/ Language: Русский / Genre:nonf_publicism,nonf_biography, / Series: Досье

Покушения И Инсценировки От Ленина До Ельцина

Николай Зенькович

Книга Николая Зеньковича, раскрывающая жгучие тайны последнего столетия, рассказывает о покушениях на всех руководителей нашей страны — от Ленина до Ельцина. О многих террористических актах читатель узнает впервые, поскольку подобная информация обычно замалчивалась.

ru ru Black Jack FB Tools 2006-08-16 OCR Палек, 1999 г. D05387FF-4742-46DA-A5E4-7D249CAD8B23 1.0 Покушения и инсценировки От Ленина до Ельцина Олма-Пресс 1998 5-87322-774-8

Николай ЗЕНЬКОВИЧ

ПОКУШЕНИЯ И ИНСЦЕНИРОВКИ:

От Ленина до Ельцина

Глава 1

ПРОРЫВ В ЗАПРЕТНУЮ ТЕМУ

ТЕРАКТЫ ПРОТИВ ЛЕНИНА: СКОЛЬКО ИХ БЫЛО?

Сразу оговорюсь: эта тема в советской историографии освещалась очень сдержанно. Информация для широкой публики и вовсе носила ограниченный характер.

Что же, будем прорываться в запретную до недавних времен для исследователей тему.

Итак, к делу: случаев покушения на жизнь Ленина до Октябрьской революции историографией не зафиксировано. Не считать же в самом деле покушением случайное столкновение автомобиля, за рулем которого сидел французский виконт, с ехавшим на велосипеде по парижской улице русским эмигрантом Ульяновым в 1909 году. Обыкновенное дорожно-транспортное происшествие, в котором никто не пострадал. Правда, рассерженный велосипедист подал в суд на лихача-автомобилиста и, что интересно, процесс выиграл.

Вряд ли подходит под определение покушения и принятое Временным правительством распоряжение об аресте Ульянова-Ленина в качестве ответственного по делу о вооруженном выступлении 3-5 июля 1917 года в Петрограде. Процедура нейтрализации большевистского лидера, обвиненного в организации вооруженного выступления против государственной власти и связях с Германией — противником России в войне, — строилась на вполне законном основании. Другое дело, что было бы, если бы тогдашний министр юстиции и главный прокурор Временного правительства Павел Николаевич Малянтович, подписавший телеграмму всем прокурорам о задержании Ленина, проявил больше настойчивости в исполнении своего приказа. Керенский наверняка упрятал бы большевистского вождя в тюрьму, и тогда бы не случилось того, что случилось в ночь на седьмое ноября.

Но Малянтович и его прокуроры проявили вялость и нерешительность. К тому же они недооценили конспиративных способностей Ленина. Предупрежденный буквально за несколько минут до прихода сыщиков, он скрылся из Петрограда и прятался в шалаше недалеко от станции Разлив.

В советские времена судьба человека, подписавшего документ об аресте лидера большевиков, была незавидной. Малянтовича не спасла ни былая дружба с Горьким, Луначарским, Красиным и другими видными деятелями победившей партии, ни то, что в бытность адвокатом Павел Николаевич участвовал в десятках судебных процессов, защищая социал-демократов, а в 1906 году даже выиграл крупное дело в пользу большевиков, которые получили сто тысяч золотом из наследства Саввы Морозова. Арестовывали Малянтовича несколько раз. Последний — в 1937 году. Вместе с двумя сыновьями, один из которых в кругу близких знакомых неосторожно похвастался своим отцом — мол, если бы ему удалось арестовать Ленина, история пошла бы совсем по-иному, без Ленина большевики в октябре не смогли бы взять власть.

Донос попал куда надо, и семидесятилетнего бывшего министра, который пробыл в министерском кресле всего один месяц, приговорили к расстрелу. Приговор был приведен в исполнение 22 января 1940 года. Реабилитировали Малянтовича лишь после августа 1991 года.

В советской историографии довольно глухо упоминалось о расколе в ЦК большевистской партии после подписания Брестского мира в марте 1918 года. Германия получила гигантскую территорию — около одного миллиона квадратных километров, что было больше ее собственной территории, огромную контрибуцию — 245,5 тонны золота — и обязательство России демобилизовать армию и флот.

«Левые коммунисты» во главе с Бухариным, убежденные, что Брест — это величайший вред, дали Ленину бой на VII съезде партии. Бухарин в своем докладе заявил, что ленинская «передышка» — это «овчинка», которая «не стоит выделки». Бухарина поддержали Дзержинский, Куйбышев, Урицкий, Бубнов, Рязанов и другие видные «левые коммунисты». Мир с Германией представлялся им капитуляцией, уничтожением себя в качестве авангарда международной социалистической революции.

Спустя двадцать лет, во время судебного процесса по делу так называемого антисоветского «правотроцкистского блока», когда на скамье подсудимых оказались Бухарин, Рыков, Ягода и другие видные большевистские вожди, «любимцу партии» Бухарину среди прочих было предъявлено обвинение о намерении арестовать Ленина с целью недопущения подписания мирного соглашения в Брест-Литовске. В рассекреченном в 1996 году последнем слове на суде Бухарин признавал факт разговора с представителями левых эсеров насчет ареста Ленина на 24 часа, но категорически отрицал знак равенства между насильственным арестом и физическим уничтожением.

Арест Ленина на сутки должен был показать мировому революционному движению, что большевистский ЦК не согласен со своим вождем, настаивавшим на заключении мира с Германией. Суд, однако, скептически отнесся к объяснениям Бухарина по поводу мотивов обсуждавшегося ареста и приводимых аргументов в пользу того, что Ленина убить не собирались. Учредительное собрание было арестовано, заявлял Бухарин, однако там ни один человек не пострадал физически. Левыми эсерами был арестован Дзержинский, однако он тоже физически не пострадал. Ни один волос не был бы задет и на голове Ленина.

На судебном процессе 1938 года пятеро свидетелей показали, что у Бухарина было намерение, которое он настойчиво проповедовал: об аресте Ленина и его физическом устранении. К Ленину присовокупились фигуры двух других деятелей большевистской партии — Сталина и Свердлова. Их тоже предполагалось арестовать и умертвить. По мнению государственного обвинителя, Бухарин ничего не привел против показаний этих свидетелей.

Первая попытка организованного покушения на Ленина произошла через полтора месяца после того, как большевики-ленинцы захватили власть в Петрограде.

Это случилось в первый день нового, 1918 года. Часы показывали 19.30, когда со стороны Фонтанки раздались выстрелы по автомобилю, который появился на Симеоновском мосту. Швейцарский социал-демократ Фриц Платтен, сидевший в автомобиле вместе с Лениным и его сестрой Марией, успел пригнуть голову соседа, но сам при этом был ранен в руку.

Когда машина доехала до Смольного — Ленин возвращался с митинга в Михайловском манеже, где выступал перед красноармейцами, уезжавшими на фронт, — увидели, что кузов был продырявлен пулями. Некоторые из них прошли навылет, пробив переднее стекло.

Факт достаточно известный. Единственное, что не предавалось огласке, — это состав участников акции. Впрочем, ни задержать, ни тем более установить личности стрелявших чекистам не удалось.

Террористы, а их было двенадцать человек, скрылись.

Подробности покушения не раскрывались, может быть, и потому, что в нем участвовали работники петроградской милиции. Сообщать об этом было крайне невыгодно — кто мог поднять руку на вождя?! Правда, часть нападавших в прошлом были царскими офицерами. Но это выяснилось позднее, когда террористы бежали в Новочеркасск — центр будущего белогвардейского движения.

Кое-кому из них удалось выжить в гражданской войне. Оказавшись в эмиграции, они и поведали о подробностях покушения. Организовал его князь Д. И. Шаховской, выделивший на эти цели полмиллиона рублей.

Человек, принявший пулю, предназначавшуюся Ленину, был арестован в Москве в марте 1938 года по подозрению в шпионаже в пользу одного из иностранных государств. Кроме того, при обыске у Фрица Платтена изъяли хранившийся у него в квартире маузер, на который не было разрешения. Это дало повод для предположения, что Платтен намеревался совершить покушения на руководителей ВКП(б) и советского правительства.

Впрочем, судебным следствием было установлено, что шпионской деятельностью он все же не занимался. Тем не менее Платтен был лишен свободы сроком на четыре года без поражения прав — за незаконное хранение оружия. Отбывая наказание, Платтен умер от сердечно-сосудистого заболевания 22 апреля 1942 года. Обратили внимание на дату? По — иронии судьбы, это случилось в день рождения Ленина. В 1956 году Платтена, спасшего большевикам жизнь их вождя ценой собственного ранения, реабилитировали посмертно.

Если случай с обстрелом автомобиля Ленина 1 января 1918 года, хотя и скупо, но все же находил отражение в исторической литературе, то второй, о котором пойдет речь ниже, не афишировался.

Он произошел буквально через две недели после нападения на автомобиль Ленина на Симеоновском мосту. В середине января того же 1918 года В. Д. Бонч-Бруевичу доложили, что к нему на прием просится солдат по фамилии Спиридонов, который хочет сообщить нечто, имеющее государственную важность.

Солдат был тотчас же принят. Представившись георгиевским кавалером, Спиридонов поведал изумленному Бонч-Бруевичу, что ему поручено выследить, а потом захватить или убить Ленина. Обещано вознаграждение в двадцать тысяч золотых рублей.

Бонч-Бруевич позвонил Ворошилову, который в ту пору возглавлял чрезвычайную комиссию по обороне Петрограда. Явившегося с повинной Спиридонова допросили в комиссии и выяснили, что покушение на Ленина готовилось «Союзом георгиевских кавалеров» Петрограда.

Лишенные своих прежних почестей, и особенно привилегий, георгиевские кавалеры решили расквитаться с тем, кто уравнял их с серой солдатской массой, предал забвению боевые заслуги, объявив войну с германцами чуждой интересам русского народа.

В ночь на двадцать второе января чекисты нагрянули на конспиративную квартиру заговорщиков на Захарьевской улице, 14. При обыске были найдены винтовки, револьверы и ручные бомбы. С поличным попались участники готовившегося покушения — бывший адъютант командующего Московским военным округом поручик Г. Ушаков, капитан А. Зинкевич, военврач М. Некрасов и другие.

Арестованных георгиевских кавалеров препроводили в Смольный. Началось следствие. Однако его ходу помешало наступление немцев на Петроград. Этим обстоятельством и воспользовались арестованные. Они обратились с просьбой направить их на фронт в составе формировавшегося бронеотряда. Бонч-Бруевич доложил об их желании Ленину. На записке Бонч-Бруевича Ленин написал: «Дело прекратить. Освободить. Послать на фронт».

Дальнейшая судьба участников готовившегося теракта не известна.

Еще одно покушение на Ленина (если его можно назвать таковым) состоялось в январе 1919 года. Автомобиль, в котором ехал Ленин с сестрой Марией и охранником Чабановым, попал в поле зрения уголовников, которыми руководил бандит Кошельков.

Это было уже после переезда правительства из Петрограда в Москву. Ленин намеревался посетить Крупскую, заболевшую в Сокольниках. Охранник Чабанов крепко держал в руках бидон с молоком — чтобы не расплескалось. Сей продукт был в Москве большим дефицитом.

По дороге в Сокольники неизвестные вооруженные люди дали знак шоферу остановиться. Полагая, что это патруль, законопослушный пассажир велел водителю притормозить. Налетчики приказали ездокам покинуть машину. Удостоверение, протянутое Лениным, было прочитано полуграмотным Кошельковым как «Левин» и еще больше укрепило его в мысли о том, что перед ним преуспевающий предприниматель, разъезжающий в собственном авто.

Бандиты высадили пассажиров и сами сели в машину. Кошельков прихватил с собой и удостоверение Ленина. Охранник не мог оказать сопротивления, поскольку его руки были заняты бидоном с молоком. Налетчики скрылись, оставив сановных ездоков на пустынной улице.

Конфузия была превеликая. Дзержинский лично возглавил операцию по поимке наглеца Кошелькова. Вскоре его выследили, окружив на «хазе». Выкуривали с помощью гранат. Но везучему бандиту удалось скрыться. Поймали его спустя некоторое время, однако живым он не дался. Чекист пристрелил матерого уголовника.

Ленин был чрезвычайно раздосадован этим происшествием. Тем не менее шутил:

— Когда стоит выбор: кошелек или жизнь, и сила на стороне нападающих разбойников, надо быть окончательным идиотом, чтобы выбрать кошелек.

Кстати, вместе с удостоверением председателя Совнаркома Кошельков увез и личный браунинг Ильича.

После этого инцидента охрану Ленина значительно усилили. Девятого апреля 1919 года Оргбюро ЦК направило коменданту Кремля Малькову перечень дополнительных мер охраны Ленина:

"Уважаемый т. Мальков!

Оргбюро постановило:

1. При выездах тов. Ленина из Кремля необходимо сопровождение 2-х автомобилей с охраной из 5 человек. Шофер — партийный, преданный. Рядом — вооруженный конвоир.

2. Охрана квартиры и кабинета — часовыми из коммунистов (не менее 1 года партстаж). У часовых — сигнализация; кнопка на полу (использовать в случае нападения).

3. Вход в квартиру В. И. — по особым билетам, выдаваемым т. Лениным.

4. Перенести канцелярию вниз.

5. Перенести кабинет рядом с квартирой В. И. Ленина (рядом зал заседаний).

6. Провести основательную чистку среди сотрудников Совнаркома".

Ленин никуда не выезжал из Москвы — ни на фронты, ни в губернии, ни в создаваемые республики. Не ездил и за границу. В 1922 году собрался было в Геную вместе с Чичериным на международную конференцию, но ВЧ К предупредила: «… При сем препровождаются сведения, полученные из достоверного источника, о готовящемся покушении на т, т. Ленина и Чичерина со стороны поляков. Поляки готовят покушения на Ленина и Чичерина в случае его поездки на конференцию в Геную. Они заинтересованы, чтобы это случилось не на их территории…»

Ленин в Геную не поехал. Впрочем, может быть, по причине ухудшившегося здоровья.

ЛЕГЕНДА О ЦИАНИСТОМ КАЛИИ

Действительно ли Сталин отравил Ленина?

Слух, родившийся в русских эмигрантских кругах в тридцатые годы, обрел новую жизнь в советской прессе при Горбачеве. Одно издание, выходившее многомиллионным тиражом, утверждало: Сталин для того поместил Ленина в мавзолей, чтобы с помощью этого восточного ритуала предотвратить попытки как современников, так и потомков произвести эксгумацию.

Масла в огонь подлили рассекреченные в конце 1989 года записи М. И. Ульяновой. «Зимой 20-21, 21-22 годов В. И, чувствовал себя плохо, — читали ошеломленные обыватели. — Головные боли, потеря работоспособности сильно беспокоили его. Не знаю точно когда, но как-то в этот период В. И, сказал Сталину, что он, вероятно, кончит параличом, и взял со Сталина слово, что в этом случае тот поможет ему достать и даст ему цианистого калия. Сталин обещал…»

— Разве это не доказательство? — ликовали авторы статей, обвинявших диктатора в жутком злодеянии. — Отравил-таки усатый драконище бедного Владимира Ильича… Нет, шила в мешке все равно не утаишь. Вот она, правда, глаза колет, — через столько лет!

Но архивы большевистской партии поистине неисчерпаемы! Спустя шесть лет после обнародования сенсационных записей ленинской сестры обнаруживается новый документ. Он имеет гриф «строго секретно» и адресован членам Политбюро.

"В субботу 17 марта т. Ульянова (Н. К.) сообщила мне в порядке архиконспиративном просьбу Вл. Ильича Сталину озрм, чтобы я, Сталин, взял на себя обязанность достать и передать Вл. Ильичу порцию цианистого калия. В беседе со мной Н. К, говорила, между прочим, что «Вл. Ильич переживает неимоверные страдания», что «дальше жить так немыслимо», и упорно настаивала «не отказывать Ильичу в его просьбе». Ввиду особой настойчивости Н. К, и ввиду того, что В. Ильич требовал моего согласия (В. И, дважды вызывал к себе Н. К, во время беседы со мной и с волнением требовал согласия Сталина), я не счел возможным ответить отказом, заявив: «Прошу В. Ильича успокоиться и верить, что, когда нужно будет, я без колебаний исполню его требование». В. Ильич действительно успокоился.

Должен, однако, заявить, что у меня не хватит сил выполнить просьбу В. Ильича, и вынужден отказываться от этой миссии, как бы она ни была гуманна и необходима, о чем и довожу до сведения членов П. Бюро ЦК.

21 марта 1923 г. И. Сталин".

Далее изложено отношение членов Политбюро к записке генерального секретаря. Первой идет резолюция Томского. Она самая длинная: «Читал. Полагаю, что „нерешительность“ Сталина — правильна. Следовало бы в строгом составе членов Пол. Бюро обменяться мнениями. Без секретарей (технич.)». Зиновьев и Бухарин написали коротко: «Читал». Молотов, Троцкий и Каменев расписались без каких-либо комментариев.

Однако многие авторы постсоветской «неоленинианы» по-прежнему считают виновным Сталина в отравлении Ленина, отказывая последнему в самой мысли о самоубийстве. Мол, не тот способ ухода из жизни. Решись он в самом деле на этот крайний шаг, использовал бы скорее один из европейских способов. Яд — это больше восточный, понятный грузину вариант. Обнаруженная же в архивах записка в Политбюро — для отвода подозрений в случае кончины Ленина. И вообще, не мог он обсуждать загодя намерение уйти из жизни — да еще со Сталиным!

Между прочим, в записках Марии Ульяновой, рассекреченных в 1989 году, прямо ставится вопрос: почему Ленин обратился с такой необычной просьбой именно к Сталину? Потому, отвечает Мария Ильинична, что брат знал его как человека твердого, стального, чуждого всякой сентиментальности. Больше ему не к кому было обратиться.

Дал или не дал яду? Даже Дмитрию Волкогонову, написавшему более полутора тысяч страниц о Ленине, не все здесь ясно. С одной стороны, вроде бы не давал, а с другой, так хочется, чтобы данное Ленину согласие выглядело не естественным стремлением любого нормального человека успокоить безмерно страдавшего больного, а трудно скрываемым желанием ускорить развязку.

И все же, сколь ни темна легенда о цианистом калии, из всех покушений на Ленина самое знаменитое, конечно, покушение Фанни Каплан. И самое запутанное.

ФАННИ КАПЛАН НЕ РАССТРЕЛЯЛИ!

Эхо роковых выстрелов, прозвучавших 30 августа 1918 года, не утихает до сих пор.

Покушение, приписываемое Фанни Каплан, привлекло мое внимание еще и потому, что оно — единственное, которое достигло своей цели. Ленин был ранен двумя пулями.

Согласно официальной версии, Каплан была задержана на месте преступления, созналась в том, что именно она стреляла в Ленина, и через четыре дня после теракта была расстреляна комендантом Кремля Павлом Мальковым, который, согласно его опубликованным запискам, собственноручно привел приговор в исполнение.

И тут начинается самое невероятное: находятся люди, видевшие «неистовую Фанни» после… ее расстрела, игравшую в мяч во дворе тюрем в Верхнеуральске и Златоусте, вязавшую чулок в камере суздальской темницы, слушавшую репродуктор и читавшую газеты в других, тоже не столь отдаленных местах.

Люди, рассказывавшие мне об этом, ссылались на знакомых охранников, надзирателей, которые когда-то делились с ними важной тайной. По одной версии террористку выпустили в конце мая 1945 года. Это была полуслепая больная женщина. Умерла она якобы в 1947 году, прожив на свободе немногим более года. О том, что она стреляла в Ленина, Каплан узнала только на следствии. В действительности Фанни находилась на противоположном от завода Михельсона конце Москвы. Следователи, мол, и не настаивали на том, что именно она готовила теракт. Просто ее осудили как эсерку, арестованную в числе других по подозрению в покушении.

Автором другой версии является бывший прокурор отдела по надзору за местами заключения Челябинской областной прокуратуры Иосиф Наумов. Его отец, работавший вместе с Орджоникидзе и Пятаковьм, сказал как-то сыну, что по распоряжению Ленина Каплан не расстреляли, а осудили на пожизненное заключение. Став прокурором, Наумов в 1942 году осматривал камеры в Верхнеуральской тюрьме. Сопровождавшие надзиратели сказали, что в одной из лучших камер — 25 кв, м, два больших окна с решетками, деревянный стол и стул — до 1939 года содержалась Фанни Каплан. Отсюда, после того как тюрьму законсервировали, Каплан вывезли в Соликамск. Вместе с ней якобы уехали Радек и Сокольников.

После посещения Верхнеуральской тюрьмы Наумов поинтересовался судьбой Каплан у начальника тюремного отдела областного управления НКВД. Тот долго молчал, а потом сурово спросил у любопытного молодого прокурора:

— А разве вам не известно, что это особая государственная тайна?

Все это, как говорится, из серии «Хотите верьте, хотите нет». Находились очевидцы, якобы встречавшие Фанни Каплан то в Сибири, то на Урале, то в Воркуте, а то и на Соловках. Одни уверяли меня, что видели террористку в роли сотрудницы тюремной канцелярии, другие — в роли библиотекарши. Я согласно кивал головой, записывал полученные сведения в тетрадку, не веря услышанному. Но служебное положение принуждало фиксировать все самые невероятные факты.

Обращение в закрытые тогда архивы потрясло. Мне показали протокол допроса Новикова В. А., заявившего в 1937 году, что он встречал Фанни на прогулке в тюремном дворе в Свердловске в 1932 году. Личность Новикова представляла интерес еще и потому, что он проходил по делу как участник покушения на Ленина в 1918 году. Из показаний Новикова следовало, что он встретил Каплан в июле 1932 года во время прогулки в тюремном дворе. Каплан шла в сопровождении конвоира. Несмотря на то что она сильно изменилась, Новиков сразу ее узнал. Однако переговорить с ней ему не удалось. На допросе Новиков сказал, что ему неизвестно, узнала она его или нет, во всяком случае, вида не подала. Все еще сомневаясь в том, что встретил Фанни Каплан, Новиков решил проверить это.

В свердловской тюрьме содержался некто Кожаринов, которого привлекли к работе в качестве переписчика. Новиков обратился к нему с просьбой посмотреть списки заключенных. Через некоторое время Кожаринов сообщил Новикову: действительно, в списках Свердловской тюрьмы числится направленная из политизолятора в ссылку Каплан Фаня. Но под другой фамилией — Ройд Фаня.

Допрашивавшие В. А. Новикова начальник 4-го отделения 4-го отдела УГБ УНКВД Ленинградской области лейтенант госбезопасности и оперуполномоченный этого же подразделения сержант госбезопасности (подписи неразборчивы) спросили: от кого и что именно слышал он о Каплан в 1937 году?

Новиков назвал еще одного свидетеля, который якобы видел Каплан через… 19 лет после ее расстрела. «15 ноября 1937 года я был переведен из Мурманской тюрьмы в Ленинградскую на Нижегородскую ул., — показывал допрашиваемый. — Находясь там в одной камере с заключенным Матвеевым, у меня с ним возник разговор о моей прошлой эсеровской деятельности и, в частности, о Каплан Фане. Матвеев, отбывавший наказание в сибирских лагерях, сказал мне, что он знает о том, что Каплан Фаня — участница покушения на В. И. Ленина — работает в управлении Сиблага в Новосибирске в качестве вольнонаемного работника».

В декабре 1937 года в Свердловск и Новосибирск поступили запросы из Москвы за подписью заместителя наркома внутренних дел СССР Фриновского с требованием проверить сведения, изложенные Новиковым. В смерть Каплан, похоже, не очень-то верили и на самом верху НКВД. Однако из Свердловска и Новосибирска пришли ответы, не подтверждавшие утверждения бывшего эсера-террориста. Проверку произвели тщательную, изучили все картотеки, материалы конвойного полка. Результат один: «Не установлено ни одного арестованного, сходного с Ройд Фаней».

И тем не менее красивая легенда живет до сих пор. То в одном, то в другом издании появляются сообщения о людях, видевших Каплан через много лет после ее расстрела в Кремле. И вновь говорят о том, что она носила другую фамилию. Сколько же их у нее было?

НАСТОЯЩАЯ ФАМИЛИЯ

Знойным летним днем 1907 года скрупулезный чиновник Киевской губернской тюремной инспекции, изнывая от жары и усердия, сочинял статейный список N 132.

Имя, отчество, фамилия или прозвище и к какой категории ссыльных относится? — Фейга Хаимовна Каплан. Каторжная.

Куда назначается для отбытия наказания? — Согласно отношения Главного Тюремного Управления от 19 июня 1907 г, за N 19641, назначена в ведение Военного Губернатора Забайкальской области для помещения в одной из тюрем Нерчинской каторги.

Следует ли в оковах или без оков? — В ручных и ножных кандалах.

Может ли следовать пешком? — Может.

Требует ли особо бдительного надзора и по каким основаниям? — Склонна к побегу.

Состав семейства ссыльного. — Девица.

Рост. — 2 аршина 3 1/2 вершка.

Глаза. — Продолговатые, с опущенными вниз углами, карие.

Цвет и вид кожи. — Бледный.

Волосы головы. — Темно-русые.

Особые приметы. — Над правой бровью продольный рубец сант. 2 1/2 длины.

Возраст. — По внешнему виду 20 лет.

Племя. — Еврейка.

Из какого звания происходит? — По заявлению Фейги Каплан, она происходит из мещан Речицкого еврейского общества, что по проверке, однако, не подтвердилось.

Какое знает мастерство? — Белошвейка.

Природный язык. — Еврейский.

Говорит ли по-русски? — Говорит.

Каким судом осуждена? — Военно-полевым судом от войск Киевского гарнизона.

К какому наказанию приговорена? — К бессрочной каторге.

Когда приговор обращен к исполнению? — 8 января 1907 года.

В момент составления статейного списка Фейге Каплан исполнилось шестнадцать лет. Девушка примкнула к анархистам и вызвалась осуществить террористический акт в отношении киевского губернатора. Но бомба взорвалась преждевременно, дома, и Фанни получила тяжелую рану. Военно-полевой суд приговорил ее к смертной казни. Высшая мера наказания была заменена по молодости лет пожизненной каторгой.

«По-еврейски мое имя Фейга, — писала она в своих показаниях. — Всегда звалась Фаня Ефимовна».

До 16 лет Фанни жила под фамилией Ройдман, а с 1906 года стала носить фамилию Каплан. Подруги-каторжанки утверждали, что у нее было и другое имя — Дора. Под этим именем ее хорошо знала Мария Спиридонова.

Отбывая «вечную» каторгу в Акатуе и Нерчинске, Каплан-Ройдман ослепла. Сказалось ранение при внезапном взрыве бомбы. Полная потеря зрения наступила 9 января 1909 года. Она и раньше теряла зрение, но на непродолжительное время. А в четвертую годовщину «кровавого воскресенья» перестала видеть окончательно. Прозрение наступило только через три года, но последствия травмы мучили ее всю оставшуюся жизнь.

Обстоятельство немаловажное, особенно в связи с покушением на жизнь Ленина 30 августа 1918 года.

ВРЕМЯ "X"

Возникает вопрос: могла ли полуслепая женщина дважды попасть в вождя, стреляя при этом в темноте? И вообще, когда состоялось покушение?

Определение времени "X" очень важно. К сожалению, в разных источниках оно указывается по-разному. Причем расхождение весьма существенное, достигающее нескольких часов.

Официальное время покушения — 7 часов 30 минут вечера. Оно фигурирует в многотомной «Истории гражданской войны в СССР» и других авторитетных источниках. Это время указано в обращении Моссовета, опубликованном в «Правде». Но в этом же номере газеты в хронике новостей содержится сообщение, что покушение имело место около 9 вечера.

Дальше — больше. Шофер Ленина С. Гиль, который дал показания в день покушения, заявил: «Я приехал с Лениным около 10 часов вечера на завод Михельсона». Это утверждение опубликовано в журнале «Пролетарская революция» (NN 6-7 за 1923 год). Для дотошных читателей назову страницу — 277.

