/ Language: Русский / Genre:sf_history,sf_horror, / Series: Роман-миссия

Белый крест

Наталья Иртенина

Революция 1917 г. так и не произошла из-за масштабного космического катаклизма, и после кровавого хаоса история человечества пошла по иному пути. К середине XXI века мир оказался полностью поделен между тремя сверхдержавами — Российской Империей, Американскими штатами под властью оккультных сект и азиатскими исламскими Соединенными Королевствами. В центре внимания спецслужб России оказался маленький ребенок, подвергшийся воздействию темных сил. За ним ведут охоту агенты заокеанской правящей секты, лидеры которой уверены в его мессианском предназначении. Перед службами стоит задача спасти ребенка от уготованной ему роли Антихриста. Слепым орудием борьбы цивилизаций становится также представитель искусственно выведенной в Штатах расы людей — голем, возомнивший себя сверхчеловеком. А из-за края земли, образовавшегося в результате катастрофы, за всем этим наблюдает Зверь…

Наталья Иртенина

БЕЛЫЙ КРЕСТ

Мы, люди ХХ века, знаем, что черта нет…

Л.Н.Гумилев. Этногенез и биосфера Земли. (Текст)

…но это не мешает ему быть.

Там же. (Подтекст)

роман

Пролог

Велик был и страшен год от Рождества Христова тысяча девятьсот семнадцатый. Был он обилен делами неправедными, событиями страшными и знамениями едва не библейскими, от Иоанна. И с особенной жутью пронеся над головами лютый звездопад, какому поразились даже астрономы. Шесть недель они не вылезали из-за своих телескопов, потирали руки в нетерпении усесться за ученые рассуждения. Когда же вылезли — рассуждать уж не пришлось.

Неизвестным космическим вихрем смыло не только звезды с небосклона, но и несколько тысяч городов с лица Земли, вместе с населением, сотни три островов и полуостровов, один континент и добрые куски южных материков. Точно какой-нибудь космический троглодит надкусил планету по самый тропик Козерога. Тогда и появился у Земли Край, на который, как в разведку, абы с кем не пойдешь. Да и не ходили. Не до географии стало. Даже астрономов-отшельников вынесло из уютных кабинетов и швырнуло на борьбу за выживание. Был голод, была кровь, было все. Астрологи пугали чудовищными гороскопами и новым столпотворением, но им никто не верил — они просто пытались спасти свой тонущий кораблик, продырявленное космическим дождем корыто. Скоро выяснилось, что им это все-таки удалось. Планета обзавелась восемью новыми лунами, и вместе со старой они пуще прежнего расчертили небо астрологическими таблицами. Астрономы же еще долго приходили в себя от потрясения и испытания естественным отбором.

Но все минует, и время, как голодный пес, зализывает чужие раны. После междуусобиц двадцатых, великих депрессий тридцатых и всемирной бойни пятидесятых того же века мир затих, успокоился и начал обустраиваться. К середине следующего столетия, году эдак 2047-му мало кто вспоминал о Катастрофе, разделившей время на Старую эпоху и Новую. И мало кто знал, что это такое — звезды в ночном небе.

Это был мирный и уютный год. Белое царство Ру, что лежит между Белым и Красным, Синим и Желтым морями, готовилось встречать летний Парад лун. Все пять малых и четыре больших луны будут несколько ночей шествовать над Империей, а потом опять разойдутся по своим немыслимым орбитам на полгода, до зимы. И никто не мог сказать, почему парады бывают только в небе Ру. Не увидишь их ни в разбросанных по свету землях Урантии, ни в Королевствах Уль-У. Даже в соседней стране Новых Самураев Парад заметен лишь краешком.

Каждый, кто имел возможность сравнивать, назвал бы это время на часах Империи полуденным. Тот, кто умел смотреть вглубь, добавил бы, что нынешний полдень не то четвертый, не то пятый в истории Ру. Считая с тех времен, когда царство ютилось между Белым морем и Уральским Камнем, не доставая даже до Черного.

Но полдень недолговечен. Как будто не выдерживает душа, и рвется нить накаливания, перегорает лампа, гаснет свет. Начинают шевелиться твари, ползающие во тьме. И тогда минувший полдень может оказаться последним. Луны упадут с неба. А звезды уже упали… Было ли то по Писанию, Творцу одному известно.

* * *

— Все-таки не понимаю. Разве Ньютон, Клаузиус, Оствальд, все остальные, кто описывал мир в терминах физики, были не правы?

На возвышенном берегу речки, похожей на дым, стелющийся по земле серовато-белой лентой, сидели двое. Один — совсем старик, с седой бородой и плешивой головой, другой — молодой, лет двадцати трех от роду. Оба смотрели на неведому зверушку, шествующую сквозь траву чуть вдалеке. На длинных, негнущихся ногах существо, похожее на птицу, пробиралось в сторону реки. При каждом шаге чуть наклонялось вперед, будто высматривало на земле ужин для себя. Но двое наблюдателей знали, что ничего оно не ищет, а питается вот уж три года одним воздухом. Иная подкормка металлической зверушке и не нужна.

— Они были правы, — ответил старик. — Они описывали свой мир. А наш, нынешний, — другой. Нужны новые Ньютоны, чтобы описать его устройство. Когда-то и я занимался этим. Потом моя дорога повернула в другую сторону. А теперь я стар и немощен.

— Но вы ближе многих к пониманию, — возразил молодой.

— Не наделяй меня всезнайством, прошу тебя. Мир изменился, физика шагнула в сторону метафизики, это все, что я знаю. Поменялись константы — такое уже было. По крайней мере однажды.

— Когда?

— В самом начале. Тогда на земле появились хищники. Хищные животные, хищные растения, хищная материя, хищные люди, затем — хищные вещи. Творение стало физикой, законами природы. Теперь — другое. Физика стала сказкой. Шапка-невидимка, сапоги-скороходы, ковер-самолет, скатерть-самобранка… пушка-аннигилятор. В этой сказке много страшного. А станет еще больше… Ты должен вернуться в мир. Здесь — не твое. Найди в сказке свое место.

— Истребителя трехголовых змеев? — натянуто улыбнулся молодой.

— Твое тело, руки и голова жаждут действия. Дай им это. Не отказывайся от себя.

— Вы предлагаете мне стать сказочным героем?

— Почему бы тебе им не стать? Многие об этом мечтают. Хотя, может, и не признаются себе. Но это просто — всего лишь выбрать нужную дорогу и идти по ней до конца. «Иго Мое легко» — ты помнишь?

Молодой поднял голову, глядя в небо. В ответе не было надобности. Он и сам уже решил вернуться. Только пока еще не сказал никому об этом.

В небе висело два солнца. Одно побольше, другое поменьше и не такое яркое. Постояв немного на месте, второе начало двигаться, приближаясь к земле.

Старик положил ладонь на руку молодого, который хотел было вскочить.

— Не вспугни ее.

— Что? — Молодой растерянно оглянулся на старика.

Над берегом, над речкой, смешиваясь с прозрачной дымкой, поплыл колокольный звон. Зверушка в траве остановилась, словно прислушиваясь, затем развернулась и пошагала в другую сторону, прочь от воды. Маленькое солнце тоже замерло на мгновенье. Оба человека, старый и молодой, поднялись с земли и пошли на зов. Огненный клубок в небе медленно потек вместе с рекой неведомо куда.

Часть I. Академия

ГЛАВА 1

Государь-император Михаил Владимирович был некрасив лицом, но это редко кто замечал. Недостаток он совершенно восполнял ясностью острого взгляда, умением жестом, позой, поворотом головы сказать более, чем словом, наконец, крепкой статью пятидесятилетнего мужчины, еще полного сил и готовности отдавать себя другим. Может быть, эта готовность и делала его хорошим самодержцем — более, чем что другое. И именно за нее можно было бы простить государю ошибки нынешнего царствования — если бы они были. Но в том-то и дело, что их не наблюдалось. Ни в верхах, при дворе и столичных салонах, ни в низах, у простолюдья, не находили, в чем упрекнуть нынешнего хозяина Белоземья. Разве что на окраинах, скученные китайцы, высокомерные ляхи, горячие, но ленивые турки силились изобрести жалобы на высочайшее имя — только ничего путного не выходило.

Получается просто идеальное какое-то царствование, размышлял Мурманцев, лежа в постели и глядя на портрет государя в полный рост. Портрет был небольшой, домашний и по ошибке повешен в спальне, вместо гостиной. Мурманцев не стал исправлять ошибку. Ему нравилось просыпаться под пристальным взглядом высочайшего куратора Императорской Рыцарской Белой Гвардии Академии. Этот взгляд как будто намекал на то, что недавнее прошение будет удовлетворено полностью и в самом скором времени. Государь запечатлен в парадном мундире Белой Гвардии — белоснежные китель и брюки, высокая белая фуражка с черным околышем, белые перчатки. Все из особой пылеотталкивающей ткани, чтобы не щеголять случайными пятнами грязи. Академия Белых Одежд — так ее называли вне стен. А внутри стен — Кадетский монастырь, еще с тех лет, когда академия была кадетским корпусом и увлекалась Лесковым.

Мурманцев повернул голову к спящей рядом жене. Осторожно убрал локон, упавший на румяную от сна щеку. Будить не стал — рано. Успеет еще навставаться на рассвете. Сейчас — отпуск, медовый месяц, приволье.

Так вот, об идеальном царствовании. Затишье — предвестник грозы. Обманчивое спокойствие вспухает изнутри хаосом бури, завываньем ветров. Сколько продлится эта безмятежная тишина?

Негромко хлопнула внизу дверь, шаркнули шаги. Полина, горничная, пришла ставить чайник, варить кофе для хозяина и чай для хозяйки. Завтрак принесут позже — из пансионной ресторации. Супруги сразу, как приехали, договорились, что столоваться будут отдельно, у себя. Зачем двоим светское общество в медовый месяц?

Мурманцев хотел уже вставать, как услышал стук. В дверь дома барабанили — негромко, но нетерпеливо, настойчиво. Что за пожар с утра пораньше, удивился он, накидывая шелковый халат и выходя из спальни. Стаси не проснулась — только перекатилась на опустевшую мужнюю половину, зарылась лицом в подушку.

Полина впустила торопыжку. Спускаясь по деревянной лестнице, Мурманцев слышал приглушенное «бу-бу-бу». Голос был незнаком. В интонациях, опять же, нетерпение.

— Что вам угодно? — окликнул он гостя сверху, как только тот появился в поле зрения — словно заразившись его торопливостью.

— Прошу покорнейше простить… э… мое внезапное вторжение. — Мужчина повернулся к Мурманцеву. С легким поклоном снял шляпу, какие носят обычно в деревне летом господские приказчики — почти плоскую, но с круто загнутыми по бокам узкими полями. — Извольте видеть, обстоятельства таковы, что… э… не терпят…

Он развел руками и удивленно посмотрел на шляпу, словно впервые держал ее в руках.

— Пока еще я ничего не вижу, — отозвался Мурманцев, недовольно разглядывая гостя. Однако и манеры у здешних приказчиков! Одет в шорты до колен, тонкую рубашку с короткими рукавами, бархатный жилет, коробочка телефона в кармане, на загорелых ногах сандалии с замшевыми ремешками. Мурманцев не любил щегольства в наемных работниках. Тем более голых волосатых ног прислуги. Впрочем, за весь месяц в пансионе это был первый такой франт. — Объяснитесь-ка, любезный, внятнее.

— Э… да. Дело вот в чем. — Шляпа была решительно отвергнута и перешла в руки Полины. — Позвольте представиться — здешний помещик Лутовкин. Павел Сергеич. Владелец этого пансиона. Э… к вам, господин Мурманцев, по безотлагательному делу…

Мурманцев куснул себя за кончик языка, поняв ошибку. Господин Лутовкин просто очень рассеянный человек. Или же его обстоятельства действительно таковы… гм, да… что и приказчичьей шляпе дозволяется обосноваться не на той голове.

— Павел Сергеич, душевно рад! — Мурманцев пошел гостю навстречу. — Вот уж месяц мы с женой дышим здесь воздухами, а с хозяином до сих пор не знакомы. Все управляющий да приказчики. Что ж вы не балуете вниманием отдыхающих ваших? Полина, неси-ка нам кофе в гостиную.

Лутовкин ответил на рукопожатие и отделался вздохом:

— Да все, знаете, дела, заботы. Гешефты, словом. Оглянуться некогда. Да тут еще уборочная. Я, извольте видеть, за своими крестьянами строго слежу. Да и как иначе. Я ж им как отец родной. Не доглядишь — в историю какую вляпают и себя, и меня заодно. Я ведь, собственно, к вам, сударь, для того и пришел.

Мурманцев увел гостя в комнаты. Полина звенела чашками, разливала из кофейника утреннюю горечь для бодрости духа и ясности ума.

— Вы уж извините, Павел Сергеич, вид мой — только с постели, гостей так рано не ждем. Жена еще и не вставала, — говорил Мурманцев, делая первый обжигающий глоток.

Лутовкин, тоже отхлебнув, замахал рукой:

— Господь с вами, Савва Андреич, это я с извинениями должен… Да ведь дело такое… — Он быстро, торопясь, опорожнил тремя глотками свою чашку и потянулся еще к кофейнику. В этот момент Мурманцев поверил, что господину Лутовкину в самом деле оглянуться некогда — очевидно, ставшая привычкой спешка не давала на это времени.

— По правде говоря, — начал он, — я не очень понял, что там случилось с вашими крестьянами и чем я могу помочь.

Павел Сергеевич, покрывшийся потом от двух взахлеб выпитых горячих чашек кофе, откинулся на спинку стула, достал из кармана шорт клетчатый платок и стал им обмахиваться.

— И жаркие же нынче погоды стоят. С утра раннего печет как в духовке. А с моей комплекцией из дому выйти не успеешь, как уже взопреешь.

Никакой такой особой комплекцией господин Лутовкин не отличался. Был чуть полноват, да и то можно списать на широкость в кости и не юношеский уже возраст. Ремень шорт подпирал едва намечающееся брюшко. А лицо скорее худое для такого тела. Бледность, не раскрашенная даже двумя чашками кофейной горечи, говорила о том, что господин Лутовкин за всеми своими гешефтами пренебрегает здоровьем… или о том, что крестьяне действительно «вляпали» его в пресерьезную историю.

Мурманцев ждал, неторопливо смакуя крепкий кофе без сахара.

— Я знаю, что вы сейчас не при исполнении, — вдруг выпалил Лутовкин, перестав махать своей тряпицей. — Но полиция этим делом заниматься не станет. То есть уже не стала. Заполнили формуляры, увезли тело в морг, кой-как осмотрели дом и сарай. Вскрытие, конечно, ничего нового не покажет. Делу венец, как говорится. Мужиков и допрашивать не стали — все ж ясно, куда яснее. А у меня, извольте видеть, кошки на душе. Когтями дерут. Чую я, — Павел Сергеич ударил себя в грудь платком, — на этом не кончится. Вот хоть режьте — не кончится. Раскопал он там что-то. Лихо раскопал. На свободе теперь лихо это гуляет. Боюсь я, Савва Андреич, — он навалился животом на стол и заглянул Мурманцеву в глаза, — на других перекинется. Мор пойдет. Вот так. Да. Помогите, сударь, Христом-Богом прошу.

— Так. — Мурманцев, внимательно выслушав, отставил чашку. — По порядку. Почему вы не обратитесь с официальной просьбой прислать к вам следователя Белой Гвардии?

— Сами ж знаете, Савва Андреич! Нужно подтверждение полиции. А наш Квасцов, извольте видеть, уперся рогом — чистый суицид и стечение обстоятельств, гвардейским здесь делать нечего. Подозрение у меня. — Лутовкин снова наклонился к Мурманцеву. — Покрывает он кого-то. Даже знаю кого.

— Кого?

— Полюбовницу свою. Он думает, никто ничего не видит. Дур-рак. Все видят — как он к своей ведьме ходит. У вас же это будет первая зацепка. Вот и не хочет он, чтоб здесь ваши стали дознаваться.

— Что, действительно ведьма? — Мурманцев поднял брови.

— Ведьма натуральная. Правда, не замечено за ней ничего такого. Из нынешних она — экстрасенсиха, прости, Господи. — Лутовкин широко перекрестился. — С печатью от Академии наук.

Мурманцев кивнул. Обычная практика среди чернокнижников и чародеев — получить свидетельство, что по заданию Академии наук занимаются научными экспериментами с тонкими энергиями, и регулярно отсылать отчеты. По этим отчетам велась какая-то статистика, и в самой Академии работало немало профессоров, защитившихся по теме «тонких взаимодействий». Белой Гвардии такое положение вещей было как кость в горле. Но наука в Империи обладала широкой автономией, сузить которую не могла пока даже Церковь.

Однако имелись и лазейки. Если до профессоров добраться трудно, то экстрасенсам приходилось жить с оглядкой. Иногда достаточно бывало и подозрения в растлении умов, чтобы лишить их неприкосновенного статуса «научных работников».

— Хорошо, — сказал Мурманцев. — А теперь, Павел Сергеич, попрошу подробнее про «труп» и «раскопал». Я что-то не вполне уловил суть.

Лутовкин налил себе еще кофе, но пить не стал. Принялся вздыхать и качать головой.

— Трагическая история. Извольте видеть, сударь, крепостной мой Иван Плоткин, работает у меня здесь на лодочной станции. Работал. Вы, может, и видели его. Серьезный, баловства за ним не водилось, и пил в меру. А с весны как шлея под хвост попала. В кладоискатели подался. Чуть не каждую ночь — туда, с лопатой и киркой.

— Куда?

— Ах, вы не знаете, верно. В наших краях, извольте видеть, местная легенда ходит. Уж полсотни лет ей. В начале царствования государя Владимира Романовича, после того как раздавили осиное гнездо при дворе, от Отступника оставшееся… кое-кто тогда бежать успел. А через здешние края, говорят, сам ближайший шептун Отступника пробирался на север, к морю. Там у него уж и корабль приготовлен был, за границу плыть.

— Да, я слышал эту историю. Вы хотите сказать, это здешние крестьяне повесили барона Чибиса?

— Наши, — с достоинством кивнул господин Лутовкин. — Отца моего мужички. Выследили супостата, встретили в леске. Что уж он там делал со своими гайдуками, только черт знает. Место, извольте видеть, очень нехорошее. Поганое, прямо сказать, место. Крестьяне-то его стороной обходят, а Чибиса занесло. Не иначе как черт и водил. А мужики у нас крепкие, не слабого десятка. Когда те возвратились на большак, окружили их, молодцев разоружили да повязали. Чибиса, не долго думая, вздернули на суку. Гайдуки же взмолились, откупиться хотели. Зарыли они-де в леске сундук здоровый. Что в сундуке, не ведают. Но, надо думать, богатство немереное. Было у супостата время скопить наворованное, под боком-то у Отступника. Мужики, про сундук услыхав, дурную славу леска мигом позабыли. Отправились выкапывать. Да не тут-то было. То ли гайдуки соврали, то ли места не нашли. Словом, подвесили обоих рядышком с хозяином. История знатная была, до столицы дошла. Но мужиков трогать не стали. Суд Божий свершился, да и дело с концом. А сундук у них в памяти крепко засел. С тех пор кто-нибудь да начинает там копать, помолясь и перекрестясь от нечистого. Ну а он пугает всяко. То огни там летают, то призраки белые ходят, то еще чего.

Павел Сергеич запил свой рассказ остывшим кофе, залпом осушив чашку.

— Что же откопал ваш Плоткин? — Мурманцева история заинтересовала.

Лутовкин покрутил головой.

— Никто не знает. Но что откопал — верно. Нечисть какую разбудил там. Извольте видеть: три недели назад его сын старший, мальчишка тринадцати лет, нырял в реку с обрыва и утонул. Когда вытащили — у него голова пробитая. А там дно гладкое, сроду никаких камней не водилось, я и сам в отрочестве баловался там. Схоронили его, а на девятый день жена Ванькина слегла. Да так слегла, сударь, что через день овдовел Плоткин. Острая почечная недостаточность. Сгорела как свечка тонкая. Меж тем на почки никогда не жаловалась. У меня врачи в больничке народной хорошие. А тут и младший Плоткина таять начал. Доктора руками только разводят. Ну а вчера утром Ваньку в сарае его нашли. С петлей на шее сняли. Вот такое лихо, сударь. Теперь дело за вами. Уж я надеюсь на вас, Савва Андреич, не бросьте в беде.

Мурманцев задумчиво и как будто невозмутимо гладил подбородок, но внутри у него все кипело. Еще ни разу ему не представлялся случай проверить и показать себя в настоящем деле. Да и не мог представиться — ординарный преподаватель Академии совсем не то, что офицер действующих частей Белой Гвардии. После пяти лет учебы Мурманцев подал заявление в ординатуру, потом еще три года вбивал науку в головы таких же курсантов, каким сам был недавно. А душа разрывалась на части. Одна половина звала на оперативный простор, другая удерживала в стенах alma mater — по причине, которая сейчас наверху сопела в подушку…

— Поразительная история, — донесся от дверей голос, и Мурманцев понял, что жена уже давно не сопит в подушку, а напротив, слушает их разговор. Стаси вошла в комнату, одетая в длинное, до полу, домашнее платье. — Савва, мы должны непременно участвовать в этом деле. Господин…

Павел Сергеич поспешно вскочил со стула, подлетел к ней и согнулся, целуя руку.

— Лутовкин. Здешний помещик. Павел Сергеич. Сударыня, с вашим благородным великодушием может сравниться только ваша чарующая красота.

— Моя жена, Анастасия Григорьевна.

— Господин Лутовкин, безусловно, делает нам честь, обращаясь за помощью, — продолжала Стаси, садясь за стол. Горничная налила ей чаю.

— Велите подавать завтрак?

— Павел Сергеич, не откажите принять участие в трапезе.

— Извольте, с нашим удовольствием. С утра, знаете ли, уже набегался, а во рту, считай, и крошки не было, все некогда…

И господин Лутовкин принялся жадно поглощать принесенные булочки с шоколадной глазурью, медовые сырники и консервированные персики, запивая все яблочным соком изготовления собственного плодоовощного заводика.

— Душа моя, — обратился Мурманцев к жене, — когда ты сказала «мы должны участвовать», ты ведь не имела в виду…

— Именно это я и имела в виду, Савушка. Ведь это прекрасная возможность… ты понимаешь, о чем я…

— Возможность интересно провести время? — предположил Мурманцев.

— Не притворяйся. Ты знаешь, что я поступила в Академию не потому, что мой отец ее директор. И не потому, что хотела приключений на свою голову.

— Я знаю. Это-то мне и не нравится. Моя воля, я бы запретил принимать женщин в Белогвардию. И тех, которые желают приключений, и тех, которые полагают в этой работе смысл жизни.

— Ты деспот, Савва Андреич. Предупреждаю — я буду бороться.

— О женщины! — вздохнул Мурманцев. — Не успеют выйти замуж, их уже тянет устроить революцию и реформировать семейный очаг.

— Да и ты, Савушка, до женитьбы не выказывал желания засадить меня в светелке за прялку. Павел Сергеич, что-то вы приуныли.

— Извольте видеть, Анастасия Григорьевна, я вовсе не имел намерения ввязывать в это лихое дело столь прелестное и хрупкое создание…

— И вы туда же! — рассердилась она. — Ах, Павел Сергеич, уж предоставьте мне самой оценивать степень моей хрупкости. В конце концов, я не выпускница института благородных девиц. Решено, Савва. Мы сейчас же идем в дом этого несчастного. Будем плясать от печки, как говорят в народе. Павел Сергеич, это далеко?

— В пяти верстах, — заторопился Лутовкин, подхватываясь. — Одна из моих деревенек, Даниловская. Усадьба моя там же рядом. А я вас и отвезу, и покажу, и мужиков посообразительней велю прислать…

— Родная моя, думаю, тебе лучше заняться опросом соседей. А в доме я сам посмотрю. Павел Сергеич, найдется ли здесь какое помещение?

— Непременно. Сейчас к старосте зайдем и устроим помещение для Анастасии Григорьевны. А я распоряжусь, чтоб людей по одному присылали. Вам уж немного подождать придется, сударыня, — рабочий день, кто в поле, кто на ферме.

Длинный шестиместный «Волжанин» Лутовкина, распугав кур с дороги, остановился возле аккуратного, недавно беленого домика с резными ставнями. Из-за штакетника за приезжими наблюдали два темных любопытных глаза. Мурманцев, выйдя из машины, огляделся. Вдоль улицы с обеих сторон стояли в ряд такие же, однотипные, только чуть поменьше, домишки, каждый крашеный в свой цвет, со своими узорами на наличниках и под крышей. Стайка босых мальчишек гоняла в пыли на поперечной улочке штопаный мяч. Где-то стучал топор. Громкоговоритель на столбе неподалеку передавал прогноз погоды. Густо пахло яблоками и чуть-чуть навозом. Мурманцев поморщился.

— Коська, — позвал Лутовкин любопытного наблюдателя, — а ну поди-ка сюда. Не бойсь, не бойсь, иди. Крестник мой, — объяснил он, — младший старосты, Михалыча.

Из- за забора вынырнул мальчуган лет шести, в шортах и майке, с ободранными коленками и леденцом на палочке во рту.

— Здрасьте, дядя Павел, — вытащив леденец, тоненько пробасил мальчик и воззрился на неведомых гостей.

— Батька дома?

— Дома, дядя Павел.

— Так беги и зови, чтоб встречал.

Коська убежал, сверкая голыми пятками. Лутовкин повел гостей к дому. Вдоль плиточной дорожки разрослась смородина. Кое-где еще висели последние ягоды. Госпожа Мурманцева украдкой сорвала несколько и с ладони отправила в рот. Скривила недовольную гримаску — смородина оказалась кислая.

— Воровство наказуемо, — нежно прошептал Мурманцев ей на ухо.

— Почему-то каждый раз хочется убеждаться в этом заново, — в тон ему ответила Стаси.

С крыльца уже спускался мужичок в пиджаке, надетом поверх майки, и парусиновых штанах.

— Доброго утречка хозяину и господам приезжим, — наклонил он голову. — С чем пожаловали, Пал Сергеич?

— Пожаловал я вот с чем, Егор. — Господин Лутовкин ухватил старосту за плечо и увел в сторону, под грушевые деревья.

Через минуту они возвратились.

— Сделаем, Пал Сергеич. Сейчас обзвоню и Вовку своего до поля пошлю. Прошу, господа, в дом. — Мужичок поклонился, приглашая. — Милости просим.

— Не сомневайтесь, Савва Андреич, людишки у нас грубы, но отзывчивы. А с таким ангелом сущим, как Анастасия Григорьевна, дело и вовсе на лад пойдет. Я бы и сам дознание провел, своими силами, да, извольте видеть, временем не располагаю. Сейчас вас до дома Плоткина довезу и по делам отправлюсь. А машину я вам другую пришлю тотчас.

Павел Сергеич достал из кармашка в жилете телефон, потыкал в кнопочки и сделал распоряжение.

— Вы уж без меня тут, Савва Андреич. В содействии людей будьте уверены. Когда закончите, прошу ко мне — отобедать, отдохнуть.

— А скажите, Павел Сергеич, далеко ли отсюда тот лесок с кладом легендарным?

— Верст шесть. Подъехать туда можно. Там дорога рядом проходит на Анисовку, тоже деревеньку мою. А по другую сторону речка, Мокша. Здесь любой вас дотуда проводит. Только в сам лесок не пойдут. Заколдованное там место. И вам не советую, сударь.

— Вы просили меня разобраться, что тут у вас происходит, — напомнил Мурманцев. — Так что леска нам не миновать.

— Так-то оно так, — вздохнул Лутовкин. — Только я намерен и вовсе обнести этот проклятый лес бетонным забором. Чтоб ни одна нога больше.

— А вырубить не пробовали? — то ли в шутку, то ли всерьез предложил Мурманцев.

Господин Лутовкин застыл, изумленный.

— Как можно! Это ж живая история! Преданья старины глубокой! Уездная достопримечательность! Мифопоэтическая картина мира! Решительно невозможно!

— Э-э, любезный Павел Сергеич, — Мурманцев покачал головой, — да вы, оказывается, полны предрассудков. Это в кабинетах хорошо любоваться мифопоэтической картиной мира и коллекционировать местные преданья. А у вас уже четверо крепостных отправились на тот свет из-за такой вот мифопоэзии.

— Пока только трое. — Лутовкин побледнел. — Так вы советуете…

— Пока еще я ничего не советую. А кстати, где находится младший ребенок Плоткина?

— В моем госпитале для крестьян. Думаете допросить? Вряд ли он что знает. Но, впрочем, попытайтесь. А вот и их дом.

Через час Мурманцев стоял возле присланного господином Лутовкиным открытого кабриолета. Задумчиво оглядывал яблони, протягивавшие из-за забора мелкие зеленые яблоки.

Осмотр дома и пристроек ничего не дал. Кроме неприятных ощущений в сарае, где повесился Плоткин, к делу не идущих. Скотину со двора уже свели, но двери не заколачивали. Никто не зарился на чужое добро, оставленное без присмотра. Крестьянские общины с ворами строги до жестокости. Но и без этого отсюда, скорее всего, никто не унес бы и старой тряпки — чтобы не перетащить к себе неведомое лихо, сгубившее семью лодочника. Крестьяне чересчур суеверны. Впрочем, и помещики в этом не отстают от них.

Если Плоткин что-то нашел в «заколдованном» лесу, оно должно быть где-то тут. Не сказать, что семья была зажиточной, но крестьянского барахла, подчас неизвестного Мурманцеву назначения, в доме хранилось много. Отыскать среди всего нечто постороннее, чужеродное, оказалось труднее, чем думалось поначалу. Обстучав пол и стены Мурманцев не нашел никаких потайных ниш. Переворошил тряпье в комодах, прощупал постели, открыл бачок в уборной. На кухне заглянул в шкафчики и духовую печь. Перетряхнул коробки с обувью.

Чувствовалось напряжение в затылке, и звенела внутри струна. Это было его первое дело. Неофициально — сейчас он вел следствие едва ли не как частное лицо. Частный сыщик, усмехнулся Мурманцев. Для ординарного преподавателя Академии Белой Гвардии почти незаконные действия. Впрочем, четверо жертв, среди них двое детей, — достаточное основание для немедленного вмешательства без оглядки на формальности.

Однако сказывалось отсутствие опыта. Не было того особого нюха, тренируемого годами практики, который подсказывал возможное решение загадки еще до того, как полностью высвечивались ее очертания. Мурманцеву не хватало информации.

И это напряжение в затылке… Что-то тяжелое давило на него в доме лодочника. Что-то здесь было не так.

Мурманцев подошел к завешенному красному углу и отдернул цветастую шторку. Впечатление резкое, внезапное, неприятное. Киот был пуст — без единой иконы. По неуместному здесь слою пыли Мурманцев определил, что убрали иконы не меньше месяца назад. «Эге, — сказал он себе. — А вот и ваше лихо, Павел Сергеич».

Он задернул шторку и вышел из дома. Постоял на крыльце. Прошелся взглядом по грядкам и деревьям. Внимание привлекли какие-то деревяшки позади собачьей будки. Он опустился перед ними на корточки, перевернул, уже зная, что увидит.

Изрезанные чем-то тупым домашние иконы. Мурманцев почувствовал отвращение. С самого начала он подозревал нечто в этом роде, но не предполагал, что безумие человеческое настолько сильно бьет по нервам. Он собрал останки икон и унес их от будки. Сложил на земле горкой, вернулся в дом, принес масло и спички. Огонь вспыхнул весело и тут же затрещал, посыпал искрами.

На улице его ждала машина с открытым верхом. Шофер любезничал с голоногой девкой у противоположного забора. Девка прыскала в кулак и украдкой взглядывала вдоль улицы. Заметив Мурманцева, низко наклонила голову и заспешила прочь. Парень в униформе и фуражке, из-под которой выбивались нестриженые кудри, вернулся к машине, сел за руль.

— Куда прикажете, барин?

Мурманцев посмотрел еще раз на дом, снова зацепил взглядом сквозь штакетник собачью будку. Пса в ней не было, сбежал или забрали добрые люди. На дорогу с ветки упало подгнившее яблоко и укатилось Мурманцеву под ноги.

— В крестьянский госпиталь.

Он сел в машину.

— Знал ли ты лодочника?

— Тут, барин, все знаются друг с дружкой. На то и деревня.

— Что говорят про него?

— Да много говорят. Что с нечистым стакнулся. Что детей и жену отдал ему за сундук с золотом. А еще говорят, что вызнал у ведьмы городской, как дух вызывать, и разговаривал с удавленником в Чертовом логове. Ну, с тем, который сундук зарыл.

— Чертово логово — это тот лесок с призраками?

— Он самый, — кивнул шофер. — Еще врут, будто видели Ваньку ночью. Будто вез на тележке домой ларь здоровый. Да я не верю в это. В сундук откопанный не верю.

— Почему?

Шофер помолчал, прежде чем ответить.

— Если что и было там закопано, давно в преисподню ушло. Еще когда барона того повесили, тогда и ушло. За ним следом, значит. Колдун был знатный этот черный барон. Слыхали, наверно, барин? Говаривали, он каждое воскресенье обедал зажаренными младенцами. А золото свое делал из их крови. Теперь сундук с этим золотом в аду у него на шее висит. Не разогнуться аспиду, кровь христианская не дает. А чертям так даже веселее баловать с ним.

Машина выехала из деревни. Дорога вела через сенокосное поле к холму чуть вдалеке. Пригорок венчало двухкорпусное трехэтажное здание со стоянкой для машин «Быстрой помощи». Народная больница обслуживала крестьян и наемных рабочих со всей сельской округи — из пяти деревень господина Лутовкина и еще трех-четырех, принадлежавших другим помещикам, победнее.

— Загубил Ванька малых своих ни за что, — заговорил снова шофер. — И сам неотпетый в землю теперь ляжет. А все через барона-душегуба. Длинные у него руки, видно, были, раз из пекла доставать может до живых. Приехали, барин. Вот она, больничка…

На широкой кровати мальчик казался соломинкой. Исхудавший, с серой кожей, огромными тусклыми глазами и сухими вспухшими губами. Доктор в архаичном пенсне витиевато объяснил Мурманцеву что-то насчет разрушенного обмена веществ и призрачного шанса на выздоровление. Ребенок был истощен и обезвожен. Священник уже соборовал и причастил его.

Мурманцев попросил оставить его наедине с мальчиком. Пододвинул к постели стул и сел. Ребенок безучастно мазнул по нему не сфокусированным взглядом. Мурманцев наклонился и сказал тихо:

— Малыш, ты можешь помочь мне. В доме твоего отца произошло что-то странное. Мне нужно понять что.

— Валька разбился, — едва ворочая распухшим языком, прошептал мальчик. — Мамка померла. Батя меня… побил.

— За что он тебя побил?

— Я Степку искал, собаку. Думал, в будке. А там не было. Убежал. Веревку сгрыз. — Он говорил медленно, хрипло, язык не столько помогал, сколько мешал. — Я сунул руку. А там такая штука. Будто ножик. Каменный. Батька увидел, стал ругаться. Отобрал и побил. Я испугался. Он иконы резать стал. Этой штукой. Мамка плакала. А он и ее побил. Сказал, что убьет. Чтобы не трогала иконы.

— Когда это было?

— Валька еще не помер когда.

— А после того ты видел эту вещь?

— Не. Батя спрятал.

— Можешь сказать куда?

Мальчик долго думал, закрыв глаза.

— Подоконник. Там мамка раньше деньги держала. Батя доставал оттуда что-то. Я видел.

— Хорошо, малыш. Ты очень помог мне. — Мурманцев поднялся.

— Дядя, — позвал ребенок. — А я скоро умру?

— Нет, малыш. Ты не умрешь.

Он вернулся к машине.

— Гони обратно, — велел шоферу. — К дому лодочника. Быстрее.

Машина рванула с места. Мурманцев в нетерпении барабанил пальцами по дверке, выбивая венгерский танец Брамса.

Складывалась интересная мозаика. Нехорошее место в лесу. Пропавший сундук с сокровищами. (А вот зачем удирающему за границу черному барону, ближайшему советнику царя-отступника, понадобилось прятать в землю золото? Не надеялся довезти или, наоборот, надеялся еще вернуться? Загадочная история.) Каменный нож, которым обезумевший лодочник осквернил образа.

Не раскопал ли Плоткин древнее капище, где какое-нибудь дремучее угрское племя приносило жертвы своим богам?

«Кабриолет» влетел в деревню, оставляя за собой кильватерную струю оседающей пыли. Брызнули в стороны испуганные бабы с вилами на плечах. Мужик на телеге едва успел прижать лошадь к обочине.

— Н-но, окаянная! — послышался сзади злой окрик. — Пшла, чего встала!

Два поворота, колодец с журавлем, сельская лавка, и они на месте.

…Утверди шаги мои на путях Твоих, да не колеблются стопы мои. К Тебе взываю я, ибо Ты услышишь меня, Боже… Обнажи меч и прегради путь преследующим меня; скажи душе моей: «Я — спасение твое!»…

Перекрестившись, Мурманцев спрыгнул в пыль дороги. Гнилое яблоко все еще лежало перед калиткой — колесом автомобиля раздавленное в грязную мокрую лепешку.

Ребенок не сказал, в каком подоконнике был устроен тайник. Чутье повело к тому, что возле красного угла в главной комнате. Цветущая герань в горшках липко пахла горечью. Мурманцев провел рукой снизу, над батареей отопления. Пальцы попали в длинную щель между стенкой и деревянной плиткой подоконника. Труха, пыль, паутина. Сверток. Туго втиснутый в щель, завернутый в тряпку предмет. Мурманцев вытащил его и перенес на стол. Развернул.

В самом деле нож. Никакого сомнения. Рыжевато-коричневое каменное лезвие затупилось и растрескалось, на одной стороне выбиты еле различимые знаки. В неровностях грубо выточенной рукояти еще оставалась земля. Возможно, ритуальный нож древних жрецов-волхвов.

Мурманцев аккуратно завернул его в тряпицу и вышел из дома. В машине открыл задний бардачок, положил находку туда.

— Так, говоришь, к ведьме городской ваш лодочник наведывался? — спросил он у шофера, откидываясь на спинку сиденья.

— А к ней, барин, кто только не наведывается, к Юльке-то. Бывает, что и наш брат ходит. Девки, к примеру. Не поделят парня, и к ней тайком друг от дружки бегут. Господа тоже, бывает, захаживают. Может, со скуки, а может, так, по надобности чего. Не знаю, врать не стану. Его высокоблагородие, начальник городской полиции, так и вовсе у Юльки ночевать удумали. Им, конечно, виднее. Может, засаду на кого устроили? — с деланной наивностью и напускным безразличием предположил парень. — Куда теперь-то поедем, барин?

— К старосте, — коротко ответил Мурманцев, хмуря брови.

Череда свидетелей, отобранных для допроса, наконец иссякла. Староста общины Ковалев стал потчевать Анастасию Григорьевну чаем из старинного, начищенного до блеска самовара. Сам же, сменив майку под пиджаком на красную рубаху, почтительно стоял в сторонке, у окна, и объяснял:

— Настоящий русский самовар, ваше сиятельство, — его ничем не заменишь. Это ведь такая вещь. Не вещь, а целое явление. Вот, скажем, электрический чайник — ни вида в нем, ни солидности, ни вкуса. Одна утилитарность. У меня их в доме аж две штуки. Но для гостей, особливо господского звания, всегда ставлю самовар. Уж самовар всем чайникам царь и господин. На небе Бог, на земле государь, а на столе, ваше сиятельство, завсегда самовар… А вот и супруг ваш возвернулся, — глядя сквозь прозрачную занавеску на окне, сообщил он.

— Ну, теперь, Егор Михалыч, придется вам и мужу моему отдельно живописать достоинства самовара, — откликнулась Анастасия Григорьевна, улыбаясь.

— Непременно, ваше сиятельство. — Староста с достоинством поклонился и пошел встречать гостя.

Но Мурманцев, войдя, от чая отказался. Отослал старосту и притворил дверь. Был озабочен и невесел.

— Вот что, — сказал он, садясь. — Отвезу-ка я тебя обратно домой.

— Я не поеду… — быстро возразила Стаси.

— Не спорь. — Он взял ее руку и поцеловал. — Поверь, тебе лучше не вмешиваться в эту историю. Ничего в ней нет хорошего.

— Но я уже вмешалась в нее.

— Я отвезу тебя домой, — повторил Мурманцев.

— Вы отстраняете меня от расследования, Савва Андреич?

— Считай, что так. В конце концов, я старше вас по званию, лейтенант Мурманцева.

— Могу я хотя бы узнать, чем вызваны ваши опасения за меня, господин подкапитан? — теребя салфетку, поинтересовалась Стаси.

— Вопрос не по существу. Родная моя, приказы вышестоящих не обсуждаются.

— Ты что-то обнаружил. И боишься за мою тонкую душевную организацию. — Стаси была догадливая женщина. — А может, просто не хочешь, чтобы я познакомилась с призраками Чертова логова?

— Я не хочу, чтобы ты вообще знакомилась с призраками.

— Ну что ж, — усмехнулась она. Измятая салфетка упала на стол. — Вряд ли и ты с ними встретишься. Они являются только по ночам.

— Вот и хорошо.

— Хоть это и глупо.

— Что именно?

— Бояться призраков на кладбище.

— Кладбище? Кто сказал — кладбище? — поразился Мурманцев.

— Ты так озабочен отправкой меня восвояси, что забыл спросить, что я узнала от здешних людей.

— И что же ты узнала, душа моя?

— Например, что лодочника за последний месяц несколько раз видели едущим на велосипеде в город. Тогда как раньше он пользовался только автобусом.

— Не хотел иметь попутчиков, — кивнул Мурманцев. — Все же не зря местное высокоблагородие опасалось за репутацию своей половой связи. Но меня больше интересует кладбище, — напомнил он.

— Это действительно интересно. Никто не знает, что было на том месте в старину и было ли вообще. Лес как лес. Но один крестьянин вспомнил, что давным-давно его дед рассказывал, как мальчишкой еще искал отбившуюся корову и забрел как раз туда. И что ты думаешь, он там увидел?

— Корову, танцующую на задних ногах?

Стаси покачала головой.

— Покойников. Призрачных мертвецов. Они всплывали из глубины земли, там, где были похоронены. И их было много. Лежали со сложенными руками, ногами строго на запад, некоторые с оружием — луки, мечи… А корову нашли на следующий день, недалеко оттуда. Мертвую. Толстый сук странным образом пропорол ей бок.

— Хм. Кладбище. — Мурманцев взял из миски пирог и откусил, размышляя вслух: — Кладбище? А не общий ли могильник? Не знаком я с древностями здешних краев. Массовых закланий как будто не должно было быть. Но ведь это всего лишь морок. Чем черт не шутит. А впрочем, это не имеет значения. Если хочешь, мы можем сейчас прогуляться туда.

— Заточение в светелке откладывается? — обрадовалась Стаси.

— Ровно на путешествие туда и обратно. — Мурманцев напустил на себя мужнюю строгость.

При свете дня зачарованное место выглядело заурядно, уныло и ничуть не походило на страшную сказку.

От дороги, прямой, но изрытой промоинами и ухабами, нужно было пройти вбок метров пятьсот. Тропинки здесь не водились, и Мурманцев собою прокладывал путь в густом подлеске. Границей Чертова логова считался внезапный переход от смешанного леса к сосняку. Здесь было тихо и сумеречно. Трава почти не росла. Среди опавших иголок попадались редкие кустики черники и малины. Стаси казалась разочарованной.

— Ты ожидала увидеть зловещий дремучий бор? — оглянувшись на жену, спросил Мурманцев.

— Как ты думаешь, — она не ответила, — эта малина не ядовитая?

— Можем опробовать на шофере, — весело предложил он.

— Или на кротах, — задумчиво произнесла Стаси.

— Что? Каких кротах?

Остановившись, она смотрела куда-то в сторону.

— Тех, что накопали эти кучи земли. Кроты-мутанты.

Мурманцев наконец увидел. Небольшие холмики между деревьями неподалеку. Располагались они в беспорядке, в котором проглядывала упрямая методичность. Мурманцев подошел ближе. Ямки были узкие, но глубокие.

— Боюсь, этот крот уже отведал здешней малинки.

— Лодочник?

— Он самый. Бедняга помешался на сундуке с золотом.

Они двинулись дальше. Скоро сосняк опять перешел в лиственный лес. Но кусты и молодые побеги здесь росли реже, а трава ниже. И неба было больше. Вырытые ямы лезли на глаза повсюду — безумный лодочник не жалел сил.

Возле древнего необъятного дуба начинался овраг. Земля внезапно обрывалась спуском. Словно змеи, клубились устрашающие корни.

— Смотри. Там, внизу.

— А это уже похоже на целую могилу.

Мурманцев стал спускаться.

Внизу, среди лопухов и дикой смородины, зиял настоящий археологический раскоп. Неровная яма с кровать размером и глубиной полтора метра. Присев на ее краю, Мурманцев взял горсть земли, пропустил между пальцами. Яма была безнадежно пуста.

— Может, он все-таки отыскал свой приз? — Стаси встала рядом.

— Вряд ли.

Мурманцев спрыгнул и поднял какой-то бугристый серый камешек.

— Посмотри-ка. — Он отдал камень жене.

Повертев его в руке, она посмотрела на Мурманцева.

— Кость?

— Полагаю, пяточная, — кивнул тот. — Очень старая. Он действительно раскопал могилу.

Мурманцев выбрался из ямы, взял кость и бросил на дно.

— Незачем тревожить мертвецов. Пойдем. Нужно возвращаться.

Они поднялись по склону и пошли обратно к дороге.

— Ты думаешь, этого несчастного и его семью убил мертвец? — спросила Стаси, отцепляя от брюк колючки репейника. — Разве они не были христианами?

Мурманцев не ответил. Только метров через полсотни заговорил:

— Давным-давно у некоторых язычников был интересный обычай. Существовали определенные сакральные запреты. Мир мертвых и мир живых должны были быть четко отделены друг от друга. Живым запрещалось праздное пребывание на территории мертвых. Для этого, когда закладывалось новое кладбище, назначали сторожа. Его убивали и закапывали в землю. В могилу клали оружие. Чаще всего то самое, которым был убит этот сторож. Его дух должен был охранять покой мертвых, отпугивать живых.

— Похоже, сторож этого кладбища исправно нес службу, — шутливо сказала Стаси. — Просто мастерски застращал местное население.

— Но вдруг является наш лодочник со своей безумной идеей и тревожит покой самого сторожа. Неудивительно, что служивый разгневался, — поддержал шутку муж.

— Ты не сказал, что нашел в доме лодочника. Орудие? Топор? Нож?

— Да, — коротко сказал Мурманцев. Небольшая часть правды при желании может заменить всю правду.

— Что ты сделаешь с ним?

— Выброшу. — Он пожал плечами.

— Его нельзя отдать в музей?

— А зачем? — И добавил: — Только не говори Лутовкину. Не то он углядит в этом покушение на культурное наследие.

Мурманцев отвез Стаси в пансион, сам же не медля отправился в город.

Уездный Ведищев вел свое существование в издревле привычном полусне. Ночью погружался в фонарное безмолвие. С рассвета наполнялся дремотным гулом. Звон трамваев, неспешно ползающих по улицам, кряхтенье фургонов, развозящих почту и продуктовый ассортимент, шелестенье степенной патриархальной торговли на рыночной площади. Затихающие отзвуки разговоров о погоде, здоровье, событиях в мире и о том, суров ли был нынче батюшка на исповеди. Словом, обыкновенная, не претендующая на столичные моды глубинка.

Мурманцев велел остановить возле дома, где жила «мадам экстрасенс». Шофера отпустил на обед в трактир по соседству. Сверток из бардачка прихватил с собой.

Доходный дом старинной, прошловековой постройки имел шесть этажей и три подъезда. Консьержей не было ни в одном. На третьем этаже на двери Мурманцев прочел медную потемневшую табличку:

МАДАМ ЮЛИЯ.

ЛИЦЕНЗИОННЫЙ ЭКСТРАСЕНС

ВЫСШЕЙ КАТЕГОРИИ.

МАСТЕР КОСМОЭНЕРГЕТИКИ И

ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬНОЙ МЕДИТАЦИИ.

ДУХОВНОЕ ЦЕЛИТЕЛЬСТВО, ЯСНОВИДЕНИЕ,

ГАРМОНИЗАЦИЯ ОТНОШЕНИЙ.

ЭКЗОРЦИЗМ. КОНСУЛЬТАЦИИ.

ПРИЕМ С 11 ДО 19 ЧАС.

ВЫХОДНОЙ — ПЯТНИЦА.

Мурманцев кисло поморщился и нажал кнопку звонка. Внутри зачирикала электрическая певчая птаха.

— Иду, иду! — пропел женский голос из-за двери. — Уже открываю!

Мадам Юлия оглядела Мурманцева с недоверчивым восторгом в густо подведенных глазах. На голове у нее было высоко наверчено полотенце.

— Мсье нуждается в услугах экстрасенса? — спросила она, манерно выпячивая губы вперед. — О, прошу вас!

Мурманцев вошел в квартиру.

— Хотя сегодня пятница и у меня не приемный день, — продолжала мадам Юлия с непонятной страстностью, — но вам я не могу отказать, мсье. Вы произвели на меня впечатление.

— Чем же, позвольте узнать? — сухо поинтересовался Мурманцев.

