевич, он купил билет, – тут же доложили Громову.

– Отлично! В Москву, значит, едет?

– Все идет по плану.

– Отлично! – повторил он. – А что с ней?

– Пока ничего. Похоже, ждет.

– Наблюдение установлено?

– А как же! Телефоны прослушиваются, оба мобильных и домашний, все разговоры фиксируются. Наблюдение ведется круглосуточно. По мере сил, – тихо добавил докладчик.

– Контроль не ослаблять. Мы должны взять их обоих. С поличным. Желательно в момент передачи товара.

– Сделаем.

Молоденький лейтенант развернулся кругом через плечо и вышел из кабинета, а Громов открыл свою папочку и любовно разгладил лежащий сверху листок. Разумеется, он владел компьютером, где хранилась вся информация, и по этому делу в том числе, но любовь к чистописанию была сильнее. Жизнь заметно упростилась, теперь помарки в тексте легко устранить при помощи мышки и пары клавиш, и любой разгильдяй может прослыть человеком аккуратным и грамотным. Не то, что раньше. Все ж таки от компьютеров больше вреда, чем пользы.

Он вздохнул и стал читать отчет. Эта Семенова была ему отчего-то симпатична. Хотя Громов изо всех сил старался настроить себя против воровки. Ходит на тусовки, ужинает в дорогих ресторанах, имеет любовника-мальчишку. Распутная женщина, тратящая на свои прихоти ворованные деньги. И на мальчишку в том числе. Почему-то его особенно задел этот юный любовник, томный красавчик, с которым Семенова встречалась то в мотеле, то на своей московской квартире. Причем родители о существовании оной не подозревали. Как и о многом другом.

«Придет время, и я им скажу», – мстительно подумал он. Что же касается Георгия Голицына, то его Громов невзлюбил с первого взгляда. Хотя и видел только на фото. Эта мужественная интеллигентность разила женщин, у которых сам Валя не пользовался успехом, наповал. О курортных приключениях Голицына ему уже донесли. Одна из обманутых им женщин написала заявление, над которым смеялась вся московская милиция. «Адвокат Жора» похитил у девушки честь, причем с ее же согласия, в заявлении подробно было указано, сколько раз и в каких позах. И просила она только его адрес, ни в коем случае не наказывать.

«Вот из-за таких, как он, я не женат», – со злостью думал Громов, до которого дошел этот слух. Он сразу понял, о ком идет речь. Ему казалось, что среди разбитых Голицыным сердец было то самое, предназначенное ему. Просто он, Громов, с утра до вечера занят на работе, и она сначала встретила злодея. А теперь уже поздно. Теперь она не верит мужчинам и ни за что не подпустит к себе даже рыцаря. А он искренне считал себя рыцарем в белых доспехах.

Разбирая себя на запчасти, вплоть до маленького винтика, он невольно приходил в восхищение. Порядочен, аккуратен, чистоплотен. Работа опять же достойная. Машина, квартира, дача, все есть. Родители – ангелы. Мама мечтает о внуках, отец сажает для них, еще не родившихся, клубнику на даче и заботливо стрижет газоны, чтобы ребятишкам было где порезвиться. Что еще? Заботливый. Верный. Карье...

Карьерист – это достоинство или недостаток? «Достоинство», – решил однажды Громов и стал восхищаться собой еще больше. При таком раскладе от невест у него не должно быть отбоя. А на деле все заканчивалось на первом же свидании. Почему-то все девушки, с которыми он знакомился, ни разу не пригласили его на чашечку кофе, хотя он каждую, как истинный джентльмен, провожал до дома. Все заканчивалось словами:

– Я тебе позвоню.

Он долгое время не мог найти этому причину. Но теперь, кажется, нашел. «Все из-за таких, как он», – с ненавистью думал Громов о Георгии Голицыне. Или «там уже побывал он». То есть трава примята, цветы сорваны. И рассчитывать на правильные с точки зрения морали отношения уже не приходится. На роман по схеме «знакомство – ухаживание – помолвка – брак – первая брачная ночь – дети». Такие, как Голицын, все в этой схеме напутали. Спят сразу же после знакомства, сначала идут дети, а потом брак, а то и вовсе без регистрации, где-то между детьми и ухаживанием затесались алименты, дележ имущества, розыск сбежавшего отца. И все равно женщины любят негодяев, а такие, как Валерий Громов, остаются не у дел. Время что ли такое?

«Я упрячу тебя в тюрьму», – мстительно думал он. Ему почему-то казалось, что тогда она не встретит злодея, а встретит рыцаря. Она – это его будущая жена. И он, наконец, добавит к своим многочисленным достоинствам еще парочку: «верный муж» и «примерный семьянин». Потом, возможно, «хороший отец». Но сначала надо упрятать Голицына за решетку.

* * *

Когда дядя Боря появился в галерее, Катя вздохнула с облегчением. Он, как обычно, сделал по залу несколько кругов, подолгу задерживаясь у какой-нибудь картины, и в итоге остановился на дешевой миниатюре. Заплатив в кассу, «дядюшка» ушел.

«Через три дня, на четвертый. В час ночи. Казанский вокзал».

Она подготовилась. Оделась броско, чтобы быть заметной издалека. Красная блузка, белые брюки, яркий макияж, в волосах алый бант, усыпанный стразами. Ничка посмотрела на нее удивленно:

– Куда это ты собралась, ма, да еще в таком виде?

– У меня деловая встреча.

– Деловая? – Ничка скривила губы, но тут зазвонил ее мобильник, и девочка совсем по-взрослому сказала в розовую, усыпанную блестками трубку: – Да, я. Конечно, буду! Как я могу такое пропустить?

Катя покачала головой и поправила объемную белую сумку, висевшую на плече, – растет дочь. И совсем не такой, какой ей бы хотелось. «На себя посмотри», – опомнилась она и, бросив последний взгляд в зеркало, вышла из дома. Она ехала работать.

Казанский вокзал, несмотря на позднее время, был полон. Дядю Борю она заметила не сразу. Неприметный и словно побитый молью старичок притулился на стуле, будто какой-нибудь командировочный, измученный беготней по многомиллионному муравейнику-столице и теперь смиренно дожидающийся своего поезда. У его ног стоял потрепанный чемодан. Неприметной расцветки, с выдвигающейся ручкой, на колесиках. На вид чемодан был легким и тощим, а какой еще может быть у командировочного? Это раньше в столицу ездили за дефицитом, а сейчас всего полно. Глаза дяди Бори были закрыты, на соседнем сиденье лежала газета, что означало: занято.

Она сняла ее и присела на краешек. Дядя Боря открыл глаза и посмотрел на нее, как ей показалось, неодобрительно. Но ничего не сказал. Она протянула руку и подвинула к себе чемодан. Потом не спеша расстегнула молнию. Там оказалась картина. Ей достаточно было одного взгляда, чтобы ее оценить. В правом нижнем углу виднелась хорошо знакомая ей подпись.

– Тысяч за восемьсот берусь продать, – шепотом сказала она.

– Устраивает, – одними губами ответил дядя Боря, и она, застегнув молнию на чемодане не спеша встала. – Как договаривались: завтра.

– В три.

– Хорошо, в три.

Она выдвинула ручку и не спеша направилась к туалетам, катя за собой чемодан. Заплатила в кассу, оторвала от рулона кусок туалетной бумаги и двинулась в кабинку. Там оказалось тесно, но она была к этому готова. Мгновенно переоделась, стащила с волос алый бант, нацепила на голову темный парик, потом достала из сумки заранее сшитый розовый чехол и натянула его на чемодан, предварительно запихав в него красную блузку и белые брюки. Туда же полетел бант.

Из кабинки вышла уже не яркая сексуальная блондинка с белой сумкой через плечо и потрепанным чемоданом в руках, а неприметная темноволосая женщина средних лет, катящая за собой поклажу, на которой невольно задерживался взгляд. Яркая сумка осталась висеть в кабинке. Подойдя к зеркалу, Катя несколькими быстрыми, точными движениями сняла с лица макияж. Надела очки и, заметно нервничая, подошла к зевающей кассирше.

– Что вы хотели, женщина?

– Извините... – залепетала она. – Я иногородняя... В Москве впервые... Не подскажете, как мне поступить?

– Ну?

– По радио все время объявляют о бесхозных вещах, – заикаясь от волнения, сказала Катя. – Что терроризм и все прочее...

– И?

– Там, в кабинке, сумка. Я побоялась ее трогать. В ней что-то тикает.

Женщина мигом проснулась:

– И что делать? А?

– Я не знаю. Они говорят: срочно сообщить.

– Сумка, значит.

– И тикает.

Кассирша затряслась. Потом торопливо перекрестилась:

– О, господи!

– Пойдемте к милиционеру.

Они вдвоем затрусили к патрулирующему Казанский вокзал сотруднику милиции.

– Сумка, говорите? – сразу напрягся он и тут же стал связываться с кем-то по рации.

– И тикает, – хором сказали они.

– Говорят: тикает, – срывающимся голосом доложил патрульный.

Катя терпеливо ждала, пока поднимется суета. Пришли еще двое. Подбежала какая-то женщина в форме железнодорожника. Теперь все внимание было приковано к обнаружившей сумку кассирше. Вокруг нее собралась толпа. Казанский вокзал был местом особенным, обнаружение там бесхозных вещей сразу напрягло сотрудников милиции. Все еще помнили взрывы в метро, которые прогремели не так далеко отсюда.

Катя исчезла, не дожидаясь, пока объявят тревогу. Оставшаяся в кабинке сумка была пуста после того, как она вынула оттуда парик и свою новую одежду. И ничего там не тикало, но чтобы разобраться в этом, им понадобится время. К машине она не пошла, оставила ее на платной стоянке до завтра. Проплатила заранее за двое суток, договорившись с охранником, а сама взяла такси и приехала домой в три часа ночи. Все уже спали.

За вечер она заработала миллион долларов. Ну, почти уже заработала. Главное: картина была у нее. И никто об этом не знал. Остальное уже дело техники.

Она еще какое-то время провела у себя в кабинете, любуясь пейзажем. Потом вздохнула и направилась к сейфу. Шестьсот тысяч долларов деньги немалые, но она готова была рискнуть, чтобы в итоге получить миллион. И, разумеется, вернуть свои шестьсот. Деньги она положила в чемодан, опустевший после того, как она вынула оттуда картину. Теперь он заметно потяжелел. Розовый чехол Катя, разумеется, сняла. Его надо выбросить или вообще сжечь, он свое отслужил.

На следующий день, ровно в три, она уже была на Казанском вокзале. На сей раз ее одежда была скромной, волосы стянуты в хвост простой резинкой, макияж едва обозначен. Приходилось быть осторожной и все время менять внешность. Слежку за собой она почувствовала уже давно и даже успела к ней привыкнуть. Долго не пыталась уйти, покорно терпела присутствие назойливых, а порою даже наглых людей в своей жизни. За пару месяцев она приучила их к тому, что ведет себя как послушная девочка, поэтому вчера после банального трюка с переодеванием они растерялись. Катя это почувствовала: преследователи отстали. А сегодня опять взяла такси и на всякий случай два раза сменила машину и потом спустилась в метро. В руках у нее было два чемодана, один из них довольно тяжелый. Доехала она до «Комсомольской» и не спеша направилась к выходу. Сначала пошла на Ленинградский, в камеру хранения. Оставив там один чемодан, с другим, более тяжелым, двинулась на Казанский.

Она заметила его сразу. Он слишком уж суетился. Остальные пассажиры вели себя, словно заторможенные. Она давно уже заметила особое выражение лица, которое бывает у людей только в зале ожидания, и научилась его копировать. Надо бы сказать «дядюшке», что он может все провалить. Она еще какое-то время не подходила к нему, осматриваясь. Но все было спокойно.

– Деньги в чемодане, – негромко сказала она дяде Боре, усевшись рядом. – Можете не пересчитывать.

Он кивнул и придвинул к себе чемодан. Ей показалось, что дядя Боря слишком уж нервничает. Подумаешь, невидаль! Человек везет с собой шестьсот тысяч долларов. Она знала женщину, которая спокойно спустилась в метро с картонной коробкой, где лежали украшения с бриллиантами на сумму в три миллиона евро. Главное, чтобы никто не знал. Все громкие ограбления случаются по наводке. Она сама не раз перевозила огромные суммы в поездах и пригородных электричках, потому что считала такой способ гораздо надежнее, чем свою безумно дорогую иномарку. Вот ее-то скорее решатся ограбить. Старик не может всего этого не знать и все-таки нервничает. Странно.

– Будет еще товар – заходите. Работаем по той же схеме.

Дядя Боря еще раз кивнул и встал. Она опять удивилась: руки у него заметно дрожали, когда он взялся за ручку. Надо же, криминальный авторитет, а боится! Или чемодан тяжелый? Килограммов восемь-девять. Там разные купюры. Она почему-то была уверена, что дядя Боря выходец из того мира, думать о котором ей всегда было неприятно. Она воровала у своих и продавала своим же, по знакомству, в тайные коллекции или в частные банки, которые не афишировали собственные приобретения. И если бы не сжимающееся вокруг нее кольцо, никогда бы не прибегла к услугам посредника. Но теперь ей нельзя пускаться в откровенную авантюру, и она решила действовать по-другому.

Сквозь полуопущенные веки она следила за тем, как дядя Боря идет к выходу. О том, что будет после, ему знать совсем не обязательно. Дальше каждый из них пойдет своей дорогой. Она подождала какое-то время, потом не спеша встала и отправилась на Ленинградский вокзал. У нее был билет на Р-200. Взяв из камеры хранения чемодан, она ждала до последнего и пошла на посадку, когда из вагонов уже просили выйти провожающих.

– Успела! – с сияющим лицом сказала она, протягивая билет проводнице.

– Что ж вы так, девушка? – укоризненно покачала та головой. – Еще бы минута, и...

– Но успела же?

– Проходите. Ваше место двадцатое.

– Спасибо!

Сев в поезд, Катя достала из сумочки мобильный телефон. Первый звонок был Костику.

– Ты получил мою эсэмэску? Ничего не случилось, просто мне срочно нужно ехать в Питер. Я уже в поезде. Возьми со стоянки у вокзала мою машину. Костик, я тебя очень редко о чем-то прошу! Ты же не хочешь, чтобы ее уволокли на штрафстоянку? Сколько меня не будет? Думаю, не меньше недели. Я вам позвоню. Надеюсь, с вами все будет в порядке. Конечно, можешь пользоваться. Доверенность у тебя есть. Все, пока. Целую.

Теперь она была уверена, что Костик машину заберет. Еще бы! Целую неделю разъезжать на шикарной тачке, вызывая зависть у друзей и бурный восторг девиц, атакующих ночные клубы в поисках спонсора! Да с такой иномаркой он завоюет любую! Костику ничего не стоит присочинить, что он сын какого-нибудь олигарха, наследник миллиардного состояния, член совета директоров гигантского концерна и по совместительству владелец контрольного пакета акций. Ох, как он будет целую неделю зажигать на трассе! Как бы у него права не отобрали, ей это опять влетит в копеечку. Но даже безалаберность Костика не смогла испортить ей настроение. Она чувствовала, как шальные мысли кружат голову. Если все получится, ее чистая прибыль составит миллион долларов. Ради этого стоит рискнуть.

Она вновь взялась за телефон.

– Ольга Афанасьевна? Здравствуйте. Вы передали мою просьбу Зое? Нам наконец-то надо встретиться. Я уже в поезде. Нет, я переночую в гостинице, но завтра утром буду у нее. Адрес у меня есть. Нет, не заблужусь, не беспокойтесь. Я хорошо знаю Питер. Большое вам спасибо.

Она дала отбой и улыбнулась. Нужно создавать свой фонд. Личный фонд Екатерины Семеновой. А для этого необходимо потрудиться.

«Дядя Боря» так волновался, что не обратил внимания на знакомое лицо в окне одного из вагонов отъезжающего поезда. Он только что передал Георгию Голицыну огромную сумму: четыреста тысяч долларов. Они на пару секунд пересеклись на вокзале, где Голицын назвал номер вагона, и потом на перроне, минут через двадцать после того, как объявили посадку. У вагона собралась толпа: отъезжающие, которые вышли покурить перед тем, как отправиться в дальнюю поездку, провожающие, проводники. В соседний вагон-ресторан загружали напитки. Дядя Боря подкатил к двери чемодан и тут же увидел в окне Голицына. Лицо у того было спокойное, даже можно сказать, равнодушное. Голицын кивнул ему и направился к выходу. А через минуту легко спрыгнул на перрон.

– Деньги в чемодане, – точь-в-точь как недавно Катя, сказал старик своему партнеру, и рука, сжимающая ручку, разжалась не сразу. Пальцы не слушались. Все ж таки там лежало четыреста тысяч долларов, и искушение было слишком велико.

Он чувствовал, как лоб покрылся капельками пота, а в горле, словно ком застрял. Но под взглядом Голицына рука сама собой разжалась. Тот понимающе усмехнулся. «Великой силы человек», – уважительно подумал дядя Боря, хотя не смог бы объяснить, в чем именно заключается эта сила. Но обмануть Голицына не посмел. Тот спокойно взял чемодан, улыбнулся проводнице так, что та расцвела, и, махнув старичку рукой, шагнул в тамбур. Поклажу Голицын нес, как пушинку.

– Родственник? – старик не сразу понял, что проводница обращается к нему.

– Что? Да, племянник. Вещички у меня оставлял. Сам питерский, а я вот, москвич. Разбросала нас судьба.

«Зачем я подробно ей все объясняю? Кто она, собственно, такая?» – спохватился он. Успех операции был под угрозой. Голицын действовал на него угнетающе. А вдруг догадается? «Великой силы человек», – вновь подумал он и прижал к груди видавший виды портфель, в который перекочевала его доля: двести тысяч долларов.

– Провожающие, покиньте вагон!

Раздался короткий свисток, и мимо него медленно поплыли вагоны. Он стоял на перроне, прижимая к себе портфель, и пытался унять бешено стучащее сердце.

Екатерина Семенова тоже дядя Борю не заметила. Она была увлечена разговором с оболтусом Костиком.

Георгий Голицын уселся на свое место, равнодушно глянул в окно и подумал: «Устал». Отношения с Зоей были сложными, запутанными, и все ж таки она ему нужна. Порвать эти отношения, какими бы они ни были, он не мог. Но и оставить как есть не мог тоже. «Переспать с ней, что ли?» Он знал, что Зоя в него влюблена. Ему это ничего не стоило, а она потеряла бы остатки разума. Но Зоя не та женщина, которую он смог бы бросить. Он безмерно ее уважал, даже можно сказать, преклонялся перед ней. Он мог пренебрежительно отнестись к ее женским чувствам, но не смел с неуважением отнестись к таланту. Именно по этой причине он не сумел через себя переступить, лечь с ней в постель. Он тогда привязал бы себя к ней навсегда, потому что с этого момента ему пришлось бы отвечать за нее уже как за свою женщину. Пока он был к этому не готов.

Дать ей много денег? Тоже не выход. Она обидится. Зоя живет по своим законам, и логики в этом нет никакой. То, что для обычного человека трагедия, талант воспринимает, как не имеющий значения пустяк, и, наоборот, какой-нибудь пустяк может ввести его в ступор, совершенно выбить из колеи. И невозможно заранее предугадать, какая именно мелочь произведет подобный эффект. Что для гения норма, а что – вопиющее безобразие? Это вне понимания обычного человека.

В отношениях с Зоей он все время шел по минному полю. Это она с ним могла делать все что угодно, хотя и была в него безответно влюблена. Надо по возвращении в Питер купить огромный букет роз, заявиться к ней и сказать: «Здравствуй, Зоя! Я не буду больше доставать тебя своими просьбами. Прости».

«Буду», – подумал он, не удержался и зевнул. Покосился вправо, на пожилого мужчину с книгой и, скользнув взглядом по обложке, уважительно подумал: «Надо же! Свободно читает по-итальянски!»

Мужчина поймал его взгляд, улыбнулся и быстро-быстро заговорил что-то на незнакомом ему языке. Голицын чуть не рассмеялся: «И так бывает. Подумаешь о человеке, что он полиглот, а он просто итальянец».

– Простите, не понимаю, – ответил Гера по-английски и на всякий случай сказал то же самое по-французски. Сосед испуганно моргнул и уткнулся в свою книгу. Иностранная речь настроила Голицына на определенный лад.

«Надо ехать в отпуск», – решил он и успокоился. Тысяч десять можно потратить на то, чтобы расслабиться и на время забыть о Зое и о том, что вокруг сжимается кольцо. Он давно уже чувствовал присутствие этих людей в своей жизни. Пока ему удавалось быть на шаг впереди, но он понимал, как дистанция сокращается. Уже не шаг, а полшага, дышат в затылок. Они постепенно узнают все его хитрости, а придумывать новые схемы все сложнее и сложнее. Значит, надо еще чуть-чуть поднапрячься и, создав свой собственный фонд, завязать. Но для последнего рывка нужны силы. И он решил, что завтра купит билет на самолет. Потом закрыл глаза и попытался уснуть.

Батурин. «Перед грозой»

Она заметно волновалась, когда набирала код. Дом был старый, фасад явно нуждался в реставрации, зато дверь на входе в подъезд новехонькая, а под козырьком Катя заметила глазок видеокамеры. Что ж, Зоины картины Екатерина Семенова регулярно выставляет у себя в галерее, и даже если эта запись попадет в руки милиции, никакого криминала здесь нет. Она имеет полное право навещать художников, которым покровительствует.

– Кто там? – раздался в динамике прокуренный женский голос.

– Екатерина Семенова. Мы с вами договаривались о встрече.

Тут же послышался писк, похожий на комариный, и Катя потянула дверь на себя. «Господи, какая тяжелая!» В подъезде пахло кошками и было почти темно. Стены не мешало бы покрасить, а полы помыть. Она вцепилась в ручку чемодана и побрела к лифту, волоча его за собой. Волнение не проходило, а, напротив, усиливалось. «А вдруг откажет?» Это было рискованно. Но для успеха предприятия Зоя ей просто необходима.

«Какая она?» Воображение уже нарисовало образ талантливой художницы. Высокая, смуглая, чем-то похожая на Анну Ахматову, такая же величественная, с длинной шеей, с тонкими нервными пальцами, в которых держит янтарный мундштук. В него вставлена тонкая папироса, от которой идет ароматный сизый дымок. Вокруг шеи обмотан шифоновый шарф, юбка в пол, блуза свободного покроя испачкана красками. Художница. Зоя Каретникова. Бред, конечно. И янтарный мундштук, и шифоновый шарф. Но хочется красивого.

«Она не согласится...»

– Проходите.

– А где... – Катя осеклась.

Чуть не сказала глупость. «А где Зоя Каретникова?» – хотела она спросить у толстой унылой тетки в платье, похожем на мешок из-под картошки. Поверх него, вокруг необъятной талии, был повязан фартук, перепачканный горчицей и кетчупом. Катя пригляделась и поняла, что это краски. И голос. Голос оказался тот самый, из динамика, и никого, кроме хозяйки, здесь не было. Никого, кроме Зои Фоминичны Каретниковой, которая и стояла сейчас перед ней. Прихожая была маленькой, темной и тесной. Хозяйка хмурилась и смотрела на нее неприветливо. Катя же не могла отвести взгляд от вышитой на фартуке розочки. Это вместо янтарного мундштука. Все было настолько прозаично, что она растерялась.

– Я Каретникова, – первой начала хозяйка.

– Здравствуйте, Зоя. Извините, я волнуюсь.

– Это я волнуюсь, – хмуро сказала та. – Проходите.

Зоя посторонилась. Катя прошла в единственную комнату, заваленную холстами, рамами, какими-то тряпками, захламленную тубами с красками, бутылочками с маслом, испачканными палитрами, грязными кистями, и еще бог знает чем. Здесь не убирались по меньшей мере неделю. Творческий бардак дополнял диван, застеленный мятым постельным бельем, и стоящие подле него рваные тапки.

– Извините, у меня беспорядок, – все так же неприветливо сказала Зоя. И неожиданно добавила: – А мама говорила, что вы красивая.

– Что, разочаровала? – улыбнулась Катя.

– Нет, но... В общем, проходите! – Зоя тоже, наконец, улыбнулась. – Мы сейчас на даче живем, вообще-то у нас обычно порядок.

– И вы решили временно превратить квартиру в мастерскую?

– У меня стресс, – коротко сказала Зоя. – Я в таком состоянии пишу взахлеб, чтобы отвлечься.

– Я вижу, что стресс у вас сильный, – сказала Катя, осматриваясь. – Это новая картина?

– Да.

– Хороша.

– Ничего хорошего, – Зоя вновь помрачнела. – Не Васильев же.

Катя невольно вздрогнула.

– И не Левитан, – добавила Зоя. – Вот они гении, а я так. Погулять вышла.

– Ну, зачем вы на себя наговариваете?

– Говорите уже, с чем пришли, – вздохнула Зоя.

– У меня к вам просьба не совсем обычная.

Зоя сразу же насторожилась.

– Называйте меня, пожалуйста, на ты. И Катей, – она попыталась слегка разрядить обстановку.

– Тогда уж и вы мне не выкайте. Ты, – поправилась Зоя и добавила, словно пробуя на вкус: – Катя.

– Куда мне можно сесть?

– Да куда хочешь.

Зоя смахнула одежду с одного из кресел и уселась напротив на диван. Беспорядок здесь был живописный в прямом смысле слова: пахло красками и еще чем-то особенным, не совсем обычным, чем может пахнуть только в мастерской художника. Катя прекрасно знала этот запах. И это мешало ей изложить свою просьбу. Она уже понимала, что такое Зоя. Есть миры, где деньги значения не имеют, предлагать их бессмысленно. Эти миры создают люди особенные, которые словно уже побывали в будущем и понимают свое для него значение. Понимают, что должны пренебречь малым, то есть деньгами, ради большого. Ради будущего, составной частью которого является создаваемый ими сейчас собственный маленький мир. И как с ними быть, с этими пришельцами из будущего?

– Что же ты, Катя? – серьезно, без улыбки, спросила Зоя. – Говори, я слушаю.

– Мне нужна копия картины, – просто сказала та.

– Всего-то?

– Я думала, ты обидишься.

– Вот она, моя обида, – кивнула Зоя на свою последнюю картину. – Вся здесь. Уж так я обиделась, что три дня писала взахлеб. А он подумал, что... – она вдруг замолчала.

Картина, только что написанная Зоей, и в самом деле была прекрасна. В ней не ощущалось прежней легкости, зато было много чувства, экспрессии и даже отчаяния. Солнце пробивалось сквозь тучи, как бур через толщу угля, и от единственной яркой точки по всему холсту словно расходились трещины. Это уже было далеко от фотореализма.

– Несчастная любовь? – тихо спросила Катя.

– Я его ненавижу! Убить готова!

– Мерзавец, да?

– Прекрасный человек, – сопя, сказала Зоя. – Такой прекрасный, что хочется его убить, чтобы никому не достался.

– Это жестоко, – невольно улыбнулась Катя. – Прекрасное должно жить.

– Вам-то что. У вас, небось, нет таких проблем. Вы от несчастной любви не умираете. – Перешла на «вы» Зоя.

