/ Language: Русский / Genre:adv_animal,home_pets, / Series: Всё о собаках

Мой друг лайка

Николай Кузнецов

В 1962 году Николаю Васильевичу Кузнецову исполняется шестьдесят лет. Ярославское издательство отмечает этот юбилей книгой избранных произведений писателя. Сборник составили охотничьи рассказы и очерки Кузнецова, для которых сохранено их раннее название «Охотничья тропа», рассказы из книги «Записки охотника с лайкой», объединенные в цикле «Мой друг лайка». Название этого цикла вынесено в заглавие книги. В третий раздел вошла с некоторыми сокращениями часть материалов из книги «Экскурсии в природу». Туда же были отнесены и отдельные рассказы из других книг и альманахов. Сборник выходит под общей редакцией доцента Ярославского государственного педагогического института имени К. Д. Ушинского, кандидата биологических наук Ираиды Ивановны Макковеевой. Жена и близкий друг, товарищ по работе Николая Васильевича Кузнецова, у которой имеются его архивы, Ираида Ивановна оказала большую помощь издательству в подборе, расположении материала, устранении ряда неточностей, которые были допущены в предыдущих изданиях. Думается, что сборник найдет многих читателей. Для охотников он будет настольной книгой. Но им заинтересуются не только охотники, а все, кто любит родной край, родную природу, кто хочет постигнуть ее тайны. Таких людей у нас становится все больше и больше. К ним и обращается Николай Кузнецов.

Николай Васильевич Кузнецов

Мой друг лайка

Какая собака лучше?

В далекие годы своей юности мне, как и каждому начинающему охотнику, хотелось иметь хорошую охотничью собаку. Мои представления о такой собаке, так же как и требования к охоте, были весьма непостоянны. Они слагались тогда из данных охотничьей литературы, советов более опытных товарищей и своих иногда наивных суждений.

Хорошая собака представлялась мне то нарядным сеттером с темными красивыми глазами, то стройным пойнтером, то огромным гончим выжлецом, музыкальный голос которого заставлял замирать не одно охотничье сердце.

На выставках собак я любовался и другими породами, менее распространенными в нашем крае. Встречались там красивые немецкие легаши и спаниели, черные в подпалинах гордоны, борзые и, наконец, топором вырубленные фигуры жесткошерстных фокстерьеров. Меньше всего в то время было лаек, да и те принадлежали охотникам сельской местности и не всегда попадали на выставки.

Все это разнообразие пород охотничьих собак говорило о том, что способы охот с ними так же не одинаковы, как и сезоны этих охот.

Со своими собаками и собаками товарищей я изведал многие виды ружейной охоты и не мог ни одному из них отдать предпочтение: все они были интересны, все отличались друг от друга типами угодий, объектами охоты и, наконец, работой наших четвероногих друзей — собак.

Не раз с замиранием сердца следил я за челнокообразным поиском подружейной собаки и думал, что найден тот идеал, который ясно представлялся в моем воображении. Действительно, какое великолепное зрелище представляет работа этой собаки на открытом пространстве сырого луга! Послушная воле хозяина, она покорно исполняет любую его команду. Малейшее движение руки охотника — и собака меняет направление своего поиска, темп хода и ловко использует слабое течение воздуха, несущего запах маленького куличка, затаившегося в траве.

Запах этот очаровывает собаку, сковывает ее волю и заставляет замереть перед птицей в красивой позе на стойке. Предмет ее исканий — длинноногий куличок где-то совсем рядом. Собака дрожит от страсти, и, кажется, ничто не может заставить ее сделать еще один шаг. Своих сил у собаки на этот шаг не хватит. Но хозяин ее тихо командует «вперед», и условный рефлекс, выработанный дрессировкой, делает свое дело.

Собака переступает невидимую запретную грань, и птица взлетает.

Здесь все красиво!

Все на глазах охотника, все подчинено его воле, все выполняется по его желанию.

Но есть и другие охоты, не менее интересные, органически связанные с красотою наших русских лесов.

В осенний листопад призывно гудит охотничий рог. Звук этого рога гармоничен краскам осенней природы и заливистому голосу русской гончей. Кто из охотников может равнодушно слушать эту дивную мелодию осенней охоты с гончими? У кого не сожмется сердце при нетерпеливом взлаивании собаки, возбудившей зверя? Эти звуки даже не лай — это песня. Недаром же Н. А. Некрасов, описывая переживания охотника с гончими, так высоко ценил музыку этой охоты! Особенно красивы голоса гончих, подобранные по силе и тембру звучания. Певуче и настойчиво гудят они в поредевшем лесу и будят тишину осеннего утра.

И сами гончие, и охоты с ними — хороши. Уж не им ли отдаст предпочтение начинающий молодой охотник?

Однако не стоит спешить с окончательным выводом. Перед глазами встают иные воспоминания, иные картины.

Вот спаниель, этот миниатюрный, напоминающий крапчатого сеттера пес, выносит из воды убитую крякву. Собака торопится, с трудом преодолевает заросли болотных трав и кладет к ногам хозяина добычу.

Вот глухой подземный лай фокса. Покрытая глинистой пылью собака отважно борется под землей с лисицей. Трудное это дело. Ведь зверь у себя дома, где ему знаком каждый поворот норы и каждый ее уклон. В абсолютной темноте идет борьба собаки со зверем, и темп ее все нарастает. Наконец охотник слышит стук локотков собаки о дно норы, и она, задом вылезая на поверхность, тянет за собой безжизненное тело лисицы.

А как красива охота с борзыми в широких просторах наших степей!

Как хороша охота с легашом в лесу!

Вопрос, что же лучше, несомненно, возникает у молодого охотника, но ответить на него не сможет ни он сам, поддавшийся свежести и силе впечатлений, ни кто-либо другой из опытных, старых охотников. Редко встречаются люди, признающие только какой-нибудь один вид охоты. Чаще всего они — случайные в охоте, мало интересующиеся ею.

Для настоящего охотника, преданного этой страсти, все охоты хороши и все в той или иной степени интересны.

Увлеченный различными видами охот, молодой охотник должен подумать о выборе собаки. Прежде чем остановиться на какой-то породе, ему следует учесть и свои возможности в самой охоте, и характер охотничьих угодий, в которых он бывает. Легче решается вопрос в тех случаях, когда охота ограничивается каким-либо одним ее видом. Тут, как говорится, и спорить нечего. Но если есть возможность много и разнообразно охотиться, то о выборе собаки надо серьезно поразмыслить.

Конечно, можно иметь не одну, а несколько собак разных пород, и в разные сезоны по очереди их использовать. Но это, во-первых, дорого, во-вторых, часто отсутствуют условия для содержания нескольких собак, а в-третьих, натаска их требует очень много времени.

Что же делать? Остановиться на каком-то одном способе охоты или найти такую собаку, которая может работать в любой обстановке, в любом сезоне и почти по всем видам нашей охотничьей фауны. Невольно возникает вопрос: неужели есть такие собаки? Возможно ли это вообще?

Да. Это вполне возможно, и собаки такие есть.

Не ищите их среди мудрых иностранных пород. Это не фоксы, не эрдельтерьеры, не курцхаары, не спаниели, не лавераки и ирландцы и не пойнтеры. Это чисто русские охотничьи собаки — лайки, или, как их зовут в народе, остроушки.

Эта порода, обладающая ценнейшими универсальными качествами, заслужила симпатию многих охотников-спортсменов.

Сейчас отпала необходимость ввозить лаек с далекого севера и северо-востока. В нашем крае много хороших лаек, дипломированных и на выставках, и на полевых испытаниях.

Какое удивительное «открытие» сделал я, начав охотиться с хорошей лайкой, давшей мне возможность увидеть воплощенную мечту своей юности! Эта собака, сочетавшая огромное мастерство в работе с выносливостью, имела буквально сказочные чутье и слух, ум и мягкий характер, податливость к дрессировке и страсть к разным видам охоты.

Рыжик

Рыженький ладный песик со строго поставленным острым ухом относился к типу карело-зырянских лаек. Это был очень выразительный представитель зверовой лайки, крупный и сильный.

Я купил Рыжика на берегу Чун-озера в Мурманской области, соблазнившись его красивой внешностью, купил, несмотря на буквально звериную дикость собаки. Щенок визжал, как волчонок, и, катаясь по земле, грыз цепь, когда я пытался вести его. Действуя то силой, то лаской, я все же довел его до станции, и поезд навсегда увез Рыжика из Заполярья.

Мои спутники смеялись над будущим «медвежатником», передразнивая все его страхи перед неведомыми вещами. Сперва Рыжика напугал паровоз, затем лошадь, и, наконец, собака пришла в крайний ужас при виде неожиданно запевшего петуха. Горластая птица так испугала щенка, что он сунулся мне в колени, как бы ища у меня защиты.

Прогнав петуха, я погладил Рыжика, и это был первый шаг нашего сближения.

На одном из островов Кандалакшской губы, где мы собирали зоологический материал, я впервые спустил Рыжика с цепи. Пес радостно лаял, носился вокруг меня и не пытался убежать.

На острове мы стреляли уток, крохалей, лутков и чаек. Стреляли много, но выстрелы не пугали щенка, а, наоборот, вызывали в нем живейший интерес. Рыжик сразу понял значение ружья и внимательно следил за наводкой стволов по летящей птице.

Пес не боялся воды и вместе со мной старательно ловил подранков уток. Один из них, упавший в небольшое озеро, хлопал по воде крыльями, стараясь спрятаться в водной растительности. Обессилев, утка вплотную подпустила к себе собаку и вдруг нырнула. Рыжик поплавал на месте погружения утки и решил «заглянуть» под воду. Он опустил голову и, захлебнувшись, отчаянно заторопился к берегу.

Бегая около водоема, он лаял на воду как на нечто живое, непонятное и страшное. Впоследствии ему не раз случалось доставать утку или норку, убитую на воде и утонувшую. На глубине 60–70 сантиметров Рыжик делал это легко, погружаясь в воду с головой.

В день охоты на острове Рыжик нашел горностая, спрятавшегося в корнях поваленной сосны. Мы оба с ним проворонили добычу, и маленький хищник, как молния, мелькнул перед носом собаки, скрывшись в расщелине скалы.

Задаток рабочих качеств у Рыжика был налицо, и я уже больше не раскаивался в своей покупке.

Рыжику не хотелось уезжать с острова, и он не подходил ко мне, когда я садился в лодку. К тому же он боялся цепи. Я постарался убрать ее, но звон звеньев был услышан, и зазвать собаку в лодку не удалось. Пришлось отъехать от берега одному.

Рыжик долго бежал по отмели, а затем, почувствовав свое одиночество, жалобно завыл. Раздосадованный его упрямством, я старательно греб, удаляясь от острова. Пес не выдержал и поплыл.

Начинался морской прилив, большие пологие волны шли из горла Белого моря. Собака быстро плыла к остановившейся лодке и жалобно повизгивала. С радостью втащив упрямца в лодку, осыпаемый дождем брызг, летевших с его шерсти, я ласкал пса.

После этого случая Рыжик признал во мне настоящего хозяина и ни к кому другому не был так привязан.

По сравнению с другими собаками, жившими у меня до Рыжика, он был необычайно самостоятелен на охоте. Чуткий собачий инстинкт, укрепленный практикой, помогал ему в этой самостоятельности, но она не отдаляла от меня собаку и не мешала охотиться.

Никаких свистов и криков не нужно было моему Рыжику, но тем не менее он не терялся в лесу и никогда не ходил у ног. Охотясь с ним по крупному зверю, я убедился в большой ценности этого свойства зверовой лайки, дающего охотнику возможность не обнаруживать себя раньше времени.

Особенной страстью отличалась работа Рыжика в охоте на лося. Искал он этого зверя мастерски, облаивал так умно, что многие из охотников звали его лосиным пастухом.

— Не та собака, что зверя гонит да без толку лает, а та собака, которая уговаривает, — говорил мне как-то один из вологодских охотников, наблюдая работу Рыжика по лосю.

Стреляя выбракованных лосей, медведей, видя схватки моего пса с барсуками, я часто с улыбкой вспоминал того петуха, который поверг в ужас будущего медвежатника.

На зверовой охоте Рыжик не знал усталости и мог неделями работать в любых условиях. Только раз мне пришлось выносить его из лесу на своих плечах, когда он, увязнув в глубоком снегу, не смог увернуться от нападения лося. Я стрелял в самый критический момент, когда разъяренный рогач пытался затоптать собаку.

Выстрел спас Рыжика, но все же он получил скользящий удар по боку и буквально выполз из-под морды рухнувшего животного.

Пройдя несколько шагов, собака, тяжело дыша, легла на бок. Все мои уговоры и ласки не могли заставить ее идти, и мне пришлось нести Рыжика на себе. Умная собака покорно терпела боль и неудобное положение, она понимала сочувствие своего хозяина.

Наш путь был долог и труден. Лыжи глубоко увязали, я часто отдыхал, сидя в снегу и осторожно укладывая рядом собаку. Иногда я чувствовал на своей руке нежный горячий язык Рыжика. Это было выражение искренней собачьей благодарности.

Глухой звездной ночью я наконец дошел до лесной сторожки. Здесь несколько дней ухаживал за больным, используя все доступные в походе средства. Рыжик спокойно лежал, пока я был около него, и начинал жалобно скулить, когда видел, что я собираюсь на охоту.

Так постепенно складывалась натура преданной собаки, забывшей былую дикость и злобу. Рыжик стал моим помощником и другом в охотничьих делах.

Вспоминаю случай, когда на меня почти в упор смотрели маленькие полыхавшие злобой глаза раненого медведя. Спешно перезаряжая ружье, я глядел на приближавшегося зверя, и тошнотворное чувство страха овладевало мной. Я понимал, что оставшихся мгновений не хватит на то, чтобы вытащить патрон из гнезда патронташа. Лаявший в стороне Рыжик, точно поняв грозившую мне опасность, с яростью вцепился медведю в гачи. Пример заразительно подействовал на другого находившегося неподалеку пса, и остановленный ими медведь закрутился на месте, бросаясь на собак и ловя их широко расставленными когтистыми лапами. Атака собак спасла, я перезарядил ружье и выстрелил.

— Ну вот мы и квиты! — сказал я Рыжику, не мешая ему трепать убитого зверя. Умный пес весело лаял, утверждая свое неограниченное право на медведя.

В бесконечных странствиях со мной по лесам Ярославской области пес не раз подвергался смертельной опасности и всегда счастливо избегал печального конца.

В него стреляли, принимая за лисицу, он попадал в капкан, я выручал его из заячьей петли, в которой Рыжик просидел целый день и не задохся только благодаря своей выдержке, и, наконец, он чудом избавлялся от волков. Но иногда, находясь в беде, пес пытался самостоятельно выбраться из нее и прибегал к рецептам, подсказанным самой природой. В лесах Некрасовского района на Рыжика напал крупный орел-беркут. Птица защищала двух птенцов, уже слетевших с гнезда. Приняв, видимо, собаку за лисицу, свирепая орлица схватила ее одной лапой за шею, а другой за крестец. По счастливой случайности я не снял с собаки широкого ременного ошейника, и он отчасти защищал шею собаки. Рыжик тщетно пытался укусить птицу и визжал, получая удары клювом по голове и бокам. Орел был настолько силен, что без особого труда приподнимал лайку с земли. Боясь ранить собаку, я не решался стрелять и бежал на выручку.

Заметив приближающегося человека, птица оставила свою жертву и низом полетела к лесу, преследуемая обозленной собакой. Выстрел моего товарища-охотника решил исход этой погони: хищник тут же попал в зубы Рыжика, и он моментально расправился с ним.

Обычно Рыжик не рвал убитую птицу, а хищников и вообще не трогал, в данном же случае нападение на сбитого орла было местью за обиду и боль.

Та же судьба постигла и птенцов орла, сидевших на небольшой скирде сена. Я не остановил Рыжика, считая его действия совершенно правильными. Ведь орел первым напал на собаку, и ей надо было отомстить за обиду.

На голове и крестце Рыжика были глубокие рваные раны. К вечеру вокруг них появилась опухоль, собака стонала, часто меняла место своей лежки. Наутро мы увидели, что Рыжик, отойдя от нашего привала, старательно ищет какую-то траву и жадно ест ее.

— Не трогай его, — сказал мой спутник, — он лечится. Уж собаки, брат, знают, что к чему. Видишь, какую аптеку обнаружил.

Так же лечился Рыжик, когда его красивая мордочка распухла от укуса змеи. Собака весь вечер бродила вокруг нашего привала, поедая растения, и, наконец, вырыв в сыром месте яму, улеглась в нее, соорудив себе нечто вроде холодного компресса. В обоих случаях собачья «медицина» быстро изгоняла болезнь, и через сутки пес бегал как ни в чем не бывало.

Моя охотничья куртка, болотные сапоги и особенно ружье вызывали у Рыжика бешеный восторг. При словах: «Пошли на охоту!» — начинался лай и поминутное беганье к двери с приглашением немедленно отправляться в поход. Увидев на улице стоящую грузовую машину, собака всегда вопросительно смотрела на меня, ожидая команды на посадку.

Как-то раз, возвращаясь с дальних карьеров Ляпинского болота, мы с Рыжиком вышли на полотно узкоколейки и направились к Нижнему поселку. День был жаркий, мы оба устали, лазая по болоту, и поэтому я старался сократить путь до автобуса.

Уже в черте поселка, на узкоколейке, стояли два вагончика. Вдруг Рыжик галопом побежал к ним и стал с лаем прыгать на стенку вагона.

«Кошка»! — подумал я и, боясь скандала, побежал выручать попавшее в беду животное. Заметив меня, пес удвоил старания, высоко прыгая и повисая на вагоне. Каково же было мое удивление, когда ни на вагоне, ни внутри его не оказалось кошки. Просто пес устал и без всякой команды начал «грузиться» в вагончик, прекрасно помня, что эти стоящие на колесах штуки ездят и могут избавить нас от ходьбы.

— Дурак ты, — сказал я Рыжику и пошел мимо вагонов. Действие условного рефлекса разом прекратилось, и интерес к вагонам пропал.

Правило езды в поезде требует, чтобы перевозимые собаки были обязательно в намордниках. Рыжик никогда не кусался, поэтому в вагоне я снимал с него намордник, и пес спокойно, лежал под лавкой. Намордник он страшно не любил и прекрасно помнил название этой вещи.

Как-то в поезде мы разговаривали о собаках, и Рыжика извлекли из-под лавки. Пассажиры ласкали собаку и давали ей лакомства. Никто не заметил, как подошел контролер и громко спросил:

— А намордник кто одевать будет? Рыжик быстро юркнул под лавку, словно его и не было. Все захохотали, и даже строгий контролер улыбнулся и махнул рукой: «Пусть едет без намордника».

Пес часто поражал своей сообразительностью, но иногда очень простые вещи были недоступны его пониманию.

Во время наших совместных походов Рыжик часто переходил через железнодорожные мосты, осторожно шагая по шпалам, чтобы не провалиться вниз. Опыт хождения по таким местам он применял потом на каменном плиточном полу: всегда ставил ноги только на темные квадратики, принимая светлые за дыры. Ходил он по такому полу очень неловко и только шагом.

В «кодексе» собачьей морали существуют особые понятия, которые иногда трудно предусмотреть. Кошка дома и кошка в поле — животные совершенно разные. Первая не заслуживает внимания даже тогда, когда угрожающе шипит, но зато вторую нужно преследовать не только на глазок, но и по следу.

В селениях встречаются такие нахальные кошки, которые первыми нападают на собак. Я видел однажды, как во дворе кошка яростно нападала на Рыжика. Он уходил от нее, нагибая голову и спасая свои глаза. Это продолжалось больше минуты и вызвало смех сидевших неподалеку женщин.

Рыжик понимал значение многих слов, терпеть не мог насмешек и обозлился. Резким броском он поймал кошку на прыжке и, повернув ее в воздухе, ударил о землю.

Бедная Мурка, не ожидавшая такого исхода, бросилась бежать домой, но не попадала в дверь и прыгала на стену, ошибаясь минимум на два метра. Даже обозленный, пес не убил кошку около дома, тогда как в поле делал это мгновенно.

Вежливый и воспитанный, Рыжик никогда не пытался гонять домашних животных. Козы и овцы не интересовали его совершенно, и он позволял даже нюхать себя любопытным козлятам. Я не мог себе представить положения, при котором бы моя собака напала на этих животных, но однажды такое положение создалось.

Возвращаясь с охоты, я шел по насыпи огромной осушительной канавы. По дну ее бежал Рыжик.

На околице селения, где канава пересекала огороды, у меня из-под ног вылетел кулик. Я выстрелил, и птица упала.

Рыжик выскочил из канавы на звук выстрела, огляделся кругом. Кулик уже лежал на земле, и собака его не заметила. Звук выстрела напугал ходившую на привязи козу, и глупое животное бросилось удирать галопом. Веревка натянулась во всю свою длину, и… получилось то, что обычно бывает при ловле дикой лошади арканом. Коза, сбитая веревкой, упала в тот момент, когда Рыжик показался на бруствере. Очень часто Рыжик видел, как сбитые выстрелом животные падали на землю. Какие это животные, неважно. Хозяину лучше знать, кого стрелять, а кого нет, и если он ударил по козе, то надо не отпустить ее и помочь хозяину. И собака со всей свирепостью зверовой лайки насела на поверженную козу.

От дома, грозно размахивая лопатой, бежала женщина. Мы с ней отбили козу и убедились, что ничего опасного собака ей не причинила.

Выслушав все, что полагалось, я взял Рыжика на поводок и поспешил ретироваться. Кулик так и остался неподнятым. Отойдя от злополучного места, я сел, чтобы успокоиться, но ничем не мог доказать Рыжику свою правоту. Собака с укором смотрела на меня, и глаза ее точно говорили: «Эх, охотник, нашел в кого стрелять, сраму не оберешься, да и меня подвел».

В каждой лайке заложен чисто звериный инстинкт ее далеких предков, и если он проявляется в невыгодном для охотника направлении, надо вовремя пресекать его дрессировкой. Хозяин собаки больше, чем она сама, бывает виноват в ее поведении. Поэтому иногда встречаются такие лайки, которые составляют дурную репутацию всей породе. Само собой разумеется, что собаку любой породы можно и натаскать по всем правилам и испортить.

У одного из наших ярославских охотников был тоже рыжий и довольно ладный кобелек-лайка по кличке Жулька. Однажды на моих глазах этот пес врезался в стадо овец, переходившее небольшую речку. Овцы шарахались в стороны и падали с моста в воду. Криками, как могли мы отогнали собаку, и она галопом помчалась в деревню. Распевавший на дороге петух разом потерял всю красоту своего хвоста и лётом спасался от Жульки. Два степенных гуся выразили недовольство, вытянув длинные шеи. Момент — и от степенности их не осталось и следа. Теряя перья, гуси в ужасе устремились следом за петухом, а из-за угла дома, куда скрылся Жулька, летели уже черные перья, и на земле билась курица.

Мой товарищ бежал сзади меня и кричал:

— Пристрелите эту негодницу, прошу вас, пристрелите скорей!

А за что? Разве виновата собака в том, что хозяину нет времени заниматься ею? Разве виновата она в том, что ей некуда девать свою энергию, а хозяин не помогает разобраться в «кодексе собачьей морали»? Конечно, не виновата.

Обычно обозленный хозяин начинает бить провинившуюся собаку, нанося совершенно бесполезные удары. Наказывает собаку, когда она уже забыла о своем преступлении. Сознает ли он сам, что делает? Понимает ли психологию собаки?

Горячность — плохой помощник в натаске, а непоследовательность, занятия от случая к случаю — и того хуже.

Бывает, посадит охотник собаку на цепь и два раза в день заглядывает к ней, чтобы поставить миску с едой и воду. Собака не слышит голоса хозяина и не умеет разбираться в его интонациях, не знает, что нужно от нее, что хорошо и можно и что плохо и нельзя. Если собака проживет в таких условиях два-три года, то и о дрессировке, пожалуй, уже поздно думать.