— О, этот твердый мужественный взгляд! Эта благородная строгость черт! Эти губы, скупые на улыбку! Вы — античный герой! И вам нужна помощь слабой женщины. Это так вдохновляет! Идемте же. Идемте!

Мадам Юлия схватила Мурманцева за руку и повела в комнаты.

— Как благородный человек вы не станете смущаться моим фриволите. Поверьте, единственное одеяние женщины, достойное вас, это ее совершенная нагота.

— Обойдемся пока менее достойным меня, — поспешно предложил Мурманцев, заметив, как сползает с плеча мадам ее халатик, черный в золотых драконах.

— Вы правы. Ах, как вы правы, мсье! — согласилась она, поправляя халат. — Это помешает делу.

Комната, в которую они вошли, была странной. Мурманцев удивленно озирался в поисках углов. Их не было. Круглое в периметре помещение с одним окном смотрелось как коробка из-под торта, взгляд изнутри. Тяжелые синие гардины скупо отмеривали сквозь небольшую щель дневной свет. По краям большого круглого стола посередине комнаты стояли два массивных пятисвечных канделябра. Свечи не горели.

Но, несмотря на полутьму, Мурманцев разгадал секрет комнаты. Углы скрывались за высокими, до самого потолка, ширмами, искусно закамуфлированными под стены.

— Садитесь к столу, мсье. Энергетика этой комнаты уникальна. Вы будете находиться в столбе светлой энергии, которая поможет раскрыть ваши супраментальные каналы.

Мадам Юлия зажгла по три свечи в каждом канделябре. Затем села напротив Мурманцева, посмотрела на него долгим загадочным взглядом, глубоко вздохнула три раза и произнесла:

— С чего мы начнем? Будущее, личностная коррекция, энергетическая подпитка? Духовное целительство? Приворот-отворот?

— Начнем мы вот с этого.

Мурманцев достал из кармана завернутый в тряпицу артефакт и положил на стол. Развернул.

Мадам Юлия громко выдохнула, в момент растеряв весь свой медиумический настрой.

— Вам знакома эта вещь?

— Впервые вижу, — резко, почти грубо ответила мадам экстрасенс.

— У меня другие сведения.

— Да кто вы такой? — Она сорвала с головы полотенце, тряхнула рассыпавшимися влажными волосами. Вскочила и принялась задувать свечи. — Что вам от меня нужно? Я специалист высокого класса. У меня свидетельство. Лицензия. В чем меня подозревают? Я вам не примитивная деревенская знахарка. Думаете, меня некому защитить? У меня есть покровители…

— Сядьте! — рявкнул Мурманцев.

Мадам Юлия упала на стул.

— С вашими покровителями мы разберемся. А вы, мадам, подозреваетесь в доведении до самоубийства крепостного Плоткина и прельщении его бесовством, повлекшим за собой смерть еще двух, а может, и трех, человек. И будет ли ваше участие в этом засчитано как прямое или косвенное, зависит от вашего желания или нежелания помогать следствию, — жестко отчеканил Мурманцев. — Вы меня хорошо поняли?

— Кто вы? — прошептала мадам Юлия с широко раскрытыми страдающими глазами.

Мурманцев встал, подошел к окну и отдернул гардины. Свет ворвался в комнату.

— Белая Гвардия. Подкапитан Мурманцев. — Удостоверения у него с собой не было, но мадам Юлии оно и не потребовалось. Видимо, раскрывшиеся супраментальные каналы Мурманцева свидетельствовали сами за себя.

— Я ни в чем не виновата. Я ни до чего его не доводила.

Мадам Юлия съежилась на стуле и смотрела потерянно. Мурманцев понял, что ей хорошо известно о постулате «презумпции виновности» в отношении разного рода экстрасенсов с лицензиями и без оных.

— Рассказывайте, — коротко велел он, усаживаясь напротив.

— Можно я закурю? — жалобно попросила мадам.

— Курите.

Мадам Юлия подошла к секретеру, вытащила сигарету из пачки, нервно прикурила и вернулась к столу.

— Этот крестьянин пришел около месяца назад. Сказал, что нужна консультация. Даже предложил вступить в долю.

— Вы согласились?

— Он настаивал, что по-другому расплатиться за услуги не может. Я сказала ему, что он должен сделать.

— Что?

— Найти какую-нибудь вещь в том месте. Там хоронили людей. Очень давно. И в земле должно быть много предметов.

— Вы знали, что это древнее кладбище?

— Мне не трудно это знать. В том месте аномальная энергетика. Я чувствую ее даже на расстоянии. Там нет христианских захоронений.

— Плоткин принес вам эту вещь. Дальше?

— Я настроила энергетику вещи на его псиполе. Все, что уходит в землю, прорастает тонкими, невидимыми корнями. Зарытые предметы сплетаются друг с другом этими корнями. Они знают друг о друге. Вещь должна была привести его к желаемому. Но не сразу. Энергетическая связь должна окрепнуть. Вещь необходимо держать поблизости, чтобы она заработала.

— При этом не должно быть никаких посторонних влияний? — жестко допытывался Мурманцев — То, что он сделал с иконами, — ваша рекомендация?

Мадам Юлия вздрогнула и поперхнулась дымом.

— Просто убрать. Нужно было просто убрать, — залепетала она, кашляя. — Я не знаю, что он с ними сделал. Я не отвечаю за это.

— А эти иконы? — Мурманцев направил палец на киот возле окна. Иконы, лампады, свечи, подсвечники, кресты, ладанки, пасхальные яйца, амулеты и обереги, аккуратные пучки травы — слишком много всего, чтобы не казаться декорацией. — Для чего они здесь? Не мешают они вашим супраментальным медитациям? А может быть, под верхним слоем гнусь намалевана? А в ладанках сушеные пауки?

— Не губите, — в полуобморочном состоянии выдохнула мадам Юлия.

Мурманцев встал, уперся кулаками в стол, нависнув над ней.

— Не губить? — процедил он сквозь зубы. — Я был сегодня в больнице. Там умирает ребенок. Еще трое уже мертвы. Плоткин наложил на себя руки и будет гореть в аду. Не губить тебя, ведьма, чтобы ты продолжала совращать людей, сеять заразу?

— Я не хотела, не хотела, не хотела, — забормотала женщина, умоляюще глядя на него. — Что со мной сделают? Каторга? Монастырь?

— Это не моя компетенция. Но никакая Академия наук вам теперь не поможет.

Мурманцев завернул нож и убрал в карман.

— Дайте мне ваш паспорт и лицензию.

Мадам Юлия медленно поднялась и вышла из комнаты. Вернулась почти сразу, дрожащей рукой протягивая документы. Мурманцев пробежал глазами бумагу, пролистнул паспорт.

— Я забираю это. Отныне вам запрещено принимать клиентов, независимо от того, как это называется — консультации или что иное. Документы я передам кому следует. С этой минуты считайте себя под арестом. Позже к вам придут с ордером. И не делайте попыток скрыться. Вас найдут в любом случае.

На лестничной площадке он задержался, чтобы выдрать с мясом из двери медную табличку.

— Обратно, барин? — спросил шофер, глядя сытыми веселыми глазами в водительское зеркало.

— Нет. Езжай-ка к церкви.

«Не знаю, что такое супраментальные каналы, — размышлял он, — но если они раскрылись, надо бы их захлопнуть».

— А после в полицейскую управу.

Отобедать у господина Лутовкина в этот день не удалось. Но к ужину тот ждал их с широкими объятьями хлебосольного русского помещика, любящего кутнуть. На стол были выставлены деликатесы из южных и восточных наместничеств, музыканты трудились, услаждая слух, семейство Лутовкина — хозяйка и три розовощекие дочки — демонстрировали наряды, двухэтажный особняк пылал светом, как пламенем пожара. Гостей созвали со всей округи совершенно без повода.

Мурманцев был представлен как герой дня, Стаси — как отважнейшая в мире женщина, верная подруга Белого Рыцаря. Их забросали восхищенными просьбами поведать страшную историю лодочника. Сдобренный зловещими подробностями рассказ (с некоторыми купюрами) то и дело прерывался репликами с мест. «Ах, подумать только!», «Какой прекрасный сюжет для готической баллады!», «Языческое кладбище, хм, вот так штука», «Я до ужаса боюсь ведьм. Правда ли, что они могут выпускать из глаз лазерные лучи?», «А ведь я давно предлагал выжечь это поганое место» и «Вы не думаете, что колдунья специально подговорила мужика откопать мертвеца? Теперь наверняка начнется мор».

— Нет, господа, — сказал Мурманцев. — Мор не начнется. Вы же образованные люди. Это крестьяне невежественные верят во всесилие ведьм и боятся порчи. Но вы-то! Не язычники же мы, в конце концов, чтобы дарить бесам свой страх. И выжигать лес не нужно. Да и бетоном обносить тоже. Есть более простой способ. Павел Сергеич, уведомьте завтра с утра местный клир. Нужно будет отслужить там молебен, освятить землю. Удивляюсь, как вам раньше не пришло это в голову. Или, опять же, не решались покуситься на мифопоэзию?

— Каюсь, Савва Андреич, — вздохнул господин Лутовкин. — Извольте видеть, уж так сроднились мы с нашим… так сказать… культурным ландшафтом… Боюсь, нам будет не хватать этой вот изюминки.

— Это вы чертей, балующих там, изюминкой называете? Вот уж не предполагал, что вы станете по ним скучать, Павел Сергеич!

— По чертям-то? — хохотнул кто-то из гостей. — А по Юльке-экстрасенсихе точно будет. Кое-кто. Скучать. Это беспременно.

— Да уж, — подхватил другой. — Как говорится, черти отдельно, ведьмы отдельно.

На том лодочника оставили в покое, и разговор перетек в другое русло. Мурманцев сделался задумчив и даже не разбирал вкуса подаваемых блюд. Сосед Анастасии Григорьевны, местный промышленник и однофамилец тестя Мурманцева, пытался с ее помощью обнаружить родственные связи. Кое-кто уже заговаривал о танцах. Шторы колыхались от вечерней свежести, прокрадывающейся в дом через раскрытые окна. Мурманцев подошел к одному, оперся о подоконник. Над сияющей, как елочный фонарик, усадьбой стелилось черное бесприютное небо. Закат был безоблачный, но ни одна луна не взошла. Мурманцеву отчего-то стало тоскливо. Он прислушался к разговорам.

— …подыскать невесту наследнику Константину…

— …читали ли вы последнее сочинение этого иудея-всезнайки, Еллера? Просто возмутительно. И как такое пропускает цензура!

— Да разве он иудей? Обыкновенный безбожник… Впрочем, это одно и то же… Вся его литературная слава — бесстыдная реклама издателей…

— …планировали поездку в Урантийские Штаты. Уже и с туристической конторой связались. Но там сейчас такая нервная политическая обстановка… эти выборы первого лица. Удивляюсь, как им не надоест вся эта тараканья кутерьма…

— …мой прадед, конный заводчик Мирский, Лука Степаныч, обосновался в этих краях. А он был двоюродный брат того самого Мирского, который возглавлял Отделение политической полиции…

— …извольте видеть, революция семнадцатого года была единственным средством вымести всю либеральную и революционную грязь из Империи. Подобное, как говорится, подобным…

— …вам не кажется, что лунный парад в этом году запаздывает? Нет?…

— …согласитесь, новое прикрепление крестьян к земле после реставрации монархии было разумнейшим шагом. Равно как и возвращение земли помещикам. При том крестьяне остались лично свободными, принадлежа земле, а не владельцу земли. В этом, знаете, есть высшая гармония…

Мурманцев подошел к жене.

— Савва, что с тобой? Ты бледен…

— Все в порядке. Сударь, вы позволите похитить у вас мою супругу? — обратился он к промышленнику, восстанавливавшему генеалогическое древо Мирских. — К сожалению, нам пора.

— Но, сударыня, мы еще не обнаружили общего фамильного корня…

Мурманцев уже раскланивался с хозяином дома. Стаси натянуто улыбалась, не понимая спешки.

— Савва Андреич, Анастасия Григорьевна, душевно рад был свести с вами доброе знакомство. Надеюсь, мы еще свидимся. Мой человек отвезет вас…

— Боже мой, зачем ты пугаешь меня?! — спросила Стаси, поворачиваясь к мужу, когда за ними закрылась дверь пансионного коттеджа.

Не отвечая, он обнял ее, прижал к себе.

— Прости, прости, прости. Я веду себя как мальчишка. — Он целовал ее, быстро, жадно, нетерпеливо. — Все еще не могу поверить, что ты моя… Отчего-то мне представилось, что это наш с тобой последний день. Я даже испугался. Пожалуйста, милая, родная, любимая, сделай так, чтобы я забыл об этом страхе. Мне немедленно нужна вся ты.

Он подхватил ее на руки и понес наверх.

— И все-таки вы что-то скрываете, господин Белый Рыцарь, — грустно улыбнулась она.

— Скрываю, — кивнул Мурманцев. — Истинный масштаб моего эгоистического желания обладать тобой.

— Вернее, искать во мне утешения. Это не так уж эгоистично. Пожалуй, я проявлю милосердие.

Его разбудил удар сердца — внутренний будильник. Он протянул руку и взял с этажерки часы с подсветкой. Половина второго. Прислушался к дыханию жены. Она спала. Только бы не проснулась.

Он намеренно утомил ее, медленно разжигая костер ответной жажды и лукаво не спеша погасить его. Простынь влажным комом лежала между ними.

Она не слышала, как он встал, собрал с пола одежду и вышел из спальни. Сам Мурманцев при необходимости довольствовался короткими промежутками сна. Научился этому в монастыре. Здоровый человек при правильном подходе может спать полтора-два часа в сутки без всякого вреда для себя. Освобождается уйма времени, которое можно употребить на что-то более полезное, чем просмотр снов.

Он оделся на лестнице, спустился и выскользнул из дома. Выкатил из-под летнего навеса велосипед. К рулю пристегнул ручной фонарь.

Предстояла прогулка длиной в десяток верст. Столько же обратно. И чем быстрее, тем лучше. В небе по-прежнему ни луны.

Одинокий ночной велосипедист мчался по гладкому покрытию дороги. Единственными попутчиками были фонари, светившие умиротворенно и почти уютно. Быстро промелькнула деревня. Гавкнул пес, петух затянул пробную хриплую руладу. Еще через версту путник свернул на полузаброшенный проселочный большак. Здесь фонарей не было, и Мурманцев зажег свой. Сноп света, дрожа и прыгая, выхватывал три десятка метров дороги впереди. Лес по сторонам вздымался черными крепостными стенами.

Ориентир он приметил днем. Груда битого кирпича, безобразно сваленная в траву каким-то нерадивым мужиком. Подтащил к ней велосипед, снял фонарь, заметил направление по компасу.

В глухой лесной тьме гукала сова. Днем здесь было парко и душно. Стоячий воздух облеплял будто мокрой ватой. Сейчас эта вата превратилась в теплую простыню. Но в давящей сверху темноте до Чертова логова он продирался по кустам в два раза медленнее. Когда пошел сосняк, ему показалось, что накопанных лодочником ям стало много больше. Они попадались чуть не на каждом шагу и норовили незаметно подвернуться под ногу. А сова теперь точно следила за ним, ухая над самой макушкой. Мурманцев остановился, прислушался. Кто-то мягко ступал по сосновым иголкам позади. Несколько шагов — и замер, затаился. Мурманцев стремительно развернулся, выбрасывая вперед руку с фонарем. Широкими мазками свет ложился на темное полотнище леса. Никого. Ничего. Он пошел дальше, отгоняя морок.

…Прибежище и защита моя, Бог мой, на которого я уповаю. Щит и ограждение — истина Его. Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень…

Впереди возникло свечение. Яркое, локализованное, движущееся. Мурманцев, затаив дыхание, взял в сторону, желая обойти его. Но сияющее нечто шло по своим делам и посторонними не интересовалось. Мурманцев прибавил шагу. Сосняк кончился. Трава под ногами о чем-то шептала, а может быть, залетевший случайно ветер пробирался по ней тайком.

Луч фонаря уткнулся в необъятный ствол дуба. Мурманцев встал на краю намытого дождями оврага. Он казался глубже, чем днем. Разверстая яма на дне была похожа на вскрытый саркофаг. Мурманцев сделал вниз шаг, второй. Вдруг почувствовал под ногой, упершейся в бугристый корень, упругое шевеление. Будто наступил на толстую змею, резиновую тварь, и та в негодовании пыталась выползти из-под него. Эмоции сработали быстрее рассудка. Омерзение бросило его в сторону прежде, чем вторая нога нашла опору. Он полетел вниз, успев подумать, что сейчас сломает шею. Но несколько кувырков с подскакиванием в воздух выбили из него все мысли. Последний был особенно эффектен. Перевернувшись через голову, Мурманцев ласточкой ухнул в яму, жестко приземлился на спину и на мгновенье потерял сознание.

…Не будь безмолвен для меня, чтобы при безмолвии Твоем я не уподобился нисходящим в могилу…

В чувство его привело дикое ощущение. В спину начало что-то давить, бока сжало тисками, в затылок уперлось нечто жесткое. Одна рука была в кольце захвата, второй Мурманцев пытался освободиться. Его сжимало все сильнее. Он нащупал на животе то, чужеродное, что держало его, и стал отдирать от себя. Ужас проник в душу. Это были руки человека. Руки мертвого человека. Кости скелета.

Над ухом клацнула челюсть. В яме было смрадно и черным-черно. Фонарь остался наверху. Мурманцев уперся ногами в землю, напружинился и ударил затылком мертвую голову. Локтем свободной руки остервенело колошматил по сухим ребрам под собой. Встать он не мог. Скелет будто цепями приковал его к земле.

Потом земля начала падать на лицо. Стены ямы стали осыпаться с тихим кладбищенским шорохом. Мурманцев извивался, лягался и до одури, до звона в мозгах бил головой по черепу мертвеца. Скелету все это было нипочем.

Тогда Мурманцев прекратил выдираться из могильных объятий и посмотрел в небо. «Так не бывает, — спокойно, отрешенно подумал он. — Это только морок». Внезапно над ямой появилось свечение. То самое, движущееся. Огненный шар завис над Мурманцевым, на миг ослепив его. Потом стал медленно спускаться. В могиле сделалось светло, как в присутственном месте. Сквозь яркое сияние Мурманцев разглядел, что края ямы поднимаются, точно растут. Мертвец уходил в землю и тянул его с собой. А сверху на него невесомо падала шаровая молния.

Она подошла почти вплотную. К самому лицу. Он чувствовал ее жар. А она будто прислушивалась к нему.

…Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится. Ибо ты сказал: «Господь — упование мое»…

Огненный шар взмыл и исчез за краем могилы. Полыхнул отсвет молнии, раздался треск, полетели искры, и яма наполнилась громким шелестом. Мурманцев схватился за ветку упавшего дерева, протянутую ему как рука утопающему. Она была достаточно толстой и прочной, чтобы выдержать его.

«Защищу его, потому что он познал имя Мое. Воззовет ко Мне, и услышу его. И явлю ему спасение Мое».

Хватка, держащая его, слабела. Он выдернул занемевшую вторую руку и потащил себя наверх, перехватывая ветку. Полностью освободившись, с силой лягнул скелет, взобрался на ствол, лежащий поперек ямы. В пяти метрах от нее на рухнувшем дереве плясал огонь, быстро подбираясь к кроне. Из земли торчал короткий обугленный пенек.

Мурманцев вытер рукавом лицо. Пот смешался с землей и кровью. На зубах скрипел песок.

Отплевываясь, он дохромал до фонаря. Потом вернулся к яме. Сквозь набившуюся березовую листву было видно, что там ничего нет. Никаких скелетов.

Из куртки он достал холодное оружие древних людей и бросил вниз. Ногой ссыпал часть выкопанной земли, похоронив артефакт.

…Ты вывел из ада душу мою и оживил меня, чтобы я не сошел в могилу…

Выбравшись из оврага, Мурманцев упал в траву возле дуба. Проверил, дрожат ли руки. Руки не дрожали. Ну, может, чуточку. Посмотрел на часы. Почти четыре. Спросил себя, чего ради понесся сюда ночью, тайком. Как мальчишка, которому приспичило доказывать храбрость.

Ему двадцать семь лет, и он до сих пор не научился объяснять себе мотивы своих поступков. Это плохо. Никуда не годится. Логика импульсивности просчитывается легче всего. Это делает тебя предсказуемым в глазах тех, кто умеет видеть человеческие слабости и играть на них. А значит, уязвимым. Непригодным для дела, которому Мурманцев хотел отдать себя.

В конце учебного года он подал прошение на имя высочайшего куратора Академии о переводе на действительную службу, в разведывательный корпус.

Но объяснение ночной прогулки все же существовало. Дурацкое в общем-то объяснение. Никому, даже жене, Мурманцев не стал бы говорить это.

Очень хотелось увидеть своими глазами нечисть и показать ей кузькину мать.

Впрочем, если брать самую суть, Белая Гвардия тем и занималась — борясь с врагами веры и отечества, посрамляла врага рода человеческого.

А поплатился за самонадеянность. Сказано же — не искушай.

Обратный путь был проделан словно в забытьи. Нечувствительно выбрался из леса. Не заметил, как над горизонтом всплыли три полные малые луны. Багровый Марс, серо-мглистый Плутон и желтый Меркурий окрасили ночь в оранжево-пурпурные тона. Перед глазами стоял огненный шар из колдовского леса. В яме он подошел так близко, что мог заживо спалить. Вспоминая тот момент, Мурманцев подумал: больше всего это было похоже на любопытство. Ощущение, что шар живой, в отличие, например, от скелета с его мертвой хваткой и клацающей челюстью, казалось реальным до неправдоподобия. Одно дело, когда что-то мстится в обстоятельствах, не располагающих к трезвому размышлению. Совсем другое — когда рассудок упрямо настаивает на том, что привидевшееся — не привиделось. Что шаровая молния — существо. Более того, обладающее душой.

Объяснить это было трудно, и Мурманцев велел себе забыть.

…И не введи нас во искушение…

Он прокрался в дом и заперся в ванной. Измазанную землей одежду спрятал подальше. Но на вымытом лице сияла неопровержимая улика — вспухшая ссадина посреди лба. Падением с кровати такое вряд ли объяснишь. Как минимум с лестницы.

В спальне было темно и тихо. Мурманцев хотел уже забраться в постель, но вдруг насторожился. Включил свет. Кровать в живописном хаосе. Любимая жена отсутствует.

Обыскав все, он нашел ее на веранде, выходящей в сад. Закутанная в накидку, Стаси сидела на ступеньке и смотрела в небо. Мурманцев остановился позади. Смотреть было на что. Над миром выстроились чуть неровной вереницей, растянувшись от края до края земли, девять круглолицых красавиц. Четыре больших и пять малых, в цветовой гамме от белого и голубого до ржаво-коричневого, от Меркурия до Нептуна. Начинался летний Парад лун.

— Никогда не могу досыта наглядеться на это волшебство, — завороженно произнесла Стаси.

Мурманцев сел подле нее.

— Какие силы создали этот лунный танец? — тихо продолжала она. — Наверное, те же, что когда-нибудь остановят его.

— Когда это случится, скорее всего, Белоземье тоже погибнет. Силы природы и истории связаны друг с другом. Подобное уже было.

— Но Ру тогда не погибла. Наоборот…

— Наоборот, родилась, — возразил он. — А до того была совсем другая страна. И совсем другой мир. В нем были звезды и одна-единственная луна.

— Это был странный мир. Наверное, по-своему красивый. Люди, жившие тогда, должны были испытать смертельный ужас, когда рождался новый мир.

— Лунный ужас, — проговорил Мурманцев. — Так и было. Многие умирали — просто от страха. Они были уверены, что настал конец света. Им казалось, что луны падают на землю, потому что с каждым днем они становились все больше. А раньше они были как звезды.

— Что у тебя с лицом?

— Вышел погулять и споткнулся в темноте.

— А эта темнота называется не Чертовым логовом?

— Мм… может быть. Право, я не заметил.

— Не заговаривай мне зубы, Савва Андреич. Я еще днем догадалась, что ты собираешься наведаться туда в одиночестве.

Мурманцев виновато потерся щекой о ее плечо.

— Я недостоин столь умной и проницательной жены. Казни меня.

Стаси поднялась.

— Казнь будет немедленной и ужасной. Только чур не жаловаться. Пойдем.

Она увела его в гостиную и принесла аптечку. Достала йод и заживляющий пластырь.

— Ой-ой-ой! — взмолился Мурманцев. — Только не это! Пощады!

— Даже и не проси.

Храм был большой, просторный — на две деревни и поселок при пансионе, а также сам пансион. После литургии, Мурманцев, оставив жену в обществе пансионных дам, отправился искать настоятеля отца Василия. Он решил сам, не передоверяя дело спешливому Лутовкину, обговорить с местным священством вопрос о молебне на древнем кладбище.

Отец Василий, маленький старичок с лысинкой и редкой седой бороденкой, услыхав про кладбище, долго в сомнениях качал головой. Мурманцев настаивал. Наконец сошлись на том, что освящать языческие захоронения нет надобности. Только отслужить водосвятный молебен и окропить землю, чтобы лишить обосновавшихся там нечистых пристанища. Договорились на завтра.

У коттеджа Мурманцевых нагнал мальчишка-рассыльный. Вручил письмо и ускакал.

— Из Академии, — волнуясь, сообщил Мурманцев жене и вскрыл конверт. Быстро пробежал глазами. — Меня отзывают из отпуска. Странно. Извещение не официальное. Лично от директора.

— Ничего странного, — возразила Стаси. — Ты все-таки его зять.

— Но тебя вызывают тоже. Почему? Ты ведь еще не получила распределения. И отсрочка твоя не закончилась.

— Ах, какие мы недогадливые, — поддразнила Стаси. — Ты обет давал? Муж и жена плоть едина. Потому и вызывают. Чтобы у меня не было соблазна остаться в этой благословенной глухомани еще на пару неделек. — Она упала на подушки дивана и блаженно закрыла глаза. — Странно другое.

— Что?

— То, что твой «брачный заговор» против меня увенчался успехом. Ты ведь не довел его до конца. И до сих пор не рассказал мне, как собирался в итоге достичь цели.

— Ну, это просто.

— Неужели?

— Да. Я бы предложил тебе помощь в расследовании. Ты бы, конечно, стала отрицать, что имеет место именно заговор, а не что иное…

— Ох, знаю, знаю. Магия отвергнутого слова и все такое…

— Вот именно. И вдобавок девичья гордость. Но я был бы настойчив. В конце концов ты бы согласилась. А дальше уже дело техники, не составляющее труда для аса конспирологии, каковым я, несомненно, являюсь…

— Хвастунишка.

— Постепенно я бы внушил тебе мысль подозревать меня — так, будто ты сама до этого додумалась.

— И, по-твоему, я в итоге должна была влюбиться в тебя — в изощренного заговорщика, плетущего сети против невинных девиц, погрязшего в безответной любви?

— Конечно!

— Если хочешь знать — я влюблялась много раз и во многих. Но никогда — таким кривым путем.

— Кривым? Хочешь сказать, что не любишь меня? — Мурманцев изобразил лицом разочарованное изумление.

— Я немножко спрямила твою математическую траекторию, — улыбнулась она. — А все-таки, зачем тебе понадобилось умножать два на два логарифмическим способом?

Мурманцев грохнулся на колени и прижал руки к груди.

— От избытка чувств! — И добавил, ухмыляясь: — А кроме того, мне посоветовал это твой отец.

— Ах да!

— Да-да. К несчастью, я не знал, что ты подслушивала.

— Фи. Не подслушивала, а случайно услышала. К счастью.

Будущую свою жену Мурманцев увидел впервые пять лет назад. Он окончил курс, она только поступала в Академию — семнадцатилетнее создание в строгой юбочке ниже колен, с косой и взглядом котенка. Как громом сраженный, двадцатидвухлетний Мурманцев стоял в коридоре, долго глядя вслед мелькнувшему видению. Придя же в себя, ощутил испуг. «Так не бывает», — сказал он себе. И, бросив все, сбежал в монастырь. Глухую, северную, бедную и голодную пустынь. Прожил там год, укрепился в духе и понял, что так бывает. До краев и без остатка. И что монаха из него не получится. Поэтому вернулся и попросился в ординатуру. Через два года стал преподавать. Курсы криптоистории, конспирологии и новейшей политической истории. Думал отказаться от ведения предметов в женской группе, но мотивировать было нечем

Анастасия Григорьевна Мирская, дочь директора, генерал-майора Григория Ильича Мирского, не обращала на ординарного преподавателя, дворянина и смоленского помещика Мурманцева никакого внимания. Даже на экзаменах не пыталась отвлечь его томным взглядом от учебного предмета. Мурманцев однажды в шутку сказал ей, чтобы не строила ему глазки. Анастасия Григорьевна искренне и очень серьезно изумилась:

— Кто строит глазки? Я?

Барышни, на задних рядах готовившиеся отвечать по билетам, зажали ладошками рты. Мурманцев стушевался.

— А вы считаете, мне нельзя строить глазки? Отчего же, интересно знать?

Мадемуазель Мирская наклонила голову и невозмутимо молвила:

— Оттого, что не надо так нелепо шутить, мсье Мурманцев.

После этого Мурманцев терпел еще несколько месяцев, а затем пошел сдаваться директору. Прибыл к нему домой и выложил все, начиная с того самого коридора, где грянул гром. Попросил совета и участия. Генерал-майор Мирский обдумал его взволнованную речь, проникся страданием молодого Мурманцева, потеребил себя за усы и спросил:

— Вы ведь преподаете курсантам конспирологию? Теория заговора и все прочее?

— Так точно, ваше превосходительство.

— Ну, вот и составьте ваш собственный… гм, заговор. Стасенька у меня девочка впечатлительная. Поразите ее воображение чем-нибудь эдаким. Ручаюсь, она не останется равнодушной. Если, конечно, вам хватит благоразумия и изобретательности.

И Мурманцев придумал «эдакое».

С наступлением следующего учебного года женский пятый курс Академии был заинтригован странными посланиями. Таинственный некто начал с того, что каждой барышне этого курса прислал букет хризантем. По букету в день — их приносили рассыльные из цветочной лавки в один и тот же час, в перерыве между занятиями. Двадцать один букет. Но почему-то загадочный незнакомец забыл о Стаси Мирской, оставленной без цветов. Затем пошли записки — с изящными комплиментами по поводу красы и благонравия очередной барышни. И снова по письму в день, всем, кроме дочери директора. Девицы начали шушукаться в сторонке и бросать на нее жалостливо-веселые взгляды.

После изъявления восхищения незнакомец перешел к средствам более радикальным. Начал присылать билет на вечернее представление оперного театра. Это граничило с неприличием, и барышни каждая для себя решали, принять ли приглашение. Около половины не рискнули. Другая половина по очереди перебывала на «Щелкунчике», «Евгении Онегине» и «Кармен». Впечатлениями после этого они друг с другом не делились. Ходили задумчивые и отделывались от вопросов загадочным выражением лица, которое можно было перевести как «Вам и не снилось». Те, кто побывал в театре раньше, смутно подозревали — но молчали. Ведь могло оказаться, что кому-то и в самом деле повезло больше, чем им. Ларчик открывался просто — ни одной из них не посчастливилось узреть таинственного незнакомца. Соседние места в партере занимались людьми, явно не имеющими отношения ни к цветам, ни к запискам.

На Стаси, которая опять-таки не получила приглашения, начали поглядывать теперь уже с откровенным интересом. Появились недвусмысленные догадки. Весь курс был скандализован и горел желанием докопаться до сути дела. Директорская дочь начала избегать общения с подругами. Стала лихорадочно румяной, а глаза горели плохо скрываемым гневом.

Тем временем настойчивый аноним открыл новую серию посланий. На этот раз пылкие признания в неравнодушном отношении. Барышни, не выдержав, в один голос обратились к Стаси с требованием разъяснить, кому она так насолила, что вот уже четвертый месяц ей мстят с изощренностью, достойной Нерона и Чезаре Борджиа. Что она им ответила, о том история умалчивает. А через неделю на лекции по конспирологии мадемуазель Мирская задала вопрос по теории заговора:

— Господин Мурманцев, скажите, могут ли определенные события имитировать заговор или интерпретироваться как заговор против кого-то с целью внедрения в общество некоего мнения относительно объекта этого заговора?

— Безусловно. Пример — убийство Распутина. Точнее, некоторые его поздние извращенные интерпретации как заговора английской разведки против русского престола и «спасителя» отечества Распутина.

— А может ли сам объект заговора быть тем, в кого внедряется это мнение?

— В истории встречалось и такое.

— Но тогда это мнение должно быть как-то обозначено, вербализовано или определено иным способом?

— Несомненно.

— Благодарю вас. Это все, что я хотела узнать.

Остальные девицы ничего не поняли, но Мурманцев мог поклясться, что мадемуазель Мирской известно все и она требовала у него ответа на совсем другой вопрос. Однако выводов не сделал. За что и поплатился позором.

Еще через неделю он стал замечать отчужденное отношение коллег, хмуро-косые взгляды профессуры, перешептывания за спиной и презрительное недоумение в глазах курсантов. Ломать голову пришлось недолго. На одной из лекций его спросили прямо:

— Господин Мурманцев, вы не считаете для себя делом чести немедленно уйти из Академии? Ваше решение — оскорбление для всех нас.

— Что вы сказали, господин Кайсаров?! — Мурманцев усилием подавил растерянность.

— Я сказал, что если вы отрекаетесь от вашей веры, от вашей родины — то вам здесь не место, — горячо заявил курсант.

— Что за чушь? С чего вы взяли, что я отрекаюсь? — Мурманцев сделался бледным.

— Информация вывешена на сайте. Там ясно говорится, что вы уезжаете в Уль-У, чтобы принять дзен-ислам. Вы хотите сказать, что не собирались обнародовать это внутри Академии?

Скомкав лекцию, Мурманцев удрал из аудитории. Заперся у себя дома. Мучился стыдом и позором до вечера. Это была жестокая шутка. Но чья?

В восьмом часу слуга впустил гостя. Пожаловала мадемуазель Мирская. Мурманцев напрягся.

— Нам будет вас не хватать, мсье Мурманцев, — печально качнула головой Анастасия Григорьевна. — Как же так! Уезжаете, оставляете разбитыми сердца двух десятков девиц, которым так щедро признавались в любви!

Мурманцеву показалось, что он выпал из самолета без парашюта. Рухнув со стула на колени, воскликнул умоляюще:

— Пощадите! Вы все знаете!..

— С самого начала, — безжалостно подтвердила она.

Мурманцев схватился за голову.

— Поверьте, я никуда не намерен уезжать. Это дурацкий розыгрыш… — Он осекся и посмотрел на нее. — Ваш?!!

— Всего лишь ответ на ваш, не менее дурацкий. — Стаси взяла из вазы финик и положила в рот. — Что же нам теперь делать? — размышляла она вслух. — Придется спасать друг друга.

Она встала и подошла к нему.

— Мсье Мурманцев, я принимаю ваше предложение руки и сердца.

Мурманцев онемел на целых десять секунд.

— Но я его еще не сделал!

— Так делайте же! Или вы предпочитаете ехать в Уль-У и искать божественную пустоту Буддаллы?

Курсантам Академии запрещалось вступать в брак до окончания обучения. Через полгода Стаси получила диплом, и они обвенчались. Истории с поклонником-анонимом и уль-уйским вариантом тихо-мирно завяли. Впрочем, последняя — не без самоличного вмешательства директора Мирского. Благословив молодых, генерал-майор проводил их в свадебные каникулы.

Теперь же срочно звал обратно.

ГЛАВА 2

В понедельник утром они сошли с поезда на московском Финляндском вокзале. Мурманцев отвез жену в особняк, который снял перед свадьбой, — в тихом переулке Марьиной Рощи. Увидев дом впервые, Стаси одобрила его, но тут же принялась сочинять новую отделку. Мурманцев рассеянно кивал. После завтрака он оставил жену в хозяйственных мечтах и поехал в Академию.

Генерал- майор, в белом, всегдашнем своем мундире Белой Гвардии, встретил его в кабинете, обнял, усадил, напоил любимым зеленым чаем.

— Как Стасенька? Здорова ли? Вечером чтобы оба были у меня. — Он погрозил Мурманцеву пальцем. — Соскучился я по моей егозе. Да и тебе, зятек, чай, общение с тестем не повредит. Вижу, вижу, не терпится тебе узнать, зачем из отпуска отозвали. Могу сказать, что прошение твое удовлетворено. Так что твой уход из Академии решен. Крути дырки в погонах для очередного звания.

— Спасибо вам, Григорий Ильич.

— Да за что ж мне? Без протекции моей все решилось. Тут, Савва, все сошлось. И обстоятельства особые, и прошение твое, и личное дело, и даже женитьба ваша, выходит, вовремя пришлась. В общем, твоя кандидатура всех устроила. Но об этом потом. Завтра. В восемь тридцать подъезжай-ка. Отправимся с тобой кое-куда.

— Но… — Мурманцев был ошарашен. — У меня нет опыта оперативной работы. Из ваших же слов я понял…

— А ты, сынок, не торопи коней. Не думай, что с моих слов ты что-то понял. Сказано завтра — значит, завтра. А сегодня отдыхай пока. Балуй жену молодую. Как она, не понесла еще?

— Как будто нет.

— Ну, может, оно и к лучшему сейчас. Даст Бог, успеет еще нарожать.

Мурманцев вышел от генерал-майора в большом изумлении, посильно скрываемом. Академия, распущенная на вакации, пустовала, и эхо шагов гуляло по высоким коридорам. Встретив пару преподавателей младшего состава, он поболтал с ними, узнал свежие столичные и академические сплетни, сообщил о своем переводе. Его поздравили, увели в ближний трактир. Там обмыли намечающиеся изменения на погонах.

Вечером был ужин у тестя. Григорий Ильич, захмелев после нескольких чарок, передавал детям опыт своей долгой шестидесятилетней жизни. Назидательно качал пальцем, вспоминая, как его мотало из гарнизона в гарнизон по просторам родины, а благоверная его, ныне покойная, Варвара Кирилловна терпеливо следовала за ним повсюду. Даже с животом не захотела оставить мужа, рожала в военном лазарете в киргизской глуши. И младенца, Стасеньку, приучала к капризам беспокойной солдатской жизни. Посему и выросла Стаська уже готовой женой офицера, за мужем пойдет в огонь и воду.

Выслушав затем от детей историю лодочника Плоткина, искавшего богатства черного барона, Мирский предался воспоминаниям о временах Отступника.

— Да-а, смутное было времечко. Конец второй тысячи лет. Я не то чтоб малой был — все уже понимал. Порядки дикие тогда стали, детушки. Государь Петр Романович в прелесть бесовскую впал. Ересь урантийская, что по стране расползлась, и не ересью вовсе была. Это ее так позже в меморандумах и анналах прозвали — ересь новых жидовствующих. Почему новых, сами знаете. Тех, прежних, в шестнадцатом веке еще пожгли… Так вот было это, дети мои, просто бесопоклонство. Выдумали что проклятые урантийцы? Что человек не образ и подобие, а скот, но жизнь его драгоценна. Почему такое? Потому что человек-де царь скотов и разумен. У него много похотений, и он страдает от их подавления. Каково? Поэтому нужна ему свобода. Поклонись аду, и тебе позволят все. Воруй, блуди, убивай. Осознавай себя скотом свободным и бесценным. Страшное время было, детушки. В церквах столичных едва не стали черные обедни творить… Государь под конец царствования корону с себя снял и президентство установить хотел. Слава Всевышнему — не дал непотребства над Империей совершить…

Мурманцев делал вид, что внимательно слушает. Дела не так давно минувших дней еще жили в преданьях, но не вызывали отклика в душе — только мертвящую тоску, потому что мертвы были плоды той эпохи, времени царя-Отступника. Почему Империя тогда так легко и стремительно подпала под чужебесное влияние — этот вопрос многих волновал даже и по сию пору. Мурманцев полагал, что знает ответ. Однажды на семинаре по теории заговора кто-то из курсантов спросил: «Почему невозможно разоблачение заговора?». Мурманцев крепко задумался. «Думаю, причина в том, что заговор рождается не в сфере действия, как это ни странно, а в области наддействия, в точке столкновения противоположных ментальностей, так сказать. Если же перейти на уровень ниже, в сферу как раз действия… здесь, господа, мы увидим интересную картину. Предположим, неопределенно большой группой лиц совершаются прямые враждебные по отношению к общественным и культурным институтам действия. Эти действия и выглядят и справедливо формулируются сторонними наблюдателями как заговор. Другая группа лиц, так называемые просвещенные люди, в средствах информации ведет массированную атаку на якобы конспирологическую манию этих наблюдателей, едко высмеивает их логику. Создается определенное устойчивое общественное мнение. В итоге противник получает возможность действовать чуть ли не в открытую. Никто уже не обвинит их не только в заговоре, но и в откровенной уголовщине из страха прослыть узколобым фанатиком. Их будут обходить далеко стороной, предпочтя не замечать разрушительность их деятельности. Соответственно, и прямого противодействия не последует. Такова сила отвода глаз. Магия отвергнутого слова. Кстати, сами завербованные тоже могут искренне не считать себя участниками какого-то там заговора, даже стоящие наверху. Все они — лишь рядовые исполнители, которым много знать не положено. Они никогда не видели тех, кто дергает их за веревочки. Более того, само существование кукловодов за ширмой для большинства из них тайна».

Стаси украдкой позевывала.

— …объявил свободу, а страну — культурно и экономически отсталой. Пригласил урантийских прощелыг для консультаций и тоже дал им полную свободу. А те перво-наперво заявили контроль над банками и на наши же деньги стали банкротить нашу промышленность. Быстро наладили ввоз иноземного барахла. Всю страну, обобранную, оплеванную, приставили к торговле иностранщиной. Все везли — от телесной пищи до духовной. Особенно жестко, помню, внедряли телевизоры. Помещикам было велено, чтоб в каждом доме мужицком чертов ящик стоял — для освобождения народного сознания. Монастырям тоже. Монахи, правда, твердо воспротивились. Едва не стали самосожжения устраивать, как раскольники. Но отстояли себя. А уж что по этим телевизорам показывали — тьфу, да и только. Срам сказать.

— Кино про пистолетный ствол и гордый фаллос, стыдливо прикрытый женской натурой, — сказала за него дочь.

— Сударыня! — Мирский посмотрел на нее с суровой укоризной.

Мурманцев сморгнул и одеревенел. Хотя тоже был под хмельком, но еще твердо осознавал, что жене офицера говорить такое никак не положено. И знать, между прочим, тоже.

— Пап, ты уже рассказывал это раз десять на моей памяти. И один раз вот этими же словами.

— Не позорь отца, Анастасия, — строго молвил генерал. — Не мог я такого сказать.

— При мне не мог, — пожала плечами Стаси, подошла к отцу и обняла. — Прости, пап, но у меня дурное свойство случайно слышать чужие разговоры. Я была маленькая и меня не заметили.

— Вот так, сударь. — Мирский повернулся к Мурманцеву. — С твоей женой ухо держи востро.

— Мне это известно, — откликнулся Мурманцев.

— А с тобой, сударыня, ничего не случится, если еще раз послушаешь, — напустился на дочь генерал. — Ишь, егоза! Отцовские мемуары ей, видишь ли, скучны… — Он помолчал. — Ну вот, сбила. О чем я рассказывал?

— Дальше у тебя о продуктах, — мило улыбнулась дочь.

Генерал пропустил еще одну рюмочку и тяжко, по-хмельному задумался.

— Да, продукты. — Он вскинул голову. — Полки ломились от заморских фруктов — генетических мутантов, замученных гормонами иностранных кур и жевательной резины. Лично у меня есть все основания считать, что эта резина вызывала застой жидкости в мозгах. От разной импортной химии, вроде вкусовых добавок и ядовитой сои, тоже умственная водянка приключалась. И еще темный лимонад, в него, кажется, добавляли вытяжку кокаинового куста. А уж что добавляли в шампунь от перхоти, я не знаю, только и он тоже нехорошо действовал на мозги. Ну, правда, это не было доказано, но я-то знаю! Слава Богу, дети мои, что государь Владимир Романович все это прекратил и заразу каленым железом выжег, — закончил Григорий Ильич и размашисто перекрестился.

Дети обменялись взглядами. На губах дрожал смех.

Настенные старинные часы пробили одиннадцать.

— Ну, — генерал со всей осторожностью поднял себя с кресла, — вижу, вас надо отпускать. Мне в постель, а вам, молодым, — уж как знаете. Тебя, сударь, жду завтра утром.

Мурманцеву снится сон. Будто видит он перед собой огненный шар, тот, что из колдовского леса, и тянет к нему руку. Или шар тянет его к себе. Шар живой — теперь он знает это наверняка. Пальцы касаются жаркого сияния и уходят вглубь него. Мурманцев не чувствует боли — ее нет. И вдруг он оказывается в незнакомом месте. Огненный шар исчез. Перед ним — жилой дом в несколько этажей. Он видит название улицы на стене: «Гороховая». Мурманцев уверенно входит в подъезд, поднимается на третий этаж. Почему-то он знает, куда нужно идти.

Дверь заперта, но это не беда. Он входит в квартиру. В передней — много калош, шуб и пальто. Из глубины квартиры доносятся гитарная музыка, смех, крики, звяканье рюмок. Мурманцев проходит по коридору. Мимо прошмыгивает юноша жидкой наружности в рубахе и штанах, какие носили лет сто и больше назад. В одной из комнат людно и накурено. Накрыт стол, вокруг в беспорядке сдвинуты стулья. Здесь человек десять-двенадцать. В основном молодые женщины-простолюдинки. Одна, перекрикивая других, пытается что-то рассказывать. В углу рябой солдат в расстегнутой шинели грызет яблоко и глядит на всех большими бессмысленными глазами. В центре стола сидит человек, на обоих плечах которого повисло по краснолицей, распаренной от вина девке. Хозяин квартиры. Одет он просто, едва ли не в исподнем, но сам не прост. Выражение глаз поминутно меняется. То хитро-насмешливое, то сумрачно-одержимое, то покорно-безвольное. Длинные волосы расчесаны на прямой пробор, в бороде запутались хлебные крошки. На груди поверх рубахи большой тяжелый крест. Мурманцев смотрит мужику в глаза и невольно вздрагивает, узнав. «Зачем я здесь?» — смятенно думает он. Сесть ему некуда, и он остается стоять возле таращущегося солдата. Его никто не замечает.

От двери доносится звон колокольчика. Мурманцев слышит, как одна из краснолицых девиц, пьяно лыбясь и вульгарно интонируя голос, упрашивает мужика:

— Отче, расскажи, как просвещал блудниц в Саратове. Люблю слушать, как ты баешь про изгнание беса. Страсть люблю. Неужто правда ремнем по мясам голую гнал улицей?

В комнате стихло. Послушать старца всем было в охотку.

— Гнал и ремнем, — серьезно заговорил мужик. — Бес смиренных боится. А власть смирять мне от Господа Бога дана за подвиги мои. Смиренью же можно учить разно. И чрез телесные муки от вервия, коим Христос гнал сквернителей из храма. И чрез муки голизны прилюдной. И чрез унижение. Женщина существо гордое и блудливое. А я — маленький Христос. Мною освящаются и спасаются похотливые. Ну-ко, Агашка, сыгрый нам да спой. Мою любимую.

Девка напротив, с шалыми черными глазами и косой, уложенной на голове в три ряда, взяла гитару. Тронула струны. Но тут в комнату вернулся юноша, попавшийся Мурманцеву в коридоре, похожий на полового из трактира. Подбежав к старцу, он шепнул ему что-то на ухо. Распутин отпихнул от себя девок, принял осанистый вид.

— Ну, — сказал, — веди. Поглядим. Агашка, отложи-ка струмент.

Парень исчез и минуту спустя привел впереди себя женщину. Принадлежала она не к низкому сословию. В лице была видна образованность. Мещанка или, может, гувернантка. В руках держала сумочку-кошелек. Оглядев компанию, она определила хозяина квартиры, легко поклонилась ему и замерла. Очевидно, не ожидала найти здесь такое многолюдство. Ее разглядывали с интересом и откровенным ожиданием.

— Отец Григорий, к вам я… — пробормотала женщина и замолчала.

Распутин встал. Оправил рубаху, перешагнул через ноги сидящих.

— Знаю, зачем пришла, — сообщил он, остановившись перед гостьей. — Исцеления хочешь. — Он протянул руку и провел по щеке женщины. Она низко опустила голову. — Мужа-то нет. Огонь телесный залить некому. Что ж полюбовника не нашла?

— Где ж его найти-то? — усмехнулась вдруг женщина и посмотрела в глаза старцу. — Грешно, отец Григорий. Вот если б вы…

Старец распялил рот в юродивой ухмылке.

— Много вас таких. Со всеми грешно, а со мной не грешно. Не грешно со мной? — Он повернулся к сидящим за столом.

— Не грешно, отче, — подтвердили бабы. — Для спасения не грешно.

— А гордыня-то, а? — зычно вопросил Распутин у женщины. — Для меня себя берегла? Меня, Христова крестника? Любой с улицы, за которого Спаситель распят, не гож для твоей гуньки? — Он перевел дух и заговорил ласковей, добавив в голос теплой мякины: — Беса блудного мне выгнать не трудно, матушка. Да гордыня утянет тебя в пекло. А спасаться надо-ть, милая. Мне спасать вас надо-ть. Мне сам Бог повеление такое дал.