Согласно рассказу Гиля, выступление Ленина на заводе длилось около часа. Стало быть, выстрелы прозвучали не ранее 11 часов вечера. А в это время уже темно. К тому же Каплан задержали с зонтиком, что свидетельствует о пасмурной погоде. Зачем ей было брать с собой зонтик в безоблачную погоду? Да и Владимир Ильич, отправляясь на завод, прихватил с собой пальто. Следовательно, можно говорить о том, что 30 августа сумерки наступили раньше, чем обычно, из-за облаков и накрапывающего дождя.

Сдвиг времени "X" в более светлую часть дня произошел, по-видимому, из-за стараний Бонч-Бруевича. Какую цель он преследовал этим, неизвестно, но его воспоминания, ставшие основой хрестоматийной версии, полны противоречий, неточностей и недомолвок. Бонч, например, уверяет, что узнал о покушении в 6 часов вечера. Он вводит в свое повествование рассказ Гиля, якобы изложенный ему лично, но основные детали этого рассказа входят в противоречие с опубликованной версией ленинского шофера.

Если действительно выстрелы прозвучали около 11 вечера, в темноте, то Каплан, имевшая сильный дефект зрения, вряд ли способна была совершить теракт с той точностью, с какой он был осуществлен.

ЕСЛИ НЕ КАПЛАН, ТО КТО?

Сомнений в том, что теракт совершила Каплан, все больше и больше. Хотя полностью ее участия в покушении на Ленина исключать нельзя. Скорее всего ее использовали для организации слежки и осведомления исполнителя о времени и месте выступления Ленина на митинге. Ведь на следствии она даже не смогла ответить на вопрос о количестве произведенных выстрелов: «Сколько раз выстрелила, не помню». Согласитесь, это более чем странно для опытной профессиональной террористки.

Должен сразу отметить: обстоятельства покушения на Ленина 30 августа 1918 года очень и очень туманны. При более глубоком ознакомлении с допросами Каплан и другими материалами дела возникает множество вопросов. И самый существенный: нет данных, подтверждающих ее умение владеть оружием.

Некоторые мои собеседники считают, что стреляла вовсе не Каплан. Кстати, в первых документах речь идетодвух стрелявших. В воззвании ВЦИК от 30 августа 1918 года говорится: «Всем Советам рабочих, крест., красноарм, депут., всем армиям, всем, всем, всем. Несколько часов тому назад совершено злодейское покушение на тов. Ленина. По выходе с митинга тов. Ленин был ранен. Двое стрелявших задержаны. Их личности выясняются…» Подписано воззвание Свердловым.

Кто же второй? Его фамилия Протопопов. Он сразу же был расстрелян. Раньше, чем Каплан. Не странно ли? Кстати, о Протопопове нет никаких сведений. Был человек — и нет его. Исчез бесследно.

Через 20 лет — в 1938 году — НКВД «раскрыл», что покушение на Ленина вместе с эсерами организовал Бухарин, что Каплан по его заданию стреляла в Ленина отравленными пулями. Как было на самом деле, сегодня вряд ли кто ответит.

Недоуменных вопросов много. Противоречивы, например, показания помощника военного комиссара 5-й Московской пехотной дивизии С. Батулина, задержавшего Каплан. При первом допросе он заявил, что задержал стрелявшую на месте покушения. Впоследствии стал утверждать, что «побежал вслед за побежавшими» и неожиданно увидел Каплан, стоявшую под деревом. Бежала ли она с места покушения — в длинном до пят платье по моде 1918 года, в ботинках с проступившими гвоздями? На первый вопрос Батулина она ответила: «Это сделала не я». И только потом взяла вину на себя.

На допросах в ЧК Каплан твердила: «Из какого револьвера я стреляла, не скажу… Кто мне дал револьвер, не скажу… Когда я приобрела билет Томилино-Москва, я не помню… В Томилино я не была. Откуда у меня деньги, я отвечать не буду…»

Внешняя простота дела и мощный всплеск возмущения среди рабочих предопределили быстрый исход дела Каплан. Главной вещественной уликой стал револьвер, который после коллективного осмотра был признан оружием покушения. Этот револьвер принес один из рабочих, присутствовавший на митинге, прочитав объявление ЧК о розыске оружия, из которого стреляли в Ленина. Ни дактилоскопической, ни баллистической экспертизы не проводилось. Следствию, очень скоротечному, — в ночь на 31 августа арест, а уже 3 сентября расстрел — многое представлялось слишком простым и ясным. В протоколах допросов часто фигурируют такие фразы, как «ктото сказал», «крикнули» и т, д. Однако попыток установить эти лица не было. Опрос присутствовавших на митинге не проводился. Похоже, что следствие вполне устраивало признание Каплан в том, что она действовала одна.

НЕЗАДАЧЛИВАЯ КАСТЕЛЯНША

Кроме Ленина, ранение получила женщина по фамилии Попова. Она работала кастеляншей в Петропавловской больнице. В момент покушения на Владимира Ильича женщина оказалась возле его машины.

Этот факт почти не отражен в литературе. Вокруг него много слухов, недомолвок, предположений. Одна впечатлительная москвичка поведала мне и вовсе невероятную историю. Мол, эта кастелянша, жившая по соседству, была соучастницей покушения на Ленина. Мать моей собеседницы рассказывала когда-то ей по секрету, что вся семья этой кастелянши была арестована ЧК.

Дыма без огня не бывает. Действительно, существуют источники, подтверждавшие ходившие по Москве слухи. Притом не в каких-то там особых архивах, а в открытой печати. Правда, подшивку «Известий ВЦИК» за 1918 год найти не просто. И тем не менее в одном из номеров этой газеты читаем: «В день рокового покушения на тов. Ленина означенная Попова была ранена навылет; пуля, пройдя левую грудь, раздробила левую кость. Две дочери ее и муж были арестованы, но вскоре освобождены».

А вот этот документ — из архива не для широкого доступа. "Шагах в четырех от товарища Ленина на земле лежала женщина на вид лет сорока, что задавала ему вопросы о муке. Она кричала: "Я ранена, я ранена! «, а из толпы кричали: „Она убийца!“ Я бросился к этой женщине вместе с тов. Калабушкиным. Мы подняли ее и отвали в Павловскую больницу». Такие показания дал милиционер А. А. Сухотин, допрошенный в качестве свидетеля в день покушения на Ленина.

О какой муке шла речь? Об обыкновенной, ржаной. Из протокола допроса узнаем, что кастелянша Попова приблизилась к машине Ленина, когда он закончил выступление в гранатном корпусе завода Михельсона и шел по направлению к своему автомобилю. Попова, увидев Ленина, пожаловалась ему на произвол заградотрядов, попрежнему реквизировавших хлеб, который горожане везли от родственников в деревнях.

— Есть декрет, чтобы не отбирали, а они отбирают, — поддержала Попову другая женщина.

Ленин признал, что заградотряды иногда поступают неправильно. Но это временное явление, успокоил он женщину. Снабжение Москвы хлебом скоро улучшится.

На разговор с женщинами ушло не более одной-двух минут. Но их хватило, чтобы террорист смог выхватить оружие и прицелиться. Чекисты, расследовавшие это дело, поначалу не отвергали возможности о причастности Поповой к покушению. А вдруг ей ставилась задача задержать Ленина у машины под любым предлогом, чтобы исполнитель теракта смог приготовиться для стрельбы?

Незадачливую кастеляншу допрашивал В. Кингисепп — следователь по особо важным делам Верховного трибунала РСФСР и ВЧК.

— Расскажите, как вы попали на митинг?

— В пятницу я вышла из дому в шестом часу вечера с Семичевым и его племянником Володей, — словоохотливо начала объяснять подозреваемая.

— Фамилия Володи? — потребовал невозмутимый эстонец.

— Не знаю. Он приехал из деревни, я первый раз его видела. Рассталась я с ними у Петропавловского переулка на Полянке. Оттуда направилась к Клавдии Сергеевне Московкиной, хотела попросить ее сшить мне рубашку и пригласить к себе ночевать, так как я была одна, дочери уехали за хлебом в деревню…

Кингисепп не прерывал тараторившую с испугу кастеляншу. Для него была важна каждая деталь. Маскируется под обывательницу или таковой является на самом деле?

— Московкина согласилась, мы пошли ко мне. По пути зашли на митинг, подоспели под самый конец речи Ленина. Когда митинг закончился, я вместе с Московкиной пошла к двери и оказалась возле самого Ленина. Я его спросила: «Вы разрешили провозить муку, а муку отбирают!» Ленин сказал: «По новому декрету нельзя отбирать…» Раздался выстрел, и я упала…

Кингисепп устремил свой цепкий взгляд в глаза подследственной:

— Когда раздался выстрел, вы по какую сторону от Ленина шли, справа или слева?

— Справа и немного сзади…

Второго сентября Кингисепп вынес такое заключение: «Пособничество со стороны Поповой покушению ничем не подтверждено. Установлено, что она шла по правую руку от В. И. Ленина, отставая на несколько шагов от него и, во всяком случае, не загораживая ему дорогу к автомобилю. Нет никаких данных, что Попова вообще задержала В. И. Ленина и этим помогла Каплан…»

Следователь ВЧК Кингисепп внес предложение: признать гражданку Попову пострадавшим лицом при покушении на Ленина. Более того, он рекомендовал ее в лечебницу за счет государства и просил Совнарком выдать ей единовременное пособие.

Сердобольный следователь ВЧК был расстрелян в 1922 году по решению Эстонской буржуазной республики. Что касается его подследственной, то следов М. Г. Поповой, отпущенной с Лубянки 2 сентября 1918 года, обнаружить не удалось. Скорее всего, к ней был утрачен какой-либо интерес.

ЛОККАРТ? КОНОПЛЕВА? ЛЕНИН?

Уночь на 1 сентября 1918 года в Москве был арестован британский консул Брюс Локкарт. Чекистам очень хотелось, чтобы в роли сообщника Каплан выступил этот человек. В шесть часов утра к нему в камеру втолкнули Фанни. Увы, она его дотоле никогда не видела.

Спустя много лет Локкарт в мемуарах опишет женщину, обвинявшуюся в подготовке и осуществлении теракта против Ленина. Британскому супершпиону бросилась в глаза неестественность поведения арестованной. Ему даже показалось, что у нее явные отклонения от нормальной психики.

Обвинение Локкарта в подготовке покушения на Ленина отпало и больше никогда не поднималось.

В качестве вероятной кандидатуры исполнителя теракта называют Коноплеву. Если С. Гиль видел женскую руку с браунингом, то, за исключением Каплан, это могла быть рука только одной женщины — Коноплевой Лидии Васильевны. Именно она создала вместе с Семеновым боевой отряд с целью организации убийства Ленина. Натура решительная и независимая, она взяла на себя роль исполнителя теракта, считают некоторые исследователи.

До 1917 года Коноплева примыкала к анархистам. В 1918 году вступила в боевую организацию правых эсеров под руководством Г. И. Семенова. После покушения на Ленина в 1918 году Коноплева была арестована ЧК. В тюрьме стала агентом чекистов. В 1921 году вступила в партию большевиков. Кстати, рекомендацию ей дал Бухарин. В 1922 году выступила свидетелем по делу правых эсеров, раскрыв на судебном процессе многие тайные дела своих бывших товарищей. Именно с ее легкой руки получила документальное подтверждение версия о причастности правых эсеров к покушению на Ленина.

Коноплеву арестовали в апреле 1937 года и расстреляли в июле того же года. Реабилитировали в 1960 году.

В феврале 1918 года она приобрела браунинг и училась стрелять из него. За две недели до выстрелов в Ленина обсуждала технику покушения на вождя. Речь шла о применении браунинга.

Есть сведения, что именно Коноплева вынашивала планы убийства председателя Петроградской ЧК Урицкого. Рассказывают, что она специально сломала зуб, чтобы иметь повод посещать стоматолога, кабинет которого находился в доме напротив ЧК.

Коноплева была умна, изобретательна, скрытна и жестока. Не исключено, что ее использовали для далеко идущих целей.

Анализируя обстоятельства, связанные с покушением на Ленина на заводе Михельсона, многие исследователи задаются вопросом: где была и куда смотрела в тот день охрана главы советского государства?

Гиль рассказывал: «Охраны ни с нами в автомобиле, ни во дворе не было никакой, и Владимира Ильича никто не встретил: ни завком, ни кто другой…» Очень странно, особенно если учесть, что в тот день, 30 августа, в Петрограде был убит председатель ЧК Урицкий, и Ленин, выезжая на завод Михельсона, знал об этом убийстве. Более того, он даже написал записку Дзержинскому о проведении ночных арестов. И что же, никто не подумал об усилении охраны главы государства? Почему не оказалось телохранителей в тот день на заводе Михельсона?

Григорий Нилов, книга которого «Грамматика ленинизма» вышла в Лондоне, приходит, например, к заключению, что убийство Урицкого и покушение на жизнь Ленина, произошедшие в один день и положившие начало красному террору, на самом деле были организованы… самой ВЧК. Более того, оба происшествия были санкционированы самим Владимиром Ильичом.

Исследователь предполагает, что Ленин дал согласие лишь имитировать покушение на себя, чтобы синхронность выстрелов в Москве и Петрограде усилила впечатление начавшейся вражеской атаки. Иначе, восклицает историк, чем объяснить тот факт, что, оправившись от ранения, он согласился с более чем странными результатами расследования, не назначил нового следствия, не выявил истинных организаторов покушения и не покарал их? Ведь мягкотелостью по отношению к своим врагам Ленин, как показывают документы, не отличался.

Впрочем, Нилов не исключает и другую версию — покушение организовывалось без ведома Ленина. Но — ВЧК. С участием его ближайшего окружения. Заговорщиков устраивало легкое ранение вождя. Он был нужен своим соратникам живым. Но — отступающим, зависимым от них, послушным, сознающим свою уязвимость. И — постепенно оттесняющим с их пути Троцкого.

ИСПОЛНИТЕЛЬНИЦА ИЛИ НАВОДЧИЦА?

Знакомство с протоколами допросов Фанни Каплан убеждает, что она не назвала ни одного имени. Без ответа остались вопросы лучших следователей ВЧК о том, кто вложил в ее руки револьвер, кто помогал в осуществлении чудовищного замысла.

Более-менее цельная картина начала складываться только в 1922 году, на процессе партии правых эсеров. Тогда и всплыли мотивы и обстоятельства покушения на Ленина.

Сенсационные разоблачения сделали Коноплева и Семенов, ставшие к тому времени сотрудниками ГПУ и членами Российской коммунистической партии. О Коноплевой мы уже говорили. К сказанному добавим лишь, что вступившую в отряд эсеровских боевиков Фанни Каплан именно Коноплева взяла под свою опеку, обучая ее методам слежки, и даже жила с ней на одной квартире.

А теперь о Семенове. Подлинная биография этого человека еще не написана и вряд ли когда-нибудь будет написана. Достоверно известно лишь, что он был делегатом II съезда Советов, членом Военной комиссии при Центральном Совете партии эсеров, начальником ее центрального боевого отряда, организатором и руководителем покушений на Володарского, Урицкого, Ленина, Троцкого, Колчака и Деникина.

Не надо удивляться столь разным объектам терактов. Семенов был склонен к авантюризму и отличался непомерным честолюбием. Чем громче имя устраняемого, тем больше славы — такого принципа он придерживался.

Свой летучий боевой отряд Семенов создал в Петрограде в начале 1918 года. Подругой и напарницей у него была уже знакомая нам Лидия Коноплева. В отряд входило немало опытных эсеровских боевиков, среди которых скандальную известность приобрел Сергеев, убивший в Петрограде видного большевика Моисея Володарского. Однако от этого теракта партия эсеров отмежевалась: устранение Володарского не было санкционировано ее ЦК. Группа Семенова действовала на свой страх и риск, вынашивая планы покушения на Ленина еще до переезда советского правительства в Москву.

Вслед за Лениным в первопрестольную перебрался и Семенов со своим отрядом. Началась охота на Троцкого и Ленина. Прекрасную возможность для покушения давали так называемые «красные» пятницы — еженедельные дни, когда все видные большевики ездили на митинги в трудовые коллективы заводов и фабрик. Москва была разделена на квадраты, по которым сновали наводчики и наводчицы Семенова, вызнавая, когда ожидается прибытие высокопоставленных ораторов. Информация тут же доводилась до сведения исполнителей, дежуривших невдалеке.

Фанни Каплан, по версии Семенова и его боевой подруги Коноплевой, отводилась роль исполнительницы. Однако новейшие исследователи сильно сомневаются в этом, отводя ей лишь задачу установления места и времени выступления вождя, а также осведомления исполнителя из отряда.

"Поведение Фанни Каплан выстраивается теперь в логическую цепь последовательных действий, — пишет сторонник этой версии Борис Орлов в третьем номере журнала «Источник» за 1993 год. — Митинг на заводе Михельсона начался поздно. «Приехала я на митинг часов в восемь», — сообщила Каплан на следствии. Ленин еще не приехал, и надо было выяснить, будет он выступать или нет. За этим занятием ее, по-видимому, и заметил на открытия митинга председатель завкома Иванов. (Он давал показание 2 сентября, в отсутствие Каплан, и назвал ее, по готовой версии, «той женщиной, которая потом стреляла в тов. Ленина»).

Каплан стояла у стола, где продается литература, и рассматривала книги.

«Я лично не видел, чтобы она с кем-либо говорила или чтобы к ней кто-либо подходил», — заключает Иванов.

К Фанни Каплан действительно никто не подходил. Получив необходимые сведения, она сама ушла до начала митинга и передала сообщение о приезде Ленина на завод районному исполнителю, дежурившему в условленном месте на Серпуховской улице. Сама же осталась ждать результата покушения там, где ее потом и обнаружил комиссар Батулин".

По мнению этого неординарного исследователя, если учесть свидетельство ленинского шофера Гиля, что он видел женскую руку с браунингом, то, исключая Каплан, женщиной с браунингом могла быть, скорее всего, Лидия Коноплева. Других женщин в числе исполнителей покушения в отряде Семенова не было.

Однако я недорассказал об этом загадочном человеке — Семенове. Он был арестован ЧК в октябре 1918 года. Список предъявленных ему обвинений тянул на расстрел. Но через год пребывания в тюрьме он выходит оттуда, будучи… членом Российской коммунистической партии. Членом компартии становится и его боевая подруга Коноплева.

Далее начинается нечто фантасмагорическое. В 1920 году Семенова забрасывают в Польшу. Вскоре польские власти арестовывают его в числе других русских по подозрению в шпионаже в пользу Москвы. Всем им объявляют высшую меру. Всем, кроме Семенова. Он выходит на свободу и попадает к Савинкову. Войдя к нему в доверие, возвращается в Москву, приходит на Лубянку и докладывает: прибыл по указанию Савинкова для организации покушения на Ленина. И предъявляет явки, имена, инструкции.

В 1922 году Семенов публикует разоблачительную брошюру об эсеровских боевиках, а его подруга Коноплева — серию статей в газетах о терактах, организованных эсерами. Публикации становятся основанием для возбуждения ГПУ уголовного дела против всей партии эсеров. Верховный ревтрибунал республики начинает против эсеров судебный процесс. На скамье подсудимых — виднейшие деятели этой партии.

Казненная четыре года назад Фанни Каплан была удобной мишенью для того, чтобы повесить на нее многие действия как самого Семенова, так и Коноплевой. Семенов предстал в суде в качестве обвиняемого, Коноплева — в качестве свидетеля.

Как явствует из стенограммы заседания Верховного революционного трибунала ВЦИК РСФСР, жаркие дебаты разгорелись вокруг сроков вступления Фанни Каплан в боевой отряд Семенова. Семенову хотелось представить, что Каплан была руководительницей самостоятельной террористической организации и ставила перед собой цельпокушение на Ленина. Каплан вошла в отряд Семенова якобы в конце мая 1918 года, и у нее было четыре человека. Семенов изо всех сил убеждал, что Каплан была не новичком, а способной и опытной террористкой.

Однако показания Семенова были опровергнуты свидетельствами Коноплевой, заявившей, что Каплан вошла в их отряд в августе. После долгих препирательств ее вступление было отнесено на конец июля.

Часто противоречил сам себе и Семенов. Например, он вдруг заговорил о том, что представление о терроре у Каплан и ее группы было «совершенно дикое». «Они… считали возможным отравить Ленина, вложив что-нибудь соответствующее в кушанье, или подослать к нему врача, который привьет ему опасную болезнь». Как будто глава государства мог запросто отобедать в любой закусочной на углу или прийти на прием к городскому доктору. И совсем уж нелепым выглядело свидетельство двадцатилетней Маруси, девушки с панели, не помнящей своей фамилии, якобы входившей в группу Каплан: эта Маруся простодушно сообщила — да, они вынашивали замысел теракта в отношении Ленина. На вопрос, каким образом, ответила: хотели стукнуть кирпичом из-за угла.

И тем не менее Коноплева разоблачала Каплан.

— По протоколам допросов в ВЧК на Лубянке мы знаем, что Каплан нервничала. Вела себя агрессивно. Впала в истерику. Отказывалась давать правдивые показания о том, кто ей дал оружие, кто поручил убить Ленина. Каплан можно понять. Она своим молчанием, своей истерикой, слезами затягивала следствие. Спасала центральный боевой отряд. Уводила партию эсеров из-под ударов красного террора…

О неестественности поведения Каплан после задержания свидетельствуют многие — от британского консула Брюса Локкарта до производившего ночные допросы заместителя председателя ВЧК и председателя Ревтрибунала Яна Петерса. Что это было: искусная симуляция, призванная, по мнению Коноплевой, затянуть следствие и увести эсеров из-под удара, или душевное расстройство, о котором есть глухие упоминания современников?

Локкарт, в камеру которого ввели Каплан в шесть часов утра 1 сентября, описывает ее так: «Ее спокойствие было неестественным. Она подошла к окну и, склонив подбородок на руку, смотрела сквозь окно на рассвет. Так она оставалась неподвижной, безмолвной, покорившейся, по-видимому, своей судьбе до тех пор, пока не вошли часовые и не увели ее прочь».

Петере: «В конце концов она заплакала, и я до сих пор не могу понять, что означали эти слезы: или она действительно поняла, что совершила самое тяжкое преступление против революции, или это были утомленные нервы. Дальше Каплан ничего не говорила…» Все дни в неволе, вплоть до момента казни, она находилась в состоянии полной прострации.

На суде Донской, один из лидеров эсеровской партии, сказал:

— Я передавал всем партийным товарищам, что Каплан вышла из партии и сделала покушение на Ленина на свой страх и риск, как личный индивидуальный акт.

На что Покровский, известный советский историк, выступавший на процессе в качестве государственного обвинителя, обронил:

— Все честь честью. Отправляясь к французским министрам, надевают фрак. Отправляясь убивать Ленина, выходят из партии.

И тут в логике Покровскому не откажешь.

Хотя на допросах Каплан заявила, что считает себя социалисткой, но ни к какой партии не принадлежит. То есть имеются в виду ее взгляды, а не формальное вступление в партию эсеров. Ее официальная партийная принадлежность до сих пор остается спорной.

«Но ведь призналась, что стреляла в Ленина!» — воскликнет читатель. В те времена экзальтированные особы часто тяжкие преступления брали на себя. Обывателю, сытому и самовлюбленному, трудно понять этих людей.

ЗАГАДКИ ОСТАЮТСЯ

Свердлову приписывают фразу: «Хоронить Каплан не будем. Останки уничтожить без следа».

В первом издании «Записок коменданта Кремля» Павел Мальков приводит подробности того, как обсуждался вопрос, где лучше убить Каплан. В последующих изданиях некоторые детали убраны, сглажены. И все равно подтверждается факт расстрела Фанни Каплан в Кремле под звуки работавшего мотора автомобиля.

Появились утверждения, что тело террористки было облито бензином и сожжено в железной бочке в Александровском саду.

А как же насчет имеющей хождение молвы о помиловании Лениным Каплан и о ее жизни до глубокой старости?

Иные исследователи считают, что эпизод с расстрелом Каплан понадобился из каких-то неведомых нам политических соображений. Мальков был полуграмотным матросом, он мог подписать что угодно, не вникая в суть изложенного за его подписью на бумаге. Были даже туманные намеки на обстоятельства международного плана, поскольку семья Фанни в 1911 году уехала в Америку… У ее отца, еврейского учителя, было четыре сына и, кроме Фанни, еще три дочери. Некоторые добились весьма заметного положения в политических и влиятельных финансовых кругах Запада.

Что касается версии о том, что Фанни осталась жива благодаря заступничеству Ленина, то эта молва, имевшая широкое распространение в довоенное время, неоднократно проверялась, о чем имеются сохранившиеся в архивах документы. Однако ни одной заключенной или вольнонаемной с фамилией, сходной с Ройд Фаней, установить не удалось. Во всяком случае, так утверждалось в материалах проверок, проводимых по указаниям высокопоставленных лиц.

Но вот новость, на этот раз относящаяся к нашему времени. Генеральная прокуратура Российской Федерации постановила возбудить производство по вновь открывшимся обстоятельствам дела Ф. Е. Каплан (Ройдман). Из материалов уголовного дела N Н-200 по обвинению Каплан нынешняя прокуратура усмотрела, что следствие в 1918 году проведено поверхностно, не назначались судебно-медицинская и баллистическая экспертизы, не допрошены свидетели и потерпевшие, не произведены другие следственные действия, необходимые для полного, всестороннего и объективного расследования обстоятельств совершенного преступления.

ИНЦИДЕНТЫ В МАВЗОЛЕЕ

Много легенд ходит о попытках терактов в отношении Ленина непосредственно в его усыпальнице. Говорят о выстрелах, взрывах в саркофаге с телом вождя. Были ли они в действительности?

Первое такое происшествие зафиксировано в 1934 году. В личном архиве Сталина обнаружена докладная записка начальника оперативного отдела ОГПУ Паукера на имя Поскребышева — секретаря Сталина. Она помогла пролить свет на инцидент, случившийся в Мавзолее девятнадцатого марта.

В тот день неизвестный гражданин, двигавшийся среди других посетителей, поравнявшись с саркофагом, предпринял попытку выстрелить в забальзамированное тело Ленина. Подозрительное поведение террориста своевременно было замечено бдительными часовыми и проявившей смелость публикой. Выстрелить в тело вождя злоумышленнику не дали.

Поняв, что замысел не удался, неизвестный выстрелил в себя. Смерть наступила мгновенно.

Погибшего тщательно обыскали. При нем обнаружили документы, которые помогли установить его личность. Это был Никитин Митрофан Михайлович, 1888 года рождения. Следовательно, в момент покушения на тело Ленина злоумышленнику было сорок шесть лет. Родился он в одной из деревень Брянского района Западной области. Перед совершением теракта проживал в Куркинском районе Московской области и, как сказано в записке Паукера, «состоял на службе в совхозе „Прогресс“ ответственным агентом».

Среди изъятых у погибшего документов имелись «письма контрреволюционного содержания». Это были записки Никитина и одно письмо на имя секретаря Пролетарского райкома партии Кулькова. Их копии были приложены к сообщению ОГПУ на имя Поскребышева.

Паукер докладывал секретарю Сталина, что следствие по этому делу продолжается. Наверное, ОГПУ действительно было поднято на ноги, однако в архивах ФСБ и МВД никаких следственных документов обнаружить не удалось.

На докладной записке Паукера имеется помета: «Мой архив. И. Ст.»

Из приложенных к документу копий писем Никитина, сумбурных и кричащих, можно вынести представление о его душевном состоянии. Террорист нарисовал мрачную картину окружавшей его действительности. По его мнению, страна катилась в бездну. И виновным в крахе всего уклада народной жизни стрелявший видел Ленина. Не сумев осуществить свой замысел, Никитин предпочел покончить жизнь самоубийством. Данных о его психическом здоровье нет.

Второй случай покушения на саркофаг был зафиксирован в 1959 году. Двадцатого марта один из посетителей Мавзолея саданул по стеклу усыпальницы молотком. Оно треснуло. Злоумышленника задержали. Ни его имя, ни дальнейшая судьба не известны. Возможно, встретил свой последний час в психушке в качестве безымянного пациента.

Третий зафиксированный в документах случай относится к 1960 году. Как докладывал в ЦК КПСС министр здравоохранения СССР С. Курашов, четырнадцатого июля в четырнадцать часов тридцать минут один из посетителей Мавзолея вскочил на барьер около саркофага с телом Ленина и ударом ноги разбил стекло усыпальницы. Мелкие осколки посыпались на лицо и кисти рук вождя. Обломков стекла было так много, что пришлось вызывать ученых, систематически наблюдавших за телом Ленина. Они произвели тщательный осмотр открытых для обозрения частей тела и удалили видимые обломки стекла.