Молодую же, привязавшуюся к хозяину собаку можно легче отучить от дурных замашек и направить ее воспитание в нужном направлении… Я знаю случай, когда годовалую лайку отучили от привычки давить кур тем, что побили ее курицей, которую она задушила. Получилось это случайно и, как говорят, под горячую руку, но охотник, работающий с лайкой, должен учитывать все эти случайности и использовать их на пользу дела.

Один из таких случаев помог мне понять глубокий психологический момент в воспитании молодой лайки, которую я готовил для охоты по медведю.

Случилось это с внуком Рыжика в его первую встречу с медведем. В Бухаловской даче Брейтовского лесхоза мы нашли берлогу медведицы с тремя медвежатами. Внук Рыжика Тяпа ничуть не испугался зверя, которого впервые видел в лесу. Собаки отскакивали от чела берлоги, когда на них бросалась медведица, и снова наседали на нее, как только она исчезала в челе. При виде людей зверь выскочил из берлоги и побежал, мы его убили.

В последний момент собаки буквально висели на медведице и мешали стрелять. Тяпа, увлеченный работой старой и опытной собаки, брал пример с нее, забыв осторожность. У убитой медведицы он отгрыз ухо и даже съел его. Казалось, что первый урок для годовалого щенка обеспечивал его дальнейшую специализацию в охоте на медведя.

Медвежат мы привезли в Ярославль и водворили в клетку. Как-то вечером, когда их выпустили из клетки, я вошел в помещение вместе с Тяпой. Собака насторожилась и прижала уши. По ее глазам я понял, что картина охоты на берлоге воскресла в ее памяти. Случайные зрители этой сцены закричали: «Уведите собаку, она разорвет их!» Этого было достаточно, чтобы собака поняла, что это не такие медведи, как в лесу, и что хозяин даже бережет их. Один расхрабрившийся медвежонок подбежал к собаке, и она попятилась от него. Звереныш обозлился и несколько раз ударил Тяпу по морде. Собака хоть бы что! «Ну, испортил пса», — подумал я и поспешил увести его. Случай заставил меня задуматься над разницей в поведении собаки в лесу и в комнате. Ведь не струсил же Тяпа перед взрослым медведем, и вдруг…

На другой день, без посторонних, я снова привел собаку в комнату и выпустил медвежат из клетки. Все повторилось, как вчера: Тяпа получил несколько ударов по морде и пятился от медвежонка, которого мог бы мгновенно задушить. Ругая себя за непродуманный опыт, я не знал, как исправить ошибку. Медвежата бегали по комнате, а Тяпа стоял сзади меня и буквально прятался от них.

Вдруг один из медведей обошел меня и попытался пройти в соседнюю комнату. Звереныши сильно царапались, когда их брали в руки, и поэтому я сделал резкое движение и взял медвежонка за шиворот, желая оттащить его от двери. В собачьем понятии я «схватил» медведя, сделал какой-Го угрожающий жест в его сторону, одним словом, «не берег» его. Этого было достаточно. Пес вцепился в медвежонка так, что я уже думал об уменьшении нашего «зверинца» на одну голову. Тяпа был сильно возбужден. Я освободил медвежонка и попробовал использовать это возбуждение для воспитания зверовых качеств пса. Опыт удался блестяще: я подвел Тяпу к чучелу большого медведя и скомандовал ему: «Бери!» Собака вновь насторожилась, и вновь в глазах ее мелькнул зеленый огонек.

— Бери! — сказал я снова и ударил по чучелу палкой.

Тяпа повторил все, что проделал когда-то в лесу по живому медведю. Я с трудом оттащил его, дрожавшего и хрипевшего от злобы.

Более двадцати лет я охочусь только с лайками и пришел к выводу, что никакая другая порода собак не может быть такой же полезной и удобной. В лесу и на реке, на болоте и на озере, по зверю и по птице «работает» лайка с одинаковым успехом и во все охотничьи сезоны. С особенной теплотой я всегда вспоминаю Рыжика, который не был узкоспециальной собакой, любил и понимал охоту. Вот за это-то качество нашей русской лайки ее по праву называют «жемчужиной севера».

Молодому охотнику следует испытать работу лайки на любой доступной для нее охоте и убедиться в универсальности этой породы. Ее есть за что ценить.

Воскресают в памяти бесконечные походы по ярославским лесам. Как в живописном фильме, встают перед глазами картины родной природы, одна ярче другой, одна другой красивее. Совсем как наяву шумят темные вершины ельников, шелестят листья берез и осин и дует в лицо медвяный запах лесных покосов. В каких только глухих уголках не прошла охотничья тропа, какие только тайны леса не раскрывались перед глазами, чего только не пережито и не прочувствовано! Но не старится душа охотника, много еще будет пройдено и сделано. И так же, как всегда, заброшено за плечи ружье, и так же весело бежит впереди ладная остроухая собака. Добрый ей путь!

По боровой дичи

К середине августа птенцы тетеревов и глухарей становятся, довольно крупными и меняют перо. Охристая пестрая окраска петушков уступает место нарядному оперению взрослого самца и через две-три недели исчезает совсем. Трудно бывает узнать в черной, как головешка, птице того пестрого тетеревенка, каким он был в начале августа. К этому времени размеры его становятся близкими к размерам взрослых птиц. Это уже более ценная добыча, чем в начале сезона, да и охота за ними интереснее.

Выводки боровой птицы продолжают кормиться на ягодниках и держатся примерно в тех же местах, только бродят они более широко и осторожнее стали, нежели в первые дни охотничьего сезона. Охота на тетерева с лайкой напоминает охоту по этой птице с подружейной собакой, которая некрепко держит стойку.

Охотнику также предоставляется возможность стрелять птицу влет, на подъеме, но только в несколько иных условиях, требующих более быстрой реакции и особой сноровки. Опытному стрелку эти требования охоты доставят большое удовольствие, а молодого охотника научат быть ловким.

Лайка работает в быстром темпе и не делает стойку, как все легавые собаки, поэтому у охотника меньше времени на подготовку к выстрелу. На этой охоте требуется тесный контакт охотника с собакой, безусловное послушание ее, выдержка и выучка именно в работе по выводкам на коротком поиске.

Попробуем нарисовать картину такой охоты с лайкой.

На большой, уже зарастающей вырубке чернеют гниющие остатки пней. Когда-то, лет десять-пятнадцать назад, здесь был такой же лес, какой окружает вырубку сейчас. Глухой, спелый, в котором ель чередуется с осиной и березой, с редкими вкраплениями сосны. В подлеске много мелколиственной липы, ольхи и клена, раскинувшего свои широкие вырезные листья. Косые лучи утреннего солнца еще не проникли в гущу высокого леса, и там сумрачно, сыро и как-то неприветливо. Особенно чувствуется это, когда рядом видишь молодую поросль вырубки, ярко освещенную солнцем.

В поисках выводков тетеревов полезно бывает пройти по опушке высокоствольного леса, примыкающего к вырубке. Здесь чаще, чем где-либо, можно обнаружить наброды тетеревов, покинувших ночевку. На вырубке много света, густой разнообразной растительности и всюду у подножия пней краснеют гроздья брусники.

Обычно на таких вырубках встречаются лесные покосы с отдельно стоящими стогами сена. Это любимые места обитания тетеревиных выводков в наших краях.

Работающую собаку здесь хорошо видно. Охотник всегда сможет держать ее в поле зрения, а следовательно, и стрелять по взлетающим птицам.

Рано утром на вырубке скапливается туман, особенно густой в моховых низинах и по ручьям. Все вокруг: и ветви деревьев, и кустарники, и нескошенная трава — мокро от утренней росы, как от обильно прошедшего дождя.

На выкошенных местах луга молодая отава покрыта серебряно-матовым налетом, и крупные капли росы, как слезы, блестят в листочках манжеток. На росистой траве хорошо заметны следы прошедшего по ней человека, собаки и даже птицы. Темной зеленой полосой тянутся они по траве. Конечно, след птицы, сбившей росу, не так четок, как зимой на снегу, но глаз охотника должен видеть его.

Вот прерывистая полоса следа, оставленного бегущей собакой, сзади охотника тянется сплошная полоса его собственного следа, а вот и еще какие-то следы, не похожие ни на те, ни на другие. Остроухий пес что-то учуял и, отфыркиваясь, потянул верхом. Быстро вертится кольцеобразный хвост лайки, поиск ее изменился, и все поведение говорит, что источник раздражающего собаку запаха находится совсем рядом.

Замеченные на росе следы оставлены кормящимися тетеревами, и именно их учуяла собака. Следов много. Они идут в одном направлении, встречаясь друг с другом и вновь расходясь. Близость сидящих в траве птиц волнует собаку. Казалось бы, чего проще: броситься впереди далеко за собой оставить хозяина с его ружьем и желанием охотиться. Так бы оно и было, если бы до этой охоты, еще в то время, когда собака впервые встречала тетеревов, охотник не занимался ее натаской. Ведь вся работа собаки, характер ее поиска, умение использовать принесенные ветром запахи, осторожность подводки и тесный контакт с хозяином — все это результат натаски и выработанные условные рефлексы в поведении собаки.

«Тише, тише», — говорит охотник, успокаивая собаку, и видит, как она, замирая перед кустом ивняка, точно лисица, готовится к прыжку. И уши, и глаза, и вся ее поза свидетельствуют о сильном возбуждении и страсти. Выводок найден и показан хозяину. Короткого мгновения перед прыжком собаки вполне достаточно охотнику, чтобы подготовиться к выстрелу.

Прыжок лайки сопровождается шумом взлетающих птиц и кокотанием старой тетерки. Гремит выстрел. Обычно не весь выводок поднимается разом, и поэтому не следует торопиться к убитой птице. Вернувшийся пес найдет ее и в том случае, если это был подранок. При удаче можно сделать с одного места два-три выстрела и потом продолжить поиски переместившихся тетеревов, которые редко меняют направление полета, взятое на подъеме, и не отлетают далеко.

До конца августа продолжается эта увлекательная охота по тетеревам «на подъеме». Позднее, в начале сентября, когда тетерева делаются более осторожными, охотник стреляет обычно по сидящей птице. Этот способ охоты гораздо шире распространен, но он менее интересен в спортивном отношении. Собака на этой охоте должна работать на более широком поиске, чтобы взлетевшие тетерева видели только ее, а не охотника. Не видя человека и не слыша его, тетерева охотно садятся на деревья, иногда совсем невысоко над землей, в нижней части кроны. Птица мало боится собаки и спокойно сидит на сучке, чувствуя себя в полной безопасности. Появление человека меняет дело, и тетерев, увидя охотника, сразу слетает. Птица умело прячется в гуще листвы, сидит неподвижно, и поэтому обнаружить ее довольно трудно. Подходя на лай собаки, охотник должен соблюдать осторожность, бесшумно шагая и не делая резких движений.

В середине осени, когда поредевшая листва не может служить укрытием, тетерева охотнее садятся на хвойные деревья, и это обстоятельство должен учесть охотник.

Охота по тетеревам в сентябре редко бывает добычлива, но зато те единичные экземпляры с ярко-сизым оперением и лирообразными хвостами куда более интересны, чем августовские тетерева-цыплята.

Что может быть лучше ясного сентябрьского дня сего бодрящей свежестью! В глубокой синеве неба слышатся трубные крики журавлиных стай. Уже прошли первые заморозки, и после них особенно ярко закраснели кисти рябины. В лесах много сладкой брусники, на болотах созрела клюква, и сморщились ягодки голубики, налитые густым фиолетовым соком, — ее пора прошла. По-прежнему кормятся на ягодниках тетерева, но все реже и реже можно застать их на открытых полянах.

Далеко услышат осторожные птицы шаги охотника и спрячутся под спасительный покров леса. Пройдет собака стороной или нет?

Если шорох лап бегущей лайки стихнет, тетерева так и не взлетят, но это редко бывает с чутьистой собакой, и уж если тетерева заслышали ее, то, значит, и собака зачуяла дичь.

Звонко захлопают крылья взлетевшего тетерева, мелькнет в багряной листве черно-сизый контур птицы и скроется. Тихо стоит охотник. Качается сучок березы, задетый упругим крылом, да кружатся в воздухе желтые листья, сбитые с него улетевшей птицей.

В лесу так тихо, что даже шорох упавшего листа можно услышать. И вдруг тишину нарушает лай собаки.

Не догнав летящую птицу, лайка обязательно услышит ее посадку. Тетерев недалеко отлетел и с шумом спустился в крону желтевшей березы. Лайка, руководствуясь слухом, быстро найдет и облает птицу. Тетеревов может быть несколько, но лает она на одного, которого удалось обнаружить. Опытная лайка работает в этих случаях осторожно, она не пугает птицу резкими движениями, не царапает ствол дерева и не грызет его сучья. Умный пес сидит в стороне от посадки тетерева и изредка взлаивает, не спуская глаз с птицы. Тетерев, вытянув шею, с любопытством смотрит вниз и не торопится улетать. Собака оставит его только тогда, когда птица напугается и слетит, и если этого не получится, то осторожный охотник подойдет, и тетерев, сбитый выстрелом, глухо стукнется о землю.

Неловким движением можно подшуметь тетерева, и тогда, заметив охотника, он слетит и вновь уведет за собой собаку. Молодую лайку это очень нервирует. Собака начинает самостоятельно гонять тетерева и отрывается от хозяина. Самое лучшее в таком случае — вернуться к месту взлета птицы и терпеливо дожидаться собаки. Позывные свистки и крик напугают оставшихся тетеревов, а разгоряченная собака успокоится тем, что хозяин рядом, и будет продолжать свою «охоту». «Пропажа» хозяина вызывает беспокойство, и собака, забыв о тетеревах, постарается его найти.

Само собой разумеется, что срывать свои неудачи на собаке не следует. Надо дать ей отдохнуть, успокоиться самому и взвесить ошибки, а затем уже продолжать охоту.

Как-то раз, в середине августа, мне пришлось охотиться с лайкой по тетеревам. Безрезультатно пробродив целое утро и жалея собаку, я решил уже закончить охоту. Жарко стало в лесу, и теплая шуба моего остроухого спутника была не по сезону. Мы возвращались без добычи, и мне казалось, что у собаки осталось от этой охоты чувство неудовлетворенности. Иначе что же заставило бы ее носиться по кустам, тяжело и громко дыша. С высунутого розового языка лайки обильно сбегала слюна, изрезанные об осоку губы припухли, и все чаще пес ложился в тень кустов, но не лежал подолгу.

В поросли березняка на моховом болоте мой Рыжик прихватил след и быстро повел по нему. На кустиках голубики я увидел раздавленные ягоды и догадался о причине волнения собаки.

Где-то совсем рядом должен быть тетеревиный выводок, и потому так порывисты движения собаки и так энергично крутит она своим хвостом. Рыжик не только чует, но и слышит птицу, настраивая на шорох уши. Птица долго бежит, как обычно бегают старые линялые петухи-тетерева, и я уже начинаю терять веру в возможность выстрела. Впереди глухая поросль ольхи и крушины, туда и устремляется тетерев. Забежит он в чапыгу, а там уж и взлетит, так что только шум взлета услышишь.

Рыжик точно понял маневр убегающей птицы и, сделав бросок в сторону, обогнал ее, пошел навстречу. Я вскинул ружье в сторону взлетевшей птицы и… не выстрелил.

Низом, задевая крыльями за траву, мимо меня летела тетерка-самка. Казалось, она едва спасается от зубов собаки и сейчас упадет совсем. Огромными прыжками собака почти настигала летевшую птицу.

На опушке болота тетерка неожиданно взмыла вверх, перелетела довольно высокий куст и где-то за ним опустилась на землю. Я хорошо слышал тревожное кокотание и понял, что мы с Рыжиком натолкнулись на поздний выводок тетеревов: тетерка отводила собаку от цыплят, сперва по земле убегая от выводка, а потом в полете, изображая подранка. Оставшись на месте, я решил понаблюдать за поведением птицы и присел за куст.

Голос тетерки замолк, затем я услышал новый взлет, и птица, пролетев у меня над головой, снова опустилась в траву.

Я поймал бегущую мимо собаку и усадил ее рядом. Надо было успокоить Рыжика, жаль стрелять маленьких тетеревят.

— Ко-ко-ко! — донеслось с той стороны, где опустилась птица. Собака задрожала, но, видимо, поняла, что это какая-то особая охота и что хозяин вряд ли будет стрелять. «Поди разберись, в чем тут дело!» — Собака растерянно смотрит на меня, так же, как и в тех случаях, когда пытается работать по выводкам домашних уток, жирующих за околицей села. Тогда я просто показываю полное равнодушие и спокойно прохожу мимо уток. Этого всегда бывает достаточно, чтобы Рыжик, не оглядываясь, пошел прочь: «Этих уток не бьют». Сейчас, когда хочется понаблюдать за птицами, мне не следует уходить, но надо чем-то выразить свое безразличие к тетерке. Это надо сделать действием, а не командой. Я достаю из ягдташа завтрак и раскладываю его на бумаге. Рыжик послушно лежит, но не обращает внимания на пищу. Даже кусок любимого лакомства, сахару, остается нетронутым перед его носом. Я вижу, как бока собаки иногда перестают вздыматься, и догадываюсь, что она вслушивается, затаивая дыхание: уши настороженно «стригут» и ловят звуки кокотания тетерки и цыплячий писк тетеревят.

Заботливая мамаша-тетерка условными интонациями своего голоса командует выводком и идет ему навстречу. Цыплята жалобно пищат, но, видимо, находят ее, так как вскоре все звуки затихают. Выводок ушел с опасного места, а я так и не видел ни одного тетеревенка. Только по писку можно было определить, что цыплята еще мелки. Мне захотелось проверить послушание собаки, и я решил еще раз согнать тетерку. Не позволяя Рыжику уходить от себя далее 15–20 шагов; я направил его поиск в ту сторону, где голос тетерки был слышен в последний раз.

При новом взлете птицы Рыжик сделал рывок, но не погнал ее. Тетерка, не видя преследования, быстро опустилась на землю и бегала по траве, изредка вспархивая. Собаку это волновало, но вела она себя так же, как при встрече с выводком домашних уток. Тихо разговаривая с Рыжиком, я не разрешил ему бежать к тетерке. Вскоре мы нашли затаившийся выводок тетеревят, и мне пришлось из осторожности взять Рыжика на сворку. Тетеревята веером взлетели с земли и в 20–30 шагах снова ткнулись в траву. Они были совсем маленькие, не больше дрозда.

Переполох в тетеревином семействе был страшный, я видел, что тетерка-мать забыла о всякой осторожности и страхе.

Нам пора было уходить.

Через несколько минут я спустил Рыжика с поводка и пошел краем болота. В стороне кокотала тетерка, созывая разлетевшийся выводок, а я, подманивая собаку, старался увести ее за собой. И вдруг потерялся мой Рыжик. Прошло минуты две-три, и вот сзади, на следу, я услышал шорох идущей собаки. В позе ее, а глазное в положении головы было что-то необычное. Вглядевшись, я заметил, что во рту Рыжик держит тетеревенка, и поругал себя за беспечность. Не надо было спускать так рано собаку, ведь это же все-таки лайка!

Рыжик охотно отдал мне тетеревенка, но, взяв его в руку, я понял, что зря волновался: вежливая собака совершенно не повредила это хрупкое и беспомощное существо — тетеревенок был целехонек. Я опустил его на землю и смотрел, как он сперва прижался к ней, а потом проворно побежал и спрятался в гуще растений.

— Экая же ты умница, — ласково сказал я Рыжику, и мы пошли дальше, оба довольные. Собака даже не оглянулась ни разу.

Все это проделала та самая лайка, которая без страха рвала медведей и мертвой хваткой душила лисицу и барсука. Качества зверовой собаки сочетались в ней с необычайным послушанием.

Конечно, есть и такие лайки, которые не могут спокойно видеть ничего живого. У меня лично они были, неизвестно кем воспитанные и натасканные: я приобретал их уже взрослыми. Надо сказать, что взрослую лайку трудно и даже невозможно перевоспитать и лучше от нее отказаться, если она не отвечает требованиям охотника.

…В начале осени, когда впервые заморозки слегка тронут листву деревьев и яркие пятна увядания появятся в гуще зеленых ветвей, начинается интересная охота с лайкой на глухаря. На утренних и вечерних зорях глухари вылетают кормиться на осинники, довольно регулярно посещая одни и те же места. С шумом рассаживаются они по ветвям огромных старых осин.

Чаще всего птицы садятся почти в вершине дерева, иногда по нескольку штук на одну осину. Подлет глухаря, особенно в тех случаях, когда он опускается в гущу ветвей, сопровождается сильным хлопаньем крыльев, и в тихое утро птицу слышно шагов на 150–200.

Осина — дерево вообще шумливое, и часто даже в полном безветрии листья ее колеблются и шелестят. Поэтому огромный петух без всякой осторожности ходит по сучку и обрывает листья. Даже без чуткой лайки охотник легко может услышать кормящихся глухарей и подойти к ним на выстрел. Особенно благоприятны для охоты тихие туманные зори, когда оседающий на листья туман крупными каплями падает на землю. Капли глухо стукают по отсыревшей листве и траве, и звуки эти заглушают шорох шагов охотника.

При первом же облаивании глухари перестают кормиться и, вытянув шеи, внимательно смотрят на собаку. Только она привлекает внимание этих осторожных в другое время птиц. Тихо, обдумывая каждый шаг, используя каждое укрытие, охотник двигается на лай собаки и старается по возможности ранее увидеть глухарей. Это позволяет ему выбрать наиболее выгодный и удобный путь.

Выстрел, если птицы не обнаруживают при этом человека, иногда совсем не пугает их, и ловкий стрелок может сбить с дерева двух или даже трех птиц, не сходя с места. Стреляют в таких случаях сперва самого нижнего глухаря, чтобы своим падением он не испугал других.

Вежливая, не рвущая птицу собака особенно желательна при таких охотах. Излишняя горячность собаки часто портит охоту. Стоит ей поцарапать когтями ствол или потрясти зубами сучок дерева, как глухарь сейчас же слетит. Если он не один, то следом за ним слетят и остальные. Обычно неосторожно ведут себя или молодые собаки, или же те, которые редко видят дичь.

Опытная лайка, с которой часто бьют птицу в лесу, не будет делать ошибок в работе, прекрасно усвоив весь процесс охоты вплоть до значения выстрела. Только услышав его и увидев падающую птицу, она позволит себе бросок к дереву. Такая хорошо натасканная собака доставит своему хозяину огромное удовольствие в охоте на самую крупную птицу северных лесов.

…Сентябрь наступил. Голубое осеннее небо, чистый, как стекло, воздух, прозрачные синеющие дали. В пору ранней осени всегда бывает несколько особенных ясных дней, которые и на лето не похожи и на осень также. Небо совсем весеннее, так же свежо по утрам, и только листва деревьев еще совсем по-летнему густа.

Тихо в лесу. В поникших ветвях берез золотятся желтые пряди листьев, совсем как первое серебро наступающей старости. Изредка сорвется желтенький лист и, кружась, упадет на зеленые мхи. Посмотришь под полог деревьев и увидишь, что лист этот не одинок и много их уже упало на землю.

С ружьем за плечами брожу я по знакомым дорогам, пересекая заросшие ручьи, осиновые перелески и моховые болота с низкорослым сосняком. Поникли лесные травы, и только цветы иван-да-марьи пестрят на полянах. Они как будто не чувствуют холода, так же, как и сочные гроздья брусники на кочках соснового бора. Давно уже умолкли птичьи голоса, лишь стайки вертлявых синиц изредка нарушают тишину леса своим мелодичным писком. Проворные черноголовые гаечки, как елочные игрушки, повисают на гибких концах ветвей, иногда почти у самого лица идущего человека.

— Ци-ге-ге-ге, — пискнет тревожно синичка из гущи ветвей, и снова смолкнет лесная чаща. Моя собака изредка мелькнет на пути и опять уходит в лес, пересекая тропу. Массивные осины стоят по сторонам, раскинув огромные сучья. В это утро мы с Рыжиком уже добыли одного глухаря, и мой рюкзак оттягивает плечо. Солнце довольно высоко, время кончать охоту. Птицы спустились с осин и лакомятся сладкими ягодами брусники. Здесь к ним подойти на выстрел трудно. Выводок глухарей широко разбредется на ягоднике, и даже если мы набредем на его следы, то вряд ли увидим подъем, как это бывало в августе. Старые самцы держатся в эту пору одиночками, они только зимой примыкают к другим, образуя небольшие стайки в три-четыре штуки.