– Да и ты, как я вижу, живешь. И тебе это только на пользу. Ты сильно выросла за этот год, Зоя. И если хочешь знать, я тоже не замужем.

Это «тоже» вырвалось у нее непроизвольно. Она подумала, что Зоя обидится, но та словно не заметила. Или заметила, но в это время раздался телефонный звонок. Зоя нехотя взяла мобильный, но щеки ее тут же вспыхнули.

– Извини, – сказала художница и поспешно ушла на кухню.

Вернулась Зоя минут через пять и совсем в другом настроении.

– Богатым будет, – вздохнула она, и ее пальцы машинально погладили мобильный телефон.

– Это он, да?

– Он.

– Вот видишь: любит.

– Что вы в этом понимаете, – в Зоином голосе была горечь. – Вы – это вы все. Люди. Что ж, показывай, с чего я должна написать копию.

Чемодан остался в прихожей. Пока она ходила за ним, Зоя поставила чайник. Катя водрузила чемодан рядом с мольбертом, на котором стояла последняя Зоина картина, почти уже оконченная, и расстегнула молнию.

– Вот, смотри. – Она увидела, как чашка в Зоиной руке задрожала. – Что с тобой?

– Нет, ничего.

– Ах, да! Подпись. Да, это Васильев. Ты хочешь спросить, зачем мне копия?

– Нет, – тихо сказала Зоя.

– Я могу ответить.

– Не надо.

– Я понимаю, что деньги для тебя не главное, но... Я готова заплатить за копию пять тысяч долларов.

Зоя молчала.

– У меня к тебе только одна просьба. Никто не должен о ней знать. Ни одному человеку не надо говорить, что ты видела эту картину. Зоя, тебе нехорошо? Я готова прямо сейчас отдать деньги.

– Вы ненормальные, – вырвалось у Зои.

– Кто мы?

– Откуда она у вас? – Зоя кивнула на картину.

– Я не могу тебе ответить на этот вопрос. И мы договорились на «ты».

– Извини, растерялась. Откуда у тебя картина?

– Мне принес ее один человек. – Это была почти правда. – Попросил продать. Я решила на ней заработать. Ведь я же помогала, когда тебе было трудно. Извини, что напоминаю.

Там, в будущем, люди были гораздо лучше. По крайней мере, порядочнее, потому что Зоя залилась краской. Галеристка Екатерина Семенова знала, как разговаривать с пришельцами из будущего, чтобы добиться от них желаемого результата. Она их немало повидала, правда не все были такие талантливые, как Зоя, но уж точно со странностями.

– Вы правда считаете, что это хорошо? – опять переходя на «вы», кивнула Зоя на картину в чемодане. Катя пока не решалась ее достать.

– Да это же Васильев! Его еще при жизни признали гениальным! Кстати, твою новую картину я тоже хочу забрать. Я вывешу ее у себя в галерее. Думаю, на нее найдется покупатель.

– Подсластить пилюлю хотите, – усмехнулась Зоя.

– Я говорю правду. У тебя большое будущее. И мы договорились на «ты».

– Я же несовременная. Ты сама говорила. – Зоя сделала ударение на «ты». – То, что я делаю, не модно и потому никому не интересно.

– Ты меняешься. Эта картина – лучшее из всего, что ты написала. У тебя появляется свой стиль.

– Врете вы все.

– Я всегда была с тобой честна. Никогда не говорила, что ты пользуешься у моих клиентов бешеным спросом. Поддерживала тебя деньгами. Если не хочешь, можешь не соглашаться. Попробую выкрутиться без тебя.

– Что, какие-то проблемы? – вырвалось у Зои. – На платье от Армани не хватает?

Катя села. Собралась с мыслями и после долгой паузы сказала:

– Давай поговорим откровенно. Я догадываюсь, за кого ты меня принимаешь. Ольга Афанасьевна наверняка рассказывала тебе и про мою галерею, и про мою машину. Про наряды. Шикарно, мол, живет Катерина Алексеевна. Ты думаешь: с жиру дамочка бесится. Я не буду тебя убеждать в том, что и моя жизнь не сахар. Да, у меня все есть. Я счастлива. Красива, успешна, богата. Но у тебя-то все равно больше, и ты это понимаешь. Я же вижу по твоему лицу, что ты мне не завидуешь. Тут что-то другое. Скажешь правду?

– Нет. У тебя свои секреты, у меня свои.

– Так что ты ответишь на мое предложение?

– Хорошо, я напишу копию, – кивнула Зоя. – Деньги не обязательно сразу.

– Мне так проще. – Катя встала и застегнула чемодан. – Оставляю. А вот и деньги, – она полезла в сумочку и вытащила оттуда заранее приготовленную пачку зеленых купюр разного достоинства. Поскольку Зоя не выразила никакого желания подойти и взять деньги, Семенова положила пачку в кресло, на котором только что сидела. – Когда ты сможешь закончить работу?

– Мне нужно три дня.

– Так мало?! Зоя, я хочу, чтобы это была хорошая копия, понимаешь?

– Будет, – нахмурилась Зоя. – Уж мне можете поверить. Приходите через три дня.

– Я оставлю тебе подлинник, чтобы ты могла спокойно работать.

Зоя вдруг занервничала.

– Не беспокойся, никто не узнает, – Катя поняла ее волнение по-своему. – В этом нет никакого риска.

– Да уж это точно, – вырвалось у Зои.

«Все-таки гении странные люди», – подумала Катя.

– Что ж, тогда до встречи через три дня.

– А ты что собираешься делать, пока я буду писать картину?

– Погуляю по городу. Я его очень люблю.

– Тот человек... Который принес картину... Он какой? Молодой?

– Нет, старый. Ему досталась в наследство коллекция живописи, – соврала Семенова. – Не знает, что с ними делать.

– Выбросить, – в сердцах сказала Зоя.

– А вы, художники, оказывается, ревнивые, – рассмеялась Катя. – Ладно, работай. Не буду тебе мешать. И подпись не забудь внизу поставить. Пожалуйста, – тихо добавила она.

– Я все сделаю так, как нужно, – твердо сказала Зоя. – А вы – ненормальные.

Катя с улыбкой вошла в лифт. Зоя полностью оправдала ее ожидания, хотя внешне оказалась не похожа на поэтессу Анну Ахматову. Но что касается характера: все странности, присущие таланту, были налицо. А главное: кристальная чистота души, что позволяла выстоять в любых ситуациях, как бы тяжело ни сложилась жизнь. Зоя не способна солгать, обмануть, действовать из корыстных побуждений. Все свое отчаяние она выплескивает в картинах. И продолжает оставаться такой же несчастной.

Они расстались довольно натянуто и, похоже, вряд ли станут подругами. А когда общались через Ольгу Афанасьевну, казалось, что у них родство душ. Все тогда было по-другому, и состоявшаяся, наконец, встреча расстроила обеих. Катя пыталась оправдать это Зоиным состоянием. Стресс, как сказала художница. Несчастная любовь.

«Интересно, кто он? Мужчина, которого она так любит? Наверное, какой-нибудь мерзавец и прохвост, которому Зоя приписывает несуществующие достоинства. Любовь слепа. Я бы спасла ее, если бы знала как. И если бы была уверена, что ее надо спасать».

Она с той же улыбкой на лице вышла на улицу. Все осталось позади: тяжелый разговор, навязчивый запах краски. День был прекрасен. И погода тут ни при чем. Каждый раз, приезжая в Питер, Катя приходила в такое состояние. Пульс становился реже, дыхание ровнее, а голова делалась ясной. Этот город обладал удивительным свойством: он словно бы очищал. И люди здесь были какие-то другие, менее суетливые, что ли, не столь подверженные веяниям моды, хотя броско одетых женщин и тут хватало, особенно на Невском. Но она все равно чувствовала себя не так, как Москве или в любом другом городе мира, пусть даже с древней историей, со своими традициями. Питер был среди них особенным. Быть может, слишком уж правильным, величественным или, лучше сказать, величавым, но зато он настраивал на нужный лад. И в душе потом на всю жизнь оставалось светлое чувство. При одном только слове «Питер» потоком лились воспоминания, и все они были приятные.

– Ради бога, извините, – она задумалась и налетела на женщину, стоящую у входа в метро. Та испугалась и тут же принялась извиняться: – Девушка, вы не ушиблись? Я вас, кажется, толкнула.

Еще одна особенность. В московском метро все наоборот: наверняка ее бы облаяли, назвали растяпой, а то и по матушке.

– Спасибо, все в порядке. Это вы меня извините. Задумалась.

– Ничего, бывает, – улыбнулась женщина и махнула кому-то рукой: – Я здесь!

Катя спустилась в подземку. Можно, конечно, взять такси, но хочется изведать все. Юность вспомнить, когда она, учась в Москве, одним днем приехала в Питер со своим парнем, студентом МГУ, и впервые открыла для себя этот город. Где теперь тот парень? Бросил ее с ребенком, уехал в Штаты, оставив одни воспоминания, в числе которых чуть ли не единственное приятное – та поездка в Питер. Но ей опять захотелось выйти где-нибудь в центре, к Гостиному Двору, не спеша пройтись по Невскому до площади Восстания, задержавшись на мосту. И долгим взглядом отправлять в путь улыбающихся людей, облепивших речной трамвайчик. Она будет гулять по городу три дня. И никого ей не надо. Даже любви, даже Юрика, который не раз напрашивался сюда с ней. Но она его не брала. Пусть у нее будут питерские каникулы...

Через три дня она села в поезд, увозя в чемодане три картины. И даже не подозревала о том, что все они – Зоины.

Зоя Каретникова проплакала всю ночь. Рядом, на смятой подушке, лежала немыслимая сумма: десять тысяч долларов. Пять от Кати и столько же позавчера принес Жора. Зое хотелось сжечь эти деньги, удерживала только мысль о маме. Как она обрадуется! Ведь сколько же можно на них сделать! Хоть в санаторий поезжай! Давненько они никуда не ездили. Может, махнуть на море? А лучше в Италию. Надо только загранпаспорт оформить. Как Зое хотелось съездить в Италию! Каждый уважающий себя живописец должен там побывать. Эта Италия ее и выбила из колеи.

«Черт с вами. Возьму!» – со злостью подумала она о деньгах. Но плакать не перестала. Вопрос был в другом.

Она не могла понять, как ей поступить? Рассказать ли им друг о друге? Или рассказать только Жоре о том, что с написанной по его просьбе копии попросили написать еще одну? А, может, рассказать Кате, что никакой это не Васильев? На Жору она была зла, а к Кате отчего-то прониклась сочувствием. Как она сказала, а? «Я счастлива. Я красива, богата и успешна». Так может сказать только отчаянно несчастный человек, который не боится себя сглазить. Русским свойственно все время жаловаться на жизнь и прибедняться. Даже говоря об успехе, первым делом жалуются на то, что далеко не все удалось, а то, что удалось, так, пустяк.

А эта во весь голос заявляет: у меня все хорошо. Вот как человеку плохо! Поэтому Зоя не стала ее добивать. Васильев так Васильев. Свою картину она едва узнала. Жоре удалось что-то такое с ней сделать: по всему холсту шли мелкие трещинки, указывающие на солидный возраст, а краски словно бы поблекли. Сразу и не догадаешься, что пейзажу и месяца от роду нет. Выглядит как седовласый старец.

«Ничего не буду делать, – решила она. – Пусть все остается, как есть. С ним вообще не хочу разговаривать. Деньги принес как ни в чем не бывало. Улыбался. Уеду, говорит, дней на десять. В командировку. Знаю я эти его командировки...» – она в голос завыла. Потом резко села на постели. Вот как она поступит. Она напишет картину. А эти двое пусть делают, что хотят.

* * *

– Валерий Сергеевич, мы нашли связующее звено между Семеновой и Голицыным!

– Наконец-то! Хоть какой-то результат!

Он был зол. Семенова очень легко ушла от них на вокзале с чемоданом, в котором была улика. Просто-напросто испарилась. Провела их и на следующий день, исчезнув из дома уже с двумя чемоданами. Что в них было – неизвестно. У галеристки оказался настоящий талант уходить от слежки, ей бы в шпионки. Хорошо, что ее мобильный телефон был на прослушке. Из разговора с братом они узнали, что Семенова едет в Питер. На вокзале ее уже встречали. Она зарегистрировалась по своему паспорту в гостинице «Октябрьская», недалеко от Московского вокзала. Заселившись, из номера не выходила. На следующий день галеристка ловко провела уже питерцев, которые попались на ее обманчивую небрежность и безмятежное спокойствие. Семенова легко от них ушла и была обнаружена вновь уже в гостинице, куда вернулась в десять вечера. Три дня она с безмятежной улыбкой на лице гуляла по городу. Потом нанесла визит некой Зое Каретниковой, художнице. Вышла оттуда с чемоданом. Похоже, купила несколько картин. Не было повода задерживать ее и досматривать багаж. Ничего криминального Семенова не совершала. Учитывая ее положение в деловом мире и связи, действовать надо было только наверняка, иначе поднимется скандал. Среди знакомых галеристки наверняка найдется парочка известных всей стране болтунов-адвокатов и немало наглых журналистов. И начнется! На органы сейчас с наслаждением льют грязь. Поэтому они ждали, когда Семенова подставится. Но она словно смеялась над ними.

Можно подумать, что Екатерина Алексеевна приехала в Питер только для того, чтобы пополнить коллекцию картин для своей галереи. Но Громов-то знал, что это не так. Продажей картин той же Зои Каретниковой заработаешь копейки, а Семенова привыкла жить на широкую ногу. У нее дома пять ртов, да еще нигде не работающий юный любовник на шее. Она явно что-то затевает. Пробив по базе, опера выяснили, что обратный билет у Семеновой тоже на Р-200. Нельзя ее отпускать. Она что-то повезет из Питера. И в этом наверняка есть криминал.

Громов, руководящий операцией из Москвы, заметно нервничал. Он никак не мог понять, что именно Семенова затевает. Эта женщина была непредсказуема и работала лихо.

«Все надо делать самому. В следующий раз я поеду в Питер сам. Не отпущу ее ни на шаг, спать и есть не буду. От меня она не ускользнет», – думал он и сам же пугался своих мыслей. Какой такой следующий раз? Следующего раза не будет. Не должно быть. Операция и так затянулась, надо немедленно ставить точку.

Из Питера между тем сообщали: погуляв вечером по Невскому проспекту и поужинав в японском ресторанчике, Семенова ушла к себе в номер и больше оттуда не выходила. Поскольку криминала за ней замечено не было, оперативники слегка расслабились. Посидели в баре, спиртное не пили, но по телевизору шел захватывающий футбольный матч. В общем, все мы люди.

На следующий день Семенова из номера тоже не вышла, и это показалось странным. Когда до отхода поезда осталось полчаса, опера заволновались. И только тут сделали запрос на стойке у администратора. Оказалось, что Семенова выехала еще вчера, в одиннадцать вечера. Номер был проплачен на сутки вперед, но деньги назад она не потребовала. Сказала, что это чаевые, и, подхватив чемодан, ушла. Как заявили опера, мимо бара, из которого просматривался весь холл, она не проходила. «Испарилась, как же! – со злостью думал Громов. – Гнать вас надо в шею из органов, футболисты, вашу мать!» Как потом выяснилось, в Москву Семенова уехала ночным.

Но и это был не криминал. Человек срочно прервал командировку, что ж тут такого? По семье соскучилась. Управилась на день раньше.

– Аккуратнее надо быть, – выговаривал он сотрудникам. – Как вы собираетесь брать ее с поличным?

И вот теперь его утешили.

– Есть связующее звено! Зоя Каретникова, художница. Она знакома и с Семеновой, и с Голицыным. Вероятно, через Каретникову они и обмениваются информацией. Канал связи установлен.

– Всерьез беритесь за эту Каретникову. Вот кто нам поможет.

Наконец-то он нашел слабое звено! Семенова, конечно, хитра, и Голицын не промах. Но они как-то держат связь, и остается только удивляться, что Каретникову так долго не могли вычислить. Хотя чему тут удивляться? Раньше Семенова к ней не ездила, а картин в ее галерее висит немало, Каретникова далеко не единственная, кому она покровительствует.

Что же касается Голицына, то в его бабах запутаться можно. Раньше он крутился подле замужней реставраторши, букетами ее заваливал, в рестораны водил. Поди пойми, в постель хотел уложить или секреты мастерства выведать. Так же с Каретниковой. Может, Голицын просто поклонник ее таланта?

«Все надо делать самому, – вновь подумал Громов. И тут же: – А почему бы нет?» Мысленно составив калькуляцию, он подхватил свою папочку и отправился к начальству на доклад. Там он в красках расписал коварство Голицына и даже отвесил комплимент сообразительности галеристки, после чего заявил, что их обоих нельзя отпускать от себя ни на шаг. И что важную часть операции, то есть Голицына, он берется контролировать лично. Для чего должен лететь вместе с ним на юга.

– На солнышке, что ли, решил погреться? – засопел лысый, как коленка, полковник и невольно взглянул в окно. – Здесь тебе солнца мало?

На улице и в самом деле стояла жара.

– Вы же меня не первый год знаете, – искренне обиделся Валерий. – Я никогда не использовал служебное положение в личных целях.

– Да уж, репутация у тебя безупречная, – невольно вздохнул полковник. Он прекрасно знал цену таким карьеристам. Всегда подстраховываются. И все-таки усомнился: – А может, дадим человеку отдохнуть? Уехал – нам же спокойнее. А если и украдет там чего, так опять же, не наши проблемы.

– Я думаю, для успеха дела необходимо использовать обманутую Голицыным женщину.

– Какую женщину?

– Каждый раз на курорте он крутит роман, – терпеливо пояснил Громов. – Жениться обещает. А потом бросает несчастных девочек. Все, между прочим, молодые, красивые.

– Подлец! – с завистью сказал тучный полковник. И подумал с тоской: «А тут шаг вправо, шаг влево – расстрел. На пляже хорошо, только когда с закрытыми глазами лежишь. А откроешь – перед тобой неохватная спина твоей Марь Ванны, красная, как панцирь вареного рака, и такие же плечи. Только и остается, что пиво дуть. Да и кому я нужен, старая развалина?» – Подлец, – повторил он и промокнул носовым платком огромную лысину.

– Сволочь! – подхватил Валя. – Но хитрый. Надо как-то к нему подобраться, поэтому предлагаю использовать женщину. Обидевшись на Голицына, она пойдет на все, чтобы ему отомстить. Голицын – человек волевой, с устойчивой психикой, сексуальные потребности, кстати, у него гораздо выше средних.

– При чем тут потребности? – сердито спросил полковник.

– Это я так, к слову. Его надо деморализовать, нервишки слегка расшатать, авось тогда он и ошибется. Для этого нужно напустить на него обманутую им даму. Я попытаюсь ее просчитать и по возвращении в Москву возьму в разработку.

– Ладно, поезжай.

– Есть! – Громов уже подсчитал, что сэкономит на отдыхе немалую сумму. Дело делом, а море морем. Одно другому не мешает. – Разрешите идти?

– Валя, а почему ты сам не женат? – спросил вдруг полковник.

– Не встретил еще ту единственную, с которой хотел бы связать навсегда свою жизнь! – бодро отрапортовал Громов.

– Молодец, – умилился полковник, а про себя подумал: «Вот кто сволочь».

Ведь без таких, как Громов, никуда, а с ними только и жди ножа в спину. Все у них подшито, все запротоколировано. И на все готов ответ. Будто барабанную дробь отбивает, подлец. А случись что, первый побежит закладывать.

– Поезжай, Валентин.

– Валерий. – Отважился поправить его Громов.

– Тьфу ты. Все время путаю. В общем, женщину я тебе, Громов, могу поручить смело. Уж ты-то не облажаешься, – насмешливо сказал начальник.

«Ничего, я тебе это припомню, – думал Громов, бодро шагая по коридору со своей папочкой. – И Валентина тоже».

Главное, цель была достигнута. Он ехал на юг, на курорт, совмещать приятное с полезным и тоже очень приятным. Собирать компромат на Георгия Голицына.

Серов. «Девушка, освещенная солнцем»

Георгий приметил ее еще в аэропорту. Высокая платиновая блондинка в босоножках на умопомрачительной шпильке волокла за собой ядовито розовый чемодан. Ей вслед все оборачивались. Она была не столько красивой, сколько яркой, словно экзотическая бабочка, случайно попавшая в паутину залов ожидания, под завязку набитых людьми: белые волосы, огромные мохнатые ресницы, длинные ногти с белыми кончиками, короткое белое платье и ядовито-розовый чемодан.

Потом, при ближайшем рассмотрении, он заметил и плохо прокрашенные пряди, и то, что ресницы у нее наращенные, а на губах татуаж, поэтому она даже на пляж не выходит без помады. Он уже слышал, что на солнце все эти женские штучки быстро портятся. Ногти ее тоже были искусственные, не свои, и от многократной коррекции ногтевая пластина истончилась настолько, что даже под толстым слоем геля выглядела нездоровой. Рассматривая свою пассию в мельчайших подробностях (а что еще делать лежа на пляже?), он все больше убеждался, что такими «искусственными» девушками лучше любоваться издали. Из концертного зала, когда они выделываются на эстраде. Сидя у экрана телевизора. Из окна машины, когда в соседней едет такое вот чудо. Листая глянцевый журнал, где они красуются на обложке и почти на каждой странице.

Вблизи же все выглядит не так красиво, особенно раздражает, что далеко не все можно трогать руками. Он терпел, убеждая себя, что это всего лишь на десять дней. Но вместо того, чтобы расслабить, она его утомила. Он с раздражением узнавал подробности ее прежней жизни. До него.

Она очень старалась быть красивой. Проводила долгие часы в салонах красоты, томясь в солярии, наращивая, наклеивая, намазывая, крася, а в свободное от этого время немножко работала. И, разумеется, ждала своего принца. Работала она в турагентстве, которое и отправило ее на курорт, как оказалось, в командировку. Хотя он и не понимал смысла такой командировки. Но в случае с Виолеттой Георгий много чего не понимал.

В аэропорту она его не заметила, в самолете они тоже сидели далеко друг от друга – он в бизнес-классе, она в самом хвосте. Но когда оказались в одном отеле, он подумал: судьба. И потом себя за это проклинал.

Судьбу звали Виолеттой. Сначала он решил, что девушка это имя попросту присвоила, и по паспорту она Маша или Даша, а может, Саша. Оказалось, и в самом деле Виолетта по паспорту! Хоть и Петровна. Когда он узнал, что у нее есть парень, вздохнул с облегчением. Потом понял разницу: парень, но не принц. Парень, это так. У красивой девушки должен быть кто-то, кто ей постоянно звонит, подвозит на машине, поздравляет с праздником, и кого она зовет на свой день рождения. Голицын опять ничего не понял, потому что у Жени (так звали ее парня) была высокооплачиваемая работа, хорошая квартира и дорогая машина. Сейчас, к примеру, парень Виолетты был в командировке то ли в Иране, то ли в Ираке. Почему Женя не принц, Гера понять, убей, не мог. Но явно не принц, потому что Виолетта в адвоката Жору, то есть в него, влюбилась по уши. Что не мешало ей еще с неделю исправно звонить Жене. Она перестала это делать только на исходе седьмого дня их знакомства. Сказала:

– Надо позвонить Жене, он ждет.

И не позвонила.

На следующий день Голицын тайком купил обратный билет на три дня раньше, чем должен был улететь. С этой Виолеттой с самого начала все складывалось неудачно. Туда летели одним рейсом, оттуда у них были билеты тоже на один рейс. Номера в одном отеле, то есть он не отдыхал от нее ни минуты. Хотя она вовсе не была болтушкой. Хохотушкой ее тоже не назовешь. Ее движения казались замедленными, и так же, с задержкой, работала мысль. Над анекдотом, рассказанным в компании, она, к примеру, смеялась последней.

Потом он понял, в чем дело. Она была на удивление глупа. Но ее неразговорчивость и медлительность всех вводили в заблуждение. Создалось впечатление, что она все время о чем-то думает, но не спешит высказывать умные мысли вслух. И глаза у нее были такие большие, глубокие, что вовсе не казались пустыми. Да еще ресницы! Огромные, мохнатые ресницы...

– Только не трогай! – взмолилась она, когда его палец невольно потянулся к ним.

– А то что?

Она задумалась. И в самом деле: а что?

«Красивое, глупое существо, – лениво размышлял он, лежа рядом. Мозг от жары плавился, даже кондиционер не спасал. – Да и красивое ли? Вот смыть с нее все...» Его взгляд скользнул по упругой груди, по длинным стройным ногам. Ей было двадцать три года. «Красивая...»

– Хочешь? – она поняла его взгляд по-своему.

– Ну, давай.

Она дала. Сексом она занималась, как в замедленном порнофильме. Все ее движения были старательными и заученными, хотя она также старательно получала в результате оргазм. Она все доводила до конца. Когда он это понял, то обрадовался, что поменял билет. Глупые люди бывают удивительно упорны. Из их ограниченного сознания прорублено в мир маленькое окошко, и любая попавшая в него цель превращается в мишень. Они бьют по ней, пока окошко не захлопнется.

– Какие планы на завтра?

– Говорят, здесь замечательный СПА-салон.

Он уже про него знал и, если честно, рассчитывал именно на СПА-салон. Голицыну надо было потихоньку улизнуть в аэропорт. Виолетта пока не спрашивала его питерский адрес и даже номер телефона. Зачем, если у них впереди еще несколько дней отдыха и назад они летят одним рейсом? Она была уверена, что Жора от нее никуда не денется, хотя сам он ничего не обещал.

– Мне с тобой хорошо, – счастливо вздохнула Виолетта, когда он освободился от ее огненного тела.

Ее совершенно не заботило, хорошо ли ему с ней. Она считала себя подарком. Она выросла с этим, кстати, в очень обеспеченной семье, ни в чем не знала отказа, и замечательного Женю с квартирой, машиной и хорошей работой нашла без малейших усилий. То есть он как-то сам нашелся. Двадцать три года безмятежной жизни. Командировка в Италию непонятно зачем. И с чего ей быть умной? Она даже не задумывается над тем, как много людей вынуждено прилагать огромные усилия, чтобы добиться Италии, хорошей работы, модных тряпок, Жени с Ираком. Или Ираном?

Больше всего Голицына забавлял ее отменный аппетит. Она заказывала в ресторане огромное количество блюд и все съедала. Она, смеясь, говорила, что мама ей постоянно выговаривает, встречая ночью у холодильника. Виолетта могла в полночь без малейших угрызений совести слопать тарелку пельменей со сметаной и заесть их сладкой булочкой. И все потому, что у нее был замечательный обмен веществ. Наверное, ураганный. На ее фигуре обжорство никак не отражалось.

– В тренажерку не пойдешь? – пару раз спросил он.

– Зачем? Разве у меня что-то не в порядке? – она огладила рукой узкую талию и стройные бедра. Двадцать три года. Ураганный обмен веществ. Ему не хотелось увидеть эту женщину лет через двадцать и еще больше своей женой. Он представил, как она будет стареть. Некрасиво и очень быстро. Все эти женские штучки, татуаж, выбеленные волосы, нарощенные ресницы, искусственные ногти недолговечны. После них остаются руины, которые плохо поддаются реставрации. И ее аппетит никуда не денется. Годам к сорока она будет просто необъятной.