Распутин шагнул спиной к столу и, как бы невзначай споткнувшись, смахнул стоявшую на краю почти полную бутылку ликера и посудину с красной икрой. Звонко хлопнувшись, стекло разлетелось по полу. Вишневая жидкость потекла под стол и под ноги женщине. Икра смешалась с осколками и ликером, притянув к себе завороженные взгляды.

— Матрена, ведро с тряпкой, — велел Распутин, усаживаясь на диван, подальше от мутной красной речки.

Рослая девка с некрасивым лицом принесла наполненное водой ведро, поставила, рядом бросила тряпку. И села на место.

— Прибрать бы надо, милая, — обратился старец к гостье. — Не сочти за труд.

Женщина, снова обведя глазами сидящих, медленно положила сумочку на тумбу у стены. Расстегнула манжеты платья и закатала рукава.

— Да ты сыми его вовсе, — подсказал Распутин. — Испачкаешь, подол мешать будет.

Женщина растерялась.

— Как это…

Но кто- то из баб на стульях уже подсказывал ей глазами: снимай, не перечь, святой старец знает, что говорит. Одна из девок подошла помочь и почти силой стянула с несчастной платье. Подтолкнула к ведру.

— И сапожки сымай — заляпаешь, не дай Боже, — серьезно приговаривал старец, кивая.

Сапожки были сняты и поставлены у двери.

— Боюсь, матушка, чулки издерешь. Пол-то у меня, может, и гладкий, а может, и гвоздок где выскочил. А так-то он теплый, не простудишься.

После этого тем же ласковым манером женщина была избавлена от нижней сорочки и осталась в одних лишь панталонах. Стояла пунцовая, руками закрывая грудь.

Распутин молчал.

Женщина неуклюже склонилась над ведром, взяла одной рукой тряпку.

— Двумя-то, милая, сподручней.

Несчастная миг помедлила, а затем словно пустилась во все тяжкие. Груди открылись взорам, тряпка тяжело шмякнулась на пол, разливая воду. Согнувшись, женщина начала елозить ею по половицам, сгребая размокшую икру. Солдат в углу громко сглотнул. Бабы тихонько зашушукались.

В коридоре снова раздался звон колокольчика. Тот же юноша гибко скользнул в дверь. Распутин не шевелился, на лицо легла желтая тень — он казался восковой фигурой.

Икра была собрана в ведро. Вернулся юноша и опять пошептал старцу на ухо. Тот ожил, кивнул и поднялся. Не говоря ни слова, вышел из комнаты.

Мурманцев отправился за ним. Голая женщина, покорно, по слову лукавого мужика трущая пол, вызывала у него полужалость, полуотвращение.

В коридоре у входной двери Распутина ждал человек. Серая, незаметная внешность, коричневое пальто, шляпа на глазах. Старец близко подошел к нему, стал слушать, наклонив голову. До Мурманцева донеслось:

— …сведения… полиция… готовится… его превосходительство… Протопопов… меры предосторожности… покушение… сговор…

— Ступай, мил человек, — сказал Распутин, когда шепот прекратился. — За доброе слово спасибо. Только нельзя меня убить. Богом я заговоренный.

Повернулся и пошел обратно. Серая личность скрылась за дверью.

Коридор начал таять, уходя в туман. Мурманцев оглянулся — вокруг была уже не квартира, а полутемная зала какого-то дворца. В простенках белели статуи, тяжелая многоярусная люстра искрилась отсветами уличных фонарей. Мурманцев подошел к раскрытой двустворчатой двери. Впереди слышались шаги. Он двинулся следом. Человек был в шубе, шапке и валенках с калошами. Из-под шапки свисали длинные волосы. Мурманцев снова узнал его.

Старец направлялся во внутренние покои дворца. По пути ему никто не попался. Распутин повернул в неширокий коридор, и почти сразу навстречу вышла женщина. Она была немолода, с печатью бесконечной усталости на лице. Закрыв за собой дверь, приложила палец к губам.

— Как маленький, мама? — вполголоса спросил Распутин.

— Заснул, — ответила Александра Федоровна. — Я не посылала за тобой, Григорий. Сегодня было спокойно. Алексей чувствовал себя хорошо.

— Я пришел к вам, мама, — смиренно сказал старец.

— Идем. — Она пошла впереди. — Что ты хочешь, Григорий?

— Мне ничего не нужно. Вам это ведомо. Я живу в столице по велению Божией Матери. Она явилась ко мне и сказала идти сюда. Я нужен царевичу.

— Я знаю, Григорий. Россия обязана тебе жизнью наследника.

— Россия! — с внезапной злобой вскинулся Распутин. — Россия ненавидит меня. Я как кость в горле у бешеных псов. Отступилась от Бога Россия. Меня алчут как Христа распять. Проклят будет этот народ. Еще помянут отца Григория, и не раз.

— Григорий. — Царица остановилась и дотронулась до него, тревожно глядя. — Что-то произошло? Ты что-то узнал?

— Узнал, — мрачно сказал Распутин. — Убьют меня скоро, матушка. Останетесь вы без меня. Маленького жалко.

— Кто они? — взволнованно спросила императрица.

— Все. Всем я мешаю. Бес-то крепок в душах. Меня боится. — Он жарко задышал в лицо Александре Федоровне. — Темной силой меня прозвали, знаете, верно? Губителем России кличут. На каждой улице шепчутся, в каждом доме. Меня убьют — прокляты будут. Не я — они губители. — Глаза его едва не выпадали из орбит, борода тряслась. Одержимый пророчествовал. — От меня ничего не скрыто. Вижу все. Если будет в сговоре кто из царской семьи — скоро сгинут все Романовы. Три раза цари будут корону с себя сымать. Первый раз ее не примет Царь Царей. Во второй раз отдадут корону жидам. А третий будет последний, и кончится Белое Царство. Сам царь будет разрушителем, в тайне станут подготовлять гибель империи. Настанет Черное Царство.

Старец неожиданно развернулся и зашагал прочь, оставив императрицу в сильном замешательстве.

Мурманцев снова увязался за ним, но ему показали уже все, что было нужно. Распутин удалялся все дальше и дальше, стены дворца мутнели. Рассветная дымка укутала окружающее, и Мурманцев проснулся.

Было хмурое раннее утро, дождь плясал на оконных карнизах.

Мурманцев помотал головой, встряхнулся. «Мне приснился бесноватый старец, — вяло подумал он. — К чему бы это?» Распутин уже сто тридцать лет как в могиле, в аду. Что ему нужно от живых? «Еще помянут отца Григория, и не раз», — взошли на ум слова из сна. Не очень-то и хотелось — поминать.

Мурманцев быстро, по-военному собрался, сел завтракать в одиночестве.

«А не завести ли нам собак? — размышлял он за столом. — Женился, а как будто чего-то все равно не хватает. Огромной лохматой псины на тапочках у кровати. Или детей? О чем это вчера говорил генерал? О моей женитьбе и нежелательных сейчас детях. И как это прикажете понимать? В резидентуру меня, не иначе, хотят заслать? Где сейчас на планете „особые обстоятельства“, как он выразился? Где еще, как не в Штатах урантийских. Выборы главы государства. Жарковато там сейчас, пожалуй. Нынешний их мельхиседек из секты маглаудов, последователей Арона Маглауда, мультимиллиардера с замашками диктатора. Проповедуют собственное избранничество, но без ориентации на грядущего мессию. — Мурманцев прокручивал в голове план лекции по курсу новейшей политической истории. — Идеология — масонский либеральный нигилизм: ценность имеет только то, что освобождает от ощущения ценности чего-либо. Приверженность империи-олигархии. С этими все просто. С этими до поры до времени нужно дружить против их конкурентов, поттерманов. Гудвин Поттер — колоритная личность. Абсолютно трезвый фанатик. Привел к власти свою секту протестантско-каббалистского толка после Великой войны. Собственно, и маглауды от них же отпочковались в конце века. Поттерманы расшифровывают в Библии историю своего будущего мирового царства. И расшифровывают успешно. Что неудивительно. Тоже считают себя избранным народом. И это неудивительно, принимая во внимание их сионистский фундамент. Фактическая проповедь расизма. Но, в отличие от конкурентов, эти ждут мессию. И года не проходит, чтобы не объявили об очередном явлении машиаха. Эти ребята опасные и зубастые. С ними дружить — себе вредить. В итоге что мы имеем? Две политические секты, борющиеся за власть, примерно с одинаковым набором лозунгов. Разница между ними, в сущности, непринципиальна и осязаема только для них самих».

Мурманцев допил кофе, натянул китель и вышел под зонтиком из дома. Машина уже ждала — белая «Карелия» из собственного гаража.

— С добрым утром, хозяин, — радостно приветствовал Кирилл, его шофер.

— С добрым, с добрым, — пробормотал Мурманцев. — Что такой веселый?

— Сестра родила! — широко улыбаясь, сообщил шофер. — Мальчик! Племянник. Три девятьсот.

— Мальчик? Это хорошо, — задумчиво кивнул Мурманцев. — Дети — это хорошо. И собаки на тапочках — тоже хорошо.

— Собаки? — изумленно переспросил Кирилл.

— Заводи-ка машину, братец. Не с руки нам сегодня опаздывать.

«Карелия» выехала из ворот. Вода заливала окна. Маятникообразные движения «дворников» гипнотизировали. Мысли в голове у Мурманцева стали такими же текучими, бесформенными, пузырящимися, как ливневые ручьи на улице, уходившей под уклон. «Да, разница неосязаема. В сущности, их всенародные выборы мельхиседека каждые четыре года — ведь это же национальная трагедия. Необходимость регулярно выбирать между шилом и мылом. По силе этой трагедии урантийцы встают в один ряд с античными героями. Эдип поверженный, Эдип торжествующий, Эдип комплексующий. Ведь это же какое самозабвение, какой накал страстей! Какая глубина раскола урантийского сознания, сорванного с петель! Оно мечется между двумя бессмысленными величинами, зажатое в тиски этого навязанного выбора. Поразительный народ. Сильный, агрессивный — и убогий. Называют себя свободными, но выйти за пределы штампованных формулировок не умеют».

— Кирилл, что такое свобода? — вдруг спросил он шофера.

— Свобода? — живо откликнулся тот. — Ну это как вам, хозяин, объяснить…

— Да вот как есть, так и объясни.

— Ага, счас. Ну, положим, значит, нравится мне Катерина, из булочной. И Дашка-почтальонша тоже нравится. И жениться пора. Детишками обзаводится, значит, хозяйством. Кто мне скажет, какую выбрать? А некому сказать. Вот и маюсь. И та хороша, и эта в самый раз. Дурак скажет, ты вольная птица, женись на любой, а не сладится — бросишь, возьмешь другую. Ну, дурак на то и дурак, чтоб врать. Всю жизнь мне, что ли, бросать жен и вольной птицей за бабами летать? Не-ет, я волю так понимаю: чтоб раз и навсегда. На то у меня и воля. Ну, в смысле — твердая воля. Не метаться между двумя девками, а взять себя, значит, за шкирку и сказать: вот эта, и точка. А дальше: один раз взял — береги и храни всю жизнь. Вот так вот, значит.

Мурманцев был поражен. Шофер, простолюдин — с тремя-четырьмя классами народной школы — с ходу попал в яблочко. Чуть ли не основной вопрос философии пригвоздил к стенке своим наглядным примером.

— А я, Савва Андреич, на выступлении один раз посидел, — объяснил Кирилл, глядя в водительское зеркало на Мурманцева. Прочел у хозяина в глазах оторопь. — Называлось — лекция. Публичная. Там, значит, профессор, маленький такой, зато голосистый, ввинчивал кренделя. У меня, конечно, одно слово в ухо, два — мимо, куда уж мне понимать слова разные умные. Только как он начал про волю, про свободу, значит, так меня и разобрал интерес. Вот, думаю, чего это господам про волю базарить? Ну, в смысле говорить, значит. Нешто им мало воли? Когда даже мужику ее хватает сполна. Нешто с сектантов иностранных моду берут? Им-то, штатникам урантийским, свобода и впрямь нужна — от антихристов ихних, значит, этих, мелхидесеков. А над нами царь и Бог — нам-то чего? А потом слушаю — и душа аж вспотела. Так он все по полочкам разложил, профессор этот. Как нож в масло, все в меня вошло. Так он и сказал: чтоб быть свободным, надо стать рабом. Не оставлять себе, значит, никаких там выборов. Одно-единственное, и точка… Нет, ну ты смотри, что делает!

Он резко крутнул руль у въезда на стоянку возле здания Академии. Выскочивший из-за стены дождя зверообразный зеркальный «Енисей» подрезал их, первым вознамерившись проехать в ворота, и едва не протаранил «Карелию». Чудом не снес бампер вместе с частью капота. Обе машины встали, перегородив друг дружке въезд.

— Ну, лось безрогий, ну я тебе счас покажу трубы ерихонские, — кипятился Кирилл, нахлобучивая фуражку и вылезая под ливень.

Водитель «Енисея» высунулся из окна и стал что-то показывать рукой. Кирилл налетел на него, как грозовой фронт, и начал азартно выписывать завитушки неизящной словесности. Тут разозлился и шофер «Енисея», тоже вылез, хлопнул дверцей и напустился на Кирилла уже не грозовым фронтом, а целым ураганом. По лицу последнего Мурманцев, не слыша из-за сильного дождя их брани, мог заключить, что словесные узоры его противника были на порядок, а то и на два затейливее.

Минут через пять, наоравшись до хрипоты, оба сели в машины и дали задний ход. Кирилл отстоял первенство. Похожий на бультерьера «Енисей» задумчиво вполз на стоянку позади «Карелии». Его пассажир, незнакомый Мурманцеву мужчина, коротко кивнул ему, извиняясь за грубость шофера, но в разговор вступать не стал.

— А, Савва, проходи, садись, — встретил зятя директор, копаясь в ящиках стола. — Чаю выпьешь? Нет? Вижу, вижу, глаза горят и сердце пламенеет. Сейчас поедем… Куда ж я ее подевал? А, нашел.

На стол легла книга, обернутая дешевой бумагой.

— Имя Алексея Трауба тебе что-нибудь говорит? — спросил тесть, глядя на Мурманцева поверх маленьких очков в тонкой оправе, которые надевал для чтения.

— Знакомо, — поразмышляв, ответил тот. — Не могу вспомнить.

— Он сопровождал царскую семью в ссылку в девятьсот семнадцатом-восемнадцатом. Секретарь и камердинер в одном лице. Это его книга. Издана в тысяча девятьсот тридцать втором. Интересный факт: достоверно известно, что сам Трауб погиб в двадцатых, еще до Реставрации, в той кровавой свистопляске… Хотя речь не об этом. Я даю тебе эту книжку под расписку.

— Она…?

— Запрещена, — кивнул генерал. — Тираж изъят из продажи в тридцать четвертом году. Правда, цензор, что пропустил ее, угодил в трудлагеря еще до того. Не мне тебе рассказывать, какая тогда проводилась политика. Восстанавливали империю. Многие сгинули на строительствах… Охо-хо, грехи наши тяжкие… Издателя тоже отыскать не удалось — мелкая контора разорилась, следы людей потерялись. Следственная комиссия так и не выяснила, откуда выплыла рукопись книги, кто ее сохранил, был ли действительно Трауб ее автором. А дело, видишь ли, в том, что здесь описывается последний год царской семьи. Трауб, или лже-Трауб, делает акцент на субъективных впечатлениях, строит повествование на основе бесед с бывшим императором, его супругой, детьми. Особенно с Александрой Федоровной. Естественно, многое домысливает и вообще заслоняет собой и своими рассуждениями тех, о ком пишет. Рассужденьями, надо сказать, не слишком-то умными. Почитаешь, поймешь.

— Григорий Ильич, а… к чему это все сейчас?

— А это, Савва, такое маленькое предисловие перед основным содержанием. Чтобы ты мог разобраться, что к чему. Уяснить, так сказать, конъюнктуру… Так вот, об Александре Федоровне. Трауб пишет, как императрица однажды, в большой тревоге, поведала ему о некоем эпизоде, главным персонажем которого был Распутин.

Мурманцев насторожился.

— И взяла, между прочим, с него обещание молчать об этом, так как и сама она никому про это не говорила. Обещание он не выполнил. Уж не знаю, к счастью или к сожалению. Не могу сказать, что книжку изъяли именно из-за этого эпизода. Но и отрицать не буду. Гришка Распутин сам по себе был огромным соблазном. И для своего времени, и для позднейшего. С осторожностью следует рассматривать все, что с ним связано. Тем более его словеса предсказательные. А тут — как раз оно: пророчество Гришки Распутина, извольте любить и жаловать.

Генерал вдруг рассердился — то ли на бесноватого мужика, о котором приходится говорить, то ли на самого себя, задетого за живое темой распутинских пророчеств. Мурманцев слушал с каменным видом.

— О трех царях он сказал императрице, — продолжал Мирский. — Что первый снимет с себя корону, но ее Бог не примет. Второй коронует ею жидов. А третий…

— А третий станет разрушителем Белого Царства, — замогильным голосом закончил Мурманцев. — И настанет царство Черное.

Мирский остолбенел.

— Откуда ты знаешь?

— А может, я тоже… пророк? — усмехнулся Мурманцев.

— То есть? — Генерал воззрился на него подозрительно.

— Сны вещие снятся, — пожал плечами Мурманцев. — Что я могу с этим поделать?

— Ты бы мне, зятек, лапшички на ухи не вешал, а? — попросил Мирский.

— Как на духу, Григорий Ильич. Сам дивлюсь. Никогда такого не было — и вдруг на тебе. Будто кино смотрел.

— Ну-ну. — Оторопь генерала отпустила, но подозрения до конца в душе не унялись. — Разберемся потом с твоим кином. А теперь скажи мне, что ты думаешь об этом чертовом пророчестве.

— Как я понимаю, на две трети оно исполнилось, — спокойно ответил Мурманцев. — Первый царь — Николай II Святой. Снял с себя корону второго марта тысяча девятьсот семнадцатого года. Царь Царей ее не принял — в тот же день произошло явление иконы Божьей Матери «Державная» с короной и скипетром. Знак того, что царский трон опустел временно и блюсти его будет Заступница. Второй царь — Петр IV Отступник, принявший ересь новых жидовствующих. Десятого ноября тысяча девятьсот девяносто девятого года подписал манифест об упразднении престола. Тридцать первого декабря того же года скоропостижно скончался. Его преемник Владимир II не подтвердил манифест и венчался на царство.

— Вот то-то и оно что исполнилось. — Генерал надул щеки и с шумом выдохнул. — Это, конечно, вовсе не означает, что третья часть тоже исполнится. Пути Господни неисповедимы, и не бесноватым знать их. Но тут вот какая штука. Следственной комиссии по делу о книжке Трауба попало в руки одно письмо. Его в тридцать четвертом прислала в редакцию женщина, близко знавшая Распутина. Обратного адреса на письме не было, и найти ее, так уж получилось, тоже не удалось. И, представь себе, говорилось там именно об этом пророчестве. Оказалось, незадолго перед убийством Распутина она слышала от него эти же слова. Но с небольшим дополнением, которого в книге Трауба нет. Он заявил, что перед тем, как третий царь сделает то, что сделает, в мире станут рождаться те, кому обетовано Черное Царство. — Мирский помолчал, шлепая губами, и медленно добавил: — И рождаться они будут не из утробы матери. Да еще и произойдет все это не далее двух сотен лет от времени Распутина.

— А откуда они будут рождаться? — хмыкнул Мурманцев. — Из печек? Из отхожих мест? Из заповедных болот? Или с лун упадут?

— Зря смеешься, — сказал директор тоном, от которого Мурманцеву захотелось выгнуть спину и встопорщить загривок, как обороняющаяся кошка.

— Ну, — продолжал генерал, — теперь мы можем ехать. Бери книгу, пиши расписку и едем.

— Там, куда мы едем, мне расскажут окончание этой истории? — поинтересовался Мурманцев, черкая на бумаге обещание единоличного пользования книжкой, изъятой из оборота.

— Расскажут. А потом и покажут. Если ты не переубедишь их в том, что годишься для дела.

Этих двоих Мурманцев видел впервые — не его уровень. Белой Гвардии генерал-лейтенант Карамышев, член Особого совещания при Главном Штабе, шеф управления Белой Гвардии столичного округа. Невысокий, худощавый, очень подвижный, можно было бы сказать — юркий, если бы это определение не входило в жесткий конфликт с генеральским званием. И второй — секретарь Синодального совета при Патриархии, профессор богословия Православного Свято-Даниловского университета Арзамасцев. Представительный мужчина, широкий в кости, с орлиным взором и лихими казачьими усами.

Встреча происходила на нейтральной территории — в особняке Общества ревнителей освоения ближнего космоса. Место Мурманцева удивило. Ближний космос, то есть девять лун Земли, в сферу компетенции Белой Гвардии не входил. И, насколько он был в курсе последних настроений при дворе, эта тема не числилась в перечне актуальных проблем. Государю же она и вовсе была не близка. Пробные запуски космических аппаратов на Луну-1, Марс, Меркурий и Сатурн были проведены еще в восьмидесятых годах двадцатого века. Ничего, кроме пыли, вакуума и некоторых минералов, не встречающихся на Земле, там не нашли. Однако была окончательно подтверждена геоцентрическая гипотеза. Все луны действительно вращались по математически не просчитываемым орбитам вокруг Земли, а не вокруг солнца. Да и само светило ходило кругом неподвижно подвешенной в пустоте планеты. После катастрофы семнадцатого года Земля стала пупом вселенной. Другой вопрос — насколько велика была эта вселенная, не имеющая звезд, кроме единственной.

Кто из них двоих — Карамышев или Арзамасцев — состоял в членах Общества, Мурманцев не стал гадать. Скорее всего, никто. Но не исключено, что оба.

На входе Мирского и Мурманцева встретил ливрейный лакей Общества и провел на второй этаж, в библиотеку. В утренние часы особняк пустовал, и по пути им не встретилось ни души. В библиотеке их ждали. Директор представил своего пока еще подчиненного и в двух словах обозначил для него служебное положение обоих визави. Карамышев, оглядев его сочувственно и кивнув, предложил садиться. Профессор Арзамасцев бросил на Мурманцева вдумчивый взгляд от стеллажа с книгами, пустил колечко из трубки и ничего не сказал, снова уткнувшись в том старой энциклопедии. Мурманцев понял, что профессору заранее не нравится предстоящий разговор и он предпочитает самоустраниться. Загадочная история набирала обороты, и Мурманцев поймал себя на том, что ему тоже все это не очень-то по душе.

— Итак, господа, начнем, — сказал Карамышев, когда все расселись. Немного помолчав, словно прислушивался к чему-то происходящему в коридоре за дверью, он продолжил: — Сперва я бы хотел спросить вас, подкапитан Мурманцев, каковы мотивы вашего желания служить в действующих частях Гвардии. Ведь вы с отличием окончили ординатуру. Неплохо преподаете. Отзывы о вас самые положительные. Перспективы — немалые. Докторантура, кафедра, исследовательская работа. Чего вы хотите добиться переводом? И почему разведывательный корпус?

— Вопрос не в том, ваше превосходительство, чего я хочу добиться. Это вопрос элементарной последовательности. Я преподаю криптоисторию. Рассказываю курсантам о скрытых механизмах и силах, делающих историю. Истинная наша история прячется за кулисами мира. Провиденциализм охватывает всю ее, но ведь есть и противоположная точка зрения — тех, кто делает ставку на оккультные и антихристианские механизмы. Проще говоря, на князя мира сего. Белая Гвардия глубоко погружена в это закулисье. Я же имею желание перейти от теории к практике. Столкнутся лицом к лицу с криптомеханизмами истории. А разведка дает для этого больше возможностей.

— Любопытная мотивация, — подал голос профессор Арзамасцев. — Позвольте поинтересоваться, молодой человек, отчего вы не постриглись в монахи? Из монастырской кельи вот эти самые, как вы говорите, криптомеханизмы видны более, чем откуда-либо еще. Фактически это центры стратегических военных действий… э… закулисья, в вашей терминологии. Белогвардия же — только наемная сила, действующая по периферии.

— Боюсь, по природе своей я более наемник, чем пустынножительный стратег, — улыбнулся Мурманцев.

Профессор выпустил трубкой еще колечко и снова зарылся в свой волюм. Мурманцев разглядел название — «Энциклопедия нового космоса».

— Ну а с точки зрения конспирологии, которую вы тоже преподаете? — заинтересованно спросил Карамышев. — Не думаю, что вам вообще удастся лицом к лицу столкнуться с механизмами заговора. Со времен Отступника империя обзавелась хорошими противомеханизмами.

— Не считаете же вы, что я именно стремлюсь познакомиться с этой практикой? Однако я полагаю, заговор, как его понимает конспирология, — это всего лишь проявление скрытого метадействия сатанинских сил. И единственный, так сказать идеальный, в платоновском смысле, заговор — это генеральный план этих самых сил по обольщению и низвержению человека. Продолжение все той же истории с яблоком в Раю. Только в масштабе растущего населения Земли, с учетом появляющихся культурных наслоений. — Мурманцев вошел во вкус лекции. — Люди в процессе своей истории выстраивают многоуровневую защиту — традиция, государство, церковь, мораль, семья. Соответственно, духу злобы нужно все это преодолевать, разрушая. Отсюда — все заговоры низшего уровня, с участием самих людей, уже обольщенных и низверженных. Так что речь опять же идет о криптомеханизмах.

— Хорошо, оставим это. Перейдем от теории к практике. Должен предупредить вас, господин подкапитан, что все, о чем здесь будет говориться, не подлежит разглашению.

— Понимаю, ваше превосходительство.

— Замечательно. Итак, любите ли вы детей?

Мурманцев подумал. Это был неожиданный и трудный вопрос. Труднее, чем все предыдущие.

— Полагаю, да, — ответил он неуверенно. — Теоретически. Безусловно.

Карамышев усмехнулся.

— У вас будет возможность познакомиться с этим практически. Я имею в виду вот что. Вы педагог. Хотя и работаете с людьми уже взрослыми. Тем не менее, обучая, вы одновременно и воспитываете ваших курсантов. Теперь вам придется применить все ваши педагогические знания на ребенке четырех лет.

Мурманцев смотрел растерянно.

— Мне? Но…

— Все «но» были отсечены присягой, подкапитан Мурманцев. — напомнил Карамышев. — Вас выбрали не за красивые глаза и хорошую выправку. Нам нужны результаты, и вы постараетесь дать их нам.

— Меня не командируют в разведкорпус? — Он попытался не выдать разочарования.

— Пока нет. Возможно, позже. После того как вы покажете себя. Но буду откровенен. Мы не знаем, сколько вам придется работать с этим ребенком. Может, несколько месяцев. Может, год. Или пять.

— Пять лет! — пробормотал Мурманцев. Он чувствовал себя Прометеем, которого приковывают к скале на вечность. — Но я не умею работать с детьми. С такими маленькими…

— Вам будет помогать ваша жена. Женская чуткость — один из способов найти путь в неизвестности.

— Если это так, то Ева не обладала ею, — проворчал профессор, не отрываясь от страниц. — Она-то как раз бессовестно сбилась с пути.

— Мы должны работать вдвоем? — ошарашенно уточнил Мурманцев.

— В группе, — подтвердил Карамышев. — Старшим, естественно, назначаетесь вы. Связь, инструкции, отчетность — через вас. И как старший вы введете лейтенанта Мурманцеву в суть дела. — Он помолчал. — Суть же вот в чем. Этот ребенок — мальчик — не вполне обычен. Полгода назад он подвергся некоему воздействию. До сих пор точно непонятно, что и как это было. Ученые разглагольствуют об экзоэнергиях. Их речи, естественно, мало кто понимает. Местные сумасшедшие — там, где все это произошло, — уверяют, что это были космические пришельцы. Церковь осторожна в комментариях…

— Только потому, что слишком ясно представляет, что это было, и не хочет поднимать ненужный шум, — вставил профессор.

— Помилуйте, Евграф Афанасьич, какой шум? Это закрытая информация!

— Этой закрытой информацией только в официальном порядке обладает уже сотня человек. А в неофициальном — половина Тираспольской губернии. Слухи, Александр Степаныч, слухи.

Карамышев пожал плечами.

— Слухи, суеверия. Кто придает этому значение? Это забота приходских священников. Но я говорю именно об официальных комментариях. Их нет. Тем не менее церковь озабочена случившимся. Если не сказать озадачена.

— А вот этого не надо, — быстро отреагировал Арзамасцев. — Неисповедим Промысел, но не настолько, чтоб озадачивать коллективный церковный разум. Остановимся на «озабочена». Хотя и к этому, считаю, оснований мало.

— Как угодно, — сказал Карамышев. — Однако от наших перепалок, Евграф Афанасьич, у господина подкапитана голова может пойти кругом. Начнем сначала. Мать ребенка — женщина маргинального образа жизни. Была компаньонкой, потом содержанкой. Отец неизвестен, но, вероятно, помогал ей средствами. Не установлено, чем она занималась в последнее время, однако не бедствовала. Снимала комнату в городке недалеко от Тирасполя. Маленькая деталь — ребенок не крещен. То, что произошло с ним, несколько свидетелей описывали по-разному. Создается впечатление, что это была иллюзия, которую каждый воспринял по-своему. Один видел розовый шар, другой — сияющее корыто, третий вообще лошадиную морду. Четвертый утверждал, что это было похоже на гигантские женские гениталии. Но все сходятся на том, что эта розовая сияющая морда проглотила ребенка и тут же растворилась в воздухе. Вместе с мальчиком. С матерью случился шок. Вызвали медиков, полицию, осмотрели место. Ребенок исчез бесследно. Женщину едва удалось увести оттуда. Но на следующее утро она снова была там. Говорили, что она уже тогда помешалась. Стояла, смотрела в одну точку и повторяла: «Его вернут, его вернут, его вернут». Собрала толпу зрителей. В тот же час, минута в минуту, в том же самом месте снова появилась… Впрочем, количество описаний увеличилось пропорционально разрастанию числа свидетелей. Короче говоря, из ниоткуда выплыло нечто. Женщина бросилась к нему и на несколько мгновений исчезла внутри этого нечто. А когда оно вновь растворилось, на земле лежали двое — мать и ребенок. Без сознания.

Карамышев замолчал. Вероятно, предлагая задавать вопросы. Мурманцев изо всех сил пытался охладить эмоции. Очень не хотелось впутывать в это мутное дело жену. Как она отнесется к этому?

— Вы сказали, женщина в результате сошла с ума?

— Буйное помешательство. Безнадежна.

— А ребенок?

— Ребенок с виду нормален. Только не говорит. Хотя до того разговаривал. По некоторым признакам похоже на аутизм. Он не реагирует на обращения к нему. Но окружающее интересует его. Он пытается изучать реальность… достаточно странными способами. Мы полагаем, его личность была изменена.

— И… какова моя задача? — выдавил Мурманцев.

— Усыновить его.

Мурманцев едва не выкатил глаза от изумления, но совладал с мимикой. Это было жестоко. Всего два месяца как он женат. Подвергать семью испытаниям подобного усыновления…

Карамышев внимательно следил за его лицом.

— Вы можете отказаться. При условии, что аргументация будет обоснованна и адекватна. Мнение вашей супруги также будет учитываться.

— Я поговорю с ней, — вяло произнес Мурманцев и подумал, что Стаси наверняка бросится грудью на амбразуру. Такой у нее характер.

— Ребенок должен будет жить с вами, — кивнув, продолжал Карамышев. — Вы станете его родителями… временно. Не говорю — любящими родителями, этого я требовать не могу. Вы должны изучать его, как и он, вероятно, будет изучать вас. Нам нужно знать о нем все — характер, предпочтения, интересы, страхи. Все, что относится к категории «личность».

— Думаете, он может стать источником опасности, когда вырастет? Опасности определенного рода?

— Не исключено.

— Будет летать по воздуху, как индийский факир, и заявлять, что он инкарнация Христа, — бросил профессор, беря со стеллажа следующий том «Энциклопедии нового космоса». Мурманцев не разобрал, что это — черный юмор или реминисценция из откровения Иоанна Богослова.

— Дорогой Евграф Афанасьич, ради Бога, давайте не будем циклиться на теме антихриста.

— Дорогой Александр Степаныч, эта тема вас сама зациклит, учитывая, что слухи, которым вы отчего-то не придаете значения, уже перелетели океан и кое-кто из наших заморских друзей очень ими заинтересовался.

— Вы имеете в виду урантийских поттерманов? — спросил бледный Мурманцев.

— Они, разумеется, не упустят возможности провозгласить в очередной раз явление машиаха, — брезгливо произнес Карамышев. — Предварительно попытавшись выкрасть ребенка. Наш агент в Штатах сообщил об этом недавно. Это их шанс на предстоящих выборах мельхиседека. Их кандидат уже начал делать довольно прозрачные намеки в своих выступлениях. И на этот раз в самом деле нельзя сказать, что их заявления будут голословны.

— Все так серьезно? — нахмурился Мурманцев.

Карамышев отделался неопределенным пожатием плеч.

— Что до меня, — сказал профессор, безмятежно дымя трубкой, — я думаю, это шутка.

Карамышев вскинулся, собираясь запротестовать.

— Шутка преисподней, — закончил Арзамасцев. — Ничего из ряда вон.

— Как бы то ни было, эта шутка еще задаст нам проблем. Мальчик нуждается в охране. Господин подкапитан, в первую очередь это касается вас. Скорее всего, вам придется уехать. Поселиться в каком-нибудь городке и вести незаметный образ жизни.

— Я бы хотел заручиться помощью Церкви, — медленно произнес Мурманцев. — Я говорю о крещении.

— Справедливо и вполне благочестиво, — согласился Карамышев. — Однако…

— Однако?

— Вряд ли это возможно сейчас.

— Не понимаю, — напрягся Мурманцев.

Повисло неприятное молчание. Карамышев сосредоточенно изучал противоположную стену.

— Договаривайте, Александр Степаныч, договаривайте, — ласково посоветовал Арзамасцев. — Слона в рукаве не спрячешь. Право, не надеялись же вы изложить только половину правды.

— От этой правды у некоторых возникает рвотный рефлекс, — ворчливо заметил Карамышев. — Надеюсь, у вас крепкий желудок, господин подкапитан. У ребенка не только психические изменения. Он подвергся физическим трансформациям. Ради Бога, не смотрите на меня так. Он не стал уродом или чудищем. Обыкновенный мальчишка… с виду. Только отсутствует часть мозга. Передние доли, или как там это называется.

— То есть как? — сдержанно удивился Мурманцев, хотя в действительности ему хотелось заорать, что он не имеет ни малейшего желания заниматься воспитанием монстров, а тем более жить с ними в одном доме и подпускать их к собственной жене.

— Примите как факт и не требуйте объяснений, потому что их нет. Его физиология стала другой. Изменены все биохимические процессы. Он не нуждается в пище. Совсем. Иногда немного пьет, только воду. И никогда не спит. Если оставить его в темной комнате, он будет просто лежать.

— Большой кусок мозга, — пробормотал Мурманцев. — Вы же понимаете, что это значит?

— Догадываемся, — пыхнул трубкой профессор. — Личность скорее не изменена, а заменена.

Карамышев сочувственно смотрел Мурманцеву в глаза.

— Нужна уверенность. Мертвое, бездушное тело крестить невозможно. Но если он еще жив… — Окончания не последовало.

— Как я это определю? — взмолился Мурманцев, оглядывая всех по очереди.

Библиотека окунулась в звенящую тишину. Что за дух сидит в теле четырехлетнего ребенка? Церковь не может с ним справиться. Что же, половина преисподней втиснута в выпотрошенный череп младенца? Мурманцев заметил, что его трясет. А может быть, нет никакого духа. Только изуродованная, как и тело, трансформированная под нужды ада душа, не получившая вовремя защиты креста.

— Ты спрашивал, откуда они будут рождаться, — кашлянув, тихо подал голос Мирский.

Профессор с интересом уставился на него. Усы явственно зашевелились, как у кошки, поймавшей носом струю свежего воздуха, а вместе с ней запах тухлятинки.

— Пресловутое «распутинское пророчество»? Рожденные для Черного Царства? Не поддавайтесь гипнозу мертвых слов, милейший Григорий Ильич. Веря в них, вы наделяете их реальностью. Слова лишь пыль и мертвых прах, как сказал кто-то, не помню кто. А вы, молодой человек, — он повернулся к Мурманцеву и ткнул в его сторону ароматно курящейся трубкой, — не переживайте так уж. Представьте, что вам выпал уникальный шанс перевоспитать возможного антихриста.

Мурманцев представил. И почувствовал, как сводит скулы. Опять же — было непонятно, действительно ли ему предлагается так думать или это шутка для поднятия духа.

— Итак, господин подкапитан, задача вам ясна? — Карамышев встал.

Мурманцев тоже.

— Ясна, ваше превосходительство. Когда нам приступать?

— Чем скорее, тем лучше. Необходимо уладить формальности. Подыскать вам место жительства. Да и вам самим нужно…привыкнуть к мысли.

— Я могу увидеть… его… сейчас?

— Завтра. Свято-Пантелеимонову обитель знаете? На Стромынке. Там рядом Дом призрения сирот и детей-инвалидов. Буду ждать вас вместе с супругой в десять часов. А теперь, господа, позвольте откланяться. Григорий Ильич, не составите мне компанию? Нуждаюсь в вашем совете.

Карамышев увел директора, взяв под локоть. Мурманцев тоже нуждался в совете тестя и намеревался испросить его на обратном пути. Теперь же глядел вслед вышестоящим и не знал, куда себя деть. Потому просто сел обратно на стул и уперся взглядом в «Энциклопедию нового космоса» в руках профессора Арзамасцева.

— Хотите экскурсию по нашему музею? — любезно предложил профессор, откладывая том и выбивая трубку в высокую хрустальную пепельницу.

Так Мурманцев понял, что Арзамасцев все же состоит членом Общества космических ревнителей.

— Хочу, — деревянным голосом сказал он. — Очень хочу. Скажите, о чем богослов может с таким интересом читать в книжке про космос? И что вы ищете там? — Он ткнул пальцем в потолок. Смена темы сейчас казалась жизненно важной необходимостью.

— Отчего вы решили, что я что-то ищу там? Бог сотворил мир, чтобы любоваться им. У людей нет более высокого призвания, чем делать то же самое. Любоваться творением и тем славить Творца. Но почему непременно нужно любоваться миром из одной его точки, с Земли? Лично меня интересуют и другие ракурсы. Например, с Нептуна. Идемте, покажу вам музей.

Они вышли из библиотеки. Профессор был мужчина в возрасте, но, несмотря на это, имел походку как у норовистой лошади и шагал крупно, размашисто — красиво. Мурманцев плелся позади, разглядывая на стенах портреты почетных членов Общества.

— И по поводу богословия в космосе это вы напрасно, молодой человек. Взять хотя бы варварскую космическую доктрину поттермановой секты. Знакомы с ней?

— Так, приблизительно. Особенно не вникал. Вообще, не интересуюсь Каббалой. Как-то, знаете, подташнивает. Или советуете?

— Господь с вами. Но, как говорится, врага нужно знать в лицо. И оружие оного врага. Между прочим, по этой самой доктрине, мы сейчас находимся внутри их каббалистического бога. Он нас, планету разумею, вдохнул в себя в том самом приснопамятном семнадцатом. До этого же мы прозябали в пространстве богооставленности, за пределами Ацилут, мира-бога. И лишь подпитывались его божественными эманациями, каковые эманации излучали звезды на внешних границах мира-бога.

— Ну, мне кажется, подпитывались не совсем мы, — флегматично заметил Мурманцев.

— О, разумеется. Мы лишь пустые сосуды, даже не сосуды, а их осколки. Мы и на людей-то мало похожи. Истинные и единственные собиратели божественных искр — избранный народ. Но теперь звезд нет, потому что мы внутри бога, а это значит, что скоро сюда явится мессия со всеми выданными ему полномочиями. Однако пока он не явился, мы, слава Богу, можем спокойно любоваться творением. Прошу.

Профессор широким жестом распахнул перед Мурманцевым дверь с золотой табличкой «МУЗЕЙНЫЙ ЗАЛ. Экспонаты руками не трогать». Это была комната чуть побольше библиотеки и почти так же обставленная. Только на меньшем количестве стеллажей стояли не книги, а экспонаты. Одну стену, напротив окон, занимали фотовиды: взлет ракеты с какого-то частного космодрома, Земля из космоса с разных сторон, Парад лун в нежных пастельных тонах, лунные поверхности с близкого расстояния, их пыльно-скалистые пейзажи, чарующие своей унылостью. В центре располагался снимок семидесятых годов прошлого века, здесь был запечатлен исторический момент — запуск первого космического корабля. Рядом — фотопортрет первого космонавта, красивое молодое лицо князя Дмитрия Гагарина в шлеме.

Мурманцев подошел ближе к снимку планеты, сделанному спутником, когда тот пролетал над Краем Земли в районе Атлантики. Южная Америка и Африка обрывались где-то на двадцать третьей параллели. За линией разлома чернела вечная ночь. Солнце и семь из девяти лун никогда не проходили над этой усеченной, будто серпом срезанной нижней частью бывшего шара. А слабого отраженного сияния Нептуна и Луны-1 не хватало, чтобы высветить это космическое пепелище. Ибо там наверняка лишь прах и пепел. Застывшая лава и обугленная порода земной мантии.

— Сколько экспедиций там сгинуло? — почти с трепетом спросил Мурманцев и провел пальцем по Краю Земли.

— За сотню лет двадцать три. Из них четырнадцать наши. Урантийцы как будто продолжают пытаться, но результат неизменно замалчивают. И кстати, монополизировали эту сферу, закрыли свою территорию. Теперь никто, кроме них, не может приблизиться к Краю.

— Но есть же еще Африка, — удивился Мурманцев. — Африканский Край принадлежит королевствам Уль-У.

— Вы, видимо, не знаете. Единственный путь непосредственно к Краю через непроходимое горное кольцо, которое его окружает, пролегает в Австралии, — объяснил профессор. — Урантия, владеющая этим континентом, закрыла путь и для Ру, и для уль-уйцев. Последних, впрочем, Край нимало не интересует.

— Какая им выгода от этого закрытия?

— Может, они нашли там алмазы, — невозмутимо сказал профессор и направился к стеллажам у другой стены.

— Или золото?

— Господь с вами, не уподобляйтесь деревенским невеждам, молодой человек. Этот мифический золотой песок с Края Земли сверкает исключительно в воображении обывателя, жадного до глупых россказней.

Мурманцев пожал плечами и пошел вслед за профессором, но задержался возле висящей на тонких лесках модели искусственного спутника, распялившего свои антеннки, словно рожки каракатицы. Потом заинтересовался также болтающимся в воздухе корабликом, похожим на электрический чайник прошлого века.

— Это лунолет. Он же космолет, — пояснил Арзамасцев. — Новейшая модель. Экспериментальная.

Мурманцев вежливо покивал, однако лунолет, он же космолет, не произвел на него впечатления.

— Как я слышал, — сказал он, — урантийская космическая программа предполагает в скором времени отправку корабля в глубокий космос. По-видимому, они опережают нас в этом?

— Глубокий космос столь велик, что на его фоне речи об отставании или опережении просто бессмысленны. Как бессмысленно соревнование двух щепочек в Тихом океане. Но я уверен, что это урантийское предприятие окончится ничем. Они просто упрутся в пустоту.

— Может быть, они желают любоваться пустотой? — усмехнулся Мурманцев. — Зачем же отказывать им в этом?

— Бог мой, у них и в мыслях этого нет, — отозвался профессор. — Урантийцы весьма прагматичны. Если из чего-то нельзя извлечь пользы, это «что-то» для них не существует.

— Они собираются извлекать пользу из пустоты?

— Представьте себе, да. Во всяком случае та часть урантийцев, которая принадлежит к лагерю поттерманов. А именно они сосредоточивают в своих руках контроль над космической сферой Штатов и имеют большинство голосов в Космическом совете. Речь опять же об Ацилут, мире-боге. С помощью своего машиаха они предполагают найти центральную точку бога, из которой он творил самого себя, то есть мир. Тогда они тоже смогут творить мир. Царство народа избранного. Гм… по всей видимости, это будет рабовладельческое царство.

— Значит, они решили не терять времени. Заняться поисками этой волшебной точки уже сейчас. Что, мессия бессовестно запаздывает?

— Скорее они хотят спровоцировать его явиться наконец. Их, конечно, можно понять. Они так долго ждут его… Это образцы лунной пыли.

Мурманцев, забыв о предупреждении руками не трогать, поднял закупоренную склянку. Внутри было рыхлое красновато-оранжевое вещество, похожее на очень мелкий песок из песочных часов.

— Это с Марса. А вот это с Меркурия. — Профессор показал на колбу с грязно-серой мукой. Потом на кривоватый булыжник желтоватого оттенка с фиолетовыми вкраплениями. — Осколок породы с Сатурна. Старый космос, в котором луны были планетами Солнечной системы, не позволил бы нам так быстро добраться до самых отдаленных из них. Теперь же они практически у нас под боком.

В голосе профессора прорезалась щемящая нота. Действительно, в близости такого количества лун была какая-то абсолютная мировая печаль. Если раньше на единственную луну выли в ночной тоске псы, то сейчас во время лунных парадов люди валом валили в церковь на покаяние. И не только потому, что так повелось с того самого семнадцатого, в котором едва не случился конец света.

— Если над головой зажглись луны, значит, это кому-то надо, — пробормотал Мурманцев строчки из известной поэмы неизвестного автора, потерявшегося в круговерти двадцатых годов прошлого века. — Если звезды упали с неба, значит, мы не достойны смотреть на них.

— Тогда и в самом деле многие считали, что звезды попадали в бездну. Никому просто в голову не приходило, что Земля сорвалась с места, как пришпоренный рысак, и понеслась быстрее кометы. А за ней солнце и все планеты. Это было событие поистине библейских масштабов.

Мурманцев подумал, что профессор Арзамасцев очень бы хотел присутствовать при этом событии, чтобы лицезреть столь мощно проявляющую себя волю Творца всего сущего. Сам Мурманцев при соприкосновении с мистической стороной бытия испытывал каждый раз не меньшее потрясение и возгорание духа. Но для этого ему вполне хватало и более локальных касаний длани Божией к тварному миру.

— Нас затянуло в этот темный мешок через одну из черных дыр, — продолжал трагически воодушевляться профессор, словно персонаж чеховской пьесы, разве что без патетического заламывания рук. — Это какая-то слепая кишка Вселенной, потайной карман мироздания, глухой подвал замка, выстроенного Богом. Нас выбросило на пустынные задворки, но, заметьте, Земля главенствует в этих задворках. Мы вернулись к геоцентрической системе Птолемея. Задумайтесь над печальной красотой подобного размена, молодой человек. И вы увидите, что хотел сказать людям Бог.

— То же, что сказал, взойдя на крест. — Мурманцев не стал задумываться. Он и так знал. — А скажите, профессор, ведь вы лелеете мысль отыскать когда-нибудь с помощью этих вот космолетов выход из нашей слепой кишки мироздания? Увидеть звезды — об этом вы мечтаете? Если был вход, должен быть и выход, разве нет?

— Только если это не другая вселенная. Она могла случайным образом соединиться с нашей исходной Вселенной, а потом оторваться. Но даже если это все еще наша Вселенная, обратный ход через черные дыры очень сомнителен. Плотность вещества в них так велика, что материя как бы выворачивается наизнанку и превращается в подобие сливной воронки. Вот в такую воронку мы и вылетели. Боюсь, звезд нам уже не видать… Однако время к обеду. Если хотите здесь еще остаться, оставайтесь. А у меня, к моему прискорбию, режим. Удачи вам, молодой человек.

После ухода профессора Мурманцев потерял интерес к космическому музею. Сведения, которыми его нагрузил Арзамасцев, немного приглушили острую оторопь, объявшую будущего воспитателя маленького чуда-юда. Теперь же все вернулось на свои места. Космос, хотя бы и ближний, оставался где-то очень далеко. Поттерманы, собиравшиеся бороздить дальний космос в своих странных поисках, жили за океаном и причиняли пока что мало беспокойства. Удивительный же уродец, место которому в Кунсткамере, рядом с заспиртованным двухголовым младенцем, — тут он, неподалеку, возле обители святого целителя Пантелеимона. И уже завтра должен надолго войти в жизнь Мурманцева. И даже не в служебную жизнь, а самую что ни на есть личную. С пеленками, манной кашей и сказками на ночь. Хотя нет, пеленки вряд ли потребуются. А манной каши этот ребенок не ест. Как и всего остального.

Мурманцев воровато оглянулся, хоть в этом не было необходимости, и взял склянку с марсианской пылью. Зубами вынул плотно сидящую пробку, достал платок и ссыпал на него немного лунной трухи. Закрыл склянку, завязал платок в узелок и сунул поглубже в карман. Это, конечно, не луна, которую мужчина должен достать с неба для любимой женщины. Но Мурманцев подозревал, что его любимая женщина, чье сердечко обмирает при взгляде на лунный менуэт в небе, не имеет таких прихотей. Так что щепотка Марса ее вполне удовлетворит. Этой ночью Стаси провела не меньше двух часов на балконе, любуясь Парадом. Мурманцев, не дождавшись ее, заснул и увидел неприятный сон про Распутина. Но он надеялся, что узелок с пылью оттуда в качестве откупного удержит ее сегодня и, как полагается благочестивой жене, она проведет ночь в постели с мужем. И отгонит от него другие неприятные сны, если те посмеют явиться.