Вот где-то в стороне раздается мощное хлопанье крыльев и легкое взвизгивание собаки. Это Рыжик нашел глухаря. По шуму крыльев можно заключить, что птица поднялась с земли, и я знаю, что мой пес пулей несется в ту сторону, куда полетел глухарь.

Чутьем, а больше слухом, Рыжик найдет глухаря и покажет его мне. Лай собаки хорошо слышен, видимо, птица отлетела недалеко.

«Ах, какой, ах, какой!» — точно выговаривает собака и, немного послушав — не идет ли хозяин, начинает лаять снова. Она видит птицу. Сняв ружье с плеча, я осторожно подхожу на зов Рыжика, стараясь шагать бесшумно. Ни лист не шелохнется, ни ветка не хрустнет.

Все ближе и ближе добыча. Впереди кудрявая елочка, дальше — густой куст ольхи, березка, и, наконец, я вижу сидящую на земле собаку и издаю условный писк мыши. Этот слабый звук не может спугнуть даже самую осторожную птицу, но сообщит собаке о том, что хозяин подошел. Рыжик давно уже слышал меня, но после условного звука он покажет мне дерево, на котором сидит глухарь. Теперь все внимание собаки на птице. Умный пес осторожно бегает вокруг ствола осины, слегка повизгивая. На осине я замечаю глухаря. Громадная птица с любопытством рассматривает такую необыкновенную, шумную «лисицу» и точно дразнит ее, осторожно ворочаясь на сучке. Увлеченный собакой, глухарь не смотрит по сторонам, и я под прикрытием стоящей рядом ели быстро подхожу на выстрел.

Вот он! Совсем рядом этот большой, как индюк, петух со светлым фисташковым клювом. Рыжик заметил поднятый вверх ствол ружья и замер, перестав лаять.

Часто наблюдая такое поведение собаки, я понимал, что она отлично усвоила значение этого движения и знает, что за ним последует выстрел.

Вместе со сбитыми дробью листьями птица шумно падает на землю, теряя в воздухе перья. Удачная нынче охота!

По озерам и болотам

И ранней весной, с прилета, и в августе, в открытие летнего сезона, и осенью, вплоть до самого ледостава, ярославцы охотятся на утку близ города, на карьерах Ляпинского болота, ездят на озера «Красного Профинтерна», на озеро Неро, Рыбинское водохранилище и другие водоемы.

Какая же собака нужна для охоты по утке?

Обычные наши подружейные собаки не используются на утиной охоте. Утка плохо выдерживает стойку, нервирует собаку и портит при этом ее дрессировку. В местах, где обитают утки, нельзя требовать от подружейной собаки правильного поиска, так как охотник не видит собаки в сплошных зарослях тростника. Ее работа заключается в том, что она находит птицу, выгоняет под выстрел и подает убитую. Часто охотники берут на утиную охоту дворняжек, гончих и иногда уже совершенно испорченных легавых.

Кстати сказать, охотничьим законодательством категорически запрещено охотиться с гончими летом, и качество их работы мы не будет разбирать, а дворняжки и дефектные легаши не могут удовлетворить понимающего охотника.

Такие собаки обычно «охотятся» сами по себе, выгоняют птицу вне выстрела, давят утят-хлопунов, а в тех случаях, когда им приходится подавать убитую птицу с воды, не всегда она попадает в ягдташ охотника. Раздосадованный, он командует своей собаке, кричит и ругается, а она выносит птицу на противоположный берег водоема и на глазах хозяина «кушает» ее с потрохами и перьями.

Все перечисленные «удовольствия» отпугивают некоторых охотников от утиной охоты с собаками.

На самом же деле такая охота заключает в себе немалый спортивный интерес, да и объекты ее очень разнообразны. В сезон летней охоты по уткам собака совершенно необходима, но выбирать ее надо с толком и знанием дела, а главное, не идти на болото с любым подвернувшимся псом, рассчитывая только на то, что он выгонит утку из зарослей.

Само собой разумеется, что натасканная и послушная лайка как нельзя лучше подходит для охоты на утку и летом и осенью. В большинстве лайки не боятся воды и хорошо плавают. Приучают их к воде еще со щенячьего возраста, выбирая для первых уроков хорошую неветреную погоду и небольшой водоем. Щенок охотнее идет в воду в тех случаях, когда дно водоема пологое и сам водоем не имеет крутых берегов. Заупрямившегося щенка никогда не следует насильно загонять в воду и тем более бросать в нее или толкать. Таким примером можно напугать собаку и отвадить от воды. Не следует также и переутомлять ее, без конца повторяя урок подноски из воды. Уставшей собаке это надоедает, и первые впечатления могут породить у нее чувство отвращения к работе на воде.

При натаске лаек можно посоветовать молодым охотникам не особенно увлекаться дрессировкой их в ненужном для охоты направлении. Все «цирковые» номера с подачей газет, туфель, «служением» должны быть совершенно исключены. На охоте они не потребуются, а лайка — собака охотничья, и натаскивать ее надо только для охоты.

Летом, когда выводки уток уже достаточно подрастут, следует сводить молодую собаку на болото и показать ей утят-хлопунов.

Знакомство с местами обитания уток, отманивающая утка-старка и запах всего утиного выводка хорошо запомнятся молодой собаке. После нескольких уроков она не пройдет затаившуюся в осоке утку и всегда покажет ее охотнику.

У многих охотников существует нелестное и неверное представление о лайке и ее работе по утке. Лайку не следует приравнивать к категории дворняжек-давилок, с которыми часто охотятся по утке. Хорошо натасканная, она берет птицу вежливо, «мягким прикусом» и не давит насмерть.

Лайка хорошо поддается натаске по птице и становится очень добычливой собакой. В умении ее подавать птицу из воды в любых условиях не может сравниться ни одна собака. Даже спаниели, эти безукоризненно апортирующие собаки, не выдерживают соревнования с лайкой в условиях наших труднопроходимых болот. Выносливость, сила и отличное чутье делают ее незаменимой.

Вспоминаются некоторые эпизоды из охоты с лайками по уткам на водоемах нашей области.

В туманное августовское утро выйдешь с собакой из небольшого сенного сарая, где так удобно скоротал недлинную летнюю ночь. Сенной сарай — это находка, счастливо попавшаяся на пути. Более удобного ночлега нельзя и придумать охотнику.

Здесь всегда можно укрыться от дождя, найти удобную постель, никого не обременяя и не беспокоя, или, сидя на пороге, помечтать, залюбовавшись золотом заката. Яркий, безоблачный, он обещает погожий день на завтра. Из сарая и уйдет охотник на зорю еще чуть свет.

Поеживаясь от холодного утреннего тумана, сразу промокнешь в нескошенной осоке приозерной низины, когда зыбун торфяника зачмокает под каблуками сапог.

Как красивы утром приозерные луга! Какое обилие росы на траве! Хвощи даже согнулись под ее тяжестью, и цвет их стал не зеленым, а серебристым. Четко вырисовываются узорные сетки паутин, заметно поникли их смертоносные нити, покрытые мельчайшими капельками тумана. Ловушки пауков бездействуют. Еще слишком рано, сыро и холодно, и поэтому даже надоевшие ночью комары намокли и, отяжелевшие, спрятались в траве. Воздух свеж и прозрачен, и ни одно насекомое не звенит в нем. Крупные стрекозы вяло передвигаются по стеблям растений, их прозрачные крылышки слегка дрожат, точно и не трещали они никогда в знойном воздухе летнего полдня!

Пройдет несколько часов, исчезнет туман, обсохнет роса, и снова проснется жизнь поемного луга. Оживут стрекозы, как яркие цветы, замелькают нарядные крылышки бабочек, согретые теплыми лучами солнца, заиграют кузнечики, и наступит жаркий августовский день — голубой и светлый. С его приходом окончится охотничья зоря.

А сейчас, в раннее росистое утро, охотнику надо торопиться и еще по мокрой траве разобраться в ночных и утренних набродах утиных выводков. Роса высохнет — собаке будет трудно чуять и тяжело работать на жаре.

Моя серая в отметинах лайка часто отфыркивается от росы, заливающей нос, и отряхивается, точно после купанья. Сыро, но утки отлично чувствуют Себя в этой сырости. Наброды их ночных жировок и особенно последние, предутренние следы не могут миновать чутья собаки. Много натопчет выводок уток за ночь и не раз сойдет с берега на воду и снова взберется на него. Бледно-зеленый ковер ряски сплошь «исписан» грудками плававших уток.

Вот тут мелкие и более суетливые линии — это плавали молодые чирята, взапуски гоняясь за добычей. А вот в той части бочага линии в разрыве ряски крупнее и не отличаются особенной витиеватостью — это кормились солидные кряквы. Мой песик прихватил следы уток на берегу и усиленно заработал своей «баранкой». Я вижу, как пушистый султанчик его хвоста то появляется, то исчезает в зарослях осоки и хвощей.

Тридцать-сорок шагов отделяет меня от собаки, и поэтому не следует ей мешать в поиске. Птица вылетит в меру нормального выстрела, и осыпь дроби не минует цель. Но вот что-то пропал пес, и даже не видно, где шевелится трава при его беге. Эх, брат, этого делать не следует!

Пес увлекся следом и забыл о своем хозяине. Я вынимаю из кармана свисток и легко свищу. Сильно свистеть не надо: лайка прекрасно слышит, и если она послушна и не испорчена неумелым обращением, то сейчас же придет. Вот уже заметно, как от галопа собаки раздвигаются тростники, и она идет на зов. Надо свистнуть еще, чтобы пес не искал хозяина долго.

Собака пришла, но я чувствую, что отдыхать ей некогда и совсем не хочется: много утиных следов там, в тростниках.

— Тише, тише, — говорю я и, гладя собаку, усаживаю ее около себя. — Мы не пойдем с тобой прямо в тростники, а зайдем с другой стороны и попробуем найти дорожку почище. Там, может быть, и стрелять удобнее. — Песик не понимает. Он запомнил, где остались особенно пахучие следы, и ему надо идти туда по прямой, старым следом.

Тут без поводка не обойдешься, придется, брат, тебе положиться не на чутье, а на охотничий расчет, — говорю я собаке и снова ласкаю ее, беря на поводок. Охотясь с лайками, я всегда убеждался в благотворном влиянии голоса хозяина, спокойно разговаривающего с собакой. Голос человека рассеивает остроту впечатления собаки и создает очень благоприятные условия для подчинения команде и воле хозяина. Собака как бы забывает свое «собственное» решение, но не освобождается от только что полученного впечатления и потому охотно и точно выполняет волю хозяина. Ей хочется и надо что-то делать. Само собой разумеется, что воля хозяина должна быть направлена соответственно желаниям собаки, но в несколько иной форме, уже с расчетом на успех.

Мы обходим куст тростника, и теперь снова можно спустить собаку, так как здесь, по эту сторону зарослей, начинается место, удобное для стрельбы.

На берегу водоема растут довольно густые кусты ивы, и нет сомнения, что выводок уток, прихваченный чутьем собаки, спрятался именно в них.

Вода — стихия утки, и часто, добравшись до нее, птица отсиживается в зарослях, погрузившись в воду по самые ноздри. Охотник может пройти мимо такой утки, но Собака учует ее и в воде.

Я вижу, как пес энергично лазает по кромке берега и затем с визгом бросается к кусту. Это значит, что, кроме чутья, собака взяла птицу и на слух.

Вот они, круги на воде, которые расходятся из-под основания куста. Собака с трудом лезет через топкую проточину, попавшуюся на пути, и наконец добирается до воды. Она со стороны плывет прямо На куст, и вот уже серые тени уток мелькнули в стеблях стрелолиста. Неужели хлопуны?

Я никогда не стреляю нелетных, беспомощных утят с ластообразными, как у тюленей, крыльями. Выстрел по хлопунам претит охотничьей душе, и всегда досадно бывает за затраченную энергию собаки, которая не может понять этих сложных переживаний охотника и горячится, видя уходящую без выстрела птицу. Секунды ожидания, и вдруг весь выводок крякв с шумом и криком поднялся в воздух.

Мелькнули над кустом упругие крылья, и, сделав «свечку», вся стайка потянула на озеро. Не заметив результата первого выстрела, я ловлю на мушку метнувшийся силуэт второй утки и сквозь дымок вижу, как мелькнул кремовый «платочек» ее подкрылья, птица точно замерла в воздухе. Мягкий шлепок в воду — и круги от утки сходятся с такими же кругами, идущими откуда-то сбоку. В центре второго круга сереет брюшко первой утки, лежащей недвижно, и, словно крылышки мотыльков, шевелятся разбросанные по воде перья.

Как приятно смотреть охотнику на остроухую головку собаки, плывущей с добычей в зубах! Перебитое крыло утки бороздит по воде, и все тело ее как-то беспомощно обвисло, и только красная лапка все еще шевелится.

Видимо, немалое удовольствие испытывает и собака, когда, положив утку к ногам хозяина, радостно скулит и обдает его каскадом брызг, отряхиваясь и вытирая мокрую шерсть о траву. Еще и еще раз обнюхивает утку и снова принимается кататься по траве.

Собака плыла во время стрельбы, и поэтому, видимо, мой дуплет восприняла как одни выстрел. Я показываю ей лежащую на воде утку, но куст ивы мешает псу заметить ее. «Птица принесена, чего же еще хочет хозяин?»

Собаке нет возможности заметить утку через куст, надо дать ей услышать плеск около убитой птицы. Я беру кусок мокрого торфа и кидаю его по направлению к утке.

Пес слышит всплеск и по команде «подай» покорно лезет в воду. Он плывет и, будто привставая в воде, вытягивает шею. Резко меняется направление собаки, когда утка замечена, даже легкое повизгивание слышится с воды: ведь вот она, утка, совсем рядом, ее надо скорее взять, а водоросли, как нарочно, мешают плыть и опутывают ноги.

Наконец морда у цели. Мягкий прикус и крутой поворот к берегу, только хвост мелькнул над водой и снова скрылся.

В эти короткие секунды пес особенно доволен, сейчас он, и только он, является полным хозяином добычи, а добыча эта, только что взятая с воды, так приятно пахнет. Тут совсем не такой запах, как у той утки, которую подвесил хозяин к своей сумке и которую он уже подержал в руках.

Так охотимся мы вдвоем и еще не один час шагаем по берегу озера и старицам маленьких речек, впадающих в него.

Изредка вылетает то отбившаяся кряква, то юркие чирята, и я с переменным успехом стреляю их.

Ни один подранок не ушел от острого чутья лайки, и ни одна затаившаяся утка не отсиделась в зарослях. Встретился и поздний выводок еще не летающих утят, но умный пес, точно понимая отношение хозяина к таким утятам, иногда даже не берет их в рот, а просто обнюхивает и слегка шевелит хвостиком.

— Живи, живи, набирай сил, — говорим мы утенку каждый по-своему и не трогаем его. Только промахи мои горячат собаку больше, чем птица, срывающаяся из-под самого носа. Песик всегда бросается в направлении выстрела и упорно ищет, не веря, что от такого громкого хлопка утка могла не упасть.

Ходьба по топким утиным местам очень утомительна для собаки. Мне жаль ее, когда она делает бесцельный бросок после промаха, но и препятствовать этому не следует. Не всегда упавшая птица лежит на месте, некоторые виды нашей пернатой дичи так мастерски бегают и ныряют, что только быстрое появление собаки не дает потерять подранка.

Используют лайку и при охоте с челна, когда охотник едет по воде, а лайка идет берегом, выгоняя уток под выстрел. Охотятся с лайкой и на «выскочку», беря собаку с собой в челн. Медленно продвигаясь в челне, толкаемом при помощи бота, охотники проникают в самые глухие уголки озерных зарослей. Хорошо натасканная лайка смело бросается с носа лодки в воду, когда видит или слышит падающую утку. Это одна из тяжелых работ лайки по птице, особенно, если ведется она в труднопроходимых топях, когда собака и идти не может, да и плыть тоже.

Применяя лайку на охоте с лодки, нужно беречь своего четвероногого друга и не злоупотреблять его горячностью и страстью к охоте. Во время работы собаки в воде надо особенно осторожно стрелять по случайно выплывшим уткам и подранкам. Часто при этом охотники ранят собак неосторожными выстрелами и портят их как утятниц. Подраненная на охоте лайка запомнит несчастный день и невзлюбит этот вид охоты.

Нам могут сказать, что охота по утке не типична для зверовой собаки и что это портит ее зверовые качества. Но так ли это на самом деде? На охоте не раз приходилось видеть, как хорошие утятницы прекрасно брали медведя и наоборот — медвежатницы успешно работали по уткам.

На осеннем перелете

Уже несколько дней подряд дует холодный северо-западный ветер. Сумрачно и жутко в открытых просторах Рыбинского моря, где разгулялись большие штормовые волны. Огромные валы воды вздымают седую пену на своих гребнях и глухо бьют в борта пароходов и в отмели мелких песчаных островков. В эту глухую осеннюю пору лишь немногие заводи водохранилища сохраняют относительно спокойное зеркало воды. Только в этих заводях может укрыться утка от непогоды, и набивается ее туда много. Иногда огромные площади таких заводей буквально сплошь покрыты стаями уток, и издали они кажутся островками. На вечерней заре потянут косяки уток к берегам водоема, на болота и грязи, туда, где ночью можно безопасно кормиться и отдыхать на суше. Неприятна такая погода для прогулок, но для охоты на перелетах она неплоха.

Утиные перелеты регулярно повторяются каждую зорю и особенно тогда, когда дуют постоянные ветры. Обычно к вечеру ветер стихает, и утки покидают места своих дневок — начинается перелет.

Иногда, в удачную зорю, охотник может сделать до нескольких десятков выстрелов, если ему удастся попасть на «торную» дорожку утиного перелета.

Условия стрельбы на утиных перелетах очень неодинаковы и зависят обычно от выбора места. Встанет охотник там, где утки садятся на кормежку, и будет стрелять их и спереди, и сзади, и над головой, и низко, почти над землей, и даже садящихся на воду. Встанет на «транзитной» дороге — будет стрелять только высоко над головой, но зато в совершенно одинаковых условиях: летящих в одном направлении.

Утиный перелет начинается поздно и длится немногим более 20–30 минут. Часто охотнику приходится стоять на черной, лишенной растительности отмели среди массы гниющих остатков древесных стволов, сучьев и пней. Туда и засветло не скоро проберешься, а уж в темноте и говорить нечего. Но утки особенно охотно посещают такие места, и поэтому, кто хочет хорошо пострелять, тот не должен бояться трудностей ходьбы по вязким и захламленным отмелям. Охотники — народ бывалый, и если известен хороший перелет, то каждый вечер кто-нибудь да стреляет на нем. Сколько подранков отпустят каждый вечер, сколько битых не найдут, сколько раз помянут «добрым» словом и грязь непролазную, и тьму, и весь этот чертолом из мертвого леса — плавника!

Между тем все эти неудобства и досада исчезнут, коли охотник пойдет на перелет не один, а вместе со своей остроухой собакой. Умный пес не оставит ни одной свалившейся птицы, и ни одна из них не минует сумки охотника.

Никакого шалаша не следует устраивать на утиных перелетах, так как обычно они начинаются в густых сумерках, когда фигуру охотника трудно заметить среди вороха пней и сучьев.

Как-то осенью 1954 года мне пришлось побывать на утином перелете около села Веретея Некоузского района. Горизонт водохранилища невысоко стоял в ту осень, и огромные территории мелководья не были залиты. Узкая дамба бывшей шоссейной дороги уходила в водохранилище, в ту сторону, где когда-то находился город Молога.

Наблюдая днем за зеркалом водохранилища, я рассмотрел в бинокль огромные косяки уток, сидящих на дневке, и мог рассчитывать на хороший перелет.

Завечерело, когда я собрался на место охоты, ведя на поводке черненькую лайку Чибрика.

На отмелях не хотелось вести собаку на поводке, да и не было нужды в этом — мы были совершенно одни.

Собака тщательно искала, но, кроме юрких бекасов, ничего не встречала по пути. Увлекшись стрельбой по куличкам, я потерял время и не дошел до того места, где было бы удобно стоять и стрелять на перелете. Яркая осенняя заря на горизонте была чиста, но выше ее жиденькие темные облака тянулись длинными изогнутыми полосами. Такие облака к ветру.

Выбрав поваленный ствол сосны, я сел около вывернутых корней и снял с плеча ружье. Стихнувший ветер обещал хороший лет уток, но место было выбрано неудачное — сырое и слишком захламленное.

Где-то в стороне, над островами, кружились стаями чайки, изредка пролетал какой-нибудь куличок или, медленно махая крыльями, показывался темный силуэт цапли. Две эти крупные птицы сели в ста шагах и, отряхнувшись, стали расправлять светло-пепельные крылья.

Цапли медленно шагают и ловят мелкую рыбу, оставшуюся в болотах. Чибрик заметил птиц и вопросительно смотрит в ту сторону. В сгустившемся сумраке цапли степенно расхаживают, напоминая ссутулившиеся человеческие фигуры. Собака не знает, бежать туда или нет. Я шепчу ей: «Тише, тише», — и это успокаивает ее. С годами охотнику изменяет слух, и я иногда не слышу тонкого свиста утиных крыльев, особенно когда утка летит стороной. Чибрик с успехом помогает мне: его чуткие уши быстро настраиваются на звук. Стоит взглянуть в ту сторону, куда направлено внимание собаки, как сейчас же в глазах мелькнут силуэты уток. На заре их хорошо видно — такими они кажутся черными, точно нарисованными тушью.

Перелет начался, и в стороне кто-то открыл стрельбу. Выстрелы глухо бухают, а звуки точно отскакивают от воды и делаются еще сильнее. Налетают утки и на нас. Летят хорошо, в меру, и стрелять приходится прямо над головой. Некоторые птицы падают совершенно отвесно, некоторые в стороне, а бывают и такие, которые, махая уцелевшими крыльями, опускаются в 60–70 шагах.

Чибрик ни одну сбитую утку не оставил не найденной. Вот они все пять лежат рядком и сереют брюшками, а собака, словно черная куколка, сидит и внимательно слушает.

Быстрый поворот головы Чибрика, движение ушей, и я готовлю ружье к выстрелу. Надо уловить очень короткий момент, когда силуэт птицы неясно мелькнет над головой. Чуть дальше — и его уже не видно в сгустившемся сумраке. Щелкнет выстрел, и острая игла пламени блеснет навстречу птице. Иногда я не вижу результата выстрела и только по поведению собаки сужу — убита утка или нет.

На земле так темно, что черную собаку трудно рассмотреть, и лишь белые подкрылья утки виднеются в темноте. Это верный пес работает и подает очередную птицу. Как он их находит, что видит в темноте — трудно понять. Только лайка способна на такое мастерство.

Совсем уже стемнело, когда я ударил в последний раз по налетевшим чиркам. Чибрик бросился в сторону выстрела и пропал. «Ну, — подумал я, — нашла коса на камень, видно, этот чирок отвертелся».

Прошло минуты три-четыре, а собака все еще не возвращалась, и я уже хотел позвать ее, как вдруг услышал ее лай.

Что за оказия?

Уж не зверя ли какого нашел пес?

Я положил уток в рюкзак и поспешил на лай. Спотыкаясь, цепляясь одеждой за сучья, выдергивая ноги из грязи, подошел, наконец, к собаке и увидел, что она лает на дерево.

Сухая, лишенная хвои сосна совершенно гола, на фоне зари ясно видны все ее сучья, и ни на одном из них не заметно ничего такого, что бы могло заставить лаять собаку. Я подошел ближе и только тогда рассмотрел, что в одной из развилок сучьев, у самого ствола дерева, белеет брюшко мертвого чирка.

Птица, падая, попала в эту развилку и застряла в ней.

И этот последний трофей не пропал бесцельно!

