/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary,

Предназначенная поездка сборник

Надежда Воронова

В третью книгу петербургской поэтессы Надежды Вороновой вошла проза 2001-2003 гг. Автор любит путешествовать – в последние годы в основном по святым местам. Представленные произведения – итог раздумий об увиденном, услышанном, понятом и необъяснимом, о смысле жизни, об иерархии ценностей. Автор субъективен, тем и интересен.

Литагент «Нордмедиздат»7504ac56-b368-11e0-9959-47117d41cf4b Предназначенная поездка Нордмедиздат Санкт-Петербург 2007 978-5-98306-036-4 © Воронова Н.В., 2007. © Пименова М.П., обложка, 2007

Надежда Воронова

Предназначенная поездка

Без телевизора

И вот я осталась одна. Без телевизора. И это – накануне Нового года!

На улице то снег, то дождь, мрачно, скользко. Обидно лишаться «окна в мир», которое досталось мне почти новым, всего лет пять тому назад… И хотя телевизор чаще показывал катастрофы, убийства, политические дрязги, но иногда было приятно с его помощью провести вечерок в какой-нибудь экзотической стране, посмотреть на «красивую» жизнь; в другой раз окунуться в «науку и жизнь» – послушать умные речи, – вроде и не одна…

Целую неделю я с переменным успехом пыталась реанимировать своего «приятеля», тратя время и деньги. А сегодня что-то перегорело не только в телевизоре, но и во мне. Я больше не желаю его видеть! Не нужен он мне! Совсем!

Может быть моему ангелу-хранителю видней. Может быть пришло время заглянуть в себя, поразмышлять, вспомнить свои поездки, и… написать о них.

Приехал брат и забрал «пожирателя времени». На запчасти. Оставил от него лишь деревянный корпус. Можно будет сделать полку для книг.

Орехово-2

«Почему, два?» – спрашивают меня. Это связано с очень занятной историей! И для нас с Тамарой раньше было только одно Орехово – справа от железной дороги, где озёра, одно другого красивее. Там и глаза порадовать можно, и искупаться, полакомиться черникой, и грибов для супчика набрать.

Орехово-2 – по другую сторону дороги. И совсем другая картина! Озёр здесь нет. Почти сразу начинаются холмы, тропа через смешанный лес ведёт в гору. Здесь много грибов. А однажды мы с подругой нашли укромный черничник. Далековато, правда, километров за восемь от станции, но ягода там была дивная: крупная, сладкая.

И вот на следующий год, в одно не очень солнечное утро, мы поехали в Орехово и решили: если погода разгуляется – пойдем купаться, если нет, – навестим свой «заповедный уголок».

Вышли из электрички. Было похоже, что день останется пасмурным и ветреным. Мы свернули налево…

Не без труда, со «стонами» и «охами» забрались на ближайшую горушку, присели отдохнуть. Но раз решили, – надо идти. Нам не впервой искать радость преодоленья. Идём, идём… Лес угрюмый. Комары звереют, стоит только остановиться, обманувшись ложным подберёзовиком, а других-то грибов и вовсе нет.

Через два часа пришли к трём камням, – от них рукой подать до заветного местечка. Почему-то мы ни на секунду не сомневались, что ягод будет много и будут они и крупными, и сладкими. В предвкушении неизбежного удовольствия посидели; перекусили, не спеша попили чаёк из термоса, антикомарином намазались и, – вперёд! С трудом карабкаемся по заросшей тропинке, но не ропщем, – цель рядом! Ну вот и «наш укромный черничник».

Одного взгляда на сочно-зелёный цвет «заповедного местечка» нам было достаточно, чтобы определить: черника не уродилась. И точно – ягоды мелкие, кислые, – вся сила ушла в листочки, хоть салат из них делай. Редко-редко, попадётся кустик с ягодами покрупнее и послаще, но это нас не радует. С едва сдерживаемым раздражением, стараясь всё-таки не «заводить» друг друга разочарованием, переговариваемся с Тамарой:

– Больше в этот лес не пойдём, делать тут нечего. А лес, видно, услышал и, – всё! Солнце совсем исчезло, тропинки словно провалились, вокруг бурелом. Куда идти? Ни грибов, ни ягод уже не надо, выбраться бы! Говорю Тамаре:

– Лес обиделся на нас, теперь поплутаем.

– Ничего! Я на тебя надеюсь, – выведешь! – отвечает подруга.

А я шла наугад. Стала у леса прощения просить. Уговаривала его отпустить нас.

Ну, вот какие-то следы, наконец. Местность ещё незнакомая, но на душе уже полегче. Сели на огромное поваленное дерево, нервно доели всё, что было и, – в путь! Одна просека, другая, то низина, то болотце, то овраг… а я всё прощения прошу, виноваты, мол! Тут и Тамара присоединилась, – стала лес хвалить, приговаривая, что не так уж тут и плохо: комары кусают умеренно, и тропинки какие-никакие есть; может, ещё засветло выйдем.

Выйти-то выйдем, да вот вопрос: куда? Если на грунтовую дорогу, то до станции топать и топать. Повернули в очередной раз и оказались на проторенной тропе; сразу приободрились. Тут и грибы стали замечать. Тамара три белых нашла. А подберёзовиков, подосиновиков, лисичек без счёта.

Видно, простил нас лес! И надо же! Вышли мы к тем самым трём камням! И за пять минут до электрички подошли к платформе.

В Дыми

Готовясь вступить в новый год, я как всегда сверилась с гороскопом, чтобы «спланировать свою жизнь». Рекомендации гласили: ходить в церковь, внимательно относиться к религиозным праздникам, думать о вечном, а отпуск провести непременно на Валааме.

Пришло лето, хорошая погода и желание сбежать из города. Позвонила Анжеле, она часто бывает в походах выходного дня, нет ли в плане чего-нибудь подходящего; если не на Валаам, то в какое-нибудь другое святое место. И она отрапортовала: «6 июля – Храмовый праздник Свято-Троицкого Антония Дымского Скита. Станция Дыми – Дымское озеро – город Тихвин – монастырь. – Сбор на Московском вокзале в 22 ч. Возвращение 7 июля в 23 ч.»

– Заманчиво! Когда ещё представится такой случай?! Может, поедем? – предложила я, но тут же засомневалась, – тяжеловато ночь не спать, да и пересадки…

А подруга «загорелась»:

– Выдюжим! Откровенно говоря, меня больше озеро привлекает, я в этом году ещё не купалась.

Чтобы поскорее начать «думать о вечном», я выскочила из дома значительно раньше, чем это было необходимо, опасаясь, что кто-нибудь или что-нибудь помешает мне.

На вокзале оказалась задолго до отхода электрички. Огляделась. Повсюду понатыканы ларьки с напитками, с закусками, с дорожными аксессуарами, мусор, мусор. Суета: ходят, бегают; тащат рюкзаки, сумки, тележки; сидят на скамейках, на ступеньках, на тюках… Глаза невольно искали своих, внешний вид которых декларировал: «мы – не дачники, мы – туристы!» Я их легко узнавала. Они тоже обременены рюкзаками, но на их лицах нет выражения озабоченности хозяйством, у них взгляд радостный и предвкушающий удовольствие.

Мы с приятельницей давно не виделись, и облюбовав двухместную скамью вначале вагона, рассчитывали с удовольствием поболтать.

Электричка набирала ход, а магнитофон молодых людей, сидящих поблизости, набирал децибелы. Разговаривать было невозможно, и Анжела, попросив мою последнюю книжечку стихов, погрузилась в чтение. А я уставилась в окно, и как оказалось, не зря, – закат поразил меня. Впервые я видела, чтобы за привычно-розовой догорающей зарёй, последние блики которой предвещают тьму – конец «света», словно отменяя его, вдруг поднялась зелёная волна, как бы обещая продолжение жизни и наступление нового дня.

В Волховстрой электричка прибыла после полуночи. Руководитель оказался каким-то суетливым, мелькающим то тут, то там… к тому же косноязычным, что явно сулило приключения. И они не заставили себя ждать.

Было объявлено, что ночь мы проведём на вокзале, а утром поездом отправимся в Тихвин. Все разбежались по залу ожидания. И мы с Анжелой пошли искать себе местечко посидеть; как вдруг обнаружили, что наших-то никого не видно. Выскочили на улицу и увидели, что группа удаляется от вокзала и скрывается за каким-то поворотом. – Куда это они? Нужно догонять! – забеспокоилась я. Я бы и догнала, уж очень интересно, куда это они вдруг направились и зачем? А приятельница еле плетётся: возраст и комплекция бежать не позволяют.

Добрались до поворота – только дорога блестит, освещенная полной жёлтой луной и, – никого. Группа, как провалилась. Пришлось возвращаться ни с чем.

В зале ожидания, устраиваясь поудобней на сидении, ко всему привыкшая в походах Анжела, успокаивающе-авторитетно заявила.

– Это только начало! Неприятно, но беспокоиться не стоит, – всё равно к поезду вернутся.

Мне же очень захотелось домой, – на первой же электричке!

Я вышла подышать и успокоиться. Села на скамейку. Остыв, прикинула «Возвращаться – глупо, уже две трети пути позади. Да и гороскоп велел».

С рассветом на платформе появились знакомые силуэты.

– Куда это вы ходили?

– Смотрели ночной Волхов, огни гидростанции, – оживлённо принялась делиться впечатлениями одна женщина, – всё это очень красиво, величественно. А вы что, отстали?… – и заметив, что я расстроилась, вдруг стала оправдываться, – Как-то неожиданно всё собрались и пошли.

А мне действительно было жаль, – я люблю полакомиться красотами, и оказалась лишена этого.

Поезд на Бабаево уже стоял. Все вошли в вагон и стали устраиваться. Анжела расположилась на нижней полке, а я шмыгнула на верхнюю и с удовольствием распласталась, подложив под голову рюкзак. Мне мнилось и мечталось, что я еду в деревню, как когда-то, – начались школьные каникулы, и впереди ещё целая вечность, – деревенское лето.

Из этого сладостного мира я была вырвана появлением контролеров. Машинально протянула свои документы. Контролёры прошли, а я спустилась вниз. Вот и полустанок Дыми. Поезд ушёл, а группа осталась на перроне слушать сообщение руководителя. Боясь снова отстать, мы с Анжелой пробрались поближе к нему. Он говорил старательно, но всё равно невнятно. Кое-как ознакомившись с историей скита, все поспешили по грунтовой дороге, чтобы успеть к началу Богослужения.

В стороне от дороги мы увидели церковь, сильно разрушенную, но в строительных лесах. Нас подвели к часовне, тоже недостроенной. В ней шла служба. И возле часовни было много народу. Мы расположились на огромных обтесанных бревнах, с интересом оглядываясь по сторонам.

Не дав нам толком вникнуть в происходящее, руководитель поднял нас и спешно повёл группу мимо полуразрушенных строений монастыря к озеру.

На берегу, указывая на крест, высоко торчащий из воды, он, желая приобщить нас к святости этих мест, с чувством рассказал легенду: Настоятель монастыря преподобный Антоний всегда молился на большом камне, слегка возвышавшимся над поверхностью воды недалеко от берега. Прошло много лет. Давно уже умер преподобный Антоний. Уровень воды в озере поднялся и камень скрылся под водой. Долго искали его и не могли найти. Однажды над озером появился белый лебедь и опустился на воду. И как-то всем сразу стало ясно, что это – знамение, и что именно в том месте и находится священный валун. Так оно и оказалось. На камне установили большой крест. Ни до, ни после этого события, никто не видел лебедей в этих краях.

Услышав, что следует совершить омовение, трижды обогнув крест, желающие, раздевшись, поспешили в воду. Около креста было достаточно глубоко. Самые высокие, вставши на цыпочки, да ещё и погрузившись по горлышко, смогли обойти его, а остальным пришлось плыть. Вода оказалась необычно плотной, упругой и держала не хуже морской.

Приятно возбужденные все вышли на берег и руководитель объявил, что будем ждать крестный ход, /мы с Анжелой так и не поняли зачем: то ли посмотреть на него, то ли участвовать/, короче, на территории монастыря мы пробудем часов до двух, а потом поездом или автобусом отправимся в Тихвин осматривать тамошний монастырь. Анжела осталась у озера, а я пошла прогуляться по подворью.

В это время к часовне подъехала машина, привезли настоятеля скита, и народ кинулся к нему. Когда я увидела священника: в праздничном облачении, величественного, то не выдержала и тоже подошла. Благословение произвело на меня более глубокое впечатление, чем я ожидала. На душе стало светло и покойно, и я отошла, боясь расплескать это ощущение, хотелось сохранить его подольше. Не спеша я пошла к озеру.

– Обедать-то будем? – бодро спросила меня накупавшаяся подруга.

Я согласилась. Едва пообедали – начался дождь, быстро перешедший в ливень. Прятаться мы побежали в часовню. Она приютила всех, но наших там не было. Ну, вот! Приключения продолжаются!

И опять мне захотелось домой. Решение вернуться было уже более определённым и аргументированным, – я всё исполнила, благословение получила…

– Может, в Питер поедем? В Тихвин мне уже не хочется.