Повреждения были значительные. Над правой бровью образовался разрыв кожи длиной один сантиметр и глубиной около трех миллиметров. Из этого разреза удалили два осколка стекла. Разрыв кожи устранили по методу, разработанному в лаборатории при Мавзолее. При более тщательном осмотре обнаружили несколько небольших поверхностных повреждений кожи менее существенного характера, не мешавших обозрению тела.

Ученые со своей задачей справились довольно быстро. Тело было подготовлено к обозрению, и посетителей можно было снова допускать по установленному расписанию. Однако Мавзолей еще некоторое время — с 1 августа по 15 октября — был закрыт для посещения. Стекло саркофага решили сделать из особо прочного пуленепробиваемого материала и провести дополнительное бальзамирование тела.

Личность покушавшегося на саркофаг тоже была установлена. Им оказался некий К. Н. Минибаев. В отличие от Никитина, об этом злоумышленнике не удалось обнаружить никаких исходных данных. Только фамилия и инициалы.

Самый драматичный случай произошел первого сентября 1973 года. На место происшествия срочно прибыли председатель КГБ СССР Ю. В. Андропов и его первый заместитель Г. К. Цинев. Их уже ожидал трясущийся комендант Кремля генерал С. С. Шорников. Он рассказал, что неизвестный злоумышленник сумел скрытно разместить под одеждой изготовленное заранее взрывное устройство и беспрепятственно пройти в траурный зал. В тот первый осенний день начались занятия в школах, и к Мавзолею нескончаемым потоком шли шеренги детей. Наверное, это в какой-то мере усыпило бдительность службы охраны. Террориста приняли за школьного учителя, на что он, по всей вероятности, и рассчитывал.

Поравнявшись с саркофагом, злоумышленник незаметно соединил контакты проводов взрывного устройства. В Мавзолее прогремел страшный взрыв. Основная сила взрывной волны пришлась на саркофаг, но он, благодаря принятым ранее защитным и профилактическим мерам, остался неповрежденным.

Последствия взрыва были ужасны. Погибла супружеская пара из Астрахани, которая следовала за террористом. Тяжелые ранения получили четверо школьников. Воиновкремлевцев, охранявших саркофаг с телом Ленина, разбросало по всему траурному залу.

А что с самим террористом? От него осталась лишь одна рука да часть головы. С большим трудом удалось собрать обрывки документов на имя гражданина С., отбывшего в тюрьме десять лет. Возникла версия о маньяке, который решил увековечить свое имя взрывом в Мавзолее. Однако до сих пор не ясно, принадлежали ли найденные документы террористу или они были взяты им с собой для того, чтобы направить следствие по ложному следу. Вряд ли бы фанат положил в карман свои собственные документы, идя на такое дело. Впрочем, он жаждал славы, чтобы его имя осталось в истории наравне с именем Ленина.

Служба безопасности Мавзолея и по сей день продолжает задерживать лиц, пытающихся пройти в него с оружием или с тяжелыми предметами. Попытки уничтожения тела Ленина и взрыва саркофага не прекратились после отмены торжественного церемониала на Красной площади.

Приложение N 1: ИЗ ЗАКРЫТЫХ ИСТОЧНИКОВ

Из уголовного дела N Н-200

(«Н-200» — фонд нереабилитированных лиц)

Из показаний С. К. Гиля

(Живет в Кремле. Шофер В. И. Ленина. Сочувствует коммунистам.)

После окончания речи В. И. Ленина, которая длилась около часа, из помещения, где был митинг, бросилась к автомобилю толпа человек в пятьдесят и окружила его.

Вслед за толпой вышел Ильич, окруженный женщинами и мужчинами, и жестикулировал рукой… Когда Ленин был уже на расстоянии трех шагов от автомобиля, я увидел сбоку, с левой стороны от него, в расстоянии не более трех шагов, протянувшуюся из-за нескольких человек женскую руку с браунингом, и были произведены три выстрела, после которых я бросился в ту сторону, откуда стреляли. Стрелявшая женщина бросила мне под ноги револьвер и скрылась в толпе…

… Поправлюсь: после первого выстрела я заметил женскую руку с браунингом.

30 августа 1918г.

Из показаний С. Н. Батулина

(Помощник военного комиссара 5-й Московской советской пехотной дивизии)

… Подойдя к автомобилю, на котором должен был уехать тов. Ленин, я услышал три резких сухих звука, которые я принял не за револьверные выстрелы, а за обыкновенные моторные звуки. Вслед за этими звуками я увидел толпу народа, до этого спокойно стоявшую у автомобиля, разбегавшуюся в разные стороны, и увидел позади кареты автомобиля тов. Ленина, неподвижно лежавшего лицом к земле. Я понял, что на жизнь тов. Ленина было произведено покушение. Человека, стрелявшего в тов. Ленина, я не видел. Я не растерялся и закричал: «Держите убийцу тов. Ленина!» И с этими криками выбежал на Серпуховку, по которой одиночным порядком и группами бежали в различном направлении перепуганные выстрелами и общей сумятицей люди.

… Позади себя, около дерева, я увидел с портфелем и зонтиком в руках женщину, которая своим странным видом остановила мое внимание. Она имела вид человека, спасающегося от преследования, запуганного и затравленного. Я спросил эту женщину, зачем она сюда попала. На эти слова она ответила: «А зачем вам это нужно?» Тогда я, обыскав ее карманы и взяв ее портфель и зонтик, предложил ей пойти за мной. В дороге ее спросил, чуя в ней лицо, покушавшееся на тов. Ленина: "Зачем вы стреляли в тов. Ленина? ", на это она ответила: "А зачем вам это нужно знать? ", что меня окончательно убедило в покушении этой женщины на тов. Ленина. В это время ко мне подошли еще человека два-три, которые помогли мне сопроводить ее. На Серпуховке кто-то из толпы в этой женщине узнал человека, стрелявшего в тов. Ленина. После этого я еще раз спросил: «Вы стреляли в тов. Ленина?» На это она утвердительно ответила, отказавшись указать партию, по поручению которой она стреляла…

В военном комиссариате Замоскворецкого района эта задержанная мною женщина на допросе назвала себя Каплан и призналась в покушении на жизнь тов. Ленина.

30 августа 1918г. Из показаний 3. Удотовой Чекистка, принимала участие в обыске Ф. Каплан.)

Мы Каплан раздели донага и просмотрели все вещи до мельчайших подробностей. Так, рубцы, швы просматривались нами на свет, каждая складка была разглажена. Были тщательно просмотрены ботинки, вынуты оттуда и подкладки, вывернуты. Каждая вещь просматривалась по два и нескольку раз. Волосы были расчесаны и выглажены. Но при всей тщательности обнаружено что-либо не было. Раздевалась она частично сама, частично с нашей помощью.

Из показаний Ф. Каплан

(Допрашивали нарком юстиции Д. Курский, член коллегии наркомата юстиции М. Козловский, секретарь ВЦИК В. Аванесов, зам, председателя ВЧКЯ. Петере, зав, отделом ВЧКН. Скрыпник.)

Курский. Где вы взяли оружие?

Каплан. Не имеет значения.

Курский. Вам его кто-нибудь передал?

Каплан. Не скажу.

Курский. С кем вы связаны? С какой организацией или группой?

Каплан. (Молчит).

Курский. Повторяю, с кем вы связаны?

Каплан. Отвечать не желаю.

Курский. Связан ли ваш социализм со Скоропадским?

Каплан. Отвечать не намерена.

Курский. Слыхали ли вы про организацию террористов, связанную с Савинковым?

Каплан. Говорить на эту тему не желаю.

Курский. Почему вы стреляли в Ленина?

Каплан. Стреляла по убеждению.

Курский. Сколько раз вы стреляли в Ленина?

Каплан. Не помню.

Курский. Из какого револьвера стреляли?

Каплан. Не скажу. Не хотела бы говорить подробности.

Курский. Были ли вы знакомы с женщинами, разговаривавшими с Лениным у автомобиля?

Каплан. Никогда их раньше не видела и не встречала. Женщина, которая оказалась раненой при этом событии, мне абсолютно не знакома.

Петере. Просили вы Биценко провести вас к Ленину в Кремль?

Каплан. В Кремле я была один раз. Биценко никогда не просила, чтобы попасть к Ленину.

Курский. Откуда у вас деньги?

Каплан. Отвечать не буду.

Курский. У вас в сумочке обнаружен железнодорожный билет до станции Томилино. Это ваш билет?

Каплан. В Томилино я не была.

Петере. Где вас застала Октябрьская революция?

Каплан. Октябрьская революция застала в Харькове, в больнице. Этой революцией я осталась недовольна. Встретила ее отрицательно. Большевики — заговорщики. Захватили власть без согласия народа. Я стояла за Учредительное собрание и сейчас стою за него.

Петере. Где вы учились? Где работали?

Каплан. Воспитание получила домашнее. Занималась в Симферополе. Заведовала курсами по подготовке работников в волостные земства. Жалованье получала (на всем готовом) 150 рублей в месяц.

Петере. Стреляли в Ленина вы? Подтверждаете?

Каплан. Стреляла в Ленина я. Решилась на этот шаг в феврале. Эта мысль назрела в Симферополе. С тех пор готовилась к этому шагу.

Петере. Жили ли вы до революции в Петрограде и Москве?

Каплан. Ни в Петрограде, ни в Москве не жила.

Скрыпник. Назовите полностью свое имя, отчество и фамилию.

Каплан. Меня зовут Фанни Ефимовна Каплан. По-еврейски мое имя Фейга.

31 августа 1918г.

Протокол осмотра места покушения на убийство т. Ленина на заводе Михельсона 30-го августа 1918 г.

2-го сентября 1918 г, мы, нижеподписавшиеся Яков Михайлович Юровский и Виктор Эдуардович Кингисепп, в присутствии председателя заводского комитета зав. Михельсон т. Иванова Николая Яковлевича и шофера т. Степана Казимировича Гиля, совершили осмотр места покушения на председателя Совнаркома т. Ульянова-Ленина.

Выход из помещения, где происходят митинги, один. От порога этой двустворчатой двери до стоянки автомобиля 9 (девять) сажен. От ворот, ведущих на улицу, до места, где стоял автомобиль, 8 саж. 2 фута (до передних), 10 саж. 2 фута (до задних) колес автомобиля.

Стрелявшая Фанни Каплан стояла у передних крыльев автомобиля со стороны хода в помещение для митингов.

Тов. В. И. Ленин был ранен в тот момент, когда он был приблизительно на расстоянии одного аршина от автомобиля, немного вправо от дверцы автомобиля.

Место стоянки автомобиля, пункты, где стояла Каплан, тов. Ленин и М. Г. Попова, изображены на фотографическом снимке.

Недалеко от автомобиля нами найдено при осмотре четыре расстрелянных гильзы, приобщены к делу в качестве вещественных доказательств. Места их нахождения помечены на фотографических снимках (4,5,6,7). Находка этих гильз несколько впереди стрелявшей объясняется тем, что таковые отскакивали от густо стоявших кругом людей, попадали ненормально несколько вперед.

К настоящему протоколу осмотра приобщаются: план строения Московского снарядного и машиностроительного завода А. М. Михельсона, 4 фотографических снимка, изображающих три момента покушения, и само здание, в котором происходил митинг.

В. Кингисепп

Я. Юровский

Невероятно, но эти фотоснимки сохранились! На них изображены эпизоды следственного эксперимента, проведенного следователями ВЧК в тот же день, 2 сентября 1918 года. В роли «Ленина» — председатель завкома Н. Я. Иванов, в роли «кастелянши Поповой» — работник завкома Сидоров, в роли «Каплан» — следователь Кингисепп.

Эпизод первый: момент, предшествовавший выстрелу. "Ленин — Иванов подходит к автомобилю, "кастелянша Попова — Сидоров в беседе с «Лениным» следует за ним, "Каплан — Кингисепп в ожидании «Ленина», шофер Гиль на своем месте.

На втором снимке: «Каплан» стреляет. На третьем: «совершенное покушение». «Ленин» лежит, «кастелянша Попова» бежит, «Каплан» направляется к воротам.

Приложение N 2: ИЗ ОТКРЫТЫХ ИСТОЧНИКОВ

Из газеты «Известия ВЦИК»

От ВЧК. Чрезвычайной Комиссией не обнаружен револьвер, из коего были произведены выстрелы в тов. Ленина. Комиссия просит лиц, коим известно что-либо о нахождении револьвера, немедленно сообщить о том Комиссии…

1 сентября 1918г.

Из газеты «Известия ВЦИК»

Вчера по постановлению ВЧК расстреляна стрелявшая в товарища Ленина правая эсерка Фанни Ройд (она же Каплан).

4 сентября 1918г.

ПОКУШЕНИЕ НА ЛЕНИНА БЫЛО ИНСЦЕНИРОВКОЙ

Из версии Олега Васильева, опубликованной в «Независимой газете» 29 августа 1992 года

Сейчас трудно восстановить картину покушения. Даже в день происшествия В. Д. Бонч-Бруевич заявил, что «тов. Гиль был почти единственным свидетелем, несмотря на огромную толпу народа»…

… Первого выстрела Гиль не видел, но рядом с Каплан стояла еще одна женщина, которая видела все. Многие очевидцы сообщили, что эта женщина, рассказывая о злоупотреблениях заградительных отрядов, дошла с Лениным до самой машины. Что же стало с этой главной свидетельницей? Ее подобрали раненую недалеко от выхода с завода. «Она сначала не почувствовала ранения, а потом упала и была доставлена в больницу». Далее появляются еще более загадочные сообщения. Так, Н. Я. Иванов проинформировал, что «раненую отвезли в больницу. Когда пришли в Петропавловскую больницу взять белье для раненой, выяснилось, что она кастелянша этой больницы… что она явилась совершенно невинной жертвой террора буржуазной наймитки». У этой женщины не берут никаких показаний, и дальнейшая ее судьба неизвестна.

(Уважаемый автор здесь ошибается. Протокол допроса этой женщины — Поповой М. Г. — от 2 сентября 1918 года имеется в томе 10 фонда Н-200. В заключении следствия сказано: пособничество со стороны Поповой покушению ничем не подтверждено. Установлено, что она шла по правую руку от В. И. Ленина, отставая на несколько шагов от него и, во всяком случае, не загораживая ему дорогу к автомобилю. Нет никаких данных, что Попова вообще задержала В. И. Ленина и этим помогла Кашин…

Как Попова оказалась на митинге? Согласно ее показаниям следователю Кингисеппу, она возвращалась домой с подругой Московкиной. По пути зашли на митинг, подоспели под самый конец речи Ленина. «Когда митинг закончился, я вместе с Московкиной пошла к двери и оказалась возле самого Ленина, — зафиксировано в протоколе ее допроса. — Я его спросила: „Вы разрешили провозить муку, а муку отбирают!“ Ленин сказал: „По новому декрету нельзя отбирать…“ Раздался выстрел, и я упала».)

В «Известиях ВЦИК» от 3 сентября 1918 года появилось интересное сообщение, что «следы пули на пиджаке не совпадали с ранениями на теле» (видимо, пиджак Ленина был прострелен заранее. — О. В.).

Организаторам инсценировки необходимо было объяснить ранение главного свидетеля и наличие лишнего отверстия на пиджаке Ленина. Для этого надо было доказать, что выстрелов было три, а не два, как утверждал Гиль, и что пуля от этого третьего выстрела пробила пиджак Ленина, не задев его тела, и ранила стоявшую рядом женщину. И вот в «Известиях ВЦИК» появляется следующее сообщение: «Вчера в ВЧК по объявлению в газете явился один из рабочих, присутствовавших на митинге, и принес револьвер, отобранный у Каплан. В обойме оказалось три нерасстрелянных патрона из шести». Мы помним, что свой браунинг Каплан бросила под ноги Гилю. С. Н. Батулин, производивший задержание и обыск Каплан, ни о каком револьвере не сообщает. Что же это за загадочный револьвер, который принес в ВЧК безымянный рабочий ПО ОБЪЯВЛЕНИЮ В ГАЗЕТЕ? И когда же он его успел отобрать у Каплан?

Можно привести многочисленные примеры, каклюди из ближайшего окружения Ленина в день покушения проявляли необыкновенный дар предвидения. Так, врач В. А. Обух, которого вызвали к Ленину и не объяснили, в чем дело, вдруг взял с собой хирургические инструменты. Он объяснял это тем, что «инстинктивно почувствовал, что произошло нечто серьезное». После беглого осмотра Обух заявил: «Выживет… Я в этом уверен… Сложилось такое определенное внутреннее убеждение, я даже не знаю почему».

Теперь о характере ранения. Газеты явно драматизировали ситуацию, уверяя, что жизнь вождя революции висит на волоске. Однако:

1. После ранения Ленин своим ходом поднялся по крутой лестнице на третий этаж (С. К. Гиль).

2. Приехавший первым врач А. П. Винокуров нашел Ленина раздевающимся у кровати.

3. Когда больному накладывали повязку на левую руку, он не издал ни единого стона. Это всех тогда поразило («Известия ВЦИК»).

4. 3 сентября 1918 года Владимир Ильич встал с постели и без посторонней помощи вышел. За это был наказан дежурный фельдшер (там же).

Только 5 сентября Свердлов сообщает в Петроград, что «жизнь Ильича спасена». Известно, что 2 сентября состоялось решение ВЦИК, а 5 сентября Совет Народных Комиссаров принял постановление «о красном терроре». Дело было сделано, и поэтому только 5 сентября появляются сообщения в печати, что жизнь Ленина вне опасности.

5 сентября доктор Обух давал интервью газете «Правда». Поскольку в печати не было никаких сообщений об операции, удивленный корреспондент спросил: «А пули? А операция?» В ответ Обух произнес буквально следующее: «Ну что ж, их хоть и сейчас можно вынуть — они лежат на самой поверхности. Во всяком случае, извлечение их никакой опасности не представляет, и Ильич будет через несколько дней совершенно здоров». Если пули находились под кожей на поверхности тела, то почему же целую неделю их никто не пытался извлечь? (Особенно если было подозрение, что пули отравлены.) Скорее всего, пуль просто не было — Каплан стреляла холостыми патронами!

В заключение хочу сказать, что в эпоху гласности любая обоснованная версия имеет право на существование, даже если она кажется невероятной, дикой и возмутительной для ортодоксальных марксистских фундаменталистов. Самое неприятное в этой истории то, что инсценировка покушения не могла быть осуществлена без прямого, активного и, главное, осознанного участия в ней Владимира Ильича.

«СОГЛАСИТЬСЯ С ЭТИМ ОЧЕНЬ ТРУДНО…»

Мнение Д. В. Волкогонова

Есть версия, выдвинутая Олегом Васильевым, что покушения не было, а состоялась его инсценировка; роли были заранее распределены, и выстрелы были холостыми. Несмотря на смелость предположения, согласиться с ним очень трудно. Достаточно сказать, что уже 31 августа около Ленина побывало 8 (!) врачей, и все они при осмотре видели (ощущали) пулю, находящуюся в шее…

Более реально предположить, что стреляла не Каплан. Она была лишь лицом, которое было готово взять на себя ответственность за покушение, если стрелявший (стрелявшая) не сможет скрыться. Учитывая фанатизм и готовность к самопожертвованию, выработанные на каторге, это предположение является вполне вероятным.

В пользу того, что было все-таки покушение, а не инсценировка, Д. В. Волкогонов приводит следующее доказательство: 23 апреля 1922 года немецкий профессор Борхардт извлек пулю из шеи Ленина, над правым грудинно-ключичным сочленением. И снова загадка: как недавно установлено, эта пуля вылетела не из браунинга, который 2 сентября 1918 года принес в ЧК А. В. Кузнецов. И еще: вделео покушении отсутствуют листы 11, 84, 87,90 и 94…

В ЛЕНИНА «СТРЕЛЯЛ» ДЗЕРЖИНСКИЙ

Из версии доктора исторических наук А. Литвина

… В июне 1918 года убит комиссар по делам печати, пропаганды и агитации Петроградского Совета В. Володарский, в конце августа — председатель Петроградской ЧК М. Урицкий, и как кульминация терактов — ранен сам председатель Совнаркома Ленин. Трудность установления причин происшедшего заключалась в том, что предполагаемых убийц — Н. Сергеева, Л. Каннегисера и Ф. Каплан — не судили, а следственные материалы в разное время купировали. Особо старательно подменялись легендой факты покушения на вождя.

4Nфакты, ставшие известными в последние годы, поставили под сомнение прежние аксиомы. Выяснилось, что пули, которыми стреляли в Ленина, не были отравлены; что вместе с Каплан 30 августа 1918 года, сразу же после выстрелов, арестовали бывшего левого эсера, заместителя командира отряда ЧК Александра Протопопова, который той же ночью был расстрелян. Стало известно, что Каплан — бывшая политкаторжанка, полуслепая, полуглухая, больная женщина — в течение полугода сообщала всем знакомым о своем намерении убить Ленина «за измену социализму». Специалистов удивило несоответствие пометок от пуль на пальто Ленина с местами его ранения. Когда же сравнили пули, извлеченные при операции Ленина в 1922 году и при бальзамировании тела вождя в 1924-м, выяснилось, что они разного калибра. Да и опасность ранения в описаниях врачей была преувеличена: Ленин самостоятельно поднялся по крутой лестнице на третий этаж и лег в постель. Через день, 1 сентября, те же врачи признали его состояние удовлетворительным, а еще через день вождь поднялся с постели.

Было непонятно и другое: почему не дали завершиться следствию — Каплан была расстреляна 3 сентября 1918 года по личному указанию главы государства Свердлова.

По официальной версии, главными действующими лицами, организаторами покушения на Ленина были руководители правоэсеровской боевой группы Григорий Семенов, Лидия Коноплева, а исполнительницей — Каплан. Эта версия в последние годы подверглась критике со стороны историков и публицистов…

… Одновременно стала набирать аргументы и другая версия: организаторами покушения на Ленина были председатель ВЦИК Свердлов и председатель ВЧК Дзержинский. Эта версия кремлевского заговора в конце 1918 года стала быстро превращаться из сенсации в рабочую гипотезу.

Основания для такого заговора в то время имелись. Положение большевиков было критическим: численность их партии уменьшилась до 150 тысяч человек, многочисленные крестьянские выступления, рабочие забастовки и военные неудачи предсказывали возможность потери власти. Выборы в местные Советы в июне-августе 1918 года уменьшили число большевиков в них по сравнению с мартом с 66 до 44,8 процента. Необходимо было любыми способами укрепить шаткие позиции. «Собственно мы уже мертвы, но еще нет никого, кто мог бы нас похоронить», — поделился Троцкий своими настроениями в разговоре с германским послом В. Мирбахом.

О кризисе в большевистской властной структуре летом 1918 года известно намного меньше, чем об аналогичной в марте 1918-го, во время подписания Брестского мирного договора. По наблюдениям Ю. Фельштинского, в конце лета 1918 года на фоне кризиса Советов и роста недоверия к ним со стороны населения усиливается влияние Свердлова и одновременно падает авторитет Ленина. Действительно, именно летом 1918 года большевики решительно ликвидируют политическую оппозицию: в июне — запрет на участие меньшевиков и правых эсеров в работе Советов, в июле — разгром и изгнание с руководящих должностей левых эсеров, закрытие небольшевистских газет…

… Летом 1918 года в руках Свердлова сосредоточилась вся партийная и советская власть: он возглавлял ВЦИК и был секретарем ЦК РКП(б)… Дзержинский был заодно с Бухариным при обсуждении мирного договора с Германией, не раз поддерживал позицию Троцкого против Ленина, позже вместе со Сталиным выступал против ленинской позиции по Грузии. Вполне вероятно его объединение со Свердловым в перераспределении власти, наметившемся летом 1918 года.

Большевистская элита за год своего правления вкусила власти и брала пример со своих лидеров, стремившихся всеми силами ее удержать. Учитывая это, становится понятно, зачем в сейфе у Свердлова хранились драгоценности, деньги и заграничные паспорта, почему он приказал доставить Каплан из ВЧК к нему и расстрелять ее без суда и следствия (ведь могло выясниться, что стреляла не оа). Вынужденное отсутствие Ленина в Кремле придавало уверенности Свердлову. «Вот, Владимир Дмитриевич, и без Владимира Ильича все-таки справляемся», — говаривал он с гордостью Бонч-Бруевичу.

Технически организовать тогда покушение на Ленина было просто. Достаточно лишь представить себе, что руководители боевой эсеровской организации Семенов и Коноплева начали сотрудничать с Дзержинским не с октября 1918 года, когда их арестовали, а с весны 1918-го. Тогда станут понятными и легкость, с которой в нужном месте прозвучали выстрелы, и нарочито безрезультатная работа следствия, и быстрая казнь Протопопова и Каплан, не зафиксированная даже в протоколах судебной коллегии ВЧК. Эта версия поможет понять, почему Семенов и Коноплева под поручительство известных большевистских деятелей были отпущены на свободу и никак не пострадали в период красного террора. Семенов, этот эсеровский Азеф 1918 года, скорее всего действовал по указанию чекистского руководства, тесного связанного с партийно-советскими вождями. Левому эсеру боевику Протопопову за выстрелы в вождя обещали сохранить жизнь, но… расстреляли сразу же (каких-либо следственных дел о нем обнаружить пока не удалось)…

Журнал «Родина», 1995 год, N 7

Глава 2

СТРЕЛЯЮЩИЙ ВЕЛОСИПЕДИСТ

Утром тридцатого августа 1918 года из подъезда дома в Саперном переулке вышел молодой человек в спортивной кожаной тужурке и фуражке военного образца. Он вел велосипед.

Сделав с десяток шагов, юноша ловко вскочил в седло и заработал педалями.

Велосипедист ехал по направлению к площади Зимнего дворца. Поравнявшись с домом номер шесть, остановился. Велосипед прислонил к стене у входа, а сам, ощупав револьвер в кармане тужурки, вошел в здание.

Дом номер шесть на Дворцовой площади пользовался дурной славой — там размещались Комиссариат внутренних дел Северной коммуны и Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией. Ясное дело, жители города туда добровольно не ходили.

Молодой человек пришел без всякого принуждения. Спросив у швейцара, принимает ли товарищ Урицкий, юноша услышал, что тот еще не прибыл.

Ощущая приятную тяжесть револьвера в кармане, велосипедист сел на подоконник, ожидая прибытия автомобиля с важным седоком.

УТРО ТЕРРОРИСТА

О чем думал юноша, напряженно прислушивавшийся к проникавшему через оконное стекло шуму улицы, пытаясь различить среди разнообразных звуков приближающиеся обороты автомобильного мотора?

Наверное, мы об этом не узнаем никогда.

Известны лишь подробности последнего утра, которое молодой человек, сидевший у окна в ожидании председателя Петроградской ЧК, провел перед тем, как приехать в мрачное здание на Дворцовой площади.

Последние дни он не ночевал дома. Впрочем, так делали многие. Почти половина мужчин столицы с наступлением сумерек покидали свои квартиры и искали более безопасное убежище — аресты производились преимущественно по ночам.

Накануне, двадцать девятого августа, он пришел домой, как всегда, под вечер и, как всегда, голодный. Мать покормила его. После трапезы он обычно читал что-нибудь сестре вслух — это стало многолетней привычкой еще с детских лет. Нередко менялись ролями, и тогда сестра брала в руки любимую книгу. Последнее время это был модный тогда Шницлер, один из томов которого был ими недочитан.

Едва сестра раскрыла незаконченную книгу, как брат нетерпеливо остановил ее:

— Подожди. Есть другая.

Он подошел к книжному шкафу и взял с полки томик французского издания «Графа Монте-Кристо».

— Ты что? — удивилась сестра.

Не обращая внимания на ее протесты, брат раскрыл облюбованную книгу и начал читать… с середины. Возможно, это была случайность, говорила она потом на допросе, но в комнате зазвучали именно те страницы, где описывалось политическое убийство, которое совершил в молодости старый бонапартист, дед одной из героинь знаменитого романа.

Устав читать вслух, он еще какое-то время оставался наедине с увлекательной книгой. А потом, когда совсем стемнело, покинул дом. Ночевал, как всегда, вне его стен.