– Что, опять?

– ...?

– Ты опять на меня смотришь. Какой же ты ненасытный, – она хихикнула.

– Хорошо, пойдем на пляж.

Она всерьез задумалась, потом вдруг сказала:

– Знаешь, я тебя, пожалуй, люблю.

Он сделал вид, что не расслышал. Прощай, Виолетта! Счастья тебе с Женей в Ираке. Или в Иране?

Она жила с легкостью, не думая о завтрашнем дне, и он с такой же легкостью, без всяких угрызений совести, ее бросил. На следующий день сразу после сиесты Виолетта отправилась в СПА-салон, а он в аэропорт. Лететь пришлось через Москву, на прямые рейсы билетов не оказалось, но Голицын согласен на любой вариант, хоть через Владивосток. Лишь бы никогда больше не видеть эти коровьи глаза с искусственными ресницами, смотрящие на него с немым обожанием. Десять тысяч долларов были потрачены, но вместо радости он чувствовал усталость и раздражение. Что-то пошло не так.

* * *

Громов заметил ее еще в аэропорту. Да и как ее можно не заметить? Это же не девушка, а мечта! Белые волосы, густые ресницы, яркие губы, длинные ноги. Он видел таких красавиц только на экране телевизора или в глянцевых журналах, которые иногда покупал тайком. Покупал из-за таких вот девушек. И, замирая, рассматривал мельчайшие подробности и даже трогал их, эти глянцевые подробности, пальцем. И вот она перед ним живая, всего в двух шагах, во всех подробностях. С длинными ногтями, белым кончикам которых он умилился. С огромными глазами, такими глубокими, что ныряя в них, он словно захлебывался и терял остатки разума. С тонкими щиколотками и округлыми коленями. Потом он узнал, что ее зовут Виолеттой, и пришел в еще больший восторг.

Она была совершенством! Просто неземная. И он был уверен, что Виолетта Голицыну откажет. Этот гад не достоин таких девушек. Напрасно нарезает круги вокруг нее, на сей раз добыча ускользнет. И правильно, что он держится на почтительном расстоянии. Когда Голицын к ней подойдет, Виолетта посмотрит на него ледяным взглядом и холодно скажет: «Ваше предложение меня не интересует».

Валерий мысленно восхитился ею и водрузил на ее прекрасную голову сияющую корону. Королева! Повелевай!

Голицын подошел к ней на пляже. Сел рядом, взял крем для загара и, даже не спрашивая разрешения, стал не спеша намазывать ее прекрасную спину. Громов замер. Вот сейчас она ему скажет!

Она какое-то время еще лежала, наверное, не догадывалась, кто мажет ей спину, потом, когда рука Голицына замерла, сладко потянулась и села. Валя не слышал, что именно она сказала, но Голицын рассмеялся, как ему показалось, натянуто и встал.

«Что, получил? – злорадно подумал Громов. Виолетта тоже встала. – Вот сейчас она возьмет с шезлонга полотенце, развернется к нему спиной и, гордо подняв голову, удалится».

В этот момент Голицын протянул ей руку и они побежали к морю. Виолетта звонко смеялась. Валя чуть не захлебнулся от возмущения. Что он такое с ними делает, этот гад?

«Возьми уроки массажа, – прошептал ему внутренний голос. – Учись мазать спину кремом для загара». Она, похоже, была парализована плавными движениями рук этого искушенного в науке любви самца. Или Голицын втер ей в спину какое-то зелье.

– Ненавижу! – простонал Валя. Лежащая рядом дама покосилась на него и встала. Взяв с шезлонга полотенце, она гордо удалилась. Он с тоской смотрел сквозь солнцезащитные очки, как Виолетта с Голицыным выходят из воды. И смотрел не он один. Мерзавец был хорош, на загорелом мускулистом торсе алмазами блестели капельки воды, а на губах играла наглая улыбка, она тоже красавица, с осиной талией, стройными бедрами, которые, пенясь от вожделения, ласкала бирюзовая морская волна. На берег выходили боги, и это было захватывающее зрелище!

– Какая красивая пара! – выразил кто-то вслух общую мысль.

– Да, хороши.

– Ах, бывают же на свете такие красивые мужчины, – простонала дородная женщина в белой панаме.

– Да, ей повезло, – согласилась с ней ее некрасивая подруга. И завистливо добавила: – Хорошо проведет время.

Он закипел и, вскочив, кинулся к воде охладиться. Хотел было броситься в волны, но задержался и опасливо, по-бабьи стал брызгать на себя водой, аккуратно зачерпывая ее ладошкой. У него все еще оставалась надежда, что это невинный флирт, что после долгой прогулки по берегу моря они разойдутся по своим номерам. Ей просто скучно, и она ищет общения. Флиртует с Голицыным, но от скуки.

Однако после ужина в ресторане они не пошли гулять по берегу моря. Они пошли в его номер. «И тут успел», – со злостью подумал Валерий, томясь на диване в холле. Он не хотел даже представлять, что происходит сейчас в просторном люксе Голицына. Если подлец так мажет спину кремом, то что же он делает, оставшись с женщиной наедине?

«Его надо убить», – мрачно подумал Громов. В эту ночь он почти не спал. А наутро Виолетта вышла к завтраку сияющая, хотя и слегка утомленная. Движения ее были плавные, глаза томные, губы алели на истомленном негой лице. Голицын же по привычке сначала отправился на пробежку, потом принял душ и только после этого присоединился к Виолетте, которая завтракала с отменным аппетитом. Она зазывно глянула на подошедшего к ней самца и томно повела плечом. Виолетта здесь, в отеле, была самой красивой женщиной. И на всем белом свете тоже. Громов не мог понять, зачем ей надо крутить роман, который ничем не кончится, зачем влюбляться в негодяя, который с ней только развлекается? Неужели хочется быть его игрушкой? А как же самоуважение? Чувство собственного достоинства?

«А если Голицын на ней женится? Возьмет и женится! Я бы женился».

Шли дни. Они все время были вместе. Голицын подарил ей сначала серьги, усыпанные мелкими бриллиантами, потом кольцо. Бриллиант в нем был уже крупнее. И Громов уверился в том, что негодяй, наконец, влюбился. Когда он узнал, что Голицын поменял обратный билет на более раннюю дату, у него от возмущения даже дыхание остановилось. На пару секунд, не больше, но все равно это было ощутимо.

А потом он обрадовался. Все шло по плану. Только его любовь к Виолетте была не по плану, очень уж внезапно она обрушилась на его бедную голову, эта любовь. Но Валерий решил Виолетту не щадить. Сначала она даже не поняла, что случилось. До нее, похоже, медленно все доходило. Только к ужину, когда Голицын так и не появился, Виолетта забеспокоилась.

То, что произошло дальше, поставило Громова в тупик. Медлительная и обычно спокойная как удав, Виолетта развернула вдруг бурную деятельность, которую ему с трудом удалось пресечь.

Сначала она решила, что Голицын утонул. Это было бы замечательно, но Валерий-то знал, что тот не утонул, а сел в самолет. Поэтому он с тоской смотрел, как мечется по берегу несчастная Виолетта. Она подняла на ноги весь отель, вызвонила гида и даже связалась с консульством. Она готова была заставить всех: портье, бармена, гида и даже консула нырять в остывшее к закату море за телом Голицына, которое между тем уже приземлилось в Москве. И даже прошло паспортный контроль и получило багаж. Тут Громов решил, что пора вмешаться.

Он подошел к заплаканной девушке и сказал:

– Он уехал. Не надо так переживать.

Получилось глупо. Виолетта подняла на него огромные затуманенные слезами глаза и спросила:

– Вы кто?

У нее даже тушь не потекла. И губы оставались такими же яркими, хотя на них не было и следа губной помады. Она была так красива в своем горе, что он продолжал говорить глупости:

– Я здесь в командировке. Э-э-э... в служебной. В общем, я сотрудник ФСБ.

– Такой же, как он адвокат? – горько рассмеялась Виолетта. Она уже догадывалась, что ее обманули.

– Не надо его искать. Я точно знаю, что он улетел. Можете справиться у портье. Георгий Викторович Голицын выехал из отеля. Три дня назад, когда вы принимали процедуры в СПА-салоне, он ездил покупать билет на самолет.

– Вы все обо мне знаете?

– Я все знаю о нем.

Громову наконец-то удалось сказать что-то умное. «Я все знаю о нем», – гордо повторял он потом про себя. Раз десять, не меньше. Ему показалось, что это прозвучало значительно и произвело на нее впечатление.

– По крайней мере, я теперь знаю его фамилию! Вы сказали Голицын? Я не ошиблась? – жадно спросила Виолетта.

– Да. Георгий Викторович.

Она могла бы узнать это и на ресепшн отеля. Но он уже понял, что Виолетта не слишком сообразительна. Это было ему на руку.

– Кто он на самом деле? – спросила она.

– Со временем вы все узнаете, – важно сказал Громов. – А сейчас нам надо прекратить поиски. Идемте.

Он взял ее под локоть, и это была самая счастливая минута в его жизни. Она его не оттолкнула. И не сказала: «Я тебе позвоню».

Виолетта покорно шла туда, куда он ее вел, Валерий знал, что это от горя, но знал также, что это его шанс. Он вовсе не был дураком. Брошенная женщина от отчаяния способна на многое. Теперь ее надо к себе привязать. Сначала предложить свою помощь. Сказать, как можно отомстить «адвокату Жоре», и взять этот процесс под свой контроль. Постепенно она к нему привыкнет. Узнает, какой он хороший. А дальше...

И тут он спохватился. Вспомнил, зачем сюда приехал. И принялся терпеливо ее вербовать. За столиком в уютном итальянском ресторане делать это было приятно. «Какая у меня замечательная работа», – умилился Громов, наливая Виолетте вина, чтобы снять стресс.

– Выпейте.

– Да-да... Спасибо.

– Я знаю, что вам больно, но вынужден сделать еще больнее. – Громов по-прежнему говорил значительно и делал такое же значительное лицо. На нее это, кажется, произвело впечатление. – Вы далеко не первая, кого он обманул.

– Обманул?

– Он ведь обещал на вас жениться?

Она задумалась, потом не слишком уверенно сказала:

– Вообще-то, нет.

– А кольцо?

– Вы что, за нами следили? – вскинулась она.

– Я сотрудник ФСБ, – важно сказал Громов. – Голицын находится у нас в разработке.

– Он что, преступник?

– Да.

– Убийца? – шепотом спросила Виолетта.

Ему очень хотелось сказать, что Голицын убийца. Даже больше – маньяк. «Да-да, девочка. Ты чуть не стала жертвой маньяка, а я тебя спас».

– Нет, он на другом специализируется, – с сожалением произнес Громов.

– Неужели алименты не платит? – ахнула Виолетта.

«О, Господи! Сколько же можно меня искушать?! – он аж вспотел. – Голицын – злостный неплательщик алиментов. И она навсегда моя». Верх все же взял профессионализм.

– У него нет детей, – с сожалением сказал он. – Он вор.

– Вор?

– Элитный вор. Картины, бриллианты. Антиквариат.

Лучше бы он этого не говорил. Виолетта приободрилась:

– Ах, вот оно что...

– Он преступник, – сурово сказал Громов. – И вы должны нам помочь его разоблачить.

– Что сделать? – ее и без того огромные глаза округлились.

– Вас бросили. Обманули и бросили.

– Да?

– Он же дал вам понять, что собирается жениться?

– Ну, в общем-то, да.

– Вот и отомстите ему!

– А как?

– Мы что-нибудь придумаем. Вы готовы с нами сотрудничать?

– Сотрудничать?

Она, кажется, даже не понимала, что ее вербуют.

– Я дам вам его адрес. Вы явитесь к Голицыну и напомните, что он обещал жениться.

– В общем-то, не обещал.

– Вы чувствуете себя обманутой или нет?

– Наверное, чувствую, – не слишком уверенно сказала она. – Я просто испугалась. Думала, что он утонул.

– Он же вами пользовался, – нажал Громов.

– Да?

– Не изнасиловал, случайно?

Она хихикнула. Потом сказала:

– Вообще-то это было приятно. Он классный мужик. Мне с ним было хорошо.

– В Питер мы полетим вместе, – решительно сказал Громов.

Ее мозги надо основательно прополоскать. Он готов был работать с Виолеттой день и ночь, чтобы достичь нужного результата. В кои-то веки ему повезло.

– Отныне вы моя сотрудница, – важно сказал Громов.

– Что, и зарплату будете платить? Как вас, кстати, зовут?

– Валерий.

– Можно на ты, Валя?

Он чуть не заплакал. Ну почему Валя? Да что же это такое?!

– Меня, похоже, еще и парень бросил, – деловито сказала Виолетта, нажимая на кнопки мобильного. К ней вернулась способность соображать, и она начала оценивать потери. – На звонки не отвечает. Сама виновата. Отбила ему вчера эсэмэску: «Милый, прости, я полюбила другого».

– Выходит, ваша жизнь разбита.

– Давай на ты, ладно? Делать-то мне что надо?

– Мы это решим в Питере.

– Учти: спать я с тобой не буду, – предупредила Виолетта.

– Это не входит в мои должностные обязанности, – проскрипел он.

– Какой ты смешной! Я устала и хочу баиньки.

Она решительно встала. Он тоже поднялся:

– Я провожу.

– Спокойной ночи, – сказала Виолетта у своего номера и захлопнула перед его носом дверь.

«По крайней мере, не сказала: «Я тебе позвоню». И назад мы летим одним рейсом. Надо позаботиться, чтобы у нас места были рядом. Через пару месяцев она ко мне привыкнет. Сначала мы будем встречаться по работе, а потом...»

Его мечты забуксовали. Он не знал, что делать с такими девушками, как Виолетта, когда двери в рай, наконец, откроются. Голицын мог бы его проконсультировать, но он был почти труп. Мысленно Громов его уже убил руками прекрасной Виолетты. А потом спас ее от тюрьмы и женился на ней. Но вот загвоздка! Что делать дальше?

«Я его сначала спрошу, а потом убью. Он мне должен сказать, в чем секрет? И научить мазать спину кремом для загара».

Валерий Громов рассуждал, совсем как ребенок. И в его обиде на Георгия Голицына было много детского. Розовощекий мальчик Валя, аккуратно зачерпывающий воду ладошкой, дулся на хулигана, без раздумья бросающегося в волны. Улегшись вечером в свою одинокую постель, он мог себе это позволить. Представив, как он с Виолеттой, взявшись за руки, бегут к морю, Громов счастливо улыбнулся и коротко вздохнул от избытка чувств. Виолетта звонко смеялась, и к нему не скоро пришел сон. Но все-таки пришел.

Шишкин. «Поляна»

На следующий день после возвращения из Питера Катя Семенова позвонила своему постоянному клиенту, господину депутату. Депутата звали Николаем Алексеевичем, и его лицо прекрасно знала вся страна. Он был неизменным участником всевозможных ток-шоу, круглых столов, предвыборных и послевыборных дебатов, не брезговал никакими телеканалами, даже нефедерального значения, его голос чуть ли не каждый день звучал по радио, в передачах как серьезных, так и не очень. На экране и в эфире Николай Алексеевич казался человеком значительным и большого ума. На деле же он был маленького роста, красноносый, лопоухий, постоянно потеющий, и даже костюм за несколько тысяч долларов – другие Николай Алексеевич не носил – казался на нем дешевкой.

Что касается ума, то к эфирам депутата тщательно готовили. Екатерина Семенова давно уже обратила внимание, что он никогда не отвечал на заданный вопрос. Начинал вещать издалека и, в конце концов, переводил разговор на нужные ему темы. Не слушая никого, ни ведущего, ни оппонентов, Николай Алексеевич в итоге выдавал то, на что был нацелен, и любил, когда последнее слово оставалось за ним. Этот агрессивный стиль поведения почему-то импонировал руководству всех без исключения каналов, поэтому Николай Алексеевич постоянно был на экране.

Он ездил на огромном джипе, разумеется, с мигалкой, как человек значительный, постоянно опаздывал на какие-то встречи, по крайней мере, говорил, что опаздывает, называл ее Катенькой и все время норовил дотронуться. Задеть плечом, ласково провести по руке, погладить по спине. Она предпочла бы видеть его только на экране и слышать только по радио, но у Николая Алексеевича было много денег, и он утверждал, что любит живопись. По крайней мере, довольно убедительно изображал эту любовь, и раз он был человеком государственным, депутатом и патриотом, то говорил, что предпочитает русскую живопись.

– Не понимаю я всяких там Пикассо, – заявил Николай Алексеевич, вытирая потный лоб и лоснящиеся щеки огромным клетчатым платком. – Мазня, она и есть мазня. То ли дело наши. Посмотришь – душа радуется. Велика Россия, – неизменно добавлял он.

Кате иногда казалось, что даже в постели, завершив половой акт, Николай Алексеевич, прежде чем натянуть трусы, говорит:

– Велика Россия.

Или:

– Богат талантами русский народ.

Это были коронные фразы Николая Алексеевича, завершающие любой эфир. С ними нельзя было поспорить, а вырезать из программы непатриотично, народ-то действительно богат, увы, только талантами, а Россия и в самом деле велика, черт бы ее побрал, это сколько же дорог надо построить, чтобы жизнь в ней более или менее наладилась!

Поскольку в живописи Николай Алексеевич разбирался хуже всех ее постоянных клиентов, на картину Васильева галеристка Семенова решила развести именно его.

Встречу она назначила в том самом ресторане, где образовался их альянс с «дядей Борей». Она пришла вовремя, Николай Алексеевич, разумеется, опоздал.

– Запись затянулась, – пожаловался он, садясь напротив. – Народ тупой, все время кричали с места.

– А что писали? – из вежливости спросила она.

– Какую-то муть, – махнул он потной белой рукой и, коротко вздохнув, открыл меню. – Ну-с, что там у нас сегодня? Надо себя побаловать. Повар у них замечательный, француз. – Патриотизм Николая Алексеевича на сферу услуг не распространялся. В быту он предпочитал все иностранное: машины, кухню, одежду, если уж отдых, то за границей, хотя всем объявлял, что летит в Сочи. – Устал я от политики. Весь день крутишься, как белка в колесе, а какова благодарность? Благодарности никакой.

Она с неприязнью смотрела на красное потное лицо, на рот с мелкими, желтоватыми зубами. «Побаловать» Николай Алексеевич себя любил. Она прекрасно знала, что у него кроме законной жены есть молодая любовница, красавица с роскошным телом, и обе его дамы даже немножко дружат. На этом и был основан ее расчет. Две женщины, поделившие между собой нелегкий труд создания имиджа и скрашивание досуга кормильца, не потерпят третью. А вдруг она посягнет и на то, и на другое? Захочет ВСЕ? От любви никто не застрахован, кратковременное помутнение рассудка может случиться с каждым, даже с человеком государственным.

Жена Николая Алексеевича была школьной подругой ее соседки, Светланы Павловны, поэтому Катя Семенова многое знала о личной жизни народного избранника.

– Тяжело вам приходится, Николай Алексеевич, – сочувственно сказала она.

Он тут же поймал мяч.

– Зови меня просто Колей. Сколько уж мы с тобой знакомы, Катенька? – подмигнул ей Николай Алексеевич. – Давай за это выпьем.

– Я за рулем.

– Не бойся, я тебя отмажу. Пей, сколько хочешь. Законы для быдла, не для нас. Эх, Катенька! Люблю я лететь по родной Москве мимо всех этих пробок к Белому дому или к себе на виллу и видеть, как лохи в своих жестянках зубами скрипят. А сделать ничего не могут, – он счастливо рассмеялся. – Завинтили мы их такой пробкой, что дернуться никто не посмеет. Ругают, знаю. На каждой кухне и мне в том числе косточки перемывают. А сделать ничего не могут. Ну, выпьем! Шампанского, Катенька. За красивую жизнь!

– А если перебродит? – она подняла свой бокал и посмотрела на поднимающиеся кверху пузырьки. – Перебродит и рванет.

– Не рванет, – уверенно сказал он. – Не то время.

«Времена всегда одинаковы», – хотелось возразить ей, одной из тех самых лохов в жестянке, часами ждущих, когда по Кутузовскому проедет очередной кортеж. Фраза была банальной, и результат от того, что она ее скажет, оказался бы нулевой. А ей сегодня нужен результат.

– Вот ты думаешь, напился, дурак, и мелет всякую чушь. – Его взгляд вдруг сделался трезвым и цепким. Ей стало не по себе. – Дураков, моя милая, среди тех, кто в большой политике, давно уже нет. Думаешь, я не о народе думал, когда туда полез? О нем. Орал, как сумасшедший, законы какие-то хотел принять, чтобы ему, народу этому, жилось легко. А потом понял: нету таких законов, чтобы сделать Россию правильной страной. А главное, никто мне за это спасибо не скажет. Что бы я ни сделал, как бы ни поступил, хорошо, плохо ли, результат будет один и тот же. Народ меня все одно будет ненавидеть. Так я хотя бы удовольствие от жизни получу. – Он вновь поднял проворно наполненный официантом бокал. – Это народ меня, Катенька, таким сделал. Он меня ненавидит, а я буду у него красть. Ненависть у него лютая, это понятно, так и я стараюсь изо всех сил. Сколько у меня денег, никто не знает. И не узнает никогда.

– Николай Алексеевич, Коля, – поправилась она, сочтя, что момент подходящий. – У меня кое-что для тебя есть.

– Что именно? – оживился он.

– Картина.

– Я понимаю, что картина. В коллекцию мою пойдет? Учти: я собираю только русскую живопись.

– Еще как! Это пейзаж Федора Васильева.

– Как-как? – он наморщил лоб.

– Художник-передвижник. Прожил короткую жизнь, всего двадцать три года, картин написал мало, поэтому они так ценятся. На продажу их не выставляют, они все по музеям, и только две-три есть в частных коллекциях. Ты будешь счастливым исключением, – слегка подольстилась она.

– Васильев, Васильев... Не на слуху. Вот если бы Шишкин или Левитан.

– Он был знаком и с тем, и с другим. И оба называли его гением, завидовали даже. Еще при жизни Васильев выставлялся за границей. В Лондоне, на Всемирной выставке. Это было в 1872 году. Картина Васильева «Оттепель» вызвала там восторг и получила премию. Один из критиков написал хвалебную рецензию. После этого ему копию заказали для Императорского двора.

– Да что ты говоришь? – оживился Николай Алексеевич.

– Сейчас русская пейзажная живопись за границей не в моде, это правда. Но Васильев там был признан еще при жизни. И потом: мода сиюминутна. Вы же патриот. Ты, – поправилась она. – По мере того, как Россия осуществляет свою экспансию на Запад, растет и интерес к ней.

– Тебе бы по телевизору выступать! – рассмеялся Николай Алексеевич. – Какая там нафиг экспансия. Это быдлу говорят, что экспансия. На деле-то денежки, сама знаешь, куда уходят, – он похлопал себя по карману.

– Миллион долларов, – тихо сказала она.

– Чего-о..? – он достал огромный клетчатый платок. – Ты с ума сошла.

– Вы заработаете на ней в три раза больше. А со временем она будет стоить не меньше, чем Пикассо.

При слове «Пикассо» он завелся.

– Да Пикассо – это мазня! Фигня просто! Дерьмо он! Он и этот, как его? Который Моне Лизе усы-то пририсовал?

– Дали.

– Вот-вот. Художники хреновы.

– Я могу уступить.

– Семьсот.

– Восемьсот.

– Ладно, уговорила. – Он убрал в карман платок. – Когда я могу ее забрать?

– Да хоть завтра.

– Хотелось бы бонус, – он плотоядно скользнул взглядом по ее груди.

– Шалун ты, Коля, – серебрянно рассмеялась она.

– Деточка, это большие деньги, – снисходительно сказал Николай Алексеевич. – Хотя бы поляну накрой.

– Но и мне картина досталась не задаром. Я возьму с ее продажи только процент.

– Это твои проблемы. Так как насчет бонуса, Катенька?

– Ладно, приезжай ко мне завтра. Часиков в восемь. Накрою поляну. Обмоем покупку.

Он обрадовался. Есть шанс уложить в постель Екатерину Семенову, а это дорогого стоит. До сих пор еще никому не удавалось. Богачи даже шутили, что иметь ее – это все равно что иметь лимузин ручной сборки. Эксклюзивная модель для индивидуального пользования. Годок-другой можно покататься с шиком. А потом пустить по рукам.

Николай Алексеевич приободрился. Гордячку давно уже следует проучить, и на это дело никаких денег не жалко. Подарочек надо приготовить, наобещать с три короба. Хорошо бы устроить ей какой-нибудь криминал, а потом выступить в роли спасителя. И сказать: «За тобой, Катенька, должок». Конечно, все это подло, грязь в общем, но она сама виновата. Вела бы себя, как все. Не ломалась, когда важный человек покровительство предлагает, спала бы не с мальчишкой, а с тем, кто имеет в обществе вес и всегда свою любовницу сумеет заставить уважать. Видели ее с мальчишкой. И осудили. В общем, пора обломать.

– Только я уж, Катенька, приеду с экспертом, не обижайся.

– Как вам угодно. Тебе. Ты меня не первый год знаешь, я никогда не обманываю. И впаривать ничего не пытаюсь. Поэтому против экспертизы возражать не буду.

– Договорились. Завтра в восемь.

Николай Алексеевич, будучи после разговора с Катенькой в прекрасном расположении духа, оставил щедрые чаевые и, сев в свой огромный джип, принялся «подгонять график». Передвинул на более раннее время назначенные встречи и сказал Малышке, что завтра он занят допоздна и приехать никак не сможет. А вот послезавтра обязательно.

Потом он вспомнил о жене и невольно поморщился. Нинка упорно тащила его на день рождения к какой-то там школьной подруге. Сколько раз предупреждал дуреху: нет у тебя друзей. Были да вышли, как только муж стал депутатом. Теперь их интерес к тебе только корыстный, но никак не дружеский. Появись он в доме у школьной подружки, потом начнется: за вами должок, Николай Алексеевич. Жена ваша приезжает раза по три в месяц, ест-пьет, подарочки принимает, пустяки, а денег стоит, да и вы не брезгуете. Замолвите словечко по дружбе. Он уже справлялся насчет этой подружки: ни с чем пирог. Сама не работает, муж – бизнесмен средней руки, а хочет прыгнуть выше головы. Пусть Нинка едет завтра одна. И на подарок не скупится. Нельзя допустить даже маленькие должки таким же маленьким людишкам, век потом не расплатишься. А он в это время проведет приятный вечер с Катенькой.

Она же в это время, не спеша катя по ночной Москве, еще раз обдумывала свой план. Костя с Никой завтра утром улетают за границу отдыхать. Ничка давно просилась к морю. Мама ложится в больницу на обследование, папа едет на рыбалку с ночевкой. Тася... Тасе будет сказано: не высовывайся. Стол накрыла и исчезла. Наличие в доме прислуги Колю нисколько не удивит и уж тем более не напряжет. У него этой прислуги полон дом, и все знают свое место. В общем, все складывается удачно.