Анжела не возражала, и мы поспешили на станцию. В такт шагам я привычно шёпотом причитала: «Господи, помилуй! Господи, прости! Господи, дай силы крест свой донести!» За несколько минут мы основательно промокли.

Машина, проскочившая было мимо нас, вдруг остановилась, её задняя дверца открылась.

– Вы хотите нас подвезти? – обрадованно спросила я водителя.

– Садитесь, садитесь, пожалуйста.

Мы с Анжелой поблагодарили и торопливо забрались в сухой и тёплый салон автомобиля. Дождь заливал лобовое стекло. Мужчина, ему было лет сорок, расспрашивал нас, удивляясь и похваливая:

– Какие вы молодцы! Я видел вашу группу и решил, что это – паломники, издалека идут.

Узнав, что мы возвращаемся в Петербург, Алексей, так звали водителя, предложил довезти нас до Тихвина. Спутница его доброжелательно молчала, а он, продолжая тему паломничества, заговорил о себе:

– Это ведь машина приятеля и возвращаемся мы из скита. Лежит на мне невольный грех. Друг попросил меня помочь отвезти его мать в больницу. Мы поехали. Но, как я потом узнал, отвезли старушку в дом престарелых. Там она и померла вскоре. Видно сильно переживала, – буквально высохла грузная женщина через пару месяцев.

– Мы хотели эту старушку сами навестить, да опоздали, – вступила в разговор его жена – Татьяна.

– С той поры, – продолжал откровенничать Алексей, как это бывает в дороге со случайными попутчиками, – навалились на нас несчастья, мою машину разбили, у жены – фурункулы по всему телу пошли. Чувствую – неспроста! Может, эта бабушка проклинала меня. Сына-то мать всегда оправдает… Вот и поехали в скит, вроде как покаяться.

Мне захотелось как-то отблагодарить этих милых людей, сделать для них что-нибудь приятное, утешить, насколько это в моих силах. Я подарила им свою новую книжечку. В ней есть стихи о преодолении отчаяния, о помощи свыше. Татьяна тут же принялась просматривать ее, может быть, сначала из вежливости, но вскоре стала читать всё подряд, и бывает же так, мои стихи оказались созвучными её настроению, её душевному состоянию; она читала их, удивляясь: «Как это верно, и кстати! Какие душевные стихи!»

Супруги, уже с радостным оживлением начали рассказывать о своём городе, о восстановлении храмов и предложили проехать в Тихвинский монастырь. Такого подарка мы не ожидали!

Дождь закончился. Воздух стал ласково-прохладным. Городок выглядел умытым. Наши новые знакомые провели для нас блиц-экскурсию по древнейшему монастырю. После чего, Татьяна пригласила:

– Давайте к нам заедем, чайку попьём. Представляю, как вы устали. А на поезд вы не опоздаете, не беспокойтесь!

Чаепитие прошло оживленно. Уже прощаясь, Алексей, вдруг вернулся к рассказанной истории и задумчиво добавил: – Вот одна мысль меня не покидает. У того моего приятеля вскоре случился инфаркт. Его жена, узнав о случившемся, в сердцах бросила: «от свекрови избавилась, так теперь за мужем ухаживай…» Что с ними дальше будет?

Все примолкли и призадумались. В голову прежде всего приходили библейские истины: чти отца своего и матерь свою… и воздастся каждому по делам его… но, с другой стороны, вспомнилось: а кто без греха?…

Минут за двадцать до отхода поезда нас доставили на вокзал. Всю дорогу до Петербурга мы с Анжелой вспоминали подробности нашего путешествия и тешили себя мыслью, что мы заслужили, чтобы все так удачно сложилось для нас. Слава тебе, Господи!

Предназначенная поездка

Последние десять лет жизнь закрутила Ирину так, что ей было не до поездок в Костромскую область, а тянуло… Когда-то она каждое лето проводила у родственников матери в Нигулино. Но после окончания метеорологического института, летом Ирина работала в экспедициях. Бывала и в тундре, и в пустыне. Но никакая экзотика не смогла затмить её воспоминаний о деревне, стоящей на возвышенном месте, о «трёх горах»: белой, жёлтой и красной, – так суглинок окрасил спуски к реке.

В этот год отпуск, наконец, выпал на август, и Ирина решила навестить те края. Из родни там остались только братья, двоюродные. В том же Нигулино жил Николай, а Фёдор – в Роденово – в другом районе, верстах в тридцати.

Поезд Петербург – Омск отправлялся в воскресенье. Ирина купила билет, и привычно-быстро собралась в дорогу. В вагоне она сразу улеглась и быстро уснула. Утром, выйдя на станции Антропово, Ирина узнала, что в Нигулино автобус ходит только в базарный день, в пятницу. «Значит, суждено мне ехать сначала к Фёдору, а потом к Николаю», – рассудила она.

В автобусе, как здесь принято, Ирина поздоровалась с пассажирами. Одна из женщин сразу же стала расспрашивать её: кто, да куда? И другие с интересом прислушивались к ответам «городской». Ритуал был соблюдён, и после никто уже не обращал на неё внимания, она могла спокойно, с удовольствием наблюдать знакомый пейзаж. Сорок километров промелькнули быстро. В селе Словинка всех высадили. До Роденово нужно было идти ещё километров семь.

– Подождите меня, нам с вами по пути, – окликнула Ирину женщина, та самая, которая расспрашивала её. – Я только свой велосипед заберу. Это рядом!

– Хорошо! – ответила Ирина, отметив про себя зачем-то, что женщина говором и внешне – она была полновата, круглолица – похожа на уроженку Украины.

Попутчицы пристроили свои сумки на велосипед, и Ирина предложила:

– Давайте, я поведу, – рюкзак-то мой тяжёлый. А вы тоже в Роденово? У меня там брат, двоюродный – Фёдор Смирнов.

– А! Знаю… Я тут всех знаю. Посторонних почти не бывает. Я – жена местного батюшки, – Мария, – не без тщеславия представилась общительная попутчица.

– Значит, в Боговском живёте, – заключила приезжая.

Ирина взялась за руль, и женщины неторопливо пошли по тропке, что тянется вдоль небольшой речушки Кусь. За разговорами о необычайной засухе нынешним летом они подошли к мосту.

– Как нынче мостик высоко над рекой. У вас тут почти как в Закарпатье! – вырвалось у Ирины.

– А вы там бывали? – оживилась Мария.

– Довелось много путешествовать. Бывала и в Карпатах.

Переправа оказалась не из лёгких: брёвна моста – корявые, большие щели между ними кое-где прикрыты досками, перила из жердей – шаткие. Ирина даже запыхалась. Мария это заметила.

– Давайте мне велосипед.

Горожанка охотно согласилась. Теперь она шла налегке и рассказывала попутчице о своей давнишней поездке в Ужгород, в Мукачево… А та с явным удовольствием слушала Ирину и живо интересовалась: а это вы видели? А там бывали?

– Мы с мужем родом из Закарпатья, – сообщила матушка. – У мужа здесь приход уже почти тридцать лет. Может, зайдёте к нам? Отдохнёте.

Усадьба расположилась возле огромной старинной церкви. Женщины прошли мимо старого дома, баньки, сараев и подошли к дому новому, и какому-то необычному, – окна широкие, и крылечко открытое, – не северное.

Ирина впервые была в доме священника. Мария отвлеклась по хозяйству, а попутчица огляделась. Справа в проёме открытой двери она увидела залу – большую, светлую, уютную комнату: иконы, лампадка горит… А на столе уже появились баклажаны, картошка, помидоры, сметана, хлеб.

– Да вы садитесь, садитесь, угощайтесь. Всё своё, не считано.

Невозможно было огорчить радушную хозяйку отказом, и приезжая удобно устроилась на добротной табуретке. А когда всё закончилось чаем с мёдом в сотах, то Ирине на мгновенье показалось, что она в Закарпатье.

Мария торопливо, пока нет мужа, пожаловалась на недуги, добродушно посетовала на бесхозяйственность местных жителей и с затаённой гордостью принялась рассказывать о детях. Но тут вошёл мужчина немолодой, невысокий, достаточно плотный, располагающий к себе с первого взгляда.

– Я привела тебе привет из наших краёв, – радостно, и как бы оправдываясь, сообщила ему Мария.

Батюшка сдержанно поздоровался с гостьей. Узнав, что та – сестра Фёдора, тихо сказал, делая ударение на первом слоге:

– В больнице Фёдор-то.

Ирина никогда не слышала, чтобы это слово произносили так, высвечивая БОЛЬ, и подумала как это неожиданно верно.

Батюшка замолчал. И разговор как-то сам собой иссяк. Ещё немного посидев для приличия, Ирина поблагодарила за гостеприимство, забросила рюкзак за спину, и поспешила в Роденово, немного сожалея о расставании.

Она шла по наезженной дороге и внимательно вглядывалась в лесок, чтобы не пропустить тропинку, ведущую к реке. Деревня на другом берегу, и дом Фёдора стоит у самых лав. Лавы – мостик из трёх брёвен – оказались крепкими, прочными. На середине Ирина остановилась, здороваясь с рекой. А когда вошла в дом родственников, крикнула с порога:

– Хозяйка дома ли?

– Дома, дома.

Жена Фёдора Манефа маленькая, пухленькая, в замызганном халате «величественно восседала» за столом и пила чай с блюдца, держа его корявыми от работы пальцами. На гостью не подивилась, как будто та не из Питера приехала, а выходила погулять, – она вообще не имела привычки удивляться чему-либо.

– Да ты садись, наливай чай, бери конфеты, – предложила она. – А я Фёдора жду. Он в больнице, в Палкино. Обещали на днях выписать.

Чай пили недолго. Получив подарки и приветы, хозяйка неторопливо пошла задавать корм скотине. Старики теперь занимались только своим хозяйством, работать было негде, да и домов в Роденово осталось всего четыре.

Ирине захотелось немного прогуляться и посмотреть, есть ли грибы. В ближайшем ельничке оказалось пропасть маслят, правда, слегка подсушенных жарой. Горожанка не удержалась, набрала полную корзинку и заспешила обратно.

Чистить грибы пристроилась на скамейке около дома. И почти тотчас неизвестно откуда появился местный «жених». Ирина даже вздрогнула от неожиданности. Мужик был навеселе явно уже не первый день. Он поздоровался, затоптал окурок, и восприняв грибы как очень удачный предлог сесть поближе к женщине, быстро вынул из кармана перочинный ножик, якобы помочь приезжей. Тут же сообщил ей, что всё о ней знает, и что завтра он прекращает пить, и что они пойдут за ягодами и за грибами, и на речку, и что с нею, оказывается, можно поговорить. Ирина молчала: кавалер очень живо напомнил ей бывшего мужа… И вдруг она запела… по-французски. Что не неё нашло? Видно, нервы сдали. Неожиданно пение оказалось действенным: мужик опешил. Какое-то время он ещё пытался задавать вопросы, говорить об одиночестве и о чём-то, чего очень хочется. А песня всё длилась… Крепко озадаченный ухажёр извинился и покатил на велосипеде в сторону деревни Низкусь.

Из дома вышла Манефа, ухмыляясь спросила:

– Ушёл, не солоно хлебавши? – и ревниво добавила, – Да он всем бабам предлагает и себя, и свою избу!

Ирина решила приготовить грибы в сметане, и не в доме, а на дворе, на теплине – железной плите на кирпичах. Она развела огонь, поставила большую чугунную сковороду с грибами, и сидя на берёзовом полене, любовалась тишиной вечера. Наконец-то она осталась одна. Из низины медленно поднимался туман, и на душе у Ирины было безмятежно-спокойно. Пока грибы тушились, туман подошел почти к самым домам.

Поужинали. Гостье постелили в маленькой комнате. Ирина очень устала, но выспаться ей не удалось: ночью Манефа то и дело вставала, кряхтела, охала. А днём хозяйку вдруг прорвало – она ни минуты не молчала: ругала скотину, поминала недобрым словом детей. Младший сын и дочь жили в Петербурге и каждое лето городских внуков привозили к бабушке с дедушкой. Досталось и старшему сыну. Он жил с семьёй на Низкуси. «Непутёвые они оба – и Боря, и жена его Галя! Как они без нас-то жить будут?» Не обошла и мужа: «Да и Фёдор хорош, ничего по хозяйству не поможет, знай у реки посиживает, а рыбы не видать.» – бубнила она.

Ирина помнила Фёдора другим: он многое умел, любил работать по дереву, грабли делал, игрушки мастерил… Но спорить не стала. Конечно, с годами его здоровье было сильно подорвано работой, да и пьянкой, что уж там говорить. Может, у реки-то просиживал целыми днями, что там ему легче дышалось.

На следующий день был церковный праздник – Успение. Работать не собирались, – грех! Но приехала «непутёвая» Галя помочь выкопать картошку. Манефа очень обрадовалась неожиданной подмоге и засуетилась. Ирине ничего не оставалось, как присоединиться к ним. Галя копала часа два, пообедала и, сев на велосипед, поспешила домой. А хозяйка с гостьей до вечера убирали картошку в погреб. Устали и о Фёдоре не вспоминали.