Я не собрал бы и половины сбитых уток без помощи собаки. А смогла бы работать в таких условиях собака другой породы? Не знаю. Может быть, и смогла бы, но лайка как-то больше подходит к нашей суровой природе. Она у себя дома.

За земляным зверем

В зарослях речных пойм, по берегам ручьев и оврагов обитают очень ценные пушные звери из семейства куниц. Это ночные хищники: хорек, горностай и норка, местами довольно многочисленные в нашей области. Большое количество дикурок этих зверьков добывается при помощи лаек, и если лайка натаскана и опытна, то и эта охота не лишена интереса, хотя считается чисто промысловой.

Собаки, натасканные по хорькам, норкам и горностаям, должны быть особенно ловкими и смелыми в хватке зверя. Тому, кто хоть раз видел прыжок спасающегося горностая или бросок норки в воду, станет: понятно, что в ловле этих хищников имеют значение и сотые доли секунды.

Так как большинство перечисленных зверьков находят свое убежище в земле, охотники называют их «земляным зверем», а работу лайки на такой охоте — работой по земляному зверю.

Поиски хорьков лучше всего вести ночью, когда встреча свежего следа зверька более вероятна и сам он прячется от собаки в первое попавшееся убежище. Достать его оттуда гораздо легче, чем из такого места, в котором он становится на дневку. Дневка может оказаться и в грудах крупных камней — валунов, и в развалинах строений или плотины, и под стогом сена, и под полом лесного сарая. В таких случаях приходится отказываться от добычи или тратить на нее много труда. Ночью же зверь бегает, но при встрече с собакой редко спасается от нее бегством. Чаще всего хорь бросается в подвернувшуюся нору водяной крысы, прячется под сваленное дерево или в дупло гнилого пня.

Охота за хорьками бывает успешной, если заранее обследовать районы, намеченные для поисков. Днем лучше усвоить характер местности, наметить наиболее подозрительные места и даже обнаружить следы зверьков на илистых берегах ручьев. Само собой разумеется, что с выпадением снега следы обнаружить легче.

Охотник должен иметь необходимое снаряжение. Оно несложно и состоит из небольшой саперной лопатки, охотничьего топорика, щупа — куска толстой проволоки с заостренным концом, и фонарика. Неплохо иметь и кусок рыболовной сетки с ячейками, способными задержать зверя. Особенно нужна сетка для охоты на норку, часто уходящую из гнезда в воду.

При помощи этих немудрых приспособлений охотник поможет собаке добраться до спрятавшегося зверя и значительно облегчит ее труд в разрывании земли и перегрызании корней.

Приступая к раскапыванию спрятавшегося зверька, надо постараться не особенно затягивать время, но и не горячиться, чтобы не дать ему уйти. В темноте легко прозевать быстрое движение зверя, и поэтому раскапывать нору надо последовательно, сообразуясь с поведением собаки и расположением норы или другого убежища.

Норка или хорек — звери некрупные, но отчаянно защищаются от нападения собаки и иногда вцепляются в нос или в губы лайки мертвой хваткой. На этой охоте, больше чем на любой другой, от собаки требуется необыкновенно быстрая реакция на прыжок зверя и бесстрашная решительная хватка. Если лайке удалось схватить зверька поперек туловища, она его мгновенно задавит. Если в зубы попал хвост или кончик лапы, зверек изовьется змеей и вцепится в морду собаки.

Опытная лайка не выпустит зверя и в этом случае, но хозяин должен помочь ей освободиться от зубов хищника.

Всевозможные комбинации и положения могут сложиться на этой охоте, иногда борьба со зверем проходит в воде, куда бросается лайка при преследовании убегающей добычи.

Охота на хорька и норку очень сходны между собой, да и проходят они почти в одинаковых условиях.

Как-то раз вдвоем со своим приятелем-лесником вышли мы ночью из лесной сторожки и направились на один из протоков реки Костромы. Ночь была облачная, но не совсем темная, и мутное пятно луны порою просвечивало сквозь облака. Мелкие озерки и старицы реки покрылись довольно толстым льдом. Без снега они чернели так же, как медленно текущая вода реки, густая, но еще не застывшая.

С нами были две собаки: мой Рыжик и красивая шустрая Милка, принадлежавшая моему товарищу. Обе молодые, подвижные, но уже разбирались в делах охоты и не особенно соблазнялись укатанной твердой дорогой, по которой шли их хозяева. Берега реки с тростниками и ольховые заросли, точно запутавшиеся в сухих стеблях хмельника, им были больше по душе. Изредка показываясь на дороге, то впереди нас, то сзади, лайки снова уходили в прибрежную урему, и снова слышался шорох кустарников и сухой травы.

Иногда он доносился как-то совершенно по-особенному, и в ритме его мы угадывали прыжки собак, скачущих галопом. Как они могут скакать в такой чаще и темноте? Как не выколют глаз? Видно, у лайки не только чутье, но и глаза особенные, почти так же приспособленные к темноте, как глаза лисиц и волков.

Хорьковый след попался на обрыве берега ручья, там, где в большом оползне чернели глубокие разрывы дерна. Вот в этих лабиринтах растрескавшейся земли и спрятался хорек. Хищник, видимо, долго бродил на одном месте, и хотя следов не видно, но собаки чуют их и, несомненно, найдут зверя.

Полная тишина стоит в морозном воздухе, ветерок не нанесет острый хорьковый запах и не облегчит собакам поиск. Поэтому так тщательно ищут они, стараясь по возможности шире обследовать участок с запасом хорькового следа.

Вдруг одна из них взвизгнула и снова смолкла. Что это? Или ударилась на бегу о сучок и ушиблась, или… Вот взвизгивание слышно уже дальше, затем еще и еще.

Теперь уже нет сомнений: зверь Найден, но почему-то не остановлен. Мы стоим и молча слушаем, представляя себе картину стремительного преследования.

Черный, пушистый хорек, будто пружина, прыгает через кочки и мелкий валежник. Его спасение — в этой пересеченной местности да еще в темноте, которая мешает собакам взять зверя на глазок. Видимо, собаки где-то сбились со следа, и зверек, не слыша преследования, забился в попавшуюся нору.

Чья она? Глубока ли? Нет времени разбирать, но отсидеться в ней можно.

Холодный матовый блеск замерзшего озерка пересекает наш путь.

— Ничего, — говорит мой товарищ, — Это старица, тут не глубоко, только бежать надо не вместе, а поодиночке.

Я слышу, как трещит под его ногами лед, и думаю: стоит ли? Хоть и не глубоко, но купание в ледяной воде не особенно приятно, тем паче ночью и довольно далеко от дома.

— Осенний ледок, что резина, — кричит мой товарищ с того берега, — выдержит!

Но я уже не слушаю его больше и бегу на голос. Мне кажется, что лед не только трещит, он прогибается под ногами, но почему-то от этого совсем не страшно.

Собачьи голоса звонко колют ночную тишину, и с каждым шагом они все ближе и ближе.

Неожиданно смолкли собаки, только в последний момент лая мы ясно услышали скрипящее стрекотание хорька.

Неужели поймали? Даже посмотреть не удалось… Как неинтересно окончилась охота!

Мы спешим в сторону смолкшего лая, напряженно всматриваясь в темноту. Каждая кочка кажется фигурой лайки, склонившейся над добычей. Одна, другая… Уж что-то их очень много, этих «собак», и совсем тихо здесь, даже шороха по траве не слышно. Но зато очень хорошо вновь стал слышен лай, такой же задорный, каким он был ранее. Это значит, что снова ушел хорек, ускользнул от зубов собаки, и теперь где-то опять засел, найдя новое убежище.

Мой товарищ тяжело вздохнул, снял шапку и вытер рукой лоб.

— На Черемушном овраге лают, — говорит он и, немного подумав, добавляет: — Как только мы и долезем туда, такая тут чертоломина.

Впереди я вижу силуэт своего компаньона и смело шагаю в темноту. Как доберемся? Да так, как и всегда, той же охотничьей «дорогой».

Сухие нити хмельников, как веревкой, опутывают ноги, мы спотыкаемся о кочки, о сваленные стволы деревьев, но все же довольно быстро двигаемся к цели. Еще немножко — и в темноте уже видна светлая шубка Милки.

На земле, раскинув длинные корявые сучья, лежит огромный ствол осины. Собаки рвут его зубами, роют под ним землю и яростно лают. Шуму много, но… хорек выбрал такое убежище, из которого шумом его не выжить.

Мы светим фонариком, и голубоватый луч его, ощупывая ствол дерева, обнаруживает старое дупло дятла и следы собачьих зубов вокруг отверстия.

Хорь — зверь с неприятным запахом. Спрятавшись в дупло, он так «надушил» в нем, что и наше обоняние не может ошибиться в принадлежности этого запаха. Собачье тонкое чутье раздражено до предела, и поэтому так яростно лают наши псы.

Затыкай дупло, — говорит лесник, — а метра два книзу дыру рубить будем, — иначе нам его не взять. Стук топора гулко раздается в морозном воздухе и еще более волнует собак. Глухой стук свидетельствует о большой пустоте внутри дерева и гнилой древесине. Лезвие топора провалилось, и на стволе видна темная поперечная щель.

— Стоп! Давай теперь пару тоненьких прутиков и вставляй их в щель, да ставь совсем отвесно и не зажимай в древесине, — советует мой товарищ.

Лесник переходит к комлю ствола и стучит. Оба прутика дрогнули и нагнулись вершинками к комлю.

— Проскочил, — кричу я, — к вершине, проскочил!

— Ну вот, стало быть, и оказал себя, сейчас мы его будем искать не во всем дереве, а только выше дупла, тут, наверно, вся сердцевина выгнила.

Вместо прутика забиваем поперечный клин, перекрывающий дупло, и снова повторяем прием, чтобы зажать зверька в метровом куске дупла.

Прижатый хорек стрекочет совсем по-сорочьи и хватает зубами прутик, которым мы нащупываем его.

Теперь надо расширить отверстие и уже рукой вытащить хорька.

На руку моего товарища надета кожаная рукавица, в ней можно без особого риска запускать руку в дупло.

— Вот он, совсем рядом, а не ухватишь: кулаку места не хватает, разве пальцами, щепотью попробовать? — Проходит несколько секунд, и рука лесника начинает подаваться обратно.

— Не грызись, не грызись, — приговаривает он, — ведь как цепляется, точно крючками какими.

Стрекотание «сороки» раздается в самом отверстии, и большущий, темный, с ржавым подшерстком хорек царапается и злобно грызет рукавицу.

Во время ночной охоты за хорьком возможны и прямые встречи собаки с хищником, когда он не успевает спрятаться от зубов лайки. В таких случаях охотник должен поспешить туда, где раздался и смолк лай. Собака редко лает на задавленного ею зверя, но не скоро бросает его, и, обнаружив собаку, можно легко найти и ее добычу. Некоторые натренированные собаки приносят хозяину задавленного зверька, как это они часто делают с убитыми утками и тетеревами.

Примерно в тех же условиях проходят охоты на горностая, ласку и норку. Добыча последней осложняется в тех случаях, когда зверь, преследуемый собакой, уходит в воду.

Опытная в работе по норке собака не потеряет зверя и при этих обстоятельствах. Но одного опыта собаки в таких случаях недостает, и охотник должен помочь ей.

Охотятся с лайкой и на самого крупного представителя семейства куниц — выдру, но в нашей области выдра находится под охраной, и охота на нее разрешается только по лицензиям.

На барсука

Осень. Многие виды охот по птице уже недоступны не V только с легавой собакой, но даже с лайкой. Утки, сбившиеся в крупные стада, держатся на открытых мелководьях больших водоемов, отлетели на юг жирные дупели и бекасы, тетерева стали очень осторожны, и только изредка охотнику представится случай выстрелить по краснобровому косачу или рябчику.

Кончился сезон для охоты с подружейной собакой, и не раньше чем через девять месяцев снова можно будет использовать ее в поле. В разгаре охота с гончими по черной тропе, и заливистые голоса их поют в поредевших лесах. Красивая, исконно русская охота характерна для осени и начала зимы. Лисица и заяц — основные виды промысловых животных, на которых охотятся с гончими с открытия сезона.

Продолжительность этого сезона трудно установить, гак как работа собаки возможна только до выпадания глубоких снегов. Часто бывает, что длится она всего полтора-два месяца. Быстро пройдут для охотника эти увлекательные дни охоты с гончими, а там снова перерыв на девять-десять месяцев, сиди и жди сезона будущего года.

Охотнику с лайкой не приходится испытывать таких длительных перерывов между сезонами: они вплотную подходят один к другому и даже соединяются один с другим.

Еще вчера бродил охотник по местам обитания глухарей и тетеревов, а завтра он может пойти в лес на поиски хорьков, куницы, белки, барсука. Открылся сезон добычи пушного зверя, и снова лаечник во всеоружии. Некоторые виды этих охот очень оригинальны. Барсуки, енотовидные собаки, хорьки жируют ночами. В это время собака легко может наскочить на зверька. Поэтому за ними и охотятся ночью.

Барсук живет в глубоких норах под землей, в такие же норы иногда поселяются енотовидные собаки и лисицы.

В любой местности, где водятся барсуки, поселение их хорошо известно в округе. Спросит охотник у первого встречного мальчишки о месте, где живут эти звери, и тот ему подробно выложит все, что знает.

«Барсуков холм», «барсукова яма», «барсучий овраг» — вот обычные названия мест поселений барсука. Все они названы именем зверя, живущего в норе, и только «ямы» не увязываются с образом жизни барсука. Он роет норы, а не ямы. И если ямы встречаются на местах поселений зверя, то это не его работа, а следы преступного способа охоты. Раскапывание нор барсуков строжайше запрещено охотничьим законодательством: оно влечет за собой разорение гнезд животных и сокращение их численности.

Возможность увлекательной и законной охоты на барсука предоставляется опять-таки с помощью лайки — этой действительно универсальной собаки. Как же выглядит такая охота?

По кромке мохового болота, сырого даже в засушливые годы, цепью протянулись покрытые лесом холмы. Высокие сосны и березы чередуются с мелколесьем болотного березняка и в сравнении с ним особенно внушительны, Когда смотришь на них со стороны болота, кажется, что какая-то сверхъестественная сила вырвала из общего массива эти отдельные куски леса и вместе с глыбами земли на корнях расставила по опушке болота.

Всякому, кто устанет бродить по болоту, захочется зайти отдохнуть на сухой островок, иногда туда и тропинка тянется, хорошо заметная на мшарине. Она не велика и вытоптана ногами какого-то зверя. Чем дальше вьется она от кромки болота, тем торнее и заметнее становится. В отдельных местах на ней видны отпечатки ступней животного и оттиски длинных кривых когтей. Это — дорога барсука, вытоптанная им за лето. Если пойти по тропинке от болота к холму, то она и приведет к его норе — «барсуковым ямам».

Барсучьи норы бывают также и по крутым берегам лесных речек, и на склонах заросших оврагов, и просто на холмиках среди леса, но всегда рядом с водой. Еще издали видны кучи песку, выброшенного при подготовке норы к зиме. Каждую осень барсук чистит свое жилье, расширяет его и устилает свежей подстилкой. На центральной тропе всегда заметны кучки сухих стеблей осок, потерянных барсуком при переноске с болота. Края обитаемых нор сильно обтерты боками животного и выглядят очень чисто. В устье норы всегда можно найти длинные волнистые волоски серого цвета, выпавшие из шкуры зверя.

В тех случаях, когда в норах живет целое семейство барсуков, тропинок к норам не одна, а несколько, и кучи земли, выкинутой из нор, желтеют тут и там. Барсуки любят поточить свои когти о стволы близстоящих деревьев, царапают их, как это делают домашние кошки.

Охотнику, желающему добыть барсука, надо постараться найти его жилые норы и не спутать их с норами лисиц или енотовидных собак.

Поздно вечером, когда в сером сумраке леса предметы начинают терять свои очертания, барсук выходит на жировку. Высунет из норы свою белую в черной маске голову, прислушается, потянет носом воздух и, не заметив ничего подозрительного, выберется. Движения животного бесшумны, и кажется, что он не бежит, а катится по гладко утоптанной дорожке.

Из этой же норы могут выйти и прочие обитатели холма, но могут воспользоваться и другими норами-выходами. На всю ночь покинут животные свое гнездо, и некоторые из них уйдут далеко. Барсук — животное прожорливое, особенно перед тем, как залечь в нору. Массу лягушек, червей, насекомых, моллюсков и всякой прочей живности съест за ночь барсук. Не поздоровится от него и зазевавшемуся зайцу, и птице, ночующей на земле.

К утру с отяжелевшим желудком возвращается хищник к своему гнезду, чтобы всласть выспаться за день на мягкой подстилке. Вот эту особенность ночных жировок и использует охотник с лайкой при охоте на барсука.

Надо заранее побывать на барсучьем холме и тщательно осмотреть всю сложную систему основных нор, тропинок и запасных выходов. Если барсуки живут на холме давно, то весь он бывает изрыт норами животных, и собака, запущенная в одну из нор, может выйти из другой норы, пройдя под землей пятнадцать-двадцать метров. Тропинки барсуков, расходящиеся от нор, покажут, куда ходят животные на жировку, и помогут выбрать наиболее выгодный маршрут для их поисков ночью.

…Знакомой, заранее проверенной тропой я пробирался к барсучьему холму, ведя свою лайку на поводке. Осенняя ночь наступает рано, и, как только угаснет заря, сумрак леса настолько сгущается, что порой под сводами деревьев не видишь даже своих ног. Что-то задержало меня в тот вечер, и я опаздывал, пропустив начало ночи, когда следы барсуков, покинувших норы, были еще совсем свежи. В темноте трудно двигаться быстро, да и не следовало начинать охоту ранее того, как встанет луна.

Я не потерял тропу и уже более часа шел по ней, когда в вершинах деревьев заметно стало просветление — поднималась луна. В лесу было тихо и холодно, на открытых местах выпал иней, и мхи торфяного болота слегка затвердели. На ходу не чувствовалось мороза, и я решил отдохнуть на кромке болота. Мой пес прижался ко мне боком и почти без движения сидел, вслушиваясь в тишину леса. Вдали, куда уходила мелкая поросль березняков, сгущалась белая пелена тумана. Я знал, что там под ней течет болотная речка Гнилуха, на берегу которой «барсучий городок».

Восход луны в лесу напоминает часто зарево пожара.

И в этот раз показавшийся кусочек ночного Светила вырвался из вершин елей языком горячего пламени. Он рос с каждой секундой, продираясь сквозь колючие вершины елей, и наконец оторвался от них. Сразу посветлело в лесу, и можно было уже без риска переправляться через болото, шагая по дробящимся бликам лунного отражения.

На барсучьем холме я подвязал собаку к дереву и заложил ходы барсуков ранее заготовленными сучьями. В процессе охоты барсук может отбиться от собаки, добраться до спасительной норы, и если она не окажется заложенной, то и занорится в ней.

Теперь можно было спускать собаку и ждать, полагаясь только на ее работу. «Ищи», — сказал я Рыжику и снял с него ошейник. Последнее никогда не следует забывать на этой охоте, так как иногда даже крупная лайка может забраться в нору барсука и там зацепиться ошейником за какой-нибудь случайный корень.

Раза два мелькнул в темноте светлый пушистый хвост собаки, где-то треснула ветка, порхнул напуганный дрозд и после этого сочно и солидно заквокал. Я тихонько шел в сторону от холма и слушал. Что барсуки вышли на жировку, сомнений не было, но что мы с Рыжиком немножко запоздали, тоже было совершенно ясно. Ожидание восхода луны заняло не менее часа, и поэтому свежие следы барсуков, вышедших еще в сумерках, конечно, могли остыть у нор. Это было не особенно страшно, так как в поиске собаки я был уверен, и даже если очень уж далеко разбрелись зверьки, то все равно вернутся к своим норам.

Рыжик уже дважды возвращался ко мне. И снова уходил в лес без всякого понуждения с моей стороны.

Снова тянулось ожидание, и ничто не нарушало тишину уснувшего леса. Прошло около часа.

Наконец собака залаяла, но не близко. Голос был глухой и доносился с той стороны, откуда мы пришли, из-за болота. Там я никак не ожидал встретить барсука. Снова пришлось переходить топкое место и переходить уже спешно, не считаясь ни с темнотой, ни с водой, ни с грязью.

Когда торопишься и почти бежишь в темноте по лесу, то кажется порой, что ветки, как живые длинные руки, цепляются за одежду и ружье, что какие-то невидимые пружины упираются в носки сапог, стараясь тебя уронить, и что кто-то из озорства часто снимает твою шапку и бросает ее на землю. Нужно беречь в темноте глаза и в то же время смотреть в оба. Особенно внимательно охотник должен смотреть за своим ружьем и беречь его. Сломать ложу или при падении забить стволы землей очень легко.

Собака лает злобно, на одном месте. Все ближе и ближе раздается ее голос, и теперь уж хорошо слышно, как ворчит барсук и как, огрызаясь, бросается он на собаку. Пес не отпустит его, даже если зверь побежит. Через несколько шагов он снова встанет, когда собака рванет его на бегу.

Я слышу впереди какой-то треск и еще более участившийся лай собаки.

Вот она рядом, и светлое пятно ее тела хорошо заметно. Совсем под мордой собаки что-то темное и большое, сразу не разберешь что, а собака бегает вокруг этого черного и лает. Я подхожу ближе и включаю электрический фонарик.

Барсук забился в сучья гнилой вершины ели и как-то странно ворчит, напоминая сердитое фырканье ежа. Ослепленное светом животное еще дальше забивается под ствол дерева, и глаза его вспыхивают зелеными огоньками, отражая в своей глубине свет фонаря. Я вижу крупного барсука, его голову в черной «маске» и, держа в левой руке фонарь, приготавливаюсь к выстрелу. Пес мой прекрасно понимает значение поднятых стволов ружья и замолкает, ни на минуту не спуская глаз со зверя.

Выстрел в темноте всегда слепит охотника, и я только по рычанию собаки и треску сучьев догадываюсь, что зверь убит и что собака тащит его из-под вершины.

Барсук большой. Не менее 16 килограммов весит этот кругленький, точно налитый жиром зверь, едва влезающий в рюкзак. Не торопясь мы возвращаемся на барсучий холм, оставив убитого барсука на берегу болота. Я вытаскиваю из нор обломки пней и сучья, а Рыжик не понимает моих стараний и желает продолжать охоту. В каждую нору он залезает до половины корпуса и, раздувая бока, старательно втягивает воздух. Нет свежего следа, хозяева норы где-то еще далеко. Они, несомненно, слышали выстрел и, может быть, уже спешат к своему жилищу, напуганные лаем собаки и звуком выстрела.

Забитую нору не следует оставлять и не следует зря пугать животных при их возвращении. «Пойдем, — говорю я Рыжику, — второго нам не надо, да и класть его некуда». Часа два мы сидим у костра в ожидании рассвета и греемся. Пес довольно жмурится и вздрагивает от хлопков еловых поленьев, рассыпающих искры. Над костром чернеет силуэт походного котелка с крепко заваренным охотничьим чаем.

Чай я пью один, но запас сахара нельзя не разделить поровну. Это лакомство собака вполне заслужила.

Скоро встанет солнце и наступит чудесное осеннее утро. В прозрачном воздухе засинеют глубокие лесные дали, и грустные краски осени напомнят о близости зимы. Наш костер потухает, а с ним уходит и ночь, давшая интересные впечатления о ночной охоте.

Кроме ночной охоты по барсуку, лайку используют для добывания этого зверя из норы.

Крупные зверовые лайки не годятся для работы в узкой норе, где им трудно двигаться, и поэтому их не следует туда пускать. Более мелкие экземпляры, особенно не превышающие в холке 50 сантиметров, прекрасно работают по зверю в норе и не уступают ни таксам, ни фокстерьерам.

Крупного барсука редко удается выгнать из норы и тем более задушить в ней, а с лисицами и енотовидными собаками лайки справляются отлично.