Завтра у Светланы Павловны, Светочки, соседки, день рождения, та уже похвасталась, что приедет школьная подруга с мужем-депутатом, которого знает вся страна. Видимо, это не входит в планы Николая Алексеевича, и он, к счастью, не знает, что подруга жены одновременно является соседкой Кати Семеновой, с которой он собрался приятно провести завтрашний вечер.

Она невольно улыбнулась: это будет забавно.

...Тася на сей раз постаралась. После недавнего скандала домработница была тише воды, ниже травы. Глава семьи прекрасно знала, что продлится это недолго, чтобы держать Тасю в форме, надо песочить ее через день, а сил и времени на это нет. Но сегодня все было так, как и должно быть. В духовке стоял жареный гусь с яблоками, в холодильнике салат оливье. Гости приехали без пяти восемь. Эксперта, которого привез с собой Николай Алексеевич, она прекрасно знала. Да и он ее ценил, как специалиста, человека с хорошим вкусом, с чутьем, настоящего профессионала. Поэтому экспертиза была чисто формальной. Поднялись в кабинет на второй этаж. Там уже стояла заранее приготовленная ею картина. Освещение было подобрано так, чтобы выставить пейзаж в лучшем свете. При виде его эксперт, розовощекий дядечка, всплеснул руками.

Она, как и положено гостеприимной хозяйке, поднесла гостям коньячку. На подносе рядом с пузатой бутылкой стояла тарелочка с лимоном, нарезанным тоненькими, почти прозрачными дольками. Николай Алексеевич, крякнув, выпил рюмочку, а эксперт, поправив очочки, сначала исследовал холст, а потом уже с удовольствием выпил.

– Подлинник, – сделал заключение он. – Катюша нас еще никогда не подводила.

Ей теперь оставалось лишь незаметно подменить картину копией. Она отметила, что экспертиза была весьма поверхностной, вот что значит репутация! Пока эксперт занимался полотном, она смотрела на ярко освещенные окна соседнего дома. Гости, похоже, уже собрались. Еще в половине восьмого было слышано, как к соседнему дому одна за другой подъезжают машины. Сейчас же было около девяти. Все уже основательно разогрелись аперитивами и шампанским и готовые к горячему. Светлана Павловна, Светочка, к именинам начала готовиться чуть ли не за год, ей так хотелось, чтобы все было по высшему разряду. В саду раскинули шатер, где подле низких диванов, заваленных подушками, сияли начищенные кальяны, а официантки, одетые как наложницы в гареме, стояли наготове с напитками. Впечатление восточной роскоши завершали фонарики, которыми были усыпаны деревья и кусты, да нежное журчание фонтана. У бассейна в ряд стояли шезлонги, готовы принять усталые тела, если кому-то не угоден диван. Голубая вода тоже была готова: подсвечена изнутри крошечными лампочками. Если уж в доме есть бассейн, то любое празднество заканчивается купанием в нем пьяных гостей, причем в одежде. Это считается особым шиком. Все это Катя видела в окно со второго этажа: шатер, бассейн, расставленные в ряд шезлонги. В саду пока было тихо, празднество началось в доме.

Она подумала, что момент подходящий, но в это время раздался телефонный звонок. Звонили на домашний.

– Я не буду вам мешать, поговорю внизу, – извинилась она перед гостями и вышла из кабинета. Телефон звонил настырно, некто во что бы то ни стало решил ее добиться.

– Але! Катя? – услышала она в трубке и обрадовалась. Именинница! На ловца, как говорится, и зверь бежит!

– Да, это я.

– Что ж ты не идешь?

– Извини, у меня гости. Точнее, гость.

– Го-ость... Так тащи его к нам!

– Не могу... – она сделала вид, что замялась.

Разогретая шампанским именинница была настойчива. На это и был расчет.

– Катька, я обижусь! Мы же с тобой договаривались!

– Ты никому не скажешь?

– Что такое?

– Ситуация деликатная.

– Да? Я – могила.

– Жена депутата приехала?

– Приехала, – голос Светланы Павловны стал злым. – Привезла роскошный подарок. Унизила меня по полной.

– Унизила?

– Муж-то не приехал. Сослался на дела. Знаю я про его дела! Небось, у шлюшки своей.

– Видишь ли... Только ей не говори... Жене... А то некрасиво получится. Он здесь.

– Кто? – не поняла Светлана Павловна.

– Коля. То есть муж. Депутат. Так получилось. Мы с ним договаривались на сегодня, отказать было неудобно, а он не знает, что моя соседка и есть та самая подруга жены, к которой он отказался ехать на день рождения. Ой, проговорилась!

– Отказался, значит, – змеей прошипела Светочка.

– Ты уж меня не выдавай.

– Ситуация пикантная, – хихикнула именинница.

– А ты говоришь – тащи его сюда!

– Ой, мамочки... А она-то... Нинка... Ты бы видела, как она выставляется! Ну, ничего. Я ей сейчас настроение испорчу!

– Света! Ты обещала! У нас с ним серьезно, понимаешь?

– Серьезно?

– Я не замужем, тяну всю семью, сколько можно? А Коля – выгодная партия.

– Разве им можно разводиться?

– Ах, о чем ты говоришь? Не он первый, не он последний.

– Да, ты права.

– Света, я тебя очень прошу. Не говори ей ничего. Пока.

– А я что? Я ничего. Ладно, прощаю. Пока. – В трубке раздались короткие гудки.

Светлана Павловна была очень зла на школьную подругу. Она уже всем пообещала, что на ее именинах будет известный всей стране человек, депутат. Медийноелицо. А главное – пообещала мужу-бизнесмену, который и раскошелился-то благодаря этому обещанию. А теперь обругал ее, назвал дурой и никчемной. Светлана Павловна даже рыдала в туалетной комнате для прислуги, где ее никто не мог увидеть, а потом минут десять поправляла поплывший макияж.

«Депутат будет у меня на дне рождения! Я тебе покажу – никчемная!» – твердо решила Светлана Павловна после разговора с соседкой. Он же здесь, в двух шагах, Николай Алексеевич. У любовницы. Причем не у той, разрешенной, на которую жена смотрит сквозь пальцы. Значит, будет скандал, и она в худшем случае надолго испортит Нинке настроение. А в лучшем оба будут сидеть за ее столом. И депутат, и его жена. Что же касается обещания, данного Кате... Да к черту обещание! Своя рубашка ближе к телу! Соседку-подружку она и другую найдет, а вот другого мужа вряд ли. Надо заставить себя уважать. И ценить.

Все это Катя давно уже просчитала. И Светочкину обиду, и скаредность ее мужа, и ревность Колиной жены, а также недовольство его юной любовницы. Оставалось только тянуть время.

Вернувшись в кабинет, она еще раз извинилась. Николай Алексеевич передал эксперту конверт с гонораром и отпустил его с миром. Они остались одни.

– Вот деньги, – перед ней на стол лег солидных размеров кейс. – Восемьсот тысяч стодолларовыми купюрами, можешь не пересчитывать. Еле уместил.

– Я тебе верю, – нежно улыбнулась она, подхватывая кейс. Он был тяжелый.

– Я слышал, ты живешь большой семьей, – забросил пробный шар Николай Алексеевич.

– Да, у меня девятилетняя дочь, мама, брат... Они уехали отдыхать. Дома только домработница.

Он расцвел.

– Еще коньячку? – предложила она. – Или водочки? Разреши тебя попотчевать русской кухней.

– Русско-ой? – растягивая гласные, протянул Николай Алексеевич. – Что, соленья у твоей домработницы знатные?

– И соленья. А в духовке жареный гусь, – подмигнула она. – С яблоками. Спустимся вниз, в столовую?

– Хорошо бы сначала дело.

– Дело? Какое дело?

Николай Алексеевич взял ее под локоток и потянул к двери.

– Твоя спальня на втором этаже? – деловито спросил он.

– Куда же нам торопиться?

– А мы, Катенька, никуда и не торопимся.

Ее обхватили потные руки. В лицо дышали коньяком и чем-то кислым. Он неумолимо потел, запах был такой острый, что ее даже замутило. «Где же ты, Светочка? Не подведи!» – мысленно взмолилась она. Коля упорно тащил ее в спальню. Все было, как в плохом фильме. Едва депутат повалил ее на кровать и стал расстегивать штаны, позвонили в дверь.

Он не останавливался. Она, борясь с приступом тошноты, рассталась с блузкой и с лифчиком. А в дверь все звонили и звонили.

– Тася! Открой! – крикнула Катя. И попыталась его оттолкнуть: – Погоди.

– Плевать! Иди сюда...

– Я так не могу. Мешает...

– Черт!

Она встала и схватила со спинки кресла халат. Прикрыв голую грудь, отворила дверь в коридор и крикнула:

– Тася!

Предупрежденная домработница затопала к входной двери.

– Вот! Сама пришла звать! – раздался возбужденный голос Светочки.

– Кто это? – хрипло спросил Николай Алексеевич, приподнявшись на локте.

Катя с неприязнью посмотрела на его рыхлое тело, безволосую голую грудь и гармошку жировых складок на животе.

– Соседка. У нее сегодня день рождения.

– Гони ее в шею!

– Нет, нет! – протестовала внизу Светочка. – Я сама хочу услышать, почему она не может прийти! Нина, подожди здесь.

«Нина!» – возликовала Катя. Тася пыталась помешать незваной гостье пройти наверх, но, будучи проинструктирована хозяйкой, больше шумела, чем действовала. Из спальни могло показаться, что там, на лестнице, разгорелась битва. На самом деле Тася к Светлане Павловне и не приближалась.

– Что делать? – Катя оглянулась на Николая Алексеевича и изобразила на лице испуг.

– ... – выругался тот.

Светочка уже была наверху.

– Катя! Ты еще не одета! Я тебе этого никогда не прощу!

– Я уже... То есть еще не решила, что надеть.

– Дай, я тебе помогу!

Она слегка подыграла Светочке, которая была полна решимости ворваться в ее спальню. Да и стараться-то особо не пришлось. Плохой фильм продолжался. Увидев в спальне у подруги-соседки медийное лицо, Светлана Павловна сыграла испуг, потом, словно в растерянности, сказала:

– Ой, а ваша жена тоже здесь!

– Где здесь? – оторопел Николай Алексеевич.

Он растерялся. Во-первых, потому что был без штанов. Любовница любовницей, а публика привыкла видеть народного избранника застегнутым на все пуговицы и при галстуке. Во-вторых, слова «ваша жена тоже здесь» прозвучали как гром среди ясного неба. Разумеется, Нинку он не боялся, держал ее в ежовых рукавицах, но к такой ситуации надо готовиться заранее. К семейному скандалу, грозящему разводом. Разводиться он пока не собирался, а потому слегка струхнул.

– Нина... Она внизу, – по-прежнему изображая растерянность, лепетала Светлана Павловна. – Пришла просить вместе со мной, чтобы Катя пожаловала к нам в гости.

– Вы что, с ума сошли?! – прошипел Николай Алексеевич.

– Я... Извините... – Светлана Павловна попятилась.

– Во-он!!! – взревел опомнившийся депутат.

– Света! – раздался вдруг внизу незнакомый Кате голос. Зато Николай Алексеевич сразу его узнал. – Я сейчас поднимусь!

Депутат судорожно схватился за штаны. Его известное всей стране лицо стало багровым.

– Катя... – сдавленно сказал он. – Сделай что-нибудь...

– Не пускай ее, слышишь? – торопливо сказала она соседке. – Задержи на лестнице.

– Да-да, – кивнула та и поспешно вышла из спальни.

– У тебя три минуты, – сказала Катя Николаю Алексеевичу. – Быстро одеться и в кабинет.

И, подхватив лифчик и блузку, выскочила из спальни. Ей удалось незамеченной проскользнуть в кабинет, где она поспешно оделась, потом быстренько подменила только что проданную картину заранее приготовленной копией. Еще секунд десять оставалось на то, чтобы поправить прическу.

В это время в холле второго этажа разыгралась следующая сцена. Жена депутата, уже знавшая от школьной подруги, что ее муж здесь, полная решимости, поднялась наверх и столкнулась с ним предположительно на выходе из спальни.

– Нина? – удивился Николай Алексеевич. – Ты здесь?

– Да. Я же тебе говорила, что еду на день рождения к школьной подруге. А вот почему ты здесь?

– Я приехал к Екатерине Алексеевне... Да ты про нее знаешь! – спохватился муж. – Она помогает мне составлять коллекцию.

– Я вижу, как помогает, – жена выразительным взглядом указала на его сбившийся галстук. – Что там? – кивнула она на дверь. – Спальня?

– Нина, ты же знаешь, что я не...

– Дай пройти! Хочу убедиться сама.

– Я просто осматривал дом.

– Ах, вот оно что!

На лице Светочки, стоящей у лестницы, играла довольная улыбка. Она наслаждалась разгоревшимся скандалом. Она была отомщена.

– Кобель! – взревела подруга Нина и замахнулась, чтобы отвесить мужу пощечину.

В это время из двери в конце коридора вышла хозяйка.

– Николай Алексеевич, где же вы? Я все приготовила, можете посмотреть картину.

Нинина рука бессильно опустилась. Жена депутата заколебалась. С мужем ее пытались развести уже не раз. О его юной любовнице она прекрасно знала и поначалу тоже была готова к разводу. Но все как-то утряслось, более того, они с Алиной теперь даже дружат. В сорок пять уже неохота выполнять супружеские обязанности, тем более у нее случился ранний климакс, от нервов, как сказали врачи. Поэтому она рада была переложить эти обязанности на юную любовницу. Коля вроде бы успокоился и теперь всем доволен. Нина Федоровна вопросительно посмотрела на Светочку. Та пожала плечами.

– Да, да, – закивал Николай Алексеевич. – Я хотел сделать тебе сюрприз, но раз уж ты здесь, давай вместе посмотрим картину.

Супруги потянулись в кабинет. Светлана Павловна, не зная, как ей быть, ведь ее на просмотр не приглашали, фальшиво сказала:

– Ой, что ж это я! У меня же гости! Так я вас, Нина, жду. Вместе с мужем.

И исчезла.

В кабинете между тем происходило следующее. Красный как рак Николай Алексеевич показывал жене картину:

– Видишь, это Васильев. Великий русский художник. Я ведь знал, что ты сегодня будешь здесь, и заранее решил к тебе присоединиться. А заодно заехать к Кате... Екатерине Алексеевне, которая подобрала для моей коллекции прекрасную картину. Я тебе так и сказал: у меня дела. Как видишь, не обманул.

– Ну? Закончил свои дела?

– Да, – Николай Алексеевич постепенно приходил в себя.

– Тогда идем! – властно сказала супруга.

В уме ей нельзя было отказать. Устраивать сейчас скандал смысла нет, даже если факт супружеской измены имел место быть. А вот деликатно выйти из щекотливой ситуации, да еще и настоять на своем, затащить-таки мужа на день рождения к школьной подруге гораздо более выгодно. Завтра она позвонит его любовнице Алине, и с той стороны тоже последует основательное промывание мозгов. Что же касается галеристки... Она с неприязнью посмотрела на соперницу. Не очень-то хороша. Волосы растрепаны, макияж смазался. Обойдется.

– Завернуть картину? – спросила Катя у Николая Алексеевича.

– Да, да. Я ее посмотрел. Беру.

Семенова нежно, как младенца, стала пеленать холст. У депутата нескоро появится охота на него взглянуть. А если когда-нибудь обнаружится подделка, она тут ни при чем. Полотно осмотрел эксперт и признал его подлинность.

Николай Алексеевич поспешно схватил картину и, сопровождаемый женой, направился к выходу. Подмены он не заметил, потому что думал совсем о другом: как теперь разрулить ситуацию со своими женщинами?

...На следующий день «Малышка» устроила Николаю Алексеевичу такой скандал, что у него до самого вечера болела голова. Даже сердце прихватило, и он со стоном просил нитроглицерин и зачем-то валерьянку. И Нинка как с цепи сорвалась. В итоге депутат о Катеньке надолго забыл, а картину так и не развернул. Она еще долго стояла в углу, и при одном только взгляде на нее Николаю Алексеевичу делалось дурно. Бывают же такие совпадения! И Катенька разочарована. А ведь какой мог получиться роман! Роскошная женщина... Просто роскошная... Но не судьба.

Она же счастливо улыбалась: прошла по лезвию бритвы. Он мог сказать, завтра, мол, приехать не могу, отложим на послезавтра. И весь ее гениальный план рухнул бы в один миг. Дальше, Катенька, выкручивайся, как хочешь. Светочка вполне могла пожалеть подружку и не доложить ей о готовящейся измене мужа. Да мало ли что? Но, расчитывая на самые низменные чувства, Катя, как правило, не ошибалась. Людьми можно управлять, только если думать о них плохо. А положись на их порядочность и совестливость, останешься в дураках.

Что касается Светочки, то на следующий же день они помирились. Та была довольна. Праздник удался, депутат был, муж ее зауважал. Николай Алексеевич настолько растерялся, попав в пикантную ситуацию, что мужу Светланы Павловны что-то там сгоряча пообещал. Она собой гордилась и теперь считала себя женщиной очень умной и ловкой. И даже начала строить планы, что бы еще такое провернуть?

А Катя решила себя вознаградить и позвонила Юрику. Они уже давно не виделись, Юрик не раз звонил, говорил, что скучает. Но встреча все оттягивалась из-за нее. Из-за ее неотложных дел. Она тоже, кажется, начала скучать.

Но почему-то именно сейчас, после долгой разлуки, она приняла решение с Юриком расстаться. Он показался ей очень уж юным и приторно-сладким.

Сеанс секса не доставил ожидаемого удовольствия, хотя она предпочитала именно такой способ расслабиться. Она даже обрадовалась, когда все, наконец, закончилось.

– Поедем к морю, – сказал Юрик, потягиваясь, и она с неприязнью посмотрела на его нежное, почти безволосое тело. Бело-розовая карамелька, с которой сняли обертку, вкус детства, обманчивой сладости и неприятные воспоминания о липких руках после того, как конфета съедена. – На дворе лето, а мы паримся в Москве.

– У меня работа, – напомнила она.

– Фу, да ты учительница...

– Учительница – синоним скучная?

– Катя, тебе не идет быть умной. Любой женщине это не идет.

– Но деньги зарабатывать приходится им, умным женщинам, – не выдержала она. – Потому что мужчины разучились это делать.

– Ты намекаешь, что я альфонс? – вскинулся Юрик.

– Я не тебя конкретно имела в виду.

– Нет, ты именно так сказала!

– Да, тебе бы не мешало устроиться на работу.

– Учительница!

Юрик вскочил.

– В школе учат, учат... В институте... Родители... – бормотал он, торопливо одеваясь. – Все знают, как надо жить... И у всех одна цель – деньги... Все просто помешались на деньгах...

– Но без них жить плохо. Ты просто не знаешь, что такое бедность.

– Да. – Он задержался в дверях. – Я не знаю. Но какая между нами разница, а? Вы ничего не делаете и получаете за это деньги. Пардон, не совсем ничего: делаете важное лицо. Я тоже ничего не делаю и получаю деньги от вас. Тоже ни за что. Но делая при этом глупое лицо. Я же альфонс. И в чем разница? В выражении лица, с которым кладутся в карман деньги?

– Это я-то ничего не делаю?!

– А что? По тусовкам ходить – это работа?

– Да, если хочешь. Там завязываются полезные знакомства.

– Нужная вещь, – усмехнулся Юрик. – Себе-то не ври. Да вас друг от друга тошнит. Мать с отцом ни про кого из своих «полезных» знакомых доброго слова не сказали. Выйдут утром на кухню, два часа кофе пьют и всех ругают. Обругают, а потом каждый за свой комп, письма строчить. «Уважаемая, искренне ваш, благодарю за сотрудничество...» Никто ничего не делает. Ни-че-го. Все только создают видимость деятельности, чтобы урвать свой кусок от халявных денег. Вы это придумали, вы и расхлебывайте.

Он хлопнул дверью. Катя невольно вздрогнула. Вот как они, оказывается, думают! Юрик, Костик... Ничка пока мала, но она вырастет еще циничнее. Выйдет замуж за сына какого-нибудь бизнесмена или чиновника, «устроится» и станет вести свободную, легкую жизнь, ну, ребенка родит. Так на то есть няни и гувернантки. И зачем это все? За-чем?!

Она встала и, не спеша, начала одеваться. Ну почему так? Всю жизнь собираешь кубики, чтобы в итоге сложить из них слово «Вечность», а потом приходит кто-то и читает надпись вслух. И выясняется, что жизнь потрачена зря, это были совсем не те кубики, и никакая там не «Вечность». А, к примеру, «Дерьмо». И как после этого жить?

«А никак». Ничего ты уже не исправишь. Надень на глаза повязку и так читай дальше: «Вечность».

Репин. «Иван Грозный убивает своего сына»

Катя не поняла, что в ее жизни началась черная полоса. Случай казался ей таким легким, что она и не сомневалась в успехе операции по подмене картины копией. Это была ее вторая картина и второй клиент.

У него была красивая фамилия: Северный. И сам он тоже был красивый. Очень. Года на два моложе нее, холеный, сытый, но не такой, как Юрик, а лев – царь зверей. Подтянутый, поджарый, поднаторевший наносить точные удары на теннисных кортах и не менее точно разить противника на бирже, Илья Северный действовал на Катю Семенову точно так же, как и на других женщин. Неотразимо. Она знала, что в его львином прайде, гареме юных наложниц-манекенщиц, царит полная гармония. Все львицы хозяина боготворят. И он успевает обслуживать всех.

Поскольку совсем недавно Катя рассталась со своим любовником, а Северный мужчина был что надо, она решила с ним переспать, а пока Илья будет принимать душ, быстренько заскочить в кабинет и подменить картину очередным Зоиным творением. Кате всегда казалось, что Северный посылает ей сигналы. Всячески намекает на то, что не прочь ее уложить в постель.

И на встречу он согласился удивительно быстро. Причем сразу предложил приехать к ней домой, потому она и потеряла бдительность. Костик в этот вечер уехал с друзьями смотреть футбол, Ничка с бабушкой ушли на детский праздник, отец возился в гараже с машиной. Дома была только Тася, которой Катя дала соответствующие инструкции: открыть гостю дверь и мгновенно испариться.

Она же надела платье для коктейля, весьма соблазнительное, с глубоким вырезом, туфли на шпильках, сделала высокую прическу, и вся была в предвкушении. Сначала изысканный ужин с привлечением повара из французского ресторана, потом раскованный секс, от которого она рассчитывала получить не меньшее удовольствие, чем от ужина, и, наконец, ловкий трюк, в результате которого у нее в кармане окажется еще один миллион долларов.

Илья пришел вовремя. Он был один, без охраны, сам вел машину. Катя восприняла это как знак.

– Я приготовила вам сюрприз, – сказала она с улыбкой.

– Давай на ты, – тут же предложил он. И намекнул: – Нас ведь так много связывает. Где картина?

– У меня в кабинете. Может, сначала поужинаем?

– Это всегда успеется, – улыбнулся Илья.

Она была уверена, что такой красавчик в живописи разбирается слабо. У него другие интересы: биржа, женщины, спорт. Ей даже было немного стыдно разводить Илью на деньги. И тут она заметила, что Тася по-прежнему в холле. Стоит, опустив руки по швам, и беззвучно шевелит губами.

– Я тебя отпустила, – намекнула Катя.

Тася что-то пробормотала, но не тронулась с места. «Неужели пьяная?» – подумала она, приглядываясь к домработнице. А Илье сказала:

– От тебя теряют голову все женщины без исключения. Даже на мою домработницу ты произвел впечатление, видишь, застыла столбом.

Илья рассмеялся. По его лицу стало видно, что он очень любит себя. И было за что. Он являл собой яркий пример разумного применения денег. У Северного их полно, но он все средства вложил в дело и в себя. Не пьет, не курит, по утрам бегает, по вечерам плавает в своем бассейне, днем находит время, чтобы забежать в тренажерный зал, в рождественские каникулы катается на горных лыжах, летом штурмует горные вершины в компании приятелей-альпинистов.

Она забыла, что у себялюбивых людей нет сердца. Точнее, в нем никому нет места, потому что там живет одно большое собственное Я. На этом Катя и прокололась.

Ее чары на Илью не действовали, хотя она и улыбалась зазывно, то и дело касалась его рукой, стараясь, чтобы жесты эти были как можно интимнее. Он все понимал и улыбался в ответ. Но его улыбка была ледяной, как и глаза. Красивые, небесно-голубого цвета, опушенные длинными ресницами, но похожие на два клинка. Они разрезали окружающие Илью предметы, как масло, он мгновенно проникал в суть вещей.

Едва увидев картину, Северный сказал:

– Интересно.

И Катя впервые заволновалась.

– У тебя серьезная репутация, – внимательно посмотрел на нее Илья. Она почувствовала стальной клинок в своем бедном сердце. – Я не думаю, что ты хочешь иметь проблемы.

– А какие проблемы я могу иметь? – спросила она, стараясь казаться непринужденной.

– Сейчас на рынке много подделок, – равнодушно сказал он. – И даже на аукционах, таких как «Сотбис» и «Кристи».

– Ну и какое отношение это может иметь ко мне?

– Откуда у тебя эта картина?

– Я выступаю как посредник.

– Гм-м-м... Интересно, – он нагнулся над холстом и зачем-то потрогал его пальцем. – Учти, я всегда провожу тщательную экспертизу.

– Я тоже, – мило улыбнулась она.

– В Эрмитаже есть классные специалисты. В Третьяковке. Я никогда не доверяю одному эксперту. Мне нужны заключения от нескольких, и желательно чтобы они были друг с другом незнакомы.

Она похолодела.

– Что ты так напряглась?

– Я? Напряглась?

– Деньги я отдам сразу. Я их с собой привез, – Илья показал ей кейс. – И меня не волнует, откуда у тебя картина. Меня заботит лишь одно: чтобы это был подлинник.

– Это подлинник.

– Тогда тебе не о чем волноваться. Я полагаю, ты приготовилась обмыть сделку? – он выразительно посмотрел на ее декольте.

– Было бы неплохо.

– Извини, я сегодня занят. Но всегда к твоим услугам. Я тебе позвоню, – небрежно сказала Северный.

«Что делать? – в панике подумала она. – Отдать ему подлинник?»

– Слышала историю одного депутата?

Ей стало совсем плохо. Это он о ком? Неужели о Николае Алексеевиче?

– Смешная история, правда? – Илья делал ей вскрытие своими глазами-клинками. Она почувствовала, как заныло сердце, когда в него впилась ледяная сталь. Откуда он знает?!

Хлопнула входная дверь, или ей показалось? Тайм-аут был Кате просто необходим, поэтому она сказала:

– Извини, у меня дочь отправилась на день рождения к подружке. Вроде бы еще рано. Пойду гляну, не она ли там пришла. Боюсь, как бы ее не обидели.

– Дети – это святое, – усмехнулся Илья. – Конечно, иди. У меня есть еще полчаса, – небрежно сказал он, взглянув на свои швейцарские часы стоимостью с люксовую иномарку. – Жду тебя с нетерпением. Хочу знать, что ты об этом думаешь?

– О чем? – она выдала ему в качестве аванса непонимающий взгляд.