Среди ночи Ирина проснулась от боли в правой руке, а глянула в окно и увидела звёзды, яркие и близкие. Она вышла во двор. Тепло. Тихо. Над домом от горизонта простирается туманный млечный путь. Даже голова закружилась, и она забыла о боли.

И опять целый день гостья помогала хозяйке. Вечером она пошла в огородец набрать к ужину зелени и загляделась на закат. Облака, окрашенные уже ушедшим за горизонт солнцем, зловеще-угрожающе двигались в сторону деревни. «Не к добру» – мелькнула мысль.

И эта ночь прошла беспокойно. В полночь Ирина неожиданно проснулась от необъяснимой тревоги, и у Манефы «сердце останавливалось», она пила капли… А утром приехала Галя со смертельной вестью: в полночь скончался Фёдор. Манефа запричитала, а Галя, собрав всё, чтобы обрядить покойного, уехала в райцентр оформлять документы. Ирина с удивлением отметила про себя, что всё происшедшее для неё как бы и не было неожиданным: и те облака, и пробуждение именно в полночь, и вчерашний случай: после обеда сидели на кухне и спокойно пили чай, и вдруг вздрогнули от короткого резкого стука в окно, – в стекло билась маленькая птичка.

– Плохая примета, – заметила тогда Ирина.

А Манефа сказала, как будто отмахнулась:

– Да у них гнездо тут.

Но Ирина как-то не смогла принять такого простого объяснения и подумала: «По чью это душу?»

Понимая, что ЧТО-ТО надо делать, но не зная, что именно, Ирина пошла по соседям с печальной новостью, но ожидаемого сопереживания не нашла. Каждый, едва выслушав, тут же заговаривал о своём.

После этих визитов Ирине совсем уж стало не по себе и она поспешила в Боговское пообщаться с участливой Марией и договориться о панихиде. Когда она вошла в церковь, службы не было, а перед алтарём стояли два милиционера. Они делали опись украденных ночью икон. Оказывается церковь обокрали в пятый раз за всё её существование и третий – за последний год. Пропадало то три, то пять икон, а сегодня, как выяснилось, унесли – семнадцать! Удручённые происшедшим священник, его жена и несколько старух обходили церковь изнутри, разглядывая зияющие проёмы иконостаса, сокрушаясь, что скоро вообще нельзя будет проводить службы. Чуть виновато Ирина объяснила свой приход: что Фёдор умер, и что она пришла договориться о панихиде. Батюшка мимоходом ответил:

– Значит, на воскресенье отпевать и хоронить.

Ирина плохо знала похоронный обряд, и Мария подробно и многословно объяснила, что делают в этом случае: занавесить зеркала, зажечь лампадку, закрыть окна: на поминки готовить кутью, кисель, блины; а когда покойника увезут из дома, обязательно вымыть полы.

Когда Ирина вернулась, Манефа огорошила её вопросом:

– А Витька-то ещё спит на дороге?

Оказывается, соседа-пьяницу доставили на тракторе и оставили у обочины. Там он и лежал, а рядом – миска, стакан и пустая бутылка. «Вот так и губят себя мужики, – приговаривала Манефа, – Фёдор тоже такой был – мимо рта не проносил, и вот»… «Действительно, – думала Ирина – почти все мужики пьют, а в деревне особенно страшно: мало того, что в каждой избе свой винокуренный завод, так ещё и в хозяйстве мужских рук не хватает. Любая помощь традиционно оплачивается спиртным.»

Покойника привезли вечером на автобусе. Гроб внесли в большую комнату и поставили на табуретки. Стали выпивать на кухне, степенно повели разговоры о тяжелой жизни, о Фёдоре, о похоронах. Тут-то Ирина и вспомнила, что как-то спрашивала у брата, боится ли он смерти. Ей тогда казалось, что смерти обязательно боится каждый. А Фёдор отвечал: «Что её бояться, никто ещё ОТТУДА не возвращался и не говорил, что ТАМ – плохо.»

Целый вечер в доме были люди. Потом чужие ушли, свои остались. Ирина долго не могла уснуть и, не зная молитв, своими словами, бессчётно просила Бога упокоить грешную душу.

Весь следующий день прошёл в суете. Ирину очень тяготили разговоры о похоронах, о водке, о бабах, о картошке… Вечером на машине приехали городские. Мужчины выпали и уснули. Женщины, пользуясь случаем, что собрались все вместе, ещё долго обсуждали всех родственников и знакомых. Об Ирине они были единодушны: «Тебя Бог ведёт, не зря ты так спешила в деревню!»

А утром пришли погребальные хлопоты. Гроб с покойником поместили на прицеп трактора. Вдову усадили в кабину. И супруги, прожившие неразлучно почти полвека, отправились в последнюю совместную поездку.

В церкви горели свечи. Было сумрачно и торжественно. Служба длилась долго и помогала примириться с потерей близкого человека, но время от времени кто-нибудь всхлипывал. Ирина посмотрела на младшего сына Фёдора, – вроде и не умер брат… Вова – копия отца, каким она помнила своего двоюродного брата.

На кладбище батюшка продолжил службу: «до второго пришествия Христа запечатывается могила…» Мужчины поставили крест, повесили на него венок. Внучке дали положить на могилу букетик астр, а всем предложили помянуть покойного кутьёй и разлили водку. И на могиле оставили стопку водки, хотя батюшка предупреждал, что этого делать не положено. Помянули, и на том же тракторе поехали обратно. Все говорили о своём, насущном – о Фёдоре вроде и забыли. Дома поминки затянулись до позднего вечера.

С мыслями о том, что душа покойного ещё несколько дней витает вблизи дома, Ирина подошла к окну. И увидела: над самым лесом горела яркая звезда. Ей показалось, что кто-то с фонарём в руке пытается отыскать дорогу. Потом всё исчезло в сплошном тумане. «Без Божьей помощи найдёт ли кто дорогу?» – подумалось Ирине.

«Недостойная раба твоя…»

Ягодой спелой не станет

завязь, битая градом.

Н.В.

«Опять наивная душа /к другому берегу стремится./ Ей, непутевой снова мнится, /что только ТАМ жизнь хороша». Давно написала я в одном из стихотворений. Потому и специальность выбрала связанную с экспедициями, а они обеспечили мне болезни, инвалидность, минимальную пенсию и свободу. Как только начала чувствовать себя получше, нашла и подобающее занятие – походы выходного дня. И хоть всё чаще ловлю себя на мысли, что так хорошо и так уютно в МОЕЙ комнате, на МОЁМ диване, всё равно желание съездить куда-нибудь, как нарыв созревает, и вот меня уже ничто не может удержать дома. В последние годы привлекают, в основном, святые места. Как говорят, пришло время о душе подумать. И новые впечатления для человека пишущего всегда крайне необходимы. «Нынче – ТОЛЬКО на Валаам!»

Когда-то давно я уже побывала на Валааме. Это было в сентябре. Из Ленинграда мы плыли на комфортабельном теплоходе всю ночь, чтобы всего один день полюбоваться красотой этого острова на Ладожском озере. Скалы, сосны, нежаркое осеннее солнце… С экскурсией посетили несколько скитов. На территорию монастыря нас не пустили, – там располагался приют для особенно искалеченных инвалидов Великой отечественной войны. Впечатления мои были сильными, но очень противоречивыми.

Давно слышу, что монастырь восстанавливают, он уже действующий и принимает паломников. И мне очень захотелось побывать там /было же в гороскопе: «если отдыхать, то непременно на Валааме…»/, но не с экскурсией, и не то чтобы отдыхать. Ногами почувствовать святую землю хоть немного проникнуться духом острова, глазами вобрать гармоническое слияние северной природы и своеобразной архитектуры скитов, монастыря. А для этого лучше пожить там несколько дней, походить на службы.

Я стала выяснять подробности и особенности маршрута. Одна моя знакомая захотела было составить мне компанию, но в последний момент раздумала. А мне такой поворот неожиданно пришелся по душе: если я поеду одна, то мои впечатления, неразбавленные вынужденным общением, могут оказаться более яркими, более глубокими. Получив же от знакомого батюшки благословение в дорогу, я почувствовала себя защищённой от неприятных случайностей.

На Валаам ходит теплоход от пристани г. Приозерска. Но каждый ли день, и где я буду ночевать, если его не будет, – не представляла. От Петербурга до Приозерска решила, на всякий случай, ехать на первой электричке. Три часа пути, то читала молитвослов, то – глядела в окно. А за окном «Мелькают березы, сосны и ели./ Хотя уже лета прошло две недели,/ наряд их, по-прежнему, ярок и свеж./ Речушек лесных и озер череда… / Я рада опять возвратиться сюда./ Карелия – край моих светлых надежд!»

От станции до причала можно доехать на автобусе. Но находясь всё же в некотором нервном возбуждении и насидевшись в электричке, я, забросив за плечи рюкзак, пошла пешком, периодически уточняя у прохожих дорогу. Вышла к реке и вскоре на открытых настежь воротах увидела надпись: «ПРИЧАЛ ВАЛААМСКОГО МОНАСТЫРЯ.»

Во дворе, возле двух жилых домов, похожих на коттеджи, за длинным деревянным столом сидели мужчины и женщины, трапезничали. Внешний вид молодых людей указывал на то, что они имеют непосредственное отношение к священно-служительству. Женщины монахинями явно не были, но то, что они – богомолки / в плотно повязанных платках, в длинных юбках, в закрытых кофтах/, сомнений не вызывало. Поздоровавшись, я поинтересовалась, смогу ли сегодня попасть на Валаам.

– Нет, – ответил мне кто-то из них. – Теплоход может быть завтра утром, а может быть и послезавтра, – это зависит от погоды. Да вы садитесь! Откушайте с нами!

Я поблагодарила, но отказалась; и скинув рюкзак, почти без сил плюхнулась на скамью. Неожиданное препятствие и дальнейшая неопределенность подкосили меня, а ведь только что казалось – могу пешком дойти до острова. Переведя дух, огляделась по сторонам. «Берег песчаный, крутой. /Стол во дворе под сосной. /Радужным куполом крона,/ и на стволе – икона./»

Всех сидящих за столом обслуживал мужчина лет пятидесяти, его звали Александр. Напротив меня сидела молодая женщина, и как мне показалось, к ней он был особо внимателен. Из их, невольно услышанного мною, разговора, поняла, что она – художница, несколько дней провела в монастыре на Валааме и теперь возвращается домой.

Лёгкий ветерок с реки и густой хвойный запах до такой степени подействовали на меня, что глаза мои невольно стали слипаться. Видимо, заметив это, Александр подошёл и предложил:

– Да вы отдохните! – Он подвел меня к одному из домов. – Это – женская половина. Занимайте любую койку.

От всей души поблагодарив его, я не без трепета вошла в монастырское здание, ведь я ещё никогда не бывала в ТАКОМ месте. С усилием потянув на себя плотно прикрытую дверь, оказалась в большой, но полутёмной комнате. Она была заставлена двухъярусными железными кроватями, покрытыми шерстяными одеялами. Справа от двери небольшая печка; возле окна – стол, на нём свечи, какие-то брошюры. На стенах иконки, а в правом углу – большая икона. Перекрестившись на неё, я быстро устроилась на одной из кроватей и задремала. Через пару часов, почувствовав себя отдохнувшей, захотела побольше узнать о том месте куда я попала, да и, кстати, уточнить мой дальнейший маршрут.

На территории причала кроме ранее увиденных мною домов, обнаружила ещё один, строящийся, а также: сараи, бочки, контейнеры… и небольшую белую часовенку, увенчанную маленькой главкой с крестом. Перекрестившись открыла дверь. Солнце било в глаза, и я не сразу различила икону на аналое, теплившуюся перед ней лампадку, иконки на стенах. Было очень душно и вскоре я заспешила на свежий воздух.

Подойдя к реке увидела двух молодых людей: один ловил рыбу, сидя на понтоне, другой – что-то стирал, стоя по колено в воде.

Александр хлопотал около высокой плиты из кирпича. Увидев меня, он улыбнулся, как бы приглашая к общению. Мне показалось, что я не очень помещаю ему, если задам несколько вопросов. Потому, как он охотно согласился, я поняла, что не ошиблась, и села на скамью, поближе к нему.

И я узнала, что на причале Валаамского монастыря обычно живут шестеро мужчин – трудников во славу Божью во главе с послушником. Посылают их сюда на разные сроки, кого-то на несколько дней, а кого-то и на несколько месяцев для погрузо-разгрузочных работ. Содержание в порядке всего хозяйства причала и прием транзитных паломников также входит в их обязанности.

Александр объяснил, что для того чтобы попасть на Валаам, а тем более пожить в монастыре, обязательно нужно иметь благословение благочинного. Его надо было получить еще в Петербурге, где-то у Нарвских ворот, и лишь для тех, кто едет в монастырь работать на срок не менее двух недель /а это называется послушанием/ проезд на теплоходе бесплатный.