Рано утром тридцатого августа пришел к родителям. Попил чаю, позавтракал. Часов в девять постучал в комнату отца, которому нездоровилось — по этой причине он не находился на службе.

Предложение сына сыграть в шахматы несколько удивило отца — в столь раннее время? Однако перечить не стал.

Отвечая потом на вопросы следователя, отец молодого человека отметил, что игра была напряженной. Складывалось ощущение, что сын очень старался выиграть. Не исключено: с этой шахматной партией он связывал нечто весьма важное. Может быть, успех своего дела.

Однако партию сын проиграл, и было видно, что это его очень расстроило. Отец, видя такое открытое огорчение, предложил сыграть еще раз. Сын взглянул на часы и отказался.

После чего простился и вышел из комнаты. Больше они с отцом не виделись. Сестре «повезло» больше: когда ее арестовали и поместили в тюрьму на Гороховой, из окна своей камеры она увидела брата, которого вели под конвоем на очередной допрос.

Ее брата звали Леонидом. Их фамилия была Каннегисер.

ИМЕНИТЫЙ СЕДОК

Народный комиссар внутренних дел Северной коммуны, председатель Петроградской ЧК Моисей Соломонович Урицкий жил на Васильевском острове в большой многокомнатной квартире. К месту службы на Дворцовую площадь его доставляли в автомобиле из бывшего царского гаража.

Должность Урицкого была министерской, и это поняла даже самая бестолковая и ошеломленная новыми порядками часть прислуги императорских дворцов. Царский автомобиль с наркомом обычно останавливался у подъезда, находившегося посредине той половины полукруглого дворца, которая шла от арки к Миллионной улице. До Октябрьского переворота этим подъездом пользовались министры, генералы, дипломаты, и потому старик-швейцар, прослуживший у подъемной машины, как тогда называли лифт, почти четверть века, почтительно называл Урицкого «ваше превосходительство».

Правда, новое «превосходительство» ни осанкой, ни породистостью не выделялось. Нарком Урицкий был невысокого роста, имел кривые болезненные ноги, ходил по-утиному, переваливаясь. В отличие от бородатых и усатых коллег никакой растительности на лице не отращивал. Прическа — смазанный бриолином аккуратный проборчик — словно у трактирного слуги.

Внешность бывает обманчивой, в чем старик-швейцар много раз убеждался. Он знал, какой неограниченной властью обладает этот коротконогий человек. Что же касается самого наркома, то угодливое «ваше превосходительство» ласкало слух, хотя он для виду при этом досадливо морщился — мол, старых людей уже не перевоспитаешь…

О чем думал этот перетянутый скрипучими ремнями человек в свое последнее утро, когда ехал с Васильевского острова навстречу револьверной пуле? Как и в случае с его убийцей, мы, наверное, об этом тоже никогда не узнаем. Не исключено, что мысли именитого седока витали вокруг предстоявшей отставки. В эмигрантской литературе много писали, что Урицкий за несколько дней до своего убийства подал прошение об освобождении от занимаемой должности. Мол, служба в ЧК начала тяготить его, и он, от природы не жестокий, а скорее даже сентиментальный, решил сменить сферу деятельности.

Почему же тогда он согласился стать главой Чрезвычайной комиссии? Известный эмигрантский писатель Марк Алданов приводит такое объяснение одного видного меньшевика: поздно примкнув к большевистскому движению, Урицкий чувствовал себя виноватым перед революцией и за свою вину наказал себя тяжким крестом Чрезвычайной комиссии.

Для других дел он был непригоден. Воевать не любил, ораторствовать не умел. Поэтому партия и предложила ему пост председателя ЧК. А поскольку к большевикам он примкнул совсем недавно, воля их партии была для него законом.

Наверное, на решение об отставке повлиял и разгул стихии в районах города. Педантичному председателю ЧК хотелось упорядочить террор, то есть добиться того, чтобы приговоренные проходили как «входящие» и «исходящие», чтобы жертвы не расстреливались без бумажных формальностей.

Если Урицкий действительно был не самым жестоким из чекистов, да к тому же и подал заявление об уходе со своего поста, то тем более странным и непонятным выглядит решение о его физическом устранении путем организации террористического акта.

ВОЗЛЕ ЛИФТА

Сидевший на подоконнике посетитель, сняв фуражку и положив ее рядом с собой, оглядывался по сторонам.

Комната была большая. Напротив входной двери — лестница, ведущая наверх. Возле нее решетка подъемной машины — лифта. Вдоль стены деревянный жесткий диван, несколько стульев, вешалка для верхней одежды.

Нельзя столь долго разглядывать помещение, это может вызвать подозрение у швейцара, мелькнула мысль у Каннегисера, и он отвернулся к окну.

По Дворцовой площади шли по своим делам озабоченные люди. Не пора ли снять револьвер с предохранителя? Вот-вот должна появиться машина с долгожданным седоком.

Долгожданным? Прошло всего двадцать минут, а показалось, что целая вечность. Наконец с улицы донесся шум работающего мотора. Автомобиль подкатил к подъезду.

У Каннегисера громко застучало сердце. Может, пока еще не поздно, отказаться от задуманного страшного дела? Может, вернуться в родительскую квартиру в Саперном переулке, отыграться в шахматы у отца, пить чай с сестрой, продолжить чтение «Монте-Кристо»?

Громко хлопнула входная дверь, и переваливающаяся по-утиному фигурка на кривых ногах заковыляла к кабине лифта. Кабинет председателя ЧК находился на третьем этаже. Швейцар услужливо бросился открывать дверь подъемной машины перед «его превосходительством», и на какое-то мгновение повернулся спиной к посетителю, который уже вставал с подоконника и опускал руку в карман.

Этих секунд хватило Каннегисеру для того, чтобы, не ощущая на себе подозрительного взгляда швейцара, сделать несколько шагов в направлении шедшего к кабине лифта Урицкого. Тот, услышав шум, удивленно оглянулся. Глаза жертвы и убийцы встретились. И в то же мгновение грянул выстрел.

Нарком свалился на пол без крика, без стона. Пуля сразила его наповал.

Четкости выстрела мог бы позавидовать профессиональный киллер. Каннегисер стрелял — на ходу! — с расстояния не менее шести-семи шагов в быстро идущего человека. И попал с первого раза, на что способны лишь опытные стрелки.

Увы, Каннегисер к ним не относился. Более того, он совершенно не умел метко стрелять.

Это обстоятельство вызвало массу подозрений. Либо террористу крупно повезло — с дилетантами подобное иногда случается, — либо стрелял вовсе не Каннегисер.

Существует несколько версий случившегося. По одним рассказам, теракт произошел не в вестибюле, а в служебном кабинете Урицкого, что, наверное, маловероятно, поскольку в таком случае возникает закономерный вопрос: каким образом двадцатидвухлетнему студенту удалось проникнуть к председателю ЧК да еще с оружием в кармане? Простому человеку с улицы в кабинет руководителя столь высокого ранга не попасть.

Согласно другим рассказам, драма разыгралась действительно в вестибюле. Но, кроме старика-швейцара, там находились и другие люди. В комиссариате был приемный день, поэтому в вестибюле сидели посетители. На молодого человека в кожаной тужурке никто не обратил внимания, и он уселся в кресло неподалеку от входной двери.

Когда приехал Урицкий и направился к лифту, молодой человек подошел к нему вплотную и произвел несколько выстрелов из револьвера. Урицкий, смертельно раненный в голову, упал и на месте скончался.

Легенда о нескольких выстрелах понадобилась, наверное, для того, чтобы подчеркнуть кровожадность, жестокость террориста и исключить случайность, дилетантизм в его действиях. А то что же получается — какой-то студент-четверокурсник проникает в наркомат внутренних дел и с первого выстрела укладывает наповал самого председателя ЧК! Притом — проникает беспрепятственно. Не потому ли и появляется упоминание о приемном дне в комиссариате и о посетителях — контрреволюционная организация, мол, хорошо подготовила операцию, замаскировав террориста под обыкновенного просителя?

ИДЕАЛЬНЫЙ ОБЪЕКТ

Убийца Урицкого представлял собой идеальный объект для вербовки и последующего использования в разных деликатно-щекотливых делах. Это обстоятельство, несомненно, учитывали как одна, так и другая сторона. Имеются в виду большевики и их нынешние ниспровергатели.

По большевистско-чекистской версии, эсер Леонид Каннегисер был агентом Савинкова и англо-французов. Некоторые современные исследователи, основываясь на зарубежных источниках, склонны считать Каннегисера… агентом ЧК. Правда, они делают существенную оговорку — сам террорист об этом мог даже не догадываться.

Леонид Иоакимович Каннегисер родился в семье крупного петербургского богача. Его отец был знаменитым инженером, имя которого хорошо знала просвещенная Европа. В доме Каннегисеров бывал весь культурный Петербург. В гостиной родителей Леонид видел видных царских министров и старых заслуженных генералов, знаменитого революционера Германа Лопатина и молодых талантливых поэтов.

Он и сам был наделен природой многими выдающимися способностями. Писал прекрасные стихи, печатал их в журналах и поэтических сборниках, дружил с Сергеем Есениным, который высоко ценил его стихотворный дар. Есть фотоснимки, на которых они изображены вместе.

Кроме литературы, Леонид увлекался философией. На Запад попали его дневники, которые он начал вести в 1914 году в Италии шестнадцатилетним юношей. Дневники обрываются в начале 1918 года — за полгода до его сумасшедшего поступка. Записи поражают сменой настроений. То он хочет уйти добровольцем на войну, то в монастырь. Восторг перед древними памятниками и художественными полотнами сменяется восторгом перед Советом рабочих и солдатских депутатов. И сквозь каждую страницу дневников проступают обнаженные нервы автора.

Чтобы читатель сам убедился в утонченности его чувств, приведем несколько выдержек. Наугад.

"… Я тоже был раз на вокзале. Одного раненого пришлось отнести в перевязочную. При мне сняли повязку, и я увидел на его ноге шрапнельную рану в пол-ладони величиною; все синее, изуродованное, изрытое человеческое тело; капнула густо кровь. Доктор сбрил вокруг раны волосы. Фельдшерица готовила повязку. Двое студентов тихонько вышли. Один подошел ко мне, бледный, растерянно улыбаясь, и сказал: «Не могу этого видеть». Раненый стонал. И вдруг он жалобно попросил: «Пожалуйста, осторожней». Я чувствовал содрогание, показалось, что это ничего, и я продолжал смотреть на рану, однако не выдержал. Я почувствовал: у меня кружится голова, в глазах темно, подступает тошнота. Я б, может быть, упал, но собрался с силами и вышел на воздух, пошатываясь, как пьяный. И это может грозить — мне. Знать, что эта рана на «моей» ноге… И как вдруг в ответ на это в душе подымается безудержно радостносладкое чувство: «Мне не грозит ничего», тогда я знаю: "Я — подлец! "

Еще один фрагмент: «Сейчас мне пришли в голову стихи: „О, вещая душа моя… О, как ты бьешься на пороге как бы двойного бытия!..“ Перелистал Тютчева, чтобы найти их. И строки разных стихотворений как будто делали мне больно, попадая на глаза. Там каждая строчка одушевленная, и именно болью страшно заразительной. Я не ставлю себе целей внешних. Мне безразлично, быть ли римским папой или чистильщиком сапог в Калькутте, — я не связываю с этими положениями определенных душевных состояний, — но единая моя цель — вывести душу мою к дивному просветлению, к сладости неизъяснимой. Через религию или через ересь — не знаю».

И так далее. За страницами чистой метафизики идут такие пассажи, которые уму обыкновенному, простому, жутко читать. Жажда острых, мучительных ощущений, «всеочищаюшего огня страданья» не давала ему покоя. Точно подметил Марк Алданов: Леонид был рожден, чтобы стать героем Достоевского.

Странно, но до весны восемнадцатого года он не принимал активного участия в политике. Правда, Февральская революция его увлекла — но всего недели на дветри. Он стал председателем «союза юнкеров-социалистов». Октябрьский переворот, Ленин произвели на него колоссальное впечатление, но Брест-Литовский мир 1918 года коренньм образом переменил отношение к большевикам и их революции. Он жгуче возненавидел советскую власть.

Такая эволюция плюс особенности душевного состояния делали его ценнейшим объектом внимания тех, кто на конспиративных квартирах плел тонкую паутину тайных интриг против большевистского Совнаркома.

СМЕРТЬ НЕ ПРИГЛАШАЮТ

Смерть не приглашают, она приходит сама. И чаще всего в неподходящий момент, когда ее совсем не ждут.

К Моисею Урицкому она пришла в образе двадцатидвухлетнего студента Леонида Каннегисера и настигла у кабины лифта.

Об Урицком современные читатели знают мало, хотя во многих городах встречаются улицы, по-прежнему названные его именем. Жизнеописания погибшего сорокапятилетнего председателя Петроградской ЧК в советский период были крайне редки и не полны. Пришлось обратиться к газетным подшивкам первых лет революции.

В последние месяцы своей жизни этот человек почти бесконтрольно распоряжался судьбами нескольких миллионов человек, проживавших на территории Северной коммуны — так в 1918 году называлась огромная территория, включавшая Петроград и соседние с ним области.

Тридцать первого августа 1919 года, в первую годовщину убийства Урицкого, иллюстрированное приложение к газете «Петроградская правда» откликнулось на траурную дату публикацией полной биографии жертвы теракта.

«Моисей Соломонович Урицкий родился 2-го января 1873 года, — читаем начало биографии, — в уездном городе Черкассах, Киевской губернии, на берегу реки Днепр. Родители его были купцы. Семья была большая, патриархальная. Обряды, благочестие и торговля — вот круг интересов семьи. Когда мальчику исполнилось три года, отец его утонул в реке. Мальчик остался на попечении своей матери и старшей сестры — Б. С. Молодой М. С. до 13 лет изощрялся в тонких и глубоко запутанных сплетениях Талмуда…»

Далее в этой публикации говорится, что Моисей, достигнув тринадцатилетнего возраста, начал изучать русский язык. В юношеском возрасте стал членом социал-демократической партии и «всецело отдался партийной работе».

В 1906 году «даже царские чиновники нашли возможным заменить ему ссылку принудительным отъездом за границу. Война застала его в Германии. М. С, переезжает в Стокгольм, а затем в Копенгаген. При первой весточке о русской революции, после долгих лет борьбы и изгнанья, тов. Урицкий возвращается в Россию. Здесь его бурная, полная огня и силы деятельность протекала у всех на глазах… Это был человек своеобразной романтической мягкости и добродушия. Этого не отрицают даже враги его…»

Наверное, это было так. Вот и Зиновьев писал, что Урицкий «был один из гуманнейших людей нашего вре — мени. Неустрашимый боец, человек, не знавший компромиссов, он вместе с тем был человеком добрейшей души и кристальной чистоты».

Хотя эмигрантская печать, комментируя эти высказывания, и особенно тот факт, что царские чиновники заменили ему в свое время ссылку «принудительным отъездом за границу», язвительно добавляла: а вот этот романтический добряк в свою бытность руководителем ЧК не сделал подобного ни для одного из царских чиновников — их подвергали другой участи, тоже «принудительно».

Урицкий всю свою жизнь был убежденным меньшевиком. Одно время он даже состоял чем-то вроде личного секретаря при самом Плеханове. В большевистский Талмуд он уверовал лишь за несколько месяцев до своей кончины.

В августе 1912 года на конференции меньшевиков в Вене Урицкого избрали членом оргкомитета как представителя «группы Троцкого». Вернувшись в Россию после Февральской революции, Урицкий примкнул к так называемой межрайонной группе РСДРП, куда входил и его кумир. Верность Льву Давидовичу он пронес через всю свою жизнь.

В дни октябрьского переворота Урицкий входил в состав Военно-революционного комитета. Затем стал комиссаром по делам Учредительного собрания. После его разгона получил пост народного комиссара Северной коммуны по иностранным и внутренним делам. Внутренние дела предполагали в первую очередь руководство Чрезвычайной комиссией, с которой и связана вся его последующая деятельность.

Существует точка зрения, согласно которой кровь в Петрограде лилась не всегда по распоряжению Урицкого, а нередко даже вопреки его воле. Уже упоминавшийся Марк Алданов приводит слова одного из виднейших большевиков, сказанные его приятелю Р. А. Абрамовичу:

— Настоящий убийца Урицкого — Зиновьев. Он предписывал все то, за что был убит Урицкий…

Но в глазах свободолюбивой и наивной молодежи в качестве зловещей фигуры, повинной в красном терроре, стоял председатель ужасной ЧК. Как до него, при царе, — министры внутренних дел Плеве, Курлов, десятки и сотни больших и малых чинов Охранного отделения, на которых террористы устраивали настоящую охоту.

ПОГОНЯ

Однако вернемся в дом номер шесть на Дворцовой площади. Итак, около одиннадцати утра здесь прогремел выстррп, и Урицкий замертво свалился на пол у открытой кабины лифта.

Что предпринял убийца? Правильно, он бросился к выходу.

Если бы это был хорошо подготовленный террорист, хладнокровный и выдержанный, он бы надел фуражку, опустил бы револьвер в карман и спокойно свернул бы налево — под арку на Морскую улицу, откуда вышел бы на многолюдный Невский проспект и смешался с толпой. На весь путь ему понадобилось бы две-три минуты — ровно столько, сколько в вестибюле наркомата царила шоковая тишина.

Вместо этого Каннегисер, без фуражки, оставленной на подоконнике, не выпуская револьвера из рук, выбежал из подъезда, вскочил на велосипед и понесся направо — к Миллионной улице.

Между тем оцепеневший швейцар, оглушенный выстрелом, пришел в себя. Он выглянул в окно и увидел спину садившегося на велосипед недавнего посетителя.

Лестница задрожала от грохота сапог — это с верхнего этажа спускались чекисты, услышавшие звук выстрела. Они столбами застыли у распростертого тела своего шефа. Толком не понимая, что произошло, они тут же перенесли его на деревянный диван у стены.

— Посетитель… С револьвером… Уехал на велосипеде… — побелевшими от страха губами прошептал старикшвейцар.

— Куда он повернул?

— Направо… На Миллионную…

Первым на улицу выскочил чекист, чье имя история не сохранила. Неграмотный, бедный, бескорыстный, он был фанатично предан революции и делу, которому служил.

С криком «Держи, держи!» чекист бросился вдогонку. За ним побежали другие, на ходу расстегивая кобуры. Через минуту их догнал чекистский автомобиль — по случайному совпадению он стоял около здания с работающим движком.

Началась погоня.

Прохожие охотно помогали чекистам — многим запомнился странный велосипедист, мчавшийся на дикой скорости, без фуражки, с револьвером в руке. Велосипед шел зигзагами — видно, его хозяин опасался получить пулю в спину. Стало быть, к нему уже вернулось самообладание.

Оно опять исчезло, когда беглец услышал сзади шум автомобильного мотора и крики "Стой! ". Велосипедист понял, что от погони не уйти.

Он хорошо знал город, и это давало последний шанс на спасение. Шанс был, конечно, зыбкий, но утопающий хватается и за соломинку.

Поравнявшись с домом номер семнадцать по левой стороне Миллионной, совсем недалеко от Мраморного дворца, велосипедист вдруг резко затормозил, спрыгнул с седла и бросился во двор.

Преследователи остолбенели от такой наглой выходки. Вся левая сторона Миллионной улицы выходила на набережную Невы. Если во дворе дома номер семнадцать, который почему-то облюбовал террорист для последней попытки скрыться от преследования, ворота открыты, он может спастись.

Увы, судьба была против него — разгоряченный бегством от погони Каннегисер увидел на воротах огромный замок. У беглеца подкосились ноги.

В семнадцатом доме по Миллионной располагался Английский клуб. Это обстоятельство в публикациях советских историков будет использовано как улика, свидетельствующая о косвенной причастности посольств стран Антанты к организации теракта против председателя Петроградской ЧК. Мол, после осуществления злодейского убийства Урицкого исполнитель пытался найти убежище под крышей своих заказчиков и таким образом избежать справедливого возмездия. Он направлялся в английское посольство, которое располагалось на Миллионной улице, но своевременно организованная погоня не позволила террористу добраться до объекта, где его ждали, и он вынужден был воспользоваться запасным вариантом.

Усадьба Английского клуба была огромна. Встретив непреодолимое препятствие в виде запертых ворот, отрезавших его от спасительного выхода на Невскую набережную, террорист, обливаясь горячим потом, вбежал в одну из дверей правой половины дома. По черной лестнице он быстро поднялся на второй этаж.

Дверь одной из квартир была не заперта. Он толкнул ее плечом, и она распахнулась. Это был черный ход, которым обычно пользовалась прислуга, и вел он прямо в кухню. Вихрем промчавшись мимо обомлевшей кухарки, занятой стряпней и, пробежав еще через несколько комнат, беглец оказался в передней, куда обычно попадали те, кто входил в квартиру с парадного входа. На вешалке висело чье-то пальто. Он сорвал его и накинул поверх своей кожаной куртки. Хотя, безусловно, логичнее было бы куртку снять. Впрочем, впопыхах он мог забыть об этом.

Самообладание вновь вернулось к нему. Отворив выходную дверь, он, не торопясь, начал спускаться по парадной лестнице вниз. Ему хотелось, чтобы его приняли за жителя этого дома.

Возможно, это бы и удалось, если бы он сохранил спокойствие чуть дольше. Ксожалению, сдали нервы. На улице он увидел толпу зевак и вместо того, чтобы попытаться со скучающе-рассеянным видом пройти сквозь нее, открыл бесприцельную пальбу из револьвера. Позднее он объяснил свой поступок тем, что многие в толпе были в военной форме, и это дезориентировало его — он принял их за чекистов или за красноармейцев.

Каннегисера схватили.

ЗА СТРОКАМИ ДОПРОСОВ

Доставленный в Петроградскую ЧК, обезглавленную его же выстрелом, террорист без утайки назвал свое имя — Каннегисер Леонид Иоакимович, возраст — 22 года и род занятий — студент четвертого курса Политехнического института, а также домашний адрес, по которому тут же выехала оперативная группа для ареста его родителей и сестры. Их поместили в тюрьму на Гороховой улице.

На первом же допросе Каннегисер заявил, что является социалистом, но назвать партию, к которой принадлежит, отказался. Свое преступление объяснил политическими мотивами. При этом утверждал, что действовал один, по собственной инициативе, вне связи с какой-либо организацией или группой.

Этой же версии он придерживался во время всего следствия, не изменяя своих показаний. На их характер не повлиял и приезд в Петроград Дзержинского, которого туда направил Ленин, как только узнал об убийстве Урицкого. Немедленно прибыв в северную столицу, председатель ВЧК приказал произвести обыск и аресты в здании английского посольства — эпизод с переодеванием Каннегисера в Английском клубе вызывал глубокие подозрения.

Увы, доказательств причастности империалистов Антанты к убийству председателя Петроградской ЧК найти не удалось. Как и сообщников террориста. Несмотря на "чрезвычайное желание большевистского следствия, которому не терпелось поскорее выдать убийство Урицкого в Петрограде и покушение Фанни Каплан на Ленина в Москве, совершенные в один день, тридцатого августа, как звенья одного зловещего заговора, ставящего целью свержение рабоче-крестьянского правительства.

В опубликованном документе по итогам расследования дела об убийстве Урицкого, в частности, говорилось: «При допросе Леонид Каннегисер заявил, что он убил Урицкого не по постановлению партии или какой-либо организации, а по собственному побуждению, желая отомстить за аресты офицеров и расстрел своего друга Перельцвейга, с которым он был знаком около 10 лет. Из опроса арестованных и свидетелей по этому делу выяснилось, что расстрел Перельцвейга сильно подействовал на Леонида Каннегисера. После опубликования этого расстрела он уехал из дому на несколько дней — место его пребывания за эти дни установить не удалось».

И хотя следствие признавало: «Точно установить путем прямых доказательств, что убийство товарища Урицкого было организовано контрреволюционной организацией, не удалось», — из полного текста документа вытекало — такая организация была. Кивок делался в сторону эсеров и посольств стран Антанты.

В цитируемом документе есть довольно любопытный пассаж, не обратить внимания на который просто невозможно. Вот он:

«Установить точно, когда было решено убить товарища Урицкого, Чрезвычайной комиссии не удалось, но о том, что на него готовится покушение, знал сам товарищ Урицкий. Его неоднократно предупреждали и определенно указывали на Каннегисера, но товарищ Урицкий слишком скептически относился к этому. О Каннегисере он знал хорошо, по той разведке, которая находилась в его распоряжении».

Невероятно! Если Урицкого предупреждали о затеваемом против него теракте, значит, в ближайшем окружении Каннегисера был невидимый глазу агент ЧК. Более того, выходит, что убийство вынашивала какая-то организация. Ведь если бы Каннегисер был кустарем-одиночкой, откуда бы Урицкий узнал о готовящемся покушении? С другой стороны, в документе ясно говорится, что организацию, замышлявшую убийство, установить не удалось.

Загадочной представляется фраза и о том, что Урицкий хорошо знал о Каннегисере. Если знал, то почему не принял меры по предотвращению теракта? Не верил? Или источник утечки информации казался ненадежным?

И уж совсем из области запредельного свидетельство Марка Алданова о том, что за некоторое время до убийства Каннегисер с усмешкой сказал своему знакомому:

— А знаете, с кем я говорил сегодня по телефону? С Урицким!..

СИНДРОМ РАСКОЛЬНИКОВА?

Единственные воспоминания об этой загадочной фигуре советской истории сохранились потому, что их автор жил за границей. Речь идет все о том же писателе Марке Алданове, который лично знал Леонида Каннегисера и последний раз был у него дома в июле восемнадцатого — за месяц до теракта против Урицкого.

Других свидетельств нет. Даже сама фамилия террориста, которого, пожалуй, наряду со стрелявшим в Володарского Сергеевым с полным основанием можно назвать одним из родоначальников плеяды стрелков в советских вождей, киллером номер два советской эпохи — Фанни Каплан в хронологическом плане идет под номером третьим, поскольку они стреляли хотя и в один день, но в разное время, он утром, она вечером, — всплыла только в пору горбачевской гласности. Почему этой темы избегали касаться в течение многих десятилетий? Наверное, это мы уже вряд ли когда узнаем. Слишком все запутано, да и давно было.

Тем более ценны любые свидетельства современников, включая и те, которые рассыпаны по эмигрантской периодике двадцатых годов.

О Каннегисере в интерпретации Марка Алданова мы уже говорили. И все же в его образ стоит добавить еще несколько существенных мазков. По воспоминаниям писателя, лично знавшего террориста, он ходил летом восемнадцатого года вооруженный с головы до ног. Однажды пришел к Алданову ужинать, имея при себе два револьвера и еще какой-то ящик, с которым обращался чрезвычайно бережно и подчеркнуто таинственно. Ящик этот он оставил на ночь; на следующее утро зашел за ним и столь же таинственно унес.

Каннегисер предполагал с помощью этого ящика взорвать Смольный. «Это называется — извините, что мало!» — иронизирует писатель, поскольку Каннегисер не имел ни малейшего представления о химии.

Петроград в ту пору кишел заговорщиками, смеясь вспоминал Алданов. Конспирация у них была детская. Не будучи Шерлоком Холмсом, можно было в каждом из них за версту признать заговорщика. Им не хватало только черных плащей, чтобы совершенно походить на актеров спектакля о дворцовых переворотах.

Алданов был знаком и с Перельцвейгом, и с другими молодыми людьми, с которыми дружил Каннегисер. Они были казнены еще до убийства Урицкого, недели за две или за три. То, что они не были переловлены в первый же день после образования кружка, можно объяснить лишь крайне низким в ту пору уровнем техники в противоположном лагере. Вместо матерого Охранного отделения была юная Чрезвычайная комиссия, только начинавшая жизнь; вместо Белецкого и Курлова работали копенгагенские и женевские эмигранты. Впрочем, они быстро научились своему ремеслу.

Характеризуя кружок этих молодых романтиков, Алданов пишет: более высоконравственных людей, более идеалистически преданных идеям родины и свободы, более чуждых побуждениям личного интереса ему никогда видеть не приходилось. По жертвенному настроению их можно сравнить разве что с декабристами, с первыми народовольцами или с теми, кто шел под знамена генерала Корнилова. Этих петроградских заговорщиков никто не науськивал на советскую власть. Они сами выбрали себе такую судьбу.