Работа в норе — одна из самых тяжелых для лайки. Работать ей приходится в крайне невыгодных условиях, иногда лежа на боку в очень узкой и низкой норе, где зверь чувствует себя дома и свободно бегает, огрызаясь на собаку. Охота на барсука заканчивается обычно тем, что собака выживает зверя из центральной части подземного лабиринта, и он вынужден или выскочить наружу, или забиться в один из отнорков-тупиков, расположенных очень неглубоко у подошвы холма. Охотник вскрывает тупик, редко копая землю глубже сорока-пятидесяти сантиметров, и извлекает оттуда сперва собаку, а затем и барсука.

Это не разоряет гнезда барсуков, а раскопанный тупик превращается в дополнительный выход, если его не засыплет охотник.

Стреляя выскочившего из норы зверя, надо не забывать о том, что сзади него находится собака. Иногда оба они выскакивают почти в одно мгновение, и горячий охотник может ранить или убить собаку.

Нельзя также стрелять прямо в нору, когда зверь покажется в ее глубине: выстрел оглушит собаку, и, если она еще молода, может отстать от работы в норе.

Ночную охоту по енотовидной собаке проводят тем же способом, что и на барсука, и только не разыскивают предварительно норы этого зверя, так как он часто останавливается на дневку в глухих зарослях болот и лесных завалах.

Притравливание молодых лаек по зверю очень хорошо проводить с участием старой собаки, которая без страха берет барсука. Барсук в схватке с собакой может нанести ей довольно серьезные ранения, и поэтому не следует тянуть с выстрелом, особенно когда в работе молодая и неопытная собака.

За белкой

Кончается длинная и хмурая осень. Болота, залитые дождями, подмерзли. Глухо постукивает под ногами затвердевшая грязь лесных дорог, шуршат побуревшие листья, сплошным ковром покрывая подножия деревьев.

В лесу как-то особенно, по-осеннему тихо, видимо, скоро наступит зима. Снежные серые облака уже цепляются за вершины деревьев и медленно ползут с северо-запада. Внизу, в гуще поредевшего леса, полное безветрие, и поэтому кажется, что облака вверху самостоятельно двигаются над уснувшими вершинами елей. Народная примета говорит: такое затишье перед бурей. Так оно и бывает. Подует колючий ветерок, быстрее побегут тучи, а следом за ними придет нарядная пушистая зима. Снова наступит сезон интереснейших охот с лайкой, снова остроухий друг охотника доставит ему много удовольствия.

Глубокой осенью обычно заканчивается линька пушных животных, и шкурки их приобретают наибольшую ценность. Молодые зверьки уже подросли и почти не уступают в размерах взрослым. В пушистом голубовато-сером наряде трудно узнать рыжую белочку, которую не раз встречал охотник летом. Только ее движения остались такими же — полными грации и быстроты.

Следы пребывания белки встречаются в любом ельнике. Богатые урожаи шишек, лесных орехов — лещины, грибов всегда обещают большое количество белок и добычливую охоту на них с лайкой.

Мы не ошибемся, если скажем, что и для самой лайки охота за белкой представляет огромный интерес. Ведь именно эта порода собак уже сотни лет используется при охотах на белку, и качество работы передается по наследству от одного поколения лаек к другому.

Молодому охотнику-лаечнику особенно полезно ознакомиться с охотой на белку, в процессе которой он сможет получить хорошую охотничью тренировку в лесной обстановке.

Белок иногда бывает так много, что за один выход в лес охотник сможет увидеть до нескольких десятков этих зверюшек, а следовательно, и не раз наблюдать работу своей собаки.

Лайка, работающая по зверю в лесу, не требует никаких свистков, команд и криков. Чем бесшумней двигается охотник со своим четвероногим помощником, предоставляя ему полную свободу действий, тем более вероятна встреча собаки со зверем накоротке. Охотник ничем не выдает своего присутствия, и это позволяет собаке облаять зверя прежде, чем он обнаружит человека. У хорошей зверовой лайки должен быть широкий поиск, она довольно далеко уходит в лес, не теряя связи со своим хозяином.

Самостоятельность собаки в лесу увеличивает шансы добычливой охоты, а сама охота становится разнообразнее и интереснее. Охотник имеет возможность наблюдать не только за работой собаки, но и за зверьками, не подозревающими о его присутствии. При известном опыте и терпении можно увидеть много интересного и одновременно научиться мастерски стрелять.

Нельзя сказать, что стрельба по белке очень проста, особенно в высоком ельнике. Цель невелика, да и белочка не всегда дожидается выстрела. Нужно много ловкости и умения, чтобы сбить с высокого дерева быстро бегущую белку. Стрельба с ходу или даже с бега довольно обычна на охоте по белке.

Увидеть затаившегося в вершине ели зверька также нелегко. Шкурка его своим цветом очень напоминает лишайники, которыми обычно покрыты ветви старых деревьев. Вытянется он по сучку, а то и просто за ствол спрячется, и тогда его не всегда сразу рассмотрит даже хорошо натренированный глаз охотника.

В ноябре обычно выпадает первый снег. Мягкий, голубоватый, он ровно ложится на застывшую землю, на стебли побуревших осок, кусты, темные лапы елей. Звуки леса в эту пору становятся иными, как бы приглушенными пушистым снежным покровом.

В одну из первых порош интересно побродить по лесу, такому нарядному и обновленному. Выпавший снег, и особенно первые пороши, многое расскажут о жизни обитателей леса, и следы их напишут занимательные истории из его жизни. Каждая из них в отдельности будет иметь свои особенности, а главное — свой «почерк».

На опушке, освещенной утренними лучами солнца, кормятся тетерева. Несколько выводков их, сгруппировавшись в довольно крупную стаю, разместилось в вершинах молодого березняка. Черные петухи резко выделяются на розовом фоне неба, качаясь на гибких сучьях берез. Ослепительная поверхность снега, стволы деревьев и даже сам воздух зимнего утра кажутся розовыми. Все это предвещает хорошую, ясную погоду, благоприятную для охоты на белку. В такую погоду белки почти весь день находятся в постоянном движении, только на короткий срок отдыха забираясь в гнезда и дупла.

Отыскивая корм среди своих запасов на земле, изящные зверьки часто спускаются с деревьев, подолгу бегают «полом». Свежие, оставленные на снегу следы сразу же выдают присутствие белки, а иногда и сам зверек попадается на глаза собаки. Для успешной охоты это имеет большое значение: легче искать добычу, и даже мало тренированные, молодые лайки часто находят ее в таких благоприятных условиях. Заслышав шорох собачьего бега или заметив собаку, белка сразу взбирается на дерево и старается спрятаться в гуще еловых ветвей. Как бы ловко это ни было сделано, опытная лайка непременно услышит шорох, заметит мелькнувший силуэт зверька.

Обнаруженную собакой белку надо постараться скорее увидеть, но не всегда это удается сразу: иногда мешают густые ветви, иногда белка искусно прячется, а то и того хуже — охотник и собака проглядят момент прыжка белки на другое дерево и не заметят, как зверек уйдет верхом.

Это часто случается с молодыми, неопытными лайками и горячими охотниками.

Бывает, что охотник не раз обойдет елку кругом, прежде чем заметит притаившегося зверька. Большую помощь в этом может оказать бинокль, через который легче заметить или блестящий черный глаз белки, или кисточку ее уха, шевелящуюся на ветру. Случается иногда, что и лайка, обратив внимание на подошедшего хозяина, может прозевать переместившегося зверька и будет лаять на опустевшую ель. Охотнику надо все это по возможности учесть и тихо подойдя к лающей собаке на дистанцию верного выстрела, тщательно осмотреть дерево. Белка, не видя человека, не особенно прячется от собаки и, наоборот, затаивается при шумном появлении охотника.

Мне вспоминается одна из охот в начале зимы.

В высокоствольном ельнике, в районе станции Лом, мы вдвоем охотились по белке. Мой компаньон, местный охотник, заготовлял пушнину по договору, и беличьи шкурки ему были очень кстати. С нами были две молодые, но уже прихоженные по белке собаки, старательно шнырявшие по лесу. Обилие белки и частые встречи с ней очень возбуждали собак, и поэтому поиск их был энергичен и красив.

Подвижная и ловкая лайка особенно эффектна в обстановке зимнего леса. В этом пейзаже она на «своем месте» больше, чем в любой другой охоте, в любом сезоне.

Широкими кругами ходят наши псы, изредка мелькая в глубине высокоствольного ельника. Их редко видно, но это не значит, что в своем поиске собаки совсем откололись от хозяев. Нет, они где-то около и, придерживаясь нашего следа, идут в том же направлении, по которому двигаемся мы. Этот врожденный инстинкт лайки очень важен на охотах по крупному зверю, когда совместные действия охотника и собаки особенно ценны и решают успех охоты.

Тихо в лесу, не слышно в нем обычных голосов птиц, давно покинувших поредевшие чащи, не видно ярких красок осени, и только гроздья ягод поникших рябин напоминают о том, что хмурая осень только что миновала.

Эта тишина зимнего утра особенно благоприятна для охоты на белку. Утром белки покинули теплые гнезда и бегают в поисках пиши. Вот одна из них быстрыми прыжками пересекает небольшую поляну. Характерный след зверька ясно отпечатывается на поверхности снега. Движения белки грациозны, но все же не так красивы, как на дереве. Белочка что-то раскапывает в снегу у подножия ели. То ли вспомнила об одной из своих кладовых, куда она прятала спелые орехи, то ли учуяла что-то.

Но память у белки плохая. Недаром пословица говорит: «Память у белки короче хвоста». Наделает зверек «кладовых», напрячет туда отборных орехов, а потом и потеряет их. Конечно, орехи не пропадут, ими полакомятся лесные полевки, а белка может обнаружить вместо своих чужие орехи.

Копается белочка в снегу, ворошит под ним листья, а сама чутко вслушивается в лесные шорохи. На земле надо быть особенно осторожной и всегда готовой к защите. Малейший признак опасности, и белка скроется в густых вершинах елок.

Вот и сейчас что-то напугало белку. Момент — и пушистый хвостик зверька уже мелькает высоко над землей. Посыпался снег с качнувшейся ветви ели. Белка тревожно «зацокала» и этим выдала себя. Уж если она услышала шорох бегающих собак, то и собаки, конечно, услышали ее.

Голосок у белки слабый, но вполне достаточный для лесных разговоров. С соседней ели упала шишка и, падая, несколько раз стукнула по сучкам. Это вторая белка услышала сигнал опасности и, бросив шишку, зашевелилась в гуще черно-зеленых ветвей. Кружась, падают крылатые семена ели, вылущенные белкой. Все стихло.

У подножия елей в быстром поиске бегают наши лайки. Чешуйки шишек, оброненные жирующей вверху белкой, принесли запах зверька на землю. Лайки чуют его и в следах, оставленных на земле, и в осыпавшемся с дерева лишайнике, и, наконец, в морозном воздухе звонкий лай нарушает тишину леса. Кажется, что кто-то серебряным топориком стучит в мороженый ствол дерева, и дерево звенит, перекликаясь эхом с заснеженным ельником.

Белка, напуганная внезапным шумом, перепрыгивает на соседнее дерево и дальше, перебираясь по качающимся сучьям. Теперь лайки не только чуют, но слышат и видят добычу, и лай их становится еще азартнее. По характеру его и силе мы уже издали узнаем, как ведет себя белка, и быстро продвигаемся на лай.

Впереди видно обеих собак, бегающих у подножия елей, и по их ходу легко определить направление, которым пошла белка. Ведь здесь, внизу, собаки идут по «следу», оставляемому белкой в двадцати метрах над землей. Не легка эта работа, но лайка хорошо справляется с ней, используя одновременно и слух, и зрение, и чутье.

Одна из лаек вырывается вперед, и теперь голоса их раздаются и впереди и сзади белки. Зверек слышит это, теряется и затаивается в вершине.

Это значит, что белка «посажена», охотнику надо осторожно подойти к собакам и по их поведению найти ту ель, на которой находится зверек. Собаки без ошибки показывают дерево, но также не видят зверька и руководствуются только чутьем, слухом. Они уверенно смотрят на одну из вершин и лают, лают, не отрывая от нее глаз.

Хоть и ловко спряталась пушистая зверюшка, сжавшись в комок и укрытая своим хвостиком, но чуткое ухо лайки слышало шорох ее движения.

Тихо подойдя к ели, мы внимательно осматриваем вершину дерева и обходим его кругом. Здесь надо учесть направление возможного ухода белки и особенно беречь крону дерева с той стороны. Собаки давно заметили нас и лают еще азартнее. Мы берем одну из них на цепь, так как чувство конкуренции в данном случае может повредить охоте.

Падение белки после выстрела — едва ли не самый острый момент в переживаниях собаки. Даже вежливая в этом отношении лайка всегда постарается прихватить убитую белку, а придушить подранка она попросту обязана. Мы по опыту знаем, чем кончается это «прихватывание», когда берутся за него сразу две лайки, и поэтому одна из них сидит на цепи, в то время как другая работает.

В бинокль я легко обнаруживаю белку и показываю ее своему товарищу. Мой компаньон — страстный бельчатник. Он заметно волнуется и каждый раз высказывает удивление искусной маскировкой белки.

— Ни в жизнь не увидел бы, ведь как растянулась, лишай и лишай, — говорит он, выбирая удобное место для стрельбы.

Иногда нам не помогает и бинокль. Тогда я или качаю ель за сучок, или ударяю по стволу обухом топора.

Если не помогает и стук, один из нас снимает пиджак и лезет на дерево. Собаки при этом поднимают неистовый лай, а белка стремительно спасается бегством и попадает под выстрел.

Собаки, на мгновение смолкшие, смотрят на осыпающийся снег и сбитую дробью хвою и, наконец, замечают падающую белку. Вот она зацепилась за встречный сучок, повисла, сорвалась и упала в снег.

Посаженный на цепь пес скулит, а другая лайка, сжавшись, словно пружина, зорко следит за добычей. Ее глаза, уши, поза и все поведение в этот момент являются олицетворением страсти именно к этому объекту охоты. Недаром в народе лаек зовут белочницами.

И вот опять обе собаки уходят в поиск, и снова тихо становится в лесу до новой встречи с белкой. Не всегда так гладко оканчиваются эти встречи и не всегда один выстрел решает исход охоты. Иногда белка скрывается прежде, чем мы ее увидим, иногда приходится стрелять буквально по летящему зверю и ахать над промахом.

Зимний день короток, но и его при обилии белок хватает для того, чтобы настреляться досыта. Я с удовольствием наблюдаю работу собак, дивлюсь на головокружительные прыжки белок и мастерство стрельбы своего товарища по охоте. Мне приходилось не раз бывать в его обществе на разных охотах, и мы понимаем друг друга в своих охотничьих переживаниях. Вот только о белках мы спорим и не можем найти общего языка.

Мне жаль стрелять этих красивых сереньких «обезьянок» наших лесов.

По следам куницы

Охота на куницу с лайкой очень увлекательна, но нелегка и не всегда добычлива. Иногда долго идет охотник следом, преодолевая ветровалы, болота и непроходимые гари, заросшие молодняком. Охота эта требует быстрой ориентации в лесу, уверенности и хорошей зрительной памяти.

Делая большие переходы, нужно запомнить пройденную дорогу, запечатлевая ее отдельные детали, деревья, поляны. Знание леса, в котором проводится охота, является половиной успеха. Отправляясь за куницей, надо быть готовым к ночевке в лесу. Легкая одежда должна быть теплой, удобной для ходьбы. В заплечный мешок следует положить только то, что совершенно необходимо. Длинна зимняя ночь, но если о ней подумаешь перед выходом на охоту, то уж не такой страшной покажется ночевка у охотничьего костра.

В ночь выпала ровная мягкая пороша. Наступила самая хорошая пора для охоты на куницу. Неделю назад, получив разрешение на отстрел куниц, мой товарищ по охоте, лесник одного, из северных участков Ярославского лесхоза, пригласил меня отправиться за этим зверем. Я с удовольствием согласился.

Как бы ни складывались наши охотничьи дела, какие бы неудачи ни преследовали в походах, впечатление от поездки в это лесничество всегда оставалось сильным, а неудачи не только не отталкивали, а, наоборот, заставляли мечтать о новых, может быть, более счастливых походах.

Огромные массивы еловых лесов с гарями и ветровалами изобиловали дичью. Следы лосей, медведя, рыси, многочисленные выводки боровой птицы — все это привлекало.

В тот день, когда свежая пороша обещала удачную охоту, мы отправились на первую вылазку за пушным зверем — куницей.

Собственно, нас не двое, а четверо, но два наших четвероногих товарища только изредка показываются на дороге, предпочитая более интересный путь по лесной трущобе — путь поиска. Обе лайки — Макарка и Рыжик — работают старательно.

То тут, то там мелькают острые уши и пушистые баранки их хвостов. Иногда собаки пропадают более чем на десять-пятнадцать минут, и тогда мы останавливаемся и напряженно слушаем. Но в лесу абсолютно тихо. Вершины елей неподвижно розовеют в лучах холодного ноябрьского солнца. Снегом покрыты ветви деревьев, иней серебрится в их ажурной сетке. А среди неподвижных громад черно-зеленых елей торчат сухие мертвые стволы, сплошь покрытые нитями бледно-зеленых лишайников. В эти короткие остановки мне, еще новичку в охоте за куницей, старый лесник рассказывает о повадках осторожного и ценного зверя.

— В своем обходе я куниц по пальцам пересчитаю, — говорит он. — Каждая в своем участке держится, и уж где она обжилась, так еще с осени приметно: то белку, то рябчика недоеденного найдешь — это ее работа. Лиса, та все съест, а куница — нет, сперва что получше выберет, а остатки доест тогда, когда новой добычи не попадется. Мастерица она и по дуплам пчел диких искать, мед любит не хуже медведя. Я как-то по зиме в капкан ее поймал у дикого улья: и шкуру взял, и медом попользовался, только пчелы пропали от мороза.

Лесник говорит вполголоса: на зверовой охоте необходима тишина. Мы молча стоим еще некоторое время и снова двигаемся вперед.

Всюду попадаются следы зайцев и белок, но они сегодня мало интересуют нас. Иногда собаки упорно облаивают отдельные деревья, не желая оставлять их. В каждом таком случае мы легко обнаруживаем затаившуюся белку и стреляем по ней. Выстрел заставляет собак работать еще энергичнее.

Красивыми прыжками идут оба пса и, точно на пружинах, прыгают через валежник и кочки. Легкость и красоту движений лайки можно сравнить только с отличным ходом пойнтера на чистом лугу. В лесу же ни одна собака не может сравниться с лайкой.

Собаки умело используют направление ветра и завихрения его в лесу. Вот ветерок доносит какой-то запах, и собаки быстро уходят навстречу ему.

Мы снова стоим, продолжая разговор о куницах. Я узнаю, что для успешной охоты нам надо найти свежий и по возможности короткий след, оставленный зверем «на утре». Куница уже на рассвете кончает свою охоту и останавливается на дневку или в дупле, или в теплом гнезде белки.

Нередки случаи, когда охотники находят в беличьем гнезде остатки рябчиков или наполовину съеденную белку. Это значит, что куница дневала в гнезде и не успела съесть свою добычу.

В стороне глухо залаяла собака. Ясно, что это одна из наших и, видимо, совсем недалеко, но осевший на ветвях снег глушит звук. Вот и второй голос. Псы что-то нашли.

«Вот, вот, вот!» — порывисто лают они, как бы приглашая к себе на помощь.

— Постой, не торопись, — шепчет мой спутник и, отогнув края ушанки, слушает. — Не белку облаивают, по голосу слыхать, что не белку…

Мы осторожно двигаемся на лай и скоро обнаруживаем собак под деревом, на котором они нашли дичь. Что там? Неужели куница?

Густая ель неподвижна. Ни один сучок не шевельнется на ней. Ни малейшим движением не обнаруживает себя затаившийся зверь. Мой товарищ жестом приказывает стоять на месте, а сам осторожно обходит ель стороной.

Собаки не лезут к стволу и лают на дерево на расстоянии. По их поведению видно, что запах затаившейся дичи сильный и раздражает их чутье. Нет, это не белка, на белку так бы не лаяли. До ели не более сорока шагов, и мне прекрасно видно всю гущу ее сучков, обращенную в мою сторону.

Мое ружье наготове, я стою и любуюсь азартной работой собак и всей картиной этой охоты. Мой товарищ, как тень, бесшумно двигается между деревьями, а собаки лают еще азартнее.

Вот одна из них сунулась под основание ели и, привстав на задние лапы, царапнула когтями ствол. Это ошибка в работе лайки. В следующий момент, мощно хлопая крыльями, с дерева срывается глухарь. Сыплется снег, сбитый птицей, и я вижу силуэт огромного петуха, мелькнувшего бронзовым отливом зоба.

Гремит выстрел, и глухарь, сложив крылья, камнем падает вниз, теряя в воздухе вышибленные дробью перья.

Собаки смолкли, и тишину нарушает голос моего товарища:

— Брось, брось, я вас, анафемы чертовы! — кричит лесник, отбивая птицу от насевших на нее собак.

— Это все конкуренция виновата, — говорю я ему, — с одной-то собачкой куда спокойнее охотиться.

Глухарь в этой «конкуренции» собак потерял всю красоту своего хвоста, но счастливый охотник не замечает этого и с гордостью укладывает в сумку куцую птицу. Собаки чистят носы от прилипшего к ним пуха и снова уходят в поиск. По их понятиям дичь в сумке уже перестает быть интересной.

Я с удивлением смотрю на ель, на тот сучок, где сидел глухарь, и недоумеваю: как мог я проглядеть такую «плетюху»! Видимо, глухарь сидел скрытый от меня стволом ели, и поэтому я его не заметил.

— Ты не гляди, что он велик, — говорит лесник, — он тебе не хуже рябца иной раз спрячется, не только на елке — на осине не углядишь. К стволу прижмется, шею вытянет — сучок и сучок!

Наши собаки, точно понимая цель сегодняшнего похода, все реже и реже облаивают белок. Иногда характер лая вызывает сомнение, и тогда, подойдя к отмеченному дереву, мы стучим обухом топора по стволу ели или качаем ее за нижние сучья.

— Она себя окажет, коли тут, — говорит мой товарищ, и мы попеременно осматриваем гущу дерева, стараясь увидеть затаившегося зверька.

Уже более десятка белок сложено в заплечный мешок, и вместе с глухарем они порядочно весят. Можно было бы снимать шкурки на месте охоты, но не лишне и поберечь тушки зверьков для вечерней кормежки собак; это сохранит нам запас взятого продовольствия, если придется задержаться в лесу на ночь.

— Голодный пес ладнее ходит, — поучает старый лесник, — а важней того — дух мясной у него чутье отбивает.

В глухом ельнике на берегу речки Кулзы мы наконец обнаружили размашистый след крупной куницы. Он пересекал нам путь и, затоптанный следами собак, уходил в глубь леса. Собак уже давно не видно. Мы торопливо пошли по их следам, чтобы не отстать особенно далеко в случае, если они найдут дневку куницы.

Крупные отпечатки лапок зверя, видимо, оставлены самцом куницы. В тех местах, где при поисках пищи куница ходила шагом, отпечатки ее лапок не менее следов молодой лисицы. Следы долго путают нас по валежнику, затем переходят через замерзший бочаг лесного ручья, вьются между кочек мохового болота и снова возвращаются к реке.

— Местовая куница, — говорит лесник, — ишь кружит по своим местам. Кот, должно, крупный такой, коли голодный, так поводит нас с тобой.

Пока не слышно лая собак. Мы идем следом зверя, чтобы в нужный момент быть по возможности ближе к ним. Куница — не белка, и, охотясь за ней, нельзя терять ни одной возможности для выстрела. Замешкался, прозевал — возможность эта может не повториться.

Мы уже порядочно прошли следом жирующего зверька, когда наткнулись на остатки ночного пира куницы. Полусъеденная тушка рябчика, кровь и перья на снегу свидетельствовали об удачной охоте хищника. Видимо, куница валялась в снегу и чистила свою мордочку от крови. Только сытое животное может заниматься туалетом, а, по приметам охотников, сытый зверь не уйдет далеко. Следы собак спутали картину ночной охоты, но и по тому, что осталось, можно заключить, что куница поймала рябчика на ночевке. На месте ночной охоты след куницы оборвался. Мы делаем большой круг, но, и замкнув его, не находим следа. Кругом стоит сплошной замшелый ельник, зверек поднялся на него и пошел верхом.