Ну почему я этого не узнала загодя? Всё-таки надо было лучше подготовиться к поездке! Что же теперь?… Александр пытаясь меня утешить сказал, что благословение можно получить и на причале, когда игумен появится на нём, отправляясь в монастырь. Правда, будет ли он завтра или нет, никто не знает. Я немного приободрилась и пошла прогуляться по берегу Вуоксы. Сильный тёплый ветер выдул из моей души остатки тревоги.

Когда я вернулась, давно уже перевалило за полдень. Начался дождь, быстро перешедший в ливень, и мужчины, собиравшиеся отобедать, перешли со двора в дом трудников. По окончании их трапезы Александр пригласил меня.

В небольшой кухне над современным холодильником висела икона с горевшей перед ней лампадкой. Вокруг стола стояли деревянные с высокими спинками стулья. Я удобно устроилась на одном из них. После прогулки чечевичный суп и гречневая каша показались мне чрезвычайно вкусными: и чай был таким, какой я люблю: горячий, крепкий, сладкий. Тихо, уютно, – всё располагало к общению.

Александр выглядел усталым и озабоченным. Я посочувствовала ему и участливо спросила:

– Как вам здесь живётся?

Он слегка оживился и как бы через силу признался:

– Для меня нынешнее послушание тяжелое. В мою обязанность входит прием проезжающих паломников, которых надо разместить, накормить; всё прибрать. А ведь иногда на причале ночует более тридцати человек. И всё это не освобождает меня от работы грузчика. Вот и получается, что на сон остаётся часа три в сутки. Сюда меня прислали на месяц. Завтра этот срок заканчивается.

И тут, неожиданно для меня, а может быть, и для себя самого, Александр разоткровенничался:

– Возможно, завтра решится моя судьба, – взволнованно заговорил он, – стану ли я послушником в братии или женюсь.

Я была бы не я, если бы это заявление не вызвало у меня в душе живейшего отклика! Боясь спугнуть его откровение слишком назойливо проявленным интересом, я выждала небольшую паузу прежде чем попросить его поподробнее рассказать о себе.

– Много лет я жил и работал в Москве, – продолжал он более спокойным тоном. – Была семья: жена, дочь замужем, внуки. Лет пять тому назад потянуло меня к могилам предков. Жена не захотела покидать столицу. Развёлся. Приехал на свою малую родину, на Брянщину. Я по специальности камнетёс, всегда зарабатывал неплохо, и в настоящее время у меня там квартира, дача, машина. А душа чего-то другого просит. Вот уже несколько лет свой отпуск провожу в монастырях, подряжаясь на различные работы. Такая жизнь по мне: всё определено, соблазнов меньше, чем в миру… И начал я уже было склоняться к решению уйти в монахи, не недавно познакомился с одной молодой женщиной, художницей. Да вы её видели утром, – уточнил он. – Мы друг другу очень понравились, и я уже засомневался: а стоит ли в монахи-то? И к тому же, одна моя знакомая матушка, мнением которой я дорожу, высказала своё желание видеть нас под венцом.

Он помолчал, как бы всматриваясь в себя: как-то очень глубоко вздохнул и добавил:

– Завтра еду на исповедь. На что благословит мой духовный отец – тому и быть!

Мне показалось, что ему всё-таки больше хочется жениться. И решения своей участи он ждёт с каким-то тягостным смирением.

«И всюду страсти роковые!» – пришло на ум. До позднего вечера я бродила по берегу реки, думая то об Александре, то на себя примеривая ситуацию: может быть, и мне захочется подольше пожить в монастыре, поработать. А потом?… На всё воля Божья!

С этой мыслью я и вошла во двор причала. На ступеньках дома трудников стоял Александр. Увидев меня, он раскинул руки, как бы приглашая, и ласково спросил:

– А кушать?

– Ещё и ужином кормить будете?! – удивилась я, тронутая его вниманием.

На ужин была та же гречневая каша с жаренным луком, но я ела её уже без всякого удовольствия, – сказывалась усталость от обилия впечатлений. Выпила чашку ещё не остывшего кипятка и пошла спать.

И почти уснула, когда в дом, тихо поздоровавшись, вошла девушка лет двадцати. Она положила вещи и тотчас же встала на колени перед одной их иконок; долго молилась, читая по книге и часто крестясь. Исподволь наблюдая за ней, я думала, что именно так и должна выглядеть настоящая паломница, и слегка укорила себя: и юбка не той длины, и платок – пёстрый, постоянно съезжающий с головы, да и свой карманный молитвослов читаю редко. Но тут же и успокоилась: наживное!

Проснулась я от сильной головной боли. Помочь мне мог только крепкий чай. Пошла искать Александра и с радостью обнаружила теплоход, стоящий у причала. Александр принес чай, приговаривая:

– Идите, идите скорей! Игумен будет!

Поблагодарив и пожелав моему «опекуну» всех и всяческих благ, я поспешила на пристань.

Соседка моя была уже там. Подъезжали автобусы, из них выходили группы и проходили на борт теплохода. Мы с попутчицей подошли к самому трапу, ожидая появления благочинного. Но посадка закончилась, а его всё не было. К нам подошел капитан и выслушав нас, сообщил, что игумен отменил свою поездку, и раз уж так получилось, то он возьмет нас без благословения.

Теплоход вышел в Ладожское озеро. Солнце, штиль, вода в алмазных бликах… Такая благодать на Ладоге – редкость. Настроение моё было под стать!

Оказалось, что на теплоходе плыли не только паломники. Кто-то пил чай, кто-то что-то и покрепче, но большинство сидели с молитвословами и читали. А я, повторяя знакомые молитвы, благодарила Бога за столь благоприятное течение очередного этапа моего путешествия.

Часа через три мы приближались к Валааму. Все заметно оживились: схватили фотоаппараты, видеокамеры, дружно и восхищенно заохали, увидев скит при входе в монастырскую бухту; стали снимать освещённые полуденным солнцем островки, скалы, сосны, скит и монастырь… Вскоре теплоход причалил к берегу.

Мы с попутчицей поспешили к благочинному испросить благословение на проживание.

Войдя в кабинет, я представилась и попросила разрешения пожить в монастыре три дня, чтобы потом описать свои впечатления. Показала свои документы. Благочинный особое внимание обратил на пенсионное удостоверение инвалидности.

– Хорошо! – услышала я в ответ. – Мы дадим вам возможность пожить в монастыре, но по уставу кров и стол у нас должно отрабатывать. Везде нужны руки: и в церкви, и в саду, и в трапезной… Учитывая вашу немощь, мы не будем привлекать вас к этим работам. Живите, пишите. Здесь красивая природа. Можно посетить скиты. Только не фотографируйте на территории монастыря, и не берите интервью у монашествующих.

Мне выдали талон на питание, постельное бельё и проводили в одну из гостиниц. В большом чистом помещении на втором этаже старинного здания «водопроводного дома» никого не было. Плотно стояли те же двухъярусные кровати. В углу – стол, застеленный клеёнкой, возле него несколько стульев. Меня подвели к свободной нижней койке и предложили устраиваться. Я стала раскладывать вещи и вдруг увидела, что в эту же комнату входят и располагаются в ней мужчины. Оказалось, что здесь как в общем вагоне ночуют все вместе. Оно и понятно, здесь нет мужчин и женщин, все – люди Божьи, паломники.

Я не могла удержать своё любопытство и стала наблюдать за вошедшими. Один молодой человек разложил бутерброды на столе, потом вышел из комнаты и вскоре вернулся с чашкой горячего чая. Оказывается, для тех, кто хочет перекусить, в общем коридоре на столике стоит электрический самовар; тут же одноразовые пластмассовые чашки, чай в пакетиках. А я и не заметила, когда шла этим коридором. Я решила отдать сахарный песок, что везла в пожертвование монастырю, на общий стол, и отнесла его работнице гостиницы.

Через некоторое время комната опять опустела. У всех дела: экскурсанты целый день ходят по острову, смотрят, слушают информацию об истории монастыря; участвуют в службах. Остальные – заняты на послушании, всем есть работа по силам их!

Дважды ударили в колокол к вечерне. Я подошла к главному храму, но на его дверях висело объявление: «В связи с реставрационными работами все непраздничные службы будут проходить в Успенской церкви.»

В небольшой церкви народу собралось много, и потому было тесно, душно, темновато. Служба длилась около двух часов. Меня сморило и почти всё время я в полудрёме просидела на стуле в углу.

После службы все пошли ужинать: монахи – в свою трапезную, работники и паломники – в другое здание. Для паломников сегодня давали гороховую кашу. Мой организм её не принимает. Съев несколько ложек, я поспешно запила их тепловатым чаем, и вышла во двор.

Трапезная для паломников располагается во внешнем дворе монастыря. Я огляделась – здания стоят в лесах, снуют рабочие в спецодежде, – 10 июля праздник святых основателей монастыря Сергия и Германа. Строители торопятся, работают по ночам, благо ночи белые.

Я обошла и внутренний двор, особое внимание обращая на надвратные иконы. А когда подняла голову выше, увидела купола и высоко-высоко в небе шпиль главного храма – Спаса-Преображенского собора. И вдруг ощутила пронзительную радость, что нахожусь на священной земле, что мне предоставлена такая возможность очиститься душой, что завтра – Родительская суббота, а послезавтра – Троица. Совсем недавно, в феврале умерла моя мама, и теперь подать записку об упокоении здесь, где о её душе будут молиться монахи – большое утешение!

Поздно вечером организованные паломники, сидя за столом, по очереди читали «Правила перед исповедью и причастием». Я хотела поучаствовать и сначала внимательно слушала их, но незаметно для себя уснула.

Утром мне было никак не проснуться. Мне снилась моя мама, впервые после её смерти. Она звала меня: «Звонят! Иди, открывай дверь! Там тебя ждут!» Я оправдывалась: «А я и не слышу!»

Проснувшись, поняла, что звонили колокола и что комната пуста. «Сейчас же вставай! Служба уже началась! Ты зачем приехала?» – клеймила я себя. Быстро собравшись, поспешила в церковь.

В этот раз можно было исповедаться. Исповедь принимали два священника. К одному из них была большая очередь. Мне он показался каким-то невзрачным и задерганным, как будто озабоченным – успеет ли исповедовать всех желающих паломников. К другому священнику очередь была меньше. Он участвовал в службе и время от времени уходил в алтарь. Этот батюшка выглядел солидным: высокий, красивый. Весь его облик, неспешные движения, мягкий тембр голоса, внушали доверие и почтение. В его манере исповедовать мне виделось сочетание доброжелательное-ти и достоинства. И чем дольше я наблюдала за ним, тем сильнее мне хотелось исповедаться именно у него. Очередь почти дошла до меня, когда с обещанием вернуться, батюшка снова отлучился. Служба закончилась, а я его так и не дождалась. В результате осталась без исповеди. Какое-то горестное разочарование нашло на меня. Я всей душой ощутила и поняла, что означает «Недостойная раба твоя». Даже исповеди не удостоилась на святой земле!

С таким настроением я шла по дороге к игуменскому кладбищу, что расположено в километре от монастыря. «А что ты хотела? – укоряла я себя. Запросто получить отпущение грехов? Заслужить надо! В «Правила» не вникала, даже уснула. В церковь примчалась впопыхах, даже крестик съехал на спину. Какое уж тут прощение! Хотя бы внешне формальности соблюла! Господи, прости и помилуй недостойную рабу твою!» Но тут же вспомнила что уныние – тяжкий грех. У меня ещё есть шанс! Сегодня будет всенощная перед Троицей и я отстою её! И завтрашнюю литургию – тоже! И может быть, сподоблюсь исповедаться.

От таких мыслей, я почувствовала прилив сил, идти стало легче. Ветер усилился, как бы подгонял меня. Он раскачивал могучие лиственницы, растущие вдоль дороги, под ноги падали шишки, похожие на диковинные цветы. Пожалуй, в другом состоянии, цветами они бы мне не показались. Вскоре я дошла до ворот старинного кладбища. Могилы Валаамских игуменов расположены возле церкви на возвышенном месте, а захоронения монахов – в низине. Ухоженный вид игуменского кладбища, старинные кресты и массивные надгробья внушали какое-то особо трепетное отношение к почившим.

Две женщины рассаживали цветы возле церкви. В полутемном притворе на лесах работал мужчина, пожилая женщина домывала пол. Вытерев ноги, я не без волнения вошла в центральную часть почти отремонтированной церкви. Там никого не было.

Всё пространство было залито солнечным светом, бьющим через высокие окна. Он отражался и сверкал на белых оштукатуренных стенах и на влажном, ещё не просохшем полу. Всё это вызвало у меня ощущение ЧИСТОТЫ, абсолютной, вселенской. На мгновение я растворилась в нём, а потом не спеша стала разглядывать пока небогатое убранство, останавливаясь перед иконами и крестясь. Откуда-то пришла мысль, что соборная молитва именно в этой церкви скорее принесет упокоение моим почившим родственникам, к тому же, сегодня – Родительская суббота. Я подала записку, подумав, что надо бы тут же почитать какие-то особые молитвы, и потому с чувством только частично выполненного долга, вернулась в гостиницу.