– О депутате, – Илья уперся в нее своим ледяным взглядом. И слегка нажал: – Речь как раз пойдет о подделках. – Из ранки потекла кровь. Катино сердечко затрепетало...

Потом она вспоминала случившееся с отчаянием. Неужели нельзя было по-другому? Но тогда ее охватила паника.

Она стояла на пороге кабинета и все еще слышала звук выстрела. На полу, рядом с телом Ильи, лежал пистолет. Зачем она только его купила, этот пистолет?

– Ты живешь за городом, и хотя поселок под охраной, с оружием как-то спокойнее, – сказал ей продавец, живущий здесь же, в «Забаве». И добавил: – Оружие чистое, не беспокойся.

Костик пришел в восторг:

– Надо будет повыпендриваться перед девчонками.

– Хорошее дело, – кивнул отец, когда она принесла домой оружие и показала домашним. И даже Тася ее поддержала:

– Вещь нужная.

Теперь этот пистолет стал орудием убийства. Она смотрела на него и гадала: с чего начать? Стереть отпечатки? Прибраться в кабинете?

– Надо его спрятать, – услышала она глухой голос отца.

Он стоял на пороге и тоже смотрел на пистолет.

– Куда?

– Вывезти за город. Я видел: он приехал один.

– Так ты о нем, – кивнула она на мертвого Илью.

– Оружие тоже следует куда-то деть.

– Как думаешь, соседи слышали выстрел? – взволнованно спросила Катя.

– Не знаю. Стены толстые.

– А тебе из гаража...

Она осеклась. Из кабинета было слышно, как хлопнула входная дверь, но она так и не узнала, кто пришел. Не успела. Ей стало совсем плохо.

– Я тебе помогу, – торопливо сказал отец.

Вдвоем они вынесли тело из кабинета. По лестнице за ними тянулась кровавая полоса.

– Ты уверен, что мы все правильно делаем? – спросила она у отца.

– Да, – отрезал тот.

В холле второго этажа показалась Тася. Она еле держалась на ногах.

– Тася, приберись здесь, – крикнула ей Катя. Домработница не двигалась с места. – Ты что, не слышишь?

Тася бессмысленно смотрела на мертвеца.

– О, господи! – взорвалась Катя. – Кровь вытри с лестницы! Живо!

Домработница кинулась за тряпкой. Движения ее были не слишком уверенными, а руки заметно дрожали. Похоже, напилась. Нужно бы сделать «помощнице по хозяйству» выговор, но Кате сейчас было не до того. На лестнице лежал Илья Северный с дыркой в голове, и надо было срочно спасать положение. Они с отцом вынесли тело из дома. Хорошо, что на улице уже сгустились сумерки.

– Посади его рядом, – посоветовал отец. – Сама садись за руль. Я лягу на заднее сиденье. Вывезем его за шлагбаум, проедем пару километров, и там оставим. В лесу.

– Ты понимаешь, что милиция придет к нам? – напряженно спросила она. – Уверена, он сказал, куда поехал.

Тут она вспомнила о картине. Ее придется срочно спрятать. У нее в голове созрел план.

– Ты бы проверила, дочка, не выпало ли что-нибудь у него из карманов, пока мы его тащили, – посоветовал отец. – Вот если это у нас найдут, тогда плохо.

Совет был дельный, и Катя вернулась в дом. По лестнице спускался Костик. Тася по-прежнему ползала по ступенькам с тряпкой, но он не обращал на домработницу никакого внимания.

– Ты разве дома? – удивилась Катя.

– Давно. А что случилось?

– Почему ты думаешь, что случилось?

– Здесь всегда что-то случается, – пожал плечами Костик. – Слушай, пожрать есть что-нибудь?

Она вспомнила об изысканном ужине, накрытом в гостиной, и чуть не заплакала.

– Там... – она кивнула на раздвижную дверь. – Можешь есть.

А сама принялась внимательно, ступенька за ступенькой, осматривать лестницу.

– Ух ты! – присвистнул Костик, раздвинув двери. – Ты кого-то ждала?

– Да.

– Кинули, да? – подмигнул брат. – Не беспокойся, он об этом пожалеет.

Фраза ее насторожила. Но тут она заметила лежащую на ступеньке запонку. Уф! Папа был прав! Она нагнулась и проворно ее схватила. Черт бы побрал этих деловых людей с их этикетом! Запонки он нацепил! Нет, чтобы по-простому, в джинсах и свитере приехать с хорошим настроением, не пугать ее, а поцеловать, потом пройти в спальню. И все было бы хорошо. Не сидел бы сейчас в своей машине с дыркой в голове.

– Тася, поторопись, – сказала она домработнице. – Скоро мама с Ничкой вернутся.

Обшарив холл второго этажа и кабинет, она вернулась к отцу. Илью они вывезли за территорию коттеджного поселка и оставили в джипе, заехав в лес метров на пятьдесят по просеке. Пистолет, отъехав подальше в сторону «Риги», кинули в вонючее болотце почти у самой обочины, и какое-то время ждали, пока черное окошко воды в нем затянется ряской. Отец прекрасно знал эти места, он не раз ездил сюда на рыбалку. Он и подсказал ей просеку, потом болотце. Светил фонарем, пока Катя, спотыкаясь, выбиралась на обочину.

«Что бы я без него делала? – с благодарностью подумала она. – Главный мужчина в моей жизни, потому что самый надежный».

На следующий день она стала ждать милицию. Тасю на всякий случай услали из Москвы, как слабое звено. На родину, навестить могилы предков. В восемь утра Тасю увез поезд, а уже в полдень в дверь Екатерины Семеновой настойчиво стучали. Ей не пришлось гадать, кто явился.

Открыла мама, которая и в самом деле не знала, что случилось.

– Милиция? К нам?

Елена Николаевна взялась за сердце, и у пожилого усатого опера сразу возникло к ней сочувствие.

– Мы хотели бы поговорить с вашей дочерью, Екатериной Семеновой.

– Хорошо, – растерянно сказала мама и вдруг отчаянно закричала: – Катя, Катя! Костик! Леша! Все сюда!

– Всех звать не надо, – мягко сказал ей усатый. И добавил: – Пока не надо.

Беседовали в кабинете. Она старалась казаться спокойной. Кресло, в которое уселся усатый, поставили прямо на ковер. На тот самый, где вчера вечером с дыркой в голове лежал Илья. Опер еще сказал:

– Красивый у вас ковер. Не боитесь запачкать?

– По коврам надо ходить, – улыбнулась Катя. – Их не так уж трудно чистить.

– Кстати, кто у вас этим занимается?

– Тася. Помощница по хозяйству. Но она сегодня уехала.

– Почему так спешно?

– Спешно? – она сделала вид, что удивлена. – А когда еще ехать? Сейчас лето, у нас там речка и вообще места красивые. Поездка давно планировалась.

– Так вы из одного города?

– Да. А вы, собственно, с чем пришли?

– Видите ли... – усатый полез в карман и достал оттуда фото. Слава богу, Илья на ней был живой. – Вам знаком этот человек?

– Ну разумеется, – она бросила взгляд на снимок и энергично кивнула.

– Когда вы его видели в последний раз?

– Вчера, – она ослепительно улыбнулась.

– Зачем он к вам приезжал?

– Вы все-таки скажите, что случилось? – она улыбнулась еще ослепительнее. – Согласитесь, я не обязана вам отвечать.

– В лесу нашли его труп, – сурово сказал усатый. – В машине, с дыркой во лбу. Илью Сергеевича Северного застрелили.

– Да что вы говорите... – ахнула она. – Тогда, конечно, я отвечу на все ваши вопросы. – Катя подчеркнула слово «все».

– Скажите, зачем он к вам приезжал?

– Он купил у меня картину, – теперь она уже не улыбалась.

– Какую картину?

– Пейзаж. Девятнадцатый век. Фамилия Васильев вам о чем-нибудь говорит?

– У моего начальника фамилия Васильев, – сердито сказал усатый. – Полковник Васильев.

– А художника звали Федор. Очень талантливый.

– И за сколько вы продали Северному этого Федора?

– Это коммерческая тайна.

– А он теперь труп, – усатый ткнул пальцем в фото Ильи. – Так за сколько?

– Шестьсот тысяч. Долларов.

У опера вытянулось лицо, усы поникли.

– При Северном не было никакой картины, – сказал он. – И денег тоже. Только кредитные карточки.

– Когда он от меня уезжал, картина была с ним.

– Вы видели, как он положил ее в машину?

– Разумеется, видела.

Ей несказанно повезло: охранник на въезде в поселок отлучился как раз в тот момент, когда они с отцом вывозили тело Ильи. У Кати был постоянный пропуск, магнитная карта, которую она просто приложила к считывающему устройству, и шлагбаум поднялся. Обратно же они ехали на такси и остановились в километре от въезда в коттеджный поселок. Теперь она с печальной улыбкой вспоминала, как они с папой лезли через забор, как он ее подсаживал, а она потом страховала его внизу по другую сторону, когда он прыгал. Хорошо, что забор, окружающий «Забаву», кирпичный, и сверху нет никакой колючей проволоки. Залезать по нему не слишком удобно, но они справились. Нашли в лесу пень, подкатили к самым кирпичам. Сегодня утром, пока она отвозила Тасю на вокзал, отец там побывал. Сделал вид, что поехал на рыбалку, а сам отправился, чтобы откатить пень обратно в лес. Кто знает, насколько тщательно следственные органы будут заниматься убийством Северного? И поверят ли показаниям Семеновых.

– Похоже на ограбление, – сказал усатый, засовывая фото Ильи обратно в карман. – Странно только, что на него напали, когда он вез картину, а не деньги.

– Он приехал раньше, чем обещал. Мы собирались вместе провести ночь... – Катя сделала вид, что смутилась. – Ну, вы понимаете... Но у Ильи вдруг обнаружились какие-то дела. И он уехал. Может быть, они не знали, что при нем уже нет денег.

– Вам бы в милиции работать, – буркнул опер. – Значит, вы были любовниками?

– Только собирались ими стать. И мне очень жаль... – она тяжело вздохнула. На этот раз искренне. Ей и в самом деле было жаль, что так получилось с Ильей.

– Выходит, у вас нет мотива.

– Убивать Илью? Да господь с вами! – она искренне огорчилась. – Я собиралась с ним спать, уж простите за откровенность.

– Что ж, вы женщина свободная, он тоже не женат. Был. И все-таки я должен допросить ваших домашних.

– Как вам будет угодно.

– Мне угодно, – усмехнулся опер.

Она волновалась за отца. Очень волновалась. Но на счастье, усатый опер оказался заядлым рыбаком. Они стали обсуждать, где сейчас клюет, а где нет.

– Да знаю я эти места! – отец энергично махнул рукой, когда речь зашла об озере, недалеко от которого нашли джип с телом. – Там сейчас точно как в бочке.

– Это верно. Значит, вы сегодня утром были на рыбалке?

– Был, – кивнул отец. – Но не у озера. Говорю же, там, как в бочке.

– А вчера?

– Вчера не был.

– Значит, вы видели, кто приезжал в гости к вашей дочери?

– Какой-то хлыщ. Я ее не одобряю. Могла бы себе получше найти. Один бросил с ребенком, в Америку укатил, теперь еще и этот. По всему видно: жениться не собирается, – по-стариковски пробурчал отец. И тут же поправился: – Не собирался.

– Это верно, – вновь кивнул усатый опер. – Ходок. Был, – добавил он.

– Да, жаль, – отец вздохнул. – Все-таки человек.

На сем и разошлись. Удивил Катю на самом деле Костик. Вот уж от кого она не ожидала помощи. Но младший брат на все вопросы ответил дельно и даже подтвердил, что видел из окна своей комнаты, как Северный садился в машину. И при нем была картина.

– А вы что, его знали? – спросил усатый.

– Кто ж его не знал? – пожал плечами Костик. – Он тоже любил теннис.

– Что значит, тоже? – вцепился в него опер.

– Тоже, значит тоже, – рассмеялся Костик. Когда он смеялся, у всех остальных рты сами собой растягивались в улыбке. – Наша тренерша тоже на него запала.

– Ваша?

– Нички. Моей племянницы, – пояснил Костик. – А наша я сказал потому, что с ней тренировался. Но на другом корте. Постель называется.

– То есть вы и Северный спали с одной женщиной?

– Вы меня оскорбляете. А его тем более. Не с одной, а с многими женщинами он спал. Теннис же это хобби.

– Поясните, – засопел усатый.

– А чего тут пояснять? Трахнул он ее между делом. В перерывах между сетами. Напряжение снял. Ну и я не удержался.

– Тоже напряжение сняли?

– Ага. Очень уж она, бедняжка, уставала, бегая по корту, – насмешливо сказал Костик.

Катя была благодарна брату за фривольный тон и за поддержку. Усатый, в котором взыграла мужская ревность, разом потерял бдительность. Мир, в котором богатые крутые парни в перерывах между загадочными сетами снимают напряжение, заваливая в койку все, что движется, с ракеткой и без, был старшему оперуполномоченному настолько же чужд, насколько вызывал восхищение. Вот это жизнь! А тут от забора до заката, и никто тебе не снимет напряжение, разве что по принуждению. Но он, женатый человек, без пяти минут дед, этим не балуется. И радости секса, честно признаться, давно уже позабыл. Случалось иногда, после долгих сборов, большей частью чтобы проверить, как там еще, в смысле мужского здоровья? И случалось, надо признать, с трудом.

– Давай-ка, отец, ляжем на бочок, и бай-бай, – все чаще говорила жена. – Чтобы и мне не больно, и тебе не стыдно.

Поэтому допрос белозубого красавчика Костика усатый быстро свернул. За маму же Катя была абсолютно спокойна. Мама ничего не знала, она и поставила последний бравурный аккорд в этой блестяще разыгранной пьесе. Они ничего не нашли. И ничего не доказали. Дело, скорее всего, закроют. Или найдут «грабителей».

Катя сделала все, чтобы угроза для ее семьи миновала. Но она даже не представляла, насколько все серьезно.

* * *

– Семенова, похоже, попалась.

Громов уже это знал. Ему доложили. Теперь он ждал подробностей.

– Ее подозревают в убийстве. Мы пока не стали говорить операм из убойного отдела, которые работают по месту происшествия, что галеристка Семенова давно у нас под колпаком. Но она, похоже, влипла.

– Доказательства есть? – сухо спросил Валерий.

Докладчик слегка замялся.

– Дело в том, что в тот вечер за ней не следили...

– Как так: не следили? – взорвался Громов.

– Не сочли нужным. Телефон на прослушке, чего зря людей напрягать? Довели ее до ворот дома и оставили с миром. Ехать она никуда не собиралась. Ждала любовника.

– Любовника?

– Они с Северным давно друг другу глазки строили. Ну, решила баба с красивым мужиком переспать, что нам, свечку им держать?

– А получилось, что в этот вечер она убила человека, и у нас нет никаких доказательств, – ядовито сказал Громов. – Или есть? Она это по телефону обсуждала?

– Нет. Не обсуждала, – с горечью признался докладчик.

– Тогда какого черта...

– Валерий Сергеевич, ей не отвертеться. Северный въехал в ее дом живым, а выехал оттуда мертвым. Точнее, его вывезли. Семенова или ее сообщники. Выстрела, правда, никто не слышал. Стены в доме толстые.

– Тогда какого черта... – повторил он.

– Есть одно обстоятельство, про которое опера, ведущие дело Северного, пока не знают.

– А именно?

– Они родились в одном городе.

– Кто?

– Северный и Семенова.

– Старые знакомые? – приободрился Громов.

– Возможно.

– Узнайте, что у нее за мотив. И тогда она наша.

– Есть!

Итак, Семенова замешана в убийстве. За что она его, интересно? В любви отказал, что ли? Но теперь ей уже никуда не деться. Теперь ее есть чем прижать...

Крамской. «Незнакомка»

Это была третья картина Васильева, вынесенная им из музея. Зоя замкнулась в себе, но работу по-прежнему делала на отлично. Ее талант расцветал, он сразу обратил внимание на необычную картину, словно покрытую трещинами: небо затянутое тучами, солнце с булавочную головку, голые ветки деревьев... Пронзительный, полный затаенный тоски пейзаж. Он так и не успел ее похвалить, полотно исчезло.

– Куда? – спросил он у Зои.

– Я ее продала.

– Она дорого стоит.

– Я дорого и продала, – усмехнулась Зоя. И рявкнула: – Забирай своего «Васильева» и катись!

– Откуда столько злости?

– Довел ты меня до ручки, Жорка. Видеть тебя не могу, слышать не хочу, терпеть ненавижу!

– Тогда выходи за меня замуж, – неожиданно сказал он.

– Что? – Зоя хрипло рассмеялась. – Хочешь сделать воровство семейным бизнесом?

– Я просто устал. И больше всего устал от одиночества. Лучше тебя я все равно никого не найду. Тебе хоть врать не надо.

Зоя посмотрела на него грустно.

– Я тебе не пара, – сказала она. – Во-первых, я старше.

– Это не аргумент. Разница в возрасте небольшая.

– Во-вторых... – Она насупилась. – Хорошо же мы будем вместе смотреться! Толстая старая тетка с папиросой в зубах и красавчик в белом костюме.

– Я больше не буду носить белые костюмы, – улыбнулся он. – Куплю на рынке поддельный «Адидас», отращу пузо и отпущу бороду. Буду выглядеть даже старше, чем ты. Как тебе такая гармония?

– Я тебя такого не хочу, – сердито сказала Зоя. – И вообще, уйди, не мешай работать.

Он ушел. С тех пор прошла неделя. И вот он получил от «дядюшки» чемодан с новой порцией денег, на этот раз встреча произошла на вокзале. «Дядюшка» присел рядом, кивнул на чемодан и через минуту встал и засеменил к выходу, прижимая к груди потрепанный портфель. Все шло как по маслу, Голицыну даже стало тревожно. Уж очень все хорошо складывается. Так не бывает.

Ему вдруг захотелось праздника. Расслабиться и послать все к черту. Он купил дорогой элегантный кейс, зайдя в мужской туалет переложил туда деньги, триста тысяч долларов, чемодан же оставил заспанной кассирше.

– Девушка, эй, девушка!

– Ну? Чаго?

– Вот, хотел выбросить, – кивнул он на чемодан. – Вам не нужен?

В ее взгляде ясно читалось: сумасшедший. Чемодан, конечно, не новый, но вполне пригодный.

– Он пустой, не волнуйтесь. Просто мне он теперь без надобности.

Голицыну и в самом деле казалось, что все кончено. Это его последняя поездка в Москву. За лето он в общей сложности заработал миллион. Миллион долларов. Хорошая сумма, причем освобожденная от налогов и госпошлины. Миллион долларов чистыми. Он шел, посвистывая, слегка покачивая кейсом, который держал в руке, и, не стесняясь, разглядывал хорошеньких женщин, попадавшихся навстречу. В вокзальном ресторане, перед тем, как пройти на посадку, выпил рюмку коньяка и почувствовал кураж. Свобода! К черту все! Голова слегка закружилась. Какая-то девица кинула на него многообещающий взгляд. Что ж, он одет в отличный костюм, который купил здесь же, в Москве, в контактных линзах вместо очков, которые носил в «обычной» жизни, с новой стильной стрижкой. Он сам себе нравился, и, черт возьми, будь он женщиной, строил бы глазки точь-в-точь такому: высокому, красивому, в костюме с иголочки, без жилищных и материальных проблем. Он представил, что они чувствуют, глядя на него, все эти женщины, и вдруг завелся. Ему захотелось влюбиться. Вот так, внезапно, будто получить солнечный удар и на какое время полностью отключиться.

«Хорошо бы найти попутчицу. Скоротать долгий путь за приятным разговором. Угостить ее обедом в вагоне-ресторане и бокалом вина. А потом... Потом видно будет. Главное, чтобы женщина была хорошенькая».

Он шел на посадку, приглядываясь к спешащим на поезд дамам. Почти все они были со спутниками. Встречались и командировочные, этих он распознавал сразу по минимуму поклажи, серьезным лицам и мобильным телефонам, с которыми они не расставались.

«Сойдет и командировочная!» – подумал он и протянул проводнице билет.

– Ваше место у окна, – зачем-то сказала она.

Он и сам знал, что у окна. Ему почему-то было весело. Веселила нервозность «дяди Бори», который каждый раз, расставаясь с деньгами, потел и краснел, словно рак. Веселил мелкий дождик, в то время как на небе сияло солнце. Просто тучка нашла. Это на удачу: из здания вокзала уходит в небо дорога – радуга, яркая, глаз не оторвать! Веселили опоздавшие, которые неслись по перрону, таща за собой чемоданы, или просто неслись, без всякой поклажи. Мотаются туда-сюда, Москва – Питер, Питер – Москва по каким-то, как им кажется, важным делам, нигде толком не успевают и утешают себя тем, что без них мир рухнет, а он, мир, отсутствия даже не заметит, равно как и прекращения всех этих псевдоважных дел. И всегда найдется кто-то, кто застрял в пробке, перепутал время отправления, заснул на вокзале в ожидании поезда.

Эта точно растяпа. Он смотрел на женщину, сломя голову несущуюся по перрону. Ее рука судорожно сжимала ручку чемодана, который подпрыгивал так, что казалось, колесики сейчас отвалятся. Лицо у нее было испуганное, прическа растрепалась, да разве это прическа? Конский хвост, стянутый девчоночьей ярко-розовой резинкой. И бантик на ней. Смешной.

Он вдруг испугался, что растяпа на поезд опоздает, и встал. Хотел было идти в тамбур, искать стоп-кран, спасать ее. Но обошлось. В последнюю минуту, когда провожающие уже вышли из вагонов, а отъезжающие, курящие на перроне, в них зашли, она вскочила в тамбур. Чемодан подпрыгнул и приземлился в вагоне, который тут же дернулся. Перрон поплыл назад, поезд быстро набирал ход.

– Девушка, что же вы так? – укоризненно сказала проводница.

– В пробке застряла, – оправдывалась растяпа. – Вот мой билет.

Его место было в начале вагона, поэтому он слышал ее диалог с проводницей и от нечего делать рассматривал подпрыгивающий от волнения хвост со смешным бантиком. У нее были узкие плечи, нежная тонкая шея с курчавым завитком волос и, кажется, тонкая талия. Одета она была безобразно, и ему вдруг стало ее жалко. Мешковатый свитер скрывал все прелести, которые в ней, возможно, таились.

Все еще тяжело дыша, она шагнула в вагон и стала озираться в поисках своего места.

– Извините...

Она стояла рядом, судорожно сжимая ручку чемодана.

– Вы не закинете его наверх? – раздался ее дрожащий голос. – Не хочу, чтобы о него спотыкались. Сейчас будут носить напитки и бутерброды.

– С удовольствием!

Он встал и рывком поднял чемодан. Тот был легким. Надежно устроив его на багажной полке, Голицын гостеприимно предложил:

– Садитесь. Хотите к окну?

– Нет, что вы! Это же ваше место!

– Я могу уступить. Вы дама.

– Что ж, спасибо, – обрадовалась она и охотно села к окну.

Они какое-то время молчали. Он заметил, что попутчица заметно нервничает. Все еще переживает, что едва не опоздала на поезд?

– Вы в Питер в командировку?

– Что? – она вздрогнула. – Да.

– И часто ездите?

– Да.

– А я вот питерский.

– А в Москву зачем?

– По делам. Я адвокат. Разрешите представиться: Георгий.

– Екатерина, – слегка помедлив, сказала она.

– Хорошо знаете город?

– Что?

– Не переживайте так. С кем не бывает. Я тоже не раз опаздывал на поезд. Даже на самолет.

– Вы часто летаете? Хотя, понятно, адвокат.

– А вы, простите, чем занимаетесь?

– Я работаю менеджером по продажам... косметики.

– Образцы везете? – кивнул он вверх, на чемодан.

– Да, образцы, – она улыбнулась. Улыбка у нее оказалась светлой, в уголках глаз появились бесчисленные морщинки, но они ее не портили. И он вдруг обрадовался. Попутчица нашлась! Дорога будет не такой утомительной!

– А у меня тут деловые бумаги, – похлопал он по кейсу.

– Уголовные дела?

– Я адвокат по налогам.

– Ах, вот оно что... – улыбка на ее лице погасла.

– Не бойтесь меня, я защищаю, а не нападаю. Помогаю людям, нажившим себе проблемы.

– Доходная профессия, наверное. – Ее взгляд скользнул по его дорогому костюму и уперся в узел галстука.

– Не жалуюсь.

– Послушайте, Гера...

Он вздрогнул. Так его называла только мама. Из Георгия можно сотворить много чего, в смысле имен, но она почему-то выбрала это.

– У меня такое чувство, что вы меня клеите, – на сей раз ее улыбка была насмешливой.

«А ты не так проста, серая мышка!»

– Мы с вами раньше нигде не встречались? – напряженно спросил он.

– Точно: клеите! Я взрослая девочка, можете не стесняться. Что там у вас в программе?

– Могу показать вам город, – храбро сказал он.

– Вот как, – насмешливо протянула она. – Почему вы думаете, что мне это интересно? Я езжу в Питер чуть ли не каждый месяц.

– Вы уверены, что знаете его, а я уверен, что нет.

– Вы профессиональный съемщик?

– Я адвокат.

– Одно другому не мешает.

– Ехать еще четыре часа, мне просто хотелось скоротать их в приятной компании. Если захотите продолжить знакомство, я буду только рад.

– У меня в Питере много работы, – сухо сказала она. И вдруг задорно добавила: – Но я подумаю над вашим предложением! У меня еще целых четыре часа.

Он чуть не рассмеялся. Да эта женщина переменчива, как погода весной! Выражение ее лица постоянно меняется. Она, наверное, может быть очень красивой. Но эту красоту еще надо заслужить. Ему вдруг захотелось раскрыть ее секрет, а он, безусловно, был.

– Тогда давай на ты, Катя.

– Давай.

– Я хочу пригласить тебя в ресторан.

– Прямо здесь?

– Да.

– Гера, у меня такое чувство, что ты сорвал куш, и теперь рвешься кутить.

«Она еще и проницательна!»

– Ты угадала. – Он погладил кейс. – Здесь кроме документов лежит еще кое-что. И я мечтаю расслабиться.

– Но я тебе явно не соответствую. Может, найдешь кого-нибудь помоложе и посимпатичнее? Я не обижусь.

– А я почему-то уверен, что в чемодане не только косметика. – Она невольно вздрогнула. – Там вечернее платье. И туфли на каблуках. И...

– Т-с-с... – она приложила палец к губам. – А если я замужем?

– Думаю, нет.

– Это потому что обручальное кольцо на пальце отсутствует?

– Просто потому, что я так хочу.

– Ты боишься ревнивых мужей? – спросила она насмешливо.

Он так же насмешливо улыбнулся и шевельнул широкими плечами.

– Да, я жуткий трус. Убегаю при малейших признаках опасности.

– В окно?

– Именно.

– Как только шею не сломал. Или твои любовницы живут не в многоэтажках?

– Катя, ты язва. Я всего лишь предлагаю приятно провести время. Командировка командировкой, но что делать вечерами? Сидеть в номере?

– Можно погулять по Невскому. Я остановилась в гостинице «Октябрьская». То есть еще не остановилась, номер там забронировала.