Покидая музей и спускаясь по широкой псевдомраморной лестнице к выходу, Мурманцев размышлял, является ли похищение лунной пыли нарушением восьмого пункта заповедей, а именно «Не укради». В итоге пришел к выводу, что исповедоваться в постыдном преступлении все же придется. Но мысль эту перебивала другая. Каким образом совместить нежные чувства к жене с предложением усыновить монстрика?

Часть II. Эпицентр

ГЛАВА 3

В феврале наконец грянули события, что назревали всю эту зиму, начиная с декабря, когда по столице, а затем и по всей стране разнеслась весть о страшной смерти старца, околдовавшего императорскую семью. Многим уже тогда было ясно, что одним только убийством Распутина Россию не очистить от накопившейся в ней грязи, гноя, боли и предательства. Что за этим, уже независимо от чьих-то желаний или нежеланий, усилий или противодействия им, одна за другой начнут открываться страницы жестокой драмы, исторической мистерии. Но совершать великое очистительное действо было страшно. По собственной воле люди не совершают его. Ими просто овладевает дух злобы и разрушения. Они становятся одержимы идеей, которая заставляет их думать, что, сжигая в огне прошлое, они творят историю и новый мир. Старая империя обречена. Дух злобы давно овладел теми, кто призван был подтолкнуть ее к пропасти и, ликуя, сбросить вниз. Но и духа злобы еще удерживало на короткой цепи нечто, чему почти никто уже не верил. Пока не переполнилась Чаша, империя стояла. Псы истории должны были пролить сосуд терпения, чтобы мистерия получила зачин и после развернулась во всей своей широте.

День отречения последнего царя династии, второе марта, пролил, переполнив, Чашу гнева. Дух разрушения получил свободу действий. Желающий зла, он творил очищение империи. Он ли совершал благо? Нет. Но промышлением свыше оно совершалось его когтистой лапой. Если бы дух злобы знал об этом, он бы стал последователем философии недеяния.

Над Страстной площадью гудели колокола. Звонарь Страстного монастыря по очереди перебирал их, от малого до большого, потом ударял во все сразу и начинал заново. Колокольная скорбь разлеталась над первопрестольной и уходила в синеющее морозом мартовское небо.

Всю вторую половину февраля Москва бурлила. Последние несколько дней на улицах стояла стрельба. А накануне в городе объявилась новая власть. Какая она — пока никому не ясно.

Толпа на площади гудела, вторя перебору. Многие, подходя, снимали шапки и крестились, потом спрашивали, отчего погребальный звон. Не получая ответа, застревали в толпе и ловили обрывки смутных фраз, доносившихся от Большой Бронной. Там на афишную тумбу взгромоздился какой-то человек в коричневом ветхом пальтишке. Что-то кричал, надрываясь, с лицом одновременно радостным и яростным, побелевшим от натуги и мороза. Колокола перекрывали его голос, и те, кто стоял дальше, толкали, переспрашивая, передних. Два или три жандарма, явно не при исполнении, затесались среди прочих по краям толпы и смотрели пустыми, оловянными глазами из-под бараньих шапок. Тот тут, то там мелькали солдатские шинели. Много было вооруженных винтовками. Вскоре над толпой взвилось, как полощущееся на ветру знамя, слово. «Манифест!.. Манифест об отречении… Николай отрекся…»

Колокола все звонили, не переставая, хороня древнее царство. Толпа, собравшая в себе все сословия, волновалась, колыхалась, словно темный студень, ликовала и плакала. Ражий купчина с бородой от уха до уха, в длиннополой лисьей шубе, крякнув, осенил себя щедрым крестом и прогудел:

— Ну, знамо, теперь только держись.

Немолодой солдат в шинельке и на костылях, с Георгием на груди, закурил папиросину, выдохнул вонючий дым и сказал флегматично:

— Понеслась Расея.

Откуда- то вынырнул длинный прыщавый парень с лотком разносчика, на котором свалены были в беспорядке замерзшие булки. Малохольно лыбясь и подтягивая носом сопли, изрек:

— Какой русский не любит пересчитывать кочки задом?

Где- то неподалеку слышалось громкое и отчетливое:

— Спаси, Господи, и помилуй богохранимую страну нашу, власти и воинство ея от заразы жидомасонской и дуроломства отечественного…

— Ничего, матушка, похватаются еще за головы, — убежденно говорил хорошо одетой, румяной женщине рыжебородый поп в худом пальтеце поверх рясы и в черной скуфье на голове. — Похватаются да соберут земский собор, как после самозванцев в семнадцатом веке.

— Прежде, батюшка, звезды попадают с неба, — язвительно высказалась нездоровая вороватая личность, косо глядя на попа. Личность была замотана в широкий цветной шарф, из которого торчал длинный нос. Из-под надвинутой на брови куцей ушанки нехорошо блестели угрюмые глаза. Изложив свое мнение, длинноносый вдруг громко заорал: — Царей на виселицу! Жандармов долой! Анархия мать порядка! — и быстро скрылся в толпе, на ходу сорвав с кого-то богатую меховую шапку.

— От прощелыга, — молвил купчина и крикнул во все свое неслабое горло: — Держи вора!

Но большего волнения в толпе, чем уже было, не образовалось от этого крика. А обворованный, казалось, даже не заметил пропажи. Только поглядел растерянно вслед пробежавшему грабителю.

— Звезды попадают с неба, — вдруг повторил за длинноносым грязный оборванный бродяга. Да так уверенно повторил, что все повернулись к нему. Сквозь рванину, что была на болезном, просвечивало голое немытое тело. Из драных башмаков выглядывали пальцы с длинными темными ногтями. Голова оборванца была повязана бабьим разноцветным платком, из-под которого торчала солома волос. Глядя куда-то наверх, бродяга продолжал: — Звезды попадают. И будут пить воду красную от крови. Отрастет новая голова у трона.

— Э, да это Кирюшка-юродивый, — словно бы обрадовался парень с лотком, взял булку и протянул: — Бери, Кирюшка, живот-то небось подвело уже?

Юродивый подношение взял, не глядя кинул за пазуху и, обращаясь к парню, рек:

— Царь придет, всем сестрам раздаст по серьгам. Грозный царь, милостивый царь.

— Гляди-ка, — послышалось из толпы, — блаженный Страшным Судом никак грозит?

— Вольно ж ему, юроду, — зло ответил кто-то…

Мурманцев проснулся и сел в постели, обхватив голову руками. Сны, разной степени подробности, но одинаково отчетливые и — была в этом уверенность — исторически достоверные, аутентичные продолжали навещать его. А если точнее — извещать. Будто неведомый ангел, навевающий сны, взял за правило скармливать ему некую информацию. Но Мурманцев не знал, что с ней делать, несмотря на всю ее занимательность и даже некоторую актуальность — как в том первом сне, о Распутине. Между первым и последним вклинился еще один — и время в нем было совсем другим, не та революционная зима семнадцатого. Отрывок из более поздней истории страны, самый конец Великой войны. Тот сон привел Мурманцева в состояние трепетного, мистического ужаса. Немного погодя, придя в себя, он нашел имя этому ощущению — страх Божий. Зачем, почему он увидел это и пережил как свое собственное испытание — на то не было ответа.

Каждому из видений предшествовало явление во сне огненного шара, того, что помог ему выбраться из могилы на древнем кладбище.

Вторая половина постели была пуста. В окно сочился мутный пасмурный свет. Мурманцев прошлепал к нему и распахнул широко. Высунулся по пояс наружу. Неухоженный реденький сад мокро зеленел, словно ему была нипочем нагрянувшая осень, пусть даже пока не очень холодная. Здесь росли и все еще, на удивление, плодоносили несколько вишневых и сливовых деревьев. Прежние хозяева давно покинули дом, а садовник тут если когда и был, то очень недолгое время. Вишен семейство Мурманцевых уже не застало, но сливы, мелкие и желтые, еще не все попадали в траву. Применение им находил Стефан. Он закапывал их, по одной или по несколько, в землю. А на следующий день разрывал ямку и внимательно рассматривал результат, как маленькие девочки любуются своими земляными «секретами», сотворенными из травы, цветов, камешков и осколка стекла. Изучив подгнившие, атакованные насекомыми плоды, он снова закапывал их, чтобы через сутки повторить весь процесс сначала. И таких схронов у него было уже несколько, в разных местах, на разной стадии разложения.

Мурманцев постепенно привыкал к своеобразной манере ребенка «изучать реальность», как назвал это Карамышев.

Они жили здесь уже три недели, и каждый день преподносил свои неожиданности, маленькие и не очень. Что странно и нелепо — источником неожиданностей был не только Стефан, маленькое чудовище. Сюрпризы подбрасывал и сам город, куда они переехали из столицы. Милый, уютный, несмотря на то что губернский, город N. Он словно чувствовал, что в нем поселилось на правах обычного жителя нечто небывалое, можно сказать, экзотическое, и реагировал на это, как мог. А мог он немало. Например, уронить на дом памятник, который транспортировали на вертолете к месту вечной стоянки. Если бы эта трехметровая статуя упала на крышу, пришлось бы искать новое жилище. К счастью, памятник приземлился в саду, сломав всего одно дерево, но при этом лишившись головы. Или, например, ограда вокруг дома. Хорошая, узорная решетка, с завитками, изображающими монограмму первого владельца особняка. Теперь, стараниями того спятившего японца, от нее осталось только три стороны, вместо прежних четырех. Мурманцеву пришлось заказывать в здешних мастерских несколько десятков метров новой решетки, в точности такой же. Обещали сделать как можно скорее, пока же частная территория со стороны сада была открыта любому бродяге. Дворника охранять не поставишь, а увеличивать штат обслуги и нанимать сторожа Мурманцев не хотел. Лишние уши, лишний язык. И без того приходилось тщательно скрывать от горничной и кухарки постоянное отсутствие аппетита у ребенка. Выбрасывать положенные ему каши и запеканки в туалет, изображать кормление за закрытыми дверьми. Официально для всех мальчик болен аутизмом.

Мурманцев заметил из окна жену и с улыбкой окликнул ее. Она помахала ему и, стараясь казаться спокойной, предложила спуститься, посмотреть, чем занят ребенок.

— А чем он занят? — спросил Мурманцев, забыв о том, что они договорились не обсуждать своеобразие Стефана, если их могли слышать слуги.

— Сажает цветы, — ответила Стаси. Каждый раз, когда мальчик проявлял свои недюжинные способности в интровертивном познании мира, ей приходилось изображать мать, восхищенную успехами и умом своего ребенка.

Мурманцев быстро оделся и сошел вниз. Что и говорить, Стефан был мастером на придумывание разных интересных способов проведения времени. Даром что ему было всего четыре года, а в голове отсутствовала добрая часть мозга.

Обогнув дом, Мурманцев сразу увидел мальчика. Здесь когда-то были разбиты клумбы и еще оставались мелкие цветы. Бессмертник, бархотцы, дикие астры. Сейчас одна из клумб оказалась тщательно очищена от цветов, будто по ней прошлись косой. Торчали только короткие пенечки стеблей и стелилась трава-сорняк. Мурманцев подумал о ножницах и о том, что четырехлетние дети не умеют с ними обращаться. Приглядевшись, он понял, что стебли не обрезаны — аккуратно оборваны, причем ни один не выдран с корнем. А ведь для этого нужно было приложить силу, особенно к жестким стеблям бессмертника и толстым — астр. Силу, которой нормальный бутуз четырех лет еще не обладает. Но Мурманцев уже имел случай убедиться, что Стефан физически гораздо сильнее обычного ребенка. Хотя выглядит едва ли не ангелочком — карапуз с темными шоколадными глазами, ямочками на пухлых щеках и крепкими ножками.

Сорванные цветы горкой лежали неподалеку. Рядом сидел на корточках Стефан, палочкой расковыривал в рыхлой влажной земле ямку, вытаскивал из кучи цветок и сажал его заново. Головкой вниз. Потом руками утрамбовывал землю вокруг торчащего стебелька и делал ямку для следующего. Лицо ребенка было сосредоточено, от усердия высунулся язык, а на щеках и на выпуклом лбу засохла размазанная земля. На «родителей» он не обращал ни малейшего внимания. Мурманцев даже не был уверен, осознает ли вообще мальчишка их постоянное присутствие рядом с собой. Временами этот ребенок заставлял его чувствовать себя пустым местом. Стаси жаловалась на то же самое. «Как будто он касается меня волшебной палочкой и превращает в тень. Или в призрак», — говорила она. «Скорее всего, он и живет в реальности призраков», — отвечал на это Мурманцев.

Аккуратный, геометрически ровный частокол в два ряда из несчастных казненных цветов растянулся уже на полтора метра.

— Как ты думаешь, в гимназии он был бы отличником или двоечником? — задумчиво спросила Стаси.

— Гений или чудовище, — не ответив, констатировал Мурманцев. — Верней, и то и другое. Интересно, он всем цветам предназначил эту участь или оставит клумбу-другую на развод? А кстати, давно он этим занят? Сейчас половина девятого. Судя по всему, он должен был начать еще до рассвета. — Мурманцев посмотрел на жену. — Ты выпустила его гулять в темноте? Почему он так легко одет?

Она качнула головой, все такая же задумчивая и спокойная.

— Я не выпускала его. Детская была заперта, как обычно. Он выпрыгнул из окна.

— Как это выпрыгнул? — Мурманцев даже обомлел от сильного изумления. — Со второго этажа?

— Я, наверное, неплотно закрыла окно. Он залез на подоконник, открыл раму и выпрыгнул. Или просто выпал. На земле остался след от тела. Я виновата, прости меня.

Только сейчас Мурманцев заметил, что ее видимое спокойствие — на самом деле жесткая нервная реакция, эмоциональное внутреннее оцепенение. В нем поднялись и смешались в одно жалость, нежность и раскаяние — коктейль, обжигающий нутро, рождающий тепло в теле. Он подошел к ней и обнял. Ее почти сразу стала бить дрожь, как будто своим прикосновением он позволял ей проявить слабость.

— Ну, ну. Ничего не произошло. Ты ни в чем не виновата. Может быть, он просто научился открывать защелку. Он же сообразительный парень. И сильный. Вон, даже нос не разбил. Все в порядке. Я люблю тебя.

Стаси помотала головой.

— Не в этом дело. Просто я…

— Что?

— Боюсь его. Ничего не могу с собой поделать. Он — чужой. Прости меня. Я плохо исполняю свою роль. Понимаю, что он ничего не может мне сделать, и все равно трушу.

— Да нет же, наоборот. Ты прекрасно справляешься. Что бы я без тебя делал? И если уж кто должен просить прощения, так это я. Взвалил на твое попечение это чудище.

— Он не чудище. Что бы тебе о нем ни наговорили. Он просто необычный ребенок. Его сделали таким, и не его вина в этом. Если видеть в нем монстра, он станет им.

Госпожа Мурманцева перестала дрожать и отстранилась от мужа. Опустилась перед усердно трудящимся ребенком и взяла его за подбородок. Мальчик послушно и безучастно посмотрел ей в лицо.

— Это ведь не ты сбросил на нас памятник, — с тихой печалью сказала ему Стаси. — Памятники с неба так просто не падают на дома, но это сделал не ты. И решетку уничтожил не ты. Ты ведь не хотел этого. Может быть, у тебя внутри есть что-то, о чем мы не знаем. И оно может проделывать разные штуки. Но если так, тебе будет очень трудно жить в мире. Ты способен внушать страх. Это плохой страх. Я постараюсь научиться не бояться. Я думаю, тебе нужна наша помощь. Не отвергай ее.

Она встала и пошла к дому, кутаясь в теплую шаль.

Мурманцев вспомнил, как говорил о женском чутье Карамышев, и подумал, что сам никогда не поймет этого. Женщины в большинстве своем обладают логикой множественности. Одна и та же вещь имеет для них множество оттенков. К ней можно прийти многими, пересекающимися друг с другом путями. Или наоборот, от одного предмета уходить разными дорожками. Причем одновременно. Это разветвленное пространство многих тропок и образует нечто расплывающееся, четко не очерченное, обозначаемое понятием «женская логика», которую трудно постигнуть. Особенно если женщина умна. Именно поэтому женщину трудно сбить с пути. Ведь у нее их много. Мужчину — намного легче, с его единственного, четкого и незыблемого (даже если эта незыблемость временная, возрастная). Об этом, кажется, и в Библии говорится. Понадобились все ухищрения змея, чтобы соблазнить Еву яблоком. Адаму хватило одного слова Евы.

Сам Мурманцев, хотя и был интуитом, чаще всего оказывался в крепких объятиях бинарной логики, потому что любил четкость идеальных состояний. Верх, низ, белое, черное. Добро, зло. Бог, дьявол. Беда в том, что эти состояния присутствовали лишь в той реальности, которую он называл закулисьем мира. В реальности метафизики. И лишь как исключения — на падшей, смешавшей верх и низ Земле. Святые праведники — те, кому обещано, что, не вкусив смерти, узрят Небо. Это верх. А низа, самого низа на Земле, среди людей, нет, пока сохраняется путь покаяния.

«Вопрос лишь в том, — сказал себе Мурманцев, — остается ли этот ребенок человеком». Его жена считала, что остается. Он сам был склонен к более радикальным выводам, хотя и понимал, что не имеет права на ошибку.

Стефан продолжал старательно разбивать свой стебельковый садик. Мурманцев вяло подумал, что нужно бы его одеть потеплее. В который раз он ловил себя на гадком чувстве сильного нежелания прикасаться к ребенку. Убедив себя, что мальчик не мерзнет (а ведь в самом деле не мерз — с голыми руками и при сыром сентябрьском ветре), он сорвал с дерева несколько уцелевших слив и съел немытыми. И вдруг вспомнил, что сегодня должны приехать рабочие и забрать памятник, все еще украшавший собою сад. А до этого городское дворянское собрание решало, не является ли его падение знамением и стоит ли вообще ставить монумент после этого. Это был памятник почетному гражданину города, бывшему здешнему жителю и знаменитому физику профессору Цветкову — от благодарных земляков и соотечественников. Для перевозки его обмотали толстой веревкой и прицепили к вертолету. Но то ли веревка оказалась слабой, то ли статуя тяжелой. То ли вертолет летел слишком быстро. В общем, памятник оторвался и ушел в свободный полет. Хорошо, что никого не убил, кроме самого себя. Голова физика Цветкова была тут же — взирала на небо металлическими глазами. Когда осматривали место происшествия, кто-то не поленился, не пожалел сил и аккуратно приставил ее к шее лежащей статуи. Теперь, глядя на нее, всякий мог пофантазировать на тему древнего богатыря-великана с отрубленной головой. В своем склепе он дожидается красавицы, которой положено побрызгать на него сначала мертвой, потом живой водой и стать ему доброй женой.

Физик Цветков изобрел суперкомпьютер. Фактически искусственный разум. Именно разум, а не сухой, холодный интеллект. Его изобретение обладало свойствами почти что человеческой души. После чего сам физик бесследно пропал. И было это лет тридцать назад. Его исчезновение со временем обросло бахромой всевозможных слухов и легенд, как днище корабля в долгом плавании — водорослями и разными живыми тварями. Одна из легенд гласила, что профессора, в гордыне покусившегося на привилегии Творца, постигла участь Вавилонской башни и «Титаника». То есть с ним приключилась история столь же мистически насыщенная, сколь и ошеломляющая. И, само собой, с летальным исходом. Существовали даже в предании подробности этой таинственной истории, но было это совсем уж нечто фантастическое и потому неубедительное. Конечно, сия легенда обладала определенным градусом привлекательности и, скорее всего, долей истины. Однако, если рассуждать здраво — «Титаник» затонул, Вавилонскую башню съели ветра и растащили на кирпичи вавилонские аборигены, после того как забыли, зачем ее строили. А изобретение физика Цветкова живо по сию пору. Мало того, являет собой надежную опору государственного управления целой Империи, одной трети мира.

И вот старые легенды ожили в городе N, пожелавшем увековечить память профессора. У монумента отвалилась голова, и заговорили о мистике, о произволении свыше. Дворянское собрание пришло к компромиссу. Голову памятнику приделать обратно, но поставить его не на центральной улице, как собирались, а скромно — в сквере возле Института физики плазмы, где плодотворно трудился профессор.

Мурманцев заглянул в большие твердые глаза физика. Внезапно что-то знакомое почудилось в выражении монументального лица. Где-то это уже было. Где-то и когда-то. Но тридцать лет назад, когда исчез профессор, Мурманцев еще на свет не появился. Определенно, памятник кого-то напоминает.

Мурманцев не любил этих ощущений дежа вю. Приходится перелопачивать в уме горы старой, давно упакованной в архивы информации и все ради того, чтобы в конце с удовлетворением вздохнуть: ага, вот оно что. Поэтому, когда дворник Никодим, в фартуке и с граблями, доложил о прибывшей машине с рабочими, Мурманцев даже обрадовался. Велел только не слишком топтать сад и клумбы, подхватил ребенка под руку и ушел в дом. Стефан не сопротивлялся, хотя мог.

После завтрака, когда возня и крики в саду утихли, Стаси подозвала мужа к окну на втором этаже.

— Видишь? — многозначительно спросила она.

— Этого бородача в мятой шляпе и с болонкой? А что с ним?

На противоположной стороне тихой улочки медленно шаркал ногами неброско одетый человек. Собачонка, тряся хвостиком, обнюхивала основание фонаря, готовясь его ароматизировать.

— Он ходит там уже полчаса. На одном месте.

— Тебе это кажется подозрительным? Родная моя, он просто ленив, а собака требует выгула. Обычный мещанин. Хотя, конечно, безобразие — выгуливать прямо на тротуарах. Куда смотрят околоточные?

— Нет, ленивый ушел бы через десять минут. И не стал бы менять место выгула. А этот появился здесь только вчера. Ты видел его раньше?

— Не видел, но…

В этот момент человек с собакой посмотрел прямо на них, потом отвернулся, надвинул шляпу на глаза и поспешно удалился, таща на поводке своего кабыздоха.

— Твоя взяла, — сказал Мурманцев. — Он наблюдал за домом. Вопрос в том, с какими целями. Может, просто удовлетворял любопытство. Или он газетчик. Пишет статью о «печально знаменитом доме», где лишаются голов памятники и проводятся испытания секретного имперского супероружия.

— А вон и еще один газетчик. Не много ли внимания даже к «печально знаменитому»?

По решетке перед домом полз нетрезвый господин в клетчатом костюме и глубоком клетчатом кепи, из-под которого курчавились богатые бакенбарды. Он перебирал руками прутья, потом переставлял ноги и совершал все это так старательно, что казалось, все его внимание поглощено процессом движения. Но, сделав два шага, он останавливался передохнуть и бросал острые, слишком быстрые для пьяного взгляды в сторону дома.

Мурманцев взял с полки камеру, задернул занавеску, открыл окно и, прячась, заснял никудышного актера.

— А этот тебе попадался раньше? — спросил он жену.

— Как будто нет. Если его бакенбарды не наклеенные. Чересчур пародийно он выглядит.

Клетчатый тем временем дополз до угла ограды и скрылся из виду.

— Что будем делать? — поинтересовалась Стаси.

— Непохоже на профессионалов, — пожал плечами Мурманцев. — Цирк какой-то. Подождем пока. Но на окно в детской придется ставить решетку.

Вооружившись пухлым томом городского справочника и телефоном, он обзвонил несколько мастерских и договорился с одной из них.

— Сегодня в три приедут замерить, завтра поставят, — сообщил жене. — Тебе не нравится эта идея?

— А тебе бы понравилось жить в клетке?

— Не жить, а только проводить ночь. Нам в любом случае приходится запирать его до утра. Мы не можем держать его в поле зрения сутки напролет. Для четырехлетнего он слишком резв.

— Я лишь хочу, чтобы ты не забывал — он ребенок, а мы не тюремщики. Мы должны как-то подстраиваться под его… особенности.

— Так написано в книжках о воспитании детей? — удивился Мурманцев. — Не знал. Эти новые моды прошли мимо меня. Но я всегда был против избытка либерального гуманизма. Гуманизм вреден, потому что распускает сопли. Один старый монах говорил мне: человеколюбие бывает разное, одно — от Бога, другое — от беса. Одно делает человека сильным, чистым и добрым, другое — слабым, похотливым и завистливым. Первое подразумевает строгость и ограничения, второе — дурные разглагольствования про свободу и самовыражение. Ты с кем?

— Странный вопрос. Я с тобой, пока ты со мной.

— Хороший ответ. Мне нравится. Так что, тема исчерпана?

— С тобой невозможно спорить. — Она села к нему на колени.

— А кто говорил, что со мной будет легко? — Он совсем не был против.

Некоторое время они сосредоточенно молчали, занятые друг другом. Потом она оторвалась от его губ и без всякого предупреждения сообщила:

— Кажется, я беременна.

Мурманцев захлопал глазами. Лицо у него сделалось удивленным и невозможно комичным. Стаси подавила смешок.

— По-твоему, это так противоестественно? — поинтересовалась она.

— Прости. Я стал туп. Ты сказала, что у тебя в животе — мой сын? — покраснев, потом побледнев уточнил Мурманцев.

— Конечно, нет, глупый. Я сказала, что там — твоя дочь.

— Ага, — кивнул он. — Теперь понял.

И стиснул жену медвежьей хваткой.

На следующее утро Мурманцев сидел в кресле у электрического камина и читал газету. Рядом на подставке дымилась чашка кофе. Стаси отдавала на кухне распоряжения к обеду. Стефан расположился на диване и медленно, со вкусом вырывал из блокнота листы. Было видно, что ему нравится эта музыка — мелодичный треск бумаги о скрепляющие листки кольца. Оторванные страницы соскальзывали, планировали парашютиками и устилали пол.

Вернулась Стаси. Поглядела на листопад, отобрала у ребенка истерзанный блокнот. Села рядом и раскрыла книжку — «Конек-горбунок». Стефан, увидев замену блокнота, потянулся к страницам, проверить, какую музыку играют они. Стаси огорченно захлопнула книжку и убрала подальше.

— Уль-уйцы участили вылазки на урантийской части Палестины, — сообщил Мурманцев, не отрываясь от газеты.

— К празднику какому-нибудь готовят пожертвования? — предположила Стаси.

— У воинов узкой тропы дзен-ислама только один праздник. Отрешение от жизни в слиянии с божественной пустотой.

— Да, но почему они прыгают для этого в жерло вулкана?

— Традиция такая, — флегматично объяснил Мурманцев. — Стихия божественного Ничто присутствует повсюду, но преимущественно ощущается как огонь и горячая лава. Разумеется, эти ощущения иллюзорны, как и все в мире.

— Нет, ну и сливались бы со своей стихией на здоровье. Зачем других к этому привлекать? Да еще и не своих, а на стороне жертв искать, — возмущалась Стаси.

— Извлечение неверного из плена иллюзий — доблесть праведника, — забавлялся разъяснениями Мурманцев. — В этом и заключается смысл узкой тропы, в отличие от широкой. На широкой отрешаются при помощи гашиша. На узкой — сопровождая неверного в объятия Буддаллы, то есть Ничто. А где еще добыть для себя неверного, как не на стороне? В самих Королевствах таких уже почти не осталось. Малочисленные поселения где-нибудь глубоко в горах. Реликтовые буддисты, традиционные исламские секты. Африканские язычники в непроходимых джунглях. Мелочь по большому счету… Между прочим. — Он пошелестел страницами газеты. — Наши мусульманские окраины что-то залихорадило. Кто-то там смуту завернул. Выступают за принятие дзен-ислама.

— Сепаратисты?

— Не думаю. С чего бы так вдруг? Столько лет там тишина. Скорее всего, наркоконтрабандисты озаботились расширением рынка сбыта… Что?

— Что? — удивилась Стаси.

— Ты что-то сказала сейчас? — Мурманцев растерянно тер висок.

— Нет. Что с тобой?

Мурманцев уронил газету, разлил лужу кофе и схватился за оба виска.

— Я не знаю. У меня слуховая галлюцинация. Какой-то голос.

— Он говорит? — Стаси широко раскрыла глаза и подошла к Мурманцеву. Положила руки ему на голову, как будто хотела услышать таким способом, о чем говорит ее мужу слуховая галлюцинация.

Он не отвечал. Застыл, уставившись в одну точку. Сделался бледным, на лбу выступили капли.

Госпожа Мурманцева решительно вызвала звонком прислугу. И столь же решительно не имела представления, чем оная прислуга может помочь.

Голос в голове твердил как заведенный:

«Фенис. Харим. Антон. Фенис. Харим. Антон. Фенис…»

И вдруг прекратился.

Мурманцев обмяк. Посмотрел на жену, в ее большие от испуга глаза. И сказал:

— В нашей семье не было шизофреников. Если это тебя утешит.

После чего попытался неуклюже улыбнуться.

На нетерпеливый зов прибежала, запыхавшись, горничная, пухлая розовощекая девушка Катя, носившая косы до бедер. Стаси будничным голосом попросила ее убрать кофейную лужу и раздерганные листки блокнота. Потом в большом рассеяньи посмотрела на Стефана. Ребенок тихо и мирно сидел на диване, увлеченно производя раскопки в носу. Сегодня его не пустили гулять в сад из-за дождя. Стаси попробовала занять его рисованием, но он построил из карандашей забор в горшке с лилией, а из блокнота соорудил музыкальную шкатулку.

Когда горничная ушла, она спросила:

— Что ты слышал?

— Да ерунда какая-то. — Мурманцев предпочел забыть об этом и поменял тему: — Может быть, мне прогуляться? Дождь, кажется, кончился.

Стаси подошла к окну и выглянула из-за занавески. Через минуту сообщила:

— С этой стороны никого. Да, забыла тебе сказать. Эти «циркачи» либо намеренно задались целью мозолить всем глаза, либо это просто компания психов. Я разговаривала с Изольдой, она утверждает, что вокруг дома вьются какие-то «мудовки» — так она их назвала.

Изольда была кухарка, немного угрюмая хохлушка неопределенных лет. Отец ее был матрос-турок, как выяснил Мурманцев при найме. Поэтому говорила она на смеси украинского просторечия с турецким портовым жаргоном — в иных случаях просто непереводимой.

— Мудовки, так мудовки, — согласился Мурманцев. — Я все же пойду погуляю.

Он поцеловал жену и спустился вниз. Надел непромокаемый плащ-хамелеон, шляпу, которая могла менять форму, очки заднего слежения с микрокамерой на конце одной дужки, взял зонтик-трость, снабженный иглой-парализатором.

Для начала он профланировал по улице перед домом. Заглянул в галантерейную лавку, в кондитерскую. Постоял у газетной палатки. Купил для ребенка два набора открыток и комплект пластмассовой мозаики. Потом обогнул дом. У черного входа Изольда разговаривала с двумя монашками. Никодим сгребал осенние листья перед задней калиткой. Снова начал накрапывать дождь. Мурманцев вышел к той стороне дома, где отсутствовала решетка. Здесь был переулок, в конце виднелся за кронами дубов синий куполок церкви Андрея Первозванного. К Мурманцеву подковыляла убогая старушка и молча перекрестилась. Он дал ей несколько копеек.

Каркали вороны. Шуршала по листьям деревьев морось. Две недели назад, еще до истории с памятником, в этом переулке поздним вечером лежал свихнувшийся житель страны Новых Самураев и палил в воздух из аннигилятора. Ему казалось, что он отстреливается от страшного восьмиглазого чудища с горы Фудзи, которое преследовало его и гнало через весь город. В результате он разложил на атомы ограду и автомобиль доктора, приехавшего по вызову в соседний дом. Доктор после этого очень сокрушался. Он и обнаружил бедолагу, уже закатившего глаза от ужаса. Несчастного засунули в тюремный госпиталь, завели уголовное дело о порче имущества. А вот каким образом к иностранному подданному попал образчик секретного оружия, которое и в армейских частях Империи держится под семью замками с печатями, пришлось разбираться уже органам спецдознания.

Мурманцев вернулся на улицу перед домом и сразу же увидел объект. Не меняя траектории и не торопясь, он пересек дорогу, прошел мимо соглядатая, снова принялся изучать витрину газетной палатки. Стоя спиной к объекту, включил камеру слежения. На внутренней стороне стекол очков появилось изображение. Это был не вчерашний помятый бородач и не клетчатый актер. На сей раз — дородный коротышка в пальто и широком шарфе, с зонтиком в одной руке и поводком все той же плешивенькой болонки в другой. Очевидно, у кабыздоха было много любящих хозяев. Коротыш переминался с ноги на ногу, вытягивал шею и замирал на несколько минут, будто прислушивался. Но с места не сдвигался ни на шаг. Болонка, устав обнюхивать одни и те же квадратные метры, уселась рядом и начала зевать. Мурманцев купил журнал «Историческая галерея» и перешел в кондитерскую. Там стояли несколько высоких круглых столиков для желающих пробовать ассортимент. Заведение было дешевым, обслуживало обывателей скромного достатка, окна давали хороший обзор улицы. Спина мнущегося на тротуаре человека с собакой торчала как раз напротив столиков. Мурманцев взял пирожное, чашку чая и стал наблюдать за ним.

За сорок минут он опробовал три вида пирожных, выпил столько же чашек чая и успел просмотреть половину купленного журнала. Наконец коротыш покинул пост. Мурманцев дал ему уйти, потом двинулся следом.

Объект не спеша плелся под зонтиком. Болонка, обрадовавшись движению, знакомилась с каждым фонарем и урной. Знакомство всякий раз обрывал натянувшийся поводок. Мурманцев полагал, что «циркачи» обитают где-то неподалеку, но ошибся. Ведомый прошел пару кварталов, затем остановил извозчика. Мурманцеву повезло — быстро тормознул еще одно желтое авто с фигуркой лошади на крыше.

— Вон за тем номером. Не догонять и не отставать.

— Сделаем, барин, — жизнерадостно ухмыльнулся шофер.

Ехали около получаса. Сначала в сторону центра, потом от него. «Далековато же они выгуливают собачку», — подумал Мурманцев, когда машина объекта остановилась. Это был почти что другой край города. Район не бедный, напротив. Улицы пестрели названиями торговых салонов, ресторанов, выставочных центров. Мелькнули по пути игорный дом, косметический салон, несколько частных театров. Коротыш с усилием выпростал дородные телеса из автомобиля, дернул за поводок собачонку. Останавливая машины растопыренной ладонью, перешел на другую сторону улицы. Мурманцев из такси проследил его путь до трактира под вывеской «Маргиналии».

— Знаешь это заведение? — спросил он извозчика.

— Слыхал чего-то. Собираются там всякие… — Тот покрутил рукой в воздухе. — Ну эти… вроде художники. Мазилы какие-нибудь.

Мурманцев расплатился и направился к кабаку. То, что там собираются «всякие художники», было видно из названия. Только вот чем здешняя трактирная богема занимается, помимо своих художеств, отчего проявляет такой пристальный интерес к чужой частной жизни?

Болонку коротыш оставил на привязи у входа. Она жалась к стене, тонко, беспокойно повизгивала. Мурманцев снял очки и вошел.

В трактире было сумрачно, дымно и неожиданно уютно. Играла тихая музыка. Кабак небольшой, но позади главного зала, находились, скорее всего, и другие, под заказ. Мурманцев заметил несколько дверей. К одной из них пробирался объект. Пару раз его окликнули от столиков и назвали Петром Иванычем. Он сердито отмахивался: «Потом, потом».

Мурманцев сел за пустой столик в углу у входа, чтобы видеть весь зал. К нему подлетел официант:

— Чего желаете?

Мурманцев был сыт по горло — объелся в кондитерской пирожными, тем не менее пожелал «Нарзан» и салат из сладкого перца. Потом стал разглядывать публику. Внимание привлек одиноко сидящий у дальней стены человек немного мрачного и раздерганного, явственно одухотворенного вида. Мурманцев сразу понял, что это поэт, и даже попытался вспомнить, где его видел раньше. Одухотворенный человек курил сигарету, на столе перед ним стояла переполненная пепельница, ополовиненная бутылка «Смирновской» и большая хрустальная бадья с салатом. Бросив окурок, поэт налил стопку, выпил и зачерпнул ложкой салат. Потом повел головой, угрюмо оглядывая зал, ничего интересного не нашел и зажег следующую сигарету.

В десяти метрах от огорченного поэта сидела компания, сдвинув столики. Главенствовал в ней небольшой, но вальяжный, франтовато одетый человечек с крупным носом, бегающими глазами и громким голосом. Остальные тоже выглядели типичными богемными экземплярами. То ли газетными литераторами, то ли живописцами-экспериментаторами, то ли разорившимися меценатами. На худой конец построчно оплачиваемыми критиками. На столиках между ними стояло несколько штофов и пара графинчиков. Компания о чем-то спорила, Мурманцев не стал вникать.

Несколько человек за другими столиками просто насыщались. Может быть, они и имели какое-то отношение к миру искусства и его маргиналий, но ничем этого не выдавали.

Ведомый Петр Иваныч быстро вернулся из задних комнат и плюхнулся на стул чуть в стороне от дискутирующих служителей питейных муз. Щелкнул официанту и заказал «как обычно».

Мурманцев встал и двинулся к стойке бара.

— Скажи-ка, любезный, где тут уборная?

— А вот там, сударь. — Улыбчивый юноша в очечках показал направление.

— Там? — переспросил Мурманцев, как будто удивившись. — А тогда что там? — Он ткнул двумя пальцами в сторону двери, за которую наведывался объект.

— Там у нас, сударь, отдельный кабинет для господ, желающих конфиденциальности. У нас таких несколько.

— Угу, — сказал Мурманцев и посмотрел на объект. Тому уже подали тарелку лапши под соусом и запотевший шкалик водки. Петр Иваныч принялся уплетать лапшу с таким азартом, что Мурманцев почти слышал хруст у него за ушами. — А скажи-ка еще, любезный, где я мог видеть вот этого почтенного господина?

— Не имею представления, сударь, — улыбнулся юноша. — Петр Иваныч известный человек.

— Неужто писатель?

— Что вы, сударь, господин Лапин чиновник театральных дел. А кроме того, он телепат.

Мурманцев заинтересовался.

— Как? В самом деле?

На лице юноши снова всплыла счастливая улыбка.

— По крайней мере, он сам в этом уверен. Хотите фокус, сударь?

— Ну-ка, ну-ка.

— Сейчас я ему мысленно радирую.

Юноша повернулся к господину Лапину и позвал:

— Петр Иваныч.

Театральный чиновник с трудом оторвался от лапши и недовольно поглядел на него.

— Ну чего тебе? — Потом скользнул взглядом по Мурманцеву и проворчал: — Часы у тебя над головой, дурень.

— Видали? — Юноша тихонько смеялся.

— Ты спросил у него, сколько времени? — Мурманцев притворился наивным.

— Как бы не так. Просто Петр Иваныч очень хороший физиогномист. Он увидел вас и решил, что я показываю вам его телепатические способности. А про время — это самый распространенный вопрос, первое, что приходит на ум. Вот он и ответил на него.

— А о чем ты думал ему на самом деле?

Юноша улыбнулся еще шире.

— Я сказал ему, что он надутый фазан. Немножко другими словами. И еще, сударь, — юноша помедлил и доверительно понизил голос, — не садитесь с ним за карточный стол. Обдерет до нитки.

— Что так? Передергивает?

— Ни в коем случае. Петр Иваныч честный человек. Но он будет угадывать по лицу, какие карты у вас на руках. Он очень талантливый, наш Петр Иваныч.

Господин Лапин тем временем откушал и присоединился к галдящей подвыпившей компании. Мурманцев вернулся к своему салату из красного перца. Прислушавшись, он с некоторым огорчением обнаружил, что питомцы муз подвергают обстоятельному разбору достоинства и недостатки обслуживания в доме терпимости, который держат обосновавшиеся в городе японцы.

— Японки — лучшие в мире профессионалки, — настаивал один. — Вообще самураи — гении секса.

— Я слышал, они себе между… ну, вы понимаете… разные приспособления вставляют.

— Например, зубы, — гоготнул кто-то. — Не ходи к ним, Жорж, откусят.

— Империя Техно, — поддакнул другой. — У них на такое фантазия хорошо работает.

— А правда, что у них гетеросексуальные отношения преследуются законом?

— Страна однополой любви. Очень романтично, я бы сказал…

— Нет, правда? А откуда они детей берут?

— В пробирках делают.

— О, желтолицые рабы любви! — продекламировал, подвывая, худосочный рифмоплет с растрепанным чубом на глазах. — Сколь неги темной в ваших позах! Сколько блаженства в узких бедрах! Грудей всхолмленья, и огнедышащее жерло в курчавых облаках томленья!

— Это что за размер, Аркадий? — спросили виршеплета, хохоча и хлопая его по плечам.

— Мой собственный! — победно возгласил Аркадий. — Не чета вашему!

— А твоя раба любви осталась довольна твоим размером? — непристойно веселилась компания.

— Полно вам, господа, — запротестовал еще трезвый Петр Иваныч. — Лучше пожалейте, как добрые христиане, несчастных японских женщин. Они и в самом деле рабыни. Эти самурайские кланы используют их как вещи.

— Для чего они их используют в своей стране однополой любви, Петр Иваныч?

— Для вывозной торговли. Доподлинно известно — у самураев это один из основных источников дохода. Чтобы товар лучше шел, оснащают их вот этими самыми… разными приспособлениями.

— Господа, предлагаю объявить японским кланам войну! — торжественно провозгласил Аркадий, вскакивая.

— Тост! — пьяно закричали ему. — Тост за войну с кланами! За японских рабынь любви — стоя, господа!

Зазвенели стаканы. Гуляки вслед за неуемным Аркадием повскакали с мест, опрокинули стопки за самурайских дам и снова попадали на стулья.

— А вот послушайте-ка, господа, историю, — раздался громкий, спокойный голос, перекрывая все остальные.

— Тише, господа! Тише! Моня берет слово!

— Моня! — тряхнул головой совсем пьяный господин. — Ты же все знаешь про жизнь. Евреи — они такие, все знают. Ррраскажи нам, Моня, что ты знаешь!

Моня — вальяжный франт с бегающими глазами, трезвый, в отличие от остальных, — начал рассказ.

— Задумал я, господа, писать роман. Вот вы тут призывали к войне с кланами. А я же думаю, воевать нам с кланами не нужно. Ни к чему это, господа. Была уже одна русско-японская — вспомните, чем она кончилась.

— Э, Моня, да ты пораженец, как я погляжу? — вздернул голову Аркадий и погрозил пальцем.

— Просто прагматик, Аркаша. Обыкновенный расчет. Чего вы хотите этой игрушечной войной добиться? Освобождения японских женщин? Господа, это можно сделать по-другому, по-умному. Без грома пушек и звона мечей.

Кто- то из присутствующих громко и пьяно захохотал. На него зацыкали.

— Закройтесь, Коломенский. Тише. Моня командует парадом!

— Свел я, господа, — невозмутимо продолжал Моня, — тесное знакомство со здешней самурайской диаспорой. Для того, как вы догадываетесь, и в город ваш приехал, материал для романа набирать. Интереснейшая культура, должен вам доложить, эти японцы. Вот вы тут говорили об империи Техно. Это так. Но известно ли вам, что отношения внутри кланов строятся по совершенно средневековым канонам? Сделаться членом клана можно только через сложный ритуал. Существенной частью его является клятва строго хранить до конца жизни верность клану и все его тайны. При этом в ход идет самое настоящее колдовство. И если клятва будет нарушена, если кто-то захочет выйти из клана — преступника сожрет чудище с горы Фудзи. Даже если он убежит на край света.

— Черти его сожрут, — вставил кто-то. — Что ж в этом средневекового, Моня?

— Я, господа, придерживаюсь агностической концепции мира. Мне ближе чудища с горы Фудзи, чем ваши бестолковые моветонные черти. И, господа, вы ошибаетесь, называя Японию страной однополой любви. Гетеросексуальные отношения там вовсе не запрещены. Я бы сказал, у них существует табу на брак и моногамную связь. Другой частью ритуала вступления в клан является клятва не иметь секса с не-членами этого клана. И, напротив, иметь активные половые отношения внутри клана. Иными словами, новичок должен для начала переспать с десятком женщин и мужчин.

— А я б не отказался… Это ж, черт побери!..

— Господа, клан Дадзай к вашим услугам. Члены его живут в вашем городе и делают свой маленький гешефт, или как говорят в Урантии — бизнес. По моим сведениям, этот клан желает иметь более тесные отношения с Ру. Так что, дерзайте, господа.

— Моня, а ты сам часом не…?

— Я, господа, всего лишь литератор. Наблюдаю жизнь и выжимаю из нее квинтэссенцию. Мои желания скромны…

— …но велики амбиции, — пробормотал хмельной Аркадий. — Эт-та нам известно.

— Моня! Изложи наконец нам свою квит… кинт… винтусенцию! — попросил пьяный господин без имени.

Моня отодвинулся от стола вместе со стулом, забросил ногу на ногу, сложил руки на груди. Обвел слушателей благосклонным, превосходственным взглядом. И начал так:

— Правда жизни, господа, проста. Все мы в жизни преследуем свои интересы, торгуемся с нею, выпрашиваем у нее подарков. Взамен отдаем что-то другое, может, ненужное, а может, очень дорогое. И этот непрерывный обмен с жизнью услугами и дарениями, добровольными и вынужденными, называется, господа, судьбой. Жизнь искусно переплетает судьбы, взаимопогашая интересы и запросы разных личностей. Или, например, наоборот, производя из них резонанс, доводя до точки кипения, чтобы случился взрыв. Скажем, социальный. Или, допустим, война. Возьмем наш гипотетический случай, господа. Вы выражаете желание воевать с кланами за свободу их женщин. Кланам нужно расширенное экономическое присутствие на территории Империи. Но, господа, эти интересы взаимоудовлетворяемы! Все это можно осуществить мирным путем за счет личной унии.

— Как? Что такое? Личной унии? Чьей унии? — заволновались гуляки.

— Империя Ру и государство Новых Самураев легко объединяются, господа, посредством личной унии наследника-цесаревича, — доброжелательно улыбнулся Моня. — Все просто. У наследника Константина есть при дворе близкий друг и товарищ. Назовем его князь Р. Молод и хорош собой, и к тому же имеет возлюбленную невесту, собираясь в скором времени жениться. Но незадолго до намеченного дня невеста бесследно исчезает. Вообразите, господа, ужас и отчаянье князя, горе родителей девушки. Вся столичная полиция поднята на ноги, губерния прочесывается, что называется, от и до, объявлен государственный розыск. Все напрасно. Князь сохнет от тоски, не хочет более жить. И уже берет в руки пистолет, чтобы застрелиться, как вдруг, через три месяца после пропажи девушки, в его доме появляется старый японец. Голова в седых косичках, в глазах — хитрый ум, спина согнута в почтении к молодому царедворцу, убитому несчастьем. Кланяясь, японец говорит князю: могу тебе помочь, такой-то-сан, рассеять твое горе, а взамен ты пообещай мне одну вещь. Князь откладывает в сторону пистолет, берет японца за грудки и говорит, что согласен. Тогда дает ему японец бумагу, где заранее написано, что князь Р. клянется честью в обмен на такую-то услугу стать членом клана, который представляет старик. Князь в нетерпении подмахивает бумагу. Для него сейчас ничто не имеет значения, кроме его любимой. Да и незнаком он с японскими обычаями.

— Э-эх! — Кто-то из выпивох пустил спиртосодержащую слезу.

— Да, господа, японец был хитер. После скрепления договора он рассказал князю, что невеста его много недель обретается в беспамятстве на попечении монахинь. А уж как ее занесло в тот тьмутараканский монастырь в азиатских песках, об этом он, японец, судить не берется. Он лишь разыскал ее при помощи своих священных палочек — тут японец показывает пальцем на мешочек, привязанный к поясу, — и одной древней книги. Князь берет японца в охапку вместе с его священными палочками и летит в эти самые азиатские пески Империи. Находит монастырь, вбегает в келью, невзирая на возмущенные крики монахинь. И видит свою возлюбленную, одетую в черную ряску. Кидается к ней, жарко обнимает, но она испуганно отталкивает его — не узнает, так как утратила память. Она не желает покидать монастырь. Тогда князь бросается к японцу: ты обещал мне ее — так верни мою любовь целиком и полностью. Старый японец загадочно улыбается, вытряхивает из мешочка на поясе свои священные палочки, достает древнюю книгу. Всю ночь напролет он колдует с ними перед зажженным огнем. А наутро будит князя и говорит: иди к ней, она исцелилась от беспамятства, но не забудь наш уговор. Князь не успевает добежать до монастыря — видит ее, спешащую навстречу. Так, господа, кончается первая часть истории. Вторая начинается несколько недель спустя, когда в доме уже женатого князя снова появляется старый хитрый японец. Он просит оплаты услуги. Князь — делать нечего — дает согласие на ритуал. Тогда японец объявляет ему, что, принеся клятвы верности, он должен отдать жену в собственность клана. Что вместо одной у него будет много женщин и даже мужчин. Что таковы священные обычаи клана. Князь хватается за голову. Он принес клятву чести и не может отступить от нее. Но как пожертвовать женой и стать прелюбодеем, гнусным мужеложцем! Он умоляет японца отменить договор, предлагает горы денег. Старик лишь хитро посмеивается и делает намеки на то, что семейное счастье так легко рушится, при этом бормочет про священные палочки и чудищ с горы Фудзи. Князь продолжает умолять. Наконец старик смягчается. Говорит, что имеется обходной путь. Вместо себя князь должен предложить другого человека. Нужно, чтобы тот по доброй воле согласился войти в клан. С тем японец и ушел. Князь же, не думая, что сможет найти замену, снова достал пистолет и вышел из дома — проститься с белым светом. Тут на него и набрел цесаревич Константин. Увидел милого друга чернее тучи и начал расспрашивать. Князь рассказал о своей беде и попросил позаботиться о молодой вдове. Однако Константин отговорил его стреляться. Князь видел по глазам, что наследник задумал нечто, и поверил другу. Цесаревич же сказал, что готов заменить его и войти в самурайский клан. Что это будет хорошее развлечение. Нет, господа, конечно, наследник не имел в виду блудодейство. Он задумал помериться силами с кланом, с чудищами горы Фудзи и священными палочками старого японца. Растроганный князь был отправлен к жене с наказом отослать к Константину старого проходимца, когда тот снова объявится. Цесаревич, в отличие от своего влюбленного и расстроенного друга, сразу же понял расчет японца и всю его хитрую игру. Он догадался, что клану нужен вовсе не князь, а он, наследник престола. Зачем — не знал, но решил принять вызов.