Хотелось сразу записать свои впечатления, чтобы не потерять свежесть их красок. После прогулки ноги гудели, и я с удовольствием села за стол. Скрипнула дверь, – вошла соседка по комнате.

Меня всегда интересуют люди и судьбы, а в этой женщине, казалось, была какая-то тайна. Мы с ней уже перебрасывались двумя-тремя фразами по поводу бытовых проблем, и она явно не торопилась раскрываться передо мной. Сейчас мы были одни, и я решила этим воспользоваться.

Без видимой охоты женщина скупо рассказала: работает врачом-гинекологом в Рыбинске; бывала с экскурсиями во многих монастырях и даже в Иерусалиме. Когда она впервые исповедалась, услышала от батюшки: «Езжай в монастырь работать и грехи отмаливать, а не то в геенне огненной гореть будешь!» И вот уже третий отпуск она проводит на Валааме, выполняя послушание.

– А меня благословили написать о своей поездке! – поделилась я и услышала отповедь:

– Писать очерки для привлечения людей на Валаам – бесполезно! Надо только работать и молиться! Если Богу угодно, то человек сам сюда попадет, а попав, многие возвращаются вновь и вновь!

Категоричность такого заявления слегка покоробила меня, но я поняла, что у неё своя правда, своя боль и потому возражать ей не стала, а о себе подумала: «Если игумен дал мне благословение писать, значит, не считает моё дело пустым!» На этом наш разговор закончился.

Мне подумалось, что люди, приезжающие сюда работать, с большим доверием относятся в Богу, серьёзнее к церкви, к исполнению её канонов, чем те, что приезжают на один день организованной группой, пытаясь на скорую руку вымолить прощение у Господа, не имея возможности или желания дома ни помолиться толком, ни в церковь почаще ходить.

Я решила поразмышлять на эту тему в одиночестве и долго бродила по острову, привычно восхищаясь северной природой. Какая величественная гармония в мире Божьем! А в душах людей зачастую хаос и смятение. ЗДЕСЬ я почувствовала это особенно остро.

Памятуя о том, что собиралась отстоять всенощную, вернувшись, села читать молитвы, а услышав колокольный звон, отправилась в храм.

Главный храм Валаамского монастыря к Троице был украшен не как привычно, ветками берёзы, а прямо целыми деревцами. Мне показалось, что отчасти это было вызвано желанием закрыть ими ремонтные леса. Из-за них не видны были росписи на стенах, зато алтарь особо выделялся своей красочностью. Ближе к алтарю белели платки истовых богомолок, а у входа толпились те, кто, похоже, впервые зашел в церковь.

Началась праздничная служба. Всё происходящее завораживало: одеяние священников из зелёной парчи, чтение и пение псалмов, свет свечей, то усиливающийся, то убывающий. А когда во время службы мужчина в чёрном, поднявшись на стремянку с шестом, на конце которого была зажжённая свеча, медленно поворачивал трёх-ярусную люстру, зажигая на ней свечи, то я не могла глаз отвести от этого зрелища.

Служба длилась более пяти часов, к тому же пол был ледяной, – и мне, конечно, было трудновато отстоять её. Но ведь я дала себе слово и – выдержала! Меня знобило, может быть, не только от того, что замёрзла, но и от нервного напряжения. Вернувшись в гостиницу, долго пыталась согреться; спать легла, не снимая платка с головы.

Спала недолго, но проснулась бодрой и на литургию пришла почти за полчаса до начала. Несколько человек уверенно, как мне показалось, обходили храм, прикладываясь к иконам, шепча молитвы. Я присоединилась к ним и тоже постояла перед каждой иконой, вглядываясь в лики святых, крестясь и кланяясь. Во время литургии всё думала, будет ли сегодня исповедь, уж очень хотелось исповедаться и причаститься в этом древнейшем храме.

Слава тебе, Господи! Сподобилась! Исповедовал тот самый понравившийся мне батюшка. Я была готова немногословно, но чтобы быть понятой, раскаяться во многом, но главный-то мой грех – гордыня! С неё я и начала, а он мне и говорит:

– Что почувствовала себя английской королевой? Ходи в церковь почаще, – пройдёт!

Я опешила! Чего-чего, а юмора от священника не ожидала и продолжать не стала. Когда же услышала разрешительную молитву, произнесённую его голосом, мне стало свободно и радостно. После причастия душа моя возликовала.

Коленопреклонённый священник перед открытыми царскими вратами лицом к присутствующим долго читал молитвы. Впервые стоя на коленях как все на какое-то мгновенье я почувствовала себя овцой во стаде Божьем, счастливой и в безопасности.

Сосредоточиться на молитвах я не могла: мои колени болели, ноги затекли. Исподволь озиралась я по сторонам и чувствовала какую-то возвышенную ауру окружающих меня людей, почти лежащих на бетонном полу. Они-то не такие как я! По окончании молитвы поднялась с трудом, опираясь на чью-то вовремя протянутую руку.

На память об этой службе в притворе храма я купила себе серебряное колечко с надписью: «ПРЕСВЯТАЯ БОГОРОДИЦА СПАСИ НАС!» Давно я о нём мечтала.

Тут я почувствовала себя переполненной впечатлениями. Мне захотелось домой! Без остановок, чтобы не расплескать душевного восторга. И опять мне повезло! Я даже удивляться перестала. Оказывается, сегодня теплоход уходит на час раньше обычного, и я смогу успеть на последнюю электричку. Я очень обрадовалась. Значит, ночевать буду дома, на своём диване.

Получив благословение на обратную дорогу, торопливо собрала рюкзак. На пристани купила монастырского хлеба особой выпечки. Его пекут специально для экскурсантов, чтобы взяли с собой, и вкушая его, вспоминали бы о Валааме.

Погода была ветреная, но солнечная. Теплоход отчалил от берега. Большинство паломников сидели в теплом помещении и читали молитвы, и только несколько человек, в том числе и я, ещё долго не уходили с открытой палубы, прощаясь с Валаамом, с Ладогой.

Я думала о том, что для меня эта поездка, стала подарком, ниспосланным свыше. Родились строки: «народная мудрость веками живёт: /под камень лежачий вода не течёт. /И всё же никчёмен бывает расчёт./ И верится свято – Господь нас ведёт!» К сожалению, на Валааме я была не участником, а лишь наблюдателем, порою суетным. На сегодня я едва соприкоснулась с ним. И может быть, Даст Бог, я ещё вернусь сюда в другом качестве, в другом состоянии…

На причале в Приозерске теплоход встречали не знакомые мне трудники. Я поспешила на станцию, думая о том, что Господь всегда помогает в исполнении желаний, способствующих нашему духовному развитию; об Александре – что он всё-таки не женится…

2002 г.

На послушании

Поздним зимним вечером на этой станции вышло всего несколько человек. Почти все они тут же исчезли в метельной тьме.

Три женщины с рюкзаками за спиной осторожно перешли железнодорожные пути, едва освещённые вокзальными фонарями, и остановились.

– Подождите, я попытаюсь найти тропинку, – сказала Ирина и направилась к ближайшему дому.

Между ветхими домишками, скучившимися на небольшом пятачке, на глубоком снегу не было ни одного следа.

Тамара с Ольгой не успели даже толком оглядеться, как Ирина уже вернулась.

– Увы! Придётся идти в обход, по дороге, – сообщила она, и женщины решительно шагнули в метельную мглу.

Продираясь сквозь завывающую снеговерть и пряча лицо от встречного порывистого секущего ветра, Ирина вспомнила, как сосед по квартире не смог скрыть своего удивления и как бы пытался удержать: «Куда это вы собрались? В такую погоду хороший хозяин собаку на улицу не выгонит…» Она улыбнулась – не всем знакома радость преодоления. К тому же, как утверждают туристы, нет плохой погоды – есть неподходящая одежда, а они одеты соответственно.

Всё сложилось на удивление удачно: все они оказались свободными на эти два дня, которые собирались провести в женском монастыре; позвонив в обитель, получили благословение приехать; а пять часов в полупустой тёплой электричке и не более получаса ходьбы, пусть даже и в метель – разве это трудности?!

Как только паломницы свернули на дорогу, ведущую к монастырю, они замедлили шаг. Теперь ветер ровно дул в спину, даже как бы поддерживал и подталкивал их, идти стало легко.

И появилось ощущение тишины и покоя. Оно обволакивало. В такой «умиротворяющей» метели хотелось оставаться долго-долго.

В снежной полумгле проступали силуэты больших деревьев и небольших домов, кое-где светились тусклые огоньки.

Вскоре в мерцающем свете фонарей перед ними предстал монастырь. И тут же Ольга очень эмоционально, в своей обычной манере, торопясь, как будто боясь не успеть, стала рассказывать, что она была в этой обители лет десять тому назад, жила в сестринском корпусе, а покупать молоко ходила в совхозный коровник (ах, какое молоко!)… Как бы подтверждая сказанное, она рукой показала на торчащие из земли высокие сваи – всё, что осталось от того коровника.

– А где же источник? Что-то я не припомню, – Ольга пристально вглядывалась в темноту.

Ирина, которая была здесь нынешним летом, напомнила ей, уверенным жестом указывая в сторону:

– Да вон там он! Кстати, – добавила она, теперь над источником сооружение. Оно похоже на маленькую часовенку: колодезный сруб, из которого сбоку выведена труба. Над срубом на точёных-столбиках небольшая крыша, увенчанная крестом.

Тамара с интересом слушала своих подруг. С Ольгой она уже посетила несколько монастырей, но здесь не бывала.

Дорога привела к воротам. Они были заперты, но калитка возле них – приоткрыта.

Замолчав, с невольным замиранием, женщины вошли на территорию обители – что-то их ждёт, как-то примут, какое послушание дадут, какие впечатления о монастырской жизни у них останутся.

Паломницы подошли к сестринскому корпусу, где обычно встречают приезжих. Вышедшая к ним молодая монахиня поприветствовала их и, задав несколько уточняющих вопросов, повела в гостиницу для трудников.

Женщин привели в одну из комнат на втором этаже недавно отремонтированного здания. Монахиня предложила им устраиваться, пожелала спокойной ночи и, забрав документы приехавших, поспешила по своим делам.

В небольшой комнате было протоплено. Высокая, почти до потолка кирпичная белёная печь ещё дышала теплом. Вся обстановка – и печь, и стол посередине, и шкаф у стены, иконки на высокой полочке, и ситцевая занавеска на окошке – производила впечатление деревенского дома, особенно уютного в зимний метельный вечер. И только две двухъярусные кровати портили это впечатление, придавая комнате казарменный вид.

– Совсем неплохо! Я даже не ожидала, – выдохнула Тамара.

– Да, здесь «комфорт», – подтвердила Ирина. – Мы летом спали в другом крыле этого здания на первом этаже, на очень низких, едва приподнятых над полом нарах: матрасы рядком и люди бок о бок. В первую ночь я вообще не смогла уснуть – было сыро, холодно, не говоря уж о комарах. К тому же, соседка так долго и резко ворочалась, что я опасалась, как бы она не заехала мне локтем в глаз.

– Слава Богу, здесь почти комфортно, – облегчённо вздохнула Тамара.

– Да, – согласилась Ирина и продолжала: – Мне рассказывали, что как-то по осени одного из трудников поселили на втором этаже, может быть, даже и в этой комнате.

При свече он кое-как устроился на ночлег. А когда проснулся – увидел… звёзды в проломе крыши.

– А десять лет назад здесь ещё хуже было, – вставила своё слово Ольга, но вдаваться в подробности не стала.

Женщины расположились: грузноватые («тушистенькие» – по ласковому выражению Тамары Ирина и Тамара – на нижних койках, худощавой («пушистенькой») Ольге досталась верхняя. Как часто бывает на новом месте, они долго не могли уснуть. К тому же, кровати оказались старыми, расшатанными и противно скрипели при каждом движении. Стараясь не мешать друг другу, лежали, почти не шевелясь. Сном это можно было назвать с большой натяжкой.

Ещё не рассвело, когда в коридоре мелодично зазвенел колокольчик.

Все засуетились – не опоздать бы на завтрак, и поспешили в здание трапезной.

В трапезной – просторном, светлом, в несколько окон помещении – в красном углу большой образ Богородицы с младенцем. Стоя лицом к этой иконе перед и после вкушения пищи хором молятся все присутствующие во главе со священником или инокиней. Ирина ещё летом узнала, что монашествующие трапезничают за другим столом и в другое время, нежели трудники. Их меню гораздо скромнее (мясо не едят никогда, а трудникам при тяжёлой работе иногда и в пост подают скоромное).

На завтрак собралось не более десяти человек, мужчины и женщины вместе.