По своей молодости, по своей политической незрелости они не могли рассчитывать ни на какую политическую карьеру. В лучшем случае, в случае полного успеха, в случае свержения советской власти их послали бы на фронт — только и всего. При всей своей неопытности они, вероятно, понимали, что в борьбе против большевиков у них девять шансов из десяти попасть в лапы ЧК. И они попали. Расстрел Перельцвейга, близкого друга Каннегисера, и был непосредственной причиной совершенного им террористического акта.

Гадая над тем, зачем Каннегисеру за несколько дней до убийства Урицкого понадобилось звонить ему по телефону, писатель восклицает — это был его стиль! Ему психологически нужно было это жуткое, страшное ощущение. То самое ощущение, которое испытывал Раскольников, когда после убийства ходил слушать звонок в квартире Алены Ивановны. А Шарлотта Корде? Она ведь тоже до убийства Марата долго с ним разговаривала…

Это писательская, идущая от книжной культуры версия. Есть и другие.

НЕТ, НЕ АГНЕЦ

То, что террорист был не от мира сего, в особых доказательствах не нуждается.

Но Алданов лишь вскользь упоминает, что Каннегисер был юнкером, учился на артиллерийских курсах — правда, краткосрочных.

Сторонником террора он не был. И тем не менее застрелил председателя ЧК. Почему именно его? Не какуюто крупную политическую фигуру, входившую в руководство Северной коммуны, а исполнителя, пускай и не рядового, их воли?

Месть за расстрелянного друга? Если побудительным мотивом, как сказано в официальном документе, был только этот, то, наверное, мы имеем дело с единственным и уникальным во всей новейшей истории случаем. Мстят за отца и мать, за детей, за братьев и сестер, за жену, за утраченную выгоду, за потерянное богатство. Мстят, когда кажется, что все рухнуло и нет смысла жить дальше. Мстят от безысходности и отчаяния.

Мстят ли за друзей? Да, но только представители определенных социальных слоев. Обычно это бывает на войне среди солдат, в сиротских учреждениях и в прочих специфических заведениях закрытого типа. Там, где нет семьи, где ее заменяет друг.

Леонид Каннегисер — образованнейший человек, из богатой, культурной семьи. Неужели он не понимал, что, замышляя убийство, рискует жизнями своих родителей, сестры? Они что, менее дороги ему, чем друг, пусть даже и близкий, пусть даже и старинный? Хотя о какой старинности можно вести речь, если ему самому было двадцать два года? К тому же друга уже не вернешь, он расстрелян… А родителей можно потерять. И расстаться со своей собственной жизнью. Вот какой дорогой может стать цена мести.

Собственно, так и произошло. Правда, арестованных родителей и сестру вскоре отпустили, что посеяло дополнительные семена сомнения относительно всей этой истории.

Версия мести за друга представляется постсоветским авторам малоубедительной еще и по той причине, что террорист — выходец из класса имущих, а они, как правило, люди крайне эгоистичные и самовлюбленные. Понятие дружбы для них пустой звук. В коммерции не бывает друзей, есть партнеры. Пойдет нынешний «новый русский» стрелять в начальника милиции, мстя за дружка, приговоренного к высшей мере? Как же, держи карман шире!

В среде исследователей новой волны существует и вовсе необычное мнение по поводу этой темной истории. Попытки представить Каннегисера романтическим юношей, отомстившим за гибель друга, не что иное как сознательно слегендированная версия.

С какой целью она запущена? Безусловно, для того, чтобы увести любознательных историков по ложному следу.

Кем запущена легенда? Судя по некоторым публикациям, получается, что… самой ВЧК.

Одним из первых, кто выдвинул эту гипотезу еще в конце восьмидесятых годов, был историк Александр Кравцов, пишущий под псевдонимом Григорий Нилов.

СТРАННЫЕ СОВПАДЕНИЯ

Этот исследователь обратил внимание на некоторые странности, обнаруженные им при тщательном изучении обстоятельств, связанных с покушениями на Ленина и Урицкого.

Прежде всего бросается в глаза синхронность выстрелов в Петрограде и в Москве — по мнению Нилова, недоступная в ту пору для подпольщиков да и не нужная им. Подобная синхронность была под силу только такой организации, как ВЧК.

Вторая странность — высокая плотность во времени. От выстрелов киллеров до их расстрела проходит не более четырех суток. Следовательно, эти загадки должны иметь одно ключевое решение.

Третья странность — самоубийственное поведение обоих киллеров, которым, похоже, была отведена роль «козлов отпущения». Обладая сильным дефектом зрения, Фанни Каплан физически была не способна совершить покушение с той точностью, с какой оно было осуществлено. Она просто ничего не видела в темноте осенней ночи, чем и объяснялся ее испуганный и затравленный вид. Скорее всего, был второй стрелявший, обладавший завидной остротой зрения.

Каннегисеру, похоже, тоже досталась та же роль, что и Каплан. Он стреляет на ходу с шести или с семи шагов в быстро идущего человека, и тот падает, сраженный наповал первой же пулей. Алданов, который хорошо знал Леонида и его семью, свидетельствует: Каннегисер совершенно не умел стрелять. Нилов задается вопросом: а не был ли еще, кто-то, как и в случае с Каплан, обладавший навыками опытного стрелка?

Как и в случае с Каплан, оружие Каннегисера не было подвергнуто экспертизе, следовательно, нет доказательств того, что Урицкий был убит из его револьвера.

Еще странные совпадения — легкость, с которой покушавшиеся покинули место преступления, почти случайное их задержание в обоих случаях, молниеносность следствия, отсутствие судебного разбирательства, поспешность приведения приговоров в исполнение.

Нилов анализирует обстоятельства более позднего теракта против Кирова и находит немало общего в случае с Урицким. То же появление будущего убийцы на горизонте его жертвы за некоторое время до преступления (телефонный звонок Урицкому), такое же беспрепятственное проникновение в высокое советское учреждение, такой же один снайперский и смертельный выстрел на пороге его служебного кабинета, та же заблаговременная, но почему-то бесполезная осведомленность жертвы о готовящемся на него покушении. Как сказано в официальном документе, который мы цитировали раньше: «… о том, что на него готовилось покушение, знал сам т. Урицкий. Его неоднократно предупреждали и определенно указывали на Каннегисера, но т. Урицкий слишком скептически относился к этому. О Каннегисере он знал хорошо, по той разведке, которая находилась в его распоряжении…»

И Николаев, убийца Кирова, тоже выслеживал свою жертву. Его даже задерживали, но затем отпускали. И у Николаева был все тот же мотив — месть, правда не за друга, как у Каннегисера, а за жену, у которой якобы была интимная близость с Кировым.

Помилуйте, воскликнет изумленный читатель, а для чего ВЧК надо было организовывать эти покушения?

Конечно, вопросом на вопрос не отвечают, но так и подмывает спросить: а зачем Гитлеру понадобилось поджигать рейхстаг и обвинять в этом болгарского коммуниста Димитрова?

Наверное, со временем эта темная история все же прояснится. И так какой прогресс — официальный убийца Урицкого из зловредного типа и матерого эсера превратился в двадцатидвухлетнего студента, поэта и романтика, место убийства из кабинета председателя ЧК перенесено в вестибюль первого этажа. То ли еще узнаем, если, конечно, будем любопытными и не ленивыми.

Знаем же мы, что не мифические дети рабочих указали на пытавшуюся скрыться террористку Фанни Каплан, как убеждали нас более полувека, а помощник военного комиссара Батулин революционным чутьем вычислил полуслепую женщину и привел ее в военкомат, что пули, выпущенные в Ленина, были не отравленные. Куда-то незаметно исчезли и англо-французские империалисты, направлявшие руку Каплан с револьвером. Похоже, что и тени оставшихся доморощенных злодеев — эсеров тоже в этой истории долго не продержатся.

Приложение N 3: ИЗ ЗАКРЫТЫХ ИСТОЧНИКОВ

Из воспоминаний Г. Соломона

(Соломон Георгий Александрович — дипломат первых лет советской власти. Был первым секретарем посольства в Берлине, консулом в Гамбурге, заместителем народного комиссара внешней торговли РСФСР, торговым представителем в Лондоне. В августе 1923 года стал невозвращенцем.) Близкий Ленину по семейным связям Елизаров сообщил мне, что, как он слышал от Ленина, похоронить Учредительное собрание должен будет некто Урицкий, которого я совершенно не знал, но с которым мне пришлось познакомиться при весьма противных для меня обстоятельствах…

Итак, я решил возвратиться в Стокгольм и с благословения Ленина начать там организовывать торговлю нашими винными запасами. Мне пришлось еще раза три беседовать на эту тему с Лениным. Все было условлено, налажено, и я распростился с ним.

Нужно было получить заграничный паспорт. Меня направили к заведовавшему тогда этим делом Урицкому (он был первым организатором ЧК). Я спросил БончБруевича, который был управделами Совнаркома, указать мне, где я могу увидеть Урицкого. Бонч-Бруевич был в курсе наших переговоров об организации вывоза вина в Швецию.

— Так что же, вы уезжаете все-таки? — спросил он меня. — Жаль… Ну, да надеюсь, это ненадолго… Право, напрасно вы отклоняете все предложения, которые вам делают у нас… А Урицкий как раз находится здесь… — Он оглянулся по сторонам. — Да вот он, видите, там, разговаривает с Шлихтером… Пойдемте к нему, я ему скажу, что и как, чтобы выдали паспорт без волынки…

"Мы подошли к невысокого роста человеку с маленькими неприятными глазками.

— Товарищ Урицкий, — обратился к нему Бонч-Бруевич, — позвольте вас познакомить… товарищ Соломон…

Урицкий оглядел меня недружелюбным колючим взглядом.

— А, товарищ Соломон… Я уже имею понятие о нем, — небрежно обратился он к Бонч-Бруевичу, — имею понятие… Вы прибыли из Стокгольма? — спросил он, повернувшись ко мне. — Не так ли?.. Я все знаю…

Бонч-Бруевич изложил ему, в чем дело, упомянул о вине, решении Ленина… Урицкий нетерпеливо слушал его, все время враждебно поглядывая на меня.

— Так, так, — поддакивал он Бонч-Бруевичу, — так, так… понимаю… — И вдруг, резко повернувшись ко мне, в упор бросил: — Знаю я все эти штуки… знаю… и я вам не дам разрешения на выезд за границу… не дам! — както взвизгнул он.

— То есть как это вы не дадите мне разрешения? — в сильном изумлении спросил я.

— Так и не дам! — повторил он крикливо. — Я вас слишком хорошо знаю, и мы вас из России не выпустим! У меня есть сведения, что вы действуете в интересах немцев…

Тут произошла безобразная сцена. Я вышел из себя. Стал кричать на него. Ко мне бросились А. М. Коллонтай, Елизаров и другие и стали успокаивать меня. Другие в чем-то убеждали Урицкого… Словом, произошел форменный скандал.

Я кричал:

— Позовите мне сию же минуту Ильича… Ильича…

Укажу на то, что вся эта сцена разыгралась в большом зале Смольного института, находившемся перед помещением, где происходили заседания Совнаркома и где находился кабинет Ленина.

Около меня метались разные товарищи, старались успокоить меня… Бонч-Бруевич побежал к Ленину, все ему рассказал. Вышел Ленин. Он подошел ко мне и стал расспрашивать, в чем дело. Путаясь и сбиваясь, я ему рассказал. Он подозвал Урицкого.

— Вот что, товарищ Урицкий, — сказал он, — если вы имеете какие-нибудь данные подозревать товарища Соломона, но серьезные данные, а не взгляд и нечто, так изложите ваши основания. Атак, ни с того ни с сего, заводить всю эту истерику не годится… Изложите, мы рассмотрим в Совнаркоме… Ну-с…

— Я базируюсь, — начал Урицкий, — на вполне определенном мнении нашего уважаемого товарища Воровского…

— А, что там «базируюсь», — резко прервал его Ленин. — Какие такие мнения «уважаемых» товарищей и прочее? Нужны объективные факты. А так, ни с того ни с сего, здорово живешь опорочивать старого и тоже уважаемого товарища, это не дело… Вы его не знаете, товарища Соломона, а мы все его знаем… Ну да мне некогда, сейчас заседание Совнаркома, — и Ленин торопливо убежал к себе.

Скажу правду, что только в Торнео, сидя в санях, чтобы ехать в Швецию на станцию Хапаранта (рельсового соединения тогда еще не было), я несколько пришел в себя, ибо, пока я был в пределах Финляндии, находившейся еще в руках большевиков, я все время боялся, что вот-вот по телеграфу меня остановят и вернут обратно. И, сидя уже в шведском вагоне и перебирая мои советские впечатления, я чувствовал себя так, точно я пробыл в Петербурге не три недели, как оно было на самом деле, а долгие, кошмарно долгие годы. И трудно мне было сразу разобраться в моих впечатлениях, и первое время я не мог иначе формулировать их как словами: первобытный хаос, тяжелый, душу изматывающий сон, от которого хочется и не можешь проснуться. И лишь много спустя, уже в Стокгольме, я смог дать себе самому ясный отчет о пережитом в Петербурге…

(Г. Соломон. «Среди красных вождей. Лично пережитое и виденное на советской службе». Париж, 1930)

Из справки Центрального архива ФСБ РФ

По постановлению Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией при Петроградском Совете рабочих и красноармейских депутатов в сентябре 1918 года за совершение убийства 30 августа 1918 года председателя Петроградской Чрезвычайной комиссии Урицкого М. С, был расстрелян Каннегисер Леонид Иоакимович, 23-х лет, из дворян, еврей, проживал в Петрограде по Саперному пер., д. 10, кв. 5. Бывший юнкер Михайловского артиллерийского училища, студент 4 курса Политехнического института. Арестован 30 августа 1918 года.

Виновность его в совершении убийства М. С. Урицкого подтверждается материалами уголовного дела, в частности признанием самого обвиняемого и показаниями свидетелей — очевидцев преступления и участников задержания обвиняемого.

Описывая обстоятельства убийства Урицкого, Каннегисер Л. И, на первом же допросе показал:

«К Комиссариату внутренних дел я подъехал в 10.30 утра. Оставив велосипед снаружи, я вошел в подъезд и, присев на стул, стал дожидаться приезда Урицкого. Около 11 часов утра подъехал на автомобиле Урицкий. Пропустив его мимо себя, я поднялся со стула и произвел в него один выстрел, целясь в голову из револьвера системы Кольт. Урицкий упал, а я выскочил на улицу, сел на велосипед и бросился через площадь…» (лл. 45 — 46, т. 1).

Далее Каннегисер заявил, что он убил М. С. Урицкого не по постановлению партии или какой-либо организации, а по собственному побуждению, желая отомстить за аресты офицеров и за расстрел своего друга Перельцвейга, с которым он был знаком около 10 лет (лл. 48 — 49, т. 1).

Детали и обстоятельства совершения преступления, задержания убийцы, как и то, что убийство было совершено именно Каннегисером Л. И., подтверждаются показаниями свидетелей. В материалах дела нет доказательств того, что убийство Урицкого было подготовлено какойлибо контрреволюционной организацией. Другие обвиняемые по делу не проходили.

По заключению Генеральной прокуратуры РФ от 20.11.92, в соответствии со ст. 4-а Закона «О реабилитации жертв политических репрессий», Каннегисер Леонид Иоакимович не реабилитирован.

(Центральный архив ФСБ РФ, 25.06.1997г.)

Приложение N 4: ИЗ ОТКРЫТЫХ ИСТОЧНИКОВ

Возмездие

Троцкий с армией в это время (30 августа 1918 года. — Н. З.) у Казани, сражаясь с наступавшими чехами. Узнав о покушении на Ленина, он бросает фронт и мчится в Москву. Троцкий чувствует себя наследником.

Коба продолжает сидеть в Царицыне. Да и что ему делать в Москве без Ленина? Ведь он существовал в руководстве только при его поддержке.

В те дни бывший юнкер студент Л. Каннегисер убил в Петрограде приятеля Троцкого — председателя Петроградской ЧК Урицкого. Каннегисер объяснил: убил за расстрелы офицеров и гибель своего друга.

Троцкий произносит пламенную речь о возмездии. 2 сентября после бурного обсуждения в ЦК большевики объявляют красный террор.

Коба узнает об этом в Царицыне. (Из книги Эдварда Радзинского «Сталин». М., 1997) Он был приятелем Троцкого.

После Брестского мира вылетел из ЦК в кандидаты также: М. С. Урицкий. Его соплеменник Каннегисер, застреливший его 30 августа 1918 года, оказал ему, по сути дела, большую услугу. Урицкий в прошлом был меньшевиком, старым другом Троцкого, примкнул вместе с ним к большевикам в числе прочих «межрайонцев» лишь в 1917 году. Дзержинский, деливший с Урицким тоску якутской ссылки, поставил его во главе Петроградской ЧК, но для этого учреждения он оказался слишком «либерален». Словом, не сносить бы Урицкому головы в грядущих передрягах, а так он попал в категорию мучеников, и это стоило названий тысячам улиц и площадей в русских городах.

(Из книги А. М. Иванова «Логика кошмара». М., 1993)

Из личного дела С. П. Урицкого (Урицкий Семен Петрович — племянник М. С. Урицкого)

Родился в 1895 году. Воспитывался в семье В. Воровского. Член РСДРП с 1912 года. Участник первой мировой и гражданской войн, организатор и командир Красной гвардии в Одессе, командир и комиссар кавалерийских частей 3-й армии, начальник штаба дивизии, командир кавбригады 2-й Конной армии. В 1920 году начальник оперативного отдела Разведупра Полевого штаба РВС, учился в Военной академии РККА. Участник подавления Кронштадтского мятежа.

После окончания Военной академии РККА направлен в Чехословакию, а затем в Германию, где находился на нелегальной работе. Помощник начальника, затем начальник Московской интернациональной пехотной школы (1924-1927), затем на командных должностях в РККА. В 1931-1932 годах начальник штаба Ленинградского военного округа, заместитель начальника Управления механизации и моторизации РККА, заместитель начальника Автобронетехнического управления РККА.

С апреля 1935 по июнь 1937 года начальник Четвертого управления Генштаба РККА. С июня 1937 года командующий войсками Московского военного округа. Награжден двумя орденами Красного Знамени.

Репрессирован. Реабилитирован посмертно.

История семьи Каннегисеров, записанная Натальей Соколовой со слов ее матери Н. Г. Блюменфельд

Каннегисер-старший был директором Николаевского судостроительного завода, но лето семья всегда проводила на одесской даче. И вообще его дети подолгу жили в Одессе, даже после того, как отец был переведен в Петербург, получив там какой-то крупный пост. Дети — это старшая дочь, которая претенциозно называла себя Лулу, и два сына — Сережа и Лева (вообще-то его звали Леонидом, но в семье и среди друзей почему-то принято было другое имя). Лулу — необыкновенно светская, разбитная и ловкая в разговоре девушка. Сережа — тоже полный, величественный, учился на юридическом. Лева — высокий, элегантный, черноволосый, нос с горбинкой, писал стихи, интересовался литературой. Все трое — необыкновенно культурные, начитанные, эстеты, изломанные, с кривляниями и вывертами, с какой-то червоточиной. Лева любил эпатировать добропорядочных буржуа, ошарашивать презрением к их морали, не скрывал, например, что он — гомосексуалист. Сережа важничал, смотрел на всех сверху вниз, умел осадить человека. Их отец был большой барин. Величественный, холеный, ничего еврейского, только европейское…

… Я бывала наездами в Петербурге. Помню первый визит к Каннегисерам. У них был собственный двухэтажный дом в стиле псевдобарокко в переулке где-то около Таврического. Швейцар спросил, к кому я иду. После моего ответа он вызвал лакея. И тот спросил меня, о ком доложить. В Одессе они были скромнее, их петербургский стиль меня поразил. Одесские семьи, даже очень богатые, держали кухарок, горничных, но мужской прислуги ни у кого не было, о гостях не докладывали…

… Бывали у Каннегисеров Кузмин, Савинков (он был оунь близок с Левой), Мандельштам, другие известные люди. Лулу с успехом играла роль хозяйки салона, этакой современной Аннет Шерер…

… Я смотрела на молодых Каннегисеров с их выкрутасами, великосветскими претензиями, нервной утонченностью (Сережа говорил: «породистой утонченностью») и думала: «Не только особняк тут в вычурном стиле ложного барокко, но и люди». Лева мог преспокойно произнести пошловатую фразу: «Такой-то слишком нормален и здоров, чтобы быть интересным». Поза, рисовка, кокетство? Допускаю. Но по тому, кого человек из себя изображает, кем он хочет казаться, тоже можно судить о его сути. Монологи Левы о сути плоти, о свободной морали, о праве на «святую греховность» иногда мне напоминали такую дешевку, как «Ключи счастья» Вербицкой. Помню ее излюбленные словечки «вульгарно» и «плебейски», которые она произносила, морща нос. Сережа свысока осуждал тех, кто увлекался футболом, греблей, плаванием; говорил, что футбол — это «для кухонных мужиков»…

… Живя в Петербурге, Каннегисеры приезжали в Одессу. Лева становился все более изломанным и изысканным, петербургским перенасыщенным и утомленным снобом. Он старался походить на героев Оскара Уайльда, на рисунки Бердслея… Он любил ходить с тростью, что у молодого человека выглядело манерно, на ходу вертел бедрами. Вера Инбер говорила, что у нее от его походки делается морская болезнь…

… Его брат, Сережа, какя уже сказала, учился на юридическом, считался очень умным и способным. Типичный белоподкладочник, он вращался среди так называемой «золотой молодежи» (Леву больше тянуло к богеме). Все считали, что Сережа никогда не влюбится, не женится. Он ни за кем не ухаживал, был очень сдержанным человеком. В свои 22 года рассуждал, как старик. И вот Наташа Цесарская… Сергей Каннегисер женился на Наташе и увез ее в Петербург… В Одессе потом ходили разные слухи насчет Наташиного петербургского житья-бытья. Кто-то говорил — Сережа, оказывается, такой же гомосексуалист, как его брат, а красавицу жену взял «для вывески»…

… Март 1917-го. Известие о Февральской революции, красные банты, улыбающиеся лица. Все мы были веселы, ждали только роз впереди, с восторгом бегали на митинги.

На светлом фоне особенно выделилось одно черное событие. Вернулась в Одессу Наташа Каннегисер — неожиданно, без телеграммы. Худая, бледная, необычайно красивая, волосы затянуты в высокий узел на темени, вся в черном. Она сказала только два слова: «Сережа застрелился». И ничего не стала объяснять.

Никто в Одессе не мог понять, что стряслось с Сережей, таким самоуверенным, победительным, эгоистичным. Неужели так подействовала революция? Потом приехал из Петербурга информированный человек и объяснил: «Был в списках осведомителей полиции. Боялся, что про это узнают». Оказывается, Сережа, заигрывая с революционным подпольем, в то же время доносил на революционеров — кажется, главным образом, на эсеров. Денег ему не требовалось, богатые родители ничего не жалели для детей. Думаю, что при своей испорченной натуре он просто находил удовольствие в такой двойной игре…

… После Октябрьской революции связь с Петербургом прервалась. Но один общий знакомый рассказал о Каннегисерах: отца сняли с должности, никаких лакеев и балов, самоубийство Сережи подкосило стариков. Лулу рвет и мечет, хочет уехать за границу, старикам трудно решиться; живет у них Савинков, имеет большое влияние на Леву.

Потом дошла до нас весть — убит Урицкий. К индивидуальному террору в нашей среде относились как к глупости. Эсеры? Да, убийство приписывали им. Ну, убит какой-то комиссар, я эту фамилию слышала впервые. И вдруг выясняется — убил Лева Каннегисер. В Одессе, где его хорошо знали, все ахнули. Мальчишка, далекий от — всякой политики, элегантный эстетствующий сноб, поэт не без способностей, что его могло на это толкнуть? Кто-то его настроил? Не Савинков ли? Существовала версия, что Лева считал своим долгом в глазах лидеров эсеровской партии искупить преступление брата, спасти честь семьи.

Старики Каннегисеры пустили, говорят, в ход все свои связи, но тщетно. Держался их сын, по слухам, до последней минуты спокойно и твердо.

Лева с тростью денди, с похабщиной на сардонически изогнутых губах — и террор… Лева — и политическое убийство… Неужели так далеко могли завести кривляние, привычка к позе? От игры в порочность в духе Дориана Грея — к убийству?..

После расстрела Левы Каннегисера старики были совершенно убиты. Такие мальчики, выдающиеся, блестящие, столько возлагалось на них надежд, такие рисовались радужные перспективы… Через некоторое время старики уехали за границу вместе с Лулу. Счастье, благополучие, почет — все осталось позади.

Знакомый работник советского торгпредства видел потом Лулу в эмиграции, толстую, грубую. Родители умерли, она неудачно вышла замуж и разошлась, очень нуждалась. Все пошло прахом. Таким был конец династии Каннегисеров.

(Журнал «Столица», 1992, N 92)

Глава 3

КРОВОПРОЛИТИЕ У ЧАСОВНИ

Это был самый первый террористический акт против представителя власти большевиков, устроивших переворот и арестовавших Временное правительство. Исполнителя с полным основанием можно назвать террористом номер один советской эпохи.

Покушение готовилось по классическим правилам — в то время еще живы были многие мастера этого дела, в совершенстве владевшие искусством неотступно выслеживать свои жертвы, терпеливо дожидаясь минуты, когда можно бросить бомбу или выхватить револьвер. Конец девятнадцатого — начало двадцатого века в России ознаменовался невиданным всплеском политического террора. От рук народовольцев пали сотни ненавистных царских жандармов и чиновников.

Но все рекорды побили социалисты-революционеры. На их счету — два министра, тридцать три губернатора и вице-губернатора, шестнадцать градоначальников и двадцать четыре начальника тюрьмы, семь генералов и пятнадцать полковников. В списке их жертв — прокуроры и начальники сыскных отделений, приставы и околоточные, присяжные поверенные и провокаторы.

Когда большевики разогнали Учредительное собрание и узурпировали власть, эсеры, разумеется, не могли смириться с такой наглостью.

Боевые отряды социалистов-революционеров начали выбирать новые объекты своего внимания, поскольку были убеждены, что никакая борьба против большевиков, кроме террористической, не принесет результатов.

ДУШИТЕЛЬ СВОБОДЫ

Мало кто знает, что до большевистского переворота в октябре семнадцатого года только в одной Москве, которая, заметим, тогда не была столицей, выходило около шестисот газет.

Нечто подобное наблюдается и сейчас, после того как рухнула монополия на печать правившей более семидесяти лет коммунистической партии. Ныне газет в первопрестольной — что грибов после дождя, на все вкусы, от чисто развлекательных до чисто политических.

Февральская революция семнадцатого года тоже породила невиданный прежде газетный бум. Каждая политическая партия, каждое общественное движение считало делом чести иметь свой печатный орган. Если в сонной купеческой Москве выходило около шестисот изданий, то можно представить, сколько их было в клокочущем ежедневными митингами и манифестациями столичном революционном Петрограде!

Правительство Керенского свободу печати не ущемляло. Разрешалось все, что было не запрещено. А запрещалось только одно — призывы к насильственному свержению власти. Критикуй сколько влезет, злословь, если это тебе доставляет удовольствие, иронизируй — но к открытому сопротивлению не зови. На то и демократия.

Большевики поступили по-иному. Уже на третий день после прихода к власти, двадцать седьмого октября, их Совнарком по представлению Ленина принял декрет о печати. Формально закрытию подлежали лишь печатные органы сугубо контрреволюционного направления. Но где критерии, по которым определялось, топит то или иное издание великую победу народа в потоках грязи и клеветы или не топит? Какая газета отравляет умы пролетариев, а какая не отравляет? Кто вносит смуту в сознание народных масс, а кто не вносит?

Право выносить суждения по этим вопросам получили специальные органы — комиссариаты по делам печати, пропаганды и агитации. Они создавались в соответствии все с тем же ленинским декретом о печати.

Кадетская, меньшевистская и эсеровская пресса встретила это большевистское нововведение в штыки, расценивая его как посягательство на завоеванную в ходе революции свободу слова и печати. Никто не строил радужных иллюзий относительно временного характера принимавшихся мер — жди, когда еще наступят обещанные нормальные условия общественной жизни! И, вообще, на Руси нет ничего более постоянного, чем временное.