— Константин стал японским самураем? — удивился уже пьяненький Петр Иваныч. — Я не слыхал. Писали ль об этом в газетах?

— Не писали. Это государственная тайна, — уверенно сказал Коломенский.

— А откуда Моня знает? — спросил Жорж.

— Моня все знает. Потому что он еврей, — заявил хмельной господин без имени.

— Таким вот образом, господа, — продолжал рассказчик, — старик-колдун заманил Константина в японский гостевой дом губернского города N. Князь Р., мучимый раскаяньем, вызвался сопровождать наследника, дабы встать на его защиту, если тому будет грозить опасность от хитроумных желтолицых самураев. Но Константин был спокоен и даже весел. Японцы окружили его, улыбались своими резиновыми улыбками, кланялись и лопотали, что приготовили знатному гостю подарок. Князя же всячески оттирали от наследника, и в конце концов он сам не заметил, как в голове зашумело от японской водки, а на коленях у него оказалась маленькая желтая самураечка с тусклым огнем в глазах. Такой огонь, господа, тусклый и нежаркий как будто, опаснее самого яркого и горячего. Он не разгорается, но и не гаснет, это настоящий медленный яд, господа, огонь суккуба, выжигающий изнутри. Судьба стояла возле князя, но он не видел ее и, забыв о возлюбленной жене, предался пороку. Несколько дней спустя его обнаружили в городе, истекшего кровью, возле чьего-то дома. Он был мертв, но перед смертью измучен. На теле нашли много ран, нанесенных чем-то похожим на когти зверя.

— Его настигли чудища с горы Фудзи? — поежившись, пробормотал Жорж и начал было поднимать руку для крестного знамения. Но, не донеся до лба, безвольно уронил конечность.

— Его выпил тусклоокий суккуб, — со знанием дела возразил Аркадий.

— Судьба Константина была иной, но и его поглотила сумасшедшая страсть. В подарок ему улыбающиеся японцы подвели девушку лунной красоты и царственных кровей. Правнучку последней японской императрицы, свергнутой после Великой войны. Хотя она и была имуществом клана Дадзай, ее берегли. Чистота и непорочность девушки были таким же товаром, как опытность и изощренность остальных самураек. Но Константина не интересовал японский гешефт. Он просто влюбился, господа. Как влюбляются юноши в прекрасных девушек. Как Ромео полюбил Джульетту. И с того дня он исчез.

— Как исчез? Почему исчез? — поразились слушатели.

— Никто не знает, господа, как он оказался на японских островах. Даже сам наследник не смог бы объяснить этого таинственного перемещения. Его оставили с девушкой в комнате гостевого дома, и он не сводил с нее глаз, даже не двигался с места. И вдруг оказалось, что комната находится не в губернском городе N, а в японской столице клана Дадзай, на острове Хонсю. Однако Константин не придал этому значения. Он уже решил, что ему делать. И тогда правители клана объявили на всю страну Новых Самураев, что наследник престола Ру берет в жены девушку из их клана, наследницу бывшего японского императорского дома. Тем самым клан Дадзай устанавливал первенство среди других кланов. Фактически, господа, это был государственный переворот. Император Михаил безмерно разгневался на сына и хотел было отказать ему в наследовании, но передумал. Мысль о протекторате Ру над самураями, а то и о присоединении островов к Империи изменила его отношение к этой истории. Он лишь выдвинул условие, чтобы девушка приняла крещение и, поелику возможно, обращала бы на путь истинный соплеменников, коснеющих в своем колдовстве и невежестве. Таким вот образом, господа, сложилась личная уния, имевшая последствия самые поначалу непредсказуемые. После смерти отца Константин взошел на престол. Постепенно остальные кланы подпали под политическое влияние Ру. И стали происходить удивительные события. Будто наладился некий обмен эфирных веществ между обоими государствами. В стране Новых Самураев возродился императорский дом. Первой японской императрицей стала дочь Константина Анна — Анико, как ее называли. Престолонаследование на островах идет по женской линии, как вам известно, господа. А что касается Ру… Каким-то образом в империи стали образовываться кланы. Поначалу они складывались лишь как узоры на имперских просторах. Но постепенно проникали глубже, пускали ветвящиеся корни, перестраивали систему управления. И вскоре император перестал быть нужен. Он тихо сошел со сцены, ведя под руку свою состарившуюся, но все еще любимую жену-японку, родившую ему пятерых сыновей. Все пятеро возглавили каждый свой клан, и в каждом из кланов появились собственные тайны, клятвы и колдуны со священными палочками, а клятвопреступников преследовали демоны с Лысой горы.

Рассказчик умолк. Минуту или две клубилась тишина. Даже те, кто сидел за соседними столиками, давно перестали насыщаться и, слушая, затуманили взоры. Всех точно сказочный сон сковал неподвижностью. Но вот прошло оцепенение, и гуляки зашевелились. Заскрипели стулья, упал стакан, раздалось невнятное бурчанье. Из-за столика у дальней стены поднялся одухотворенный господин, пошатнулся, обрел равновесие и, ногами сдвигая с пути стулья, решительно подошел к Моне. Постоял над ним, придавливая к месту тяжелым взглядом. Потом неприятным тоном поинтересовался:

— А вы, господин Еллер, вероятно, считаете себя великим писателем земли русской?

И вопросом этим будто снял пелены с глаз всех, кто там был, зачарованных рассказом. Все вдруг увидели, что это не быль, всего лишь выдумка, канва модернистического романа. А Мурманцев наконец понял, что Моня — это и есть знаменитый и скандальный сочинитель Мануил Еллер, подвизающийся как раз в модернистическом направлении литературы, модном нынче. И тут же заодно вспомнил, откуда знаком ему мрачный поэт. То был столичный любимец муз Адам Войткевич, наполовину поляк, но в душе совершенный русак. Невысокого роста, стройный, дивно поющий, обжигающий взором, пленяющий словом, он был любимцем не только муз, но и дам. Те в один голос звали его «Денис Давыдов». Мурманцев вполуха слышал: Войткевич вошел в немилость при дворе за какую-то шалость не то с женой великого князя, не то с дочерью некоего государственного сановника. Не в меру резвого стихотворца выслали из столицы на неопределенный срок. Наказанье не тяжелое, но, видно, характер Войткевича был не столь легок, как казалось дамам, и поэт впал в угрюмость.

Под его припечатывающим взглядом Моня внезапно побледнел, подобрался. И громко, оскорбленно, нервно ответил:

— В этой стране ничего великого не будет, пока наконец не решится положительно еврейский вопрос. — Даже голос у него изменился, стал выше, суше, словно из него выжали сок.

— Ошибаетесь, господин Еллер, — почти с нежностью произнес Войткевич. — В моей стране нет еврейского вопроса. Остается только вопрос зоологической русофобии некоторых индивидов. Впрочем, речь не совсем об этом.

И легко, изящно, стремительно он отвесил господину Еллеру оплеуху, снова пошатнувшись. Тот схватился за щеку и почему-то начал падать со стула вбок, но удержался. Глаза у романиста сделались круглыми, а лицо красным. Рот открылся, звуков же не было. Войткевич, по-прежнему мрачный, вернулся к своему столику и стал рыться в карманах.

— Это провокация! — истерически выкрикнул Моня, обретя наконец голос, но с места не двинулся. — Вульгарная шовинистическая провокация!

Войткевич мигом обернулся, едва устояв на нетвердых ногах. И, выпятив губы, покачал головой.

— Никакого шовинизма. Исключительно мое добросердечие. Я хочу, чтобы вы поняли, господин Еллер. Безответственным быть вредно. Ответственность за свои слова — прямая ваша обязанность. Вы меня понимаете? — Он нагнул голову и посмотрел будто поверх очков, которых не было. — Рано или поздно вам придется ответить за все. И за вашу «правду жизни» в первом числе.

Войткевич выудил из кармана ассигнацию, не глядя бросил на стол и двинулся к выходу.

— Поэт российский больше чем поэт, — задумчиво процитировал кто-то вслед ему.

Вся сцена была принята зрителями с оторопелым и чуть-чуть восторженным интересом.

— Да такие стишки, как у него, можно километрами гнать, — выстрелил в спину Войткевичу взбешенный Моня. Тот не обернулся.

Мурманцев посмотрел на часы и с некоторым недоумением осознал, что сидит в трактире уже три с лишним часа. Гуляки, судя по всему, расходиться не имели намерения, а ведомый Петр Иваныч так и вовсе, отвалившись к стене, похрапывал. Из комнат «для конфиденциальности» за все это время выскребся только один сухонький старикашечка, с волосами как одуванчик. Сейчас он аккуратно разделывал вилкой тощую рыбешку на тарелке в окружении веточек укропа и осторожно жевал, время от времени замирая, прислушиваясь к пищеварительному процессу внутри себя. По всему было видно, что старичок существо безобидное и беспокойства никому не причиняющее. Равно как и Петр Иваныч, чиновник местных театральных дел и большой фантазер, хотя и физиогномист.

Мурманцев расплатился и покинул заведение, не понимая, отчего эта история, рассказанная Моней Еллером, так глубоко вошла в него, растревожив что-то там, внутри. И отчего гениальный Войткевич, лиры тонкая струна, поэта чуткая душа, не подпал под ее гипнотическое воздействие.

Купленными открытками Стефан распорядился по-своему. Те, что с мультяшными героями, испытал на плавучесть в луже возле дома. Одна за одной они потонули, намокнув, и он потерял к ним интерес. А те, что с нарядными, пряничными видами храмов, разрисовал с обратных сторон каракулями. Мурманцев долго изучал эти загогулины, и в каждом нелепом рисунке ему мерещился маленький бес, корчащий рожи. С мозаикой же ребенок поступил изощренно. Стаси показала ему, как складывать узор, но он с недовольным видом разобрал изображение. Потом кропотливо рассортировал пластмассовые элементы по цветам на пять кучек и сложил их горками в пяти углах дома, в разных комнатах.

— Сливы, — лаконично откомментировал Мурманцев.

— Что?

— Ему нравятся процессы гниения и разложения на элементы. Я бы сказал, у него наклонности патологоанатома.

— Или Потрошителя.

— Или, — согласился с женой Мурманцев.

Тут в гостиную вошла расстроенная Катя, румянее чем обычно, смущенно теребя одну косу, и доложила, что дворник Никодим просит барина на улицу.

— Что там?

— Посягновение, сказал, — зарделась Катерина и вышмыгнула за дверь.

Мурманцев озадаченно посмотрел на жену.

— Кто-то покусился на его метлу?

— Только этого нам не хватало, — закатила глаза Стаси.

Но оказалось, что покусились не на инвентарь Никодима, а на дом.

— Вона, барин, — дворник махнул рукой вверх, — шуруют ахинаторы. Я-то их третьего дня еще приметил. Да что сделаешь, ежли забор того.

Мурманцев посмотрел куда показывал Никодим. На скате крыши расположились двое. Слово «шуровали» не вполне точно определяло их действия. Скорее можно было сказать, что они загорают на сентябрьском нежном солнышке. Или исполняют очень своеобразный медленный танец. Они переходили с места на место, замирали на какое-то время, подняв лицо кверху или, наоборот, свесив голову. Потом один из них перебрался на другую сторону крыши, а второй что-то ему крикнул. В руках у него была маленькая темная коробочка, и он производил с ней некие действия. Мурманцев узнал его. Это был позавчерашний клетчатый господин с пародийными бакенбардами, только теперь одетый в костюм для спорта. Второй тоже оказался знакомым — Петр Иваныч Лапин собственной персоной, в обтягивающем комбинезоне.

— Эй! — крикнул Мурманцев. Ему полагалось бы сердиться, но его разбирал смех. Ситуация была чрезвычайно комичной, несмотря на то что абсолютно не поддавалась объяснению. — Зачем вы туда забрались? Что вы там делаете? Вам известно, что это частный дом?

Господин с бакенбардами глянул вниз, ничуть не смутившись, но и не ответив. Мурманцев увидел, как он направил в его сторону свою коробочку и держал так с полминуты. Потом повернулся и опять крикнул компаньону. Появилась розовая физиономия Петра Иваныча. Он осторожно сполз по скату почти к краю и тоже посмотрел на зрителей внизу. Мурманцев подумал, что для своей комплекции театральный чиновник чересчур ловок и резв. Он приветливо помахал Лапину.

— Петр Иваныч, спускайтесь от греха, ради Бога. Обещаю, что не позову полицию.

Господин Лапин внимательно посмотрел на него и сказал что-то вроде «Ах!». Потом перекинулся парой фраз с Клетчатым, и они двинулись к боковой стороне дома. Там проходила пожарная лестница. Последний метр ее, раскладной, обычно закрепленный в верхнем положении, сейчас был откинут. Первым спустился Петр Иваныч, проворно перебирая коротким толстыми ногами. Сойдя с лестницы, он стряхнул с рукавов и живота пыль, потом отвесил церемонный поклон, к которому не хватало шляпы, подметающей землю.

— Это были вы, сударь, я узнал вас, — сказал он затем Мурманцеву укоряющим тоном.

— Конечно, это был я, — ответил тот, не собираясь раскаиваться.

Бакенбардный господин спрыгнул на землю, почистил ладони друг о дружку. И молча уставился на него немигающими глазами, в которых не отражалось ровным счетом ничего.

— А теперь, господа, — продолжал Мурманцев, — потрудитесь объяснить нам ваши удивительные маневры. Мы с женой сгораем от любопытства.

Он сделал знак дворнику, который стоял рядом, опершись на метлу, и недовольно разглядывал «посягателей». Никодим хмуро надвинул кепку на лоб и, плюнув всердцах, зашагал прочь. Видно, Мурманцев порушил его мечту отходить «ахинаторов» метлой по бокам, гоня взашей. Мало ли, кто такие, хоть и выглядят по-благородному.

— Мы с Мефодьем Михалычем представляем Общество телепатов N-ской губернии, — важно сообщил Петр Иваныч.

Мефодий Михалыч кивнул, подтверждая. В руках он все еще вертел свою коробочку. Мурманцев угадал в ней многочастотный пеленгатор.

— Вот как? У вас даже общество есть? — Мурманцев продолжал забавляться ситуацией.

— Не вижу в этом предмета для иронии, — заявил Петр Иваныч, выпячивая грудь. — Нас с Мефодьем Михалычем и Порфирьем Данилычем откомандировали исследовать вашу аномальную зону. — Он сделал рукой круговое движение.

— Нашу… простите, что? — искренне поразился Мурманцев.

Стаси взяла его под руку и посмотрела со значением.

— Вероятно, господа имеют в виду стечение нелепых обстоятельств, имевших место возле нашего дома?

— Обстоятельств? — Петр Иваныч огляделся, будто хотел воочию увидеть оные обстоятельства. — Нам ничего не известно про обстоятельства. Мы, видите ли, телепаты. Мы существуем в мире мыслительном, а не в мире, где происходят разные события.

— Но при этом любите играть в картишки? — уточнил Мурманцев.

— Ах, что вам наплели про меня! — воскликнул Петр Иваныч. — Все не то! Мы с Мефодьем Михалычем и Порфирьем Данилычем ведем ближнее считывание мыслительного пространства вокруг этого дома. Дело в том, сударыня, — он решил обращаться к более благосклонной Стаси, — что отсюда идет очень мощный телепатический сигнал. Мы должны установить его источник. Скажите нам, в вашем доме имеются телепаты?

— Откуда же мне знать, господа? — всплеснула руками госпожа Мурманцева.

Петр Иваныч и Мефодий Михалыч переглянулись.

— Прошу в дом, господа, — решительно пригласил Мурманцев. — Там и разберемся.

Он увел их в большую гостиную на первом этаже. Стаси ушла наверх и вскоре вернулась со Стефаном. Мальчик на гостей не взглянул, залез на диван и забился в угол.

— Ах, ребенок, — сказал Петр Иваныч и пошарил в кармане. Там обнаружилась большая шоколадная конфета, и он протянул ее Стефану. Тот взял. — Прелестное дитя. Как тебя зовут?

— Его зовут Стефан, — ответил Мурманцев.

И тут же почувствовал внезапную боль в голове. Перед глазами на мгновенье вспыхнул красный цветок. Потом цветок засосало внутрь черепа, и он стал пульсировать там, рождая тошноту.

Мефодий Михалыч поднял к близоруким глазам коробочку пеленгатора и стал жать на кнопки.

Тошнота быстро исчезла, и в голове прояснилось. Так ночной туман растворяется в морозном утреннике. В хрустальной прозрачности сознания зазвенел голос. Он не принадлежал ни мужчине, ни женщине, ни ребенку. Голос снова повторял те же слова, как механическая кукла:

«Фенис. Харим. Антон. Фенис. Харим. Антон. Фенис. Харим…»

Мефодий Михалыч нарушил свое молчание, обращаясь к Петру Иванычу:

— Опять. — И показал на пеленгатор.

Петр Иваныч окаменел лицом, будто хотел определить, в каком ухе звенит.

С Мурманцева лил пот.

Мефодий Михалыч снял с шеи миниатюрный радиоприемник и включил. Комнату заполнил неживой, ровный голос:

— Фенис. Харим. Антон. Фенис…

Стаси смотрела на них по очереди и наконец не выдержала.

— Что происходит, Савва?

Мурманцев прохрипел, показывая на приемник:

— Голос. Это он.

Петр Иваныч мгновенно вышел из своего телепатического транса и, подпрыгнув на месте, развернулся к нему.

— Вы слышите его!

Мурманцеву почудилась в этом восклицании зависть. Голос внутри него умолк, но продолжал звучать снаружи. Мефодий Михалыч только убавил громкость.

— Откуда сигнал? — порывисто бросил ему Лапин.

— Отовсюду. Невозможно определить.

— Я все же не понимаю, что здесь происходит, — сказала Стаси, берясь кончиками пальцев за голову. — Вы что, ловите этот ваш телепатический сигнал на радиоприемник?

— Ах, сударыня, если б все было так просто! — с чувством молвил Петр Иваныч. — Радиосигнал лишь дублирует мыслительный. Мы столкнулись с удивительным телепатическим феном е ном! Теперь вы понимаете, почему нам необходимо обследовать каждого, кто живет в этом доме!

Госпожа Мурманцева нахмурилась.

— Нет, не понимаю. Не понимаю, почему мой дом должен стать какой-то лабораторией. Я не позволю вам этого.

Мурманцев не принимал участия в разговоре. Он внимательно смотрел на Стефана и не хотел верить тому, о чем думал. Ребенок, оставленный без внимания, нашел применение подаренной конфете. Сняв обертку, он выводил подтаявшим в руках шоколадом круги на обивке дивана.

— Но, сударыня, как вы не понимаете! — изливал тем временем эмоции Петр Иваныч. — Это даже эгоистично с вашей стороны. Мы на пороге великого открытия. Можно сказать, научного прорыва! Вы видели — даже ваш муж слышит этот сигнал!

— Даже? — подхватила Стаси. — Мне что-то не показалось, что вы его слышите! — Она едва не фыркнула в лицо Петру Иванычу, балансируя на грани светских приличий. До приличий ли тут, когда дом превращают в цирк.

— Его слышит Порфирий Данилыч! — парировал Петр Иваныч.

— Это тот, с окладистой бородой? — спросил Мурманцев, отрываясь от своих дум.

— Он самый. Лучший телепат города!

— Губернии, — вставил лапидарный Мефодий Михалыч.

— Империи! — размахнулся Петр Иваныч, возбуждаясь все сильнее. — Порфирий Данилыч определил, что сигнал идет отсюда. Возможно, тот, кто генерирует его, сам не знает об этом. Мы даже думаем, что сигнал идет через него .

— Интересная мысль, — кивнул Мурманцев. — А что вы еще думаете?

Петр Иваныч переглянулся с Мефодьем Михалычем, вероятно, молча посоветовавшись. Выглядело это как разговор двух физиогномистов, симулирующих телепатию.

Очевидно, на совете решено было разгласить пользы дела ради некие секретные сведения.

— Мы полагаем, — торжественно возгласил Петр Иваныч, — имеет место попытка контакта! — И умолк, предлагая оценить грандиозность прозвучавшего.

— Э-э-мм, — невежественно вторгся в его молчание Мурманцев, — кого с кем, позвольте спросить?

- Того мира с нашим. — Петр Иваныч благоговейно понизил голос. — Они передают нам послание. Это очевидно.

— Вы имеете в виду духов? — цинично лицемерил Мурманцев, притворяясь простофилей.

— Спиритизм не наша сфера, — немного нервно ответил Петр Иваныч. — Ни с какими духами мы не контактируем. — Подумав, добавил: — И они с нами тоже.

— Я и не говорил, что Порфирий Данилыч одержим сигналящими духами, — примирительным тоном объяснил Мурманцев. — Хотя… — Он поднял брови и со вниманием посмотрел на Петра Иваныча.

Тот занервничал еще больше. Стал озираться и поглядывать на Мефодия Михалыча. Его компаньон рассовал все свои приборчики по карманам и теперь скучно следил за мухой на столе.

— Ну, коли вас не интересует научный прорыв, — краснея, забормотал Петр Иваныч, — феном е ны телепатического взаимодействия… желаете быть улитками в своих обывательских ракушках… ничего не знать… топтать все новое, прогрессивное… лучше мы пойдем.

Он и Мефодий Михалыч встали почти синхронно, продолжая играть в телепатию.

— И не забудьте снять наблюдение с дома, господа, — решительно напутствовала их Стаси.

Когда они ушли, Мурманцев повернулся к жене.

— Я правда не говорил, что Порфирий Данилыч одержим духами.

Стаси прошлась по комнате, уперев пальцы в подбородок.

— Ну вот что, Савва Андреич. А не сходить ли тебе к священнику?

— Ты насчет этого голоса? Сдается мне, я знаю, в чем тут дело.

— Я тоже немножко догадываюсь. — Она посмотрела на ребенка и его диванно-шоколадные художества. — О Господи, — выдохнула изумленно.

Взяла салфетку, отобрала конфету и выбросила в окно.

— Хорошо, схожу, — покладисто ответил Мурманцев. — Только как бы этот голос не напустил на нас кое-кого похуже сумасшедших телепатов. Если он слышен на радиоволнах…

— Может, именно это он и делает? Зовет к себе… кого-то. Урантийских шпионов, например.

— Вот что мне интересно. Почему он появился именно в Ру? В Урантии для него более подходящие условия. А?

— Да. Но пятая колонна нужна им здесь, а не в Урантии, с которой и так все ясно. Здесь они хотят устроить Черное Царство, а не там.

Мурманцев не посвящал жену в свои исторические сны, ограничился подробным пересказом разговора с тестем. И дал почитать книжку Алексея Трауба.

— Но здесь он под хорошим присмотром. Ему просто не дадут ничего сделать.

— Только потому, что мы знаем о нем. А если он такой не один? И об остальных нам элементарно не известно? Живут где-нибудь в глуши, растут потихоньку, и родители ни о чем не догадываются. Между прочим, в некоторых этнических группах подобный мутант мог бы стать святым. Не ест, не спит… Настоящий аскет. И духов наверняка приручать может.

— Прелестная картина. С одним бы сладить, — кисло отозвался Мурманцев, рассматривая шоколадные круги на диване, похожие на круги ада.

ГЛАВА 4

Посреди ночи его разбудил стук. Звуки были громкие, равномерные и шли откуда-то сбоку. Похоже на удары молотка об пол или в стену. Стаси заворочалась и тоже проснулась.

— Что это?

Мурманцев выпрыгнул из постели.

— Из детской!

И ринулся в коридор. Комната Стефана находилась в самом конце. Мурманцев добежал до двери, вспомнил, что нужен ключ, ругнулся и побежал обратно. Навстречу уже спешила жена, путаясь в тапочках и протягивая ключ.

Как только он вставил ключ в замок, удары прекратились. Мурманцев распахнул дверь, зажег свет. Сзади охнула Стаси. Или всхлипнула.

Никаких молотков не было. И мебель стояла на месте.

Только в кроватке корчился ребенок, руками вцепившись себе в горло. Он сам и вся постель были залиты кровью. Мурманцев почувствовал, как слабеют ноги, и на мгновенье привалился к стене.

Потом повернулся к жене, загородив собой то, что лежало в кровати. Ее трясло. Он взял ее за плечи, сжал и твердым, деревянным голосом сделал внушение:

— Иди вниз. Успокой горничную и не пускай ее сюда. Потом позвони отцу Иосифу, скажи, что он нужен нам, пусть придет. Ты поняла?

Она кивнула.

— Иди, родная, — мягче добавил Мурманцев и подтолкнул ее.

Он смотрел, как она шла по коридору, повернула на лестницу. И только потом обернулся.

Ребенок хрипел, шипел, свистел и булькал. Изо рта толчками выбивалась кровь. На полу валялись сброшенные с полки иконы. Мурманцев подошел к кроватке и попытался отнять руки ребенка от расцарапанного горла. Несмотря на обилие вытекшей крови, он был еще силен и сопротивлялся. Но корчи и судороги стали ослабевать. Мурманцев держал его за руки и не знал, что делать дальше. Врачей вызывать без толку. Они ничего не смогут.

Внезапно ребенок обмяк и обессиленно распростерся. Булькать перестал, кровь больше не хлестала из горла. Мурманцев безуспешно пытался нащупать пульс. Внутри у него все ходило ходуном. Примерно как в старом самолетике при жесткой аварийной посадке.

Но ребенок был жив. Он вдруг открыл глаза и с пронзительной ясностью посмотрел на Мурманцева. Прежде он вообще ни на кого не смотрел. Тем более такими глазами. Мурманцев под этим взглядом почувствовал себя надетым на палочку, как леденец.

— Стефан, — неуверенно сказал он.

И в ответ, дико вздрогнув, услышал:

— Его. Зовут. Антон.

Это произнес ребенок. Голосом явственно чужим. Не детским. Не человеческим. Утробным. Таким голосом говорит несмазанная скрипучая дверь. Или гора ржавого железа под прессом.

Мурманцев выпустил руки ребенка и отступил от кроватки. Это было выше его сил. Он медленно опустился на пол у стены и сжал голову ладонями. Но вдруг вскочил, поднял иконы, поставил на место и стал молиться. Церковные молитвы вперемешку с собственными, рваными, нескладными, горячими. Сбиваясь, перескакивая, чувствуя на себе протыкающий взгляд существа, лежащего в кроватке.

Оно именно лежало. Не пыталось встать или сесть. Не издало больше ни звука. И смотрело с ненавистью.

В таком положении их и застал отец Иосиф. Мурманцев повернулся. Хотел что-то сказать, объяснить — не смог. Да и что тут было объяснять. Не меньше двух литров крови в детской кроватке и обжигающие злобой глаза ребенка. Отец Иосиф, приходской священник церкви Андрея Первозванного, что в переулке неподалеку, склонился над маленьким тельцем. Умное, красивое лицо с тонкими семитическими чертами на мгновенье омрачилось мелькнувшей тенью. Потом он выпрямился, попросил принести воды. Достал из сумки крест, раскрыл требник. И заговорил, спокойным, уверенным, сильным голосом, призывая имя Господне.

В пять часов утра Мурманцев набрал номер капитан-командора Алябьева, координатора губернского белогвардейского корпуса, которому был временно подчинен и обязан регулярным отчетом.

В восемь часов утра ребенка забрали и переправили в первопрестольную. Стаси тоже уехала в Москву, к отцу. Мурманцеву было велено оставаться на месте и ждать прояснения ситуации. Прислуге он сообщил, что у ребенка приступ тяжелой болезни и жена повезла малыша в столичную клинику.

Неделю он жил один, скучая и томясь неизвестностью. Гулял по городу, изучал живописные окрестности. Однажды на улице произошла встреча, от которой тревожно забилось сердце. Его обогнали два человека, тихо разговаривавшие. Накрапывал дождь, и на них были плащи с низко надвинутыми капюшонами. Мурманцев мельком уцепил профиль одного, и что-то нехорошее всколыхнулось в душе.

— Ваше высочество! — вырвалось невольно.

Они продолжали идти, не обернувшись. Но Мурманцев видел, как напрягся один из них, как еще ниже сдвинулся капюшон второго.

— Ваше высочество! — Мурманцев пошел за ними, сам не понимая, чего хочет.

Спутник Константина резко повернулся и подошел к нему. Это бледное лицо ни о чем не говорило Мурманцеву. Человек был молод, почти ровесник цесаревича, и смотрел чуть надменно, предостерегающе.

— Что вам угодно?

Несколько секунд Мурманцев пребывал в замешательстве, переводил растерянный взгляд со спины цесаревича на холеное лицо сопроводителя и обратно.

— Его высочеству нельзя здесь оставаться, — проговорил он наконец.

— Это не ваша забота, — процедил спутник Константина. — Идите своей дорогой и не вздумайте шпионить. Вам понятно?

Мурманцев долго смотрел им вслед, пытаясь сформулировать свои неясные ощущения. Ведь это просто совпадение. Разве нет? Но отчего таинственность? Кого с такой секретностью визитирует в этом городе наследник престола?

На следующий день Мурманцев осознал, насколько глубоко его задела эта история, — когда обнаружил себя возле дома, который держали поселившиеся в городе японцы. Гуляя, непонятным образом прибрел сюда, хотя до того знать не знал, где делали свой «маленький гешефт» предприимчивые новые самураи.

Дом был большим — скорее целых три, соединенных арками, четырехэтажных, снежно-белых. По фасаду вокруг портика шла роспись ярко-вишневым цветом. Драконы, стилизованные под орнамент. Между зверюгами несколько раз повторена эмблема — три зигзага-молнии в круге. Может, это была эмблема клана, а может, некий самурайский символ. Вывеска по-русски заверяла, что здесь посетителей ждет экзотика страны Новых Самураев: японская кухня для насыщения тела, гейши для культурного досуга, оракулы будосинто для решения жизненных проблем, борьба сумо и поединки на мечах монахов якудзы для зрелищности.

Мурманцев не прельстился экзотикой и пошел домой.

Вечером зазвонил телефон, защищенная линия.

— Решение принято, — сказал голос генерал-лейтенанта Карамышева. — Вы продолжите работать с ним. Все остается по-прежнему. Я изучил ваши отчеты. Мне нравится ваша аналитическая манера. Но я бы попросил вас давать больше субъективных, интуитивных оценок. Общество телепатов можете исключить из разработки. А вот на японский след обратите внимание. Возможно, японцы служат посредническим звеном. Речь идет об урантийском резиденте.

— История с аннигилятором? — уточнил Мурманцев.

— Она самая. Непростая оказалась история. Некрасивая. Не думаю, что она связана с ребенком. Тем не менее будьте внимательны. Черт его знает, какие там еще связи могут образоваться.

— Принято к сведению, ваше превосходительство.

— Отбой.

Через день вернулась Стаси. Ее сопровождал офицер в штатском. Мурманцев встречал их на военном аэродроме неподалеку от города. Стаси вела за руку ребенка. Стефан выглядел прежним .

Мурманцев поцеловал жену и встрепал волосы мальчика.

Детей не выбирают. Их защищают от зла. Грош ему цена, если он не сможет этого сделать. Если ребенок останется для него и для всех лишь маленьким чудовищем.

После обеда он взял Стефана на птичий рынок. Мальчик быстро нашел общий язык с котятами — шипел совершенно по-кошачьи. Аквариумных рыбок попросту не заметил. Долго смотрел на канареек и разноцветных галдящих попугаев, потом издал звук, похожий на презрительное фырканье. Пресмыкающиеся увлекли его серьезно. Особенно ручной удав, меланхолично повисший на продавце вместо воротника. Стефан попытался стащить его за хвост, но удав не дался. Потом они стали играть в гляделки, и удав проиграл, у него началась странная реакция, удивительная для пресмыкающихся. Это было чихание, напоминающее простуду младенца. Продавец рассердился и унес удава подальше от непонятного ребенка.

Домой они возвратились, нагруженные клеткой с черепахой и со щенком-подростком на поводке. Кобелек был лохмат, трехцветен и весел. Очевидное отсутствие породы совсем не мешало ему радоваться жизни и на все смотреть по-свойски. Он стойко перенес купанье с шампунем от блох, пытаясь при этом вымыть и Мурманцева, если не пеной, так языком. Вылакал миску молока с хлебом и закусил косточкой. А на ночь попытался пристроиться в супружеской постели хозяина. Мурманцев твердой рукой выдворил его и показал место: на тапочках у кровати.

Назвали щенка Триколор. Черепаху же, неизвестной половой принадлежности, записали Ахиллесом.

Все следующие дни по утрам их будило бодрое тявканье Триколора. После открытия дверей щенок выметался на улицу и носился по саду, радуясь празднику жизни.

Но в то утро Триколор вернулся в дом почти сразу и начал подвывать, тыкаясь носом в ноги. Мурманцев заподозрил неладное. Решетка вокруг дома до сих пор не была восстановлена.

Он позвал Триколора и пошел в сад. Щенок трусил впереди, показывая дорогу и не отвлекаясь на мелочи, вроде цветочков.

У самой ограды лежал человек. Мурманцев сперва решил — пьяный, не доползший до дома и заночевавший в пути. Приглядевшись, понял — нет. Дело серьезное. Мужчина был мертв. Земля под ним пропиталась кровью. Он лежал на животе, раскинув руки. Голова повернута вбок, видна часть лица. Мурманцев похолодел, узнав его.

Это было лицо измученного человека. Выражение страдания не стерла даже смерть. Совсем недавно это лицо выглядело совершенно иначе. Пропала холеная надменность, осталась обыкновенная человеческая слабость. Мурманцев скрипнул зубами. Почему это случилось, почему он не вмешался, не настоял тогда, чуть больше недели назад?

И ответил сам себе: потому что это наваждение.

Он был уверен, что знает, отчего умер человек, сопровождавший наследника Константина. Почти наверняка от потери крови. От множества резаных ран на теле. Нет, конечно, их оставили не когти чудища с горы Фудзи. Это сделали люди.

Мурманцев присел возле вытянутой правой руки мертвеца. На ней недоставало мизинца, причем палец был отрезан совсем недавно. Кисть лежала на голой земле у ограды, и под ней кое-что было. Умерший оставил послание. Мурманцев приподнял его руку и увидел рисунок. Три зигзага в круге. Самурайская эмблема.

Зловещая тень Мони Еллера повисла над городом.

Час спустя Мурманцев сидел в доме и глотал одну чашку кофе за другой. В саду работали полицейские. Беседовавший с ним унтер-офицер следственной группы подтвердил, что имеет место убийство.

— Его пытали.

Мурманцев отставил чашку и напрягся.

— Пытали?!

— Так точно, господин капитан. Врач сказал, резали по-живому, ковыряли в ранах и не давали истечь кровью. По-видимому, его где-то держали взаперти. Как минимум недели две.

— Как две недели? — Он был поражен.

О той случайной встрече на улице он умолчал. Однако она произошла не далее восьми дней назад.

— А документы при нем есть?

— Ничего нет. Личность неизвестна. У вас нет предположений, почему он оказался в вашем саду?

— Полагаю, убийцам было все равно, где оставить тело, — нахмурился Мурманцев. — Они знали, что он не доживет до утра.

— Но его сюда доставили не убийцы. Он пришел сам.

— То есть его отпустили? И вы думаете, место, где его истязали, где-то рядом?

— Я так не думаю. Его могли привезти издалека и выбросить на любой улице.

Мурманцев поднялся.

— Я хочу еще раз взглянуть на него.

— Ваша жена, господин капитан, и слуги тоже должны посмотреть. Не исключено, что кто-нибудь узнает его.

Тело уже погрузили на носилки, но еще не унесли в машину. Мурманцев откинул простыню. Сначала он испытал шок, затем мгновенное облегчение.

Это был не тот человек. Просто похожий. Очень похожий.

Стаси покачала головой. Трое слуг также не смогли ничего сказать.

Полиция забрала труп и уехала.

— Ну вот, теперь уж точно наш дом «печально знаменит», — заметила Стаси, одевая Стефана для прогулки. — Ты понимаешь, что происходит?

— Когда разберусь, тогда буду понимать. А сейчас мне все это просто не нравится.

— Я не о том. — Она посмотрела на него, ловя ответный взгляд. — Ребенок. Он притягивает события.

— Как? Как ты сказала? — озадачился Мурманцев.

— Он провоцирует события. Как катализатор. Или… дрожжи. Генерирует. Заваривает кашу. Не знаю, какими еще словами это описать. Придумай сам. Сначала тот помешанный японец, потом памятник, телепаты, теперь труп.

— Раньше ты говорила, что это не он сбросил на нас памятник.

— Я и сейчас в этом уверена. Он — огонь, на котором варится каша. А какая это каша, от него не зависит. Он не определяет содержание событий.

— Что-то мне подсказывает — если твоя теория верна, — что именно определяет. Если не конкретику, то, по крайней мере, направленность. Общую негативную направленность. Безумие японца, тонна металла, только чудом кого-нибудь не размазавшая, телепатические одержимцы, труп со следами пыток. Следующим, полагаю, будет локальное землетрясение с эпицентром под нашим домом.

— Что нам делать?

— Ждать. И разбираться.

— Куда ты идешь?

— Разбираться.

Мурманцев вышел из дома и направил стопы к самурайской обители.

Он ожидал, что за дверью его встретят улыбчивые семенящие японцы в кимоно и гэта, окружат вниманием и предложат богатый выбор экзотики.

Ничего подобного.

Никто не встретил, не предложил, не улыбался. Напротив, все было мрачно и немножко заброшено. Странно, что дверь открылась. За небольшим холлом с гардеробом находился ресторан. Пустой. Стулья перевернуты и закинуты на столы, соответствующих запахов никаких, одинокий японец в белом халате, подвязанном красным поясом, уныло метет пыль на полу. Игровые автоматы — творение нищей духом урантийской инженерной мысли — не мигают призывно. Мурманцев кашлянул. Парень оторвался от своего занятия и кисло сообщил:

— Не работает, господин-сан.

— Э-э… мне бы поговорить с кем-нибудь… из вышестоящих. — Он не знал, как в самурайских кланах называется начальство. — Кто здесь у вас главный?

Японец скорбно покачал головой.

— Хозяин принимать не может. Хозяин никого не принимает.

— Что так?

— У хозяина гость был. Мудрый гость. Сэнсей. После этого хозяин удалился в затвор и никого не принимает. Кисуки-сан забросил дела и не прикасается к деньгам. Хозяин ждет явления духов. Так велел ему сэнсей.

Парень опять стал скрести пол своей метелкой. Мурманцев подумал. Хорошая выходила история. Занимательная. Только очень уж темная.

— Так с кем все-таки я могу поговорить?

— Со мной, — по-простому ответил японец. — Больше не с кем, господин-сан. Хозяин не ведет дела, женщин нет, посетителей нет, работы нет — все разбежались. Помощник хозяина, Югури-сан, уехал на Хонсю, просить замены хозяину и новых девушек.

— А что случилось со старыми?

— Сэнсей увел с собой всех девушек. — Парень упер метелку в пол и пригорюнился, кивая головой, как болванчик.

Мурманцев минуту поразмышлял. Потом достал бумажник и вынул купюру.

— Я дам тебе работу и заплачу за нее. Согласен?

— Согласен, господин-сан. — Японец отставил метелку в сторону и поклонился. — Какая работа?

— Рассказать мне, что тут произошло. Ты ведь все знаешь?

— Конечно, господин-сан. Я все знаю. — И парень впервые улыбнулся, продемонстрировав зеленые, с гнильцой зубы.

Мурманцев перевернул стул, поставил и сел.

— Я тебя слушаю.

Японец снова мелко поклонился и начал рассказ:

— Сэнсей пришел пятнадцать дней назад…

…Он дал себе имя Крестоносец, но никто не знал этого — он никому не говорил. Для всех остальных он был раб Божий Федор, странник по миру с увесистой торбой за спиной, идущий куда глаза глядят. Никто также не знал, куда глядели его глаза. Почти никто. Но с тех пор, как он стал Крестоносцем, его глаза были направлены в одну сторону. На юг. Город N встал на пути, и раб Божий Федор заглянул сюда, прошелся по улицам, постоял на службе в храме, исповедался и причастился. Испросил благословения на свое предприятие, как испрашивал в каждом попадавшемся городе. Ему не отказали.

Потом у него взбурчало в животе, и он зашел в ближайшую едальню, какую Бог послал.

Ближайшая оказалась японской ресторацией препохабного для православного глазу вида. Между столами шныряли разукрашенные, ровно куклы, девицы, жеманно улыбаясь. Стальные ящики у стены подмигивали красными огоньками, точно пьяные беси. На возвышении чуть в стороне пыхтели голые не то бабы, не то мужики, схватившись врукопашную. Из одежды на них были только шнурки на чреслах, если не считать одеждой килограмм сто жира на каждом. Посмотрев на это поганство, раб Божий Федор все же решил, что особи сии мужского полу, хоть и имеют рыхлые бабьи груди. А чего дерутся — так может, это наказанье такое, за лишний жир? Либо просто дурные.

В ранний час за столами сидело всего ничего людей. Двое. Раб Божий Федор не стал подсаживаться для разговору, как любил, а устроился в сторонке, потому что с обоими едоками щебетали за столиками кукольные японки с архитектурными прическами, из которых торчали палочки, и с насурьмленными бровьми.

К нему тотчас приблизилась мелкими шажками девица в шелковом халате, затянутом широким поясом, и протянула кожаную папку, улыбаясь.

— Пожалюста, выбирите кушать.

Раб Божий Федор раскрыл папку и закрыл.

— Мне бы, девонька, чего попроще. Картошечки вареной в постном масле, хлебца да компоту.

— Кар-тошичка? — переспросила японка. — Нету, господин-сан. Хлеба тоже нету.

— Эко, беда какая, — посетовал раб Божий. — Ну а чего есть? Рис небось есть? Рыба какая ни то?

— Рис есть, — радостно кивнула девушка. — Рис и рыба — суси?

— Давай с сусем, — наобум согласился раб Божий.

— Эта вся? — продолжала улыбаться японка.

— Ну, коль не жалко, капустки принеси. Да и хватит мне.

— Вся сделаим.

Японка поклонилась и усеменила. Раб Божий Федор оглянулся на разноцветные мигающие ящики у стены и перекрестил издали каждый. Потом посмотрел на сцепившихся бедолаг на сцене, перекрестил и их. Попыталась было подсесть к нему разрисованная девица с палочками в волосах, но он погрозил ей пальцем и спросил строго:

— А седьмую заповедь ты знаешь, девушка?

Она, тоже улыбаясь, похлопала глазами.

— Не зна-аешь, вестимо. Язычница? То-то и оно что язычница. Блудовством на хлеб насущный собираешь. Много ль вас тут таких?

— Нас? А! Сколько! Господин-сан хотит выбирать? Нас… один, два, три, цетыре… одиннацать. Двенацать.

— Ну — и где остальные?

— Спят, господин-сан. Устали. Работали ноць. — Виноватая кукольная улыбка.

— Работали, угу. Эх, девоньки. Что ж вы себя так не любите-то? Мужей бы себе поискали.

— Мы любим, любим. — Улыбка возражения. Этой нехитрой мимикой она, да и все остальные тут, могла выразить что угодно. Наверное, они и плачут, улыбаясь. — Господин-сан хотит много любить?

— Любить друг друга нам, девонька, Господь велел. А уж много иль мало, это кто как. Созывай-ка ты всех подружек своих сюда. Слово говорить буду.

— Господин-сан будет немного ждать?

— А куда ж я денусь, подожду.

Японка удалилась. Рабу Божию Федору принесли плошку с мокрым полотенцем и деревянную дощечку, на которой возлежало нечто, напоминающее огромных жирных личинок и маленькую кучку вылинявших водорослей. Он посмотрел на эту небывальщину, покачал головой.

— Экий деликатес неприглядный.

И, помолясь коротко, поискал ложки-вилки. Их не было. Видно, не полагались приборы к личинкам. Тогда он стал есть их руками. После каждой замирал на несколько секунд, чтобы прийти в себя от заморского вкуса сырой рыбы.

В нескором времени в зал ресторации стали заходить поднятые с постелей девушки, наспех одетые, с кое-как подмазанными личиками. С ними вместе пришел низкорослый японец, рябоватый, хитро сощуренный, хорошо одетый, и уставился на раба Божия. Девицы сбились в стайку и, шушукаясь да похихикивая, подталкивали друг дружку в спину. Японец, видно, распорядитель, сделал им страшные глаза, и они притихли.

Других посетителей в ресторации уже не осталось, куда-то подевались.

Раб Божий Федор утер мокрым полотенцем рот и бороду, осенил себя крестом и встал из-за стола. Оглядел со вниманием женщин. Потом наклонился, пошарил в своей торбе, набитой будто кирпичами, и достал оттуда книжицу. Полистал. И начал громко читать:

— Опять говорил Иисус к народу и сказал им: Я свет миру; кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни.

Он снова посмотрел на женщин.

— Это, девушки, говорил Бог. Понятно вам это? А ведомо ли вам, сердешные, что блудники и блудницы не наследуют Царствия Небесного?

Девицы перешептывались. Им была неведома сия простая истина.

Крестоносец снова стал читать из книги.

— …книжники и фарисеи привели к Нему женщину, взятую в прелюбодеянии…

Японки смущено примолкли, слушая. Рябоватый распорядитель таращился на происходящее, не успевая за ходом мысли странного клиента и не постигая его желаний, хотя обычно угадывал с полунамека.

— …Иисус сказал ей: и Я не осуждаю тебя; иди и впредь не греши.

Раб Божий Федор захлопнул книжицу и бережно убрал ее в торбу.

— Ну, понятно вам? Дошло ль до вас слово Сына Человеческого? Идите и впредь не грешите.

Он закинул за спину пожитки и пошел прочь из ресторации.

Сзади торопливо залопотала японка-официантка, подбежала к нему, вцепилась в руку.

— Ну, чего тебе, милая? — остановился он.

— Господин-сан забыл давать деньги за покушать. Вот, вот. — Она совала ему в ладонь листок бумаги с цифрами.

Японец- распорядитель вытянул шею и прищурился еще больше, еще хитрее.

— Э, девонька, — спокойно сказал раб Божий Федор, — я ведь с вами добром за добро расплатился. Что ж ты с меня денег требуешь? Пища духовная дороже телесной, а?

Японка не соглашалась, мотала головой и настойчиво тыкала в него своим листком. К ним подошел распорядитель, отобрал у нее бумажку, взглянул и произнес без всякого выражения:

— Вы платить должни. Это ресторан. Здесь кушают за деньги.

Раб Божий удрученно покачал головой. Торба сползла со спины на локоть.

— Эх вы, нехристи. Не люди вы, разве? Голодного накормить вам жалко?

— Платить, пожалюста. Кушать за деньги, пожалюста, — повторил занудный японец.

— Да нету у меня денег, сердешный, — сознался раб Божий Федор. — Что хошь со мной делай — нету. — Он постучал по карманам и развел руки в стороны. — Нету!

Японец сощурился совсем нехорошо.

— Я зову хозяин! — предупредил он. — Ясна?

— А как же, ясно, милок, — согласился раб Божий. — Может, хозяин ваш сговорчивей будет?

Распорядитель пошел к выходу, по пути строгим жестом велев девушкам разойтись. Они кучкой засеменили за ним, украдкой оглядываясь на раба Божия.

Через несколько минут появился хозяин. Плотный зрелый мужчина с лоснящимся круглым лицом и тонкими усиками прошествовал к рабу Божию, остановился в трех шагах, нахмурился. Из-за спины у него выглянул худосочный распорядитель.

— Господин Хиронага Кисуки очинь важний человек — хозяин, — сообщил он Крестоносцу.

— Нету на свете очень важных людей, сердешный, — сказал ему на это раб Божий. — Нету и неважных.

— Мой человек говорит, ты не заплатил за еду, — изрек господин Хиронага.

— Заплатил я, мил друг, словом Божьим отдарил.

— Нет, не заплатил. Ты вор.

— Ну вот, — расстроился Крестоносец. — Какой же я вор, если вы сами меня накормили?

— Вор, — упрямо повторил господин Хиронага.

Раб Божий оглянулся по сторонам.

— Э-эх! Ну да ладно. Сколько я тебе должен?

— Один рубль девять копеек, — подсказал распорядитель.

Раб Божий Федор покачал головой.

— Многовато. Разве продукты вздорожали?

Он сунул руку в карман плаща, долго шарил там, пока не выудил монетку. Показал ее господину Хиронаге. Это были две копейки. С монеткой раб Божий направился к бесовским мигающим ящикам. Немного погодил возле одного из них, будто раздумывая, потом перекрестился, вставил денежку в соответствующую прорезь и опустил. Послушал, как она звенит внутри ящика, дернул рычажок. В окошке стремительно замелькали цифры, перетекая одна в другую. Наконец они замерли — высветилось пять семерок, и ящик мелодично вызвонил триумфальный марш. В металлический карман спереди посыпались, обгоняя друг дружку, монеты. Много монет.