– Одинокая женщина бредет по Невскому... Что может быть печальнее?

– Там много туристов. Сейчас лето.

– Так да или нет? Скажешь нет, я отстану.

– Да!

– Тогда идем.

Он встал. Она заколебалась. «Что ее так беспокоит?» И вдруг понял: Катя смотрит вверх, на чемодан.

– Твою косметику не разворуют.

– Понимаешь, там эксклюзивные образцы, – взволнованно сказала она. – Результат труда многих людей. Я обязательно должна доставить их по назначению.

– На фабрику?

– Да. На фабрику.

– Не беспокойся. Никто ведь не знает, что там. Это главное.

Она вздрогнула. Ее нервозность не проходила. Ему даже стало ее жалко.

– Из собственного опыта знаю, – добавил он, чтобы ее успокоить. – Главное – не допустить утечки информации. Скорее ограбят в собственной машине, особенно, если она крутая. Вломятся в шикарный особняк. Но никому не придет в голову, что скромно одетая женщина везет в своем чемодане...

– Тише! Гера, ради бога, тише!

Он нагнулся к самому ее лицу и шепотом спросил:

– Что такое?

– Конкуренция, ты же понимаешь, – Катя взглянула на него умоляюще.

– Если случится кража, я этого вора из-под земли достану, все тебе верну. Клянусь! Катя, смешно идти в ресторан с чемоданом.

– Но со своим кейсом ты не расстаешься.

– Это другое. Там важные документы.

– Тоже конкуренция?

– Угадала, – рассмеялся он.

– Хорошо. Уговорил. Оставлю чемодан здесь.

Она встала. Вагон-ресторан был недалеко, и там оказались свободные места. Он уверенно взял меню, Катя же, напротив, колебалась.

– Я не привыкла к ресторанам, – смущенно сказала она. – Мне это не по карману.

– Однако билет на Р-200 недешево стоит, – заметил он.

– Это командировка. Ее оплачивает фирма. И гостиницу тоже.

– Твои наниматели просто звери. Доверить хрупкой женщине ценный груз, заставить ее нервничать.

– Что делать? Мне надо семью кормить.

– И большая семья?

– Не очень, но... Мама болеет, папа на пенсии, брат еще студент, дочь...

– Взрослая?

– Девять лет.

– Да, нелегко тебе приходится.

– Что будете заказывать? – остановился возле них официант.

– На твое усмотрение, – торопливо сказала Катя.

Он заказал обоим стейк из форели и белое вино. Легкий салатик для нее, посерьезнее для себя. И мороженое на десерт.

«Она славная», – думал он, глядя, как от бокала вина порозовели Катины щеки. «Родители, дочка, брат-студент, кормит семью... Работодатели – сволочи... Все они сволочи. Ей надо отвезти на фабрику образцы, и если бы не я, Кате пришлось бы в одиночестве бродить по городу, томясь у витрин, где выставлены дорогие наряды, и заглядывая в окна недоступных ей ресторанов».

– О чем задумался, Гера?

– Тебе нравится твоя работа?

– В общем-то, да.

– Что ж, ты женщина. Тебе должно быть приятно заниматься косметикой.

– А тебе? Тебе твоя профессия нравится?

– Работа адвоката? Да, неплохая.

– Расскажи о ней.

– Катя, о работе надо говорить на работе. Я только что закончил одно важное дело, выиграл суд, получил солидный гонорар. – Ему показалось, или при слове «суд» она опять вздрогнула? Вот сволочи! Напугали девчонку! – Это был скучный процесс.

– В налогах я мало что понимаю.

– Вот и славно! А форель недурна.

– Да? – она с сомнением посмотрела в свою тарелку. – Она всегда такая?

– А ты что, раньше ее не ела?

– Почему, ела! – с вызовом сказала Катя. – Но ты должен понимать, что я живу скромно. Я в семье кормилица. Мне приходится думать сначала о них, а потом уже о себе. По дорогим ресторанам не хожу, одежду в бутиках не покупаю. Я даже не представляю, где они находятся. Почему и сказала, что тебе не соответствую. Я прекрасно знаю себе цену. Во мне нет ничего, что могло бы привлечь молодого, красивого, богатого мужчину. Такого, как ты.

– У тебя настолько низкая самооценка?

– Только не думай, что я тебя завлекаю! – ее щеки вспыхнули. – Просто предупреждаю: ты еще можешь передумать.

– Впервые встречаю женщину, которая стремится выставить себя в худшем свете, – удивился он. – С точки зрения женской, да и любой логики, надо использовать такой шанс. Молодой, красивый, богатый предлагает закрутить роман. Потом будет что вспомнить.

– Убийственная мужская логика, – насмешливо сказала она.

– Я тебе что, не нравлюсь?

– Напротив: очень нравишься.

– Тогда я вообще ничего не понимаю.

– А, была не была! – она махнула рукой. – Наливай еще!

– Тебя, наверное, сильно обидели, – грустно сказал он, глядя, как Катя с каким-то отчаянием пьет вино. – Бывает. Не повезло. Бросил с ребенком, да?

– Допустим.

– Потом был женатый любовник. Обещал, что оставит семью. А на деле просто тобой пользовался. А затем, как говорится, поезд ушел. Сколько тебе? Тридцать с...? Пойми, я не хочу тебя обидеть. Просто таких, как ты, очень много.

– Какой ты проницательный! Ты все про меня угадал!

– Я просто вижу, кто сидит передо мной. Несчастная одинокая женщина, которой не повезло с мужчинами. Катя, поверь, я тебя не обижу.

Он накрыл своей ладонью ее прохладную руку. Она не убрала. И вдруг он поймал Катин взгляд: она смотрела на его пальцы.

– Странно. Мы раньше никогда не встречались?

– Девушка, вы ко мне клеитесь, или мне кажется? – подмигнул он.

– Клеюсь! – звонко рассмеялась она, видимо, слегка опьянев. – Ты на скрипке, часом, не играешь?

– На скрипке? – он расхохотался. – Ага! Только этим и занимаюсь в свободное от работы время! А если честно, я провожу его в тренажерке.

– Заметно.

– Тогда почему вдруг скрипка?

– Не знаю, – пожала плечами Катя. – Музыку очень люблю.

– А живопись?

– Живопись не очень. Я в ней совсем не разбираюсь.

– Я тоже. Совсем.

Ему было с ней удивительно легко. Создалось ощущение, что они знакомы тысячу лет. «Неужели случилось? – с удивлением думал он. – И в самом деле, похоже на солнечный удар. Я никогда не думал, что она будет такой...»

Он с удивлением смотрел на женщину, о существовании которой еще вчера и не подозревал. Совсем не красавица. Нет, она, конечно, хорошенькая, но такая простая, домашняя, что ли. Почти без макияжа. Ногти аккуратно подстрижены, на них бесцветный лак. У всех его женщин, за исключением Зои, были длинные ногти, зачастую нарощенные. И яркие, праздничные лица. Катино лицо совсем не такое. Потому что у нее дом, а не гостиница. Ей постоялец не нужен. И она уже не девочка. Скорее всего, его ровесница. Дочери девять...

– О чем задумался?

Она улыбалась. Этот взгляд... Ему казалось, что он обманчиво светлый, а на самом деле там, за голубыми небесами, таится бесконечная Вселенная, черная, как ночь...

«Хватит фантазировать!» – одернул он себя.

– Думаю, как тебя развлечь.

– Уж как-нибудь, – она смотрела насмешливо.

...Выходя из вагона, он подхватил ее чемодан, потом подал руку Кате. И, уже идя по перрону, заметил слежку. Ему стало не по себе. Бывает же так. Только встретил женщину своей мечты, как все планы разбились вдребезги. Крутить любовь на глазах у оперов – это сродни мазохизму. Наверняка прослушивают квартиру и телефоны.

Но Катя смотрела на него так доверчиво. Она словно искала у него защиты.

«А, будь что будет!»

– Когда и где мы встретимся, Катя?

– Вечером, часов в восемь. Я закончу свои дела и с удовольствием с тобой поужинаю.

– Договорились. Я буду ждать тебя у входа в гостиницу.

На прощание она поцеловала его в щеку. Словно бабочка коснулась крыльями, и так же легко Катя упорхнула, подхватив свой чемодан. Он даже забыл спросить, сколько дней она пробудет в Питере.

* * *

Это была ее третья картина Васильева. Вторую она после того, что случилось с Ильей Северным, оставила себе вместе с копией, и теперь Катина маленькая коллекция пополнилась еще одним замечательным пейзажем. Начало же ей положил Шагал. Это коллекция ее побед и ошибок. И у нее, у этой коллекции, была цена и в денежном эквиваленте.

«Итак, у меня антиквариата на сумму в несколько миллионов долларов. Коллекция стоит дороже, чем если продавать картины поодиночке, только надо ее как следует отрекламировать. Можно продать ее какому-нибудь банку, они любят вкладывать деньги в антиквариат. Все идет хорошо...» – думала она, идя на Ленинградский вокзал. Милиция ее больше не беспокоила. Она не чувствовала за собой слежки в тот вечер, когда они с папой вывозили за территорию поселка тело Ильи, и очень надеялась, что этот номер прошел. Теперь Катя ехала в Питер, завтра утром ее ждала Зоя. Художница теперь работала удивительно быстро. Вторую картину Зоя написала за два дня. «Все идет хорошо. Все идет хо...»

И в этот момент ее взгляд наткнулся на чемодан, стоящий возле будочки кассирши. Она как раз спустилась в туалет, чтобы стереть макияж и засунуть в сумку темный парик. Этот чемодан она узнала бы из тысячи, хотя он и был неприметным. Но она только что передала его на Казанском вокзале «дяде Боре» из рук в руки. И в нем лежало четыреста пятьдесят тысяч долларов.

«Что происходит?!» – в панике подумала она и стала озираться в поисках «дядюшки». Решил зайти в туалет на Ленинградском вокзале? И оставил чемодан с огромной суммой денег у кассирши?!

До сих она понимала действия своих преследователей. Они работали согласно милицейской логике, и провести их было несложно. Но этот ход был ей непонятен. Что это? Ловушка? Они взяли «дядюшку»? Катя занервничала. Стояла у кассы, делая вид, что ищет в кошельке мелочь, и пыталась убедить себя, будто это не тот чемодан. Но чем дольше она на него смотрела, тем больше убеждалась: тот. Что они задумали?

Она так распсиховалась, что и в самом деле чуть не опоздала на поезд. По-настоящему. Неслась по перрону, чувствуя, как тают секунды. Провожающие уже покинули вагоны, а все пассажиры в них зашли. Но ей повезло. Едва она прыгнула в тамбур, как поезд тронулся. У нее от волнения руки тряслись. «Неужели конец?» Они возьмут ее в Питере. «Дядюшку» уже взяли. Что же будет с мамой, с папой, с Ничкой? Она лихорадочно стала искать пути к спасению. Бежать нельзя, ее семья – это заложники. Они все равно узнают правду. Спасешь себя, не спасешь их. Семье воровки не место в коттеджном поселке «Забава», придется менять место жительства. Ничка такая чувствительная, насмешек бывших подружек ей не пережить. И мама... Нет, надо обязательно договориться со следователем. Пойти на все, лишь бы сохранить тайну. Отдать свою коллекцию в обмен на свободу. А вдруг не согласятся?

Катя всерьез разволновалась, а тут еще навязчивый попутчик. Едва взглянув на него, она сразу определила профессионального съемщика. Коллекционер курортных романов решил слегка размяться в поезде, чтобы квалификацию не потерять. Красавчик с накачанным торсом и стальным прессом. Взгляд наглый, раздевающий, улыбка развязная. Сначала он ей настолько не понравился, что она даже имени своего называть не хотела. Потом нехотя сказала:

– Екатерина.

Его звали Георгием. Она почему-то сказала:

– Гера. У меня такое чувство, что вы меня клеите.

На что он выдал банальнейшую фразу:

– Мы с вами раньше никогда не встречались?

Он действовал, как типичный съемщик, но ее это почему-то развеселило. Она решила с ним немного поиграть. Он-то полагал, что снизошел до брошенной мужем бедняжки, живущей на одну зарплату. Пригласил ее в ресторан, решил удивить широтой размаха. Она ела отвратительный пересушенный стейк форели, запивая его не менее отвратительным белым вином и делая вид, что пьянеет, исподтишка его рассматривала.

Еще в вагоне, когда он, как перышко, поднял ее чемодан и надежно устроил на багажной полке, она удивилась его физической силе. Роскошный экземпляр, просто роскошный! Понятно, почему он так нагло себя ведет. Вряд ли найдется женщина, способная ему отказать.

Адвокат, гм-м-м-м... По налогам. Клеит воровку. Смешно! Она почему-то представилась менеджером по продаже косметики, наплела что-то про образцы, которые якобы везет на фабрику. Знал бы он, что в чемодане!

Они сидели в вагоне-ресторане и мило болтали. Она еще пыталась его спасти, стремилась выставить себя в худшем свете. Ее взгляд выразительно говорил ему: откажись!

Но он упорно, как мотылек летит на пламя, ее добивался. Ей вдруг захотелось вскружить ему голову, немножко сбить с этого мачо спесь. Она покачивала в руках бокал, глядя, как играет в нем вино, и исподтишка бросала на него изучающие взгляды. Он явно хороший любовник, об этом говорило все: как он касался ее руки, как трогал за плечо, бережно, и в то же время требовательно, как смотрел на нее, просяще и одновременно по-хозяйски, словно собственник. Она уже предвкушала упоительные часы в постели. И вдруг ее руку накрыла его горячая ладонь. Она посмотрела на тонкие пальцы и вздрогнула. Его рука вдруг показалась ей знакомой.

– Мы раньше не встречались? – взволнованно спросила она.

И получила в ответ:

– Девушка, мне кажется, или вы ко мне клеитесь?

Потом был короткий поединок взглядов. «Я сильнее», – усмехался он. «Нет, я сильнее», – возражала она, смеясь глазами. «Ты сгоришь». «Нет, ты».

Это оказалось так захватывающе, что она на время забыла о своих проблемах. Они с Герой были в самом начале романа, и если его завязка была банальной: места в вагоне оказались рядом, то продолжение намечалось нетривиальное.

И только сойдя с поезда, Катя тут же о них вспомнила. О проблемах. На вокзале ее уже ждали. И еще ее подозревали в убийстве. Она с грустью посмотрела на своего красавца адвоката, который легко, как перышко, нес ее чемодан, в котором лежала ворованная картина, стоившая на черном рынке шестьсот тысяч долларов.

Она могла ускользнуть от него без труда, по почему-то сказала себе: один день. Всего один день. Боже, как я его хочу! И я могу себе это позволить, хотя бы на один день...

* * *

Валерий Громов праздновал победу. Он наконец-то разгадал их хитроумную комбинацию. В преступной группе четверо: Голицын, он крадет картину из музея, подменяя ее копией, которую пишет художница Зоя Каретникова. Потом Голицын везет ворованный антиквариат в Москву, где передает посреднику, чтобы запутать следы, а тот отдает картину галеристке Семеновой, перейдя с Ленинградского вокзала на Казанский. Галеристка ее продает кому-нибудь из своих многочисленных знакомых с тугими кошельками. На следующий день посредник получает деньги и, забрав свою долю, передает их дожидающемуся на Ленинградском вокзале Голицыну.

Но зачем в тот же день Семенова едет в Питер, причем в одном поезде с Голицыным? Что сие означает? Следы путают? Эта галеристка та еще штучка!

– Будем брать, – решил Валя. – Сами все расскажут.

Во-первых, надо колоть Зою Каретникову. Это их слабое звено. Во-вторых, назначить в музее проверку. Теперь известно, что именно следует искать. Проверить хранилище, где лежат холсты художников-передвижников, в первую очередь Федора Васильева. Картин там пылится немало, но их интересуют только пейзажи Васильева, тема голицынской диссертации. Возни много, но и дело не на один миллион долларов. Речь идет о государственной безопасности. Громов, думая об этом, раздувался от гордости. В-третьих, Семенову надо дожимать с убийством Ильи Северного. Ах, какое крупное намечается дело!

Мысленно он уже проделал в кителе дырочку для ордена и примерил новые погоны. Преступников надо брать. Пора. И Виолетта уже готова. Можно выпускать ее на Голицына.

Но в этот день случилось нечто, что совершенно выбило Громова из колеи. Семенова и Голицын сели в один поезд. Мало того, они сели в один вагон. Но и этого им показалось мало. Их места оказались рядом. А дальше началось черт знает что.

Они вдруг решили «познакомиться», причем изобразили это так натурально, что мысленно Громов поставил обоим по пятерке с плюсом за актерское мастерство. Он, убей, не понимал, что за хитроумную комбинацию они придумали на сей раз?

Что за цирк? Голицын клеит галеристку? Играет в любовь со своей сообщницей? И какова цель? Он занервничал. Семенова с Голицыным одна команда, они уже не первый год работают в паре. Что за трюк со знакомством? Задумали очередное ограбление? Но напрямую об этом не говорят. Записками, что ли обмениваются? Они непременно должны себя выдать. Где-то проколоться, хоть одним словом. Люди они или не люди?

– Усилить наблюдение, – велел он. – Из виду не выпускать. Прослушивать все разговоры, в ее номере повсюду рассовать жучков. Писать на несколько видеокамер. Дублировать материал. Если они обмениваются записками, достать их во что бы то ни стало. Это улики.

– Они могут по телефону.

– Что?

– Набить сообщение, потом стереть.

– Если они на свидании сидят с телефонами, значит, никакое это не свидание! Заснять!

– Есть! А что с музеем?

– Начать проверку! Да, и оповестите всех об этом заранее, пусть-ка наш красавчик Жора понервничает. А что с Семеновой и Северным?

– Ищем.

По тону докладчика Громов понял, что дела идут плохо.

– И что удалось узнать? – с нажимом спросил он.

– Учились в разных школах. Северный на два года моложе. Когда она уже вовсю резвилась на местной дискотеке, он девчонок еще стороной обходил. Вообще, Илюша Северный был скромным парнишкой. Застенчивый отличник.

– Что же его так испортило? – буркнул Валя.

– Ищем.

– Вот и ищите. У нее должен быть мотив. Пройдитесь по родственникам, по знакомым. Узнайте: где именно они пересекались?

– Есть!

В тот же день Громов сам вылетел в Питер. Его подопечная Виолетта жила там, и он решил ее навестить. Втайне он соскучился, поэтому, сев в самолет, какое-то время мечтал. Вот они с красивой девушкой сидят в ресторане, а вот, взявшись за руки, гуляют по Питеру... Тут он вспомнил залитый солнцем пляж, и как Голицын мазал ей спину кремом. Взявшись за руки!

«Убью», – скрипнул зубами он. Время романтических прогулок для Виолетты прошло, и в этом виноват Голицын. «Убью», – вновь подумал Валерий, уже гораздо спокойнее.

Дав сигнал к началу операции, он решил надавить на все болевые точки своих врагов. Поздно вечером в ресторане Громов внушал слегка захмелевшей от выпитых коктейлей Виолетте:

– Завтра утром пойдешь к нему. Вот адрес.

– Мне надо на работу.

– Забудь про работу. У тебя первое серьезное задание.

– Ты меня что, берешь к себе в штат? – хихикнула Виолетта. – А какая зарплата?

– Ты на службе у родины, – сурово сказал Громов. Эти штампованные фразы отлетали у него от зубов, как теннисные мячики от стенки. Виолетта поскучнела.

– Ладно, можешь продолжать работать в своем турагентстве, – смилостивился он. – Какую справку тебе нарисовать?

– А можно больничный? На недельку.

– Запросто. Потреплешь ему нервы хорошенько, он задергается и наделает ошибок. Поняла?

– Да. – Она замялась. – Послушай, Валя... – Он невольно поморщился. Опять Валя! – Завтра выходной. У родителей юбилей. Они на даче будут праздновать. Шашлыки, гости. Я обязательно должна там быть.

– Родители это святое. У моих тоже есть дача. – Он невольно вздохнул. Приехать бы туда со своей невестой. Он покосился на Виолетту. Как всегда хороша. И все умрут от зависти.

– А ты не мог бы... – она опять замялась. – После разрыва с Женей мама за меня переживает. У вас в ФСБ есть дорогие костюмы?

– Что? – он растерялся.

– Извини, ты выглядишь, как лох. Я же тебе помогаю, и ты мог бы изобразить крутого. В смысле богатого.

– Ты приглашаешь меня к себе на дачу?!

– Какой ты глупый, – протянула Виолетта, потягивая через соломинку коктейль. – Я же сказала: это надо для мамы.

– Хорошо, я постараюсь, – сухо сказал он.

– Уж постарайся, – она посмотрела насмешливо. – И сходи постригись. Я дам тебе адрес салона. И скажу, где можно купить нормальный костюм. Ах, да! Машина! – она посмотрела на него умоляюще.

– Какая нужна марка? – сурово спросил он.

– Хотя бы «БМВ». Ты будешь, как Женя. Не то чтобы богатым, а так. А потом улетишь в командировку. Впрочем, нет. Ты москвич. А в Питер приехал в командировку. Познакомились мы на курорте, понял? – Громов кивнул. – Мы будем встречаться редко, но мама успокоится. Идет?

– Хорошо, – вновь кивнул он и подозвал официанта. – Утром выполнишь задание, а вечером я тебя прикрою у родителей.

– Ох, как все серьезно!

– А ты как думала?

Ему казалось, что он произвел на Виолетту впечатление своей серьезностью. Служебный роман развивался по всем правилам. И завтрашний день обещал быть приятным.

Суриков. «Утро стрелецкой казни»

Проснувшись, он первым делом подумал: Катя! На душе потеплело. И за окном сияло солнце. Он живо представил, как будет гулять с Катей по Питеру, рассказывая ей о городе, который она якобы знает. И как она будет удивлена! Ведь он посвятит ее в то, что ему дорого и составляет смысл его жизни. Она, бедняжка, не любит живопись и совсем в ней не разбирается. Надо ее разубедить. Почему-то он был уверен, что Катя его поймет.

Потом обязательно надо пойти с ней в Летний сад, там сейчас хорошо. Близится осень, на все уже легла печаль постепенного увядания, на аккуратно подстриженные газоны и благородные львиные гривы вековых деревьев, в которых кое-где мелькают желтые пряди. Уже пожухли, словно бы выгорели на солнце цветы, но зато нет изнуряющей жары. Они будут идти вдоль набережной, прижавшись друг к другу, и, подолгу задерживаясь у парапета, смотреть на свое отражение в темной холодной воде, превращенное в сказочные персонажи солнечными бликами. Она ведь не завтра уезжает. Они успеют и по городу погулять, и наговориться всласть. Ему хочется знать о ней все. Сегодня у них будет романтический вечер и, возможно, ночь они проведут вместе. Все зависит от него. Надо разбудить в ней женщину, вон она как смотрит! Недоверчиво, с опаской. Но есть в ее взгляде нечто, что его заводит. Какая-то дьявольщинка...

Сладкие мысли прервал звонок в дверь. Он глянул на часы: десять. Сегодня Катин день, у него нет никаких планов, кроме как на вечер. К полудню придет Ирина Васильевна, помощница по хозяйству, приведет в порядок квартиру. Он собирается пригласить Катю к себе в гости. Познакомились только вчера, но ему почему-то кажется, что у них все серьезно. Еще ни одну женщину он к себе не приглашал, не было желания делиться сокровенным. Здесь много вещей, которые проницательному человеку могут пролить свет на характер и привычки владельца. Это и было причиной его скрытности. Но с Катей все по-другому. Пока Ирина Васильевна наводит здесь порядок, он сходит на работу. Узнает, какие новости в музее. Потом...

Да, черт возьми!

В дверь звонили настойчиво, и он, поморщившись, пошел открывать. У него не было привычки смотреть в глазок, поэтому явление Виолетты стало неожиданностью.

– Как ты меня нашла? – вырвалось у него. Замечательно начавшееся утро стало вдруг утром стрелецкой казни, совсем по Сурикову.

Она без лишних слов залепила ему пощечину. Вышло немного театрально, но он вынужден был признать, что Виолетта имеет право злиться.

– Я думала, что ты утонул!

Он потер щеку и спросил:

– Это все?

– Нет! Не все! Я требую, чтобы ты на мне женился!

Это уже было слишком.

– Проходи, – сказал он и посторонился.

– Я бы вошла и без твоего разрешения!

Она говорила заученные фразы, но вела себя не слишком уверенно. Взгляд у нее, во всяком случае, был растерянный. Он сразу распознавал скандалисток, Виолетта к ним не относилась. Хотя с ее настойчивостью, свойственной ограниченным людям, она вполне могла раздобыть его адрес.

– Значит, вот как ты живешь?

Выполнив обязательную программу, она превратилась в прежнюю Виолетту, немного заторможенную, небольшого ума и уж точно не роковую женщину. Роль скандалистки ей совершенно не шла. Он уже понял, что Виолетте ее навязали.

– Кофе хочешь?

– Ага.

Она прошла на кухню и, скинув туфли, с ногами залезла на диван, глядя, как он варит кофе.

– Хорошая у тебя квартира... Ты один в ней живешь?

– Нет.

– А с кем?

– Со своими мыслями. И все они не о тебе, извини.

– Хам!

– Принимается.

– Дурак!

– Тебе сахар класть, умница?

– Да!

– Значит, ты думала, что я утонул, – сказал он, поставив перед ней чашечку кофе по-турецки. И сел напротив, разглядывая ее с интересом. Естественности в ней не прибавилось, по возвращении в Питер она побывала и у парикмахера, и у мастера по наращиванию ногтей.

– Тебя до темноты искали, – с обидой сказала Виолетта.

– Что, ныряли и шарили баграми по дну? Или ты сподобилась поднять в воздух вертолет? Я тебя зауважаю, честное слово.

Она фыркнула:

– Какой ты... Можно же было предупредить?

– Можно было подойти к портье. Тебе бы сказали, что я съехал, а вовсе не топиться пошел.

– Ой. Я не догадалась.

– Почему ты не на работе?

– Отпросилась.

– Чтобы устроить мне сцену?

– У нас все было так хорошо...

– Вот и надо было оставить все, как есть. Зачем ты меня искала?

– Я не искала, – вырвалось у нее. – То есть я на тебя обиделась. С порядочными девушками так не поступают.

– С кем?

– Ты хочешь сказать, что я... – она вскочила.

– Сядь.

Она села. Виолетта была похожа на заводную куклу. Она всегда выполняла команды, если они исходили от мужчины, и его тон был соответствующим. Гера вдруг подумал, что из нее выйдет хорошая жена. Но его это не интересовало.

– У нас был обычный курортный роман. Я развлекся, ты прекрасно провела время. Я тебе, кстати, ничего не обещал.

– А кольцо?

– Ты хотела, я купил.

– Я подумала, что мы обручились.

– У тебя на пальце кольцо от Жени. Ничего, что вы расстались?

– Но оно такое красивое... – Виолетта уставилась на кольцо на левой руке. То, что от Голицына, было на правой. Он с удовольствием отметил, что Женин бриллиант гораздо мельче. – Что ж мне, выкинуть его?

– Девочка, пей свой кофе и иди, – с улыбкой сказал он. – Ну, нашла ты меня. Я, как видишь, не женат. Отчитываться мне не перед кем. У нас с тобой все было по взаимному согласию. Причем за границей. Я тебя знать не знаю.