В Петрограде комиссаром по делам печати, пропаганды и агитации был назначен В. Володарский. Так он подписывался под распоряжениями и постановлениями, так представляли его на слушаниях по закрытию буржуазных контрреволюционных газет и на городских митингах. В устных выступлениях, разумеется, инициал "В" опускали.

— А сейчас слово предоставляется товарищу Володарскому…

Любопытно, что даже в Советском энциклопедическом словаре выпуска 1979 года эта самая "В" не расшифровывается. Правда, в скобках указывается, что настоящая фамилия Володарского — Гольдштейн, а имя и отчество — Моисей Маркович.

Еще в словаре приведены годы его рождения и смерти (1891 — 1918) и сказано, что он деятель российского революционного движения (с 1905), а также член Коммунистической партии с 1917 года, участник Октябрьской революции, затем комиссар по делам печати, пропаганды и агитации Петрограда, член Президиума ВЦИК, убит эсером. Фамилия убийцы не называется.

Ниже приводятся населенные пункты, названные, очевидно, в честь погибшего от эсеровской пули пламенного комиссара. Город Володарск в Нижегородской области, поселок городского типа Володарск-Волынский — райцентр в Житомирской области, поселок городского типа Володарка — райцентр в Киевской области, поселок городского типа Володарский — райцентр в Астраханской области, поселок городского типа Володарское — райцентр в Донецкой области.

Не густо с биографией — всего несколько скромных строк. Впрочем, прожил-то он всего двадцать семь лет, не успел полностью раскрыться. Не густо и с географическими названиями — в основном заштатные провинциальные местечки. Наверное, там проходило его детство и начиналась «деятельность в российском революционном движении».

Хотя, останься он в живых, еще неизвестно, как повернулась бы его судьба. Дело в том, что Володарский был троцкистом до мозга костей. Он буквально боготворил своего кумира. С ним мыкался в эмиграции, с ним в апреле семнадцатого отчалил в Россию из Америки — на том самом пресловутом пароходе, на борту которого находились Моисей Урицкий, Вацлав Боровский и другие любимые ученики Льва Давидовича.

В Петроград пассажиры этого парохода (помните песенку «Америка России подарила пароход»?) прибыли в мае. Никакого представления о расстановке политических сил в стране. За океан информация шла долго и поступала нередко в искаженном виде. К кому примкнуть? Лев Давидович остановил свой выбор на так называемых «межрайонцах». Те занимали промежуточную позицию между большевиками и меньшевиками. Куда иголочка, туда и ниточка. Прибывшие с Троцким из-за океана эмигранты тоже дружно вступили в ряды «межрайонцев».

Незадолго до октябрьских событий Лев Давидович, забыв о прежних разногласиях с Лениным, окончательно и бесповоротно взял его сторону. Тогда же записались в большевики и любимцы Льва Давидовича. В их числе был Володарский.

Троцкий не терпел вокруг себя серых, неприметных фигур. Он собрал, говоря современным языком, в свою команду немало ярких, талантливых личностей. Они блестяще владели словом — как устным, так и письменным, были прекрасными ораторами и публицистами. Володарский тоже выделялся своими незаурядными способностями и скоро стал видным большевистским пропагандистом и агитатором.

О его ораторских дарованиях ходили легенды.

Известно, чем закончилось третьеиюльское выступление большевиков. Ленин вынужден был покинуть Петроград и скрывался в шалаше невдалеке от станции Разлив. Временное правительство всю мощь своего пропагандистского аппарата направило на разоблачение путчистов. И вот в этой обстановке десятитысячный митинг рабочих Путиловского завода принимает большевистскую резолюцию.

Володарскому удалось, казалось бы, невозможное. В жесточайшей дискуссии с меньшевиками и эсерами, когда еще не завяли траурные венки на свежих могилах только что похороненных жертв уличных столкновений, он склонил гигантскую толпу на сторону тех, по чьей вине пролилась кровь.

Все большевистские ячейки наперебой просили, чтобы к ним прислали именно его:

— У нас сильны меньшевики, но дайте нам Володарского, и мы ручаемся за победу…

Моисей Маркович взялся за исполнение комиссарских функций по делам печати с таким же рвением, с каким он делал все, что ему поручали.

— Оставить прессу у буржуазии — то же самое, что оставить бомбы и пулеметы у своих врагов, — объяснял он. — Она создает в массах нервное, агрессивное настроение, с помощью сенсаций пытается поколебать умы. В тяжелый момент, когда общественного спокойствия и так мало, когда жизнь каждую минуту хлещет трудящихся по нервам, красть это неустойчивое спокойствие, воровски подкладывать поленья в костер, на котором и без того достаточно жарко, — колоссальное преступление…

За короткое время Володарский данной ему властью закрыл около ста пятидесяти петроградских газет. Их общий тираж составлял более двух миллионов экземпляров. Основание — буржуазная, контрреволюционная направленность.

Насколько справедливым был этот безапелляционный вердикт по отношению ко всем ста пятидесяти изданиям, можно судить на примере хотя бы одной газеты — «Новый вечерний час». Обосновывая необходимость прекращения ее выпуска, Володарский приводил такой аргумент:

— Окопавшиеся в этой газете люди под видом опечаток распространяли лживые, провокационные слухи, готовили удар в спину Октябрьской революции…

Как можно «под видом опечаток» распространять «лживые, провокационные слухи», для профессиональных журналистов было большой загадкой. Опечатка — она и в большевистской «Правде» опечатка.

По мере того как количество приговоренных газет возрастало, становилось очевидным, что на правовое обоснование рассчитывать нечего, что в действиях большевистского надсмотрщика преобладает беспощадный комиссарский принцип.

И тогда душителю свободы слова был вынесен смертный приговор.

ЛЮДИ БЕЗ КОМПЛЕКСОВ

Традиции партии социалистов-революционеров на ниве терроризма в дооктябрьской России были глубокими и прочными. Как правило, все акции по устранению намеченных жертв осуществлялись успешно. Редко когда происходил сбой.

Решили тряхнуть стариной и на этот раз.

К первому теракту при новой власти готовились, пожалуй, даже более тщательно. Заявить о себе намеревались по-крупному, громко. Большевики должны понять — они имеют дело с сильной боевой организацией. Перед ней трепетали царские губернаторы и начальники сыскных отделений, пусть и новая власть знает, что есть люди, для которых превыше всего демократические завоевания, что любое посягательство на свободу слова и печати будет фиксироваться взрывом бомбы или револьверной пулей.

Руководил эсеровским центральным боевым отрядом Григорий Иванович Семенов. Он родился в городе Юрьеве Лифляндской губернии в чиновничьей семье.

Это был прирожденный террорист. Склонность к авантюрам проявилась у него чуть ли не с младенческих лет. В четырнадцать он приобрел револьвер и прятал его под подушкой, в пятнадцать носил за пазухой бомбу. Шестнадцатилетие отметил в царской тюрьме. Устроил дерзкий побег, но был схвачен и сослан в Сибирь. Оттуда бежал, снова был пойман. В один из побегов эмигрировал во Францию. В Россию вернулся после Февральской революции.

Руководство ЦК партии социалистов-революционеров не без оснований считало Семенова образцом эсера-боевика. Равного ему в их партии не было. Казалось, у него стальные нервы — ничто не выводило его из равновесия, ничто не вызывало эмоций. Равнодушен ко всему, кроме революционной борьбы. Выдающийся конспиратор, умелый организатор, беспощадный фанат-террорист, не знающий, что такое жалость и угрызения совести. Руководил дерзкими операциями по экспроприации денег в кассу партии.

Естественно, в боевой отряд подбирал людей по своему образу и подобию.

Членом отряда была Лидия Васильевна Коноплева — женщина-загадка. Как тень, она преследовала Ленина. Несколько попыток убить его в Петрограде, в том числе на вокзале во время переезда Совнаркома в Москву, не увенчались успехом. Состояла в числе исполнителей теракта против него на заводе Михельсона 30 августа 1918 года.

Выполняя задание Семенова, готовила покушение на председателя Петроградской ЧК Урицкого. Чтобы наблюдать за его квартирой, пришла к частному стоматологу, жившему поблизости, и пожертвовала здоровым зубом — надо было отвести подозрения от подлинных мотивов своего визита. Вот какая это была женщина! Не зря Семенов испытывал к ней отнюдь не платоническое влечение…

Не терпел пустопорожних разговоров и Филипп Федорович Федоров-Козлов. Встретил как-то на улице человека, похожего на одного запомнившегося черносотенца, вытащил револьвер, взвел курок, — и дело с концом. Глядя на его благообразную, добродушную физиономию, вряд ли кто мог заподозрить в нем члена боевой эсеровской группы, для которого безразлично, на каком расстоянии от себя взрывать бомбу.

Львов, Зубков, Морачевский… Первый связал Лидию Коноплеву с приятелем, служившим в Калужском губпродкоме, и та тщательно осмотрела учреждение на предмет ограбления. Второй на мелочи не разбрасывался — затеял произвести крушение поезда с работниками Реввоенсовета РСФСР, которые переезжали в Москву. И только случайность спасла приговоренных. Третий возглавлял боевые дружины Василеостровского района и содержал явочную квартиру центрального боевого отряда.

Заматеревшие на экспроприациях и покушениях боевики заметили, что в последнее время их главарь Семенов все чаще стал якшаться с Никитой Сергеевым. Был он щупленький, невысокого росточка, очень подвижный. По виду напоминал мастерового, летом всегда ходил в неизменной куртке красного цвета с масляными пятнами. Конопатолицый боевик Сергеев и в самом деле был рабочим, маляром по специальности.

В отряд его привел Семенов. Они познакомились в каком-то кабачке, где собирались поэты, художники и революционеры.

Сергеев в Петрограде жил один. Ни родителей, ни своей семьи у него не было. Нет, он не пил, не кутил по кабакам. Деньги — а зарабатывал он весьма и весьма прилично — просаживал на книги. Сергеева знали все петербургские букинисты и, не опасаясь, снабжали запрещенной литературой.

Его путь в политику начался через воскресную школу. Она пробудила интерес к платформам различных партий. Перед простодушным пареньком-сиротой открылся противоречивый спектр борьбы мировоззрений, широкая гамма философских взглядов на общество и власть.

Он пытался самостоятельно разобраться в этой причудливой мозаике. Сначала его привлекали анархисты. Мечтательному маляру импонировало их неприятие действительности, преклонение перед сильной личностью, идеализация героизма. Один вид черных знамен с костями и черепами заставлял учащенно биться сердце, а ощущение причастности к сильной организации возвышало над затхлым миром обывателей.

Однако Сергеев вскоре разочаровался в анархистах. Близкое знакомство с ними показало, что это обыкновенные бандиты, грабители, наркоманы, насильники. В своей жизни он повидал этого добра в изрядном количестве.

Прибился к социал-демократам. Их нудные собрания вызывали у него скуку. Забастовки, стачки… Звучали абстрактные призывы к народу, к массам. Сергеев хорошо знал, что представляли собой темные, забитые пролетарии. Он сам был из этой среды. Взывай к ним хоть ежеминутно, они ни на что, кроме как на предложение сходить в пивную, не откликнутся.

Социал-демократы показались Сергееву слишком заумными, оторванными от реальной жизни. Что знали профессора, адвокаты, восторженные девицы о народе? Они смотрели на него как на некую икону. Сергеев же знал, что без безумства храбрых, которое воспел Горький, массы не поднять. Нужны герои, способные на подвиг, на самопожертвование. Только так можно сокрушить царское самодержавие.

И он без сожаления расстался с социал-демократами.

Случайное знакомство в богемном кабачке с Григорием Семеновым вселило надежду — вот человек, чьи мысли совпадают с его собственными!

Семенов боготворил незаурядную, героическую личность. Ее возможности неисчерпаемы. Она может многое — даже вступить в единоборство с целым государством. Ленин разогнал Учредительное собрание — и ничего! Но и Ленина можно поставить на место.

Сергеев слушал, не перебивая. Слова Семенова вызывали у него радость. Романтическая душа правдоискателя ликовала — наконец-то ему встретился человек, разделяющий его точку зрения на предназначение героической личности.

— Настоящий революционер — прежде всего террорист, — просвещал своего нового знакомого Семенов. — Террор — надежное средство от спячки. Только так можно разбудить сонные массы.

— Я тоже так думаю, — согласился Сергеев. — Расправляться с политическим противником — благородная форма борьбы.

Он весь горел, его конопатые щеки пылали румянцем возбуждения.

— Государство тоже убивает инакомыслящих, — делился он наболевшим. — Притом самыми изуверскими методами. Противников закапывали живьем, четвертовали, заливали глотки расплавленным металлом, замуровывали в стены, сажали на кол… Куда гуманнее уничтожать врага без пыток, не мучая…

— Вот-вот, — обрадовался Семенов. — Поэтому мы, социалисты-революционеры, и предпочитаем индивидуальный террор. В отличие от способов государственных убийств он не подл, не мерзок и не гнусен.

— Более того, — подхватил Сергеев, — благороден. Поскольку устраняет только тех личностей, которые стоят на пути демократии и прогресса. Массы при этом не страдают.

Оба остались довольны друг другом.

А вскоре маляр Сергеев вступил в партию эсеров и стал одним из самых активных членов центрального боевого отряда. Выполняя на первых порах не самые важные поручения Семенова, новичок, начитавшись соответствующей литературы, не переставал грезить о таком подвиге, который бы навечно вписал его имя в историю.

Конопатенький маляр был очень честолюбивым и самовлюбленным человеком.

Все больше и больше присматриваясь к нему, Семенов постепенно приходил к заключению, что он вполне созрел для выполнения серьезного задания.

Когда руководство партии социалистов-революционеров подняло вопрос о физическом устранении Володарского, у Семенова спросили, кто мог бы быть исполнителем. Глава боевой группы, подумав, твердо ответил, что это щекотливое дело можно было бы поручить Сергееву.

Преимущества его кандидатуры очевидны. Во-первых, он не какой-то там недоучившийся студентик или недавно вернувшийся из-за границы истеричный эмигрант-интеллигент, а коренной питерский рабочий. Во-вторых, Сергеев по национальности русский.

— Об этом можно только мечтать. Представляете? Питерские пролетарии убивают своих вождей!

Семенов получил одобрение ЦК на предложенную им кандидатуру.

Сергеев, узнав, какое поручение ему доверяют, долго с благодарностью тряс руку Семенова.

— Спасибо, Гриша. Пришел, наконец, мой звездный час!..

Суровый Семенов обнял и трижды поцеловал его.

— На святое дело идешь, Никита. С Богом!..

НЕОТСТУПНАЯ ТЕНЬ

К подготовке теракта приступили по весне, в начале мая.

Все члены боевой группы получили задание установить наблюдение за Володарским и всеми силами помогать Сергееву, передавая ему любую информацию, касающуюся его «клиента».

Сам Сергеев отныне становился неотступной тенью комиссара. Исполнителю ставилась задача бывать везде, где выступал Володарский, присутствовать на всех митингах и собраниях с его участием. Сергеев должен был внимательно присматриваться к своей жертве, запоминать походку, привычки, особенности телосложения.

Дело было поставлено почти как в старые царские времена, когда эсеры осуществляли свои террористические акты по классическим правилам. Исходили из того, что тщательная подготовка — непременный залог успеха. Поспешность, пренебрежение мелочами могут привести к срыву операции.

Поскольку центральной фигурой исполнения в замышляемом убийстве был определен Сергеев, то, естественно, основная тяжесть подготовительной работы ложилась на его плечи.

Надо отдать должное — конопатый маляр немало преуспел в порученном ему деле. Сказались начитанность, природный ум, ну и, разумеется, уроки опытного террориста Семенова пошли впрок.

Чуть ли не ежедневно Сергеев докладывал командиру отряда о том, что удалось сделать.

Наблюдение за передвижениями по городу позволило прийти к заключению, что они имеют свои закономерности. При всей спонтанности появления Володарского в разных концах Петрограда обнаруживались одни и те же маршруты, по которым он следовал. Чаще всего комиссар бывал в Смольном и в редакции «Красной газеты». Это были постоянные точки его пребывания. Отсюда комиссарский автомобиль мог проследовать куда угодно.

Удалось установить и место проживания Володарского. Как и все ответственные партийные работники, он обосновался в гостинице «Астория» на Большой Морской улице. Каждое утро ровно в девять пятнадцать к подъезду отеля подкатывал шикарный «бенц» из бывшего императорского, а ныне гаража номер шесть и увозил Моисея Марковича по его комиссарским делам.

Автомобиль Володарского часто замечали у подъезда дома на Дворцовой площади, где располагалась Петроградская ЧК. Володарский не забывал своего старого дружка Урицкого — регулярно встречались, обсуждали насущные проблемы. Тем более что информация ЧК была крайне важна для комиссара по делам печати. Именно ею он и руководствовался, когда принимал решение о закрытии того или иного издания. «Два Моисея правят петербуржцами», — похохатывали боевики.

Постепенно разрозненная информация, собранная по крупицам и, на первый взгляд, не связанная между собой, приобретала логическую завершенность. Все сведения, доставляемые членами боевого отряда, накапливались у Семенова.

Где должен свершиться акт возмездия? На этот вопрос у командира боевиков долго не было ответа. Он сдерживал нетерпеливость Сергеева, который готов был стрелять где угодно.

Самое простое было бы подстеречь у «Астории», тем более что автомобиль подкатывал туда в четверть десятого. Но этот вариант был очень труден для осуществления. Стрелявшего непременно сразу бы схватили — в гостинице жили ответственные партийные работники, и поэтому там всегда толкалось много народа. Семенову не хотелось попусту терять своих людей.

По той же причине нельзя было стрелять и возле Смольного, куда Володарский обычно приезжал обедать.

Короче, опытный Семенов отклонил все варианты, связанные с осуществлением теракта возле правительственных учреждений.

— Крайне мала вероятность успеха. Какой-нибудь уличный зевака может испортить все дело. Надо искать малолюдное место… Володарский любит шастать по заводским митингам, возвращается поздно…

— Но ведь мне трудно поспеть за ним, — пожаловался Сергеев. — Он на «бенце», а я, извиняюсь, на своих двоих…

— Ничего, — успокоил его Семенов. — Наши люди будут расставлены везде. У тебя будет достаточно времени, чтобы появиться в нужном районе. Он ведь любит подолгу выступать. А у нас везде свои глаза и уши. Как только он выедет на митинг, мы сразу будем знать… А на обратном пути можно и подстеречь…

Разговор проходил на квартире члена боевого отряда Федорова-Козлова. Семенов лично вручил Сергееву браунинг и несколько гранат. Накануне он снарядил пули отравляющим ядом кураре. Чтобы наверняка.

Сергеев не знал, что аналогичное задание получили и другие боевики — Семенов решил на всякий случай подстраховаться.

КОЛЬЦО СЖИМАЕТСЯ

Скоро стало ясно, что страховочные меры, предпринятые предусмотрительным Семеновым, были излишними.

С начала июня Володарский неожиданно зачастил на Обуховский завод. Об этом Семенову сразу же доложила его служба наружного наблюдения.

Поездки комиссара по печати, пропаганде и агитации на крупнейшее предприятие были вызваны начавшимися выборами в Петроградский Совет.

Большевики делали все для того, чтобы удержать власть в своих руках, которая, по некоторым косвенным признакам, начала ускользать. Председатель Петросовета Зиновьев, обеспокоенный тем, что население города, недовольное голодом и безработицей, явно отказывало новой власти в доверии, потребовал от партийного актива усилить разъяснительную работу в массах.

Все видные петроградские большевики закреплялись за крупнейшими фабриками и заводами. Не дремали, разумеется, и другие партии. На многочисленных митингах и собраниях происходила жестокая сшибка сторон, каждая из которых тянула одеяло на себя. Володарский выбрал Обуховский завод, на котором в июле семнадцатого ему удалось провести большевистскую резолюцию.

Однако времена изменились. Если год назад рабочие, разочарованные политикой Керенского, не без интереса прислушивались к большевикам, которые обещали не журавля в небе, а реальную синицу в руках, то сейчас, не получив ничего из обещанного, угрюмо-враждебно внимали ораторам, призывающим голосовать на выборах за большевиков. Володарский, чутко улавливавший настроение толпы, понимал, что прежней лояльности уже нет. Приходилось применять весь свой дар убеждения, чтобы объяснить людям природу возникших трудностей и их временный характер.

Чуть ли не каждый день автомобиль Володарского видели у проходной Обуховки.

Сергеев прибежал к Семенову радостно-возбужденный.

— Гриша, кажется, это то, что надо.

Вместе прошли по маршруту, по которому комиссарский «бенц» следовал на завод.

На окраине, где дорога делала крутой поворот, Сергеев вцепился в рукав пиджака Семенова.

— Гриш, знатное место, а? Лучше не сыскать!..

Семенов огляделся. Вокруг ни души — полнейшее безлюдье. Старая часовенка. За покосившимися от дряхлости домами с глухими заборами — пустырь. За ним река. Глухое, овражистое место.

— Гриш, смотри, и река рядом! Наверное, и лодка гденибудь к коряге привязана…

Семенов с восхищением слушал Сергеева: способный ученик! Соображает…

— Если что, в овраг и клодке, — продолжал Сергеев. — А там ищи ветра в поле…

Семенов и сам видел, что место для покушения Сергеев выбрал почти идеальное.

— Стрелять-то откуда намереваешься?

— Как откуда? От часовни, откуда же еще?

— Верно. Часовня — неплохое укрытие, — одобрил Семенов.

— Главное, естественное, — хохотнул боевик. — Бояться можно чего угодно — придорожных кустов, дерева, оврага, но только не часовни. Уж оттуда наверняка не грянет выстрел и не вылетит бомба. Даже самому осторожному человеку никогда не взбредет в голову, что отсюда может исходить опасность…

— Согласен. Ну а как думаешь остановить автомобиль? На ходу вряд ли попадешь, хотя водитель на таком крутом повороте непременно снизит скорость.

— И это предусмотрено. Набросаю горку гвоздей, битого стекла. Шофер увидит и затормозит. Остальное дело техники.

— А если не затормозит? Если заподозрит что-то неладное?

— Тогда швырну гранату. А дальше — по обстоятельствам.

Обсудив еще кое-какие технические детали предстояще операции, Семенов утвердил ее.

Двадцатого июня в половине одиннадцатого «бенц» Володарского подкатил к Смольному.

— После обеда поедем на Обуховку, — сказал водителю пассажир, вылезая из автомобиля. — Подготовьтесь, товарищ Юргенс.

— Я всегда готов, Моисей Маркович, — улыбнулся шофер.

— Ну и отлично, — рассеянно произнес Володарский.

Ни он, ни шофер не обратили внимания на миловидную молодую особу, оказавшуюся рядом в момент их разговора. Женщина, не торопясь, прогуливалась возле Смольного и, когда услышала шум мотора приближавшегося автомобиля, за которым она неустанно следила, незаметно подошла ближе к тому месту, где обычно шофер Володарского высаживал своего пассажира.

Она услышала все, о чем они говорили, и тут же помчалась на условленную встречу с Семеновым.

Руководитель боевиков внимательно выслушал информацию Елены Ивановой — так звали эту женщину, которая была одним из асов службы наружного наблюдения.

— Молодец! — похвалил ее Семенов, и щеки женщины зарделись от удовольствия. Не так просто было заслужить благодарность скупого на похвалы начальника.

Информация о послеобеденной поездке Володарского на Обуховский завод по цепочке была немедленно передана исполнителю.

Спустя короткое время Сергеев с браунингом и несколькими гранатами появился в районе часовни.

НЕПРЕДВИДЕННОЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВО

Террористы не знали, что в тот день на Обуховский завод намечался приезд самого Зиновьева.

Есть предположение, что столь частые визиты Володарского к обуховским рабочим объяснялись стремлением комиссара по печати и пропаганде показать председателю Петроградского Совета хоть один образцово-показательный островок социальной умиротворенности. На Руси во все времена страсть как любили строить потемкинские деревни.

Не была исключением и большевистская власть. Недоучившиеся в молодости комиссары тоже пытались получить за свои посредственные знания «хорошо» и «отлично».

Однако любимый Володарским Обуховский завод подкачал. Из воспоминаний наркома Луначарского, который был в тот день в Петрограде и вместе с Зиновьевым ездил к обуховцам, следует, что рабочие встретили их враждебно, не желали слушать и выражали негативное отношение к советской власти. Полтора часа увещеваний ни к чему не привели, и освистанные комиссары вынуждены были ретироваться, ибо вместо конкретного ответа на вопрос, когда в городе будет хлеб, предпочитали пространно рассуждать о перспективах мировой революции.

Наверное, они выместили бы свою злость и унижение на Володарском, будь он рядом с ними. Но комиссар по печати и пропаганде не смог вовремя приехать на Обуховку, как намечал с утра. Непредвиденное обстоятельство изменило распорядок его рабочего дня и едва не сорвало эсерам тщательно спланированную террористическую акцию.

Около четырех часов пополудни он собрался ехать на Обуховку. По пути заскочил в трамвайный парк на Васильевском острове. Там перед ним поставили вопрос, для решения которого надо было заехать в Василеостровский районный Совет. На утряску ушло не более пяти минут. Из Совета вернулся в трамвайный парк, сообщил — все улажено.

В трамвайном парке ему сказали — звонили из Смольного, просили срочно связаться.

Соединившись со Смольным, он услышал, что ему немедленно следует прибыть туда. Дело неотложное.

В Смольном он узнал, что на товарной станции Николаевского вокзала чрезвычайно опасная ситуация. Возник стихийный митинг, рабочие взбунтовались, требуют изгнания большевиков из Советов. Обстановку явно спровоцировали меньшевики и эсеры, которые разжигают недовольство железнодорожников, вызванное временными трудностями в обеспечении города продовольствием. Митингующие требуют Зиновьева. О работниках рангом ниже и слышать не хотят. Володарский — популярный оратор, может, его послушают?

Моисей Маркович поехал на Николаевский вокзал.

Сотни возмущенных железнодорожников сгрудились возле самодельной трибуны, поддерживая возгласами ораторов, поносивших большевиков.

Володарский смело взобрался на трибуну. Но едва он произнес первые слова, как толпа взорвалась оглушительным ревом:

— Долой комиссаров! Надоело! Детишки пухнут с голоду!

Говорить ему не давали. Звуки тонули в пронзительном свисте.

— Зиновьева давай! Зиновьева! — требовала толпа.

— Мы ему покажем мировую революцию! — выкрикнул кто-то.

Митингующие загоготали, заулюлюкали.

— Бей его!

К Володарскому потянулись жилистые, натруженные руки. Лица людей перекосились от ярости. Еще минута, и комиссара стащат с трибуны, растопчут, разорвут в клочья.

— Товарищ Володарский! — услышал он шепот сзади. — Надо уходить. Спускайтесь.

Говорил испуганный пожилой человек в железнодорожной форме. Уловив подозрительный взгляд Володарского, успокоил:

— Не бойтесь, я свой, из ячейки.

Неуклюже, пятясь задом, Володарский начал спускаться с трибуны. Толпа еще больше вошла в раж.

— Не отпускайте его, братцы! — подлил масла в огонь чей-то визгливый голос. — Не отдадим, пока не приедет Зиновьев!

— Комиссара — в заложники! — подхватили десятки глоток.

— Вы что, с ума сошли? — увещевал толпу большевикжелезнодорожник. — Пропустите товарища Володарского к автомобилю! Живо! Ну, кому я говорю?

Путь к «бенцу» преграждал десяток крепких молодых людей.

— Приедет, приедет Зиновьев, — уговаривал их большевик-железнодорожник. — Сейчас комиссар позвонит ему. Позвоните, товарищ Володарский?

— Да, конечно, — пообещал обескураженный Володарский.

Толпа не хотела верить. Пока человек из ячейки вел с нею нервный диалог, к Володарскому приблизился еще один незнакомец и тихо прошептал:

— Следуйте за мной. Я выведу вас отсюда.

Воспользовавшись тем, что внимание толпы на какоето время было поглощено вспыхнувшей ссорой, готовой перерасти в драку между защитником Володарского и агрессивно настроенными людьми, второй железнодорожник из числа членов большевистской ячейки благополучно вывел комиссара в безопасную зону.