Раб Божий Федор повернулся к остолбеневшему хозяину. Господин Хиронага, открывши рот, смотрел то на него, то на непрекращающийся денежный водопад. Монеты уже заполнили карман и начали вываливаться на пол. К ящику живо подскочил распорядитель и стал выгребать деньги в схваченный по пути поднос.

Выигрыш составлял десять рублей мелочью. Это был супервыигрыш. На памяти господина Хиронаги и его помощника никому еще ни разу не удавалось распотрошить этот автомат на такую сумму. Тем более при минимальной двухкопеечной ставке.

— Я заплатил? — спросил Крестоносец.

Господин Хиронага потрясенно кивнул.

Раб Божий Федор подошел к подносу с монетами, взял обратно свои две копейки. И направился к дверям.

— Постой, — крикнул ему господин Хиронага. — Как ты сделал? Ты колдун?

— Ну уж нет, — обернулся Крестоносец. — Я раб Божий.

— Ты — сильный человек? — Господин Хиронага подошел к нему, искательно заглядывая в глаза. — Ты все можешь, да? Скажи — да?

— Эх вы, язычники, — вздохнул раб Божий Федор. — Ну какой я тебе сильный человек? Это ж цифирь обыкновенная. Из буковок слова нужные слагаются, из циферок — чиселки. Понимаешь?

— Понимаю, понимаю, — силясь уразуметь, закивал японец. — Ты хозяин над циферами, так?

— Ничего ты не понимаешь, темная твоя душа. Ну при чем тут вообще я? Числа всего-навсего низший элемент природы, им ли не быть в покорности у людей? Еще большей, чем животные, которых Бог дал нам в служение. Ну вот у тебя есть скотина какая ни то? Нету? А вот если б была, слушалась бы тебя, знала б голос твой и повадки все твои.

— Открой тайну, — попросил господин Хиронага, заискивающе улыбаясь и хватая раба Божия за рукав.

Крестоносец почесал в голове.

— Тайну, говоришь? — и усмехнулся. — А за тайну, мил человек, твоя очередь платить.

Господин Хиронага щелкнул пальцами своему помощнику, и тот подтащил к рабу Божию тяжело нагруженный монетами поднос.

— Бери! — щедро сказал японец.

Раб Божий на поднос и не взглянул.

— Нет. Зачем мне деньги? Числа дадут их мне, когда нужно. — Усмешка перешла в улыбку. — А отдай-ка ты мне за мою тайну блудниц своих!

Господин Хиронага моргнул.

— Что такое блудниц?

Распорядитель подвинулся к нему и зашептал на ухо.

— Они ведь тебе принадлежат? — спросил раб Божий. — Ты им хозяин, как у вас, у язычников, заведено?

— Хозяин, я хозяин, — закивал господин Хиронага.

— Ну вот и отдай их мне.

— Всех-всех? — жадничал японец.

— Всех. Двенадцать душ, ни одной меньше.

Господин Хиронага подумал. Посмотрел на помощника, на подслушивающих официанток, на выпотрошенный автомат. И махнул рукой.

— Бери! Давай тайну!

— Ну, значит, так, — сказал Крестоносец и обратился к распорядителю: — Пока я тут говорю с твоим хозяином, чтоб все девицы собрали свои пожитки и ждали меня у выхода. И составь мне список с именами. На все даю пятнадцать минут.

Худышка- коротышка с каменным выражением лица поклонился и ушмыгнул прочь. Хиронага потянул раба Божия из ресторации в свой кабинет.

Пробыли они там действительно не больше пятнадцати минут.

Раб Божий вышел из кабинета один. Взвалил снова торбу на спину и, провожаемый сердитым взглядом распорядителя, двинулся к выходу. Там у дверей жались кучкой женщины с вытянутыми от непонимания личиками. Свои расфуфыренные платья они сменили на простые широкие штаны и блузы, подпоясанные кушаками. Сверху были надеты короткие кафтанчики на меху. За спиной у каждой болтался рюкзачок и длинный меч в ножнах.

Раб Божий Федор оглядел всю честную компанию и сказал краткое наставительное слово:

— Ну, барышни, теперь вы свободные женщины. Покамест будете под моим приглядом, потом уж как выйдет. Буду я с вами строг, но справедлив. Железяки ваши нам ни к чему, но если они вам дороги, разрешаю оставить при себе. Только не махать ими почем зря.

Японец- распорядитель сунул ему в руку список, напоследок косо зыркнул на уже неподвластных ему гейш и убрался восвояси.

Раб Божий развернул бумажку и начал читать:

— Сумико. Танабе. Нобуки. Ихиро…

Девушки по одной выходили вперед, отзываясь на имя.

— …Сэцуко. Есико. Юми. Тэцу. Миеко. Митио. Хурико. Ега.

Раб Божий Федор особенно внимательно посмотрел на последнюю девушку.

— И кто ж тебя так назвал-то, девонька? Вроде не страшная, а Ягой кличешься.

Ега потупила глаза и не ответила.

— Ну, за мной, барышни.

Крестоносец вышел на улицу.

— С тех пор хозяин не выходит из своих комнат, — грустно закончил повествование молодой японец. — Сначала еду ему приносил Югури-сан. Никого другого хозяин не впускал. А потом Югури-сан уехал на Хонсю, и теперь я оставляю еду для хозяина под дверью. Больше некому.

— А ты знаешь, что за тайну сказал твоему хозяину тот человек? — спросил Мурманцев, изнывая от внутреннего смеха.

— Это очень страшная тайна! — Парень сделал круглые глаза. — Хозяин никому ничего не сказал, но я немножко слышал. Потом, когда Югури-сан уехал. Хозяин ходит по комнатам и говорит так, — японец насупил брови, набычился и придал голосу мрачную таинственность: — «Трройка, семмерка, тусс! Трройка, семмерка, тусс!» Хозяин призывает духов, господин-сан, — объяснил он Мурманцеву, который едва сдерживал рвущийся наружу хохот. — Их имена назвал ему сэнсей. А еще хозяин отказывается прикасаться к деньгам и женщинам, это говорил Югури-сан. Так велел ему сэнсей. Еще Кисуки-сан приказал вынести из его комнат все оружие. Даже свой любимый меч хозяин ни разу не взял в руки с тех пор. Наверное, это может отпугнуть духов, которые сделают его хозяином цифер и сильным человеком.

Мурманцев загнал смех поглубже внутрь и перешел к делу:

— Значит, пятнадцать дней твой хозяин был в затворе и никуда не выходил?

— Не выходил. Совсем.

— А этот, Югури, когда уехал?

— Десять дней назад.

Мурманцев вынул из бумажника снимок убитого, сделанный несколько часов назад полицейским фотографом.

— Это человек тебе не знаком?

Парень присмотрелся и уверенно сказал:

— Это мертвый человек.

— Мертвый, — согласился Мурманцев. — А ты не видел его живым?

Японец замотал головой.

— Не видел.

— А вот этот?

Он сунул под нос парню вырванную по дороге сюда страницу из журнала. На ней был снимок наследника престола на торжественном приеме в Измайловском императорском дворце. Мурманцев внимательно наблюдал за лицом японца. Но в нем не было ни следа узнавания.

— Не видел, господин-сан. Я заработал деньги? — Парень покосился на трехрублевую купюру, лежащую на столе.

— Последний вопрос. Такуро Касигава. Ты знал его?

Это было имя свихнувшегося японца, который уничтожил аннигилятором ограду.

Парень кивнул.

— Такуро совсем плохой. В дурдоме живет. Арестованный. Он был… — японец подвигал бровями, — рукой Югури-сан.

— Правой рукой?

— Да, да. Третьей рукой. Он спал с ума. Так сказали.

— А ты не знаешь, из-за чего?

— Не знаю. Югури-сан сердился, когда Такуро арестовали. Очень злой ходил.

Мурманцев подвинул к нему купюру и встал.

— Благодарю, господин-сан, — поклонился японец.

— Возможно, здесь скоро будет полиция, — сказал Мурманцев. — Так что твоего хозяина непременно извлекут из затвора.

И не исключено, отправят вслед за Касигавой. Но этого он говорить не стал. Только представил себе, как обрадуется господин Хиронага появлению призываемых им духов в белых халатах.

Японец проводил его растерянным взглядом. «Что хозяина извлекут из затвора — это хорошо. Но зачем опять полиция?» — говорил его вид.

Расследование убийства зашло в тупик. Почти сразу же. В течение следующих трех дней личность жертвы так и не была установлена. В Ру не практиковалось тотальное снятие отпечатков пальцев и генная дактилоскопия, как в Урантии. Империя не рассматривала под лупой каждого своего подданного. Не брала на учет в большей степени, чем это необходимо для нормального функционирования государства. А для этого вполне хватало обычных формальных сведений. Убийства же вообще случались редко. То, что в базах данных отсутствовали отпечатки пальцев и рисунок сетчатки глаза убитого, говорило о том, что он никогда не попадал в поле зрения полиции или Белой Гвардии и не принадлежал к людям опасных профессий, связанных с риском. Пропавших без вести ни в городе, ни в губернии не значилось вот уже несколько лет.

Мурманцев ломал голову над рисунком-эмблемой. Никто перед смертью не станет заниматься живописью ради развлечения. Но местные самураи клана Дадзай, по-видимому, не были замешаны в этом деле. Кисуки Хиронага, возглавлявший японскую диаспору в городе, две недели как удалился в затвор. Полиция проверила. Догадка Мурманцева оказалась правильной. Среди японцев действительно распространялось поветрие помешательства. К господину Хиронаге пришли зовомые духи и увели его под белы руки в уютный желтый дом. Там он всем объяснял, что теперь он хозяин «цифер» и требовал подать ему для доказательства игровые автоматы.

Можно было бы предположить, что Югури Тайхо, помощник Хиронаги, не уехал на Хонсю, как уверяли оставшиеся японцы, а скрывается где-нибудь в городе. Но и эта версия отпала. На владивостокском таможенном контроле подтвердили, что он сел на частный паром, курсирующий между Ру и островом Хонсю.

Была предпринята попытка найти «сэнсея», мирно разгромившего японский «гешефт», но он как в воду канул. В городе еще кто-то видел странную компанию — дюжину вооруженных мечами самураек, безмолвно шествующих за человеком, похожим на странствующего богомольца с большой торбой-рюкзаком. А дальше — никаких следов. Что удивительно — их и в городе-то не остановили, не задержали за ношение холодного оружия.

Мурманцева «сэнсей» тоже интересовал. Но не как подозреваемый. Версию причастности этого человека он отмел сразу. Вернее, даже в голову такое не пришло. Просто было в нем нечто весьма привлекательное. Нечто, тревожащее воображение. Не то чтобы Мурманцев хотел с ним познакомиться, а так — понаблюдать издали, удовлетворить любопытство.

Опять шел дождь. Начался октябрь, и погода испортилась. В домах включали отопление. Мурманцев скинул плащ и стащил измазанные в грязной луже ботинки. Поднялся наверх. Стаси читала сказку ребенку.

— …он сел на краю высокой скалы и стал горько плакать. Из глаз катились крупные соленые слезы и падали вниз. Ангел звал свою любовь, но она не могла ответить ему. Она превратилась в тень и жила теперь там, где жили все тени. Сосны вокруг плакали вместе с ангелом. По их стволам текли крупные капли желтой смолы. Скоро вокруг высокой скалы образовалось соленое море, наплаканное ангелом. Капли сосновой смолы падали в море и превращались в красивые камни. Люди назвали их янтарем. Сердце ангела разрывалось от тоски. Тогда он вынул его из груди и бросил в море слез. В тот же миг он увидел свою возлюбленную. Ангел понял, что тоже стал тенью. «Теперь ничто нас не разлучит!» — радостно воскликнул он. А сердце его осталось лежать на дне глубокого моря. Оно тоже стало камнем, самым красивым на земле. Люди придумали про него легенду. Однажды волны вынесут этот камень на берег моря. Тот, кто найдет его, станет самым мудрым человеком. Мир откроет ему все свои секреты. Он узнает язык зверей и птиц, травы и ветра и сможет разговаривать с ангелами…

Стефан сидел неподвижно, с закрытыми глазами и крепко держал за заднюю лапу черепаху. Ахиллес изо всех сил пытался вырваться, скреб остальными лапами по дивану и отчаянно тянул голову. Казалось, ребенок не замечает, что мертвой хваткой держит несчастную черепаху.

— Думаешь, он слышит хоть слово? — спросила Стаси.

— Судя по черепахе, слышит. И даже очень.

Он разжал пальцы Стефана и освободил Ахиллеса. Бедолага спешно уполз, неуклюже волоча лапу.

— Что это за сказка?

— Про ангела, который влюбился в земную девушку в доисторические времена.

— Занятно. Нечто подобное я уже слышал когда-то. — Он тер переносицу, вспоминая. — И это была не сказка.

— Он узнает язык зверей и птиц, травы и ветра… — повторила Стаси.

Они посмотрели друг на друга. Потом — одновременно — на ребенка. Стефан сполз с дивана и потопал к окну.

— Ты подумала о том же, о чем я? — уточнил Мурманцев.

— Профессор Цветков! — выпалила Стаси. — Он нашел «сердце ангела»!

— Это только легенда, — не столько ей, сколько себе возразил Мурманцев. — Слухи и красивые выдумки. Насколько я помню, никто так и не понял, что это было.

— Но ведь было! Камень был у него в руках. Откуда он взялся — совсем другой вопрос. По легенде, профессор нашел его как раз на берегу моря.

— А по другой легенде, нахимичил в своей лаборатории.

— Это неважно. Сказка написана об этом камне. Я уверена. «Мир откроет все свои секреты…» — это о нем!

— Ну, я бы не сказал, что так уж и все.

— Создание искусственной души — это близко ко «всему».

— Ты преувеличиваешь. Искусственная душа — слишком сильно сказано. Я, конечно, не специалист по биоэлектронике. Но, думается мне, профессор ничего не создавал. Он только открыл язык. Средство общения с живой материей. Поэтически говоря — с мировой душой. Открыл к ней доступ, выражаясь технически.

— Все равно, как это объяснять. Мы с тобой подумали об одном и том же. Этот камень нужен нам, чтобы «открыть» малыша, узнать, что у него внутри. Я не понимаю, почему этот вариант не был отработан раньше.

— Может, и был. Только не дал результата.

— Я не верю. Ребенка поручили нам, с нашим обыкновенным человеческим разумением. А этот камень… Его называли не только «сердце ангела». Еще — «голос Бога».

Стаси смотрела почти умоляюще. Мурманцев понимал — внутри нее растет новая жизнь, и все теперь воспринимается намного острее.

Он притянул жену к себе.

— Ты фантазерка. Но если хочешь, я достану тебе его. Даже если он лежит в сейфе под Кремлем, в Алмазном хранилище и его охраняет императорский гвардейский полк.

Она улыбнулась.

— Хочу. Луну ты мне уже достал. Теперь хочу «сердце ангела».

…Деревенька стояла у тихой светлой речки с нежным названием Сопель. Местные крестьяне ласково звали кормилицу-поилицу Сопелькой, и привозили домой богатые уловы рыбы. Откуда в этой неширокой, небыстрой, скромной речушке бралось столько рыбы, никто не знал. Недоверчивый проезжий люд только рты разевал, когда какой-нибудь мужик на утлой посудинке приволакивал к берегу целую сеть окуней, плотвы, пескарей, уклеек.

Раб Божий Федор стоял на холме и глядел на речку. Вокруг него расположились на привал двенадцать самурайских дев. Развернули свои коврики, развели огонь.

— Благодать над здешними местами, — умиротворенно сказал раб Божий, вдыхая мокроватый осенний воздух.

Сопелька внизу неспешно тянула свои светлые воды к югу. Даже вблизи зимы речка не темнела, не окрашивалась в свинец, не перенимала оттенки пасмурного неба. Она точно светилась из глубины, испуская белое искристое сияние.

— Ну, барышни, — сказал раб Божий, потирая руки, — буду сегодня учить вас уху варить. А завтра с утречка загоню в речку и окрещу гуртом. Только вот с попом договориться.

Маковка церкви виднелась за перелеском. Один большой и два малых позолоченных куполка малиново сияли в лучах заката.

Рыбы им отвалил от души мужик на телеге, горланивший песни и обогнавший честную компанию по дороге. В обмен велел странничкам молиться во здравие его непутевой души и о поправлении в уме дурынды-супруги.

Уха вышла первостатейная. Девицы облизывали ложки, цокали и лопотали по-своему, кивая. Чуть языки не попроглатывали.

— То-то же, — посмеивался, глядя на них, раб Божий Федор.

После ужина он отправился на переговоры с местным попом, девиц оставил на холме. Когда вернулся, они уже сопели на своих ковриках, прижавшись друг к дружке для тепла. Раб Божий прочитал вечернее правило, потом завернулся в дерюжку и пристроился неподалеку.

Когда край солнца показался над землей, раб Божий Федор сел, зевнул, перекрестился. Собрал рукой холодную росу с травы и умылся ею. День обещал быть пригожим. Под гомон птах Крестоносец испросил у Всевышнего милости и хлеба насущного, возрадовался вместе с Богородицей о спасении человеческом. После чего разбудил девушек. Дал им десять минут на продирание глаз и всякое остальное, затем выстроил в ряд, проверил поименно и строго сказал:

— А теперь, барышни, повторяйте за мной. «Отче наш, Иже еси на небесех, да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое…»

Японки нестройно бормотали, повторяя чудные слова, позевывая и ежась от прохладцы.

Раб Божий прочитал молитву пять раз, и пять раз ее с грехом пополам проговорили самурайки. Наконец он махнул рукой:

— Ладно. Научитесь еще. А теперь за мной. И не отставать.

С деревенской колокольни донесся тихий благовест утренней службы. Звон плыл по воздуху, и казалось, невидной птицею взмывал к небесам.

Компания вереницей спустилась с холма и потянулась к речке. В лучах солнца от воды поднимался легкий не то парок, не то туман. Чуть вдалеке под прибрежными ивами виднелись на воде мостки для удильщиков. Туда раб Божий и привел свой женский отряд.

Велел пожитки сложить в стороне, сесть и ждать.

Вскоре явился поп. Знатный то был поп — в плечах косая сажень, шагнет — метр позади оставляет, волосы под шапочкой вьются, лицо румяное, молодое, борода ровно подстрижена, в глазах — серьезность.

Раб Божий, завидев его, поднялся, за ним самурайки повставали.

Батюшка гулко поздоровался с честной компанией, в сомнении оглядел японок и спросил раба Божия:

— По-нашему-то они понимают?

— Лопочут, отче. Да и я их подучиваю.

— Ну, за твою веру покрещу их. Восприемником будешь.

— Это крестным-то? Буду, отче.

— Бумага, карандаш есть? Имена крестильные записывай, какие давать буду.

Поп спустил свою сумку на землю и стал доставать все нужное для таинства. Двенадцать простых металлических крестиков на шнурках легли в траве на тряпице.

— Ну, приступим, помолясь. Разоблачай их до исподнего.

Японки, привычные к послушанию, стянули с себя все лишнее, оставшись в нижних сорочках. И почти сразу начали пристукивать зубами от утренней речной сырости.

Поп повернулся к востоку. Гулкий голос далеко разносился рекой.

Окунаемые трижды в реку во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, девицы вздумали поначалу визжать — вода была холодна. Когда же вылезли, стало им жарко, от мокрых тел валил пар. Поп каждой надел на шею крест и нарек православное имя. Раб Божий Федор огрызком карандаша аккуратно вывел их в списке напротив прежних. Самая старшая, Ихиро, стала в крещении Ириной. Юми — Ульяной. Танабе — Тамарой. Ега — Евдокией.

Напоследок поп сунул в рот каждой просфору, благословил и удалился. Рабу же Федору коротко велел:

— Наставляй в вере.

В этот день им шагалось легко и весело. К вечеру они проделали путь почти вдвое больший обычного. Земля словно сама стелилась под ноги, и солнце медлило покидать небосклон.

Накануне Мурманцев позвонил капитан-командору Алябьеву и договорился о встрече, предмет которой называть по телефону не стал. Старик Алябьев был не упрям, не строг в субординации и добродушен, настаивать не стал. Если подчиненный просит о личной встрече, значит, в том есть надобность.

Еще с утра Мурманцев приметил из окна новую подозрительную личность, околачивающуюся возле дома.

— Знаешь, мне это начинает надоедать, честное слово, — сказал он жене. — Сейчас пойду и натравлю на него дворника, пусть гонит метлой. У Никодима руки давно на это чешутся.

Стаси выглянула в окно.

— Не знаю, поможет ли метла. Ты только посмотри на него. Явный фанатик с безумно горящими глазами.

— Фанатик чего?

— Идеи, конечно.

— Угу. Какой идеи? Телепатической связи с мировым потусторонним разумом?

— Ну, что-то вроде.

— С такими идеями надо не по улицам разгуливать, а сеансы трудотерапии отбывать в сумасшедшем доме.

Мурманцев сбежал вниз и вылетел на улицу. Подозрительная личность торчала на углу дома, привалившись к ограде. Мурманцев подкрался к нему сзади и схватил за шиворот. Мужичонка был так себе, ни рыба ни мясо, из не обремененных доходами разночинцев, плохонько одетый, хотя и с некой претензией. Пообтертые брючки в полоску, пальтецо с меховым, изрядно полысевшим воротником, суконная шапочка-таблетка с замызганным рисунком.

В руках Мурманцева он стал нелепо дергаться и смотрел дико.

— О чем я сейчас думаю? — грозно спросил Мурманцев.

Видимо, мужичок решил, что от немедленного ответа на вопрос зависит его жизнь, и потому сказал без запинки, случайно попав в точку:

— Меня убить?

Мурманцев немного остыл, но все еще держал крепко, почти отрывая воротник.

— Совершенно верно. Если вы не перестанете маячить под окнами моего дома, я сделаю это. Убирайтесь, и передайте вашему Порфирию Данилычу, чтобы настроил свои телепатические локаторы в другую сторону. Иначе им займутся люди, которые не любят шуток.

— Я, я… — человек от испуга стал мямлить и заикаться, — не знаю никакого Порфирия… этого… Данилыча.

— Ах даже так? — Мурманцев встряхнул его. Воротник затрещал и частью отделился от пальто. — Очень интересно. А может, вы и Петра Иваныча с Мефодием Михайлычем не знаете?

Проходимец затряс головой.

— Не… не знаю. Я, я не местный.

— Так, — сказал Мурманцев, оглядываясь. Потом потащил соглядатая к воротам. Тот не упирался, покорно перебирал ногами.

Мурманцев приволок его в сад, прижал к облетевшему вишневому деревцу. И требовательно произнес:

— Я слушаю.

Мужичок понял, что расправа откладывается и что можно даже показать себя. Притиснутый локтем Мурманцева к стволу, он весь подобрался и неким образом приосанился. Вздернул подбородок и с достоинством изрек:

— Я аналитический психолог.

Мурманцев резко отдернул руку, отшатнувшись как от чумного.

— Вот только сектантов мне и не хватало, — сказал, морщась.

— Психоаналитика — это серьезная наука, милостивый государь, — возразил проходимец, отлипая от ствола.

— Серьезная сектантская лженаука, — брезгливо подтвердил Мурманцев. — Что вам нужно и кто вас послал следить за моим домом?

— Меня никто не посылал, сударь. Когда в моей помощи кто-то нуждается, я прихожу сам. Не могу не прийти.

Произнося эту патетическую тираду, мужичок пытался приладить на место оторванную половину воротника.

— Ну и кто же здесь нуждается?

— Ребенок, сударь!

— Какой ребенок? — не сразу понял Мурманцев.

— Который живет в этом доме. Вы его отец, сударь? Я узнал, что у вашего мальчика серьезные проблемы. Он болен и нуждается в помощи квалифицированного специалиста-психолога. Такой специалист перед вами. Филипп Кузьмич Залихватский к вашим услугам, сударь. — Он уронил голову на грудь.

Мурманцев слушал, не веря ушам. Сектант, последователь какого-нибудь безумного ересиарха, предлагает услуги лекаря ребенку-мутанту, о котором неизвестно даже, осталась ли в нем душа человеческая.

«Нет, в этом что-то есть», — сказал он себе. Сектантская наука психология фактически отвергала существование души. Потому что ведь нельзя же всерьез считать душой продукт нервной деятельности мозга, как полагают эти «ученые». Они отрицают, что мозг есть орудие души. «А ведь Стефан действительно может быть воплощением их идеек, — пришло ему в голову. — Человек, которым управляет нечто, похожее на помойку инстинктов и разного рода эгоизмов, скопище комплексов-деймонов — читай демонов…».

— Я представляю, сударь, школу архетипической глубинной психологии, — продолжал Филипп Кузьмич Залихватский, приободряясь тем, что его не перебивают и не гонят взашей, как не раз, очевидно, бывало. — Ваш мальчик страдает аутизмом. Я берусь исцелить его. Болезнь, несомненно, проистекает от повышенного, безусловно врожденного, чувства неполноценности. Это чувство провоцирует развитие невротического мышления, неких болезненных фантазий, защищающих личность от мира. Я практикую метод активного воображения. Он позволяет вымещать невротические фантазии посредством глубинного самопознания, пробуждения, так сказать, архетипов. Правильное самопознание, сударь, творит настоящие чудеса исцеления! Оно помогает вырвать личность из рамок прежних, слишком тесных, убеждений и предрассудков, которые и порождают мучительную безысходность болезни…

Он бы еще долго мог разливаться соловьем, если бы Мурманцев не оборвал речь коротким и твердым:

— Вон.

— Что? — осекся психоаналитик.

— Пошел вон отсюда, — расшифровал Мурманцев. — И чтобы я тебя больше не видел.

Филипп Кузьмич снова приосанился и сменил ученые интонации на истеричные:

— Сударь, вы порвали мне пальто. Я приличный человек и вынужден требовать у вас возмещения убытков.

Мурманцев снова оглядел его с ног до головы. «Приличный человек» выглядел довольно жалко. Отчего-то создавалось впечатление, что он и не ел несколько дней, пребывая в глубокой нужде. Хотя наверняка это было ложное впечатление. Мурманцев нашел в кармане трехрублевку и уронил к ногам психоаналитика. Залихватский немедленно подобрал купюру и спрятал.

— Если вы все же передумаете, сударь, я к вашим ус…

— Чтобы через пять секунд тебя тут не было.

Филипп Кузьмич вихляющей походкой потрусил к воротам.

— Стоять! — негромко окликнул его Мурманцев.

Психоаналитик встал как вкопанный, робко посмотрел через плечо.

— Где поселился?

Залихватский повернулся, растянув губы в подобострастной улыбке.

— Коннозаводская, девять. Дом вдовы Карзинкиной. Она моя дальняя родственница, сударь. Живу у нее, когда приезжаю сюда.

«Врет, мерзавец, — подумал Мурманцев. — Никакая она ему не родственница. Небось в постели вдовушки теплее, чем в гостинице».

— Убирайся.

Мурманцев пошел в дом.

Жене он даже не стал говорить, какого рода фанатик ошивался под окнами. Ни к чему расстраивать беременную женщину.

В полдень он поехал к Алябьеву. Капитан-командор жил на окраине города, в златоверхих хоромах, за которыми уже начинались лесные пригорки и лужайки. Василий Федорович, пятидесятилетний седоватый крепыш с лицом ласкового дядюшки, усадил Мурманцева за стол вместе со всеми домочадцами, коих в семействе Алябьева было девять душ, не считая его самого. Пятеро детей, самому старшему — четырнадцать, все как один веселые проказники, поначалу при госте вели себя чинно, но быстро развоевались и затеяли полуподстольную возню. Родители не обращали на них внимания, потому что, как объяснили Мурманцеву, приструнить разбойников умела только их нянька, но как раз сегодня она отправилась лечить зубы.

Обед был сытен и тем немного утомителен. Когда наконец Алябьев пригласил гостя в кабинет, Мурманцев уже успел подзабыть, для чего он здесь. Капитан-командора он видел всего второй раз, в первый — приехал к начальству отрекомендоваться. Но даже при первой встрече у него очень быстро возникло ощущение, что знакомы они всю жизнь. Старик Алябьев относился ко всем своим подчиненным моложе его самого как к собственным детям. И именно это, а не что другое, делало его первоклассным офицером и незаменимым корпусным администратором.

Они уселись в креслах, Алябьев сложил руки домиком и нацелил немного рассеянный взгляд на Мурманцева. Горничная принесла послеобеденный кофе и разлила по чашкам.

— Итак? — Алябьев заморгал, обжегшись кофеем.

— Я хочу просить у вас, Василий Федорович, помощи и совета.

— Слушаю вас внимательно, Савва Андреич.

— Вы как губернский координатор знаете, какая задача поставлена передо мной и моей женой. И, я не сомневаюсь, вам известно немного больше, чем мне.

— Что вы хотите узнать?

— Проводилось ли тестирование ребенка на биотроне? — прямо спросил Мурманцев.

Алябьев подумал.

— Я не слышал об этом. Скорее всего, не проводилось.

— Мне кажется это явным упущением.

— Не согласен с вами, Савва Андреич. Биотрон всего лишь искусственное создание. Да, его интеллект превышает человеческие способности. Он обладает гибким ассоциативным мышлением, воспринимает и воспроизводит многие эмоции, превосходно выполняет функции безличного управления и администрирования. Но человеческая душа для него — потемки. Впрочем, как и для людей. Биотрон не отличит душу от заменившего ее духа.

Мурманцев медленно кивнул.

— Возможно. Да, наверное, не отличит. Но биотрон — всего лишь копия, созданная Цветковым. А при любом копировании утрачиваются некоторые свойства оригинала.

— Ах вот вы о чем.

— Да, о «голосе Бога», как его называли.

— Боюсь, его назвали так невежды. Я прекрасно помню то время. Мне было девятнадцать, когда прогремела эта история. — Василий Федорович на глазах погружался в ностальгию. — Учился на втором курсе Академии. Конечно, мы, курсанты, узнавали подробности как и все остальные — из прессы. Как же, это было открытие века — но при этом окруженное нимбом секретности. В газеты попадали фактически лишь слухи. В точности никто ничего не знал. Да и сейчас не знают. До сих пор биотрон остается государственной тайной. Профессора Цветкова тогда представили к награде. Но он не захотел награды и исчез. Попросту сбежал.

— Как сбежал?! — Мурманцев был неприятно поражен. — Куда?

— Ох, вы, дорогой, меня неправильно поняли. Профессор бежал не за границу. Наверное, он испугался славы. Или огромности своего изобретения. И захотел уединения. Он тайно ушел в монастырь, подальше к окраинам. Его, конечно, искали. А когда нашли, оставили в покое. В прессе не проскочило ни строчки. Я узнал об этом только лет двадцать спустя. Возможно, бывший профессор уже оставил эту грешную землю. Тридцать лет назад ему было приблизительно как сейчас мне, под пятьдесят.

— А что оригинал? — напомнил Мурманцев, с жадностью глядя на капитан-командора. Старик Алябьев, как заветная шкатулка, был просто набит познавательной информацией.

Василий Федорович допил кофе и полюбовался кофейной гущей на дне чашки.

— Оригинал был уничтожен, — просто, без затей ответил капитан-командор.

Мурманцев онемел. В его представлении это было фактически государственным преступлением. И ему сообщали об этом таким спокойным, безмятежным тоном!

— Кем уничтожен? — выдавил он.

— Когда профессор исчез, обнаружили и пропажу камня. Он хранился в лаборатории Института плазмы, в сейфе. При обыске дома профессора нашли осколки на полу в его спальне. Камень был разбит на мелкие кусочки.

— Это сделал Цветков?!

Алябьев покачал головой.

— Все так подумали. Но при исследовании осколков эксперты пришли к странному выводу — камень не испытывал ни давления, ни удара. Он просто рассыпался. Распался на куски. Словно какая-то внутренняя сила перестала удерживать вместе его кристаллы. Так бывает. — Василий Федорович сожалеюще развел руками. — Душа отлетает, и плоть мертвеет, разлагается.

— Вы хотите сказать, камень был живой?! — Мурманцев уже немножко начал уставать от такого количества потрясений за столь короткий отрезок времени.

— Профессор намекал на это. Он никогда никому не рассказывал, откуда у него этот камень. Много лет назад я случайно познакомился с одним из его коллег. Мы разговорились. От него я услышал странные слова — профессор как будто стеснялся темы происхождения камня. Или нет, не стеснялся. Было употреблено другое выражение. — Старик Алябьев прикрыл глаза рукой, вспоминая. — У него во взгляде появлялось чувство вины — так он сказал. Профессор чувствовал себя виноватым. В чем, перед кем, почему — Бог знает. Когда его нашли — в каком-то глухом монастырьке, в рясе послушника, — он подтвердил, что камень рассыпался сам. Но не добавил больше ничего. Вы знаете, монастырский устав позволяет насельникам не отвечать на вопросы государственных дознавателей.

— Он ушел в монастырь из-за этого чувства вины! — быстро сказал Мурманцев. — И это как-то связано с тем, что камень был живой. А потом умер.

— Справедливая версия. Только нам уже никогда не узнать, что там произошло на самом деле. Все быльем поросло.

Мурманцев сосредоточенно пилил взглядом край стола. Что-то вырисовывалось в голове. Нечто исключительно занимательное.

— Все да не все, — ответил он. — В истории с памятником профессору действительно есть что-то мистическое.

— Во всей истории биотрона есть большой элемент мистики, — добродушно усмехнулся Алябьев.

Мурманцев вскинул голову.

— Василий Федорыч, могу я попросить вас войти сейчас в центральный архивный фонд данных?

Алябьев поднял брови.

— Архив профессора Цветкова закрыт для обычного доступа, если вы об этом.

— Я понимаю. Но должна быть и не закрытая информация. Официальная часть, так сказать.

— Ради Бога. — Капитан-командор пересел за стол и разбудил свой компьютер. — Но ничего нового вы там не найдете. — Он пощелкал клавишами. — Вот, пожалуйста. Здесь гораздо меньше, чем я вам рассказал.

Алябьев повернул к нему экран, подвинул пульт.

Мурманцев быстро нашел что хотел. И едва-едва сумел скрыть волнение. Снимок был более чем тридцатилетней давности, но он снова узнал в этом лице знакомые черты. На сей раз не памятник, а сам профессор Цветков смотрел на него чуть прищуренными близорукими глазами. Здесь ему не больше сорока. Мурманцев представил, каким он мог стать в семьдесят с лишним. Добавил морщины и глубокие складки на переносице, проредил волосы, подставил седенькую бороду. И с большой долей уверенности сказал себе: «Это он». Отец Галактион. Монах Белоярской обители Преображения Господня, что стоит уже четыре столетия возле речки Надым в Западной Сибири. Видно, одними путями бежали от соблазнов мирской суеты гениальный ученый Цветков и раненый в сердце выпускник Академии Белой Гвардии Мурманцев.

— Да вы будто привидение там увидели, Савва Андреич, — забеспокоился Алябьев.

Мурманцев из какого-то неясного побуждения быстро пролистнул страницу.

— Нет-нет, ничего. Я вспомнил, как в моем саду лежал памятник с как будто отрубленной головой. Странное ощущение. — Он передернул плечами, продолжая бессмысленно прокручивать уже ненужные страницы.

И вдруг глаз снова зацепился за нечто знакомое. Мурманцев на миг остолбенел, потом спешно отлистнул назад. Никаких сомнений — три зигзага молнии в круге. Эмблема, над которой он себе голову чуть не сломал. Буквально за три секунды он проглотил, не жуя, сопроводительный текст, задумался, потом начал сначала, с чувством, с толком, с расстановкой.

И через пару минут, оторвавшись от экрана, потрясенно посмотрел на Алябьева.

— Я знаю, кто умер в моем саду.

Капитан- командор резко выпрямился в кресле и потребовал:

— Подробнее!

Мурманцев повернул экран. Алябьев торопливо пробежал глазами текст. Потом каким-то грустным, усталым жестом подпер рукой голову, глядя в стол. Посидел так с полминуты, а затем треснул ребром ладони по краю столешницы. Сморщился от боли.

— Старею, видимо, — молвил он, словно жалуясь. — Память дырявая стала. Мне бы сразу подумать об этом, да смутил меня ваш пресловутый «японский след». Этот значок действительно в самом начале был обозначением биотрона. Потом стал эмблемой Сетевой Гильдии. Вернее, гильдмастеров спецкласса, работавших с биотронами. Но отчего-то она не прижилась, возможно, как раз из-за совпадения с японским символом. Хотя вряд ли. Но в результате Гильдия осталась вообще без эмблемы.

— Поэтому он использовал старую, чтобы рассказать о себе, — подхватил Мурманцев. — У него уже не оставалось сил на что-то другое. Этот человек — губернский гильдмастер. И его пытали, чтобы получить доступ к биотрону. Отрезанный мизинец! У него забрали ключ от сейфа биотрона!

Капитан- командор уже давил клавиши видеотелефона.

— Канцелярия! Капитан-командор Белогвардии Алябьев на связи. Что у вас там с гильдмастером?

— Уточните, пожалуйста, вопрос.

— Когда его в последний раз видели?

— Варнек был в двухнедельном отпуске, господин капитан-командор.

— Что значит был?

— Позавчера он вернулся. Минутку… Сигнал открытия сейфа и идентификации ключа зарегистрирован в семь сорок девять утра среды.

— Лично его кто-нибудь видел?

— Не имею представления, господин капитан-командор… Подождите-ка… Что-то странное. Сигнала закрытия сейфа не было. Что же, он до сих пор там?… — Голос секретаря стал растерянным.

Мурманцев восхищенно наблюдал за Алябьевым — старик не терял самообладания. Сам же Мурманцев, сидя в кресле, едва не приплясывал от возбуждения, желания немедленно бежать и хватать головореза-шпиона.

— Слушайте меня внимательно, — говорил Василий Федорович. — Ничего не предпринимайте и не подходите к сейфу. Свяжитесь с заменяющим гильдмастером и срочно вызовите его. Через пятнадцать минут он должен быть там. Вам все ясно?

— Да, господин капитан-командор, — полуобморочно пролепетал секретарь.

Алябьев набрал другой номер.

— Дежурный! Немедленно группу подкрепления к зданию губернской администрации. Через двадцать минут буду там лично.

— Слушаюсь, господин капитан-командор.

Алябьев встал.

— Давненько такого не было. Хорошая встряска для моих старых костей, а, Савва Андреич?

— Да вы моложе многих молодых, Василий Федорыч, — запротестовал Мурманцев.

Алябьев выдвинул ящик стола и вынул кобуру с пистолетом.

— Оружия у вас при себе, так понимаю, нет?

— Помилуйте, Василий Федорыч!

— Берите. На всякий случай. Потом вернете. Сам-то я не очень люблю пушками размахивать.

Мурманцев пристегнул кобуру к поясу и закрыл полой костюма-визитки.

— Ну а теперь ходу, как говорят в народе, — сказал Алябьев.

ГЛАВА 5

На место они прибыли одновременно с группой подкрепления — Летучим отрядом Корпуса особого назначения Белогвардии. Бойцы высыпали из автобуса и распределились у всех входов в здание. В серо-коричневой бронеформе они почти сливались с уличным фоном. Наголовники с непробиваемым щитком на лице, экраном ночного видения, закрепленным в верхнем положении, и микрофоном придавали им вид зловеще-фантастический.

Алябьев коротко отдал распоряжения и кивнул Мурманцеву. Они поднялись по ступенькам главного портика и вошли в здание губернской администрации. Позади неслышно ступали два бойца подкрепления.

Их встретил взволнованный служащий Канцелярии.

— Не понимаю, что могло случиться. Варнек все еще там. Биотрон работает в нормальном режиме…

— Второй гильдмастер на месте? — перебил его капитан-командор.

— С минуты на минуту должен… а вот и он, господа!

От входа к ним шел рыжеволосый, светлоглазый великан в комбинезоне. Над губой у него серебрился пушок, на скулах играли желваки. Он излучал абсолютную уверенность в себе.

— Нас будут штурмовать? — чуть улыбаясь, спросил он и поглядел на бойцов, вооруженных аккуратными, небольшими парализаторами и шоковыми гранатами. — Что случилось, господа?

— Капитан-командор Белой Гвардии Алябьев. Это — капитан Мурманцев. Вас вызвали для того, чтобы открыть сейф биотрона. Мы подозреваем, что туда проник преступник.

Великан слегка изменился в лице.

— Гильдмастер спецкласса Сапожников, — назвал он себя. — А что с Варнеком? Он еще в отпуске?

— Варнек, скорее всего, убит. Тело еще официально не опознано. Не будем терять времени. Проведите нас к сейфу.

Сапожников на секунду окаменел. Потом встряхнул головой.

— Ну, кто бы это ни был, я хочу увидеть этого гада.

Он повел их через холл к лестнице. Служащий Канцелярии, услышав про труп, сильно побледнел, перекрестился, а затем увязался следом за всеми. По пути встречались и другие служащие, мелкие чиновники губернского узла управления. Они отскакивали к стенам, пропуская всю группу, долго, озадаченно смотрели им в спины, и Бог знает о чем думали.

Сейф биотрона находился в левом крыле здания на третьем, последнем, этаже. Они долго шли пустыми, изогнутыми коридорами и, наконец, уперлись в металлическую дверь с табличкой «Административно-аналитическая система Биотрон». Гильдмастер открыл ее обыкновенным электронным ключом со связки. Когда Алябьев, Мурманцев и двое бойцов вошли, Сапожников прихлопнул дверь перед носом у служащего Канцелярии. Посторонним вход был запрещен. А посторонними по отношению к биотрону являлись все без исключения исполнительные чиновники администрации. Общаться с биотроном могли только гильдмастеры спецкласса, имеющие личный ключ.

За дверью обнаружился еще один коридор, широкий и короткий, упиравшийся в стену. По обе его стороны были бронированные двери двух сейфов — одна напротив другой. Обе закрытые.

Алябьев сделал всем знак не топать и громко не говорить. Сапожников показал на одну из дверей и прошептал:

— Это зал программной настройки. Сам биотрон здесь. — Палец на другую дверь. — Какую открывать?

Алябьев думал секунду, затем решительно махнул рукой на сейф биотрона.

— Эту.

Мурманцев почувствовал, как от напряжения встают дыбом волоски на теле. Он никогда не видел биотрона. Подавляющее большинство населения Империи могло сказать о себе то же самое. Административно-аналитическая система «Государственный муж» была разработана четверть века назад на основе изобретения профессора Цветкова. Очень быстро, даже стремительно, биотроны — виртуальные государственные мужи — вытеснили прежних губернаторов и стали срединным звеном управления огромной Империей. Если провести параллель с человеческим организмом, то мозгом был император, члены Государственного совета и кабинет министров. Нервные узлы всей периферии — это биотроны, а нервные окончания — органы местного самоуправления. Душа же — вера православная.

Просто и эффективно. Новая система сократила количество чиновников Империи ровно в два с половиной раза.

Сапожников сдвинул верхнюю панель замка и приложил к углублению в центре правый мизинец. У каждого гильдмастера, работающего с биотроном, имплантирован под кожу пальца ключ личного доступа. Очень удобно — не потеряешь.

Загорелся зеленый индикатор, замок бесшумно открылся. Сапожников отступил в сторону. Алябьев кивнул Мурманцеву. Тот достал пистолет, снял с предохранителя. Бойцы приготовились прикрывать его.

— С Богом, Савва Андреич.

Мурманцев легонько толкнул дверь. Она плавно поехала, вдвигаясь в стену. Затылком он ощущал дыхание бойцов. Досчитал в уме до трех, быстро перешагнул через порог и замер.

То, что он увидел, вызвало ошеломление и одновременно недоумение. Изнутри сейф биотрона был похож на оранжерею. Рукотворный журчащий водопадик в центре, вокруг него разбит миниатюрный сад, с цветами, деревцами, камешками и даже мхом. В кронах порхали крошечные пичуги и звенели заливистыми голосами. Стены были одним большим экраном, на котором постоянно менялось изображение. Образы уступали место абстракциям, панорамные виды — каким-то сценами, возникали слова, цифры, символы, плясали цветовые пятна. Только у самой дальней стены Мурманцев мельком увидел за растительностью узкий стол, кресло и огромный монитор, разделенный на несколько меньших. Из невидимых динамиков лились тихие молитвенные напевы.

На краю искусственного сада было возвышение с установленной на нем конструкцией — с первого взгляда нелепой. Она казалась хаотическим переплетением тонких стеклянных трубок, по которым текла прозрачная жидкость. Внутри этого чудовищного, весьма корявого клубка проглядывало небольшое пустое пространство. Туда можно было засунуть руку. Но пространство это не должно было пустовать — об этом говорили серебристые кронштейны-зажимы.

То, что эти кронштейны держали прежде, находилось сейчас в руках проникшего сюда злоумышленника и убийцы. Он сидел прямо на полу из деревозаменителя, подтянув под себя ноги, и зачарованно таращился на полупрозрачный сфероид размером с яблоко. Черная щетина покрывала лицо — он сидел здесь уже два дня и выглядел изнуренным. Он ничего не замечал, поглощенный загадкой биотрона, пока Мурманцев не сказал — тихо, чтобы не нарушить безмятежность этого места:

— Руки вверх!

Преступник вздрогнул и выронил шар. Тот упал с глухим стуком, покатился. Мурманцев пропустил вперед бойцов. Они бесцеремонно подняли взломщика, завернули руки за спину, нацепили «браслеты». Неизвестный смотрел затравленно и не издавал ни звука. Мурманцев поймал его взгляд. Это не были глаза помешанного, как он надеялся. Человек в здравом уме пытал другого человека, чтобы получить код доступа к внутренним системам биотрона. Судя по всему, он его не получил. И тогда пришел сюда в надежде взломать код. Но и это ему не удалось.

— В часть его, — махнул рукой Алябьев.

Бойцы поволокли арестованного к выходу. Мурманцев поднял укатившийся шар, повертел в пальцах. Сфероид был тяжелый и внешне похож на горный хрусталь. Только внутри у него закручивались спиралями десятки тоненьких белых нитей-паутинок, создавая причудливое видение, от которого в самом деле невозможно было оторвать глаз. Там, где они подходили к поверхности, получалось нечто вроде микроскопической воронки.

— Это и есть биотрон, — сказал Алябьев.

— Не совсем так, — возразил гильдмастер. — Биотрон — все, что вы видите здесь.

Он показал на растительность, ручеек, на странную конструкцию из трубок, на стенной экран.

— А это… позвольте, господин капитан, — он забрал шар у Мурманцева, — это сердце биотрона. Суперпроцессор, считывающий информацию из окружающей среды. С внешним миром он связан через этот ручей, который уходит сквозь все этажи вниз, под землю, и поднимается оттуда же.

— А в этих трубках — тоже вода? — спросил Мурманцев.

— Да. Чистая здоровая вода — наиболее естественный посредник между любыми, живыми или неживыми, объектами на планете.

Гильдмастер подошел к трубчатой конструкции, осторожно поставил шар в кронштейны и около минуты манипулировал с трубками.

Чем больше смотрел Мурманцев на это сооружение, тем менее оно казалось ему корявым. Некоторые трубки теперь представлялись как будто контрфорсами, другие — апсидами, третьи — элементами шатрово-купольного перекрытия, четвертые — арками. И внезапно он увидел его целиком — весь храм, с портиком, с приделами, стрельчатыми окнами, башенками.

— Василий Федорыч, вы видите это?! — Он схватил старика за руку. — Это великолепно! Какой зодчий построил этот храм? Просто чудо.

— Его построил биотрон, — гордо улыбаясь, сказал гильдмастер.

— Как?! — хором спросили Мурманцев и Алябьев.

— Для кокона не предусмотрена в схеме никакая форма. Ее и не было изначально. Она проявилась постепенно. Я и Варнек, мы даже не сразу заметили.

Мурманцев завороженно созерцал творение биотрона. Сапожников что-то еще говорил — о стенном экране, на котором отражается сознание биотрона, о том, что каждый биотрон настроен на голосовые спектры и кое-какие иные личностные характеристики своих гильдмастеров, поэтому никаких кодов доступа не существует и взломать его невозможно. Алябьев тронул Мурманцева за плечо.

— О чем вы думаете?

— О том, как он работает.

Ответил гильдмастер:

— Можно извлекать кубический корень. А можно — Логос, которым пронизана Вселенная. Вот так он и работает.

— Да, — сказал Мурманцев. — Это чудо. Профессор Цветков изобрел чудо. Потому и ушел в монастырь.

— Пойдемте, Савва Андреич. Я хочу сейчас допросить этого несчастного, пока он не пришел в себя. Не желаете присутствовать?

— Желаю. — Мурманцев в последний раз кинул взгляд на «голос Бога» в его стеклянной храмине и неохотно покинул убежище биотрона.

Следователи Белой Гвардии работали быстро и четко. К тому времени как Алябьев и Мурманцев добрались до Следственной части, арестованный был уже идентифицирован по базе данных. Капитан-командор пролистнул несколько распечатанных страничек личного дела, подвигал бровями, попыхтел себе под нос. И отдал странички Мурманцеву.

— Личность неопределенных занятий. Несколько лет назад задерживался полицией за участие в драке. Не то газетчик, не то вечный студент. А может, просто мелкий жулик. Никогда не поймешь, что у таких на уме.

— Теперь уже не мелкий.

— Обратите внимание на интересное обстоятельство — полгода назад этот тип месяц провел в Урантии. Мой спинной мозг подсказывает мне, что средства на эту экскурсию он не в лотерею выиграл.