Ирина поймала себя на мысли, что всё время возвращается к своим летним впечатлениям и всё время сравнивает: тогда и теперь, вспомнив, что летом трудников было гораздо больше, человек шестьдесят. На столе – макароны, жаренные с яйцом, кофе, молоко, печенье… Тамара ещё не успела допить кофе, как появился священник:

– Поблагодарим Господа! – поторопил он трапезничающих. И все встали.

Как только отзвучала благодарственная молитва, инокиня, распорядительница работ, каждому определила послушание.

– Вам, матушки, снег разгребать, – обратилась она к женщинам, приехавшим вчера вечером, – У меня возьмёте лопаты и перчатки. Не дожидаясь подруг, Ирина поспешно вышла из трапезной, ей не терпелось увидеть, изменилось ли что за эти полгода.

Рассвет занимался тихим, мягким, сереньким. Подворье было покрыто чистым снежным полотном, слегка примятым на тропинках. Ирина увидела, что порадоваться было чему: в центре монастырского двора появился колодец с красивым деревянным навершием, покрашена колокольня, достроена летняя трапезная для трудников, на окнах церкви полиэтилен, значит, продолжается ремонт… Всё это хорошо, – подумала Ирина, но жаль, что почему-то спилили две ещё не старые берёзы возле сестринского корпуса, жаль скамейку, прилаженную под их сенью.

Выдавая паломницам лопаты из фанеры, инокиня уточнила, что надо расчистить дорожки к церкви, к гостинице, к туалетам, а также ступеньки, ведущие в погреб.

Ирине хотелось побыть одной и она выбрала ступеньки.

Тамара с Ольгой, негромко переговариваясь, с энтузиазмом принялись разгребать дорожки.

Как только Ирина начала орудовать лопатой, тут же прибежала кошка, белая с тёмным пятном на боку. Требовательно и хрипло мяукая, она заходила то с одной, то с другой стороны, стараясь запрыгнуть Ирине на плечи, и когда это ей позволялось, урча от удовольствия, тёрлась мордочкой о кроличью шапку.

Ирину это не удивило, она уже привыкла к тому, что кошки всегда оказывают ей особое внимание: ластятся, пытаются запрыгнуть на колени. Нельзя сказать, что ей это нравилось, но она терпела, поначалу думая, что они её лечат, а потом узнала, что таким поведением кошки выказывают ей свое расположение, доверие. Ей было лестно, но организм отзывался на кошачьи ласки слезами и кашлем.

Сейчас она с удовольствием время от времени отрывалась от работы – нужно же уделить внимание Божьей твари, к тому же на свежем воздухе она не боялась сильной аллергической реакции. Когда к Ирине подошли её приятельницы, кошка почему-то тут же прекратила свои притязания и, обиженно прохрипев, пошла прочь.

Ольга предложила пойти к источнику – она уже прихватила из умывальни два пластиковых ведёрка, и ей не терпелось облиться.

Сделано было немало, к тому же, с непривычки у городских довольно скоро разболелись и руки, и спины – и никто не возразил против небольшой прогулки.

По тропинке, почти пропавшей под снегом, паломницы шли не спеша не более десяти минут. Вокруг – ни домов, ни деревьев, ни машин, никого – пустыня, заснеженная пустыня и… источник!

Ирине опять вспомнилось лето – постоянно подъезжающие машины и автобусы с паломниками; люди, набирающие воду в канистры, стоящие в очередь, окунающиеся в озерцо – столпотворение!

Вода из трубы шла довольно сильной струёй и тут же уходила под лёд.

Ольга разделась донага и, оставляя сухой только голову, вылила на себя два ведёрка. Спокойно ожидая, когда они наполнятся снова, она настойчиво уговаривала подруг:

– Надо обязательно облиться. Вы зачем сюда приехали? Только работать, что ли? Нельзя упускать такую возможность!

Тамара, для которой Ольга – непреложный авторитет, уклончиво согласилась:

– Я обязательно обольюсь, но не сейчас. К такому я не готова. Зимой на улице ещё ни разу не обливалась.

Ирина вообще не отреагировала на призывы, попила из пригоршни и задумчиво проговорила:

– Совсем даже не холодная и солоноватая на вкус… Говорят, эта вода целительная… Мне здешняя монахиня рассказывала: «У одной женщины обнаружили опухоль и предложили операцию. Но знакомая посоветовала ей съездить в этот монастырь, мол, вода источника исцелила немало людей. Больная поехала, с верой поехала, трудилась, не жалея себя, окуналась в озерцо и пила воду не один раз в день. Пробыла она здесь недолго, а когда вернулась в город, врачи опухоли не нашли… По вере вашей да будет вам!» – не зря говорится.

– Честно говоря, в первый раз я приехала сюда по совету врача, человека православного, – призналась Ирина. – Болезней хватает. А головные боли просто замучили. Голову обливала и в озерцо окуналась – дело-то летом было. Вроде полегчало… Кстати, по церковному обряду окунаться и обливаться надо трижды, обязательно произнося: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа» и каждый раз при этом креститься.

Не очень-то прислушиваясь к Ирине, Ольга решительно вылила на себя ещё два ведёрка и быстро оделась.

– Очень приятное ощущение. Вода ласковая и сил прибавляет.

Ирина совсем не жаждала обливаться, но понимала, что желательно и через это пройти.

– Пожалуй, к вечеру и я решусь, – сказала она. – А пока пора возвращаться к послушанию.

Ступеньки в погреб от наледи были очищены, и теперь трудницы втроём разгребали дорожки. Но как только Ирина увидела матушку Варвару, идущую к церкви, она, закинув лопату на плечо, поспешила ей навстречу.

Ирине нравилась эта пожилая приветливая монахиня. Они познакомились летом и, похоже, прониклись взаимной симпатией. Ирину интересовала история монастыря и особенности монашеской жизни. Матушка Варвара с удовольствием рассказывала ей, что знала. А знала она немало. Очень привлекательна была её манера изложения – основательная и безыскусная, она вызывала абсолютное доверие. Слушая её, думалось: может быть, это и есть настоящая вера без лукавства, без многоумия.

Матушка Варвара Ирину узнала, она с улыбкой поздоровалась и стала расспрашивать: надолго ли и как здоровье?

Увидев, что Ирина разговаривает с монахиней, Ольга и Тамара поспешили к ним – им тоже хотелось пообщаться с монахиней.

Почувствовав интерес незнакомых паломниц к обители, инокиня стала с гордостью рассказывать об истории монастыря. Ирина была уже наслышана о ней, но ей захотелось еще раз послушать повествование инокини.

– Некогда монастырь был почитаем – сам Иоанн Грозный пожаловал ему грамоту. Иноземцы часто разоряли и разрушали обитель, но её восстанавливали всем миром. Раньше монастырь был мужским. Имел большое подсобное хозяйство. Работало много народу. Службы проходили каждый день. При советской власти иноков расстреляли, в церкви устроили клуб, в бывшие кельи усадили чиновников, земли отдали совхозу. С развалом совхоза всё пришло в полное запустение. Но в это время Церковь уже входила в силу и были приняты законы, по которым она возвращала свою собственность. Территорию бывшего монастыря передали одному из соборов северной столицы, но лишь как подворское хозяйство. И вот однажды по весне нескольких трудниц во славу Божью послали сюда сажать картошку. Посадили, вырастили, собрали урожай и уехали, а одна – будущая настоятельница обители – не смогла оставить эти намоленные веками руины. Ей очень захотелось, чтобы монастырь возродился. Так получилось, что и при советской власти она оставалась истинно верующей и, хоть вынуждена была много трудиться на заводе, жаждала найти тихую обитель… Надеясь, что с Божьей помощью монастырь возродить удастся, она решилась и с большим трудом получила благословение на устройство женской обители, но и только… Почти год она прожила здесь одна, присматривая за тем что ещё сохранилось от бывшего древнего монастыря, ожидая подмоги, но никто так и не приехал к ней в помощь… И стало ей уже невмоготу. И взяла она себе в ум уехать отсюда. Завтра же!

А ночью ей снится сон: пришла она на станцию, покинув монастырь, и видит – по обеим сторонам перрона стоят ангелы и печально глядят на неё, не одобряют её решения.

Утром она вышла из кельи помолиться. Творя молитву, крестилась на Божий храм. И вдруг почудилось ей, будто раздался гром небесный и предстали: пред ней святые в светлых одеждах и говорили ей такие слова: «У тебя же ТАМ венец небесный заработанный, а если ты уйдешь, всё потеряешь!»… И взмолилась она им в ответ: «Так помогите же мне! Что я могу одна? К тому же, я больной человек.» И тогда святые показали ей лица пятерых послушниц, которые вскоре приедут к ней.

Обнадёженная, она осталась; продолжать труды и молитвы. Через три дня рейсовым автобусом пять женщин ехали в монастырь. Уже близился конец маршрута, пассажиров, кроме них, не было, и они спросили водителя, не знает ли он, где им лучше выйти.

– Точно не знаю, – услышали они в ответ. – Я высажу вас возле моста.

И почти тут же все услышали далекий колокольный звон. Водитель остановил автобус. Женщины вышли и, радуясь, что успеют на литургию, поспешили навстречу звону по едва заметной тропинке. Завидев полуразрушенную церковь, побежали к ней, с трудом поднялись по сломанным прогнившим ступеням храма, но на его дверях увидели замок. Они оторопели.

В это время к ним подошла матушка и, поклонившись в пояс, спросила:

– Куда это вы так спешили? Низко поклонившись ей в ответ, они поведали о том, как Господь привёл их в это святое место.

И они остались здесь, не устрашились трудов и тяжести креста возрождения обители, приняли его как Промысел Божий, Его волю.

Трудно было, ох как трудно! Но и Божья помощь поспешала, чудесами проявлялась.

В одном из бывших монастырских зданий располагалась жилконтора, и начальство не хотело освобождать помещение. И вот однажды сотрудницы, сидящие на втором этаже, увидели как распахивается дверь и перед взором изумленных, напуганных людей появляется… котёл, и опускается прямо на стол. Люди в панике покинули помещение… И как они только с ума не сошли – они ведь не видели ангелов, что внесли котёл, указывая, что здесь – трапезная!.. Возвращаться в эту комнату никто из служащих не захотел!

А однажды кто-то из местных начал пахать монастырскую землю. Матушка вышла к нему, усовестить. Он же было пошёл трактором на неё. Но она, уверенная в заступничестве Богородицы, трижды осенила иконой трактор. И заглох мотор! И не могли его завести в течение трёх дней!

Трудно было, ох как трудно! Не всегда на столе бывали хлеб и сахар, чаще – серая манная каша без масла да картошка. А потом и воды в обители не стало – трубы обрезали.

Местные жители сказывали об источнике, что расположен недалеко от монастыря. Он угас после расстрела последнего инока… И стали монахини просить Матерь Божью дать им воду. И свершилось чудо: источник задышал, и пошла вода, вода целительная.

Потянулись в обитель люди. Приезжали со всех концов России молодые и старые, здоровые и больные помочь в тяжелых монастырских работах, попользоваться водой источника.

Монастырские стены были разрушены, и никакой ограды не было – лишь несколько старых поклонных крестов вдоль реки. И чтобы уберечь от злых сил и себя и святое место, по окончании трудового дня каждый вечер все шли крестным ходом вокруг монастырского двора.

– Я бывала здесь, когда только-только начали восстанавливать обитель, – вступила в разговор Ольга. – И с настоятельницей общалась. С виду она была сурова. Её уважали, а некоторые даже боялись поначалу. Но у многих потом страх сменялся благоговением. Людей она принимала стоя. Было видно, что нелегко ей стоять, – она была болезненно грузна, ноги, как колоды, очень отёчные… Вы не знаете почему?

– Когда-то ещё в миру она так тяжко болела, что была недугами прикована к постели, лежала в больнице. И исцелилась чудесным образом. Нам рассказывала её келейница, что матушка, страдая, день и ночь взывала к Господу об исцелении. И однажды увидела: дверь будто отворяется и… перед ней Всевышний! Когда видение исчезло, она вдруг встала и пошла. Не помнила, как оказалась в храме перед священником, который держал в руках Чашу со святыми дарами. Причастилась. И решила остатние дни свои посвятить служению Спасителю.

Едва дослушав рассказ инокини, Ольга хотела было поделиться своими знаниями о чудесах, ей известных, ведь она посетила уже около пятидесяти монастырей, и тоже много чего слышала. Но начала с вопроса: не бывало ли здесь лебедей белых или чёрных, как в некоторых святых местах.

– Лебедей у нас не бывало, – вздохнула инокиня. – У нас несколько лет даже голубей не бывало. А ведь недаром говорят, что голубь – птица мира, – задумчиво медленно произнесла она.

– Вот и выходит, что мира-то в обители не было, – печально заключила матушка и тут же, вероятно, испугавшись своего откровения, предположила:

– Может быть, не было голубей потому, что не сеяли овса в те годы. Нынче посеяли – и голуби прилетели.

Она как-то погрустнела, и Ольга не стала развивать тему чудес. Когда же они подошли к недавно выстроенной бревенчатой бане, Ольга заговорила опять:

– А мне помнится, что где-то здесь стоял дом, хозяйка которого всё время спорила о скамейке, врытой монахинями. Кажется, её не устраивало соседство монастыря, – предположила паломница, как бы продолжая тему мирного сосуществования.