Отвлекающий маневр удался — толпа опомнилась, когда «бенц» Володарского взревел мотором и, окутавшись дымом, рванул с места. Вдогонку полетели проклятия и угрозы. Кто-то пытался угодить камнем, но он, к счастью, не долетел.

— Товарищу Зиновьеву ни в коем случае нельзя сюда ехать, — произнес ошеломленный Володарский.

— Это уж точно, — согласился шофер, на глазах которого происходила безобразная сцена.

— Григорию Евсеевичу, наверное, сообщили об этом инциденте, — продолжал Володарский. — Боюсь, как бы он уже не выехал с Обуховки… Его надо предупредить. Вот что, товарищ Юргенс, поворачивайте-ка в Смольный. Оттуда мы его быстрее разыщем.

Подъехали к Смольному. Возбужденный Володарский начал выяснять, где Зиновьев.

"В секретариате председателя Петросовета сказали, что Григорий Евсеевич на Обуховском заводе. С ним Луначарский.

— Надо срочно отыскать Григория Евсеевича, — распорядился Володарский. — Ему ни в коем случае нельзя ехать на Николаевский вокзал. Оттуда может поступить ультиматум… Там такое творится…

На поиски и предупреждение Зиновьева вызвались ехать сотрудницы его секретариата Зорина и Богословская.

Только отъехали от Смольного, как Зорина сказала:

— А вдруг он уже в пути? Как бы не разминуться…

— Правильно, — согласился Володарский. — Товарищ Юргенс, поверни-ка к Невскому районному Совету. Позвоним на Обуховку, наведем справки.

Шофер притормозил у райсовета. Зорина и Богословская остались в машине, а Володарский вошел в здание.

В это время впереди показался двигавшийся навстречу автомобиль. Рядом с шофером сидел человек в пенсне и с острой бородкой.

Глазастая Зорина толкнула под локоть Богословскую.

— Смотри, Нин, да это же Луначарский. Странно, а где же Григорий Евсеевич?

Зорина выскочила из автомобиля и отчаянно замахала обеими руками. Встречная машина притормозила.

— Анатолий Васильевич, вы с Обуховского? Григория Евсеевича там нет?

— Отчего же нет? Там он. Выступает. Если поторопитесь, то, может быть, еще застанете. А что, срочно нужен?

— Очень срочно, Анатолий Васильевич.

— Ну, тогда поспешите.

Луначарский уехал. Он был в плохом настроении. Зиновьев взял его с собой на завод как одного из первоклассных большевистских ораторов. Однако из их попыток уговорить обуховских рабочих не идти на столкновение с советской властью ничего не получилось. Зиновьева и Луначарского не слушали. Симпатии людей были явно на стороне эсеров и меньшевиков. Расстроенный Луначарский решил, что ему делать на заводе нечего, и уехал. Зиновьев пошел по другим цехам, надеясь на более лояльное отношение.

Когда Володарский вышел из здания Невского Совета, Зорина сообщила ему: только что проехал Луначарский и подтвердил — Зиновьев на Обуховском заводе.

— Поехали, — распорядился Володарский. — Нам надо перехватить его. Боюсь, что с Николаевского вокзала ему уже позвонили.

Юргенс, которому передалось общее нетерпение, рванул машину с места. Седоков подбросило, но никто не выразил недовольства.

Ехали быстро. И вдруг движок как-то странно зачихал, а потом и вовсе заглох. «Бенц» встал. Пассажиры вопросительно уставились на шофера.

— Бензин кончился, — обескураженно произнес Юргенс.

— Ну и ну! — рассердился Володарский. — Я ведь с утра предупреждал, что поедем на Обуховский. Неужели нельзя было вовремя заправиться?

— Я рассчитывал, что хватит. А тут непредвиденные поездки… — оправдывался шофер.

— Ладно, чего уж теперь, — примирительно произнес Володарский. — Где мы находимся? Есть здесь откуда позвонить в гараж или на Обуховский?

Он вышел из машины и стал оглядываться вокруг. В ста метрах от того места, где встал автомобиль, виднелась старая часовенка.

ЗАГЛОХШИЙ ДВИЖОК

Сергеев находился возле часовни с двух часов дня.

День был жаркий, на небе ни облачка, солнце жгло немилосердно. Тень, отбрасываемая часовней, постоянно менялась, и террорист перемещался вслед за нею.

Ожидание всегда утомительно, а тут тем более. Вотвот появится долгожданный автомобиль, и весь мир узнает о нем, доселе мало кому известном Сергееве.

Автомобиль между тем не показывался, и террорист начал волноваться.

Время от времени он заходил за часовню и в который раз проверял браунинг, вынимал и снова вставлял запалы в гранаты.

Одолевала нестерпимая жажда. Перед выходом на задание он наскоро перекусил. Колбаса была сильно переперченная, из конины, и теперь мучительно хотелось пить. Не надо было есть эту колбасу. В следующий раз надо учесть и такую деталь.

А будет ли он, следующий раз? Удастся ли остаться живым? Сергеев смотрел на синее небо, на ветхие деревянные домишки в заброшенном переулке, почему-то названном Прямым, и заставлял себя не думать о том, что этого он может больше никогда не увидеть.

Время тянулось медленно. Час шел за часом, а автомобиля все не было.

В одном из домишек открылось окно, и Сергеев увидел хозяина, ставившего на стол самовар. Сейчас будет пить чай. Террорист облизнул пересохшие губы — стаканчик кваску бы сейчас!

Следствие установит фамилию хозяина — Павел Михайлович Пещеров, бывший анархист, вдовец. Он находился дома и с беспокойством наблюдал за подозрительным молодым человеком в темном пиджаке и рыжеватой кепке, который с полудня торчал у часовни, явно что-то вынюхивая. Уж не наводчик ли?

У экс-анархиста был повод для беспокойства. От прошлой бурной деятельности у него осталось кое-что из золотишка, и бывшие сотоварищи об этом знали. Пещеров боялся их прихода. На всякий случай открыл окно: в случае чего можно выпрыгнуть самому или незаметно выбросить в огород старый валенок, где спрятаны драгоценности. Пусть ищут их в доме, сколько влезет…

Постепенно бывший анархист успокаивался: уж больно долго этот наводчик торчит у часовни. Наверное, не из-за его валенка. Пещерова разбирало любопытство, и он старался незаметно наблюдать за незнакомым парнем.

Хозяин дома номер тринадцать по Прямому переулку Пещеров окажется четвертым свидетелем кровопролития у старой часовенки. Первые трое — шофер «бенца» Гуго Петрович Юргенс и сотрудницы секретариата Зиновьева Елизавета Яковлевна Зорина и Нина Аркадьевна Богословская.

Когда часы показали семь вечера, уставший ждать Сергеев понял, что Володарский по каким-то причинам отменил поездку на завод. Надо возвращаться, разочарованно и в то же время с каким-то душевным облегчением подумал он. Автомобиль сегодня не появится, какие могут быть митинги в вечернее время? Рабочие, поди, давно уж разошлись по домам.

И тут Сергеев услышал гул приближавшегося автомобиля, движок которого заглох в ста метрах от изумленно застывшего террориста. Зверь бежал прямо на ловца!

СДЕЛАНО!

Вместе с Володарским из машины вышли Зорина и Богословская. Ничего похожего на учреждение, где можно было бы найти телефон, в этом глухом месте, застроенном обывательскими домами, и в помине не было. Хотя…

— Моисей Маркович! — воскликнула Зорина. — Кажется, вон в том доме какая-то контора… Пойду взгляну…

Увы, калитка была на замке. Зорина вернулась к машине.

Шофер, чувствуя себя виноватым, поднял капот и начал что-то протирать тряпкой. Володарский разминал затекшую ногу. Рядом стояли обе женщины.

Сергеев из-за стены часовни разглядывал пассажиров «бенца». И хотя солнце слепило глаза, Володарского он узнал сразу.

Помедлив какое-то мгновение, террорист решительно вышел из тени и направился к автомобилю. Шофер стоял к нему спиной, по-прежнему копаясь в моторе, и, естественно, не мог видеть незнакомца.

Его заметил Володарский и нетерпеливо сделал несколько шагов навстречу. Хотел, наверное, спросить, есть ли поблизости учреждение, откуда можно было бы позвонить по телефону.

Едва Володарский открыл рот, как незнакомец быстро сунул руку в карман пиджака и выхватил браунинг с заранее взведенным курком. Громыхнул выстрел. Женщины испуганно завизжали и бросились к машине. Прогремел еще один выстрел, еще…

Наверное Сергеев сильно волновался, а может сказалось долгое, почти пятичасовое ожидание, но все пули, начиненные ядом кураре, просвистели мимо цели.

Преодолевая оцепенение, Володарский опустил руку в карман, где у него лежал револьвер. В отличие от террориста, оружие комиссара не было приготовлено к бою заранее. Оно находилось на предохранителе. Володарскому все же удалось выхватить свой револьвер, но произвести выстрел он не успел. Террорист оказался проворнее. Приблизившись к комиссару, он всадил ему в грудь все оставшиеся в обойме пули.

Володарский сделал шаг в сторону застывшего столбом у автомобиля водителя и как подкошенный упал на землю.

— Держите его, держите! — закричала Богословская, увидев, что террорист побежал вверх по Ивановской улице.

Из открытого окна своего дома эту сцену наблюдал экс-анархист Пещеров.

Несколько случайных прохожих, невесть откуда взявшихся в этом пустынном месте, бросились вдогонку за беглецом. Однако их воинственный пыл быстро остудила граната, брошенная убегавшим. Преследователи, услышав взрыв, повалились на землю. К счастью, осколками их не зад ело.

Террорист между тем перемахнул через довольно высокую ограду и покатился вниз по обрыву к спасительной ленте реки. Там его ждала лодка, привязанная к коряге. Сергеев перерезал веревку и сильно оттолкнулся от заболоченного берега.

Проплыв довольно приличное расстояние, бросил лодку и выбрался на берег. А теперь — бежать! И хотя погони за собой не видел и не чувствовал, делал так, как учил опытный Семенов, — петлял глухими переулками, отрываясь от несуществующего «хвоста», запутывал след.

На Невской заставе остановился, перевел дыхание. Старался держаться спокойно, но, прийдя на квартиру к члену боевого отряда Федорову-Козлову, не удержался и хвастливо выпалил:

— Сделано!

Минут через пять после кровопролития у старой часовенки остановился шикарный автомобиль с мощным мотором. Рядом с шофером сидел председатель Петроградского Совета Зиновьев.

Ошеломленные только что совершенным на их глазах преступлением женщины беспомощно смотрели на распростертого на земле Володарского.

Зиновьев вышел из машины, склонился над телом комиссара. Безнадежно вздохнул.

— Мертв. Но в больницу отвезти надо. Таков порядок.

И приказал своему шоферу поделиться бензином с Юргенсом.

КРЕПИСЬ, НИКИТА!

Выстрелы у часовни прогремели в четверг, двадцатого июня, а уже в субботу, двадцать второго, «Петроградская правда» в разделе хроники поместила извещение ЦК партии социалистов-революционеров: «Петроградское бюро ЦК ПСР заявляет, что ни одна из организаций партии к убийству комиссара по делам печати Володарского никакого отношения не имеет…»

Сергеев, скрывавшийся на явочной квартире центрального боевого отряда, хозяином которой был боевик Юрий Морачевский, узнал, как отреагировало руководство партии на этот теракт. Всем было предписано говорить, что партия эсеров к данному теракту не имеет никакого отношения. Рабочий попросту одержим идеей террора и действовал на свой страх и риск.

Какой-то рабочий, да — состоящий в партии эсеров, волей провидения случайно встретил большевистского Цицерона. Не стерпел — как же, ведь перед ним узурпатор и насильник — и разрядил в него свой револьвер. Конечно, ужасно, но рабочий оказался исключительно нервным, чувствительным. Безусловно, действовал в состоянии аффекта. Наверняка какой-либо исступленный правдоискатель…

Сергеев не верил своим ушам.

— Гриша, — взывал он к своему кумиру Семенову. — Скажи, почему партия отреклась от меня? Получается, я теперь обыкновенный уголовник? Но ведь я выполнял решение нашего ЦК!

— Крепись, Никита! — утешал Семенов. — Они, конечно, подлецы. Но мы тебя в обиду не дадим.

И отвел глаза.

Сергеев хотел спросить, с чьих слов он это говорит, но отведенные глаза сами все сказали.

Лицо террориста стало иссиня-бледным. А он мечтал о подвиге, об ореоле славы! Обманули…

Семенов все же сдержал слово — уводя от чекистской расправы, пару недель спустя Сергеева нелегально переправили в Москву, где его следы затерялись.

Ну а жертву теракта похоронили на Марсовом поле.

На траурном митинге ораторы требовали возмездия убийцам Володарского. Никто не сомневался, что это дело рук эсеров.

Сомневался только один человек — председатель Петроградского Совета Григорий Евсеевич Зиновьев. В отличие от большинства ему в этом деле было что-то не ясно.

Прослышав о непонятливости старинного приятеля, Ленин черкнул ему записку:

"Тов. Зиновьев! Только сегодня мы услыхали в ЦК, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную.

Это не-воз-мож-но!

Террористы будут считать нас тряпками. Время архивоенное. Надо поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров, и особенно в Питере, пример коего решает".

Зиновьев записочку получил, прочел и — сам себе на уме — положил в ящик стола.

Она пролежала там до конца лета. Зиновьев вспомнил о ней тридцатого августа, когда эсер Каннегисер застрелил председателя Петроградской ЧК Урицкого.

Чтобы отвадить террористов от самой мысли о покушениях на жизнь видных большевиков, Зиновьев, руководствуясь ленинской запиской, распорядился ввести институт заложников с их немедленным расстрелом.

В первый день «красного террора», объявленного после убийства Урицкого, в Петрограде было расстреляно девятьсот заложников. Половина из них, как утверждают, — за убийство первого из двоих Моисеев — Володарского.

Одновременно в Алупке расстреляли пятьсот человек — из этого города приехала Фанни Каплан, ранившая Ленина тридцатого августа восемнадцатого года.

Столкнувшись с таким радикальным средством борьбы большевиков с индивидуальным политическим террором, партия социалистов-революционеров сразу же исключила покушения из своего арсенала.

Приложение N 5: ИЗ ЗАКРЫТЫХ ИСТОЧНИКОВ

Из протокола допроса Г. П. Юргенса, шофера В. Володарского

(Гуго Петрович Юргенс — шофер гаража N 6г. Петрограда. Управлял автомобилем марки «бенц» N 2628.)

Когда мотор остановился, я заметил шагах в двадцати от мотора человека, который на нас смотрел. Был он в кепке темного цвета, темно-сером открытом пиджаке, темных брюках. Сапог не помню. Бритый, молодой. Среднего роста, худенький. Костюм не совсем новый, по-моему, рабочий. В очках не был. Приблизительно 25-27 лет. Не был похож на еврея, тот черный, а он скорее похож на русского.

Когда Володарский с женщинами отошел от мотора шагов тридцать, то убийца быстрыми шагами пошел за ними и, догнав их, дал с расстояния приблизительно трех шагов три выстрела. Направил их в Володарского и женщин, которые с тротуара убежали к середине улицы, а убийца побежал за ними. Женщины побежали, а Володарский, бросив портфель, засунул руку в карман, чтобы достать револьвер. Но убийца успел к нему подбежать совсем близко и выстрелить в грудь.

Володарский, схватившись рукой за грудь, направился к мотору, а убийца побежал по переулку по направлению к полям. Когда раздались первые выстрелы, то я испугался и спрятался за мотор. У меня не было револьвера.

Володарский подбежал к мотору. Я поднялся к нему навстречу и поддержал его. Он стал падать. Подбежали его спутницы. Посмотрели, что он прострелен в сердце. Потом я слышал, где-то за домом был взрыв бомбы.

Володарский скоро умер. Минуты через три. Ничего не говорил, ни звука не издавая.

Через несколько минут к нам подъехал Зиновьев, мотор которого я остановил.

Из протокола допроса Н. А. Богословской

(Богословская Нина Аркадьевна — сотрудница секретариата председателя Петроградского Совета Г. Е. Зиновьева. В момент убийства Володарского находилась возле его автомобиля.)

Когда я увидела, что Володарский уже мертв, я подняла голову, оглянулась и увидела в пятнадцати шагах от себя и в нескольких шагах от конца дома-кассы, по направлению Ивановской улицы, стоящего человека. Этот человек упорно смотрел на нас, держа в правой руке, поднятой и согнутой в локте, черный револьвер.

Был он среднего роста, плотный, приземистый, в темно-сером полотняном костюме и темной кепке. Лицо у него было очень загорелое, скуластое, бритое. Ни усов, ни бороды. Кажется, глаза не черные, а стального цвета. Брюки, мне показалось, были одинакового цвета с пиджаком. Навыпуск. Как только он увидел, что я на него гляжу, он моментально сделал поворот и побежал. Я закричала: "Держите! ". Вскочила и побежала за убийцей по Ивановской улице. Услышала крик нашего шофера: «Караул!»

Увидела впереди себя сначала двух, а потом нескольких человек. Показывала им, куда бежать. Кричала: «Налево! Держите!» Все побежали к дверям дома-кассы и в калитку этого дома. В калитке встретила чиновника и откуда-то услышала голос: «Не беспокойтесь, уже позвонили».

Я вернулась к Володарскому. Едва я успела склониться над ним, как к нам вплотную подъехали два автомобиля. На одном из них — Зиновьев, а на другом — какие-то солдаты. Тело Володарского положили в последний автомобиль и повезли в амбулаторию Семянниковской больницы. Там нас долго не пускали. Дверь открыли только через 10-15 минут. Вышел человек в военной форме. Взглянул на Володарского и сказал: «Мертвый. Чего же смотреть…»

Мы все запротестовали. Потребовали докторского осмотра. Носилки. После долгих споров вышла женщина-врач, едва взглянула и сказала: «Да, умер, надо везти». Я горячо настаивала на осмотре ран. Кое-как расстегнув костюм, докторша осмотрела рану в области сердца. Пыталась установить: навылет ли прострелен Володарский. Результата я не услышала.

Я не помню, чтобы Володарский после первого выстрела обернулся и бросил ли портфель.

Из протокола допроса свидетеля П. М. Пещерова

(Пещеров Павел Михаилович — житель дома N13 по Прямому переулку. В день убийства Володарского наблюдал за происходящим из открытого окна.)

Выглядел бегущий молодой человек так: среднего роста, в темном пиджаке и рыжеватой кепке. Какие на нем были сапоги, я не запомнил. Но штаны были тоже темные. С виду он казался молодым, лет 22-х — не больше… Похож он был на рабочего. Еще я видел из окна, как он бросил бомбу, но саму бомбу не видел, а видел взрыв, после чего я бегущего больше не видел. Мария Ивановна, жительница по Ивановской улице, знает больше, ибо видела происходящее лучше.

Из стенограммы заседания Верховного революционного трибунала ВЦИК РСФСР

(Проходило с 8 июня по 7 августа 1922 года по обвинению правых эсеров в борьбе против советской власти. Председательствовал Г. Л. Пятаков. Присутствовали 80 российских и зарубежных корреспондентов. Процесс шел с участием обвинения и защиты. Первую сторону представлял Н. В. Крыленко, вторую — Н. И. Бухарин.)

Семенов. Пули, которыми стрелял Сергеев в Володарского, я отравлял ядом кураре на квартире Федорова-Козлова.

Лихач. (Заведовал военным отделом ЦК ПСР.) Убийство Володарского — случайность. Оно произошло без ведома ЦК ПСР. Боевая группа Семенова действовала стихийно, на свой страх и риск.

Семенов. Боевым отрядом руководил я — член военной комиссии при ЦК ПСР. Все указания по организации покушения на Володарского я получал от члена ЦК ПСР Абрама Гоца.

Крыленко. (Государственный обвинитель.) Прошу приобщить к делу N 130 «Петроградской правды» за субботу 22 июня 1918 года. В разделе хроники помещено извещение ЦК ПСР, касающееся убийства Володарского. Текст его чрезвычайно существенный и важный: "В редакцию «Петроградской правды» поступило следующее извещение: "Петроградское бюро ЦК ПСР заявляет, что ни одна из организаций партии к убийству комиссара по делам печати Володарского никакого отношения не имеет… "

Семенов. Я был возмущен поведением ЦК ПСР. Я считал необходимым, чтобы партия открыто заявила, что убийство Володарского — дело ее рук. То же думала центральная боевая группа. Отказ партии от акта был для нас большим моральным ударом. Моральное состояние всех нас было ужасно.

Пятаков. В «Голосе России» N 901 за 25 января 1922 года напечатана статья под заглавием «Иудин поцелуй», подписанная Виктором Черновым. По поводу покушения на Володарского написано следующее: «Убийство Володарского произошло в самый разгар выборов в Петроградский Совет. Мы шли впереди всех… Большевики проходили только от гнилых местечек, от неработавших фабрик, где были только одни большевистские завкомы… Наша газета „Дело народа“ пользовалась огромным успехом в массах. И вот неожиданная весть: выстрелом убит Володарский. Это величайшая ошибка… В присутствии С. П. Постникова… по его предложению было составлено заявление о непричастности партии эсеров к этому акту».

Зубков. (Член центральной боевой дружины эсеров.) Прогремел выстрел, и был убит большевик Володарский. Партия эсеров отреклась от Сергеева и его акта. Здесь некоторые цекисты наводили тень на него, что он убил Володарского из любви к искусству. Я знал Сергеева хорошо, он ни одного шага в революции не делал без разрешения ЦК ПСР. Так что напрасно бросать тень на Сергеева. Он убил Володарского от имени боевой организации, которой руководил ЦК ПСР.

Семенов. Все показания Гоца и иже с ним — сознательная ложь. Гражданину Гоцу больше всех известно, что санкция покушения на Володарского была дана ЦК ПСР. Параллельно с подготовкой покушения на Володарского в ЦК ПСР ставился вопрос о покушении на Урицкого в Петрограде и на Ленина — в Москве.

Крыленко. Гоц не хуже, чем Семенов, был посвящен во все детали подготовлявшегося убийства… Так обстояло дело с убийством Володарского «раньше времени», несмотря на запрещение Гоца… Мотив запрещения был тот, что акт повлияет на выборы и власть обрушится репрессиями. Гоц возражает: «Это совершенно не повлияло на выборы, наша фракция после убийства с 20 человек, которые были уже выбраны, выросла до 70». В газете, которая приобщена к делу, имеются данные об этих выборах… Там, гражданин Гоц, указано, что цифра выборщиков от эсеров была не то 2, не то 3. Если я ошибаюсь, суд восстановит истину, посмотрев газету, но ни 70, ни 20 там не найдете. Лишнее доказательство того, чего стоят показания Гоца".

Из обвинительного заключения Верховного революционного трибунала ВЦИК РСФСР

(Оглашено 7 августа 1922 года)

… Не подлежит, таким образом, никакому сомнению, что руководящие члены ЦК, начиная с Чернова, знали о деятельности центрального боевого отряда и одобряли террор… В убийстве Володарского принимали участие и были, во всяком случае, о нем осведомлены: Гоц, Донской, Евгения Ратнер, Григорий Ратнер, Рабинович, Семенов, Коноплева, Сергеев, Федоров-Козлов, Усов, Зейман, Морачевский и Елена Иванова, причем член ЦК Гоц указал лиц, подлежащих убийству…

… Верховный трибунал приговорил:

Абрама Рафаиловича Гоца, Дмитрия Дмитриевича Донского, Льва Яковлевича Герштейна, Михаила Яковлевича Гендельман-Грабовского, Михаила Александровича Лихача, Николая Николаевича Иванова, Евгению Моисеевну Ратнер-Элькинд, Евгения Михайловича Тимофеева, Сергея Владимировича Морозова, Владимира Владимировича Агапова, Аркадия Ивановича Альтовского, Владимира Ивановича Игнатьева, Григория Ивановича Семенова, Лидию Васильевну Коноплеву, Елену Александровну Иванову-Иранову — расстрелять.

Принимая во внимание, однако, что Игнатьев бесповоротно порвал со своим контрреволюционным прошлым, добросовестно служит Советской власти и является элементом социально безопасным. Верховный трибунал обращается в Президиум ВЦИК с ходатайством об освобождении его, Игнатьева, от наказания.

В отношении Семенова, Коноплевой, Ефимова, Усова, Зубкова, Федорова-Козлова, Пелевина, Ставской и Дашевского Верховный трибунал находит: эти подсудимые добросовестно заблуждались при совершении ими тяжких преступлений, полагая, что они борются в интересах революции; поняв на деле контрреволюционную роль ПСР, они вышли из нее и ушли из стана врагов рабочего класса, в каковой они попали по трагической случайности. Названные подсудимые вполне осознали всю тяжесть содеянного ими преступления, и трибунал, в полной уверенности, что они будут мужественно и самоотверженно бороться в рядах рабочего класса за Советскую власть против всех ее врагов, ходатайствует перед Президиумом ВЦИК об их полном освобождении от всякого наказания…

Из постановления Президиума ВЦИК

(Принято 8 августа 1922 года по делу правых эсеров)

Президиум Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета постановляет:

1. Приговор Верховного трибунала в отношении к подсудимым: Гоцу, Донскому, Герштейну, Гендельману-Грабовскому, Лихачу, Н. Иванову, Е. Ратнер-Элькинд, Тимофееву, Морозову, Агапову, Альтовскому и Е. Ивановой-Ирановой, приговоренным к высшей мере наказания, утвердить, но исполнением приостановить.

(14 января 1924 года Президиум ЦИК Союза ССР вновь рассмотрел вопрос об осужденных эсерах и заменил им высшую меру наказания — расстрел — лишением свободы сроком на пять лет, а остальным сократил срок лишения свободы наполовину. — Н. З.)

В отношении Семенова, Коноплевой, Ефимова, Усова, Зубкова, Федорова-Козлова, Пелевина, Ставской, Дашевского и Игнатьева ходатайство Верховного трибунала о полном освобождении их от наказания удовлетворить.

Из материалов следственного дела Коноплевой Л. В.

Ф. И. О.: Коноплева Лидия Васильевна.

Дата и место рождения: 5 февраля 1891 г., Петербург. В семье учителя.

Образование: Гимназия. Незавершенные Высшие женские курсы.

Национальность: Русская.

Партийность: До 1917 г, примыкала к анархистам. В 1917 г, вступила в партию правых эсеров. В начале 1918г, вступила в боевую организацию правых эсеров под руководством Г. И. Семенова.

Судимость: После покушения на Ленина в 1918 г, арестована и завербована ЧК. В феврале 1921 г, вступила в РКП(б), рекомендацию давал Н. И. Бухарин. В 1922 году выступила свидетелем по процессу правых эсеров. Амнистирована.

Семейное положение: Муж — П. Г. Волков, дети — дочь Галина и сын Борис.

Трудовая деятельность: Работала в детских организациях, редактором издательства «Транспортная литература».

Арестована 30 апреля 1937 г, за хранение архива партии правых эсеров. Расстреляна 13 июля 1937 г. Реабилитирована 20 августа 1960 г.

Приложение N 6: ИЗ ОТКРЫТЫХ ИСТОЧНИКОВ

Террорист или агент ЧК? Мнение Б. Орлова

(Борис Орлов — историк, научный сотрудник Иерусалимского университета)

До Февральской революции Семенов себя ничем не проявил. Он всплыл на поверхность политической жизни в 1917 году, отличаясь непомерным честолюбием и склонностью к авантюризму.

В начале 1918 года Семенов вместе со своей напарницей и подругой Лидией Коноплевой организовал в Петрограде летучий боевой отряд, куда вошли в основном петроградские рабочие — бывшие эсеровские боевики. Отряд совершал экспроприации и готовил террористические акты.

От группы Семенова поступили первые предложения о покушении на Ленина. В феврале-марте 1918 года были предприняты в этом направлении практические шаги, не давшие никакого результата.

20 июня 1918 года член отряда Семенова рабочий Сергеев убил в Петрограде видного большевика Моисея Володарского. Сергееву удалось скрыться.

Бурная деятельность Семенова беспокоила ЦК партии эсеров. От убийства Володарского, не санкционированного ЦК, партия эсеров отмежевалась. Самому Семенову и его отряду после резких столкновений с членами ЦК предложено было перебраться в Москву.