— И богатых тетушек не имеется, — добавил Мурманцев, читая на ходу листки. — А жизнь в Урантии дорогая. Готов спорить, его пригласила какая-нибудь тамошняя секта.

— И обработала соответствующим образом. Спорить не собираюсь.

Конвойный открыл перед ними дверь комнаты допросов. Арестованный понуро сгорбился на стуле в центре. «Браслеты» с него еще не сняли. Алябьев сел за стол. Мурманцев устроился на жестком полудиванчике в углу.

— Гражданин Яковлев, в ваших интересах отвечать на все вопросы, ничего не скрывая. Вы обвиняетесь в убийстве первой степени, государственной измене и шпионаже. Вы осознаете это?

Арестованный посмотрел на Алябьева и повел головой.

— Нет.

— Я не спрашиваю вас, согласны ли вы с обвинением. Я спрашиваю, понимаете ли вы сами суть ваших деяний? Осознаете ли, что действовали во вред отечеству?

Яковлев нахмурился.

— Что такое отечество? Для цивилизованного человека не существует никаких границ. Мое отечество весь мир. Я — гражданин мира. Вы не имеете права ограничивать меня вашими идиотскими государственными границами.

— Ну, это не ново, — подумав, сказал Алябьев. — Это даже скучно, ей-богу. Лет тридцать-сорок назад таких граждан мира у нас, знаете, сколько было? У-у! Неужели за столько времени не придумали ничего нового? Или у ваших урантийских друзей настолько плохое мнение о подданных Империи? Нас принимают за кретинов, преподнося одни и те же выдумки о человеколюбии без границ?

— Вы… вы… — У Яковлева начала нервно дергаться щека. — Вы реакционер! Узколобый ретроград. Махровый душегуб.

— Да нет, батенька, — благодушно отозвался Алябьев, постукивая карандашом, — душегуб — это вы. На вас кровь — не на мне. — И вдруг сорвался на крик, перегнувшись через стол: — Ты резал человека по живому — и ты, тварь, еще разглагольствуешь о своих правах? Их у тебя нет и быть не может, кроме одного — права замаливать грехи.

Василий Федорович упал обратно на стул и всердцах сломал карандаш напополам. Яковлев съежился. С полминуты в комнате было тихо.

— Какое у вас было задание? — наконец спросил Алябьев.

— Никакого, — угрюмо ответил арестованный.

— Ложь. Совершенно бессмысленная, между прочим. Чтобы признать вас виновным в шпионаже, не требуется ваших подтверждений. Все и так слишком ясно. И на сообщников рано или поздно мы выйдем. Они сами себя обнаружат.

— Не было никаких сообщников! — выкрикнул Яковлев, сжимая кулаки. — Не было! Я сам! Я один! Да! Вешайте меня теперь! Расстреливайте! Четвертуйте! Сорок лет назад нас было много, а теперь я один против этой неповоротливой, жирной империи, разползшейся на полсвета! Нате, жрите меня, вы, людоеды! Душители свободы! Да, я хотел взломать ваш проклятый биотрон. Я хотел украсть ваши военные технологии и продавать их Урантии! Дьявол побери, да я бы задешево продал ваш секретный аннигилятор за океан, чтобы вы больше не могли угрожать им всему цивилизованному миру!

У него начиналась истерика. Капельки слюны летели во все стороны. Алябьев отодвинулся подальше.

— Плевать мне на вашу монархию. Я ненавижу эту страну! Ненавижу этих попов, всюду сующих свой нос, ненавижу вашего Бога, которого вы рабы! Вам не понять, что такое свобода. Вы же нелюди! Живете для своих нелюдских идеалов, а не для обыкновенного, нормального человека, который хочет просто жить. Без этого вашего тупого чувства вины за то, что я родился и существую! Не надо делать из людей ангелов с крылышками! Мы все животные, так дайте мне жить как я хочу, чтобы когда буду подыхать, мне было что вспомнить! Какого дьявола меня держат в кандалах вашего церковного мракобесия! — Он поднял руки, потряс «браслетами» и обмяк на стуле.

— Никто вас не держал, — спокойно сказал Алябьев. — Если все так плохо — почему бы вам было не остаться в Урантии? Небось нашлось бы там свободное стойло? Вы себя к каким животным относите? К непарнокопытным или человекообразным? Пресмыкающимся? Нет, наверное, просто жвачным. Угадал? А вернулись вы потому, что для Урантии — вы нищий и никому там не нужны. Ба, да это же и есть формула свободы по-урантийски. Там никто никому не нужен. По-человечески не нужен. Разве что по-животному. Вот этого мне, как вы говорите, действительно не понять. За что вы — и они — так не любите себя. Просто, знаете, интеллекта не хватит — понять.

— Тогда и говорить не о чем, — презрительно процедил Яковлев.

— Полностью согласен. Мне с вами говорить не о чем. Но у нас тут не светская беседа, а допрос. Итак, продолжим. Вы вернулись в Ру, чтобы, как говорите, заработать немного денег продажей технологий, которые собирались уворовать. Сами додумались или кто подкинул идею?

— Сам, — гордо отрезал Яковлев.

— Ну, допустим. А каким образом вы намеревались продавать их? Напрямую или через посредника?

— Мне это без разницы. Как пришлось бы, так и продал.

— Замечательный жизненный принцип! Все без разницы. Вам было без разницы, каким способом получить доступ к биотрону. Потом без разницы, как взломать его, хотя это в корне невозможно. Может, вам без разницы и то, что с вами будет дальше? Ах да, вы же предлагали четвертовать вас. Увы, придется немножко помучиться, пожить еще. Только теперь уж действительно в кандалах. Мне жаль вас, Яковлев.

Арестованный внезапно завалился набок, рухнул на пол и забил ногами. Алябьев наклонился через стол.

— Эпилепсия? — Мурманцев подошел к скрючившемуся телу.

— Не похоже, — озабоченно ответил Алябьев. — Пены нет.

Вместо пены изо рта Яковлева пошел вой. Негромкий жалобный скулеж щенка, оставленного в одиночестве.

— Он что, плачет?

— Да нет вроде.

— Жаль. Если человек плачет — не все так запущено.

Алябьев вызвал конвойного и врача. Мурманцев вышел и подождал капитан-командора в коридоре. Допрос оставил по себе неприятное впечатление.

— Ну, что скажете, Савва Андреич? — спросил Алябьев, присоединившись к нему. — Впервые вам видеть такого фрукта?

— Такого, пожалуй, да. Раньше попадались другие разновидности того же самого. Побледнее чуть.

— А мне вот довелось в свое время со многими такими познакомиться. Отголоски жидовствующих конца прошлого века — они еще долго воду мутили в Империи. Этот — черт его знает, последний он или нет. Скорей всего, они уже никогда не переведутся.

— Человек, желающий странного и нелепого, — сказал Мурманцев задумчиво.

— Нелепого и пошлого. Отвержение священных принципов, сакральных пределов есть пошлость. Самоубийственная пошлость. Этот человек безумен.

— Мне показалось, он в здравом уме.

— Дорогой Савва Андреич, есть такие болезни души, которые не подпадают под медицинские критерии. Они лечатся только покаянием. Ну, вы, вероятно, домой? А я задержусь здесь немного по делам. Жаль, что не смог оказать вам помощь, о которой вы просили.

Пару секунд Мурманцев вспоминал, о какой помощи идет речь. За событиями последних трех часов он умудрился забыть о том, что хотя и не нашел оригинала, с которого был слеплен биотрон, зато напал на след самого профессора Цветкова. Да еще какой след! Прямо-таки гусеничный, от бульдозера.

— Что вы, Василий Федорыч, вы мне очень даже помогли.

— Ну, я рад. Господь с вами, голубчик. Езжайте домой.

— Василий Федорыч!

— Да? — Алябьев обернулся.

— Биотрон действительно невозможно взломать?

— Вы же слышали, что говорил гильдмастер.

— Гильдмастер тоже человек. Он тоже может заболеть немедицинской болезнью души.

— Империя держится не на биотронах, голубчик Савва Андреич. Империя держится государем, помазанником Божьим.

Повернувшись, капитан-командор зашагал прочь.

Мурманцева ответ убедил — но не до конца. Николай II Святой был помазанником Божьим и не удержал империю в руках. Его сломил хаос, начинавшийся в стране. Виртуальные государственные мужи — биотроны — всегда представлялись Мурманцеву более надежными, чем прежние губернаторы. Они были символом, олицетворением стабильности Империи. Мурманцев преподавал в Академии новейшую историю и знал, что во всякой политической стабильности заложена своя бомба, которую можно взорвать, если найти нужную кнопку. Теперь он начинал подозревать, что биотроны и есть та самая бомба под Империей.

«Такая вот рокировочка», — подумал он.

Старожилы рассказывали, что речка Надым временами точно бывает похожа на дым. Плывет будто на ветру серо-белесыми невесомыми струями, густыми, непрозрачными, как от костра из влажных веток. За год, который Мурманцев провел здесь, он не раз приходил на берег — ранней осенью и поздней весной, потом летом. Речка-дым приковывала к себе взгляд и словно околдовывала. Начинало казаться, что она окутывает берега теплом, и ноздри щекотал горьковатый запах лесного пожарища. Говорили, что пожар и правда был. Давным-давно туземные язычники во главе со своим князьком пожгли только что построенный на их земле монастырек. Да этот же огонь их самих и прогнал. Сильный ветер раздул пламя, пожар перекинулся на лес и облизал пятки бежавшим туземцам. Монастырь после отстроили заново — и стоит он с тех пор уже четыреста лет, разве что чуть поболее стал.

А может, и не от туземцев пожар случился. Место было немного странное — как будто облюбованное шаровыми молниями. Монахи их часто видели вокруг обители и даже внутри. Правда, молнии вели себя тихо-смирно, никто из старцев не мог наверняка сказать, чтоб они спалили хоть что-нибудь.

Мурманцев почти не помнил, как оказался в этих краях. Как бежал из первопрестольной — помнил, а дальше сразу — сибирский полустанок, бедная гостиничка, речка, похожая на дым, белые стены монастыря, монах-привратник, латающий дырявый сапог. Монастырек был не то что небогат, а попросту нищ. От ближайшего города — сотня верст, деревень вокруг мало, земля родит плохо — холодный край, да еще и места болотистые. Мурманцев как-то сразу решил, что останется здесь. Хотя и привык к более комфортным условиям, но отчего-то за душу взяла простота и суровость здешней жизни.

Первые несколько дней послушничества его не отягощали работой — дали пообвыкнуть. В перерывах между долгими службами он бродил по монастырю и вокруг, хмелея от новизны ощущений и немножко опасаясь, что не выдержит испытания на прочность. Узнав, что в обители имеется библиотека, обрадовался — без книг даже монастырская, близкая к Небу, жизнь казалась неполной. Знакомство с библиотекой вызвало легкий шок. Здесь были редчайшие издания семнадцатого и шестнадцатого веков, несколько рукописных книг даже более раннего времени. То ли монахи спасли их от того давнего пожара, то ли позже они попали сюда разными путями. Но библиотека оказалась в кошмарном состоянии. Никто ею не заведовал. Каталога не имелось вовсе. Книги стояли на полках в беспорядке. Еще хорошо, гнить не начали и мышей не водилось. Мурманцев подавил в себе негодование молитвой и пошел к настоятелю. Изложил суть и попросил дать ему послушание — назначить библиотекарем. Игумен отец Варсонофий поразмыслил и сказал:

— Что библиотека в недолжном порядке — то мне ведомо. Подумываю устроить туда отца Пимена. Стар он уже для работы на сыродельне, телом ослаб. При книгах ему самое место. Ты же, брат Савва, молод и телом крепок. Даю тебе послушание на огородах трудиться.

Брат Савва только рот раскрыл — и ушел пристыженный. Первейшее правило монастырской жизни — не проявлять самочиния и любоначалия. Отец Варсонофий преподал молодому послушнику урок смирения.

В тот же день брат Савва познакомился с отцом Галактионом. Монастырские огороды тянулись на поле за стеной обители — метров двести до кромки леса. Поближе шли грядки с капустой, морковью, репой. Дальше — картофельные ряды. На все поле — один монах с лопатой в руках. Брат Савва вздохнул и поплелся к нему на подмогу. Монах был старый, годов семьдесят, не меньше. Седые волосы до плеч, такая же борода до пупа. Лицо — красное от усилий и уже покидающего север солнца. Вдоль выкопанных рядов лежали картофельные клубни, не шибко крупные, скорее мелкие.

— Бог в помощь, отче, — поздоровался брат Савва.

Монах распрямился, утер рукавом лоб.

— Спаси Бог на добром слове, — ответил. — Слыхал я, новый послушник у нас объявился. Ты, что ли?

— Я. Велено мне, отче, с вами работать.

— А ты, сынок, лопату-то умеешь в руках держать?

— Научусь, дедушка.

— Поучись, поучись, сынок. — Монах передал ему лопату. — А я передохну маленечко.

Он присел на кучу картофельной ботвы и стал наблюдать за послушником. Следующие два часа брат Савва, орудуя лопатой, вытащил из земли немало изрезанных клубней и выслушал множество советов старого монаха. В конце концов авва осерчал на него за то, что портит добро, которым братия кормится всю долгую зиму, и отобрал лопату. Велел собирать высохшую картошку.

Ползая с мешком по рядкам, брат Савва спросил старца:

— Что же тебе, отче, в твои-то годы такое тяжкое послушание дали? Провинился чем?

— Провинился, сынок, — смиренно ответил отец Галактион. — Беспокойства во мне много. Вот и изгоняю лишки по настоянию братии.

— Какого такого беспокойства? — удивился брат Савва.

Отец Галактион промолчал, глядя куда-то мимо него. Не дождавшись ответа, брат Савва перестал допытываться. Вспомнил, что любопытство есть праздность и суесловие.

Несколько минут спустя он внезапно почувствовал прикосновение к ноге. Оглянулся и замер. Возле ноги дергалась какая-то нелепая металлическая зверушка, похожая на цаплю. Брат Савва стоял у нее на пути, и она пыталась развернуться, при этом забавно пыхтела, как маленький паровоз.

— Что это? — воскликнул он, отпрыгнув в сторону.

— Оно, — лаконично изрек отец Галактион.

— Что — оно?

— Беспокойство мое.

Зверушка удовлетворенно хрюкнула, когда дорога освободилась, и пошагала дальше, переступая длинными негнущимися ногами. При каждом шаге она чуть наклонялась вперед, как будто хотела склевать червячка с земли.

— Вечный двигатель, — объяснил монах, провожая зверюшку взглядом. — Вот так и ходит вокруг — уже больше двух лет.

— Вечный двигатель? — Лицо у послушника вытянулось. — А тебе, известно, дедушка, что идею перпетуум мобиле отвергли как несостоятельную еще в восемнадцатом веке?

— Окончательно — в конце девятнадцатого. Известно, сынок. Так я ж и не говорю, что мой двигатель опроверг второй закон термодинамики. Я, видишь, и сам не понимаю, как он работает. Теоретически — на воздухе. Сжимает внутри, потом выбрасывает. Воздух его и толкает. Да только по всему не должен был он работать. Ан вот уж третий год ходит кругами.

— Почему кругами? — Брат Савва с подозрением смотрел на монаха, думая, что над ним смеются.

— Колокольный звон его держит, как на веревочке. А-то забредет в реку, утонет, жалко. Тоже ведь Божья тварь.

— Ну, это ты, отче, приврал. Какая Божья тварь — из железяк?

— А тем она, сынок, Божья, что без Бога бы не работала и не ходила.

Брат Савва забросил картошку и повалился в утомлении на ботву.

— Братия меня Баламутником прозвала, — продолжал отец Галактион. — Вечный двигатель мой как увидели шастающим по обители, подумали — бес к нам в гости пожаловал. И ну его святой водой кропить. Потом уж меня сыскали и допросили. Поначалу сломать хотели перпетуум. А я его потихоньку вынес за стены и выпустил в лесу. Думал — все равно не доживет до зимы, так хоть погуляет немножко.

Брат Савва смотрел на монаха недоверчиво, как на полоумного, — говорит о железяке будто о живом существе. И глаза — точно дитя ласкает взором.

— А он, видишь, и зиму пережил, да не одну. Ну и оставили его совсем.

— А тебя, дедушка, за это — на огород?

— Братия о пользе моей печется. Просил я благословения у отца Варсонофия, чтоб поставить вечный двигатель тесто замешивать в хлебопекарне.

— А он что? — Брат Савва вспомнил про свой урок, преподанный настоятелем.

— Не благословил. Молвил: труд человечий угоден Богу, а не железячий. Трудом в поте лица спасение добывается. Трудом и молитвой.

— Отец Варсонофий мудрый человек, — сказал брат Савва, с тоской оглядев три огородных гектара, а за ними, через полосу берез — еще два гектара сенокосного поля. В монастыре держали коров.

— А то ж! — Помолчав, монах продолжил: — Ты-то у нас без году неделя, а поживешь — сбежишь небось.

— Это почему еще?

— Голодно у нас. Хлеба мало. Молока вот хватает теперь.

— Что, раньше без коров жили?

— С коровами. Надоумил меня Господь нынешней Пасхой похристосоваться с буренками. Так они молока вдвое против прежнего давать начали. Отец Варсонофий противиться не стал — братию совсем в черном теле держать негоже. Благословил меня. Теперь каждое воскресенье христосуюсь с животиной. Кроме постов, конечно.

Брат Савва весело рассмеялся.

— Да ты, дедушка, чудотворец. Помрешь — канонизируют.

— Эх-хе, — вздохнул отец Галактион. — Как бы из обители не погнали, думаю. Ну а ты чего расселся? Давай-ка за лопату, сынок. Учить тебя буду. Мозоли-то натер?…

Не зря думал старый монах об изгнании. Через несколько дней, после того как собрали всю картошку, соделал он в обители новое беспокойство. Первым его очередное изобретение увидел отец Фотий. А как увидел — так бросился бежать, завопив со страху. Примчался в трапезную и рухнул плашмя — задохнулся от скорого бега. Только рукой махал, повторяя:

— Там… там…

Братия заволновалась, повскакала с мест. Некоторые пошли проверить, что «там». И тут же вернулись, пятясь задом.

В трапезную вплыл, сидя на коврике, отец Галактион. Коврик неспешно летел в метре от пола, ни на что не опираясь. Потом остановился, отец Галактион слез с него. Повернулся к братии и низко, в пояс поклонился.

— Простите меня, отцы мои. И в мыслях не держал пугать вас.

Вперед выступил отец Варсонофий, едва оправившийся от потрясения.

— Что это такое, брат Галактион? — строго вопросил он, указывая перстом на летающий коврик.

— Это, отче, антиграв, — смиренно объяснил отец Галактион, склонив голову. — Отцы Николай и Амвросий на ноги ослабели, так это для них, чтоб могли в церкви молиться со всеми.

Братия зашумела. К коврику никто не подходил, держась подальше. Отец Фотий пришел в себя и кричал громче всех:

— Это бесовский соблазн и дьявольское наущение! Даже если у меня отнимутся ноги, я не притронусь к этой штуке. Мне моя душа дороже ног.

Отец Варсонофий поднял руку, успокаивая монахов.

— Забота о ближнем похвальна, брат Галактион. Но не всяким средством ее осуществлять должно. Долг христианина не вводить других в искушение и соблазн. Особо людей простых умом и верою. Видишь ты, какое смятение произвел?

— Вижу, отче, — скорбно ответил отец Галактион.

— А раз видишь, так возвращайся в свою келию. Налагаю на тебя епитимью месячного заточения на хлебе и воде. Ступай.

Отец Галактион послушно свернул коврик-антиграв и снова поклонился братии.

— Простите меня, отцы мои, согрешил я перед вами.

И отправился в келию под замок.

Некоторое время братия отдыхала от беспокойного отца Галактиона. Правда, у коров надои стали меньше — ни с кем другим буренки не хотели христосоваться в воскресные дни, кроме беспокойного монаха. Но на это почти не обратили внимания — запасов сыра с Пасхи было сделано на несколько месяцев вперед, до самого Рождественского поста хватит.

Однако спустя три недели отец Галактион снова всех побеспокоил. Стал являться к монахам в келии — выходил прямо из стены, отрывал от вечернего правила и опять просил прощения. Братия, конечно же, ввелась в соблазн — каждый думал: помер авва, проститься пришел. Заявился он и к брату Савве. Послушник вытаращился, как на привидение, осенил себя крестом.

— Не пугайся, сынок, — сказал отец Галактион. — Я это, не призрак.

Брат Савва потрогал его и успокоился — действительно не призрак.

— Телепортацию вот освоил с Божьей помощью, — объяснил монах.

— А зачем она тебе, дедушка? — спросил брат Савва.

— Зачем? — Отец Галактион в задумчивости присел на постель послушника. — А и правда, зачем?

Но вдруг встал и молвил назидательно:

— Всякая тварь своим умом Бога хвалит.

И ушел. Сквозь стену.

Наутро братия всерьез ополчилась против отца Галактиона. Его телепортация сделала в обители такую смуту, какой не было со времен царя-отступника и его телевизоров, насильно внедрявшихся в обиход. Монахи составили петицию игумену об изгнании смутьяна из монастыря, уже не довольствуясь тем, что оный смутьян продолжает смирно сидеть под замком, хоть и разгуливает сквозь стены. Почти до самой вечерни обитель взволнованно гудела, а затем отец Варсонофий объявил свое решение: дабы восстановить спокойствие, приличествующее сему месту жития молитвенного, показать брату Галактиону путь из монастыря на все четыре стороны.

Старого монаха извлекли из-под замка, снарядили ему на дорогу платье и продукты в котомке, дали в руку посох и сопроводили к воротам. Отец Галактион вел себя чинно, не перечил и не суесловил, с каждым монахом в отдельности прощался. Брат-привратник гремел ключами у ворот, отпирая. Отец Галактион уже трижды поклонился обители, согревавшей его много лет, потом снова поименно со всеми простился. А ворота все не открывались. Братия начала проявлять нетерпение — что-то затягивалось изгнание, колокол уже к вечерне звонит. Вдруг что-то громко треснуло, и монах-привратник повернулся к братии, держа в руке обломок ключа.

— Заело замок-то, — сказал он растерянно. — А смазывали недавно.

Монахи притихли. Все почуяли, что творится странное. Никогда еще ворота так не артачились, не желая открываться. Кто-то из молодых предложил отослать отца Галактиона сквозь запертые ворота — как давеча он ходил через стены. На неразумного тут же замахали, велев не болтать глупостей, а читать лучше сто раз «Богородицу». И, как по знаку, все обратили взоры к надвратной иконе Божьей Матери.

— Пресвятая Владычица! Царица Небесная! — ахнули сразу несколько монахов.

Богородица на иконе смотрела прямо на монахов, и в руке у нее был ключ от ворот — целый-невредимый.

Привратник тут же пал на колени с воплем о милосердии. За ним в страхе и трепете попадали остальные, отец Галактион вместе со всеми — по лицу его текли слезы.

— Воспеваю благодать Твою, Владычице, молю Тя ум мой облагодати…

Кто- то побежал звать настоятеля — засвидетельствовать чудо и заступничество Царицы Небесной за беспокойного старца.

Так отец Галактион остался в Белоярской обители. Отец Варсонофий дал ему позволение изобретательствовать во славу Божью, только попросил все же не сильно смущать братию. Больше всех радовался знамению Богородицы брат Савва. Он привязался к старому монаху, и мысль о расставании печалила его. Вскоре жизнь монастыря вошла в обычную колею. Отец Галактион, несмотря на дозволение игумена, оставил свое беспокойство, немного поприсмирел, на некоторое время ушел даже в затвор, усиленно постясь и молясь.

В миру же, до пострижения в монахи, был он Цветков Гаврила Петрович, о чем брат Савва в то время и не подозревал.

Три дня спустя состоялся новый разговор с генерал-лейтенантом Карамышевым. Тот позвонил спозаранку, еще затемно, вырвал Мурманцева из постели и без предисловий приступил к делу:

— Помните, господин капитан, я говорил об очень некрасивой истории с похищенным аннигилятором? Появилась новая информация. Я вам вкратце обрисую суть, чтобы вы на месте могли действовать по обстоятельствам.

Мурманцев сидел в гостиной на подлокотнике кресла, тихо позевывал. Рядом пристроился Триколор, пытаясь проникнуть мокрым носом в тапочки.

— Следствие по делу еще не окончено, но все фигуранты известны. Вы что-нибудь слышали о такой группе под названием «Люданы»?

— Нет. А что она собой представляет?

— По названию ясно, что ничего хорошего. Секта не секта, ложа не ложа, но что-то наподобие. Оккультные мистики, словом. Идейная база — философия сверхчеловечества. Насколько я понял, эти господа озабочены тем, чтобы освободить человечество от власти понятий добра и зла.

— Интересная мания, — заметил Мурманцев.

— Для этого, как вы понимаете, они полагают пригодными любые средства, без различения знака. Так вот, одним из этих средств являлась передача образца аннигилятора Урантии. Чтобы, так сказать, восстановить баланс сил. Для получения образца они заманили на свои оккультные сеансы армейского полковника Арцыбашева. Между прочим, доброго христианина, по отзывам. Сей добрый христианин оказался слаб и не смог противостоять охмурению. Словом, он украл для них аннигилятор из спецхрана своей части. После, видимо, осознал, что натворил, и застрелился. Почти все члены группы взяты сейчас под арест. Кое-кому удалось скрыться. Причастность еще нескольких человек пока не доказана. Кому был передан аннигилятор, выяснить не удалось. Кто-то не знает, кто-то молчит. Однако обнаружилась интересная подробность. Возле дома, где собирались «люданы», пару раз видели известного сочинителя Еллера. Вам знакомо это имя?

Мурманцев чуть не подпрыгнул.

— Очень даже знакомо! Он сейчас здесь, в N.

— Вот-вот. Всем рассказывает, что изучает там японский быт для своего нового романа.

— Вы считаете, это легенда?

— Вероятно. Никакими фактами я не располагаю. Однако нелишне будет присмотреть за господином Еллером. Возможно, он и есть резидент. Тогда все складывается. Он передает аннигилятор японцам как посредникам. Те должны переправить его сначала к себе на острова, оттуда — дальше через океан, в Урантию.

— Но японцы прокололись.

— Да, аннигилятор уплыл от них. Поэтому и был задействован запасной вариант. Передача Урантии если не самого образца, то материалов по нему, похищенных из биотронной сети.

— Они что, в самом деле рассчитывали, что это удастся?

— У них не оставалось другого выхода. Полковник Арцыбашев оказал им медвежью услугу, застрелившись. Мы уже сидели у них на хвосте. Так что этот фанатик Яковлев был их последней надеждой. Хотя, скорее всего, он об этом не догадывался.

— Его использовали втемную?

— Наверняка. Ничего не стоило внушить ему, что он сам додумался геройски проникнуть в сеть.

«Я даже знаю, кто и как это сделал», — подумал Мурманцев, потрясенный легкостью разгадки. Зловещая тень Мони Еллера, нависшая над городом, морочила не его одного. Это можно было предполагать.

— В общем, вам все ясно, господин капитан?

— Я должен прозондировать почву под господином Еллером.

— Но при этом не забывать, что вашим основным заданием остается ребенок. В том случае, если господин Еллер — резидент, его сфера интересов может быть весьма обширна.

— Они вышли на след?… — Мурманцев отпихнул Триколора, насторожившись.

— Очень сомневаюсь, что общество телепатов не помогло им в этом.

— В таком случае, ваше превосходительство, мне нужны дополнительные инструкции.

— Они скоро будут. Удачи, господин капитан.

Карамышев отключился. Мурманцев посидел немного, разрабатывая план действий. Потом отобрал изжеванный и обслюнявленный тапочек у щенка.

Для начала ему нужна была фотография господина Еллера. Ее он скачал из сети общего доступа, распечатал в цвете.

На улице светало. Мурманцев позвонил в судебно-криминалистический госпиталь и оставил заявку на сегодняшнее посещение. После чего вернулся в спальню и неожиданно для себя залез под одеяло к жене. С чувством собственника обняв ее, попросил немного ласки.

Судебно- криминалистический госпиталь располагался в старом трехэтажном здании розового цвета, что сразу настраивало посетителей на минорный лад. Львы по бокам портика разевали пасти и выглядели зевающими домашними кошками. Внутри здания пахло ароматическими маслами. В госпитале содержались в основном невменяемые или симулирующие невменяемость личности.

Мурманцев предъявил удостоверение. Дежурный на контроле проверил записи и позвонил наверх:

— Посетитель к Такуро Касигава. — И Мурманцеву: — Третий этаж, комната десять. Ждите там, господин капитан. Вот ваш пропуск.

Мурманцев поднялся на третий этаж, показал пропуск охраннику и был препровожден в комнату номер десять. Через пять минут доставили Такуро Касигаву.

Японец казался испуганным и угнетенным, но никак не безумным. Жесткая темная шевелюра топорщилась во все стороны, глаза тревожно бегали, руки нервно сцеплены на груди в оборонном жесте. Мурманцев показал на стул, сам сел напротив. Японец неуверенно устроился на краешке сиденья. Одет он был в лиловый халат и мятые шерстяные штаны.

— Итак, — сказал Мурманцев, — думаю, обойдемся без околичностей и без восьмиглазых чудовищ с горы Фудзи.

Касигава дернулся, едва не упал со стула.

— Спокойно. Здесь их нет. И в кармане я зверушек не принес. — Мурманцев был беспощаден, хотя понимал, что напрасно. Парня в самом деле что-то сильно напугало в ту ночь.

Но именно из-за этого он и молчит, скрывая правду под слоем бреда.

Японец посмотрел на него смущенно-растерянно и отвел глаза. Мурманцев полез во внутренний карман и выложил на стол свой козырь.

Касигава, едва увидев это, переменился. Нижняя челюсть пошла в сторону, рот криво распялился, голова затряслась, пальцы вцепились в халат. Мурманцев наблюдал за ним с хладнокровием бывалого костоправа.

Самурай начал задыхаться от застрявшего в глотке вопля. Наружу вырывалось лишь нечто сипло-слюнявое. Мурманцев наконец смилостивился и убрал распечатанный портрет господина сочинителя Еллера.

Он очень рассчитывал на эту шоковую терапию, хотя до сего момента не был полностью уверен, что это вообще окажет какое-либо воздействие. Все-таки они не располагали никакими прямыми доказательствами причастности Мони к делу о похищенном аннигиляторе.

Произведенный эффект убил все сомнения.

Японец приходил в себя, громко нервно сглатывая. Кадык бултыхался туда-сюда.

Мурманцев наклонился к допрашиваемому.

— Итак, — повторил он вкрадчивым тоном, — этот человек передал тебе аннигилятор?

— Нет, нет, не передал, — замотал головой японец, глядя на мучителя расширившимися глазами.

— Тебе лучше освободить совесть, — доверительно посоветовал Мурманцев. — Не то никогда не избавишься от чудовищ с горы Фудзи.

Касигава порывисто, свирепым жестом схватил голову руками, будто хотел снять ее и выбросить. Сжал зубы, перекривившись, и крепко зажмурился.

Мурманцев подождал немного. Он знал — теперь японец будет говорить. Его страх вывесили перед ним на гвоздике, и уже нельзя ни убежать, ни отстреливаться, как той ночью.

Руки упали на колени.

— Я взял, — начал исповедь японец. — Он не знал. Я украл. Он приходил, часто. Долго сидел, брал женщину, разговаривал. Спрашивал. Мне не понравился. Глаза хитрые, обманные. Один раз я видел под одеждой оружие. Я подумал: зачем он с оружием. Честный самурай не прячет оружие под одеждой. Он ушел с женщиной. Я подождал. Потом взял ключ и вошел. Женщина не спала, я приказал ей молчать. Нашел оружие и ушел. Никогда не видел такого. Хозяину не сказал. Я думал, он будет кричать, когда увидит, что оружия нет. А он ушел, ничего не сказал. Может, не увидел. Потом я весь день смотрел на оружие. Оно мне нравилось и не нравилось. Я понял, что в нем большая сила. Тот человек должен был очень рассердиться, что пропала такая вещь. Он и рассердился. Перед ночью он пришел ко мне. Верхом на огромном, с восемью глазами…

Касигава снова затрясся, закрыл лицо ладонями. Мурманцев подумал, что будь на его месте психоаналитик Залихватский, или еще какой-нибудь, он бы с ученым видом изрек, что имело место подсознательное ожидание наказания, принявшее форму архетипического воплощения ужаса. Но на месте Мурманцева был сам Мурманцев, и он подумал, что, скорее всего, господин Еллер воспользовался услугами какой-нибудь местной подпольной колдуньи, чтобы хорошенько напугать вора. Или же господин агностик сам не чужд магических упражнений.

— Он был очень страшный, — полузадушенным голосом продолжал японец. — Размахивал мечом, большим как дерево. А его зверь дышал огнем и скреб когтями по земле. Он закричал мне, чтобы я вернул ему оружие и никому ничего не говорил. Я побежал. Долго бежал. Он меня догонял. Он был моя смерть. Ничего не помню… Я сошел с ума. Так сказали потом.

Японец всячески прятал глаза от Мурманцева. Может, он и свихнулся после встречи с Моней верхом на чудище, но рассказ его не вызывал никаких вопросов и сомнений, был четок и ясен.

— Я поговорю с врачом, — пообещал Мурманцев после недолгой паузы. Без излишнего, впрочем, сочувствия. Ибо велено: «Не воруй».

Он нажал на кнопку под крышкой стола. Дверь открылась, вошел конвоир-санитар.

— Можно уводить.

Японец поспешно встал и безропотно отправился обратно в палату, в компанию настоящих и фальшивых сумасшедших.

Мурманцев выполнил обещание и побеседовал с доктором. Тот в колдовство не поверил, а посему Такуро Касигаве предстояло провести в дурдоме еще немало времени.

Трактир «Маргиналии» находился на Коннозаводской улице. По странному совпадению там же жила вдова, что принимала у себя «дальнего родственника», психоаналитика Залихватского. В самом этом обстоятельстве не было ничего подозрительного. Правда, Залихватский сказал, что не знает ни Петра Иваныча, ни Мефодия Михалыча, ни даже Порфирия Данилыча, частенько заседавших, по-видимому, в этом трактире. Но ведь психоаналитикам и необязательно говорить правду. Они, судя по всему, вообще не отличают, где кончается правда и начинается совсем другое. Скорее всего, они специально приучают себя не отличать, потому что без такого навыка невозможно искусное владение их сектантской бредософией, каковое владение они и демонстрируют без запинки.

Вообще психоаналитические секты отличались от обычных своей замкнутостью и подчеркнутой интеллектуальной элитарностью. Человек с улицы туда не попадал. Это была своеобразная каста, с разделением на школы. Каждый ересиарх, выдумывавший собственную систему, собирал вокруг себя учеников, излагал свои теории письменно и печатал их кустарным способом в десятке-другом экземпляров, потому что никакая цензура не пропустила бы это. Экспортером же главных идей была и оставалась Урантия, с ее богатейшим опытом сектантства.

Хотя Мурманцев не любил сектантов и никогда не имел желания работать в Отделе наблюдения за сектами, он почти обрадовался, увидев в трактире господина Залихватского. Филипп Кузьмич кушал цыпленка и был не один. За длинным составным столом с ним сидела целая компания подмастерьев искусства, состоящая из наполовину знакомых уже Мурманцеву физиономий. Как обычно, они пребывали в приподнятом градусами настроении и говорили все одновременно. Вольный стихотворец Аркадий читал свое нетленное соседу с осоловелыми глазами. Буйный и смешливый во хмелю Коломенский обнимался с другим его соседом, который из-за этого никак не мог донести до рта вилку с насаженным соленым огурцом. Простодушный Жорж слушал всех подряд, подперев щеку рукой и ритмично кивая. Господин Без Имени что-то кому-то доказывал и при этом дирижировал столовым ножом. Был здесь и Моня. Он тоже говорил, по видимости ни к кому не обращаясь, как совершенно пьяный, которому уже все равно. Только по глазам было заметно, что он совершенно трезв и очень внимателен ко всему происходящему.

Мурманцев пробрался в дальний угол и укрылся тенью широкого, прямоугольного в поперечнике столба. Официант подал меню, и он углубился в тщательное изучение блюд, изредка взглядывая на компанию. Залихватский его не заметил. Петра Иваныча с Мефодием Михалычем сегодня не было видно. Остальные его не могли узнать.

Насколько было слышно, господин Еллер продолжал монотонно излагать нечто концептуальное. В этом было столько неприятной жутковатости, что Мурманцеву нестерпимо захотелось встать, подойти и остановить это безадресное глаголание ударом кулака. И еще подумалось, что, вероятно, в своей жизни господин Еллер бывал не раз бит. Уж во всяком случае получал немало пощечин, как та, от столичного ссыльного повесы Войткевича.

Вдумчиво просмотрев меню дважды, от и до, Мурманцев заказал один кофе, чем сильно разочаровал официанта.

Тем временем господин Еллер наконец-то был услышан. Все прочие разговоры и препирания за длинным столом затихли, и головы повернулись к Моне. Это, впрочем, нисколько не оживило его монотонное зудение. Мурманцев решил, что сегодня господин Еллер в плохом настроении.

— …встать над примитивной бинарной логикой. Сделаться выше убогого деления на плохое-хорошее, — по-оракульски изрекал Моня. — Понять, что вечное, непреодолимое противостояние добра-зла есть иллюзия, вымысел, изобретение мелких умов, неспособных вместить противоположные смыслы…

— Это он про что? — встрепенулся сосед Аркадия, тот, который с осоловелыми очами.

— Про философию, — выдохнул другой сосед, откладывая свой огурец на вилке. — Наш Моня — умммнейшая голова! Чччерт его дери!

— Это потому что он еврей, — объяснил господин Без Имени.

— …находить точку равновесия противоположных констант, — продолжал Моня, будто заведенный. — Примирить противостоящие силы. В каждом янь есть доля инь, и наоборот. Их нужно ассимилировать в еще большей степени. Чтобы черное и белое стали равно серым. Серый — цвет свободного человечества. Сверхчеловечества. Добро и зло должны быть нейтрализованы. Это достигается ослаблением одного, когда оно сильнее другого, и усилением, когда оно слабее. Предание и предательство — у них один корень…

— Па-азвольте! — вдруг возмутился господин Без Имени. — Как это так? Это как это? А?

— А вот так это! — азартно возразил ему Коломенский и изобразил на пальцах обидный шиш.

Тут же поднялся шум. Выпивохи под образовавшийся предлог затеяли перепалку. Компания по-быстрому разделилась на сторонников Мони, противников и неопределившихся. Все пытались переорать друг дружку, тыкали пальцами, уже грохали стаканами об стол, кипятились и багровели. Сам же виновник перебранки в ней не участвовал, довольствуясь тихой ролью наблюдателя.

Мурманцев боролся с желанием повторить жест Войткевича. Не было никаких сомнений, что Моня водил отнюдь не шапочное знакомство с оккультными мистиками, именующими себя «Люданы». Напротив, господин Еллер демонстрировал глубокое погружение в их идеологию. Карамышев описал ее по телефону в двух словах, но этого было достаточно, чтобы понять суть.

И сейчас эта суть стояла у Мурманцева перед глазами — в виде орущих друг на друга и уже приноравливающихся к рукопашной людей. В самом этом предложении слить черное и белое в одно корыто, не делать между ними различия заключена мощная разрушительная энергия. Очень интеллигентная, скромная, не афиширующая себя агрессия. Чрезвычайно зловредная.

Коломенский схватил господина Без Имени за нос и стал крутить. Тихий обычно Жорж приложил кого-то блюдом по уху. Поэтический Аркадий упоенно не то оборонялся, не то атаковал вилками, зажатыми в обеих руках на манер шпаг.

— Вы сударь, дурак и бездарь! — орал один.

— А вы, милостидарь, грошовый щелкопер и невежда! — парировал другой.

— Мошенник! Прихлебатель! Удод!

— Извольте тотчас же взять свои слова обратно, или я дам вам в рыло!

— Руки коротки у вас, сударь мой!

— Зато у вас язык длинен, как у гадюки!

— А-ах!

Не на шутку разыгравшийся тонкий, изящный Жорж рьяно, в исступлении размахивал блюдом направо и налево. С его стороны это, очевидно, был бессмысленный и беспощадный бунт, о котором предупреждал классик. Двое, испробовавшие блюда, уже лежали на столе и на полу. Три официанта наблюдали за борьбой страстей с видом арбитров, присуждающих очки.

Из- под стола между стульев выполз на карачках психоаналитик Залихватский, сбросил с плеча и рукава остатки мясного салата под морковным соусом и, не оглядываясь, дезертировал в уборную.

Мурманцев отставил кофе и пошел за ним следом, брезгливо обогнув безобразную свалку. Официанты, молча посоветовавшись взглядами, начали оттаскивать в сторону поверженных.

В уборной Филипп Кузьмич со стоном мочил холодной водой лоб — там вспухла большая шишка. Психоаналитик смотрел на себя в большое зеркало глазами, полными страдания и смятения. Увидев же позади себя вошедшего Мурманцева, на секунду застыл, а затем издал особо протяжный горький стон.

— Мое лицо! Что они сделали со мной! Вы видите, сударь! Теперь я не могу работать — лицо мой рабочий инструмент! Я не могу показываться в таком виде моим пациентам! Что они скажут!

— Не стоит преувеличивать, — сухо произнес Мурманцев. — Нет у вас никаких пациентов. Отвечайте, быстро и не раздумывая: что вы здесь делаете?

— Я… я… — Залихватский съежился и ссутулился в предчувствии новых неприятностей. — Я обедал здесь, сударь… А в чем, собственно, дело? — хамовато спросил он, решив, вероятно, что лучшая защита — нападение.

Мурманцев извлек из кармана и ткнул ему под нос удостоверение в раскрытом виде.

— Белая Гвардия? — порозовев, выдавил Залихватский. — Но я ничего противозаконного не совершил! Я лояльный подданный Его Величества!

— Тогда зачем оправдываться, если ничего не совершили?

Психоаналитик скосил глаза на дверь из уборной, оценивая шансы сбежать. Увы, их не было. Мурманцев своей широкой спиной и непримиримой позой перекрывал ему пути отхода.

— Вы меня арестуете? — спросил безнадежно Залихватский, совсем поникнув.

Мурманцев сделал шаг вперед. Психоаналитик прижался к стене возле зеркала.

— Я предупреждал, чтобы вы не попадались мне на глаза, — мрачным голосом произнес Мурманцев.

Залихватский растерянно моргнул раз, другой.

— Откуда же я мог знать, что вы здесь появитесь, суда… господин капитан, — с жалобной, заискивающей улыбкой промямлил он.

— Вы должны были предполагать это на основании того, что я живу в этом городе, — твердокаменно, с непроницаемым лицом сказал Мурманцев. — Как давно вы посещаете это кафе? Говорите только правду.

— Я всегда говорю только правду, — Залихватский попытался принять гордый вид, но у него не получилось. — Это кафе я посещаю всегда, когда приезжаю к моей родственнице, вдове судового промышленника Карзинкина.

Мурманцев достал бумажник и вынул фотографию арестованного Яковлева, сделанную в тюрьме.

— Этого человека видели здесь когда-нибудь?

Залихватский долго рассматривал снимок, моргая, потом кивнул.

— Безусловно, я видел его здесь. Но припомнить, когда…

— Это и не требуется.

Мурманцев удовлетворился ответом и убрал фото. Его предположение совершенно подтвердилось. Яковлева натравил на гильдмастера господин Еллер, тем же самым способом, каким подсунул следствию по делу об убийстве — в лице Мурманцева — тупиковый «японский след». Просто гений какой-то.

Тем не менее доказательств вины господина Еллера не было по-прежнему. Свидетельство почти что признанного сумасшедшим Касигавы и факт гениальной Мониной ловкости к делу не идут никак.

Мурманцев посмотрел на жмущегося у стены психоаналитика с яркими морковными кляксами и дорожками на светлом сюртуке.

— У вас есть два часа на то, чтобы убраться из города.

Глаза у Залихватского стали круглыми, обиженными и просящими.

— Что ж это… я не могу так… у меня обязательства… хотя бы два дня!..

Мурманцев был неумолим.

— Предпочитаете быть задержанным по подозрению в причастности к антигосударственному заговору?

Залихватский побелел и начал оседать.

— Сейчас вы выйдете отсюда и, не задерживаясь, отправитесь к вдове Карзинкиной укладывать чемоданы. А если я увижу, что вы заговорили с кем-то из присутствующих здесь господ…

Филипп Кузьмич перестал падать и энергично затряс головой.

— Ни с кем, — он приложил руку к сердцу, — никогда. Я лояльный подданный Его Величества, суд… господин капитан.

— Тем лучше. Идите.

Мурманцев освободил проход и вышел вслед за психоаналитиком, шествующим на деревянных ногах.

В зале трактира утихомиренные выпивохи залечивали раны. Разбушевавшегося Жоржа умотали чьим-то плащом, и теперь он сидел на стуле, как в смирительной рубашке, в недоумии хлопая глазами. Кто-то стонал, кто-то с помощью официанта соскребал с себя квашеную капусту. Аркадий бросил свои шпаги-вилки и стоял в стороне, вдумчиво созерцая арену побоища. На лице у него царило яростное вдохновение. Надо было полагать, что в результате на свет явится какая-нибудь героико-батальная поэма. Коломенский лежал на полу без сознания, и по лбу у него струилась кровь, а под глазом разливался этюд в багровых тонах. Видно, и ему досталось Жоржева блюда. Господин Без Имени торжествующе стоял над телом, нежными прикосновениями проверяя состояние своего пострадавшего от кручения носа. При этом произносил эпитафию:

— Вот так вот… Кто на нас с мечом… тот от меча и… А что ж… Я молчать не буду… Не могу молчать… Нельзя так… сударь ты мой разлюбезный…

Филипп Кузьмич и рад был бы предоставить кому-нибудь свои услуги психоаналитика, спасти от психологической травмы, но строгий наказ капитана Мурманцева не позволял. Поэтому он бочком, по стеночке пробрался к выходу, выхватил у гардеробщика свое пальтецо с плешивым воротником и ринулся наружу.

Мурманцев остался, размышляя о том, куда подевался господин Еллер. Потом подошел к гардеробщику и спросил.

— Господин Еллер изволили уйти. Очень чувствительная натура, сударь. Не любят они рукоприкладства, — объяснил пожилой слуга в военном френче без знаков различия.

Правдоподобно, но Мурманцева грызло сомнение и подозрение. Господин Еллер был не просто чувствительной натурой. Он обладал просто-таки сверхъестественным чутьем. А чутье на любую опасность у таких людей развито в высшей степени. Как бы не пришлось объявлять модного писателя в государственный розыск.

Мурманцев надел плащ и вышел на улицу. Подумав, достал из кармана телефон и набрал номер капитан-командора Алябьева.

Часть III. Похищенный

ГЛАВА 6

…В темной, беспросветной, безлунной ночи горел одинокий костер. На четыре шага от него уже ничего не было видно. Огонь бросал искры, на шатких подпорках жарилась кроличья тушка, слишком маленькая для компании, рассевшейся вокруг костра. У самого вертела пристроился на чурбачке человек — не м о лодец и не старик, хотя мог бы сгодится в отцы двенадцати девам, что кучкой расположились рядом на ковриках, подогнув под себя ноги. Но это вряд ли — девы, все как одна, узкоглазы и раскосы, дочери далекого желтолицего самурайского Востока. По другую сторону от костра сидят на голой земле местные крестьяне-малоросы, парни, мальчишки, девушки в венках и даже один старый дед приковылял с суковатой палкой-посохом. Блики огня вольно гуляют по лицам, ноздри втягивают дразнящий аромат кроличьего мяска, глаза прикованы к рассказчику, медленно крутящему вертел.

Человек называет себя рабом Божьим и говорит, что идет на юг, далеко-далеко, туда, где солнечный свет смыкается с вечной непроницаемой ночью. Двенадцать дев идут с ним, измеряя шагами бесконечные просторы Белой Империи. Тысяча верст уже позади, а сколько еще их впереди, долгих, неведомых, все более жарких, — тому счета нет.

Раб Божий с грубой дерюжкой на плечах — прохладна октябрьская ночь — ведет неторопливую повесть о днях, давно канувших. И хотя сам никогда не видел того, о чем говорил, слушатели были уверены в обратном, столь завораживающе звучал рассказ. Перед глазами вставала пугающая картина жуткого звездопада, похожего на светопреставление, метались в огне и рушащихся городах люди, беспощадные волны отъедали края земли, и солнце пьяно скакало по небосводу, вставая и заходя то тут, то там. А в маленьком городке между Европой и Азией томился под стражей Божий помазанник, снявший с себя корону. По земле из края в край носилась не то война, не то просто безумная грызня и резня перепуганных, озверевших, потерявших Бога и себя людей. Пылали поля, города, умирала в муках и агонии старая, дряхлая империя.

— …а где был престол первосвященников латинян, там теперь море плещется и скала одинокая до неба подымается. Земля раскололась с севера на юг, и разлилось широко море Синее. То, что раньше Европой звалось, наполовину утопло, а что осталось — островами сделалось. Потом там урантийские штаты обосновались. Латинскую веру урантийцы не уважали, прижали ее крепко, ну и вымерла она вовсе лет через полста. А и не жалко.