– Во времена совхоза здесь были частные дома, – подтвердила монахиня. – С устройством обители все переехали. Только она одна ни за что не соглашалась переезжать и всё время сыпала проклятия на тех, кто восстанавливал святую обитель. Но, как известно, с монастырём ругаться нельзя! Эта женщина погибла, попала под поезд.

– Непростительно забывать и обещанного монастырю, – продолжала матушка Варвара. – Как-то приехал к нам директор крупной строительной фирмы, просил святых молитв – мол, угрожают ему конкуренты, убить хотят. Пообещал благоустроить территорию возле источника, нужен только архитектурный проект. Уехал. Нашли архитектора, что сделал проект бесплатно, во славу Божью. А делец про своё обещание забыл… Убили его вскоре, – вздохнула инокиня, сожалея о судьбе дельца и о том, что источник до сих пор не благоустроен так, как намечалось.

Какое-то время все молчали, обдумывая рассказанное, примеривая на себя, не согрешили ли…

– А вот со мной какой случай был! – вновь оживленно заговорила матушка Варвара, словно обрадовалась возможности рассказать о чуде, произошедшем именно с ней. – Была я на сенокосе на том берегу реки. Утро. Я проснулась, напарник ещё спит. Скошенную траву ворошить рано. До обители далеко, а в это время в монастыре идёт праздничная служба Казанской Божьей матери. И решила я обойти поле как бы крестным ходом. И пошла, читая тропарь: «Заступнице усердная…» Вернулась к полудню. Перекусили и принялись за работу. А вечером, часов в шесть, гляжу: в другом конце поля какая-то тёмная воронка в небо. Я и говорю: «Пожар что ли?» А напарник посмотрел, посмотрел и смекнул: «Это смерч. Молись!» И я быстро начала читать тот же тропарь…

Смерч прошёл возле сенокоса, совсем рядышком, а нас не тронул. И обитель не тронул, хотя туча над ней была черным-черна… Спасла нас Царица Небесная… А может быть, – как бы раздумывая, предположила монахиня, – и я своим крестным ходом помогла нам. Она перекрестилась и засобиралась по своим делам.

– Спасибо вам, матушка. Очень приятно было с вами пообщаться, – не удержалась Ирина.

– Я люблю эту обитель и хочу, чтобы о ней знали, – улыбнулась монахиня. – К тому же, я разговорчивая. И сейчас Господь послал мне свободного времени побольше. Это раньше я – и на сенокосе, и в трапезной, и стирала – такие неподъёмные чаны таскала, а сейчас моё послушание – в церкви, по силам моим.

Как только ушла матушка Варвара, Ольга поспешила высказать свои впечатления о первой настоятельнице:

– Мне она показалась психически больной женщиной. Мне было жутко, когда она несколько раз спрашивала меня, слышу ли я и вижу ли я то, что слышит и видит она. А она слышала пение ангелов и звон колоколов, видела иноков, идущих крестным ходом вокруг церкви…

«Ольга врач, ей видней», – подумала Ирина, но ей не хотелось верить этому медицинскому заключению. И, желая переменить тему, она, указав на массивный крест, возвышающийся на другом берегу, рассказала, что этот поклонный крест водружен на месте некогда существовавшей деревни, в которой родился известный всей России святой. Ирина предложила попозже попытаться подойти к кресту по льду. Ей очень хотелось своими глазами увидеть крест вблизи, своими руками дотронуться до святыни.

Возле колокольни молодой человек, опрокинув тачку с мелко наколотыми поленьями, распрямился и сообщил проходящим мимо паломницам:

– Матушки, вас благословили складывать поленья сначала в сестринский корпус и в трапезную, а потом в колокольню.

Женщины обрадовались новому послушанию и заторопились с былым энтузиазмом приняться за дело.

Возле сестринского корпуса и возле трапезной лежало по куче поленьев, с виду небольших. Городские же провозились с ними почти до обеда. Их умилило, что каждая из монахинь, шедших в трапезную, обязательно прихватывала с собой несколько поленьев – вроде помощь невелика, но без внимания не оставлены.

Поработав на свежем воздухе, трудницы нагуляли изрядный аппетит, и обед показался им необыкновенно вкусным: суп грибной, каша гречневая (со сметаной!), капуста квашеная, огурчики солёные, баклажаны… Откушали с большим удовольствием.

После обеда в монастыре отдыхают, но паломницы решили всё-таки осуществить задуманный «марш-бросок» к поклонному кресту.

Подойдя к реке и увидев перед собой чистую снежную целину, женщины без опаски пошли след в след прямо к кресту. Обувь слегка промокла, но это их не смутило. И когда впереди они увидели полынью, то в полной уверенности, что с ними ничего страшного произойти не может, просто забрали правее.

Берег казался крутым и неприступным. Тамара с Ириной было засомневались – как же мы заберёмся? Но Ольга не размышляла и решительно бросилась на штурм. Это было зрелище! В длинной, изрядно потёртой шубке и в кроссовках, проваливаясь в снег выше колена, хватаясь за ветки прибрежных кустов, она азартно преодолевала подъём. Тамара, кряхтя и охая, последовала примеру подруги. Ирине было легче – путь уже проторён, но всё равно усилий понадобилось немало.

И вот они наверху.

Прикоснувшись к святыне (крест оказался старым-старым, покрытым сухим мхом), паломницы огляделись.

С этого берега хорошо просматривалась панорама монастыря. Картина была не целостной, вызывала ощущение раздёрганности, дисгармонии: монастырские здания, построенные в разное время, в разном стиле, и окрашены были в разные цвета. Церковь, колокольня, сестринский корпус и трапезная празднично-мандаринового цвета выглядели новенькими; гостиница из силикатного кирпича серого цвета – постарше; грязно-коричневый настоятельский корпус и сенохранилище, похожее на ангар из потемневших досок, выглядели старейшими, угрюмыми; а светлая, из свежеструганых бревен банька – веселой, будто обещающей перемены к лучшему.

Ирина хотела было поделиться с подругами своими впечатлениями об увиденном, но Ольга, а следом за ней и Тамара уже спускались к реке.

Обратный путь по своим следам показался легче и короче – они бежали, окрылённые победой, – не спасовали перед трудностями, совершили задуманное.

Перед глазами Ирины всё еще стояла панорама монастыря. Как чётко может быть выражено в цвете течение времени, – подумалось ей, но развивать эту мысль не стала.

В келье паломниц топилась печь. Лязгнув заслонкой, Тамара подложила несколько поленьев, и равномерный гул в чреве печки сменился бодрым потрескиванием. Неожиданно для себя Ирина на какое-то мгновение окунулась в детство, в то время, когда она училась в интернате, а на выходные приезжала домой. Тогда у них с мамой уже была своя комната и в ней – высокая, круглая «голландская» печка. Зимним вечером мама приносила в комнату несколько охапок дров и складывала их возле печки. А наутро Ирину будил этот характерный звук, звяканье металла о металл. Сквозь сон она слышала, как мама, стараясь не шуметь, растапливала печку; и не спешила проснуться окончательно, продлевая ощущение блаженства, блаженства – проснуться ДОМА!

Немного отдохнув, трудницы вернулись к прерванной работе. Возле колокольни лежала внушительных размеров груда поленьев. Женщины принялись за работу. Дрова складывали в дальний тёмный угол под лестницей. Было не очень удобно. Пытаясь приноровиться, женщины то перекидывали поленья поближе ко входу, а потом передавали их друг другу, меняясь местами, то носили охапками прямо к поленнице.

Устали! Но передохнуть они захотели на верхней открытой площадке колокольни. Сделав несколько витков по крутой винтовой лестнице с полуразрушенными ступенями, паломницы упёрлись в темноту. Пришлось возвращаться. Было обидно, что подъём не удался.

В это время мимо колокольни проходил мужчина. Ольга рванулась к нему, в её голосе звучала надежда:

– Вы не знаете, где включается свет?

– Знаю, – ответил он и стал спешно подниматься по лестнице. Женщины едва успевали за ним. Мужчина щёлкнул выключателем, и тусклая лампочка осветила часть помещения без окон, но с дверью наверху, к которой вела деревянная лестница.

– Вам туда, – подтвердил мужчина. – Не заперто… Уходя, не забудьте выключить свет! – сухо предупредил он и убежал.

Тамара легко приподняла крышку люка. После пыльного, душного нутра колокольни паломницы очутились на открытой площадке, продуваемой сыроватым ветром. Отдышавшись, они осмотрелись: по периметру площадка была огорожена металлическими перилами, в углу – доски, строительные козлы. На ближайшей к церкви стороне перил висели четыре небольшие, разные по размеру колокола.

Ольге всегда нравилось, что церковные колокола отличаются друг от друга. А сейчас эти колокола можно разглядеть, потрогать, и она не удержалась – тихонько звякнула в самый маленький, как бы оправдываясь произнесла, ни к кому не обращаясь:

– Так и подмывает позвонить.

С колокольни хорошо просматривались берега замерзшей реки, далеко за рекой темнел лес, а справа четко вырисовывался железнодорожный мост. Подворье монастыря выглядело каким-то безжизненным, безлюдным, только возле квасоварни мужчины что-то разгружали из тракторного прицепа, но ни единого звука не доносилось.

– А мне вообще безумно хочется устроить настоящий перезвон, – призналась Ирина. – Разбудить это мёртвенно-спящее безмолвие… Лето позвать! Летом всё выглядело бы иначе, можно было бы увидеть много людей, работающих в саду и на огороде; и стадо коров, пасущихся возле картофельного поля.

Удовлетворившись осмотром, трудницы спустились вниз, где их уже поджидала солидная куча поленьев, выросшая трудами молодого человека.

– Вы что, не только развозите поленья, но и сами их колете? – спросила Ирина.

– И колю, и вожу сам! Тяжело! Чувствую себя плохо, с сердцем что-то, – ответил он, на вид вполне здоровый, и неожиданно было услышать от него такое.

Ольга привычно отозвалась на жалобы больного и стала расспрашивать подробнее о симптомах. Они с Юрием отошли в сторонку, а потом и вообще куда-то исчезли.

Тамара и Ирина, тихо переговариваясь, убрали уже почти все дрова, когда появилась Ольга.

– Ну, рекомендовала курс лечения?! – приветствовала подругу Тамара.

– Похоже, у него стенокардия, – проговорила та, принимаясь за работу.

Когда трудницы закончили убирать дрова, день почти угас. Им захотелось просто пройтись по дороге, расчищенной трактором. Дорога привела к птичнику. В проеме дверей стояло несколько мужчин в рабочей одежде, среди них священник. Женщины издали поздоровались, и Ольга обратилась к нему:

– Батюшка, отец Николай с острова Залит рекомендовал мне заказать в монастыре водосвятный молебен. Не могли бы вы его отслужить сегодня или завтра?

Священник почему-то недовольным, назидательным тоном проговорил:

– Сегодня службы нет. Службы бывают в субботу и в воскресенье. Я не могу нарушать режим монастыря. Сегодня я тружусь на птичнике, – и с нарастающим раздражением продолжил: – А таких матушек, как вы, я не видывал… В монастыре много работы – и доски грузить, и посуду в трапезной помыть… – Резко замолчав, как будто кончился запал, он произнёс: – Извините, я работать пойду.

Паломницы опешили. Они догадались, что священник видел их на колокольне. Но что тут преступного? Ну, потратили они полчаса или даже меньше того на знакомство с колокольней – интересно же! Что уж такие строгости?

Ольга, делая вид, что ничего не произошло, заметила подругам:

– Обычное дело. Что вы так переживаете?

– Похоже, он обвинил нас в тунеядстве, – отвечала Тамара, полушутя схватившись за «натруженную» поясницу. – Мне-то кажется, что мы очень хорошо поработали, столько сделали! Он что, не видел, что мы работали?

– Может, и не видел, – пробурчала Ирина.

– Или видимость работы предпочтительней результатов?! – серьёзно добавила Тамара.

– Увы! – подтвердила Ольга. – Я уже не раз сталкивалась с этим.

– К тому же, – попыталась проанализировать речь священника Ирина, – разве он не должен был отслужить молебен? И ведь не за бесплатно!

– Конечно же, не за бесплатно, – подтвердила Ольга. – И вообще монастырь не умеет зарабатывать деньги, – вдруг понесло её. – Ведь многие приезжают не столько ради самого монастыря, сколько ради источника, веря и надеясь, что его вода исцелит их. А если бы ещё и молебны служили, то народ бы валом валил.

– А мне рассказывали, – заговорила Ирина, – что первой настоятельнице монастыря предлагали разливать воду в бутылки и продавать. Но она ни за что не шла на это, говоря: «Ну как я могу продавать то, что даровано Господом! Сегодня начнёшь разливать, а завтра вода уйдет, её просто не будет, и всё!»… И действительно, уже после смерти настоятельницы был такой случай: «новые» русские покупали землю, на которой расположен источник, почти все документы были оформлены, оставалось подписать их директору совхоза. Накануне он лёг спать, а наутро не проснулся, умер. Покупатели решили завершить сделку. Пришли к источнику и видят: вода идёт грязная, мутная. Несколько раз они приходили в надежде, что вода очистится, но она оставалась такой же мутной. Плюнули они и уехали, отказавшись от затеи.