– У меня есть твои фото в мобильнике!

– Замечательно. Оставь их себе на память.

Она растерялась. «Интересно, какое у нее задание? – вдруг подумал он. – Разозлить меня? Нервную систему раскачать? И каков будет их следующий ход? У нее было слишком мало информации, чтобы узнать мой адрес. И она глупа. Да, она могла спросить на ресепшн мою фамилию. Я ей не представлялся, я всегда осторожен. Жорж может оказаться и Егором. Или Юрием. Разговорила она, допустим, портье. Красивая все-таки девчонка. Но фамилия у меня не такая уж редкая, имя тоже. Место жительства Питер. Большой город. Прошлась по всем адресам? Начиная от моего полного тезки, живущего где-нибудь в дальнем пригороде. Она на это не способна. Такое можно сделать только от отчаяния. Когда последний шанс. От безумной любви. Не похожа Виолетта на влюбленную женщину, да и жениха ей найти нетрудно. Молодая, красивая. Нет, не стала бы она делать из их разрыва трагедию...»

– ... хотела сделать тебе сюрприз.

– Прости, что ты сказала?

– Ничего!

– Я так и понял. Мы с тобой не разговорами занимались, это не твое, но сейчас в постель я тебя пригласить не могу, извини. Мне надо по делам, и я жду домработницу. Здесь будет уборка, – он выразительно посмотрел на Виолетту.

– Я, пожалуй, пойду. – Она встала и сунула ноги в туфли.

Все понято: ей надо получить инструкции.

– Иди, девочка.

– Но я не прощаюсь! Да, можно мне в туалет?

«Жучок хочет оставить».

– Конечно.

Каблуки зацокали по паркету в сторону санузла.

«Я его легко найду. Фантазия у нее небогатая».

Шпионка из Виолетты была никудышная. Она даже не спустила воду в бачке. И, кажется, не поняла, что ее завербовали. Ему стало ее немного жалко. Но потом он вспомнил о Кате. Они могут выпустить Виолетту в самый неподходящий момент. Например, когда он с любимой женщиной ужинает в ресторане. С другой стороны, это придавало остроту его завязывающемуся роману с Катей, и он вдруг почувствовал азарт.

– Как я уже сказала: не прощаюсь.

Она стояла в дверях и смотрела в зеркало, висящее слева на стене. Собственное отражение занимало ее гораздо больше, чем продолжение скандала. Георгий чуть не рассмеялся.

– Собираешься меня преследовать?

– Ты обещал на мне жениться, – в голосе Виолетты слышалось упрямство. Наверное, в туалете ее проинструктировали.

– И ты хочешь именно этого от меня добиться? – насмешливо спросил он.

– Да, а что?

– Хорошо. Если будешь сильно настаивать, мы сходим в загс.

Она опять растерялась. Ее настроили на волну «нет», а «да» приводило бедную Виолетту в ступор. Ее мозг при этом безнадежно глох.

– Ну, я пошла.

– Спросить разрешения у мамы, можно ли тебе замуж?

– Идиот!

Бухнула дверь. Он прислонился к стене и расхохотался. Шпионка-диверсантка, девица с коровьими глазами. Побежала за инструкциями. Более неподходящей кандидатуры они найти не могли?

Смех прошел у него в музее. Лицо у охранника было хмурое, встреченные Герой сотрудницы, дамы лет сорока, заметно нервничали и перешептывались. А взволнованная Ефросинья Ниловна чуть не сшибла его с ног.

– Что такое? – слегка придержал он за плечо старушку. – Что здесь происходит?

– Ах, Георгий Викторович! – всплеснула она руками, похожими на сухие ветки. – У нас же проверка!

– Проверка? Какая проверка? – хрипло спросил он.

– Завтра придут проверять хранилище, где лежат ваши передвижники! Господи, что же делать?!

– Успокойтесь... – ему самому стало не по себе. – Ну, проверка. Обычное дело.

– Ах, говорят, все будет всерьез, – ее глаза за толстыми стеклами очков испуганно моргнули. – Тщательная экспертиза красочного слоя. Для определения подлинного возраста.

– Что ж... У нас в реставрационном отделе работают отличные специалисты.

Он тут же вспомнил одну из них, замужнюю даму, которая охотно принимала от него букеты и конфеты. Оставалось только надеяться, что и она это помнит.

– В том-то и дело, что будут проверять не наши. Они пригласили людей со стороны. Из Научно-реставрационного центра имени Грабаря и из Третьяковской галереи, – пожаловалась Ефросинья Ниловна.

– Вы серьезно?

– Ах, голубчик, мне не до шуток.

– Они – это кто? – напряженно спросил он.

– Я не знаю, как это теперь называется, но раньше было КГБ.

– Вы еще ЧК вспомните, – мрачно пошутил он.

– Вы все шутите, Георгий Викторович, а я... Мне надо бежать. Быть может, еще успею.

– Куда вы?

– Кошки... – махнула она сухой рукой-веточкой.

Новость уже распространилась по музею. «Попал!» – весело подумал он. Они, похоже, разыгрывают задуманную комбинацию. Сначала Виолетта, теперь проверка. Специалисты из «Грабаря». Их он не знает, равно как и реставраторов из Третьяковки. «А ведь попал!»

Отменить свидание с Катей?

«Никогда!» – подумал он и побежал вверх по лестнице. Утро стрелецкой казни продолжалось.

* * *

Катя слегка занервничала: они не отставали. С вокзала довели ее до гостиницы, наверняка заранее проинструктировали портье и оставленный для нее номер теперь на прослушке. С нее глаз не будут спускать все то время, пока она находится в Питере. Ей же надо завтра утром заехать к Зое, оставить подлинник, а через три дня забрать его и копию. Она решила дать себе три дня отдыха, тем более, что завязался такой увлекательный роман с Герой. Целых три дня...

Красивый город, красивый мужчина. В ее жизни давно не хватает романтики. Но как скрыть от Геры, что за ней следят? Хотя они делают это очень аккуратно, и всегда можно сослаться на конкурентов, торгующих косметикой. Удачно она придумала про коллективный труд, про секретные образцы! Но как на пару с Герой уйти от слежки? Надо что-нибудь придумать. Какую-нибудь хитрость. Катя почувствовала азарт. Прорвемся!

Утром она тщательно упаковала картину и вышла с ней из парадного, сразу же наткнувшись на своих преследователей. Без лишних раздумий она направилась к метро. Сегодня ей нужны были мобильность и быстрота, поэтому она оставила чемодан, в котором обычно перевозила картины, в отеле.

К огромному удивлению она ушла от них легко и без всяких фокусов. «Что-то не так, – напряженно думала она, идя к Зоиному подъезду. – Что-то происходит. Сначала чемодан у туалета. Чемодан, который я оставила дяде Боре. Теперь они меня отпустили. А они меня отпустили!»

– Что случилось? – спросила Зоя, едва на нее глянув.

– Все нормально.

– Я же вижу.

– Так, пустяки. Я принесла тебе кое-что.

– Проходи.

Они постепенно сближались. Если в первую их встречу Зоя была похожа на ежа, свернувшегося в клубок, так что отовсюду торчали колючки, то теперь стала гораздо миролюбивее. Катя подозревала, что Зоя очень добрая и боится, как бы про эту доброту не прознали и не поспешили ею воспользоваться. Там, под колючками, скрывалась нежная розовая мякоть, Зоина душа. Настолько нежная, что одно неосторожное слово могло оставить в ней незаживающую рану. И Зоя правильно делала, что ее берегла.

– Сможешь? – спросила Катя, распаковав картину.

Зоя молча кивнула. По лицу художницы Семенова видела, что та ей хочет что-то сказать. Но все никак не решится. Может, посоветоваться насчет своих сердечных дел?

– Как твой любимый мужчина поживает? – улыбнулась она.

– Он не мой, – вспыхнула Зоя. И сердито добавила: – И никогда не будет моим. Замуж предложил, – Зоя засопела.

– Надо брать, – сказала Катя в шутку.

– Ага. Этого возьмешь. Потом всю жизнь горючими слезами будешь обливаться!

– А что с ним не так?

– Красивый, – коротко сказала Зоя.

– Красивые мужчины тоже могут быть верными.

– Ага.

– Как и красивые женщины.

– Ага, – повторила Зоя.

– Я вижу, у вас сложные отношения.

– Сложнее не придумаешь. А вот ты почему не замужем? Поклонников, наверное, хватает.

– Да как сказать... Я женщина сильная, поэтому тянутся ко мне мужчины слабые. Мне есть кому быть нянькой, у меня дочка, пожилые родители. Я не могу позволить себе целый детский сад.

– Понятно...

– Может, сходим куда-нибудь? – предложила Катя. – Пообедаем.

– Давай не сейчас. Настроения нет. А, может, все-таки согласиться? – спросила Зоя после паузы.

– Соглашайся!

– То-то мама обрадуется!

– Замуж не для мамы надо выходить. Для любви.

Попрощались они тепло. Еще немного, и станут подружками, будут пить чай на кухне и сплетничать о мужчинах. И Зоя, наконец, расскажет свой секрет. А он у нее точно есть.

Катя взялась бы за это всерьез, если бы не собственные проблемы. Зоин мужчина ее заинтриговал. Что ж там за сокровище такое? И почему он хочет жениться на Зое? Надо попросить художницу устроить с ним встречу. Все ж таки в мужчинах Зоя разбирается плохо, а вот Кате Семеновой опыта не занимать. Повидала она их всяких, бедных и богатых, молодых и старых, умных и дураков. Все ее использовали или хотели использовать. Она опасалась, что то же самое хотят проделать с Зоей. У Каретниковой настоящий талант, и кто знает, как жизнь обернется? Последние картины просто великолепны! Зоины чувства похожи на разбуженный вулкан, всю ярость она выплескивает на свои полотна. Если так и дальше пойдет, это уже будут не «фотообои». Рождается бренд. Не хотелось бы, чтобы он попал в плохие руки.

До назначенного на восемь свидания с Герой было еще далеко, и она решила пройтись по магазинам. Надо тщательно поработать над имиджем. Одеться просто, даже бедно, раз она одинокая женщина, кормящая большую семью, и вниманием противоположного пола обделена, но так, чтобы он голову потерял. И никаких вечерних платьев и туфель на каблуках. Возможно, им придется идти очень быстро, а может быть, даже бежать.

Катя надела джинсы с низкой посадкой, подчеркивающие стройные бедра и узкую талию, а к ним синюю с белым кофточку, хотя и простую, но очень идущую к ее глазам. Крупные мельхиоровые серьги с лазуритами и кольцо из того же комплекта дополнили наряд. Волосы она распустила по плечам, губы чуть тронула блеском, глаза, напротив, подчеркнула яркими тенями и придающей ресницам объем синей тушью, от чего они стали просто огромными. Прихватила короткую джинсовую курточку со стразами на случай ночной прохлады и без пяти минут восемь выпорхнула из гостиницы.

Вечер был чудесный, и ничто не могло испортить ей настроение. Гера ждал ее у входа с маленьким букетиком роз. Розы были мелкие, алые, Катя начала их считать и сбилась. Ее вдруг охватило волнение. Пахли они восхитительно, небом, дождем, немножко радугой, будто он идет сквозь солнце, этот дождь, и любовью. И хорошо, что букетик такой маленький, аккуратный. С ним удобно ехать в такси, удобно уходить от погони. Она представила себе эту сцену и невольно рассмеялась.

– Я тебя развеселил? – улыбнулся Гера.

– День прошел удачно.

– Где хочешь поужинать?

– Хотелось бы без пафоса.

– Понял.

Он тоже был одет просто, в джинсы и светлую рубашку с коротким рукавом, а на широченные плечи небрежно накинул стильный кашемировый свитер. Она отметила, что все вещи дорогие и куплены, скорее всего, за границей. Или здесь за бешеные деньги, в магазинах на Невском, по которому они сейчас идут. Адвокат он, судя по всему, преуспевающий.

– Рассматривай, не стесняйся.

– Что?

– Я чувствую себя манекеном в магазине. Извини, что ценники срезал.

«А ведь прокололась!». Незамужняя кормилица семьи не должна знать цену таким вещам. Она виновато улыбнулась:

– На тебя не только я смотрю.

Они шли по Невскому в толпе людей, которых здесь всегда было много в любую погоду. Гера слегка прикрывал ее широким плечом, чтобы не толкали, и она вдруг почувствовала себя удивительно защищенной.

– Я просто хотела сказать, что ты хорошо выглядишь.

– Ты тоже. У тебя, оказывается, синие глаза.

– Куда мы идем?

– Здесь недалеко. Еще пара шагов, и...

Они спустились в какой-то подвальчик. Восхитительно пахло свежей выпечкой и молотым кофе. В меню были салаты и горячие сэндвичи.

– Не слишком скромно? – спросил он.

– В самый раз.

Тут был только один выход: вверх по винтовой лестнице. Те, кто ее вел, уселись в углу и заказали по чашке кофе. Они не спускали с их столика глаз, видимо, помня о прежних ее фокусах.

– Как тебе здесь? – спросил Гера.

– Мне нравится. Очень уютно.

– У них потрясающий пунш. Тебе принести? На улице становится прохладно.

Она кивнула. Вскоре Гера принес два стакана пунша и выпечку.

– Я мечтаю пригласить тебя в шикарный ресторан, – сказал он, нежно сжимая ее руку. – Чтобы ты была в роскошном вечернем платье в пол, с высокой прической. Ты очень красивая...

– А мне бы хотелось... – она глубоко вздохнула. – Мне бы хотелось с тобой убежать.

– Убежать?

– Я вынуждена тебе признаться...

– Да? – Гера подался вперед. Его глаза загадочно мерцали в сумерках.

– Конкуренты. Я кое-что везу назад, в Москву, и они хотят это заполучить.

– Прямо какие-то шпионские страсти, – усмехнулся он. – А ты не преувеличиваешь?

– Ты, быть может, не заметил, как за нами шли от гостиницы?

– Кто?

– Я думаю, это люди, нанятые конкурентами фирмы, на которую я работаю. Они сейчас сидят вон за тем столиком, – глазами она указала в угол. Гера враз стал серьезным:

– Ты уверена?

– Абсолютно!

– Тебе надо немедленно бросить эту работу, – горячо сказал он.

– Я бы бросила... Но она нас кормит. Мою семью.

– Я очень хочу тебе помочь.

– Помоги сбежать, а? Я мечтаю провести этот вечер только с тобой. И... ночь.

– Хорошо. Мы сейчас проделаем один трюк. Видишь ту занавеску? – она кивнула. – Там находятся служебные помещения. Я сейчас якобы пойду в туалет, а ты останешься за столиком. Я сюда часто захожу, здесь у меня приятель работает. У нас абонементы в один фитнес-клуб. Я расплачусь с ним потихоньку и выйду через черный ход.

– А разве тут есть черный ход? – удивилась она.

– Согласно правилам противопожарной безопасности он просто обязан быть, – пояснил Гера. – Через десять минут ты встанешь и так быстро, как только можешь, пойдешь к выходу. На улице тебя будет ждать такси, а в нем, разумеется, я. Через десять минут. Все поняла?

– Да.

Он тут же встал и направился к занавеске. Те, что сидели в углу, слегка напряглись. Но Катя продолжала расслабленно потягивать пунш, и они тоже расслабились. Десять минут. Время тянулось, как резина, но она все же заволновалась: а Гера успеет поймать такси, подогнать его к выходу? На Невском так много туристов. Вечер. Все хотят куда-то ехать. Десять минут...

Поскольку к ее столику не подходила официантка со счетом, преследователи успокоились. Катя сидела, собираясь с силами. Хорошо, что на ней джинсы. И обувь почти без каблука. Взгляд упал на маленький букетик роз, стоящий в вазе. Машинально она принялась их считать и опять сбилась. Сердце бешено стучало. Десять минут. Она медленно достала букет из вазы, аккуратно стряхнула со стеблей капли воды, и поднесла цветы к лицу, вдыхая их аромат. Пора!

Она стремительно встала и почти побежала к лестнице, ведущей наверх. Преследователи тоже вскочили и бросились за ней.

– Куда? – преградила им путь официантка. – А заплатить?

На помощь хрупкой девушке бросился какой-то парень, по квадратным плечам она догадалась, что это и есть приятель Геры. Произошла заминка и, воспользовавшись ею, Катя выскочила на улицу, где прямо у входа стояло такси.

Тут же открылась дверца и ее подхватили сильные руки. Оставалось только крикнуть:

– Гони!

В темноте салона к ее губам прижались горячие губы. Ее лихорадило. Она чувствовала его ответную дрожь.

– Куда мы едем? – хрипло спросила она. – К тебе?

– Нет. Я тебя украл, и теперь я тебя спрячу. Не беспокойся, все будет хорошо.

Она и так знала, что все будет хорошо. Их никто не найдет. Ее мобильник отключен. Никаких разговоров. Ничка дома, с бабушкой, дедушкой, Костиком и Тасей. Имеет она право хотя бы на одну ночь? Одну ночь, свободную от всяких обязательств...

* * *

Утро прошло у Громова бездарно, поэтому он сделал ставку на вечер. Шпионка из Виолетты оказалась никудышная. «Скандал», который она устроила Голицыну, слушали всем отделом, и всем отделом хохотали.

– Она бы лучше просто легла и ноги раздвинула, – сострил кто-то. – Чума мужик! Чем он их берет, а? «Хочешь кофе? Ага», – передразнил пошляк.

– Она просто не поняла, что от нее требуется, – хмуро сказал Громов.

– Значит, плохо проинструктировали. В общем, он ее сделал.

– Виолетта – агент еще не опытный. Это ее первое задание. И Голицына она все-таки раскрутит, – вступился за девушку Валерий.

– Ага. На секс. Кто бы в этом сомневался?

– Молчать! – рявкнул он. Мысль о том, что егоВиолетта опять ляжет в постель с Голицыным, приводила Громова в бешенство.

– А как нам быть с Семеновой, шеф? – тихо спросил кто-то.

– Отпустить, – сквозь зубы процедил Громов, который был зол на Виолетту. За ее глупость и неловкость.

– Как так?

– Разыгрываем следующую комбинацию. Галеристка наверняка пойдет к Каретниковой. Зачем она туда ходит, непонятно. Но это мы узнаем от самой художницы. Проверка в музее выявит холсты, подмененные копиями. Тогда мы будет знать, что именно искать. Мы идем к Каретниковой и колем ее. У нас есть посредник, который подтвердит, что передавал краденые раритеты от Голицына Семеновой. А обратно передавал деньги. И мы берем их всех. Всю преступную группу. Устраиваем очную ставку. Колем Семенову. Говорим, что знаем о ее давнем знакомстве с Северным и мотиве убийства. Следствие, я думаю, не затянется. И господа галеристы смогут, наконец, спать спокойно. Все сядут, – убежденно закончил свою речь Громов. Говорил он в полной тишине.

– И все-таки зачем они вчера «познакомились»? – спросил кто-то.

– Что дала прослушка?

– А ничего. Он ей не звонил, она ему тоже.

– Что делает он?

– Голицын на работе. В музее, – поправился докладчик после того, как Громов скептически хмыкнул.

– О проверке знает?

– Слух распространился мгновенно.

– А она что делает?

– Ходит по магазинам. Похоже, к свиданию готовится.

– К свиданию?

– Ну да. Они же вчера «познакомились». Значит, вечером он ее будет гулять. Так положено.

– Это какой-то трюк, – пробормотал Громов. – Похоже, Голицын с Семеновой – люди очень умные и хитрые.

– Хитрее не бывает.

– Они собираются провернуть какую-то аферу. Но какую?

– Я думаю, мы это скоро узнаем.

– Он думает! – сорвался вдруг Громов. – Надо думать о том, как их переиграть! Что они хотят доказать этим «знакомством»? В какую игру играют? Что это вообще за фигня?

Ответом ему было молчание. Настроение улучшилось, когда вечером он встретился с Виолеттой. Та его похвалила:

– Неплохо выглядишь.

– Садись в машину.

Она впорхнула в салон, где сразу повеяло экзотическими духами, и стала говорить ему, куда ехать.

– Я знаю, – сурово сказал он.

– Откуда?

– Девочка, я все-таки в ФСБ работаю, – снисходительно молвил Громов.

Ему нравилось обращаться с ней снисходительно, как с наивной дурочкой, ведь он был профи, суровый мужчина. Он даже забыл о своих румяных щеках и девически длинных ресницах. Виолетта притихла, а он тут же стал ей выговаривать за провал утренней операции.

– Но я сделала все так, как ты мне говорил, – начала оправдываться Виолетта.

– А где чувства?

– Я влепила ему пощечину!

– Слабо. Надо было на словах добавить: козел, сволочь. Крепкое словцо пристегнуть.

– Фи!

– Только не прикидывайся. Все ты умеешь.

– Я не хочу на него кричать. Он такой сексуальный.

– Что?! – взревел Валерий. – Да он преступник! Вор!

– Подумаешь, брюлики у кого-то спер!

– Он картины ворует у государства!!! – брызгая слюной, закричал Громов.

– У кого, у кого? – насмешливо спросила Виолетта. – Мне это государство монопенисно.

– Чего-о?

– Модное слово, – похвасталась она. – По телеку слышала. То же самое, что однофигственно.

– Вот и сказала бы ему это свое... про пенис.

– Про него он и так все знает.

– Ты каким местом думаешь? – взорвался он.

– Слушай, что ты ко мне привязался?

– Голицын тебя бросил. Променял на другую. Они сейчас в ресторане сидят, любовь крутят.

– Она красивая? – с ревностью спросила Виолетта.

– Ей хорошо за тридцать. У нее девятилетняя дочь. Что же касается внешности, можно сказать ничего. Симпатичная.

– Старуха, – презрительно сказала Виолетта.

– Тем не менее он тебя променял на эту старуху.

– Дурак!

– Ты должна ему отомстить.

– Ну, хорошо. Помогу тебе еще раз, – сдалась она. – Кстати, мы скоро приедем.

Родители Виолетты произвели на него приятное впечатление. Даже очень приятное. Он не отказался бы иметь такую семью. Было только одно препятствие: подлец Голицын, который и тут успел. Вскружил бедной девушке голову. Виолетта до сих пор словно под гипнозом. Ничего, скоро Голицын сядет, и надолго, а Виолетта будет его.

– А где вы работаете? – вполне невинно спросила ее мать.

– Э-э-э...

– Валя занимается бизнесом, – пропела Виолетта.

– И что за бизнес? – деловито осведомился отец.

– Э-э-э...

– Ну, па! Что за вопросы? Каким сейчас можно заниматься бизнесом? Строительным!

«Почему строительным? – кисло подумал Громов. – Что вообще плохого в том, что я госслужащий?»

– Понимаете, я очень волнуюсь за мою девочку, – взяла его под локоток мать и отвела в сторонку. – Она так тяжело переживает разрыв с Женей. Вы знаете о нем?

– Да, – кивнул он.

– Так вот: с Женей было все серьезно. Ей скоро двадцать четыре... – ее мать сбилась. – Мы уже готовились к свадьбе.

– Я тоже отношусь к ней серьезно, – он судорожно сглотнул.

– Это замечательно! – обрадовалась та. – Вы только не подумайте, что я на вас давлю.

– Нет, что вы!

«Какой приятный молодой человек», – сделали выводы родители Виолетты. Валя понравился им со всех сторон. Вежливый, тактичный, а главное – обеспеченный. Занимается строительным бизнесом, ездит на хорошей машине, носит дорогой костюм и галстук на нем очень даже ничего. К их девочке относится со всей серьезностью.

– На этот раз веди себя благоразумно, – предупредила Виолетту мать.

Та промолчала. Ей было смешно: надо же! Поверили в этот цирк! Зато на время отвяжутся. На самом деле если Виолетте и хотелось за кого-то замуж, то это за Жору, несмотря на то, что он оказался вором. С Жорой ей было хорошо, а вот Валя ее напрягал. Он выглядел слишком серьезным и совсем несексуальным.

Громова оставляли ночевать, и он было согласился, но в этот момент его мобильник зазвонил. Виолетта видела, как изменилось его лицо, в этот момент Валя ей даже понравился.

– Что?! – заорал он в трубку. – Да как вы могли?!

Валя тут же отошел на безопасное расстояние, чтобы она не могла подслушать секретный разговор, но по его лицу Виолетта поняла, что он кого-то отчитывает.

– Как так, ушли?! Они могут быть либо в отеле, в ее номере, либо у него на квартире! Там домработница полдня наводила блеск! Как так нет?! Хорошо, – сказал он уже гораздо спокойнее. – Как они себя вели? Сговаривались? Что? Флиртовали? Неужели ни одного прокола? Ни словом не дали понять, что затевают? Вот стервецы! Где ее вещи? Ах, в отеле... Номер на сколько дней забронирован? Да, это ничего не значит. Сколько раз она нас так кидала. Телефоны? Оба отключены? И его и ее? А запеленговать? Не получается? Черт бы побрал эти старые дома с их толстыми стенами! Что же они задумали? Хорошо, ищите. Я на месте.

Он дал отбой. Голицын с Семеновой ушли в отрыв. Отключили мобильники и где-то засели. Сбежать они не могут. У Голицына престарелые родители, к которым он относится с трепетом, у нее вообще большая семья. Ну, как так можно? Рисковать, не опасаясь за близких людей. Ведь всякое может случиться. «Какие жестокие люди», – обиделся на своих подопечных Громов.

Тут он заметил стоящую в темноте Виолетту. Она курила. Громов решительно подошел и отобрал у нее сигарету.

– Никак не могу бросить, – пожаловалась она.

– Ничего. Я помогу.

Он почувствовал, что их отношения сдвинулись с мертвой точки, и произошло это, пока он говорил по телефону. Громов не мог объяснить, как это повлияло на чувства Виолетты, но она изменилась. И он тоже ощущал себя гораздо увереннее.

Врубель. «Демон»

Гера привез ее в отель. Название напомнило ей о сказках, прочитанных в детстве, он был совсем не пафосный, но очень уютный, хотя и новый. Такси бесшумно остановилось у стеклянных дверей, словно водитель понимал всю ответственность момента. Деликатно взял у Геры деньги, не попытался всучить свою визитку и сказать что-нибудь ободряющее. Типа:

– Все у вас будет хорошо.

Или:

– Желаю приятно провести время.

Понятно, что время они проведут приятно. Она уже отметила, что секс с мужчинами «своей» породы, породы людей, ищущих удовольствия и отметающих при этом любые условности, ей приятен всегда. Независимо от того, одноразовый он или с перспективой завязать долгосрочные отношения, умный ли человек твой партнер или откровенный дурак, зарабатывает ли он кучу денег или перебивается случайными заработками. На эти десять минут или на час, как получится, устанавливается безоговорочное равенство.

«Своих» она всегда отмечала на улицах и тоже ловила на себе их заинтересованные взгляды. Они посылали друг другу сигнал и никогда не обижались, не получив ответа, просто обменивались понимающими улыбками и расходились. «Свои» двигались с какой-то особой, хищно-ленивой грацией, и были красивы тоже особой, стремительной красотой, красотой захватчиков. И противостоять им в силах были только «свои». Это будто негласная договоренность: непосвященным разбивать сердца, друг другу дарить наслаждение и по первому требованию отпускать.