— Грядой пошла, — говорит мой товарищ, — теперь след ее долго не увидишь, будем придерживаться собачьего следа и слушать.

Зимнее солнце скупо освещает лес, и поэтому под пологом ельника разлит голубоватый сумрак. Идя по ветвям деревьев, куница осыпала с них снег, но оставленную осыпь затоптали собаки, и ею трудно руководствоваться. К тому же подул ветерок, и теперь уж совсем не разберешь происхождение снежных осыпей: то ли ветер сбил их, то ли лапки бегущей по веткам куницы. Руководствуясь только следом собак, мы быстро идем вперед и снова временами прислушиваемся. Слабый ветерок слегка шумит в вершинах деревьев, и один из его порывов доносит едва слышный лай собаки.

Нет сомнения, это лает Макарка. Мы бежим в направлении звука, и с каждой минутой голос собаки слышится все отчетливее. Уже слышно, как собака урчит, грызя корни дерева, и как лает Рыжик, бегая вокруг.

Рыжик значительно спокойнее своего напарника, и работают они по-разному, в соответствии со своим характером и опытом.

Подходя к собакам, мы видим следы их галопа, оставленные при преследовании зверя. Куница уже была напугана на месте свой дневки и теперь вторично остановилась, найдя подходящее, укромное место. Надо очень осторожно обнаружить его, не подшумев зверя. Всякое неловкое движение или звук напугают проворного хищника, и пойдет он махать с сучка на сучок, сбивая снежную пыль. Подчас и опытная лайка теряет нить преследования, прежде чем зверек выйдет в редколесье, где невозможно перепрыгнуть с одного дерева на другое. В таких случаях куница редко спускается на землю, боясь собаки, и затаивается на дереве. В благоприятных условиях куница может сделать очень длинный переход по вершинам деревьев.

Наконец мы подходим к собакам, и старый лесник, сразу определяя обстановку, значительно подмигивает мне. Собаки бегают вокруг сухой толстой осины и часто взлаивают, вглядываясь в ее вершину. На половине высоты дерева темнеет отверстие широкого дупла черного дятла. Должно быть, там спряталась куница и чувствует себя в безопасности.

Дупло высоко над землей, глубоко, а стенки осины толсты — не доберутся к ней собаки. Куница не видит людей, а шумливые собаки не страшны. Убежище зверя вполне надежно.

Больше знаками, чем словами, мой товарищ объясняет план дальнейших действий.

Я ловлю Макарку и сажаю его на цепочку. Пес упирается и упрямо лезет к подножию осины, но план распорядителя охоты не допускает возражений, и каждый выполняет свою роль. От этого зависит успех охоты.

С подготовленным к выстрелу ружьем я внимательно смотрю на темное отверстие дупла, из которого каждое мгновение может показаться мордочка зверя. Острый топор ходко врывается в гнилую осину, и удары его глухо отзываются в дуплистой сердцевине ствола. Осина подрубается с таким расчетом, чтобы при падении ее на землю дупло было бы обращено вверх. Случается, что даже и сваленную осину куница покидает неохотно. Всякое может случиться на охоте, и предусмотрительность тут никогда не мешает.

Стучит топор, все азартнее лают собаки. Недолго уж и до падения осины. И вдруг в темноте дупла мелькнуло что-то живое. Мгновение — и зверек, как развернувшаяся пружина, взметнулся к вершине дерева. На мгновение задержавшись на ней, куница сделала огромный прыжок на соседнюю ель, сбивая с сучьев снег и хвою. Еловый сучок спружинил, и куница, как с трамплина, прыгнула не менее чем на десять метров.

Какая ловкость и сила прыжка!

Мягкая шерсть куницы искрится и блестит на солнце. Скользя по сучьям, зверь собирается в комок, готовясь снова спружинить и метнуть свое тело на новые десять метров. Гибкий, змееобразный контур зверя мелькнул на мушке ружья, и я нажал спуск. Хлопок от заряда бездымного пороха показался таким слабым и недейственным, что я испугался за результаты его, и, не отнимая ружья от плеча, смотрел на куницу. Зверь на секунду замер, повис на сучке, а затем покатился вниз, цепляясь за ветви.

Рыжик хватает тушку зверя прежде, чем она касается земли. Но при первом же окрике пес послушно кладет добычу на снег и отбегает в сторону. Макарка визжит и жадно обнюхивает морду подошедшего к нему Рыжика. Запах куницы так приятен, так хочется ее понюхать… И старый лесник, понимая страсть собаки, подносит к Макарке убитого зверя. Пес настораживается, в глазах его вспыхивает зеленый огонек, но куница уже мертва, и блеск собачьих глаз угасает.

Я поднимаю вверх убитого зверька, встряхиваю его, и мы любуемся красивой золотистой шкуркой.

Под мордочкой куницы краснеет снег. Темная ость меха отливает металлическим блеском, мягкие большие лапы бессильно висят, и ветерок шевелит пушистый хвост.

— Ну ладно, хоть с удачей, недаром ноги ломали, — говорит мой приятель и, убирая топор в сумку, смотрит на меня добрыми и понимающими глазами старого охотника.

Охота на лося

Среди зверей, обитающих в ярославских лесах, вряд ли найдется более могучее и красивое животное, чем лось.

Лучшим способом охоты на лося выбраковочным порядком следует считать охоту на него с лайкой по черной тропе, в конце осени, а еще лучше по первым порошам. Охотник с лайкой найдет нужный ему экземпляр, выследит и убьет именно его, старого рогача.

Охота с лайкой по лосю вообще не из легких. Иногда заметить в лесу это огромное животное бывает не легче, чем лисицу или зайца. На первый взгляд, это невероятно, но это так. Я помню много случаев, когда на охоте с лайкой приходилось по полчаса стоять в восьмидесяти-ста шагах от работающей по лосю собаки, видеть ее и не иметь ни малейшего повода для выстрела в зверя.

Не каждая лайка работает по лосю так, как этого требуют условия охоты. Многие собаки горячо идут по следу лося, особенно когда он свежий или сам зверь бежит на глазах у собаки. Пожалуй, не найдешь ни одной лайки, которая бы отказалась от броска по убегающему зверю, но для успешной охоты такого броска мало. Лайка-лосятница должна быть очень вязкой, физически развитой и сильной в поиске. Поиск этот — широкий, исключающий встречу охотника со зверем до того, как собака облает его. С собакой, которая ковыряется у ног хозяина и ищет лося, как выводок тетеревов, добыть зверя трудно.

Лось, поднятый с лежки или взятый собакой с жировки, редко уходит далеко. Но совершенно другая картина бывает в тех случаях, когда лось увидел или услышал человека. Тогда он долго не остановится, и догнать его удастся не скоро. А зимний день короток, и часто его не хватает, чтобы окончить охоту успешно.

В процессе самой охоты по лосю лайка также руководствуется и чутьем и слухом. Порой приходится поражаться тем расстоянием, на котором лайка чует и слышит лосей.

Конечно, лось не белка, и сила запаха от него не может быть и сравнима с запахом белки, но все же нужно иметь необыкновенные чутье и слух, чтобы услышать зверя на шестьсот-семьсот метров.

Обнаружив зверя, лайка начинает преследовать его, но дает голос только тогда, когда ей удастся остановить лося, забежав ему навстречу. Этот маневр собаки особенно ценен в работе по лосю.

Поставив лося, лайка осторожно облаивает его, дожидаясь подхода охотника. Надо сказать, что зрение лося сравнительно слабо развито, а чутье и слух очень хорошие, и поэтому подходить к лосю надо всегда против ветра. Особенно осторожно охотник скрадывает зверя на последних ста — ста двадцати шагах, когда лось находится на расстоянии верного выстрела.

Оборвавшийся голос лайки свидетельствует о том, что лось передвигается, и тогда охотник должен прекратить скрадывание и оглядеться. Зверь может идти и в его сторону, и нужно быть готовым к стрельбе.

Охотясь с лайкой по порошам, охотник не спускает собаку с поводка до тех пор, пока не обнаружит крупного следа лося-самца, на который и ставится лайка.

Хорошо работают по лосю взрослые лайки, понявшие смысл охоты и уже тренированные в ней. Работа эта тяжела, собака сильно утомляется, и только охотничья страсть заставляет ее преследовать зверя, забывая усталость. Вот поэтому молодые лайки, еще не трепавшие убитого зверя и не притравленные по нему, не гоняют лося вязко.

В глубокие снега охотник должен поберечь своего четвероногого друга и не пускать по лосиному следу. Как бы ни была крупна лайка, она сильно вязнет в снегу и поэтому не может быстро бегать.

Старый лось-бык иногда бросается на собаку, как на волка, и быстро сминает ее в снегу. Животное метко бьет прямым ударом передней ноги и может буквально перерубить собаку. Опытные лосятницы инстинктивно чувствуют опасность и даже по мелкому снегу не облаивают лося ближе, чем в пятнадцати-двадцати шагах.

В верховьях реки Ней, Костромской области, мне пришлось однажды охотиться на лося со своим Рыжиком. Собака была в полном расцвете сил и уже имела солидную практику в работе.

Бушневская лесная дача, расположенная к северу от города Галича, и до сего времени отличается хорошо сохранившимися лесами таежного типа. В ельниках, замшелых и старых, встречаются пихты, столетние осины, моховые болота с сосной и целые заросли рябины. Чистые ельники иногда переходят в смешанные леса, обычные для наших широт, но все эти леса уже перестойные, огромные и сумрачные.

Стояла пора осенней бодрящей свежести с ее яркими красками увядания, запахом гниющей листвы и с необычайно прозрачными далями северной осени. Большинство птиц уже покинуло наши леса, и только стаи дроздов шумели в ветвях рябин, поникших от обилия ягод.

У лосей уже кончился рев, и животные, истомленные драками и почти месячным периодом постоянных исканий, наконец успокоились. Жировки лосей по коре осин характерны для поздней осени. И там, где лоси водятся, нельзя не заметить свежих погрызов, встречающихся и на сваленных, и на стоящих осинах.

В Бушневской даче я был впервые и поэтому целиком полагался на своего проводника — местного охотника. Мы рано утром покинули сторожку лесника и, напутствуемые его советами, пошли по дороге к реке. Следы лосей попадались и на грязи лесных дорог, и на покрове сфагнового болота, и просто у стволов погрызенных осин.

Мы сразу спустили Рыжика и решили поискать лося в одиннадцатом квартале, где, по словам лесника, были два крупных рогача. Отпечатки отдельных лосиных следов иногда поражали своими размерами и заставляли идти еще осторожнее. Нужный нам зверь был где-то рядом, и мы могли узнать о нем только через облаивание Рыжика. Песик не осторожничал, как его хозяева, и усердно искал, носясь по лесу галопом.

Шум от бега собаки если и напугает лося, то все равно он не уйдет далеко, а по звуку лая мы будем определять его местонахождение.

Собака иногда сгоняла рябчиков, и некоторые из них усаживались на деревья прямо перед нашими глазами. Рябчик — завидная дичь, но на зверовой охоте нельзя делать лишнего шума, а тем более выстрела.

Искать зверя приходится долго. Это утомляет охотника, а иногда и вызывает чувство неуверенности в успехе. Ружье кажется очень тяжелым, рюкзак оттягивает плечи, встречные препятствия делаются все труднее и труднее. И вдруг… Лай собаки нарушает тишину леса. Мы останавливаемся. Смотрим друг на друга, без слов и даже без лишних жестов объясняемся на особом языке охотников.

Рыжик лает уверенно, без особой горячки, так, как лают собаки на стоящего зверя. Вот смолк и вновь слышен голос Рыжика, только чуть-чуть правее.

— На быка, — шепчет мой компаньон, и мне нечего ответить ему, кроме короткого «да».

— На месте топчется, это не иначе одиночка-бык. Лосиха бы побежала, особенно с телятами.

Собака лает непрерывно, но осторожно, чувствуется, что она не подходит к зверю и облаивает его издалека. Лось стоит, смотрит на беспокойное существо и почти не видит его в зарослях кустарников. Страшного ничего нет, но все же лай раздражает зверя, и он идет шагом, иногда останавливаясь и слушая.

В солнечных бликах, пятнами расположенных на коре деревьев, есть очень много сходства с теми бликами, что легли на шкуру зверя. Ноги лося, длинные и тонкие, почти неотличимы от тонких стволов деревьев, весь контур животного как бы растворяется на фоне леса.

Прислушиваясь к голосу собаки, я всматриваюсь в гущу стволов и ветвей, стараясь увидеть зверя. Раз или два я заметил какое-то движение, вернее даже не движение, а просто изменение цвета солнечного пятна. Ясно было, что это шевельнулся лось, но какая часть его тела попадала в поле моего зрения, я не мог догадаться. В лесу было тихо. Зверь стоял на одном месте, и поэтому трудно было сделать ему засаду на пути. Оставалось только терпеливо ждать и надеяться на собаку. За полчаса с того момента, как собака облаяла лося, он прошел не более двухсот метров и, видимо, не имел желания покидать обжитого участка.

Только раз увидел я голову зверя, когда он, оглядываясь назад, шевельнул ею. Огромные коричневые рога блеснули светлыми остриями концов и скрылись. Собака продолжала лаять, иногда смолкая на две-три минуты. Казалось, что лось ушел, но после перемолчки лай раздавался на том же самом месте. Это значило, что Рыжик вслушивался в тишину леса и ждал хозяина. Я пискнул тихонько мышью, и звук этот удвоил азарт собаки. Хозяин здесь, и вот-вот раздастся выстрел!

Минут через двадцать лось продвинулся еще шагов на сто и вышел на открытый берег реки. Здесь он стоять уже не захотел и побежал по направлению к воде.

Собака, преследовавшая уходившего зверя, шла стороной и залаяла в то время, когда лось остановился на обрыве берега. Расстояние не позволяло стрелять, и мне оставалось только стоять и любоваться красивой сценой лосиной охоты.

Лось легко вошел в воду и поплыл на другую сторону реки. В азарте преследования Рыжик, не раздумывая ни секунды, также прыгнул в воду и поплыл рядом с лосем, пытаясь даже щипать его за шерсть на шее. Лось прижимал уши и гневно тряс головой, но не мог остановиться на глубоком месте.

Когда ноги зверя коснулись дна, он встал и повернулся в сторону собаки, тяжело дыша. Рыжик торопливо поплыл стороной и быстро выбрался на берег. Он отряхнулся и задорно залаял навстречу зверю. Это, видимо, озадачило лося, и он, стоя по брюхо в воде, заворочался и поплыл обратно. Все повторилось сначала, но лось не остановился в реке и легко выскочил на берег. В каскаде брызг животное сделало первый прыжок, когда совершенно неожиданно для меня прогремел выстрел моего товарища по охоте. Огромный лось взметнулся на дыбы и обрушился в воду.

Я побежал к месту этого последнего акта охоты. Лось не утонул совсем, но часть его бока, возвышавшаяся над водой, не превышала по размерам суповую тарелку. Рыжик лаял и плавал вокруг погруженного зверя, взбирался на его бок. От тяжести собаки туша тонула, и Рыжик снова кружил по воде, пока я не вызвал его на берег.

Товарищ мой, так же как и я наблюдавший эту редкую картину работы лайки в воде, оказался в более выгодных для стрельбы условиях и встретил лося на самом берегу. Пуля его, попавшая прямо в глаз лосю, убила зверя мгновенно, но, к несчастью, он не свалился на берег. На каких-то несколько секунд надо было задержать выстрел, и охота была бы кончена без особых хлопот. А теперь только при помощи подошедших колхозников мы вытащили огромного зверя из воды и намучились при этом изрядно.

Поиски волчих выводков

Особенно несимпатичен и зол хитрый зверь, названный волком.

Если вред, который он приносит животноводству, как-то учитывается, то вред, причиняемый им нашему охотничьему хозяйству, не подлежит никакому учету. Только очень отрывочные «сведения» получает охотник, когда сталкивается со следами разбойничавшего в лесу волчьего выводка.

От зубов хищников гибнет немалое количество охотничье-промысловых животных и часто таких, которых искусственно разводят и охраняют. К весне, когда снег покрывается настом, волки беспощадно режут лосей и особенно стельных лосих и лосят-годовиков. Все население леса, начиная от мыши до лося включительно, становится добычей волка.

Немало хищников уничтожается ежегодно в нашей области самыми разнообразными способами. Один из наиболее эффективных — уничтожение волчат в их логове при помощи собаки. Для этой цели используют гончих, прихоженных по волку, и зверовых лаек.

Любая собака, будь то крепкая и рослая лайка или гончий выжлец с теленка ростом, не выдержит открытой борьбы с волком и, конечно, погибнет без помощи охотника. Надо помнить, что некоторые матерые волки весят до 65 килограммов, обладая огромной силой. Но вместе с тем волк очень труслив и редко нападает на собаку в присутствии человека. Это способствует уничтожению волчат в логове при помощи собаки и не особенно опасно для нее. К сожалению, поиск волчьего логова с собаками пока еще мало распространен в нашей области, хотя за последние год-два было зарегистрировано несколько случаев находок волчат именно при помощи собак.

Каждая такая находка дает семь-восемь волчат, то есть столько, сколько в среднем добывает в сезон волчьих облавных охот бригада охотников. Не приходится и говорить о разнице в затрате времени, средств, о всяких иных хлопотах.

Поиски волчьих выводков с лайкой не лишены некоторого спортивного интереса и заключают в себе немало познавательного, знакомят охотника с биологией волка. А для успешной борьбы необходимо хорошо знать своего врага. Охотник, занимающийся этой полезной охотой, приобретает большой опыт в следопытстве по черной тропе.

Само собою разумеется, что зверовая лайка, уже имевшая схватки с крупным зверем, особенно желательна для этой работы. Но охотник не должен смущаться, если у его собаки и нет этого прошлого. Природная смелость и дрессировка ее восполнят отсутствие опыта.

В районе, где предполагается волчий выводок, охотник должен провести довольно тщательную разведку, использовав все доступные ему способы. Большую пользу в таких случаях приносят сведения, полученные от местного населения. Волки, если их не тревожат, а особенно если не убита старая волчица, из года в год выводят молодняк в одном и том же отъеме леса. С появлением щенков-волчат и до поздней осени, когда волки уже стайкой пойдут в «броды», присутствие их в лесу заметно. Надо только внимательно следить за признаками пребывания волков, не пропуская ни одного из них. Весной, на грязи оттаявших дорог или в осевшем мокром снегу, покажется парный след волчицы и волка, вернувшихся к месту прошлогоднего логова. След этот не случайный, и через день-два он снова попадется на глаза охотнику. След иногда покидает торную дорогу и, видимо, без особых причин уходит в глубокий снег тростниковых болот, уже залитых вешней водой. Зачем изменяют волки своим правилам хождения по дорогам? Зачем ненапуганные сворачивают в труднопроходимые заснеженные крепи, которые так старательно обходили зимой?

Наблюдая животных в лесу, присматриваясь к их следам, охотник получит ответ на свои вопросы от самой природы. Язык этого ответа всегда ясен и лаконичен.

Немалую пользу в определении местоположения выводка окажет и местный лесник, в обходе которого остановились волки, и пастух, часто бывающий в отъеме, и местный охотник, и вообще любой человек, живущий в данной местности. Важно отметить место, где часто выли волки осенью, проверить сведения об этом через нескольких человек. Если они совпадут, то можно предположить; что на месте прошлогоднего выводка окажется и нынешний…

Волчье логово не надо искать в сухих и светлых борах или на лесных покосах. Эти места, легко доступные для человека, не изберет волчица под гнездо. Наоборот, глухие заболоченные гари, непроходимые лесные болота с ивой и тростниками, куда без особой нужды человек не пойдет, особенно охотно избираются волками для логова.

Если из рассказов местного населения и из своих собственных наблюдений волчатник выяснит, что такое удобное место находится совсем рядом с селениями, то это не должно смущать его. В болоте, называемом Подоганка, около деревни Ченцово из года в год выводились волки, несмотря на то, что болото подходило к околице деревни. Ни частичная вырубка леса, ни шоссе, проложенное по краю Поганки, не мешали волкам. Только после того, как была убита старая волчица, волки перестали выводиться в этом болоте.

Необходимым и очень важным условием для места обитания волчьего выводка является вода. Это может быть или ручей, или непросыхающие болота, или горельники, образовавшиеся после пожаров в торфяниках. Логово далеко от воды не устраивается. Волки, питаясь мясом, очень много пьют и поэтому часто посещают водоем.

В июне — июле, когда волчата уже подрастут, они проложат целые тропы к воде, которые не может не заметить и малоопытный охотник. В летнюю жару даже издали можно услышать тяжелый запах волчьего логова, вонь от волчьих испражнений, мочи и гнилого мяса, остатков пищи волчат.

Немалую услугу охотнику в поисках логова волков оказывают вороны и сороки, слетающиеся на остатки пищи хищников. Особенно полезны в этом сороки. Далеко заслышит птица шаги человека и тревожно застрекочет. Ей откликнется другая, третья. Охотник должен засечь ту точку, где он услышал сороку в первый раз и где ей откликнулись другие. Почти всегда (если это не случайная встреча с кочующим выводком сорок) охотник обнаружит остатки пиршества волков там, где кричат сороки. Это уже почти полдела, и собака поможет найти выводок волчат. Поверие о том, что волки не трогают скота около тех селений, которые расположены рядом с их логовом, не всегда верно, и руководствоваться этим повернем при розыске логова не стоит. Деревня Ченцово теряла много овец, телят и молодых лошадей, а волки жили чуть ли не на ее околице.

В тот период роста волчат, когда у них еще молочные зубы (в нашем крае до конца июня), родители кормят их отрыжкой содержимого своих желудков и поэтому усиленно режут скот. Каждый день хищникам нужно добывать свежее мясо, и жители деревень часто видят волков на опушке леса, когда звери отправляются на добычу или возвращаются к логову.

На утренней росе, особенно на кошенине, хорошо виден волчий след на опушке леса, и направление его надо запомнить. Волк; возвращающийся с добычи, всегда идет на место логова по прямой. Систематическое повторение следа даст верное направление для поисков логова, и начало этих поисков не следует откладывать. Вот здесь-то и потребуется помощь собаки, которая приведет охотника к логову волка.

Учтя направление волчьих следов, охотник будет искать логово не в опушке леса, а в тех участках, которые, по его предположению, удобны для логова. С особенностями лесного отъема надо ознакомиться предварительно, а еще лучше, если охотника будет сопровождать местный житель, знающий лес.

Лайку во время поисков ведут на поводке и не одергивают, если она выбирает путь, не совсем удобный для охотника. Возможная в таком положении самостоятельность поиска должна быть предоставлена собаке. Если на пути встречается след волка, хорошо заметный на росе, собаку надо науськать на него, и, по возможности, провести по ходу зверя. Интерес охотника к следу активизирует собаку, и она, обнюхав след, сможет повести хозяина по нему. Конечно, трудно требовать от лайки долгой и вязкой работы на поводке в совершенно неестественных для обычного поиска условиях.

Учитывая это, некоторые охотники пускают собаку в поиск без поводка и, чтобы в известной мере обезопасить пса, уже не скрывают своего присутствия в отъеме. Этот прием, конечно, облегчает поиски, но если логово не будет найдено в этот день, то в первую же ночь напуганная волчица может унести своих щенят, и всю предварительную разведку придется начинать снова.

При опытной и послушной собаке лучше не торопиться и, не спуская ее с поводка, искать логово. Вряд ли какая другая собака, кроме лайки, сможет работать с таким ограничением своего поиска.

Рассчитывая подсторожить и убить волчицу около ее гнезда, ни в коем случае нельзя оставлять волчат в обнаруженном логове. Как только волчица учует следы человека около своего логова, она при первой же возможности перетащит волчат и спрячет их в другом месте.

При желании сделать засаду на месте логова лучше всего идти на поиски не одному, а вдвоем. Тогда один из охотников уйдет вместе с собакой, а второй затаится около логова.