Поуспокоившись, паломницы вспомнили, что до ужина они хотели сходить к источнику.

Решимость облиться у Тамары и Ирины крепла с каждым шагом. И они облились! Не так спокойно, как Ольга, а ёжась и сдавленно вскрикивая. И только по два раза, хотя и помнили, что надо бы трижды – но на большее духу не хватило… Но облились!

– Даже не верится, – удивлялась себе Тамара и тут же объяснила произошедшее: – Сегодня я на послушании и верю, что не только не заболею, но и вылечусь от своих хворей!

Обливание взбодрило и успокоило одновременно.

Юрий, завидев Ольгу возле трапезной, поспешил к ней со своей радостью: ему значительно лучше! Он облился водой из источника, а потом напился горячего зеленого чаю – как и советовала она, врач!

На ужин подали остатки завтрака и обеда. Трудницы не спеша допивали чай, предвкушая заслуженный отдых в постели, блаженно растянувшись под одеялом, – ведь целый день на ногах, наработались, намотались… а немолоды уже!.. И тут за спиной они услышали тихий голос монахини:

– Матушки, вас благословили почистить картошки. Немного. Вы быстро справитесь.

– Да, да, – кротко отвечали те.

Они сидели на низеньких скамеечках, вооружившись острыми ножами. В помещении кухни было светло, тепло, по-домашнему уютно. И вдруг возникло ощущение, что так было всегда, будто живут они здесь, а не где-то – ведь за весь день ни единой тревожной мысли о доме. Как будто кто-то принял на себя все их проблемы и заботы, а им только и надо, что чистить картошку или снег разгребать. И, может быть, в такой простой жизни и есть мудрость.

Втроём почистить два ведра картошки – недолга работа. Летом трудницы, работающие в трапезной, заканчивали послушание под утро.

Ложась спать, паломницы молитвенно поблагодарили Господа за столь насыщенный впечатлениями день. Ночь они провели в блаженном сне, им не мешал даже скрип кроватей. Выспавшись, и проснулись раньше, чем прозвучал колокольчик. Правда, у Ирины, как всегда, утром болела голова. Это её слегка удивило, – где-то в глубине души она всё же надеялась на чудо. «Пока не заслужила, облилась-то дважды, а не трижды», – вяло подумала она.

Выйдя из гостиницы, Ирина немного постояла, вслушиваясь в предрассветную тишину. Откуда-то издалека послышался перестук колёс, он накатывал всё ближе, ближе, звучал всё громче, громче – прогрохотал товарняк – и опять перестук, похожий на своеобразный перезвон, и – тишина… Вот она, магия места – даже перестук колёс прозвучал перезвоном.

Оглядевшись, паломница увидела в церкви слабый свет и вспомнила, что вчера она так и не попала в храм. Ирина вошла через боковой вход.

При свете зажжённых свечей и теплившихся лампадок три инокини читали утреннее правило. Невнятность бормотания монахинь не давала вникнуть в их молитвы, прочувствовать молитвенный дух. Ирине вспомнилось, как летом в Троицу она стояла на службе почти на этом же месте босиком. Весь пол в церкви был устлан свежескошенной травой, берёзки по обе стороны царских врат, веточки берёзы возле икон и оконных рам; букеты сирени возле аналоя, высокие блестящие подсвечники, полные горящих свечей… Несколько человек всю праздничную службу отстояли босиком, трава снимала усталость ног, а, приняв её, сама жухла. Запахи зелени, свечей, ладана соединились в единый дух праздника, он утешал и возвышал присутствующих в храме.

Почти перед самым окончанием утреннего правила в церковь заглянули Ольга с Тамарой и тут же вышли. А Ирина продолжала стоять – не хотелось ей уходить. Встретились они уже за завтраком.

После завтрака трудниц благословили опять разгребать дорожки, особое внимание попросили обратить на подходы к туалетам.

Возле сестринского корпуса стояли два молодых человека с рюкзаками, явно только что прибывшие, и ожидали настоятельницу. Общительная Ольга тут же заговорила с ними и успела узнать, что некогда они жили послушниками в одном очень бедном монастыре, который был расформирован. И вот уже третий год они ездят от обители к обители, останавливаются на несколько дней, работают во славу Божью в поисках «хорошего» монастыря.

Вскоре вышла распорядительница работ и, что-то говоря парням, повела их в трапезную.

Трудницы принялись разгребать дорожки. Через какое-то время к ним подошли те самые парни.

– Матушки, вас благословили расчистить снег возле дров, а нас – колоть их.

– Вас надолго оставили здесь? – поинтересовалась Ольга.

– Нас оставили пока на три дня – накормили, поселили, выдали лом и топоры.

Над огромными чурбанами слой снега был не меньше метра. В белый и рыхлый, похожий на взбитые белки снег широкая фанерная лопата входила легко, было ощущение, что разрезаешь гигантский торт-суфле. Но снег надо было ещё поднять и отбросить в сторону!

Приустав, паломницы отправились к источнику. Они уже с утра предвкушали возможность «подзарядиться энергией живой воды».

Ольга и Тамара облились, оставляя сухой голову, а Ирина, наоборот, вылила ведёрко воды только на свою болезненную голову, после чего плотно замотала ее платками. Голова задышала жаром, и через несколько минут Ирина с удивлением обнаружила, что боль-то прошла!

Освежённые паломницы вернулись к послушанию. Ольга предпочла разгребать снег в компании молодых людей, которые кололи дрова. Юрий, что вчера жаловался на тяжесть послушания, нынче был счастлив и с прибаутками возил на тачке наколотые поленья.

Ирина и Тамара занялись благоустройством территории возле туалета. Они очень старались. Однако одними фанерными лопатами здесь было не обойтись. Попросили лом у парней и попробовали долбить бугристую наледь. Но что слабые женские руки, даже с ломом?! И, когда молодой человек подошёл, чтобы забрать лом, они попросили его помочь им. Ни слова не говоря, он взялся за лом и поколол наледь. Ну, а дальше они уже сами справились… И вот трудницы с гордостью смотрят на проделанную работу – теперь никто не сможет обвинить их в тунеядстве, каждый заметит их труд, в туалет-то ходят все!

Почувствовав необыкновенный прилив сил, они пошли по монастырскому двору в поисках очередного места приложения рук своих. К тому же сознание того, что до отъезда оставалось совсем немного, прибавляло им желания сделать побольше, оставить после себя ощутимые свидетельства своего старания. И они тщательно расчистили дорожку к поклонному кресту, что возле погоста.

Тут к ним присоединилась матушка Варвара с жестяной лопатой в руках. Втроём они расчистили дорожки между могилами – и первой настоятельницы и насельниц, захороненных здесь.

Желая приобщить приезжих к святости места и придать их работе одухотворенность, инокиня рассказала, как однажды к ней подбежала одна прихожанка, чем-то очень радостно взволнованная, и зачастила:

– Такое чудо сейчас было, такое чудо! Купила я яблочков, пирожков племяннику испечь, ну и оставила два яблочка на могилку матушки положить. Кладу, и вдруг слышу: «Ещё рано, ещё не Спас!» Я так и обомлела! Значит, матушка меня оберегает, чтобы не нарушала каноны… Матушка умерла 25 января, в Татьянин день. А меня зовут Татьяной…

– За всех молится матушка настоятельница, а особенно за Татьян, – убеждённо закончила свой рассказ инокиня.

В подтверждение этого Ирина поведала о своих знакомых: некая Татьяна с мужем очень хотели второго ребёнка, но Господь долго не давал им его. И вот они приехали в этот монастырь в ноябре. Решительно и с великой верою окунулись в ледяную воду озерца. И Бог исполнил их желание – через положенный срок родилась девочка.

– Скоро уезжать, а мы так толком в церкви и не были, – вспомнила Ирина и подумала, что совместная работа и рассказы сблизили всех и инокиня не откажет им, если они попросят открыть для них храм. И действительно, монахиня незамедлительно достала из кармана ключ и, немного повозившись с замком, укрытым меховым мешочком, открыла двери храма.

Ольга, увидев, что подруги пошли в церковь, поспешила присоединиться к ним.

В храме шёл ремонт, чистым оставалось лишь пространство перед алтарём, рассматривать было нечего. Паломницы поставили свечки, оставили записки о здравии и об упокоении, купили освящённого масла, инокиня налила им святой воды из чана… С чувством выполненного долга пошли обедать.

Обед оказался изумительным: мясные щи со свежей капустой, картофельное пюре с неизвестно из чего сделанной, но очень приятной на вкус подливой, горячий клюквенный морс… Чревоугодие – да и только! Трудницы «оценили» такой обед как поощрение за выполненное послушание.

До электрички оставалось чуть более получаса. Неугомонная Ольга до отъезда решила ещё раз облиться и, прихватив рюкзак, вышла из гостиницы. И тут она встретила священника.

– Вы уже уезжаете? – его голос прозвучал неожиданно ласково. – Ангела-хранителя вам в дорогу – Ольгу такое обращение обескуражило, если не сказать больше. Она тут же вспомнила, в какой форме он отказался отслужить молебен. Настроение её немного ухудшилось.

Не успела она сделать и несколько шагов, как вдруг услышала за спиной ворчание, похожее на дребезжание. Она оглянулась – подслеповатая сухонькая старушка, переминаясь с ноги на ногу, видимо, не знала, по какой тропинке идти, – сетовала:

– Понакопали везде, раньше одна тропинка была…

Ольга усмехнулась – не угодили! Вроде пустяк, но настроение испортилось ещё больше, она восприняла это замечание, как укор себе и подругам и с ещё большим вожделением поспешила к источнику, надеясь смыть с себя неприятные эмоции, вернуть состояние благости.

Тамара с Ириной, не спеша, шли по широкой, расчищенной трактором дороге. Ирина с радостью обнаружила, что тропинка, которую позавчера она пыталась найти, сегодня есть и к тому же она хорошо протоптана; по ней они без усилий вышли к железнодорожной станции. Вскоре их нагнала Ольга.

Ожидая электричку, женщины оглянулись в ту сторону, откуда пришли. Вдалеке виднелся купол церкви с крестом. Паломницы мысленно попрощались с монастырём и, как бы подводя итог своему путешествию, проговорили:

– А всё-таки мы молодцы! – сказала, одна.

– А как нам повезло с послушанием! – сказала другая.

– Будет что вспомнить! – сказала третья.

Поленница

Немало я по свету походила и много повидала.

Но почему, увидев эту необычную, похожую на круглую башню с покатым верхом, поленницу, я рванулась к ней так, как будто наконец-то нашла то, что искала всю свою жизнь?

Поленницы мне знакомы с детства. Тогда мы жили на окраине города в деревянном доме с дровяным отоплением. В доме было несколько коммунальных квартир, и потому во дворе теснилось с десяток сараев, «укутанных» в поленницы. Девочкам очень нравилось играть возле них в «квартиру». Они огораживали свой угол, обустраивали свои «комнаты»; сооружали «стол» и «табуретки» из тех же поленьев; украшали «жилище» цветами и осколками стекла – «зеркалами»; прятали в поленницу свои «секреты» – фантики, камушки, и ходили друг к другу в «гости».

В школьные годы на лето мама отправляла меня к своей старшей сестре в деревню. Летом семейство тети множилось – приезжали в отпуск дети со своими детьми. Дом не был большим, но всем находили место.

Мы не только отдыхали, играя в лапту или пропадая на речке, но и помогали по хозяйству – поливали огород, пасли коров, а также пилили дрова и складывали их в поленницы.

Поленницы вырастали и под навесом двора и возле огорода, а одна – между двумя высоченными липами. Поленья укладывали друг на друга правильными рядами, аккуратно заполняя пазы. По краям поленниц вбивали колья или выкладывали клетки.

И вот теперь я стою перед этой, необычной для меня, поленницей. Рядом мужчина сооружает еще одно такое же рукотворное чудо. Поленья выкладываются по кругу друг на друга, а середину закидывают дровами как попало. Дойдя до высоты человеческого роста, кладку округляют. Вот и получается этакая деревянная круглая, в диаметре около двух метров, башня с покатым верхом – крепость!.. Дом – крепость!

И тут я вдруг понимаю, что, оказывается, всю свою жизнь я пыталась создать свой дом… Поленья ассоциируются с днями, круги поленницы – с годами… И день за днем, год за годом своими руками можно было построить свой дом, но я не знала, как правильно это сделать. Не сумела. Похоже, мне удалось выложить только несколько стен, расположенных в разных местах, как те поленницы из детства. Время от времени я укрываюсь то за одной, то другой из них… Надоело бегать! Хочется быть защищенной со всех сторон, чтобы ниоткуда не дуло!

Хочу свой дом, свою крепость!