Раб Божий нагнулся и разворошил палкой угли с края кострища. Выковырнул полдюжины спекшихся картошек, перебросил по земле самурайкам. Те жадно похватали горячие клубни, обдувать стали в ладонях, обжигаясь. Приучил он их к русской картошке — а то поначалу носы воротили, не знали, как ее и есть.

— Ну а то, что с нашего края Синего моря осталось, то к новой империи отошло. Старая же в крови задыхалась. Хоть не тронуло ее почти ни землетряской, ни потопом, а кровушка все ж рекой пролилась. Все друг дружке врагами вдруг сделались. Да и гнилого всего много было, аж с прошлого, с девятнадцатого веку накопилось. Новый государь Владимир Александрович потом еще до-олго гнилье это вычищал и корчевал. А тогда, до восемнадцатого году, прежнего царя, Николая, в Катеринбурге на Урале держали с женой и детями.

— А вот скажи ты мне, добрый человек, чего ж это он корону с себя снял? — проскрипел дедок с посохом. — Рази царю такое полагается — народ без головы и руки оставлять? За что ж его в святые возвели?

— Полагается, не полагается, это Богу одному знать. А про Святого царя я так скажу. Многим потом казалось, что он предал свою землю, навлек беду на нее, отрекшись. Говорили — до последнего должен был стоять, порядок навести твердо, вразумить неразумных. А то помыслить не могли, что был он определен агнцем жертвенным во очищение земли, коей хозяином был. Оттого и Святой. Отдал империю смерти, чтоб не отдать слабым душам, вокруг трона толпившимся. Слабая душа — всегда враг, если даже сказывается другом. А слабый берет хитростью. Не мог царь на престоле оставаться. Иначе б стал игрушкой хитрецов.

Раб Божий перестал вертел крутить и потыкал палочкой истекающую сочным ароматом тушку.

— Ну, как будто готово…

Мурманцеву кролика не досталось, только слюнки проглотил — и проснулся.

К этим снам он уже начал немного привыкать. Но раньше они выплывали из далекого прошлого, теперь же пришла картинка из настоящего — хотя тоже неблизкого. До малоросских степей добрел странник, умыкнувший у японского клана двенадцать гейш и увлекший их на крестный путь.

Снова перед тем Мурманцев видел огненный шар, почти касавшийся лица. Такие же — он вспомнил — часто появлялись возле монастыря у речки, похожей на дым. Этот шар был живой. Может быть, и те тоже? Что они такое — или кто? Мурманцев чувствовал, что это прикосновение к какой-то тайне, к чему-то странному и страшному. И если в снах скрывалась разгадка, он готов был ждать их и смотреть каждую ночь. Но, наверное, в них содержалась не разгадка тайны, а что-то другое. Жарко светящийся клубок рассказывал не о себе. Мурманцеву казалось: все это — о нем самом. О его жизни, переплетенной с путями Белого Царства.

Те многие, которые говорили, что последний царь старой империи предал свою землю, — среди них был и Алексей Трауб, секретарь и камердинер царской семьи в ссылке. В книжке он написал, что Николай своим отречением вовлек страну в кровавый хаос, еще более страшный, чем на полях Мировой войны. Что под арестом, в ссылке, узнавая о творящемся, Николай не мог не понимать этого. Что когда слег при смерти от сильного кровотечения наследник и стали болеть жена и дочери, бывший император счел это карой небесной за отступление. И хотя не говорил об этом прямо, Трауб нашел возможным вычитать эту мысль в его лице. Оттого якобы и просил Николай своих тюремщиков отпустить его в монастырь, только те не согласились.

Слабая душа — враг. По крайней мере — не друг. Даже если не подозревает об этом. Фактически Трауб стал предателем, сев писать свою книжку, из добрых ли намерений или из тщеславия. Неумный и пустой мечтатель. Мурманцев прочитал и отдал книжку обратно тестю. Думал, что забыл о ней. Но вот — всплыла. Что-то внутри него не хотело ее забывать. От повторения того, что было, никто не застрахован. Третий царь, снимающий с себя корону, будоражил воображение. Это казалось невозможным, далеким и сразу — близким. Событием, которого не миновать. Возможно, отречение Николая II было прологом к Последней драме. Дыхание бездны пока неощутимо — но кто поручится, что не рухнет все в одночасье? «…бодрствуйте, потому что не знаете ни дня, ни часа…»

Трауб уехал из Екатеринбурга незадолго до расправы над царской семьей, и потому остался жив. Пьяная, озверевшая, безнадзорная солдатня ворвалась в дом, превратив его в живодерню. Власти, какие еще оставались в городе, сделали вид, что ничего не знают. Тела убитых тайком, стыдливо вывезли и уничтожили… Звезды перестали сыпаться с неба, но кровавая каша с удвоенной силой поползла по стране, как из того сказочного горшочка, который все варил и варил, потому что забыли слово, останавливающее его…

Все эти дни — несколько недель — Мурманцев жил в ожидании событий. Карамышев звонил снова, потом приехал в N лично и объяснил, как эти события должны будут разворачиваться и какова при этом роль Мурманцева. Инструктаж был чрезвычайно удручающим. В первый момент Мурманцев даже не поверил ушам и хотел возмутиться этической стороной дела. Генерал-лейтенант не дал ему этого сделать.

— Появилось мнение, что ваша дальнейшая работа с ребенком бессмысленна, — сказал он. — Будем говорить прямо. После того случая, когда это существо открыто проявило себя, даже назвалось по имени…

— Это ничего не доказывает, — быстро произнес Мурманцев, почти разозленный таким поворотом дела. — Деревенские кликуши не такое еще могут демонстрировать.

— Ваши отчеты кое-что доказывают. Деревенские кликуши не умеют телепатировать на радиоволнах. И способностью притягивать события, по вашей теории, тоже не обладают.

— Ваше превосходительство, это слишком расплывчатая теория.

— Поэтому, как всякая теория, она требует экспериментальной проверки. Нам нужно знать, на что еще он способен. Чего можно ждать от него. Этот ребенок — далеко не разменная фигура. Наши враги видят в нем своего будущего ферзя. Мы можем упредить их, сделать свой ход конем. О моральной стороне дела вам не следует беспокоиться. У Империи достаточно механизмов для защиты своих подданных, где бы они ни находились. Даже если эти подданные не вполне люди. Вам понятно это, господин капитан?

Мурманцеву было понятно.

Фактически только от него зависело, насколько удачным окажется этот гамбит. Теперь каждый день требовал быть начеку. Он стал брать Стефана на прогулки в город, заранее составляя маршрут. Триколор просился в компанию, но получал отказ и бежал за утешением к хозяйке, которую тоже оставляли дома. Обвешанный неприметной аппаратурой, Мурманцев знакомился с группой технического сопровождения и начинал каждого узнавать по голосу.

Это продолжалось три долгих недели. За это время Мурманцев узнал, что Моня в самом деле бежал, скрылся в неизвестном направлении. Яковлев повесился в камере, не дожидаясь приговора. Разорвал рубашку на полосы, сплел веревку и удавился. Самурайский дом развлечений снова открылся. Теперь хозяином был Югури Тайхо, который привез с Хонсю новую партию гейш. Такуро Касигаву перевели из судебно-криминалистического госпиталя в обычный сумасшедший дом. Там он встретил своего бывшего хозяина, Кисуки Хиронагу, все еще не оставлявшего попыток заявить власть над миром при помощи чисел.

В один из дней начала ноября голос в микронаушнике сообщил, что за Мурманцевым ползет по улице хвост. Очень хороший, толстый хвост. Мурманцев включил камеру заднего наблюдения, встроенную в дужку очков.

— Высокий человек с тростью, в белом свитере под кожаным плащом? — определил он через минуту.

— Он самый, — хмыкнул голос. — Нарисовался три квартала назад. Целеустремленный господин.

— Только плохо обученный. Выделяется в толпе как верстовой столб в степи.

— Может, у него роль такая. Похоже, играет иностранного туриста.

— Что-то мне подсказывает, что это и есть иностранный подданный.

— Сейчас проверим.

Мурманцев остановился возле сквера, купил у девушки-разносчицы надувную игрушку для Стефана. Шагах в пятидесяти позади человека с тростью остановил прохожий, что-то спросил. Разговор длился двадцать секунд. Через минуту Мурманцев услышал:

— Форменный иностранец. Алекс говорит, по акценту — скорее всего, урантиец, из Северной Америки. Высокомерен, как верблюд.

— Когда он успел это выяснить?

— Если спросить, как пройти к наемной бирже, на это хватит и пяти секунд.

— Вы сфотографировали его?

— И в фас, и в профиль. Снимки уже ушли на базу.

— Отлично. Если он не перешел границу каким-нибудь контрабандным путем — что вряд ли, — должен был отметиться.

— Имя наверняка будет липовым.

— Это несущественно. Даже с липовым он не невидимка. Сомневаюсь, что у него с собой несколько паспортов.

— Адекватно, — согласился голос в наушнике. — Сто против одного, что он не один.

— Двести против одного, что напарник — женщина, — подхватил Мурманцев.

— Пас. Я тоже думаю, что у них будет одна фамилия.

— Хуже всего, что они, скорее всего, изображают родителей.

— То есть — притащили с собой ребенка?

— За невредимость которого я не поручусь. Они избавятся от него, заменив нашим.

В наушнике наступило молчание.

— Это усложняет задачу, — раздалось затем.

— Надеюсь, до детоубийства не дойдет, — не очень уверенно сказал Мурманцев. — Оставят возле какого-нибудь приюта.

— Если они не перестраховщики. Четырехлетний подкидыш, говорящий по-английски, — полицейское разбирательство обеспечено. Они же знают, что спецслужбы Ру действуют достаточно быстро, чтобы их могли задержать на границе.

— Свяжитесь с координатором, — подытожил Мурманцев. — Я возвращаюсь домой. К вечеру мне нужна вся информация об этом человеке.

Надувная игрушка одиноко плавала в луже. Стефана она не заинтересовала. Зато его заинтересовало содержимое урны для мусора. Он выудил оттуда старый дырявый башмак и, держа за шнурок, поднес почти к самому лицу, не то рассматривая, не то увлеченно обнюхивая. Мурманцев рассерженно шлепнул его по руке, ботинок упал на землю. Стефан зло зашипел, попытался вырваться, упираясь ногами и оглядываясь на башмак. Мурманцев силой поволок его прочь.

— Дома получишь какие-нибудь штиблеты, — пообещал он. — А на улице ты уж меня не позорь, будь добр.

Он протащил ребенка мимо человека с тростью. Иностранный подданный сделал вид, что улыбается детской непосредственности. Потом камера заднего наблюдения показала, как гражданин турист внезапно изменил маршрут и повернул в обратную сторону, двинувшись за Мурманцевым и Стефаном.

За полквартала от их дома он исчез.

Через пару часов Мурманцев получил информацию.

— Рэндольф Коулмен, тридцать один год, гражданин Соединенных Штатов Урантии. По легенде — живет в Нью-Хайфе, женат, имеет сына четырех лет, цель приезда — туризм. Кроме того, сообщил, что его прадедушка, который был летчиком, погиб во время Великой войны на территории Ру. Господин Коулмен хотел почтить своим визитом память дедушки. Не исключено, что не соврал.

— Не исключено. Но к делу это не относится, даже если бы тут погибли все его дедушки и бабушки. Что там насчет жены и сына, по легенде которые?

— Как ни странно, приехали с ним.

— Да уж, очень странно.

— Правда, фамилия у нее все-таки другая. Кейт Янг. Я вообще-то слышал, их феминистки добились запрета на то, чтобы муж давал жене свою фамилию.

— А разве их феминистки выходят замуж?

— Ну-у, они скорей выходят друг за дружку. А мужние фамилии запретили брать нефеминисткам. Свободная страна. Извращенцам можно все. Нормальным нельзя ничего.

— Ладно, философию в сторону, — посерьезнел Мурманцев. — Что еще по этой парочке?

— Прибыли неделю назад прямым рейсом на Москву из Урантийской Палестины. Виза на месяц. Четыре дня назад с экскурсией по Золотому Кольцу приехали в N. Поселились в отеле «Империал», номер шестьсот тринадцать, полулюкс. Оплата посуточная. Пока все.

— Хорошо. Что сказал координатор?

— Координатор сказал: «Будем работать».

— Работайте. Нужно нащупать их пути отступления. Желательно до того, как они ими воспользуются.

— Не волнуйтесь, господин капитан. Нащупаем. Подстрахуем. Убережем. На то мы и группа сопровождения.

— Полагаю, они не станут ждать месяц, пока истечет срок визы. Так?

— Они же туристы. Долго на одном месте — выглядит подозрительно. Значит, будут стараться.

— Мое предложение согласовано? Насчет птичьего рынка?

— Координатору не нравятся кое-какие детали. Встречное предложение — «Благотворительный базар» или «Пассаж».

Мурманцев подумал.

— «Пассаж».

— Я тоже так считаю. Да, еще. Завтра с утра к вам подъедет человек с докторским чемоданчиком. Вообще-то он и есть доктор. По аппаратуре. Он поставит ребенку метку.

— Маяк? Это бессмысленно. Они сразу обнаружат его.

— Это особенный маяк. Его изобрел наш волшебный доктор Айболит. Вживляется под кожу, а сигнал фиксирует исключительно Айболитов пеленгатор, ничем другим его не возьмешь. К тому же совмещен с «ухом».

— Ну, если вы так уверены в вашем волшебнике…

— Завтра он вас сам уверит, будьте спокойны.

— До связи, — попрощался Мурманцев.

Доктор Айболит пожаловал со своим чемоданчиком еще до завтрака и даже до рассвета. Он был в потертом костюмчике, в очках, имел пышные седые усы и веселые глаза. Мурманцев внимательно и с сомнением наблюдал, как была проведена операция: местный наркоз, имплантатор микродатчиков, едва заметная ранка на предплечье ребенка, с внутренней стороны руки.

— Вижу у вас на лице скепсис, — поделился доктор наблюдением. — Вы не верите в чудеса технологий?

— Отчего же, верю. Даже знаком с одним… чудоизобретателем. — Он пропустил слово «монахом».

— Хотите сказать, он шарлатан? — весело спросил доктор, укладывая свои инструменты в саквояж.

— Отнюдь. Но даже церковь рекомендует любое чудо подвергать трезвому сомнению.

— Вот это правильно.

Айболит достал из саквояжа плоскую коробочку, похожую на телефон, и вручил Мурманцеву.

— Подвергайте. Это пеленгатор. Включите и закодируйте доступ пятизначной комбинацией… Теперь никто, кроме вас, не сможет им пользоваться.

И доктор бодро умаршировал прочь.

В этот день Мурманцев провел генеральную репетицию в «Благотворительном базаре». Чтобы не вызвать подозрение, взял с собой жену. А за ней увязался и неуемный Триколор, хотя в здание «Базара» его все равно не пустили, и он просидел два часа на привязи в компании еще двух благородно-молчаливых псов.

«Благотворительный базар» был очень дорогим и очень большим четырехэтажным универсальным магазином. Каждый, кто что-либо покупал здесь, знал — треть заплаченных денег идет на благотворительные цели. Чрезвычайно удобно для тех, кто хочет быть милосердным, но не знает как.

«Хвост» тоже был там. Мурманцеву он не показывался, обо всех его телодвижениях сообщал голос в наушнике. Стаси не отпускала от себя Стефана, даже когда примеряла шубу из меха арктической лисицы.

Шубу они так и не купили. Зато господин Коулмен приобрел в отделе сувениров модель американского бомбардировщика времен Великой войны. Того самого, который в двух экземплярах упал на старую Японию вместе с грузом — атомными бомбами. Цена модельки была запредельной, вероятно, похвальные чувства к дедушке-летчику действительно имели место.

Вечером Мурманцев разговаривал с координатором операции, главой группы технической поддержки — как это скромно называлось. На послезавтра была назначена первая проба.

— Мы выяснили, что женщина обзванивала все частные аэропорты губернии.

— Почему частные? Там слабее контроль?

— Нет. Просто в имперских авиалиниях нет прямого рейса до Палестины из N-ской губернии. Только с пересадкой. Их это, очевидно, не устраивает. С американскими штатами у нашего региона тоже нет прямого авиасообщения. Поэтому они будут возвращаться в урантийскую Палестину, через Тель-Авив.

— Так что, нашла она прямой рейс?

— Имеется такой. Частная компания «Эммаус», специализируется на организации паломничеств на Святую Землю. Госпожа Янг забронировала три места с правом срочного выкупа брони на любой рейс в течение трех недель. Аэропорт в восьмидесяти километрах от N, под Ковровом. Для вас место уже забронировано на тех же условиях.

— А про грим вы не забыли?

— Найдете в машине. Сами справитесь или дать гримера?

— Не надо, я сам.

— Удачной охоты, господин капитан.

— Удачной работы, господин координатор.

В «Пассаж» они отправились вдвоем — Мурманцев и Стефан. Путь был выбран окольный, прогулочный, поэтому добрались до торгового «городка» не скоро. «Пассаж» по размаху превосходил даже «Благотворительный базар». Он состоял из нескольких корпусов, соединенных галереями, в которых можно было заблудиться, как в лабиринте.

Стефана Мурманцев сразу отвел на детскую площадку, сдав на попечение клоуна с зелеными волосами. Там резвилось еще с десяток малышей разных лет, и клоун заверил «папашу», что его отпрыск будет под очень надежным присмотром.

— Не сомневаюсь, — сказал Мурманцев. Голос клоуна был ему хорошо знаком — не раз звучал в наушнике за последние несколько недель.

Площадка располагалась на втором этаже. Мурманцев поднялся на третий, в секцию готовой мужской одежды. Пробыл там с полчаса. Нервное напряжение разрядилось с одним-единственным словом, раздавшимся в наушнике:

— Есть!

Мурманцев на миг расслабился и только теперь почувствовал, как свело долгим ожиданием мышцы шеи. Он торопливо вышел из секции и направился к эскалатору.

— Спокойнее, — посоветовал голос в наушнике. — Мы ведем его. Вам не нужно спешить.

— Где он?

— Выходит из бокового портика, на Качаловскую. Там у него арендованная машина, синий «Кавказ»-семерка.

— Как ведет себя ребенок?

— Нормально. По-моему, ему все равно, кто его тащит и куда.

Мурманцев спустился на первый этаж, к главному входу.

— До «Империала» ему ехать десять минут… Он звонит напарнице… Сообщает…Будет ждать ее у входа в отель.

Мурманцев вышел на улицу, к нему тотчас подкатил фургончик — белая «Нева». Он забрался в салон. Машина неспешно тронулась с места.

— Гримерная коробка на сиденье перед вами, — сказал водитель.

Мурманцев открыл коробку и принялся за работу.

Через пятнадцать минут из водительского зеркала на него глянул потасканный жизнью соломенный блондин с мешками под глазами и пошлыми донжуанскими усиками.

— На кого я похож?

— На дружка провинциальных актерок, — хмыкнул водитель. — Переодевайтесь.

Мурманцев вытащил из большого пакета с одеждой брюки спортивного покроя, свитер, тонкую куртку с подогревом — все неброского цвета.

Водитель остановил машину и повернулся к пассажиру.

— Снимок для паспорта.

Неяркая вспышка, и они снова едут. Фото Мурманцева в новом обличье ушло на мобильную базу операции, где ему уже готовят документы.

— Они направляются в аэропорт, — раздалось одновременно и в наушнике Мурманцев и по рации водителя. — Рейс на Тель-Авив номер тридцать два бэ в шестнадцать сорок. Три места в первом классе. Господин капитан, вы тоже летите первым классом. Мы уже связались с тель-авивским отделом. В тамошнем аэропорту к вам подойдет человек и передаст необходимое снаряжение.

— Я понял.

— Оба малыша едут с ними. От одного они решили избавиться по дороге, предположительно в зоне лесополосы, между пятьдесят первым и пятьдесят третьим километром. Другого такого удобного места на трассе нет. «Грибники» скоро будут на месте.

— Где вы сейчас?

— Следуем за ними на выезде из города. Будем ждать вас на пятнадцатом километре. Конец связи.

Мурманцев порылся в карманах своей одежды, сваленной в кучу, достал пеленгатор доктора Айболита и телефон. Подслушивать разговоры похитителей ему сейчас совсем не хотелось — этим занимались другие. А хотелось ему совсем иного — услышать милый голос, сказать несколько нежных слов. Он позвонил домой.

— Родная моя…

Водитель включил музыку.

На пятнадцатом километре они остановились на минуту. Мурманцеву вручили паспорт на имя Алексея Федоровича Морозова, двадцати восьми лет, неженатого, загранпаспорт с фальшивой визой урантийского консульства, кредитную урантийскую карту и маленькую туристическую сумку с обычными вещами путешественника. Он снял с себя всю переговорную аппаратуру.

Похитители ехали впереди, опережая их на десять километров. Мурманцев рассеянно смотрел в окно, на встречные машины и столбы, отмеряющие расстояние.

На сорок втором километре снова заработала рация. Немного возбужденный голос сообщил:

— Работаем план «а». Женщина и ребенок номер один направились в лес. Один из «грибников» вышел на них.

Водитель фургона сбавил скорость. Через пять минут они проехали мимо неприметной серой «Альвы», припаркованной у обочины. Мурманцев переместился к окну с правой стороны, но ничего и никого не увидел.

— Женщина вернулась к машине одна, — проинформировал тот же голос. — «Грибник» сообщил, что с ребенком все в порядке, только похоже, чем-то одурманен. Она просто оставила его в лесу. Конец связи.

Мурманцев выдохнул.

— Вот гуманоиды, — покачал головой водитель.

Еще полчаса езды, и фургон въехал на стоянку частного аэропорта компании с библейским названием «Эммаус». Мурманцев направился к кассам, просунул в окошко фальшивый паспорт. Билет был уже оплачен. Посадка на самолет через сорок минут.

Эти сорок минут он провел в кресле, за несколько рядов от урантийских агентов, похитивших ребенка. Мужчина и женщина изображали дружное семейство и нежную заботу о малыше, который, по своему обычаю, не обращал на окружающих никакого внимания. При себе у них были два больших чемодана и сумка. Они ничем не отличались от остальных пассажиров, собиравшихся в зале ожидания.

Мурманцев наконец включил прослушку. Коулмен и Янг говорили по-английски — ничего существенного. Потом он услышал, как женщина пытается по-русски узнать у Стефана, хочет ли он есть. Разумеется, она ничего не добилась.

— Что ты спрашиваешь, — немного раздраженно сказал мужчина, — просто дай ему что-нибудь в руки и пусть ест, если хочет.

— Странный мальчишка. Никогда не видела таких детей.

— А много ты вообще видела детей? Конечно, он странный. Если б не был странным, мы бы ему тут сопли не утирали. — Он говорил недовольным голосом, но со стороны казалось, что супруги воркуют над своим малышом.

Женщина протянула ребенку крендель. Стефан равнодушно проигнорировал подношение.

— Не берет. А если он в самолете начнет от голода орать по-русски?

— Не начнет. Он же немой, не видишь? Успокойся в конце концов и его тоже оставь в покое. Через десять минут посадка.

— Я все-таки дам ему снотворное. Меньше проблем будет.

— Все проблемы только у тебя в голове. Квохчешь над ним как курица.

— Я выполняю задание, Рэнди, — процедила женщина. — Этот ребенок нужен Мозесу, значит, он нужен бен Шарафу. Это значит мы должны пылинки с него сдувать. Ты меня понял, Рэнди?

— О’кей, о’кей. Я тебя понял. Не надо шума.

Женщина взяла за руку Стефана и повела в уборную.

Мурманцев поразмыслил над услышанным. Бен Шараф — это имя было ему знакомо. Оно принадлежало одному из лидеров поттерманов, авторитетному престарелому члену кнессета, непримиримому противнику маглаудов, которого лет восемь назад объявили машиахом-мессией. Потом эти слухи как-то сами собой зачахли. Мозес — очевидно, кто-то из его ближайшего окружения. В сущности, и без того было ясно, что за похищением стоят высокие чины крайнего, радикального крыла поттерманов. На том и строился расчет. Столкнуть лбами две эти урантийские силы в преддверии выборов мельхиседека. Маглауды очень не любят разговоров о машиахе. И им не понравится, что поттерманы проворачивают у них за спиной свои темные дела, устраивая международный скандал с похищением детей из государства, с которым у Урантии и без того отнюдь не теплые отношения. А Ру была намерена раздуть страшный скандал — и дать тем самым козырь в руки маглаудов на предстоящих выборах. Весь замысел держался на одном-единственном человеке — капитане Мурманцеве.

Женщина с ребенком вернулась, и тут же объявили посадку на рейс. Мурманцев шел на контроль позади них. Его место в салоне было в самом конце, и он не мог видеть ведомых. Стюард попросил пассажиров отключить телефоны и другую имеющуюся аппаратуру. Перед тем как снять прослушку, Мурманцев успел еще поймать приглушенный диалог:

— Почему он не засыпает? — спрашивала удивленно женщина.

— А сколько ты ему дала?

— Детскую дозу.

— Надо было взрослую.

— А Мозесу мы бы тогда труп передали?

— Я же сказал — успокойся. Получит Мозес щенка, целым и невредимым. И пусть сам с ним разбирается.

В аэропорту Тель-Авива самолет приземлился в семнадцать сорок пять по местному времени, отстающему от московского на час. Стюард предупредил, что за бортом сейчас двадцать восемь градусов тепла и что паломников после прохождения контроля ждут комфортабельные автобусы. Мурманцев снова включил прослушку. Его интересовали планы похитителей.

Куртку и свитер он запихнул в сумку-рюкзак. Как выяснилось, попасть из мокрого стылого ноября в суховейную жару было не слишком-то приятно.

Офицер на контроле, просмотрев его паспорт, сказал:

— Господин Морозов, подойдите, пожалуйста, к пятой стойке. Вас ждут там.

— Спасибо.

От стойки к нему уже шел человек, в рубашке с коротким рукавом. Он нес маленький чемоданчик.

— Добро пожаловать, господин Морозов. Нас предупредили о вашем визите и попросили кое-что передать.

— Благодарю.

Мурманцев принял чемоданчик.

— И ключи от машины. Я провожу вас.

Он провел Мурманцев через холл аэропорта к стеклянным дверям выхода. Машина стояла в сотне метров — стального цвета, с изящными текучими очертаниями.

— Скорее всего, мне придется пересечь границу, — предупредил Мурманцев.

— Ничего страшного. Машина оформлена в аренду с правом перехода границы. Пошлем запрос в урантийскую полицию, они вернут, у нас с ними договоренность. В бардачке вы найдете карту Палестины. И вот мои координаты — на всякий случай.

Он протянул карточку. Мурманцев взял.

— Спасибо. Надеюсь, не понадобится.

— Всего хорошего. — Офицер повернулся и пошел обратно в здание аэропорта.

Мурманцев сел в машину и стал ждать. Урантийские агенты только что получили багаж, нагрузили им носильщика и теперь направлялись к выходу. Мурманцев не сомневался, что они избавятся от чемоданов при первой возможности. Но оставить их в аэропорту было бы против правил конспирации. Их могли задержать на границе, чтобы выяснить, для чего они «подарили» свой багаж иностранному государству.

Теперь он их видел. Мужчина закончил говорить по телефону. Через несколько минут возле них остановилась желтая машина службы автопроката. Водитель вышел, быстро оформил аренду и передал Коулмену ключи. Чемоданы были уложены в багажник, и «семейство» тронулось в путь.

Мурманцев поехал за ними, отставая на полсотни метров. Правой рукой он отстегнул замки переданного ему чемоданчика. Внутри лежал аннигилятор с двумя запасными батареями и маскировочный гипнопояс. Выбор оружия сначала удивил его, но потом он понял — он не должен оставлять следов. Аннигилятор, распыляющий материю, — идеальное для этого средство.

Пояс он надел сразу, работая одной рукой. Теперь чтобы активировать его, достаточно провести пальцем под застежкой. Аннигилятор он переложил в бардачок, чемоданчик забросил на заднее сиденье. Потом открыл карту и сверился с дорогой. Машина с урантийскими агентами выехала на автостраду до Аскалона и Газы. Через семьдесят километров — полчаса езды — была государственная граница Ру.

Палестина вошла в состав Империи после Великой войны, в конце пятидесятых годов прошлого века. Тогда же в результате нескольких международных конференций был перекроен и остальной мир. Почти всю планету поделили между собой Ру, Американские Штаты Урантии и азиатские Королевства. Уль-У в те годы представляли «индонезийские тигры» — Сингапур, Таиланд, Филиппины — и шейх Саудовской Аравии, укравший у Урантии сразу после войны секрет атомной бомбы и очень этим гордившийся. Урантия претендовала на всю территорию Палестины. Но в Штатах в это время случились внутренние пертурбации. Государственное кормило взяли в свои руки последователи религиозно-политического проповедника Гудвина Поттера, и первое время держались они наверху непрочно. В итоге Урантии пришлось удовлетвориться кусочком палестинской территории, прилегающим к Газе. Имперская дипломатия не могла упустить шанс объявить протекторат над Святой Землей, и она его не упустила. Позже Урантия прирезала к своему кусочку всю Северную Африку, выторговав ее у Соединенных Королевств Уль-У.

Коулмен и его напарница молчали почти всю дорогу. У приграничного поста собралась короткая очередь из машин. Два офицера проверяли документы, заглядывали внутрь, иногда предлагали выйти и открыть багажник.

Очередь продвигалась споро, но урантийские «туристы» вызвали у пограничников неясные сомнения. Один из офицеров долго листал паспорта, потом попросил выйти.

— Отдыхали у нас, значит? Достопримечательности осматривали? Так-так. Ну и — понравилась Империя-матушка?

— О, ес, ес, — закивал Коулмен, широко улыбаясь. — Вери интерест стран. Мой грэнни… дед у шка погиб на войне в Сибир… Мы ездил уважать его память.

— Срок вашей визы не истек, у вас осталось больше двух недель. Какие-то проблемы?

— Ес, проблем. Нам так жал покидать ваш стран. Мой мать, она попал в хоспитал. Плохо сердце. Мы должен вернуться.

— Понимаю, сочувствую.

— Откройте, пожалуйста, багажник, — попросил второй офицер.

Его товарищ заглянул в салон машины.

— Привет, — сказал он Стефану. — Вотс е нэйм, бэби?

— Энтони. Его зовут Энтони, мистер офисер. Наш сын, — гордо произнес Коулмен и показал на паспорта. — Там все есть. Документ на ребенок.

— Чемоданы тоже откройте.

Откуда- то приплыл протяжный колокольный звон. Мурманцев выглянул в окошко. Далеко на холме в густой зелени стоял белокаменный монастырек.

— Сын, значит, — продолжал офицер, буднично перекрестившись на монастырек. — Так-так. Вонт ю э свит, бэби?… Он у вас что, глухой?

— О, ноу, ноу. Он немножко есть… вундеркинд… очень особенный малчик. И немножко устал. Дорога, жарко, мистер офисер.

— Вундеркинд, значит. Странный какой-то.

Он вернул документы Коулмену.

— Проезжайте.

Следующим подрулил Мурманцев. Протягивая в окно паспорт, он коснулся рукой пояса, активировав его на четверть мощности. Гипноизлучатель начал действовать мгновенно, превратив Мурманцева в совершенно неинтересный для пограничников, малоприметный объект. Офицер лишь пролистнул документ и махнул рукой:

— Проезжайте.

То же повторилось на урантийской стороне границы.

Впереди, в нескольких километрах виднелись окраины какого-то городка. Мурманцев достал из рюкзака бутылку воды, сделал пару глотков. Молчание в машине похитителей нарушил женский голос, презрительно фыркнувший:

— Святоши!

— Кто?

— Русские. Служители божьи! Смотреть тошно. Черт возьми, как же я рада, что мы оттуда наконец убрались.

Мужчина долго не отвечал.

Машина уже въехала в городок, дремотный, приземистый, без этих скребущих небо многоэтажных каменных коробок, обожаемых урантийцами. Частные дома с лужайками, тенистые тротуары, загорелые женщины в шортах, чуть-чуть прикрывающих ягодицы, много жирных, обливающихся потом людей. И всюду — пластиковые бутылки: на рекламных щитах, в руках, в детских рюкзачках, на скамейках, в колясках с младенцами, в урнах.

— Эти ничем не лучше, — наконец сказал Коулмен, подразумевая, очевидно, соотечественников. — Ты сама-то чему служишь?

— Я служу себе и своему банковскому счету, — отрезала женщина. — А что, возможны варианты, Рэнди?

— Возможны. — В ответе слышалась усмешка. И снова молчание.

— Ну? — не выдержала она.

— Ненавижу русских, — мрачно, с ожесточением заговорил Коулмен. — Русские — ошибка природы. Их не должно быть. Но они почему-то есть. Всюду суют свой нос. И все им удается. Все само плывет им в руки. Почти половина суши под ними. Почему? Какая у них сила? Под их постными добродетельными физиономиями — железобетон. Поэтому они хорошие враги. Такие, которых можно уважать. В отличие от этого пластикового быдла, — снова выпад в адрес соотечественников, — чуть взгреть — и уже плывет.

— Но ты работаешь не на быдло, Рэнди. Не на гоев. — В последнем слове была жесткая улыбка. — А на избранный народ. На «собирателей искр».

— Я сам гой. Как и ты. Мы оба — «пустые скорлупки» для этих фанатиков-каббалистов.

Через минуту разговор продолжился.

— Мой прадед был католик, — вдруг сказал Коулмен.

— Кто? — удивилась она явно незнакомому слову.

— Католик, — повторил он. — Когда еще были католики. Они верили в Бога. Их вера была похожа на религию русских. Только оказалась слабее.

— Что из того, кем был твой прадед сто лет назад? — равнодушно бросила напарница.

— Он был летчик, — упрямо продолжал Коулмен. — Воевал в последней войне.

— А, так это его «мы ездил уважать память»? — Последние четыре слова она насмешливо процитировала по-русски с сильным акцентом.

— Нет. Он не погиб на войне. Он умер в приюте для стариков при католической общине. От него кое-что осталось. Книги. Я читал их. — Он помолчал. — Тот, кого ждут наши с тобой работодатели, придет и возьмет мир. Но ему поклонятся все. Понимаешь — все. И избранный народ тоже. Они не станут царями мира. Зверь сочтет всех, поголовно.

— Зверь? — Пауза, затем неуверенное: — Он не похож на зверя.

Она говорит о ребенке, догадался Мурманцев.

— Ты правда думаешь, что он…

— Может, и нет, — отрывисто произнес Коулмен. — А думать нам не положено по штату. За нас думают наши хозяева. Он им понадобился — мы его доставили, в целости и сохранности. Дальше не наше дело.

— Но ты же не веришь в эти сказки для идиотов, в эти бредни?

Его голос стал другим, напряженным:

— Чем отличаются овощи на грядке от садовника, знаешь?

— У них нет выбора, — хмыкнула Кейт Янг и резюмировала: — Грядка — это тоталитаризм.

Рассмеялась собственной шутке.

— Выбор — идеологическая пропаганда, — процедил он презрительно. — «Собиратели искр» отлично знают, что нет никакого свободного выбора. И еще лучше знают, что «пустые скорлупки» не купятся ни на что другое, кроме этого самого свободного выбора. Гои глупы, бездарны и жадны. Их легко держать в упряжке, помахивая перед носом «выбором».

— Свободу изобрели не евреи, — угрюмо-оскорбленно отозвалась женщина.

— Если я скажу тебе, кто ее изобрел, ты удивишься.

— Ну?

— Христос.

— Русский бог? — Она фыркнула. — Чушь. Всем известно, что русские ненавидят свободу, она рабы по природе.

— У каждого свои представления о свободе. У них — свои. Только это не имеет значения.

— Почему?

— Овощи на грядке думают, что садовник приставлен к ним для их хорошего самочувствия. Но они не знают об овощном супе. А садовник знает. Этим они и отличаются.

Женщина обдумала его слова и сказала, не без издевки:

— Тогда почему бы тебе не прикончить этого щенка? Он вырастет большим и страшным садовником. У-у!

Мурманцев представил, как она изобразила «козу».

— Если это он, — ответил Коулмен, — то скорее он тебя прикончит, чем ты его.

— Ты боишься. Ты просто слабак. Брюзга. Боишься смотреть в будущее. А я вот не боюсь. И плевать мне и на избранный народ, и на всех его мессий вместе взятых.

— Да. Ты любишь деньги. Поэтому ты боишься только одного — потерять их. Тогда ты сама для себя будешь никем.

— Да пошел ты. Ты-то чем лучше? Лижешь жопы избранным, как и я. Значит, все-таки надеешься на подачки.

— Это так, — серьезно ответил он. — Надеюсь. Есть разница — если тебя, сорвав с грядки, сожрут сразу — или сначала будут резать на куски, а потом долго-долго варить в кипятке. Я намерен попасть в первую категорию.

— Ты псих, — зло сказала женщина.

Чуть погодя он подвел итог:

— Только псих может заниматься кражей и доставкой мессий для фанатиков.

Время приближалось к восьми часам вечера. Вдоль дороги уже зажглись фонари. Городок они миновали, и теперь ехали по пустынной местности со скучным голым пейзажем. Мурманцев держался за длинным грузовым фургоном, который надежно укрывал его от ведомых.

Беспокоило одно: похитители до сих пор не поделились с ним своими дальнейшими планами. А если они намерены ехать всю ночь, подменяя друг друга за рулем? Ему в этом случае напарник тоже пригодился бы.

На дорожном щите значилось, что до Газы восемь километров. Канареечная машина похитителей свернула на объездной путь в пяти километрах от города.

— Кто будет встречать? — спросила Кейт Янг.

— Не знаю. Может, сам.

— Секретарь Мозес-Леви? — не поверила она. — Старикан оторвет свою тощую задницу от любимого кресла?

— Почему бы и нет.

— Долго еще ехать? У меня скоро пузырь лопнет.

— Потерпишь.

Минуту спустя:

— Не хочу здесь оставаться. Терпеть не могу Африку.

— Это еще не Африка.

— Какая разница. Попроси старикана, или кто там будет, подвезти нас до Ньюика.

— Сама попроси. Ты что, маленькая?

— Ну и попрошу, — обозлилась она. — Учитель нашелся.

В небе низко прогудел самолет, набирая скорость и высоту. Где-то рядом находился аэропорт. Цель автопробега вырисовывалась достаточно определенно. Мурманцев вытащил из бардачка оружие, надел кобуру. От напряжения и нетерпения покалывало в кончиках пальцев.

Аэропорт, расцвеченный ночными огнями, был небольшим, скорее всего, частным, но автостоянка оказалась забита полностью. Коулмен и Янг оставили машину у въезда. Мурманцев припарковался еще на дороге. Активировал на полную мощность гипнопояс, подхватил рюкзак и двинулся вслед за ними.

Урантийские агенты направились прямиком к ангарам для самолетов, метрах в трехстах от здания аэропорта. Женщина вела за руку Стефана. Коулмен предупредил кого-то по телефону о том, что они идут.

Все произошло очень быстро и просто. В ангаре открылся проем.

— Вас ждут. Идите за мной.

Человек в одежде механика повел прибывших вглубь огромного помещения. Мурманцев проскочил мимо автоматически закрывающейся двери. Свет внутри был тускл, горело совсем немного ламп. Шаги гулко отдавались от стен. Они миновали несколько секций, некоторые пустовали, в других в полутьме стояли мощные пассажирские «Хоки» и круглобокие грузовые «Игглз». Наконец «механик» привел их к секции, в которой обнаружилось нечто не совсем обычное для подобного аэропорта. «Грифон», немного уменьшенная копия личного борта урантийского мельхиседека, похожий на хищную птицу, угрожающе наклонившую голову с массивным клювом.

Коулмен присвистнул.

— Кто же прилетел на этой птичке? — тихо пробормотал он.

Из открытого люка в брюхе самолета спускался раскладной широкий трап.

— Вас ждут, — повторил «механик». — Поднимайтесь.

Коулмен пошел первым. За ним его напарница, тянущая за руку ребенка. Стефан медленно, но старательно карабкался по ступенькам.

Наверху их встречал невысокий человек в черных брюках и желтом пиджаке — слуга. Лицо с невыразительными монголоидными чертами хранило совершенное равнодушие. Только когда лестница начала втягиваться и что-то промелькнуло у него перед глазами, вызвав быстрое движение воздуха, он отшатнулся и вытаращился, глядя в пустоту. Потом, очевидно, решил, что ему примерещилось, закрыл люк и побежал догонять гостей.

Они недалеко ушли. Коридор, начинавшийся от входа, был долог и наводил на мысли о лабиринтах. Стенки отделаны панелями светлого дерева, пол покрыт мягким ковром с длинным ворсом. В этом коридоре не было ни единой двери. Слуга прошел вперед и повел гостей.

Скоро коридор начал плавно изгибаться и расширяться и в конце концов превратился в большую круглую комнату. Метаморфоза немного сбивала с толку, двое агентов невольно остановились и принялись озираться. Комната не имела окон, зато здесь стояла уютная мебель: кресла, два дивана, шкафчики, столик, этажерка с какими-то безделушками. С потолка лился приятный мягкий свет.

— Оставайтесь здесь, — проговорил слуга и исчез в другом ответвлении коридора.

Стефан вырвал руку из ладони женщины и потопал к безделушкам.

— У меня такое чувство, что за нами наблюдают, — сказала Янг.

Коулмен пожал плечами.

— Расслабься. На таком уровне это обычная вещь. Если сделаешь ненужное движение, тебя в момент уложат — или с иглой парализатора в шее, или с пулей в черепе.

— Спасибо, успокоил.

Она села на диван, откинулась на спинку, потянулась.

— Брр. Устала. Ну и денек выдался. Между прочим, есть тут где-нибудь сортир?

Коулмен не успел ответить. С мягким гулом заработали двигатели, по корпусу самолета прошла вибрация. Агенты посмотрели друг на друга.

— Мы что, взлетаем?

— Похоже на то.

— Рэнди, ты просек, что это значит? — чуть не взвизгнула от восторга Кейт. — Мы летим в Америку в этом роскошном катафалке, через три часа будем в Ньюике! Это значит, что мы отлично выполнили задание, и нас теперь озолотят. Мы будем знаться со всякими шишками, купаться в деньгах и почете. С помощью этого мальчишки мы станем людьми, а не паршивыми гоями!

— Остынь, Кейт, — бросил Коулмен. — В Ньюик везут не нас, а мальчишку. Мы просто сопровождаем его. Мы такое же быдло, как и этот. — Он махнул на дверь, за которой скрылся слуга. — Счет тебе пополнят, а на остальное рот не раскрывай, все равно не дождешься.

Она нахмурилась.

— Да пошел ты, Коулмен. Умеешь весь кайф поломать…

Она внезапно замолчала и уставилась куда-то мимо напарника. Он оглянулся.

Там стоял мужчина в черном костюме, темноволосый с проседью, с почти сросшимися бровями, короткой бородой и долгим носом. Взгляд был остер и почти колюч. Длинный узкий лапсердак немного не доходил до колен.

— Секретарь Мозес-Леви, — медленно, с запинкой произнес Коулмен. — Мы привезли ребенка, сэр.

— Благодарю за хорошую работу, — сухо ответил тот, мельком глянув на мальчика, который свалил все безделушки с этажерки в кучу и теперь любовался ими. — Ребенок здоров?

— Здоровее не бывает, — с притворной бодростью доложил Коулмен. — Вынослив как взрослый. Ни разу не хныкал, не просил есть и даже не спал.

— Он и не должен просить и хныкать, — сказал Мозес таким тоном, что Коулмен понял: лучше бы ему было подавиться собственными словами. Но Мозес уже поменял тему: — Вы поступаете в мое распоряжение. Будете сопровождать меня. Приказы выполнять беспрекословно. Слуга проводит вас в ваши комнаты. С этого момента мальчик уже не ваша забота. По салону самолета бесцельно не ходить. Пока вы свободны.

Он надавил кнопку в стене, и позади него молча возник монголоидный слуга. Мозес направился к ребенку, больше не обращая внимания на агентов. Хмуро переглянувшись, они двинулись за слугой.

Мозес остановился посередине круглой комнаты и повел головой, оглядываясь. Что-то ему не понравилось, вызвав настороженность. Но он отогнал странное ощущение и подошел к Стефану. Внезапно мальчик повернулся, уставив глаза на ноги взрослого. Мозес замер, потом поднял руку и осторожно положил ладонь на голову ребенка.

— Ты будешь велик, — вдруг охрипнув, произнес он. — Я чувствую твое будущее уже сейчас. Наше будущее.

Он медленно убрал руку.

— Мы летим туда, где ты будешь посвящен. Нам посвящен. Как было обетовано. Да исполнятся сроки.

Мозес коснулся лица ребенка и поднял его подбородок, посмотрел ему в глаза.

— Ты молчишь. У тебя не детский разум. Ты мудрее кого бы то ни было на земле. Мудрее и могущественнее. Тебе не нужна забота нянек. Я велю принести еду, если захочешь есть, сможешь утолить голод.

С этими словами Мозес вышел из круглой комнаты, закрыв дверь. Стефан забрался в кресло.

Вскоре пришел слуга с тележкой и сгрузил на столик фрукты, печенье, рогалики, нарезанный сыр, конфеты, вазочку с вареньем, стаканы и апельсиновый сок в легком кувшинчике. Так же молча он удалился.

Стефан слез с кресла и потопал к столу. На нем до сих пор были осенние ботинки и теплый свитер. Он сосредоточенно изучил продуктовый ассортимент, взял вазочку с вареньем и перевернул ее над полом, укрытым голубым ковром. Образовавшуюся густую бордовую лужицу размазал по ворсу ногой. И с увлечением стал кидать в нее ломтики сыра. Потом высыпал туда же рогалики. Шоколадные конфеты он сначала терпеливо освободил от оберток, а затем принялся давить их по одной ботинком на ковре. В его действиях была своя логика и методичность. Он не просто устряпывал пол — он рисовал. В скором времени в голубой траве расцвели коричневые шоколадные цветы, между ними проросли бутончики раздавленных виноградин, ползали жирные рогаликовые гусеницы и летали квадратные желтые бабочки из сыра. Напоследок Стефан пустил обильный апельсиновый дождик, опрокинув кувшин. И даже не полюбовавшись на картину, снова забрался в кресло. Замер в позе царственного ребенка на троне.

«Грифон» летел всю ночь и совершил посадку в шесть часов утра по палестинскому времени. Коулмен и Янг встретились в коридоре.

— Где мы, черт возьми, Рэнди? Что это за дыра? Где Ньюик?

— Я видел в иллюминаторе то же, что и ты, — огрызнулся Коулмен. — Чертова пустыня, здоровенные горы. Похоже на край света.

Они посмотрели друг другу в глаза. И простая метафора перестала быть метафорой.

— Ч-черт! Не может быть! Что нам тут делать?!

— Нам-то нечего. А вот ему…

Появился давешний монголоидный слуга, одетый по-походному.

— Хозяин велел вам поторопиться.

— Провались он в ад, твой хозяин, — тихо пробормотала Кейт и пошла за слугой.

Из оружия у нее при себе было только холодное — узкий и недлинный трехгранный стилет, который она носила в рукаве. Поэтому Кейт немного нервничала. У Коулмена в подошве ботинка спрятан миниатюрный пистолет, но если придется отбиваться от каннибалов, которые, по слухам, живут на Краю Земли, эта игрушка мало поможет. Оставалось лишь уповать на предусмотрительность Мозеса, на то, что секретарь бен Шарафа прихватил с собой достаточно охраны. Хотя до сих пор ни они не видели на борту никого, кроме самого Мозеса и его равнодушного слуги.

Они спустились по трапу на голую каменистую землю пустыни. Солнце стояло в зените — в этих краях был сейчас полдень или чуть больше. Температура — градусов семнадцать тепла.

— Австралия, — определил Коулмен, хмуро оглядываясь.

— Да, Австралия, — подтвердил Мозес.

Одет он был все в тот же черный костюм. Только наметанный глаз женщины или портного мог определить, что это другой костюм — немного иного покроя, более свободный. Лапсердак походил скорее на короткое пальто.

— Вы идете с нами, — сказал Мозес.

Ребенок стоял рядом с ним и неспокойно притопывал на месте, вертелся.

— Могу я спросить, мистер Мозес, — куда мы идем? — со сдержанной вежливостью поинтересовался Коулмен.

— Туда. — Мозес кивнул в сторону начинавшихся совсем рядом, в паре километров, гор. Длинные, понижающиеся к северу отроги протянулись далеко по обе стороны от самолета.

— Это суицид! — громко и взволнованно сказала Кейт.

— Делайте что вам велят, — спокойно и властно произнес Мозес. — Иначе не вернетесь к себе домой. — Он повернулся к слуге, который пристроил себе за спину небольшой баул. — Понесешь ребенка.

Слуга послушно поднял Стефана, посадил его себе на шею. Все четверо двинулись на юг, по высохшей, каменистой местности, абсолютно лишенной растительности.

Коулмен продолжал озираться. Он заметил, что самолет сел не просто на гладкую поверхность пустыни. Место было очень похоже на взлетно-посадочную поле, расчищенное от песка, сглаженное, снабженное маркерами, которые хорошо различимы только с высоты. Это было преддверие австралийских Ворот, открывающих единственный в мире проход к Краю Земли. Странно лишь, что местность оставалась дикой и почти нетронутой человеком. Ведь здесь побывала уйма различных экспедиций. И ни одна не оставила никакого следа в этом унылом и кошмарном краю. Никаких строений, никаких искусственных источников воды. Даже дороги нормальной нет.

Коулмен почувствовал прикосновение к плечу. Обернувшись, увидел Кейт.

— Он спятил, — т