Тучи комаров и слепней мешают сидеть тихо, но если охотник хочет добиться успеха, он должен терпеливо переносить все мучения, причиняемые насекомыми, и не двигаться.

Если обстановка позволяет, неплохо воспользоваться стоящим поблизости деревом и взобраться на него. На дереве при ветре меньше досаждают кровососущие насекомые, да и виднее сверху. Засаду на дереве надо устраивать так, чтобы вышедший к логову волк был на расстоянии верного выстрела картечью, то есть не далее сорока-пятидесяти шагов. Никаких специй, отгоняющих комаров запахами, применять на этой охоте нельзя. Нельзя также смазывать свои сапоги пахнущими мазями, а ружье — маслом. Если стволы ружья имеют пороховой нагар, их надо вычистить и оставить сухими. Волк — осторожный зверь, обладающий отличным чутьем и слухом, и вдвойне осторожен, когда напуган человеком около своего логова.

В середине лета волчата заметно подрастают, они уже не сидят в логове, но и не ходят от него далеко. Заслышав приближение человека или еще до этого, когда заметят волнение матери, волчата попрячутся в траву, в укромные уголки отъема. Лежат они крепко, не поднимаясь и тогда, когда человек буквально шагает через них. Вот в этих-то случаях работа зверовой лайки и спасает положение. Чутье собаки найдет каждого волчонка, и она облает его так же, как облаивает свернувшегося в клубок ежа.

Сильные лайки, особенно кобели, душат найденных волчат. Идеальным поиском лайки на этой охоте можно считать такой, который исключает необходимость водить ее на поводке, но когда она не отходит от своего хозяина далее сорока-пятидесяти шагов. Лайка, натренированная на летних охотах по тетеревиным выводкам, хорошо ищет накоротке, а с собаками, привыкшими ходить широко, искать волчат без поводка не следует.

Говоря об универсальности лайки, нельзя все же требовать от нее всего, что захочет охотник. Основные черты в работе собаки довольно постоянны, и менять их, в зависимости от требований охоты, трудно. Охотник должен учесть это обстоятельство и, приноравливаясь к нему, помогать своему четвероногому другу вести поиски так, чтобы успех был обеспечен.

При охотах вдвоем, взяв из гнезда выводок, можно устроит засаду на следу: один из охотников с волчатами и собакой уходит, а другой в удобном месте, в стороне от следа товарища, поджидает волчицу. Здесь также необходимо учесть дистанцию верного выстрела и условия стрельбы.

Засада на следу дает больше шансов на успех, чем засада у логова. Садясь на следу товарища, охотник заранее знает, откуда выйдет волк, преследующий его. Уходить от логова со щенками волка надо по ветру, с таким расчетом, чтобы зверь при преследовании не мог учуять засады. Засада у логова исключает эту возможность и бывает обречена на провал, если зверь подойдет к логову против ветра.

Уносящему волчат надо кое-где оставить их следы, кладя их на траву, если они убиты, или ведя одного живого щенка на веревочке. Лай собаки, натравляемой на волчонка, не только не мешает, но и помогает уничтожению волчицы: по звуку лая она определяет местонахождение охотника; считая, что он еще далеко, ведет себя менее осторожно и напарывается на засаду. Особенно близко от логова засаду делать не следует, лучше отойти метров триста-четыреста. Волчица не потеряет след, но будет вести себя более спокойно, привыкнув к преследованию.

Иногда волки парой попадают под выстрелы, и поэтому охотник должен быть готовым к стрельбе дуплетом. Стрелять первым выстрелом лучше всего заднего волка, а затем и первого, который, бросившись назад, часто теряется, наскочив на убитого собрата.

Все лето и в начале осени можно использовать лайку на поисках волчьих выводков. Даже когда волчата подрастут, она без страха будет работать по ним. Молодые волчата, достигшие размеров лайки, все же остаются щенками по натуре и не оказывают лайке серьезного сопротивления.

Взрослого волчонка лучше не брать руками и не давать лайке давить его. Нельзя забывать, что часто волки распространяют бешенство, и поэтому схватка собаки с волчонком может иметь для нее печальные последствия. Ружейный заряд жалеть в таких случаях не следует.

Встречи с «хозяином» леса

Переживание охотника от встречи с «хозяином» леса, да и сама обстановка этой встречи оставляют яркие и незабываемые впечатления. Пусть не часты эти встречи у нас, городских охотников, но это только увеличивает силу впечатления от охоты, равную которой найти трудно.

И здесь, как и в целом ряде других охот, лучшим помощником и надежным товарищем охотника является та же наша скромная русская лайка.

И летом, и осенью, и зимой при охоте на медведя на берлогах лайка незаменима, если охотник без посредников самостоятельно ищет зверя.

Последнее придает особую прелесть охоте и особенно роднит охотника с его четвероногим другом.

Осенью

…Глухо в старом еловом бору. Огромные замшелые деревья почти не пропускают лучи солнца к своим подножиям. Нога человека, идущего по такому лесу, утопает в мягком ковре зеленых мхов, покрывших и землю, и все, что лежит на ней.

Гниющие стволы старых деревьев рассыпаются под ногой почти бесшумно, не шуршат шаги по листве. Кусты папоротников врываются яркими зелеными пятнами, да кое-где луч солнца ложится на нежную дымку лесных хвощей. Ни дороги, ни тропинки не встретится на пути, лишь иногда мелькнет перед глазами просвет небольшого ветровала, густо заросшего малинником.

В одном из лесных уголков нашего края мне довелось побродить по медвежьим следам в начале осени года два назад. В маленькой деревушке, со всех сторон окруженной лесами, я рассчитывал провести часть своего отпуска и поохотиться на медведя на овсяных полях колхоза. Около тридцати километров пришлось ехать от станции на легкой телеге, то лежа, то сидя на свежем душистом сене. Сенокос уже окончился, и наступила пора созревания овсов, пора интересных охот на медведя. Возчик, молодой парень из колхоза, уже устал от рассказов про медведей, про затравленный ими скот и помятый овес. Охотник должен слушать все, что ему сообщают, но не все принимать за непреложную истину. Рассказчики часто увлекаются и преувеличивают факты, а иногда просто подшучивают над слушателями.

Не обижая своего спутника недоверием, я терпеливо выслушивал все, но невольно думал: «Неужели же в этих краях встреча с медведем так проста и обычна?»

По этой дороге я еду впервые, и такой она кажется длинной и утомительной. Немилосердно печет солнце, а путь наш лежит все полями и полями, ни облачка на небе, ни тени от деревьев. Не медвежьи места кругом. Не сбились ли мы с пути?

— Ну уж и скажешь! — говорит мой возница. — Видишь, лес-то впереди? А за ним и колхоз наш. Деревенька маленькая, кругом в лесу, и стоит-то она в логу. Идешь, идешь, все ее нет, и вдруг словно выползет навстречу. Недаром и прозвали ее Выползово.

Лес встретил нас прохладой и запахом гниющих осин. Еще километров шесть проехали этим лесом, и только тогда впереди залаяли собаки.

— Вот, стало быть, и приехали, — говорит парень. — Сейчас я председателя найду, он тебе больше моего расскажет…

На другой день утром мы обошли с председателем колхоза все посевы овса, примыкающие к лесу, и картина стала ясной. Медведи ходили в овсе не везде, а в двух местах. Там, где посевы белели созревающими метелками, овес был значительно помят. Характер медвежьих троп в посевах не везде одинаков, так же как и ширина их. Особенно был перепутан и помят овес там, где кормилось медвежье семейство. Узкие дорожки от ползающих медвежат переплетались с солидным «коридором» следа самой медведицы. Обсосанный овес вокруг напоминал обмолоченную солому.

— Вот так каждый год и получается, хоть совсем не сей у леса, — говорит председатель колхоза. — Гляди, как солому-то укатали, не хуже, чем катком. Спасибо хоть скота немного дерут, но с весны и это бывает.

Мы решили построить лабаз в том месте, где выходило на кормежку семейство мёдведей.

Это несложное сооружение из нескольких довольно толстых кольев мы укрепили на сучьях деревьев. Получилась небольшая прямоугольная площадка, расположенная в двух с половиной метрах над землей. Осталось только положить «упорину» для ног и срубить два длинных сучка, которые могли качнуться даже при самом незначительном движении и напугать зверя. На зверовой охоте должно быть все предусмотрено, от этого зависит успех встречи со зверем и возможность удачного выстрела. Медведь меньше чует охотника, когда лабаз устроен над землей. К тому же с дерева легче увидеть зверя, да и обзор шире. В последний раз я осмотрелся сверху. Кажется, все сделано по правилам. Ели, стоящие неподалеку, прекрасно маскируют лабаз, учтено и направление ветра, дующего от опушки леса в поле. Будет ли только этот ветер ночью?

Мы много наследили вокруг, и поэтому первую ночь сидеть на лабазе не стоит. Медведь очень осторожен и может легко обнаружить засаду, принюхиваясь к следам. Осенний медведь сыт и пуглив: чуть что, он и на другое поле переберется, овес-то везде одинаков, только бы сподручно было ему, чтобы разом из-под елки и на полосу. Мы собрали в кучу и зарыли все свежие щепки, прикрыли мохом пеньки срубленных жердей и далеко в стороны оттащили их ветки и вершинки.

…По глухой дорожке, уходящей с поля, я отошел около двух километров и спустил с поводка собаку. Засидевшийся пес радостно носился вокруг, всячески выражая собачий восторг. До самого вечера мы бродили с ним по заросшим бочагам выгоревшего торфяника, разыскивая выводки уток.

Переходя от одного водоема к другому, я по компасу шел на центральную просеку, пересекающую поперек всю лесную дачу. В гари, среди бочагов, попадались небольшие холмы, густо поросшие ольхой и крушиной. Заросли малинников краснели спелыми ягодами и местами были помяты медведями. Следов человека не было заметно, а следы медведя попадались и на грязи около воды, и на стволах гниющих деревьев, и просто на тропах, неведомо кем проложенных.

Я шел с чутьистой собакой, и поэтому неожиданность встречи с медведем была мало вероятна. Так думал я, но на охоте часто получается совсем не так, как думаешь, и неожиданности следуют одна за другой. Чибрик залаял совсем рядом и залаял злобно, как на чужого человека. Я не успел сдернуть ружье с плеча, как услышал фырканье зверя и приближающийся его галоп. Шум от бегущего животного был так силен, что у меня мелькнула мысль о лосе. В следующее мгновение черная туша медведя показалась в кустах, а следом за ним неслась лайка. Густая трава мешала рассмотреть всего зверя, и я видел только его черную, как мне показалось, мокрую спину и лобастую голову на неестественно длинной шее.

Он бежал и все время ворчал, оглядываясь на собаку. На какое-то короткое мгновение наши глаза встретились, и медведь в ужасе бросился в сторону. Еще раз мелькнули в траве острые уши Чибрика, и шум стих. Так и осталось раскрытым ружье, а в руках — пара вынутых из него дробовых патронов. Какой представлялся случай, и как я прошляпил его!

Когда я рассматривал встретившиеся следы медведей, у меня возникало желание зарядить ружье пулями. Почему же я не сделал этого? Понадеялся на авось и на чутье собаки и получил по заслугам. Я только раз услышал лай Чибрика далеко от этого места, и то собака лаяла не более двух-трех минут. Медведь видел человека и, конечно, постарался уйти от места встречи с ним подальше. Одной лайке трудно остановить медведя, тем более напугавшегося.

На том месте, где лежал медведь, я нашел несколько вырытых ям. Видимо, зверю было жарко, и он рыл их, валяясь в прохладной земле.

Я решил подождать собаку и присел в одну из медвежьих лежек. Минут через двадцать вернулся мой пес. Он часто-часто дышал, вывалив непомерно большой язык. Собака не отрываясь смотрела на меня, и мне стало стыдно.

— Ну ладно, ладно, ты не очень-то… — сказал я Чибрику и стал гладить его по голове.

Пес нетерпеливо встряхнулся, отошел от меня и, прерывая дыхание, напряженно слушал. Возбуждение, видимо, было очень велико. Ведь медведь был совсем рядом и, главное, постыдно бежал, несмотря на величину, почти в десять раз превышающую размеры собаки.

Эх, если бы все, что говорят о медведях, была правда! Ведь чаще всего охотники видят этого большого зверя именно так, как получилось в этот раз, а не иначе. Да и зачем ему реветь и вставать на дыбы, если этого не требует ни кисть художника, ни перо писателя? Спасаться от беды на четвереньках — куда удобнее. Зверь это прекрасно понимает.

На следующий вечер я сторожил медведя на овсяном поле и просидел на лабазе до темноты. Не стало видно мушки штуцера, и я спустил курки, приготовившись слезать с дерева. Но вот на противоположном конце полосы овса мелькнула какая-то тень. Мне показалось, что пробежала енотовидная собака, и я стал всматриваться в том направлении. Еще раз мелькнуло что-то и скрылось в овсе. Ясно, что какой-то зверек, но зверек некрупный. И вдруг, несколько правее, я увидел медведя. Зверь шел в шестидесяти шагах, вдоль полосы овса, на фоне которого был хорошо виден. Даже разность цвета его шерсти и заметную золотистую «седелку» на холке можно было рассмотреть. То, что я принял за енота, оказалось медвежонком, следом за которым бежал и другой.

Медведица вошла в овес и стала сосать его с кромки полосы. Я бесшумно взвел курки и стал прилаживать штуцер для выстрела. Ни прорези прицела, ни мушки не было видно. Видимо, легкий шорох стволом ружья о кору дерева медведица услышала. Она фыркнула и села, держа передние лапы на уровне груди. Черный контур ее напомнил форму редьки, поставленной вверх концом. Зверь был обращен ко мне грудью, и лучшего момента нельзя было ожидать.

Я решил стрелять без мушки, «посадив» медведицу на планку ружья. Патрон, заряженный девятью граммами черного пороха, выбросил из ствола огромный клин пламени и грохнул оглушительно. Мне показалось, что медведица опрокинулась навзничь и крутится на земле. Второй раз я выстрелил во что-то неопределенное, считая, что стреляю в сваленного зверя.

Спрыгнув с дерева, я зарядил штуцер и пошел смотреть на результаты стрельбы. Между первым и вторым выстрелом прошло несколько секунд. Почему зверь не убежал мгновенно? Или, может быть, второй раз я стрелял в замешкавшихся медвежат?

Осторожно подойдя к тому месту, где только что была медведица, я увидел, что желто-белый цвет овса не прерывается ни единым темным пятном. Свет электрического фонарика осветил сбитую росу на луговине, но ни одной капельки крови на ней не было. На выстрел медведица не отозвалась, что также бывает при промахе или в тех случаях, когда медведь убит сразу наповал. В данном случае последнее исключалось, но я решил проверить результат выстрела с помощью лайки.

Через час Чибрик был спущен на след, но, увы, голоса его я так и не услышал. Промах был совершенно очевидным.

Наутро только и разговора было о том, как у охотника руки затряслись и он промазал — «из такого-то ружья!» Молчи, охотник! Тут словами делу не поможешь, и положение может выправить только хороший выстрел.

Несколько ночей я просидел уже в другом месте, также на опушке леса, примыкавшей к овсяному полю. Оно тянулось почти на километр, но только в середине имело несколько загонов спелого овса.

Ходил на овес медведь-одиночка и, видимо, не маленький. Зверь был осторожный и жировал только на самой кромке поля, примыкающей к лесу. На новом месте мы не стали делать такой основательный лабаз, как в первый раз, а вместо него приколотили к березе две жерди с одной и другой стороны. Другие концы жердей были укреплены на сучьях ели, которая и закрывала лабаз со стороны поля. Левее лабаза была торная тропа, по которой зверь выходил из леса. Собственно, таких троп было две и обе они были торными. Тут уж приходилось положиться на охотничье счастье.

Интерес ко мне в колхозе пропал: прошла уже шестая или седьмая ночь, проведенная зря, а главное — был промах, который редко прощают, охотнику. В пять часов вечера я сидел на лабазе, забравшись в засаду задолго до захода солнца. В этот раз мне сопутствовал директор лесхоза, молодой и страстный охотник. Мы поделили с ним место жировки медведя пополам и сидели в разных концах поля. Кто-то из нас должен был увидеть зверя. Кому же улыбнется охотничье счастье?

В колхозной риге обмолачивали лен, и грохот деревянных вальков звонко разносился в тишине августовского вечера. С противоположного конца поля увозили выстоявшиеся бабки льна, и кто-то из возчиков заметил меня на дереве. — Смотри-ка, эвон сидит… — и еще что-то сказал уже тише и засмеялся.

Не менее часа просидел я в такой обстановке, а потом разом все стихло. Село солнце, и заря полыхала ярким золотым пламенем. Было так тихо, что я слышал скрипенье челюстей большой осы-шершня, грызущей кору березы. Оса то улетала, то вновь появлялась, садясь на одно и то же место.

Мой лабаз примитивен, но сидеть на нем удобно. Только разве рюкзак, заменяющий сиденье мягкого стула, не следовало набивать сухим сеном. Оно шумит при самом незначительном движении, и поэтому нужно сидеть, не меняя позы.

На охотах в засидках лучше вообще не шевелиться. Это довольно трудно выдержать долго, но зато абсолютно необходимо. Еще более необходимо избавиться от всяких запахов. Ружье должно быть тщательно промыто и от нагара и от смазки. На ноги хорошо надеть лапти из лыка или уже выношенные резиновые сапоги.

Томительно текут часы ожидания встречи с медведем. Заря угасла, и со стороны поля из небольшого болотца поползла белая пелена тумана. Вдали она была плотная, и из нее, как островки, торчали темные силуэты кустов. На опушке леса показался заяц-беляк. Он посидел, послушал и заковылял к посеву овса, то припадая к земле, то садясь на задние ноги, поводя ушами. Шорох от его прыжков иногда был хорошо слышен. Вдруг сзади меня в лесу порхнул и застрекотал белобровый дрозд. Птицу что-то встревожило, и я стал вслушиваться. Вот совершенно по-особому в лесу треснул тоненький сучок. По звуку я понял, что он не мог треснуть самостоятельно. Кто-то сломал его. Это были осторожные и вместе с тем тяжелые шаги медведя. Они доносились из сумрака ельника и означали, что зверь идет вдоль опушки, примерно в десяти-пятнадцати метрах от ее края. Отдельные шаги были ясно слышны, потом совершенно затихли, — очевидно, медведь стоял и слушал. По всему было видно, что идет старый и осторожный зверь, который ведет себя совсем не так, как медведица, виденная мною в один из прошлых вечеров.

Затаив дыхание, я вслушивался в шорохи леса. Казалось, что стук моего сердца может подшуметь зверя. Прошло еще несколько томительных минут, и звуки совершенно прекратились. Дрозд куда-то улетел, ушел, видимо, и медведь. Неужели зачуял меня? Неужели и этот случай не увенчается успехом? Вот не везет! Тихо в лесу, и ничто не нарушает моих сомнений. Ушел!

И вдруг у меня за спиной зашумела листва кустарника и сильно затрещали его ветви. Все это было так неожиданно, что я не выдержал и резко повернулся на шум. В пятнадцати шагах стоял огромный медведь. Ни одна ветка ели, ни один листик не загораживали меня от него. Устраивая маскировку лабаза, я не ожидал появления зверя с той стороны и поэтому оказался в очень невыгодном положении. Стоило медведю взглянуть чуть повыше, и наши глаза встретились бы. Но медведь не привык ожидать опасности сверху и не заметил меня. Он стоял, втягивая воздух носом, слегка поводя им по сторонам. Розовый цвет его ноздрей, маленькие и совсем не злые глаза, лоснящаяся шерсть — все это так близко от меня, как бывало только тогда, когда я наблюдал медведей в зверинце. Необычайно длинной показалась мне шея зверя, на которой, словно бочонок, сидела лобастая голова.

Не менее пяти минут стоял медведь в опушке, и я понял, что тишина, предшествовавшая появлению зверя, также обозначала проявление его осторожности. Не видя ничего подозрительного, медведь сделал четыре-пять быстрых шагов в сторону овсяного поля и… лег. Появившаяся с этими шагами надежда на выстрел исчезла, поведение зверя не обещало скорого его продвижения вперед, а я должен был сидеть, не меняя позы. Долго ли?

Медведь, совершенно успокоившись, лизал свои лапы, чесал живот и бока, зевал и потягивался.

Еще десять минут, и сумрак не позволит мне увидеть мушку. Надо было что-то предпринимать, и я стал следить за глазами зверя. В момент, когда медведь, занимаясь туалетом, отворачивал голову и не мог видеть меня, я в несколько приемов перевел свой штуцер из левого положения в крайнее правое. Это были мучительные моменты, от которых зависел успех выстрела. Наконец приклад ружья был уперт в плечевую кость левой руки, и я получил возможность прицелиться. Стрелять с левого плеча да еще с упором приклада ружья в руку очень неудобно, но иного выхода не было.

Свет угасающей зари отразился в серебряной плоскости мушки, и точка эта, как искорка, вспыхнула и замерла на левом плече зверя. Выстрел ударил неожиданно громко, и звук его покатился по лесу, сливаясь с глухим рявканьем зверя. Медведь вздыбил, повернулся и рухнул на землю. Вторую пулю я послал в цель уже по всем правилам, с правого плеча, старательно выцеливая бок зверя. Сразу все стихло, и мне показалось, что даже эхо не повторило звука второго выстрела.

Зарядив штуцер, я спрыгнул на землю и, осторожно вслушиваясь, сделал несколько шагов в сторону медведя. Волнение почти исчезло, появилась уверенность в меткости последующих выстрелов, если бы они потребовались. В кустах было сумрачно и тихо, вглядываясь в глубину их, я рассмотрел чернеющую тушу медведя с торчавшей вверх пяткой задней ноги. Не верилось, что этот огромный зверь был так просто убит. Вблизи, осмотрев его внимательно, я понял, что убил самого большого медведя в своей жизни. Он весил 256 килограммов.

Час спустя мы вместе с колхозниками снова подходили к месту охоты. Чибрик, спущенный с цепи, далеко зачуял зверя и скрылся в темноте. Он не осмеливался вцепиться в него, но злобно лаял, бегая вокруг убитого медведя. Только после команды «бери!» пес стал рвать зверя за ляжки и вновь со злобой бросался на него, когда мы его оттаскивали от туши. Видимо, собака вспомнила свою недавнюю встречу с медведем в лесу и вымещала на нем прошлую неудачу.

…На осенних охотах по медведю не всегда удается положить зверя на месте. Стреляя в темноте, охотник иногда тяжело ранит зверя, но он довольно далеко уходит. В таких случаях лайка, работающая по медведю, совершенно необходима. Без помощи собаки охотнику трудно найти добычу, а порой и просто невозможно. Кроме того, преследование раненого медведя по кровяному следу опасно для охотника. Медведь иногда затаивается на следу и может внезапно напасть на человека. Собака не позволит сделать этого, заранее предупредит охотника о засаде. Даже в случае нападения зверя верный пес не даст хозяина в обиду, хотя часто и рискует при этом собственной жизнью.

Зимой

Студеный ветер шумит вершинами елей Аверинской лесной дачи. Столетние деревья качаются и точно спорят с пургой, то уступая ее силе, то снова пружинисто распрямляясь навстречу ветру. Под пологом ельника тихо, но снег уже лег там ровным слоем, покрыв густые заросли черничника и мягкие зеленые мхи. После осенней слякоти чисто стало в лесу, как в прибранной горнице, и если бы не ветер с его тоскливым завыванием, то первый день наступившей зимы выглядел бы особенно празднично. Первую порошу не пропустит охотник, если обстоятельства позволяют побродить по лесу. Мне вспоминается, как именно первая пороша застала меня в одном из глухих районов области. Выпавший накануне снег уже пролежал одну ночь, и мы отправились на поиски куньих следов в верховья реки Ложкинки. Охотничьи маршруты и планы часто перестраиваются на ходу и зависят от ряда случайностей.