Гера был «свой», она поняла это сразу, с первого взгляда. И теперь раздумывала, как быть? Дать ли ему понять, что она той же породы, или продолжать играть в хорошую девочку? Искушение было слишком велико.

Портье оказался так же деликатен, как и таксист. Едва взглянув на них, он положил проворные пальцы на клавиатуру компьютера и через пару секунд выдал результат:

– Норме-люкс на третьем этаже. На одну ночь.

– На две, – поправила она и поймала на себе удивленный взгляд Геры.

Она уже приняла решение.

– Итак, ты решила два дня не вылезать из постели? – спросил он в лифте и получил в ответ такой поцелуй, что все его вопросы кончились разом.

Дальнейшее они обсуждали уже молча, губами, руками, в лифте, в коридоре, пока пытались открыть дверь, потом в номере. Она, следовавшая за его страстью, быстро пришла в себя и дала достойный ответ. Не отрываясь друг от друга, они, наконец, добрались и до огромной, размером с боксерский ринг, кровати. Там его ждал почти нокаут. Она мгновенно оказалась сверху.

– Ты классно целуешься, – хрипло сказал Гера, расстегивая ее лифчик. Он вовсе не собирался быстро сдаваться.

– Комплименты потом, – так же хрипло, потому что рот пересох от бесконечных поцелуев, ответила она, пытаясь скорее добраться до его литого мускулистого тела, покрытого золотистым загаром.

Она уже дрожала от нетерпения. Этот запах сводил ее с ума, запах возбужденного мужчины. Его слюна прибрела какой-то особый вкус, пока язык объяснял, что с ней сейчас будут делать. После таких объяснений она сдалась и покорно легла на спину. Его глаза вспыхнули. Уже никуда не спеша, он стал изучать ее, чтобы понять, каких ощущений она ждет, к чему привыкла, а что будет для нее открытием. Он собирался поразить ее своей выносливостью и покорить искушенностью.

«Рано радуешься», – подумала она перед тем, как закрыть глаза. У нее тоже была припасена пара штучек, после которых мужчина становился ее рабом, и если до объятий она еще раздумывала, не остаться ли, в самом деле, хорошей девочкой, то теперь решила его не щадить.

Он потерял над собой контроль в тот момент, когда уже чувствовал себя победителем. Она испытала глубокий, яркий оргазм, от которого по всему телу прошла огромная, как девятый вал, волна, накрывшая ее с головой. На мгновение она захлебнулась этими ощущениями, оказавшись в полной его власти, но отомстила тут же. Затянула его в себя так глубоко, насколько возможно, и тут же отпустила. Потом опять раскрылась, словно цветок, и мгновенно собрала лепестки в плотный бутон. Он попытался проникнуть в самую сердцевину и, испытав сопротивление упругих, налившихся соком лепестков, почувствовал охотничий азарт. Эта игра продолжалась с минуту, и он не выдержал. Она наслаждалась его выражением лица. Он совершенно собой не владел, огня в глазах уже не было, взгляд стал тусклый, словно у наркомана, дыхание хриплое, прерывистое.

На нее в этот момент накатывала последняя волна. Самая мягкая, самая теплая, расслабляющая. Она качала его в себе, как ребенка в колыбели, ожидая, когда он затихнет. Губы горели, щеки пылали, послевкусие было, как после бокала дорогого французского вина, выдержанного, в меру терпкого, и стоившего того, чтобы за него столько платили.

А цену за полученное удовольствие она заплатила немалую. Он поломал всю ее игру. Заставил показать, кто она есть на самом деле.

Первое, что он сказал, открыв глаза, было:

– Ого!

– А чего ты ожидал? – насмешливо спросила она.

– Думал, что мне придется быть учителем.

– На ученика ты тоже не похож.

– Сыграли на равных, – подвел итог он. – Повторим?

– Пожалуй.

Она потянулась, дав ему полюбоваться собой, и подставила губы для поцелуя.

– Э, нет! – рассмеялся Гера. – Теперь ты меня не проведешь! Давай по-взрослому.

Она перестала улыбаться и нырнула губами в медные и жесткие, как проволока, курчавые волосы в самом низу его живота. По-взрослому, так по-взрослому...

Утром ей пришлось вспомнить все. О том, что за ней следят, что она ему наврала, сочинила историю о конкурентах в косметическом бизнесе, что мобильный телефон отключен, а ее номер в отеле прослушивается. И об Илье Северном. Это было самое страшное.

– О чем задумалась? – напряженно спросил Гера.

Ей казалось, что он ее чувствует, словно они настроены на одну волну. Телами они уже разговаривали так вольно, будто знакомы вечность.

– Мне надо позвонить.

– Я принесу мобильный.

– Нет. Мне надо позвонить из отеля.

– Звони, – кивнул он на телефон. Аппарат стоял на тумбочке, возле кровати.

Она выбрала Ничку. Не станут же они трогать ребенка? Гера деликатно вышел из комнаты, пока она набирала номер. Потом Катя долго, очень долго слушала длинные гудки в трубке. Наконец, Ничка ответила.

– Это мама, – торопливо сказала она.

– Мама? А почему ты...

– Мобильник в отеле забыла, – торопливо соврала Катя. – Я звоню с работы. Как ты?

– Как обычно, – несколько настороженно ответила дочь.

– У тебя точно все в порядке?

– Да.

– А как бабушка себя чувствует?

– Хорошо. Как обычно.

– А дедушка?

– Дедушка поливает цветы.

– Все хорошо?

– Да.

– Девочка, у вас точно ничего не случилось?

– Ма, ну что ты пристала? Костик спит, дедушка в саду, бабушка смотрит телевизор, Тася готовит завтрак.

От этой мирной картины ей стало вдруг очень покойно на душе.

– Я приеду послезавтра. Хорошо?

– Да.

– Ну, пока. Целую.

– И я тебя.

– Привет передавай. Бабушке, дедушке, Ко... – Ничка не дослушала, отключилась. Дочери всегда не хватало терпения, оттого и в теннисе она не добилась настоящих успехов.

Итак, дома все нормально. Ничкин телефон они вряд ли прослушивают. Она немного успокоилась. В ванной комнате лилась вода. Гера принимал душ.

– Поговорить хочешь? – спросил он, вернувшись.

– О чем?

– Сколько их у тебя было?

– Кого? – она сделала непонимающее лицо.

– Любовников.

– Честно: мало.

– Мало – хорошее слово, – он лег рядом и посмотрел на нее насмешливо. – Но что в твоем понимании мало, а что много?

– Тебя что-то не устраивает?

– Меня? – он расхохотался. – Я просто хотел узнать: откуда? Кто научил серую мышку, кормилицу большой семьи, замотанную на работе, всем этим штучкам? Я себя не помню, а со мной это редко случается. Накатило так, что... – он вдруг резко замолчал.

– Ты тоже не скромничай.

– Ну со мной все понятно, – сказал он насмешливо. – Я и не скрываю, что люблю женщин и пользуюсь ими.

– Мною тоже пользуешься?

– Тобой попользуешься! – он расхохотался. – Высосала меня до дна. Та еще была ночка. Ну, так что? Расскажешь правду?

– Если ты такой опытный в постельных делах, то должен знать, что с этим даром, как и со всяким другим, надо родиться. Есть миф о том, что искусству любви можно научить и умение классно заниматься сексом зависит от количества любовников, которое неизменно переходит в качество. На самом же деле совершенства можно достичь, и имея только одного мужчину.

– И что это был за мужчина? – он бросил на нее внимательный взгляд. – Отец твоего ребенка?

– Да, – соврала она.

– И куда он делся?

– Уехал в Америку, – на этот раз ее ответ был честным.

– Тебя с собой не взял.

– Да. Не взял, – с вызовом сказала она.

– Я бы такую женщину не бросил.

– Я не всегда была такойженщиной. И постель – далеко не все.

– Но многое, согласись.

Она какое-то время молча его разглядывала. Странно, Гера напоминал ей врубелевского Демона, хотя волосы у него светлые и вообще не тот типаж. В нем была скрытая, внутренняя сила, ну и мощный торс, широченные плечи, мускулистые ноги. Разрушительная сила...

– Ты красивая, – сказал он.

– Это приглашение?

– Давай немного передохнем. Хочешь погулять по городу?

– Пожалуй. Но я бы не хотела сегодня возвращаться к себе в «Октябрьскую».

– Мы и взяли номер на две ночи, – напомнил он. – Я тоже не хочу домой.

– Ты женат?

– Нет.

Она поняла: не врет. Зачем им друг другу врать?

– Ясно: хочется новых ощущений.

– Угадала!

– Таинственность возбуждает, согласись?

– И опасность.

– Завтракать будем?

– Будем, – сказал он, взглянув на часы.

Ей нравились в нем эта собранность, деловитость, ежесекундная готовность к действию. Было понятно, что он привык единолично принимать решения. Она даже растерялась от непривычного чувства: ее прикрывало надежное мужское плечо.

Она быстро привела себя в порядок: приняла душ, причесалась, подкрасилась, оделась удобно, чтобы ничего не мешало бродить по городу, и Гера ее тут же похвалил:

– Сразу видно делового человека. Женщины редко угадывают с нарядом. Бывает, приглашаешь ее на прогулку, а она через полчаса еле стоит на ногах или потеет от жары в модных сапогах, или дрожит от холода, как осиновый лист на ветру, в коротенькой курточке. Главное, чтобы красиво и все смотрели, а к месту – не к месту – ее не волнует.

– Ты жестокий. Они для тебя же стараются, а ты холоден, как лед.

– Ты всю ночь замерзала от исходящего от меня холода, – насмешливо сказал он.

– Ладно хвастаться. Мы слишком много об этом говорим. Идем, а то пропустим завтрак. Я есть хочу.

В лифте он не удержался от того, чтобы ее обнять, а она не смогла отказать себе в долгом поцелуе, пока дыхания хватит. В итоге они еле-еле друг от друга оторвались. «Кажется, я влюбилась!» – подумала она с удивлением. Ей все время хотелось его касаться, чувствовать на себе его взгляд, а еще закрыть ладонями щеки, ей почему-то казалось, что они пылают. «И что с этим делать?»

Она оглянулась через плечо: Гера шел за ней, и лицо у него было странное. Ей почудилось, что он ругает себя за то, что ввязался в авантюру. У двери в ресторан он назвал номер комнаты приветливой девушке-менеджеру и указал на столик у окна:

– Катя, сюда.

Она и сама выбрала бы этот столик. Они в самом деле смотрели в одну сторону. Будто им суждено было любить друг друга до старости и умереть в один день. Ей стало страшно, потому что все это следовало немедленно прекратить.

Несмотря на то что отель был непафосным, публика здесь собралась солидная. В основном иностранцы, которые совершали по несколько подходов к лоткам с омлетом, сосисками и беконом и столу с аппетитной выпечкой. Завтрак был простой, но сытный, и все наисвежайшее. Пухлая девочка-немочка со смешными косичками подрумянивала тосты, и Катя с умилением взглянула на розовые резиночки в ее светлых волосах. Ночью Гера попросил у нее точь-в-точь такую же на память. И сказал, что очень хочет увидеть ее детские фотографии. Щеки опять вспыхнули. За эту ночь она поглупела лет на двадцать. Спиной она чувствовала его взгляд и, кажется, знала, о чем он думает. Это было похоже на наваждение.

Она с удовольствием выпила кофе, который оказался очень даже неплохим, и съела омлет. Идти за новой порцией еды не хотелось. Она чувствовала себя расслабленной, голова была пустой, ноги ватными. Видимо, из нее выходила усталость. Гера ел с отменным аппетитом, восполняя утраченные за ночь силы.

– Еще кофе? – предложил он.

– Да, принеси, если тебе нетрудно.

– Мне нетрудно.

Ее еще не нашли, она это чувствовала. Гера, сам того не понимая, сделал ей щедрый подарок. Она с наслаждением ощущала, как спало напряжение последних трех месяцев, когда за ней ходили по пятам. Две ночи... Целых две ночи безмятежности и любви...

* * *

– Ого!

Это все, что он мог сказать. Вот тебе и научил девочку любви! Ему до сих пор встретилась только одна такая женщина, но тогда он еще был так молод, что позволил делать с собой все, что угодно, и отпустил ее по первому требованию. Они больше не встречались, и он уж было решил, что никогда такое не повторится.

И вот с ним и в самом деле случился солнечный удар. Он с удивлением смотрел на Катю и думал: «Кажется, я влюбился. И что теперь с этим делать?»

Вчера ему повезло. Катя приняла слежку на свой счет, решила, что это конкуренты, и сама попросила ее увезти, спрятать. Украсть. Что он и сделал с особым удовольствием. Ему вовсе не хотелось везти ее к себе в квартиру, за которой давно уже следили. Он не хотел там заниматься с Катей любовью, зная, что каждый их стон записывают и слушают неоднократно, еще раз и еще. С другой стороны, а что? Пусть завидуют! Но Катя решилась на побег, добавив тем самым остроты в их разгорающуюся страсть.

Разумеется, он тут же заметил слежку. И вспомнил о проверке в музее, об утреннем визите Виолетты. Похоже, за него взялись всерьез. И он решил подарить себе хотя бы одну ночь. Одну ночь любви, о которой помнят потом до самой смерти и поэтому спокойно закрывают глаза, когда она приходит. Потому что одна такая ночь стоит целой жизни, скучной и серой. А получилось две.

Катя... Когда он думал о ней, в душе поднимались тревога и нежность. Она была такая хрупкая и одновременно отважная. Он боялся, что она наделает глупостей. Хотелось ее успокоить. Сказать ей правду: «Не волнуйся, это следят за мной».

А дальше что? Идти до конца алфавита, раз уж сказал А? «Катя, я вор. Потому за мной и следят».

И как она, ни разу не имевшая проблем с законом, честно зарабатывающая на кусок хлеба и кормящая большую семью, это воспримет? Согласится ли взять деньги, зная, что они ворованные? Что его в любой момент могут посадить? Он не знал ответа на этот вопрос и потому молчал.

Сначала надо уладить свои проблемы. Он уже всерьез подумывал о том, чтобы завязать. Катя привыкла жить скромно, поэтому тех денег, что он скопил, им хватит надолго. У него есть профессия, знание двух иностранных языков. Можно начать новую жизнь, честную. Писать докторскую, ездить по стране с лекциями, устраивать выставки, принимать участие в научных конференциях. Он когда-то так и хотел жить, но шестикрылый Серафим его смутил. Серафим Петрович, скупщик краденого, далеко не ангел, несмотря на имя. Он сделал из Герки Голицына, скромного парня из семьи потомственных питерских интеллигентов, авантюриста. Сам в итоге сел и ему отрезал все пути к отступлению.

А если проверка в музее выявит подмену? А она точно выявит. У него нет выходов на специалистов из мастерской Грабаря и Третьяковки. Они будут работать независимо друг от друга, и он в любом случае не успеет договориться со всеми. Что будет дальше, лучше не думать.

«Опоздал, – подумал он. – Честную жизнь начать опоздал. Захочет ли она меня ждать из тюрьмы? И какой срок мне дадут?» Он прикинул и понял, что много. Украденное им тянет на такую сумму, что...

– О чем ты задумался? – она безмятежно улыбалась.

Он уже понял, что у них с Катей нет будущего, и сердце сдавило. Странно, он всегда отличался отменным здоровьем.

«Я хочу прожить с ней всю свою жизнь, – с тоской подумал он. – Вместе растить детей, вместе стариться и умереть в один день после того, как прожита жизнь, долгая и счастливая. После того, как вырастут дети и, может быть, внуки. Если дожить до ста, мы с Катей успеем увидеть и правнуков. Но я опоздал...»

– Эй... – ее голос был тихим и ласковым.

– Я думаю о ресторане. Я все-таки хочу увидеть тебя в вечернем платье.

– Знаешь, я управилась быстрее, чем рассчитывала. И до завтра совершенно свободна. Ты обещал мне прогулку по городу, а рестораны я не люблю. Особенно дорогие. Даже не знаю, как себя там вести.

– Естественно, – усмехнулся он.

– Тебя что-то волнует, – теперь ее взгляд стал внимательным и нежным. – Сердишься за вчерашнее?

– А что было вчера? Я готов признать, что это была лучшая ночь в моей жизни.

– Я не о том. Хотя и мне она запомнится. Я о слежке. Ты на меня не сердишься?

– За что? Катя... – он накрыл ее руку своей и слегка погладил. – Не надо об этом думать.

Они заканчивали завтрак и собирались пойти на прогулку по городу. Как он и хотел, в Летний сад, потом на Марсово поле, а под конец обязательно зайти в храм Спаса на Крови. Постоять под сводами в сумерках, держа ее за руку. Если ей будет интересно, рассказать что-нибудь из истории создания этого храма, очень, на его взгляд, необычной. Он и хотел растянуть этот день в бесконечность и рассказать ей многое. Не о себе, здесь говорить как раз-таки ничего нельзя, да и не хочется. О городе, о его истории.

– Послушай, а у тебя нет знакомых адвокатов по уголовным делам? – вдруг спросила она.

Он невольно вздрогнул.

– По уголовным делам?!

– Видишь ли, моя подруга попала в неприятную историю... – Катя замялась. – Ее подозревают в убийстве.

– И что, близкая подруга?

– Да. Мы из одного города. Вместе учились в школе. Хочется что-нибудь для нее сделать теперь, когда она попала в беду.

– Сочувствую твоей подруге, – размеренно сказал он. – Но знакомых адвокатов по уголовным делам у меня нет.

«Самому бы не помешал».

– А я думала, что вы, адвокаты, между собой общаетесь. – Она явно была разочарована.

– Общаемся, но только с коллегами. То есть как адвокат по налогам я общаюсь с адвокатами по налогам. Уголовные дела рассматриваются в другом месте. Это очень скучно, не хочу утомлять тебя подробностями.

«Кажется, выкрутился».

– Мне, правда, хочется знать о твоей работе, – мягко улыбнулась она.

– Давай лучше поговорим о твоей.

– О! Моя работа совсем не интересна! – горячо сказала Катя. – К тому же мужчины не любят болтовни о косметике! Они же ею не пользуются!

«Да о чем угодно, лишь бы не о моей «работе»! О косметике, о модных бутиках, о процедурах в СПА-салоне, о маникюре. Лишь бы не о налогах, в которых я ни черта не смыслю!»

– Давно ты этим занимаешься? – спросил он у Кати. – И как называется твоя должность?

– Я думаю, нам пора. Я, кажется, объелась. – Она отложила салфетку.

– Да ты и не съела ничего, – удивился он. – Вот я да, поел так поел. Боюсь поправиться, совсем выбился из графика. В тренажерный зал два дня не заходил и без пробежки сегодня. Плохо ты на меня влияешь, Катерина, – пошутил он.

И тут взгляд его упал на столовые приборы у нее на тарелке. Для женщины, не любящей рестораны, она неплохо знает этикет. Нож и вилка лежат параллельно, ручки сдвинуты вправо, на «четыре двадцать пять». Что для официанта является сигналом забрать тарелку, потому что клиент завтрак (или обед) закончил.

Любовь Геру ослепила, и он не обратил внимания на многие детали в ее поведении, которые указывали не только на знание этикета, но и на привычку жить на широкую ногу, отнюдь не бедно. Вчера, к примеру, она со знанием дела рассматривала его одежду.

«Случайность, – отмахнулся он, отводя взгляд от официанта, собирающего со стола посуду. – И с одеждой случайность. Откуда ей знать, сколько что стоит?»

Она поймала его взгляд и смутилась. Спросила виновато:

– Я что-то сделала не так?

– Нет, все в порядке.

– Я иногда бываю на переговорах, – начала оправдываться она. – Но всегда боюсь ошибиться. Не так положить столовые приборы, выпить воды не из того бокала.

– Все в порядке, – повторил он. – Не бери в голову.

Они поднялись из-за стола и направились к выходу.

«Я должен что-нибудь изобрести, – напряженно думал он. – Найти какой-то выход из создавшейся ситуации. И если мне на этот раз удастся выкрутиться, клянусь, я завяжу! Больше никаких краж. Никакого риска. Тихая, спокойная жизнь в доме с голубым бассейном, с любимой женой и обожаемыми детьми. А что, это мысль! Уехать с ней за границу...»

Он смотрел на нежную Катину шею с завитком светлых волос на выпирающем позвонке, и сердце сладко ныло. Неужели у них осталась всего одна ночь?

* * *

– Не нашли?

– Валентин Сергеевич...

– Что-о?!

– Извините. Я хотел сказать, Валерий Сергеевич, есть новости.

– Говорите, – процедил Громов сквозь зубы.

– Это касается убийства Северного. Похоже, они с Семеновой и в самом деле раньше не пересекались, но вот ее брат...

– Брат меня мало интересует, – отрезал он.

– Но именно у брата был мотив убить Северного. Понимаете, ситуация такая. Убили в доме у Семеновой, это установленный факт, а тело потом вывезли в лес. И убил кто-то из домашних, но как раз не факт, что она.

– Оружие нашли?

– Нет.

– Почему?

– Она не глупа. Спрятала где-то.

– Значит, надо найти тайник.

– Ее брат с Ильей Северным девчонку не поделил, Валерий Сергеевич. То есть Северный посчитал, что Костик Семенов полез в его огород. Они даже подрались.

– Очень интересно, – кисло сказал Валерий.

– Это произошло в ночном клубе.

– Пьяные были, что ли?

– Они оба не пьют. То есть Северный тоже не пил. А Семенов не пьет.

– Значит, колется.

– И не колется. Не кололся. Тьфу, запутали вы меня, Валерий Сергеевич! В общем, ни спиртным, ни наркотиками там не пахнет.

– Как же они тогда умудрились подраться, трезвые и необдолбанные?

– А что? Крепкие парни, Северный был отличным спортсменом. Когда увидел свою девчонку у Семенова на коленях, решил поставить того на место. Правда, говорят, они потом помирились.

– Так кто кому морду набил? – уточнил Валя.

– Северный Косте Семенову.

– Тогда да. Мотив. Но убивать за это глупо, тебе не кажется?

– Это пока только версия. Установлен факт знакомства Константина Семенова с Ильей Северным и их драки в ночном клубе. Может, Костя Семенов как раз и рассчитывал повесить убийство на сестру? Поэтому и действовал так смело.

– Что еще?

– Пока все.

– Ищите дальше.

– Есть.

– Их ищите. Семенову и Голицына.

– Есть!

Когда закрылась дверь, он рванул узел галстука. Ему было душно. Возникло ощущение, что он идет по минному полю. Эти двое, Семенова и Голицын, где-то заложили заряд. И Громов ждал, когда же мина рванет. Одно неосторожное движение, и...

Как потом оказалось, он не ошибся. Потому что проверка в музее дала ошеломляющий результат.

Саврасов. «Грачи прилетели»

Катя уехала в Москву. Провожали ее всем дружным коллективом: он и двое сотрудников ФСБ, которые вновь сели ему на хвост, как только они с Катей появились у гостиницы «Октябрьская». Голицыну показалось, что лица у них в этот момент стали счастливыми. Что ж, в жизни у каждого должен хоть раз случиться праздник.

А их с Катей праздник закончился. Накануне они весь день гуляли по Питеру, и он все говорил, говорил, говорил... А она большей частью молчала, и лицо у нее было грустное.

«Я подарю тебе весь мир», – хотелось сказать ему, а получалось, что только две ночи. И он говорил совсем не то, что собирался.

Ночь он сумел ей подарить такую, что она долго лежала, притихшая, полная новых ощущений и, как ему казалось, смотрела на него с благодарностью. На этот раз в нем было больше нежности, чем страсти, да и она стремилась дарить, а не брать. И она раскрылась вся, и принимала его в себя так, будто хотела оставить там навсегда.

И вот она уезжает. Двое «сопровождающих» стояли поодаль и нервно курили. Гера все никак не мог понять, отчего они так нервничают? Вот он я, Георгий Голицын, берите! Только ее оставьте в покое.

– Я тебе позвоню, – тихо сказала она.

– Да, как только приедешь. Пожалуйста.

И вдруг ему стало страшно. А что если она сейчас сядет в поезд и исчезнет? Навсегда. Сколько раз он сам так делал? Оставлял несуществующий адрес или номер телефона, принадлежащий кому-то другому. Сейчас он продиктовал Кате правильный номер, и она, как послушная девочка, занесла его в свой мобильник. Но ему все равно было страшно.

Сегодня днем он завез ее к себе в квартиру, чтобы она знала его питерский адрес. И, наплевав на жучки, целовался с ней до одури, до хрипов, до стонов, которые сотрясали их обоих. Они едва друг от друга оторвались. И вот она уезжает.

– Мне пора.

Он помог ей зайти в вагон. Проводница смотрела на них сочувственно.

– Я попрошусь в Москву в командировку, – сказал он на прощание. Вышло глупо.

Какая командировка? Ему не хотелось расставаться с ней ни на секунду.

– Я тоже чаще буду ездить в Питер, – пообещала она.

Слова ничего не значили. Он заметил, что у Кати губы дрожат. И сам изо всех сил стиснул зубы. Это чудовищная несправедливость. Он впервые встретил женщину, которую хотел видеть рядом с собой ежеминутно, ежесекундно, и вот она уезжает. Он боялся, что навсегда.

Раздался свисток, и вагон медленно поплыл. Вместе с ним от него уплывала и Катя. Она так и стояла в тамбуре.

– Я люблю тебя, – сказал он. Катя его не услышала, он это знал. Он сказал это себе.

Поезд уже ушел, а он по-прежнему стоял на перроне. В душе было пусто. Если бы можно было начать все сначала. Он представил их с Катей знакомство по-другому. Вот она приходит в музей, одна или с группой, неважно. Он рассказывает ей, и только ей про Левитана, который чуть не вызвал на дуэль Чехова, про гениального Федора Васильева, умершего в возрасте двадцати трех лет, про Крамского с Саврасовым, а она как зачарованная слушает. А когда все остальные уходят, остается. И говорит ему:

– Вы так замечательно рассказывали! Как вас зовут?

– Гера. А вас?

– Екатерина. Катя.

– Очень приятно, Катя. Могу я вас пригласить на прогулку по городу, раз уж вам так понравилось? Экскурсия будет только для вас.

– Да. Я согласна.

Через месяц они бы подали заявление в загс, больше бы он ей не дал на раздумье. Влюбил бы в себя ее так, что она перестала бы воспринимать реальность. А сейчас у него руки связаны. Он всю жизнь легко обманывал женщин, но не хотел обманывать Катю. Лучше отпустить.

Все могло быть по-другому.

«Мне надо идти, – спохватился он. – Надо узнать, что выявила проверка. Эксперты работают в музее третий день, и наверняка уже есть результаты».

Занятый своими мыслями, он даже не заметил, как двое «провожатых», услышав сигнал к отправлению поезда, заскочили в вагон. На выходе из здания вокзала его подхватили их питерские коллеги. Он шел, не оборачиваясь, давно привыкший к тому, что его ведут. Катя уехала, вот что было плохо. А все остальное...

Рабочий день уже заканчивался. В музее было тихо, но ему казалось, что все просто попрятались.