Попавшийся медвежий след был случайностью того дня и в корне изменил наши планы и маршрут. Я и мой товарищ по охоте, лесник-старожил, не могли оставить его без внимания, ведь счастье встретить след медведя по снегу бывает не часто. Обычно звери залегают в берлоги до выпадания пороши и только иногда бродят по снегу, если соблазнятся обилием пищи и легкостью ее добычи. Задранная в конце осени лошадь или корова, неубранный с поля овес, а иногда и обильный урожай рябины могут задержать залегание мишки. Бывает и так, что след, оставленный на снегу, принадлежит медведю, которого что-то заставило покинуть берлогу. В начале зимы медведь лежит чутко и легко покидает лежку, едва заслышав приближение человека с собакой.

Медведь, оставивший берлогу, называется гонным, и если он стар и опытен, то обложить его на новой берлоге бывает нелегко. Медвежий след поведет охотника по буреломам и гарям, будет прятаться на сваленных стволах деревьев, на торных лесных дорогах зверь станет делать петли и скидки не хуже трусливого зайца. Тропить медведя, как это делают охотники на заячьей охоте, конечно, нельзя. Необлежавшийся зверь не подпустит на выстрел и уйдет из берлоги, не показавшись.

Нельзя также по тонному следу спускать собак, если нет уверенности, что они задержат убегающего зверя.

Медведь, оставивший след на снегу, может считаться обреченным, если след его попадет на глаза знающему дело медвежатнику. Охотник ухватится за след, как за ниточку от клубка, и, распутывая его, постарается выкроить тот участок леса, в котором заляжет зверь. Учтя направление следа, он не пойдет по нему, а будет обходить вокруг все подозрительные места, попавшиеся на пути. Делая обходы один за другим, охотник считает входные и выходные следы зверя, а иногда, не доверяя своей памяти, записывает или отмечает количество их кусочками палочек, укладывая эти палочки в правый и левый карманы куртки. Считать надо точно, так как разницей в единице следа определяется присутствие медведя в окладе. Бывали случаи, когда в одном круге насчитывалось до двадцати и более следов. Запомнить их трудно, а подсчитать записанные — легко, и если входных следов учтено двадцать, а выходных девятнадцать, то, следовательно, зверь обойден и лежит в окладе.

Всевозможные комбинации петель медвежьих следов встретятся во время обходов и могут попасться такие, которые называются у охотников «выпячиванием». Это значит, что медведь пятился, выходя из окладов задом, и оставил отпечатки следов, когти которых обращены в обратную ходу сторону. «Задний ход» медведя, конечно, отличается от обычного следа, и заметить его можно, но надо уметь наблюдать и никогда не допускать поверхностных наблюдений. Иногда на оклад медведя требуется не один и не два дня.

В тот день, когда попавшийся след косолапого спутал наши планы, мы уже потеряли надежду обойти зверя. Не менее шести кругов сделали мы, а оклада все еще не было. Зимний день короток, и его явно не хватало, но все же мы не хотели отступать от своих намерений, боясь, что выпадет новая пороша и след потеряется.

Десять-пятнадцать минут назад мы были уверены, что след наш замкнет оклад, но в самый последний момент натолкнулись на отпечаток лап «хозяина» леса — выходной его след. Теперь след уже вторично пересекал ручей и поднимался в крутую осыпь берега. Там стоял плотный ельник с ветровалом и густой молодой порослью.

Идти вдоль ручья было рискованно, так как именно по этому берегу потянулись сплошные завалы из упавших елей, особенно подходящие для лежки зверя. Серые, лишенные коры деревья, покрытые выпавшим снегом, кажутся непреодолимым препятствием.

— Любит медведь у ручья лечь, — говорит лесник, — здесь ему слышнее, как весна наступает, хоть и глухо тут, а не в пример ельнику. Чапыга непролазная в ветровале, снежища зимой в рост человека накатит, а тени нет, сразу солнцем весенним обогреет, лежи да бока грей.

Мы начали обход нового участка леса. На этот раз наши следы сомкнулись, и в круг входил всего один след медведя. Оклад был большой, мы знали, что внутри его встретится немало мелких медвежьих петель, но все же черновая работа обхода была сделана, и медведь был в окладе. Если медведь не слышал нас, то он не выйдет из оклада и облежится в новой берлоге.

Наутро мы проверили круг по своим следам и вырезали примерно треть вчерашнего обхода, а через два дня еще раз убедились, что зверь остался в окладе. Выпавшая очередная пороша засыпала и наши следы, и входной след зверя, он лежал крепко, найти его по следу было уже невозможно. Площадь оклада пугала размерами, но подозрительных мест в ней было немного: берег ручья и ветровал в центре отъема. Так думалось нам, но могло оказаться и иначе.

Наш медведь был гонный и уже вторично залегал на к лежку. В выборе места для берлоги напуганный зверь мог отступить от существующих медвежьих привычек и лечь там, где нельзя было ожидать. Все это могло очень осложнить поиски берлоги, если бы в них не включилась лайка. Мы решили подождать недели две и дать медведю облежаться, а затем, выбрав денек поморознее, когда медведь плотнее лежит, начать поиски берлоги с собакой. О том, что собака может не найти берлогу, мы и не думали. Пес был не молодой, опытный и хорошо притравленный по медведю.

Маленький сынишка лесника переиначил кличку собаки Тайфун на Фуфуню, так его и звали — Фуфуня. Не особенно породный и в меру злобный пес прекрасно искал берлоги, но не отличался особым желанием вступать в драку. Говорили, что он трусоват, но, видя работу Фуфуни по розыску берлог, нельзя было упрекнуть его в трусости. Это была толковая лайка-берложница, с которой ее хозяин прекрасно охотился и нередко добывал медведей. В розысках «нашего» тонного медведя именно и нужна была такая собака, и мы решили искать берлогу с ней одной.

Фуфуня — послушный и умный пес. В тот день, когда мы отправились на поиски, лесник долго спорил: спускать ли собаку без привязи или искать зверя, водя собаку на поводке. Последнее исключало возможность ухода зверя без выстрела, но и затрудняло поиск в завалах.

— Ладно, пущу без поводка, но не дам далеко отваливать, — сказал старый охотник, и Фуфуня пошел в поиск.

В глухих отъемах редко дуют ветры определенного направления, и чаще бывают завихрения, зависящие от высоты насаждений и их плотности. Тем не менее мы начали поиски против ветра, зигзагообразно ходя по отъему. Собака не уходила далее тридцати-сорока шагов и работала на глазах хозяина. Легким чмоканьем губ лесник сокращал поиск лайки, и я убеждался, что веревка тут, действительно, не нужна. Снегу было уже по колено, идти быстро мы не могли, но все же собака не отрывалась от нас и не пропадала из глаз.

Ходивший галопом пес старательно искал, не подозревая, конечно, что искать он должен медведя. Он обнюхивал следы рябчиков и заячьи следы, заглядывал на ели, но, к счастью, не находил белку — мало их было в тот год, и поэтому ничто не отвлекало пса от работы, а главное, не было повода для лая.

Более часа ходили мы так, как вдруг пес остановился и потянул носом. Какой-то ничтожный ток воздуха донес до него запах медведя. Фуфуня вздыбил шерсть на загривке и заворчал злобно, но сдержанно.

«Вот оно», — подумалось мне, и сердце тоскливо заныло. Момент, который так жадно ищет душа охотника, который настойчиво встает в воображении, всегда приходит внезапно. Еще минуту назад я думал, что это произойдет при следующем заходе и именно там, где берег ручья завалили мертвые ели. Там было самое медвежье место, дикое и красивое. Почему здесь и сейчас, когда нет ни одного подходящего места для берлоги? Нет непроходимого бурелома, нет живописно вздыбленных корней упавших елок, ничего нет, что связано с представлением о берлоге. Да полно… так ли это?

Собака, взятая на поводок, тянула вперед молча, и я не мог понять сразу, в какую сторону ельника влечет ее чутье. Но вот впереди, в двух метрах над землей, показался желтый слом молодой елки. Мы заметили его разом и остановились. Свежий излом древесины не мог появиться самостоятельно: это не ветер, а зверь сломал елочку.

Обломанная ель стоит около небольшого пня, такого обычного и маленького. Что привлекло к нему медведя? Почему именно этот незначительный пень оказался лучше тех завалов, что были на берегу ручья? Поди угадай и разберись в поведении зверя! У него свои медвежьи планы и расчеты. Теперь, когда мы подошли к обломанной ели на десять шагов, стало совершенно ясно, что Фуфуня зачуял берлогу.

В тот день, когда медведь обломал вершину ели, он также спустил почти все сучки с нее, обкусывая их зубами. Комельки сучьев торчат вокруг ствола, как реденький ершик, а мягкие концы веток медведь использовал на устройство логова. Это «закуси», которые обычно бывают рядом с берлогой. Я вижу, где лежат эти ветки кучей, и мне кажется, там что-то чернеет и даже шевелится. Так ли это? Может быть, просто показалось? Видимо, это побуревшая кора дерева.

— Не зевай, — слышу я шепот лесника и, взглянув на его энергичное, возбужденное лицо, чувствую себя спокойно и уверенно. Да и что волноваться? Все идет по порядку, так обычно и просто. Мы искали медведя и кашли, отступать теперь уже поздно, да и не к лицу охотнику. Сейчас зверь выскочит, и зимний день расцветет яркими красками охотничьих переживаний. Они мелькнут на миг и исчезнут. Но всю жизнь охотник будет помнить эти мгновения, всегда новые и каждый раз чем-то особенные. Их нельзя сравнивать с теми переживаниями, которые испытываешь при стрельбе на берлоге, разысканной ранее, без личного участия.

Нельзя забыть и значение лайки в этой красивейшей охоте из охот, когда только чутье и опыт собаки приводят охотника к желанной цели. Как ловко, умело и осторожно обнаружил пес лежку зверя! Какое послушание у собаки, какое тонкое понимание дела, как все это красиво и увлекательно!

Я стою с ружьем наготове и чувствую, что еще мгновение, и огромный силуэт зверя мелькнет перед глазами, взметнется снег, тишину леса расколют выстрелы, рявкнет медведь и вспыхнут короткие минуты охоты.

Что-то шевельнулось в челе берлоги, и глаз медведя мелькнул в сплетениях корней, глянул и пропал. Вот показался клочок золотистой шерсти зверя и так же быстро пропал. Медведь повернулся на лежке. Он увидел нас и, сжавшись в комок, точно вылетел из берлоги, глухо ухнув.

Два выстрела слились в одном звуке, и медведь сперва остановился, как бы не решаясь бежать далее, а затем завалился набок и нехотя «поехал» в берлогу. Туша его стукнулась о ствол чахлой елочки, сбив с нее кухту. Серебряная пыль снега оседала на шкуре зверя, а он шевелился все тише и тише, точно надолго устраивался на лежку. Еще несколько раз качнулись сучья ели, и все успокоилось.

Неистово лаял Фуфуня, в бессильной злобе грыз гнилой пень ели, стараясь освободиться от цепи. Хозяин берег свою лайку и не спускал ее на берлогу для побудки медведя. Лайка в этот момент может легко попасть под выстрел или в лапы зверя. Лесник потолкал мертвого медведя длинным сучком и только потом спустил собаку с цепи.

— Ну потешься, дурачок, — ласково говорил он и не мешал собаке щипать медведя за шерсть и лаять.

Медведя еще не тронула рука человека, и в глазах собаки это была добыча, принадлежавшая только ей. Медведь оказался большим. Мы с трудом выволокли его из берлоги. Лежал он под корнем вывороченной ели, надежно укрытый от ветра. Подстилка берлоги из еловых сучьев, сильно умятая, местами даже не укрывала землю. Так обычно выглядит берлога гонного медведя устроенная наспех.

Много раз и до и после этого случая мне приходилось искать берлоги медведей с лайками. Всегда я испытывал чувство глубокой признательности этим скромным и совершенно незаменимым на медвежьей охоте собакам.

Берлога, найденная лайкой, — это высший приз охотника, ценный, но не легко достающийся и требующий большой подготовительной работы с собакой. Поэтому так приятен голос лайки в лесу, когда она лает, как на человека. Это значит, найден медведь. И пусть устал охотник, пусть много времени затратил на поиски берлоги, но он нашел «свою» берлогу, не обложенную чужой лыжней и не опошленную разговорами о цене зверя.

По весеннему насту

Охота по медведю на берлоге не всегда успешно оканчивается. Бывают случаи, когда охотник не успевает подойти к собаке, давшей голос по зверю. Медведь, не выдержав лая, выскочит из берлоги и позорно убежит. Чаще всего случается это в малоснежные зимы, когда зверь лежит совершенно на виду, или в тех случаях, когда охотник имеет дело с гонным медведем, или в конце зимы, когда медведь спит «на слуху». Хорошо выдрессированная лайка-медвежатница, в меру злая и осторожная, обеспечивает успех охоты на самой берлоге. Подойти к берлоге надо по возможности близко, стараясь не останавливаться против чела, на ходу медведя. Стрельба накоротке дает лучшие результаты и позволит выцелить зверя по нужному месту. Битый в голову или по позвоночнику, зверь ложится на месте все остальные ранения и даже ранение в сердце хотя и смертельны, но не парализуют его сразу. Даже тяжело раненный, он опасен.

Охотясь по медведю с собаками, не нужно бояться зверя, так как надежные собаки не дадут в обиду. Но, рассчитывая на собак, не следует забывать и своих обязанностей перед ними. Собаку нельзя оставлять в беде или сознательно рисковать ею.

Поиски медведя трудны, и поэтому важно не терять ни одного шанса на успех, особенно когда зверь уже на ходу. Надо помнить, что всякое ранение уходящего зверя облегчает преследование его, да и лайка по кровяному следу работает напористее.

Раненый медведь бывает очень зол, и, преследуя его, охотник должен помнить об этом. Очень часто злоба губит зверя, особенно когда он бросается навстречу охотнику, забывая всякую осторожность. Но медведь может применить свою страшную силу только в рукопашной схватке, а охотник бьет его на расстоянии. Осторожность и хладнокровие во время стрельбы — решают успех охоты.

Вспоминается один из случаев охоты по медведю в лесных еловых кварталах Парфеньевского района Костромской области. Мой проводник был истинным следопытом и чувствовал себя в лесу, как дома. Звали его дедом Савелием, а прозвища он имел два — Медвежатник и Дунич. Второе — по имени его жены Евдокии Ильиничны. Это была трогательно дружная пара, хотя постороннему наблюдателю казалось, что бабушка Дуня и пикнуть не дает Савелию. Говорили, что и медведей бьет старик только посоветовавшись с Дуней, и уж «никак не стрелит, коли она не велит». Дедко не обижался на эти остроты и не находил ничего зазорного в своем подчиненном положении.

— Баба у меня умная, командир, — добродушно говорил он, — а если потрафляю ей, так что ж, коли правильно распоряжение дано. Она у меня, как медвежонок, всю жизнь на одном месте торчит и все ворчит.

Спокойный характер Савелия, конечно, способствовал ему в охотах по медведю, и на его счету числилось несколько десятков «черного зверя». Спокойствие охотника сказывалось и в характере собаки Савелия — Серка, крупного кобёля-лайки волчьего окраса. Пес не боялся зверя, и не раз острые зубы его рвали «штаны» «хозяина» леса. Но не поздоровилось и Серку. Голова его была изуродована.

— Морду ему медведь переделывал, — шутил дед Савелий, — уж больно остер он смолоду-то был, вот и наскочил на «хирурга». Собака тоже страсть в охоте понимает, и дана она ей до самой смерти. Коли пес с разумением к делу относится, он долго проживет, а что рыло-то кривое — это не беда, вперед наука. Серко еще больше озлобился на зверя, а по первоначалу думалось мне, что пропала собака. Вот, думаю, расти нового помощника, а этот не пойдет в лес, разом наелся.

Старик помолчал минуту и продолжал, усмехаясь:

— Вот уж и я сколько раз зароки давал на охоту медвежью не ходить, тоже не раз казалось, что сыт уж, хватит. А время придет, и опять мы с Серком в лесу. Малины-ягоды не наешься на годы…

В тот памятный день охоты мы искали медведя с тремя собаками. Серко немножко поворчал на пару моих лаек, но знакомство произошло не в деревне, а в лесу, на охоте, где нет времени для бесцельных драк, где не так «тесно», как на деревенской улице. Собаки настороженно обнюхались и разошлись в стороны.

Мы искали берлогу во всем просторе лесной дачи, и поэтому не имело смысла сокращать поиск собак. В конце зимы, когда крепкие насты заменят рыхлую поверхность снега, собака особенно широко ходит, наст для нее — как асфальт.

Мартовское солнце слепит глаза, и свет его, отраженный белоснежной поверхностью снега, настойчиво напоминает о наступлении весны. На сваленных стволах деревьев снег уже растаял, но совсем недавно, и на стволах кое-где еще заметны темные серые пятна воды, впитавшейся в гнилую древесину. Пятна эти, испаряясь, дымятся: и впрямь по-весеннему греет солнце.

Чутко лежат в конце зимы медведи. Многие из них уже выбрались из глубоких снежных берлог и устроили временные постели из ельника прямо поверх снега. Наверху сейчас гораздо теплее, чем в глубине снежного покрова. Медвежата весь день играют около берлоги, и снег вокруг лежки затоптан перепачканными в земле лапками. В эту пору берлога очень запашиста, и собаке куда легче искать ее, чем зимой.

В утренние заморозки прекрасный ход на лыжах. Наст отлично держит собак, и мы иногда видим всех троих то впереди себя, то сбоку. Только голоса лаек все нет и нет, а услышать его так хочется, хоть бы одна тявкнула. И вдруг не одна, а три сразу разбудили тишину лесной гари.

Мы остановились и оба тотчас увидели метнувшуюся от собак черную тушу зверя. Собаки рассыпались в стороны, как горох, но быстро оправились от испуга и, уловив направление хода медведя, с голосом погнали его. Все это произошло почти мгновенно и совсем неожиданно. Несколько раз донесся сердитый «разговор» медведя, и лай собак, не отстающих от него, стал удаляться.

— Ах, дуй его горой, ведь соскочил, немочь черная, — ругался дед Савелий. — Ну, смотри теперь, если нажмем, как следует, так наш будет, только ноги готовь и не отставай! — крикнул он мне уже на ходу.

Наши лыжи зачиркали по увалам и ометам затверделого снега. На первых порах кажется, что бежать совсем нетрудно: лыжи не проваливаются, хорошо скользят. Только сердце молотом стучит в груди, протестуя против такой нагрузки.

Старик не по годам легок на ходу. Я с трудом поспеваю за ним, несмотря на то, что на 25 лет моложе. Выпавшая маленькая пороша приглушает шум лыж о корку наста. Поэтому мы все время слышим голоса наших собак и хотя медленно, но все же приближаемся к ним. Как топором рубит косомордый Серко, грубо и редко. Звонкий голос Рыжика доносится особенно четко, а в интервалах между обоими без умолку звенит не в меру горячий Макарка.

Собаки четко ведут зверя и, судя по лаю, как говорят охотники, виснут на хвосте.

— Эх, как ёжат! — кричит мне Савелий. Довольный этим, он бежит все шибче и шибче. Без останова скользят по снегу лыжи, проносятся перед глазами нагромождения вывороченных еловых стволов и корней, преграждающие путь, и все это точно откатывается назад. В глубь огромной гари убегает зверь, ища в ней защиты, и мы понимаем, что в беге по такой чертоломине не сможем долго состязаться с ним. В голосах собак появилась какая-то новая нота. Даже ритм лая изменился и стал спокойнее.

— Посадили! — догадываемся мы. И что есть силы спешим на помощь собакам. Впереди мелькнул силуэт Серка, и уже лает он где-то левее. Рыжик проскочил почему-то в другую сторону и также лает на месте. Это значит, что медведь остановился, а собаки взяли его в круг. Черное пятно хорошо вырисовывается в завале, и ружье, застывшее у плеча, вот-вот готово выстрелить. А что это черное, медведь или пень?

Выстрел раздался, но не мой. Черное пятно оказалось просто куском побуревшего моха, а медведь был далеко за ним.

Больше чем на сто шагов послал дед Савелий круглую пулю своей «тулки» по убегающему зверю, но она попала в цель. Медведь рявкнул, как-то неуклюже подпрыгнул и пошел еще быстрее галопом, взламывая наст, разбрызгивая капли крови по бокам следа.

— По ходу бил, — кричит старый охотник, — иначе и не стал бы палить так далеко! Ого-го! С задаточком пошел, — торжествует он и спешно заряжает ружье.

То ли от боли ранения, то ли собаки завернули зверя, но он изменил свой путь и бросился из гари в сосновое болото. Это и погубило его. Наст в болоте не держал зверя. Собаки быстро настигли его и посадили накрепко. Перебегая от дерева к дереву, мы подобрались к месту сражения медведя с собаками и увидели незабываемую картину.

На залитой солнцем поляне, окруженной молодой порослью сосен, медведь сидел, прижавшись к стволу дерева, и огрызался от наседавших на него лаек. Он рявкал, иногда бросался с намерением поймать собаку, но наст не выдерживал, и это ограничивало его.

Серко первый заметил хозяина и, слегка покрутив хвостом, еще азартнее стал наседать на врага. В лае собак и шуме ломающегося наста медведь не услышал шороха наших лыж. Мы подошли к нему на тридцать-сорок шагов. Савелий, многозначительно мигнув мне, держал ружье наготове. Деликатно, чисто по-охотничьи, мой товарищ уступил мне право решающего выстрела. Момент, когда мушка ружья «ползет» по контуру зверя, — высшее напряжение охоты. Стреляя по зверю пулей, надо выбрать точку, в которую должна она попасть, и целить именно в нее.

С выстрелом медведь вскинулся кверху и, как бы пытаясь ухватиться за воздух, запрокинулся навзничь. Он упал, не издав ни единого звука, и только по лаю собак можно было заключить, что зверь уже мертв. Как выяснилось потом, пуля перебила шейный позвонок, задев при этом и часть черепа.

Бегом бросились мы к собакам, теребившим тушу зверя за ляжки и бока. Вот тут-то и произошла ссора между собаками, не поделившими право на убитого медведя. До этого все шло мирно, а преследование медведя втроем было и легче и безопаснее. Медведь был «общий», пока бежал, но у мертвого зверя оказались какие-то особые места на шкуре, которые трудно было поделить. Как и всегда бывает у лаек, интерес к убитому зверю быстро пропал. Через пять минут причины для ссоры уже не существовало. Собаки сидели вокруг и с любопытством смотрели на хозяев, снимавших шкуру с убитого зверя. Мы торопились проделать эту операцию, чтобы до того, как рухнет наст, выбраться из лесу. Куски мяса, которые мы по очереди давали собакам, не вызвали ни у одной из них зависти. Это были куски корма, а не добытый с таким трудом зверь.

К полдню мартовское солнце растопило корку наста.

— Заканителились мы с тобой, — говорит дед Савелий, — надо бы на часок пораньше лыжи к дому заворачивать.

Собаки устали и идут следом за нами по глубокой лыжне. Каждый шаг кажется невероятно тяжелым, и точно конца нет этому пути, который так быстро мы пробежали, преследуя зверя.

Заключение

Короток век собаки. Редко более пятнадцати лет служит верный друг человека, да и то в последние годы своей жизни ему изменяют и чутье, и зрение, и слух.

Немало собак встретится на пути охотника. Немало труда и любви вложит он в обучение собак избранной им породы. В памяти охотника-лаечника невольно возникают образы тех собак, с которыми шел он охотничьей тропой, полной волнующих переживаний и впечатлений.

Встает в памяти красивая, остроухая голова собаки с карими косыми глазами. В этом образе объединяются черты нескольких собак-лаек со всеми их положительными и отрицательными качествами. Каждая из них что-то дала своему хозяину, чем-то обогатила его опыт, доставила какую-то радость на охоте.

От лайки нельзя требовать стильной работы пойнтера или другой подружейной собаки. Нельзя ждать от нее и хорошего гона по зайцу. Но эти пробелы сторицей окупаются другими видами охоты и очень широким диапазоном использования лайки.

Отрадно видеть широкое распространение лаек в нашей области, особенно за последнее десятилетие, когда эта ценнейшая отечественная порода стала завоевывать симпатии ярославских охотников.