В Москве Семенов начал готовить покушения одновременно на Троцкого и Ленина. Последнее завершилось выстрелами 30 августа 1918 года. Попытка покушения на Троцкого была неудачна. Семенов успел совершить несколько внушительных экспроприации, пока наконец не был арестован ЧК в октябре 1918 года. Он оказал при аресте вооруженное сопротивление и пытался бежать, ранив при этом нескольких чекистов.

Ему предъявили обвинение в создании контрреволюционной организации, имевшей целью свержение советской власти, шпионаже, использовании динамита, транспортировке бывших офицеров-белогвардейцев по ту сторону фронта. Сверх того, Семенов обвинялся в оказании вооруженного сопротивления при аресте.

Всего этого перечня с избытком хватало для неминуемого расстрела. Участь Семенова сомнений не вызывала. «Была полная уверенность, что их расстреляют, — писала Коноплева в своих показаниях. — Вскоре выяснилось, что дело арестованных не так уж безнадежно, кроме того, Семенов от побега отказался» («Правда», 28 февраля 1922 года).

Неожиданный поворот дела объяснялся тем, что Семенов, взвесив все шансы, понял, что спастись от расстрела он может только предложив свои услуги ЧК. Он заявил о полном раскаянии и просил дать ему боевую работу, чтобы искупить прошлые грехи. В 1919 году он выходит из тюрьмы уже как член РКП со специальным заданием работать в организации эсеров в качестве осведомителя. Этим покупалась амнистия и свобода не только для себя, но и для Коноплевой. Она остается деятельным помощником Семенова и вскоре тоже вступает в РКП. (Особой анкетой, проведенной в Бутырской тюрьме, установлено, что из прошедших через нее с ноября 1920 г, по февраль 1921г. 150с лишним человек 60 получили предложение сделаться тайными агентами ЧК и более 50 из них находились при этом под угрозой расстрела.)

Семенову и его подруге Коноплевой угрожать не приходилось. Они работали не за страх, а за совесть. Заброшенный в 1920 году на территорию Польши, Семенов вместе с другими русскими был арестован по обвинению в шпионаже в пользу Красной Армии. Все, кроме Семенова, были казнены. Он остался цел и, выдав себя за эсеровского активиста, вошел в доверие к Борису Савинкову. Получив от него деньги и инструкции, Семенов явился в Москву и заявил в ЧК, что Савинков поручил ему организовать покушение на Ленина. Затем выдал все — планы, деньги, явки, имена. Находившаяся с ним Коноплева осведомляла о настроениях в эмигрантских эсеровских кругах.

В начале 1922 года Семенов и Коноплева, как по команде, выступили с сенсационными разоблачениями. В конце февраля 1922 года в Берлине Семенов опубликовал брошюру о военной и боевой работе эсеров в 1917-1918 годах. Одновременно в газетах появились направленные в ГПУ показания Лидии Коноплевой, посвященные «разоблачению» террористической деятельности партии эсеров в тот же период. Эти материалы дали основание ГПУ предать суду Верховного ревтрибунала партию эсеров в целом и ряд крупнейших ее деятелей, уже несколько лет сидевших в тюремных застенках ЧК-ГПУ.

Процесс над партией эсеров был первым крупным политическим процессом, инсценированным с помощью доносов, клеветы и ложных показаний.

Глава 4

РАСПРАВА НА ПЕРРОНЕ

С утра по Тверской с обеих сторон шпалерами выстраивались войска. Выходившие из подъездов полусонные жители, торопясь на работу, вспоминали, какой сегодня день. Уж не очередной ли революционный праздник?

За десять лет своего существования новая власть учредила столько красных дат в календаре, что впору запутаться. Люди с трудом привыкали к ним.

Десятое июня. Нет, кажется, этот день для большевиков ничем не знаменателен. Почему же тогда вдоль главной улицы Москвы, ведущей к Кремлю, выстраиваются шеренги красноармейцев? Может, встречают кого?

— Товарищ командир, — по новой моде обратился к военному представительной наружности какой-то старорежимный дедушка, выведший для выгула такую же старорежимную собачонку. — Позвольте полюбопытствовать, с чем связана данная армейская диспозиция? И надолго ли рассчитано мероприятие?

Судя по всему, новая терминология нравилась говорившему, и он не без удовольствия щеголял ею.

— Нет, не надолго, — ответил неразговорчивый военный.

— Понятно, — сообразил дедушка. — Кого встречаете?

— Войкова.

— Войкова? — удивился дедушка. — Это который послом в Польше? С воинскими почестями? Раньше так дипломатов не встречали. Вот, помню, в девяносто пятом го…

Дедуня замер на полуслове. Он услышал похоронную музыку. По улице от Белорусского вокзала двигалась траурная процессия. Впереди на орудийном лафете лежало тело советского посла в Варшаве Петра Лазаревича Войкова.

ПОЛПРЕД-БОЕВИК

В последний путь на орудийном лафете обычно провожают генералов. Тридцатидевятилетнего Войкова хоронили на уровне, значительно превосходившем генеральский. Местом его погребения стала Кремлевская стена.

Чем объяснялось такое исключение? Наверное, какими-то особыми заслугами перед партией и государством.

Войков родился в Керчи в 1888 году. По одним свидетельствам, его отец был школьным учителем, по другим — даже директором гимназии. Потом он вдруг оказался в Екатеринбурге — фельдшером на Надеждинском заводе. Причина переезда из благодатного Крыма на суровый Урал неизвестна.

Вообще-то в биографии Войкова-старшего, впрочем, как и его сына, довольно много «темных» пятен. Например, советский дипломат-невозвращенец Григорий Беседовский, работавший с Петром Войковым в посольстве в Варшаве, утверждал, что отец посла был махровым монархистом-черносотенцем, членом «Союза русского народа». Но если это так, то почему тогда Лазарь Войков дал своему сыну при рождении отнюдь не русское имя Пинхус, которое тот носил до начала двадцатых годов?

Пинхус Войков рос авантюрным пареньком. Очень рано, в гимназические годы, стал знакомиться с нелегальной литературой. Распространял революционные листовки, помогал приезжавшим в город эмиссарам Бунда, выполнял их несложные поручения. В пятнадцать лет он уже был членом РСДРП, правда, ее меньшевистского крыла.

За участие в антиправительственной деятельности его исключили из керченской гимназии. Чтобы продолжить образование сына, отец переехал в Ялту. Но и там юный бунтарь долго не продержался — его снова отчислили. Пришлось устраиваться на работу в порт. Экзамены за гимназию сдал экстерном и даже поступил в Петербургский университет.

В 1907 году девятнадцатилетний столичный студент, вовремя предупрежденный ялтинскими друзьями, спешно бежал за границу. В России ему грозили военный суд и смертная казнь — сыщикам стало известно, что Пинхус Войков принимал участие в теракте, в результате которого был убит ялтинский полицмейстер.

Так не доучившийся студент, переквалифицировавшийся в боевика, оказался в Швейцарии.

В Женеве он познакомился с Лениным. Об этом человеке Войков вспомнит в марте семнадцатого, когда эмигранты-большевики узнают о революции в России и станут спешно собираться на родину. В знаменитом пломбированном вагоне, в котором Ленин прибыл на Финляндский вокзал Петрограда, был и Войков.

Ильич взял его с собой не потому, что Войков входил в его ближайшее окружение. Наоборот, укрывавшийся в Швейцарии от российского правосудия молодой боевик не разделял идейные воззрения Ленина и, по сути, находился в стане его противников — меньшевиков.

Может, Войков выделялся какими-то особыми талантами — ораторскими, теоретическими, организаторскими? И здесь тоже приходится применять отрицание — нет. По свидетельству того же Григория Бесед овского, в Женеве Войков политической деятельностью занимался «слегка». И она, эта деятельность, состояла преимущественно в распорядительских функциях на благотворительных балах и в любительских выступлениях на благотворительных спектаклях.

Чем же он занимался в эмиграции? На естественном факультете университета, куда он поступил, изучал химию. Это пригодится ему потом, в России, при выполнении одной весьма сомнительной акции, о которой с гневом и возмущением говорят до сих пор.

Возникает закономерный вопрос: на какие же средства он учился и вообще существовал за границей? Русский боевик удачно женился на своей сокурснице. Ее отец был крупным варшавским купцом и присылал дочери ежемесячно около тысячи франков. На эти деньги Войковы жили вполне безбедно.

Как известно из исторической литературы, не все русские эмигранты, проживавшие тогда в Швейцарии, поддержали план Ленина о возвращении на родину. Было немало и таких, кто открыто осуждал Ленина за эту затею. Войков, как видим, в их число не входил.

О том, что он не был единомышленником Ленина, говорит и тот факт, что по возвращении в Россию Войков по-прежнему пребывал в рядах меньшевиков. Более того, он даже некоторое время работал в министерстве труда Временного правительства — того самого правительства министров-капиталистов, к свержению которого призывал Ленин.

В качестве эмиссара этого правительства летом 1917 года Войков прибыл в Екатеринбург. Здесь с ним произошла непонятная метаморфоза — в августе он перешел на сторону большевиков. В октябрьские дни он уже был членом Екатеринбургского военно-революционного комитета.

После прихода большевиков к власти Войков становится комиссаром продовольствия Уральской области и членом областного исполнительного комитета.

В конце 1918 года его повысили в должности — перевели в Москву и назначили членом коллегии Наркомата продовольствия. Затем он работал в Центросоюзе, в правлении треста «Центролес». Последняя должность перед переходом на дипломатическую работу — член коллегии Наркомата внешней торговли.

По данным все того же Григория Беседовского, из Внешторга Войков был изгнан с громким скандалом, со строгим партийным выговором. Наказан он был за систематическое разворовывание ценных мехов, которые раздаривал своим бесчисленным приятельницам.

Благодаря связям в кремлевских кругах Войков всплыл на дипломатическом поприще. В октябре 1921 года его назначили главой делегации РСФСР и УССР в смешанной советско-польской комиссии по передаче Польше культурных ценностей, эвакуированных в годы первой мировой войны в Россию.

В октябре 1924 года его неожиданно назначили советским посланником в Варшаву.

Польша в те годы занимала особое положение в ряду стран, с которыми граничил Советский Союз. Кремлевское руководство внимательно наблюдало за событиями в Германии, в которой нарастало революционное движение. Из Москвы в Берлин и обратно постоянно курсировали эмиссары Коминтерна. Следовали они через Варшаву.

Сегодня известно, что были намечены даже члены правительства советской Германии. Ядром немецкого Совнаркома должны были стать Пятаков и Ларин — по хозяйственной линии, Уншлихт, Берзин и Тухачевский — по военной. Ягода и Петере — по линии ГПУ. Подбирались кадры партийных работников, владевших хотя бы немного немецким языком, для переброски в Германию.

Посланником в Польше до назначения Войкова был Леонид Оболенский — из рода знаменитых русских кйязей. Прекрасное образование, европейские языки, светские манеры… Ему протежировал секретарь ЦК РКП(б) Крестинский, которому Оболенский до революции оказывал ряд мелких услуг.

И вот Оболенского сняли, а вместо него назначили новичка-дилетанта. Крестинскому, который пытался вступиться за своего протеже, популярно объяснили: ситуация в Польше такова, что необходимость в посланниках-чистюлях, подобных Оболенскому, отпала, и требуются люди, имеющие опыт боевой оперативной работы. Одной из причин снятия Оболенского было то, что он мягкотело согласился с требованием польских властей о немедленном выезде из Варшавы шестерых работников ГПУ и Разведупра, действовавших под крышей советского посольства. Мол, обстановка, наоборот, требует усиления присутствия этих «посторонних ведомств». А посол должен умело руководить ими.

Аристократ Оболенский с его старорежимными представлениями о дипломатическом этикете явно не годился для той роли, которую отводила ему Москва. Например, в Варшаве русские офицеры-эмигранты избили сотрудника советского посольства Кравченко, по совместительству работника ГПУ. В ответ Москва принимает решение об избиении четырех польских дипломатов. Оболенский получает протест польских властей — Кравченко избивали не поляки, а ваши же русские офицеры-эмигранты, за действия которых власти ответственности не несут. Возмущенный Оболенский сообщает об этом в Москву, поскольку тонкий ум и европейское воспитание не приемлют подобного рода «дипломатических» средств воздействия. В Москве, получив депешу, огорченно восклицают: "Товарищ недопонял… ".

Войков, в молодости прошедший школу боевиков, хорошо знакомый с работой чекистов, для этой роли годится больше. Но почему именно Войков? Он ведь не дипломат.

Официальная Варшава тоже против его назначения, но отнюдь не из-за того, что он не обладает необходимыми профессиональными данными. Польское правительство не соглашается принять Войкова в качестве советского посланника совсем по иным мотивам. Министерство иностранных дел Польши через своего посла в Москве доводит до сведения руководства советского НКИД, что польскую сторону устроила бы другая кандидатура.

Руководитель внешнеполитического ведомства Чичерин настораживается — это уже второй случай отказа Войкову в агремане. Два года назад такое же решение приняло британское правительство, когда в Москве попытались назначить Войкова советским официальным агентом в Канаде.

Чичерин докладывает Политбюро о нежелании Польши иметь у себя представителя советского правительства в лице Войкова. Почему? Чичерин отвечает: польская пресса развернула яростную кампанию против назначения Войкова, и правительство не может не прислушаться к голосу народа.

— С каких это пор польское правительство стало руководствоваться интересами народа? — подал голос Сталин. — Насколько нам известно, правительство Польши — буржуазное… Здесь, наверное, совсем иная причина…

— Причина, Иосиф Виссарионович, в том, что Войков участвовал в екатеринбургском акте, — сказал Чичерин.

— В екатеринбургском? — переспросил Сталин. — А что они увидели здесь предосудительного?

Генсек сделал логическое ударение на слове «они».

— А разве в девятнадцатом веке польские демократы не мечтали вместе с русскими о цареубийстве? Пожалуйста, вот Пушкин: «Самовластительный злодей, тебя, твой трон я ненавижу, Твою погибель, смерть детей со злобной радостию вижу». На эту же тему можно найти и у польских поэтов.

— У Адама Мицкевича, например, — подсказал образованный Чичерин.

— Никаких уступок. Они еще будут указывать нам, кого присылать, — возмутился Молотов.

— Войков, кажется, прямого участия в расстреле бывшего царя не принимал, — заметил Троцкий.

Сталин выслушал мнения других членов Политбюро и подытожил:

— Поручим товарищу Чичерину сообщить польскому министру иностранных дел нашу точку зрения. Форма сообщения — по усмотрению товарища Чичерина. Допускаю, что это может быть его личное письмо.

Чичерин поручение Политбюро выполнил — направил министру иностранных дел Польши графу Скшинскому личное послание, в котором напомнил и стихотворение Пушкина, и стихотворение Мицкевича. Последнее, кстати, на польском языке. Письмо заканчивалось категорическим заверением, что Войков не принимал никакого участия в убийстве семьи Романовых.

Аргументы советского наркома показались Варшаве убедительными, и она согласилась на назначение Войкова посланником. В ноябре 1924 года он уже приступил к своим новым обязанностям. Русская эмиграция в Польше провела серию акций протеста, что спустя три года после расправы с Войковым на перроне Варшавского вокзала дало основание Кремлю заявить о ее причастности к этому теракту.

Акции протеста против назначения Войкова посланником в основном сводились к публикациям в эмигрантской печати и пикетированию у здания советской миссии. Люди держали в руках плакаты, обвинявшие Войкова в расстреле царской семьи.

Войков называл это клеветническими измышлениями.

Однако сегодня на основе рассекреченных документов об убийстве Николая II и его семьи можно сделать однозначное заключение о причастности Войкова к екатеринбургской трагедии.

Конечно, лично он наган к императорскому затылку не приставлял, как и не целился в лоб супруги царя и их детей. Непосредственных исполнителей хватало и без него. Их имена установлены — Юровский, Ермаков, Никулин. Известны и фамилии семерых иностранных наемников, среди которых мадьяр Имре Надь. Возможно, это тот самый венгерский коммунист Имре Надь, повешенный в 1956 году в Будапеште на воротах тюрьмы.

Но и руки Войкова обагрены кровью невинных жертв, хотя при подготовке убийства он отвечал за «хозяйственные вопросы». Свои знания по химии, полученные в Женевском университете, он применил только один раз, и то — при уничтожении трупов! Перед тем, как их сжечь, Войков снял с одного трупа перстень с большим рубином и носил его без зазрения совести.

В архиве следователя Соколова, который первым проводил расследование обстоятельств убийства царской семьи после взятия белогвардейцами Екатеринбурга, сохранилась записка, написанная от руки Войковым: «Предлагаю выдать еще три кувшина японской серной кислоты предъявителю сего. Областной комиссар Екатеринбурга Войков». Тела Романовых плохо горели, и получивший европейское образование химик понял, что запрошенной предварительно серной кислоты недостаточно. Керосина и спирта хватило. Войков предусмотрел даже сукно для заворачивания трупов. Наверное, сказались навыки боевика.

Еще в горбачевские времена был установлен состав комиссии, которая занималась подготовкой убийства царской семьи. Четвертым в списке значился Войков. Комиссия собиралась несколько раз — обсуждался порядок расстрела и способ уничтожения мертвых тел. Вот здесь и были востребованы его химические знания.

Нашлось применение и французскому языку, которому Войков обучался в Женеве.

По найденным новым документам, прямое убийство сначала не предусматривалось. Ликвидировать царя и его семью пытались с помощью хитроумного плана, целью которого была организация инсценировки побега императора.

Однажды в булочке, поданной к чаю, Николай II обнаружил искусно запеченную в тесто записку. Она была на французском языке. Царь прочел ее. Ему предлагалось бежать. В конце стояла подпись: «Офицер».

Он должен был дать ответ тоже по-французски.

Однако Николай II по каким-то причинам предложение не принял и на записку не ответил. Предположив, наверное, что он колеблется, неизвестный «офицер» снова дал о себе знать и снова запиской в булочке. Таких посланий царь получил несколько.

Письма были настолько искренними и горячими, что адресат готов был поверить в чистоту замыслов их автора. Но что-то удерживало царя от необдуманного поступка. Он так и не решился на предложенный ему вариант побега.

И правильно поступил. Потому что этим «офицером» был не кто иной, как Петр Войков. Это он сочинял письма по-французски. Замысел чекистов заключался в том, чтобы спровоцировать царя на побег, добиться от него письменного согласия на предложение мифического офицера и организовать спектакль с бегством, во время которого ликвидировать царскую семью, предъявив письменные доказательства заговора. Но царь на провокацию не поддался. Поэтому чекистам оставалось только прямое убийство.

В эмифантской литературе описано свидетельство одного из сотрудников советского посольства в Варшаве, которому Войков рассказывал о своем варианте истребления царской семьи. По словам Войкова, его проект был самым «чистым». Он предлагал довезти царское семейство до ближайшей полноводной реки и, расстреляв, потопить в реке, привязав гири к телам. Но президиум Уралсовета не согласился.

Словом, роль Войкова в уничтожении семьи императора в дополнительных доказательствах не нуждается. Он был одним из самых ярых сторонников этой жестокой по отношению к детям Николая меры. Великая французская революция в свое время казнила короля и королеву, но не тронула дофина. В Екатеринбурге не пощадили больного наследника Алексея — возможно, с целью обрубить царский род навсегда.

Палачи выполнили поставленную перед ними задачу. И были обласканы и вознаграждены Кремлем. Все участники злодейского убийства царской семьи получили высокие и «хлебные» посты в Москве. Юровский стал руководить московской ЧК, а после Гохраном, Голощекин — Казахстаном, Сафаров — комсомолом, Белобородов — НКВД.

По моральным качествам они одного поля ягоды. Юровский был бесчувственным палачом, не знающим, что такое муки совести, и в тридцать восьмом году скончался от рака, Голошекин — дегенератом, его расстреляли свои в сорок первом, Сафарова постигла та же участь, Белобородова — тоже, к тому же его еще поймали за руку на краже крупной суммы денег.

Нет никаких сомнений, что и Войков был выдвинут на работу в Москву, а потом и за границу исключительно за участие в палаческой акции в Екатеринбурге. По своим моральным качествам он тоже не отличался от других убийц из этой галереи.

По воспоминаниям Бесед овского, Войков был высокого роста, с подчеркнуто выпрямленной фигурой, с неприятными, вечно мутными от пьянства и наркотиков глазами, с жеманным голосом, а главное, с беспокойнопохотливыми взглядами, которые он бросал на всех встречавшихся ему женщин. Печать театральности лежала на всей его фигуре. Он производил впечатление провинциального светского льва. Говорил всегда искусственным баритоном, с длительными паузами, пышными фразами, непременно оглядывался вокруг, как бы проверяя, произвел ли он должный эффект на слушателей.

У сотрудников посольства зрели подозрения относительно нормальности его повышенной чувствительности к дамскому полу. Женщины, с которыми он запирался в своем кабинете, намекали на извращенность его половых чувств. Подозрения усилились, когда посланник «вышел на улицу». По ночам он шлялся по глухим улицам Пражского предместья, а потом занимал скамейки в парке с какими-то дамами.

Впрочем, не исключено, что «господин посланник» прикидывался сексуальным маньяком, чтобы отвести от себя подозрения в той деятельности, которую он не хотел афишировать. Передвижения Войкова по городу и его ночные контакты фиксировались. Они прекратились после того, как польское министерство иностранных дел официально предупредило: оно не имеет права вторгаться в личную жизнь господина посланника, но желает поставить его в известность, что на глухих варшавских улицах нередко прохожих увечат, а посему жизни Войкова грозит опасность. Наверное, польским спецслужбам стало кое-что известно о его конспиративных делах, которые он маскировал под любовные похождения. Ведь посол — не рядовой сотрудник посольства, его просто так из страны не выдворишь.

Стало быть, оценка, данная Войкову Беседовским, не верна? Посол в Варшаве не был бабником? Истина, скорее, посередине. Уж кого-кого, а Войкова к числу бесцветных личностей не отнесешь. Жить он любил красиво, на широкую ногу. И рисковать тоже.

Авантюризм, азарт были его врожденными чертами. Он не мог без чувства опасности. При нем несгораемые шкафы в секретных комнатах посольства были переполнены взрывчаткой, ручными гранатами, оболочками бомб. Одно время он носился с идеей убить маршала Пилсудского, который в результате военного переворота пришел к власти.

Наверное, в Войкове проснулся бывший боевик. Хотя он в нем никогда не засыпал. Постпред не терпел спокойной жизни. Ему нужны были таинственные встречи, секретные совещания, подпольная работа. Размеренная жизнь вызывала у него депрессию, тоску. Он приобрел моторную лодку, гонял на ней по Висле, устраивая во время этих прогулок совещания с членами подпольного ЦК польской компартии и комсомола. На носу лодки развевался советский флаг, отбивавший у полиции желание ее остановить и проверить документы у подозрительных пассажиров.

На этой моторке Войков совершил и вовсе дерзкий поступок. Видному польскому коммунисту Лещинскому удалось бежать из кабинета судебного следователя. Он укрылся в советском посольстве. Ночью Войков сел за руль автомобиля и лично вывез беглеца к пристани, где стояла его моторная лодка. На ней полпред перевез Лещинского в Данциг. Советский флаг освобождал судно от таможенного досмотра польской пограничной стражи.

Многие сумасбродные, на грани смертельного риска, поступки Войкова до сих пор не преданы огласке. Но и то, что известно, поражает несоответствием дипломатическому статусу. Взять хотя бы его идею об устранении Пилсудского.

Войков неоднократно обсуждал технические детали теракта против главы польского государства с работниками ОГПУ, работавшими под крышей посольства. Но на покушение такого уровня нужна была санкция как минимум Дзержинского. При очередной поездке в Москву Войков поднял этот вопрос, но Дзержинский, даже не советуясь в Политбюро, дал отрицательный ответ.

За время своего пребывания в качестве полномочного представителя советского правительства в Варшаве Войков успел нажить себе врагов и среди руководства торгпредства, поскольку бесцеремонно вторгался в чисто коммерческую сторону сделок. Слухи о самоуправстве посланника все чаще долетали до Кремля. Возможно, они сознательно раздувались и преувеличивались, поскольку самонадеянный полпред затрагивал интересы торгового ведомства, не любившего, чтобы в его дела кто-то вмешивался.

Наверное в целях нейтрализации настырного посланника возникло дело о таинственной пропаже из его несгораемого ящика значительной денежной суммы. Войков разъяснял, что, сжигая некоторые секретные бумаги, срок хранения которых истек, нечаянно бросил в огонь и несколько тысяч долларов. При этом называл свидетеля — секретаря посольства, в присутствии которого все происходило. Свидетель, однако, заявил, что в сожжении бумаг не участвовал и никаких пылающих в огне долларов не видел.

В Центральную контрольную комиссию подбросили новый компромат — документы Политбюро, которые Войков якобы держал в легко доступных местах. Москва вдруг запросила сведения о числе дипломатических раутов, приемов, балов. Оказывается, поступили сигналы о том, что посольство получает в огромных количествах икру, балыки и другие деликатесы, а также горячительные напитки без соответствующего оформления. Назревала крупная неприятность, которая могла обернуться для Войкова отзывом из Варшавы. В польской печати появились сообщения о предстоящем отъезде советского посланника в Москву — правда, без указания причин.

И тут вмешался господин случай.

ПОЕЗД ИЗ ЛОНДОНА

Седьмого июня 1927 года Войков на посольской машине в сопровождении сотрудника полпредства Юрия Григоровича приехал на Главный Варшавский вокзал.

Было без пяти минут девять часов утра. Вот-вот должен подойти скорый поезд из Лондона, который следовал через Берлин на Варшаву.

Накануне Войков получил сообщение, что этим поездом едет полпред в Англии Аркадий Павлович Розенгольц. В Варшаве он должен пересесть на московский поезд. Войков прибыл на вокзал, чтобы встретить коллегу и оказать ему в случае необходимости помощь.

Поезд на Москву отправлялся из Варшавы в девять часов пятьдесят пять минут утра. Следовательно, у Аркадия Павловича менее часа времени. Маловато для обстоятельного разговора, но достаточно, чтобы попить кофе в железнодорожном буфете и узнать подробности неприятного инцидента в Лондоне, о котором раструбили варшавские газеты.

Розенгольц был на год моложе Войкова, но успел зарекомендовать себя на партийном, военном и дипломатическом поприще. Они неплохо знали друг друга, часто встречались на различных совещаниях. И хотя партийный стаж Розенгольц имел на два года короче, послужной список у него был что надо: успел побывать членом Реввоенсовета СССР, возглавлял управление ВоенноВоздушных Сил РККА. С военной работы в 1925 году перешел на дипломатическую, получив престижную должность полпреда СССР в Англии.

И вот в конце мая Лондон заявляет о разрыве дипломатических отношений с Москвой. Полпреду Розенгольцу вместе со всем советским персоналом предложено покинуть Британию в течение десяти суток. Они и возвращаются на родину этим поездом.

Польская пресса с удовольствием смаковала подробности скандала. Высылку советских дипломатов объясняли тем, что они занимались шпионской и подрывной деятельностью.

В середине мая большая группа лондонских полицейских в форме и в штатском приехала к дому номер сорок девять по улице Мургейт. Там размещалось официальное торговое представительство СССР в Великобритании, а также совместное советско-британское акционерное общество «АРКОС», зарегистрированное в соответствии с английскими законами.

Полицейские ворвались в здание торгпредства в половине пятого дня и учинили повальный обыск, который продолжался до полуночи. Предварительно были отключены все телефоны, чтобы никто из сотрудников не сумел никуда позвонить. Полиция изъяла всю почту и даже шифры, которыми торгпредство пользовалось легально. Не обошлось и без силовых приемов — некоторые сотрудники оказали сопротивление.

Полиция подозревала, что помимо торговой в здании занимаются еще какой-то деятельностью, явно незаконной. Искали некий особо секретный английский документ, который, по всем данным, попал в это здание и ради которого был устроен полицейский налет. И хотя обнаружить его не удалось, в советском офисе нашли другие доказательства шпионской и подрывной деятельности Советов.

Назавтра Москва выступила с протестом по поводу проведения этой акции. Найденные шпионские свидетельства были объявлены фальшивками. Их поставили в один ряд с теми «документальными материалами», которые время от времени появлялись в западной прессе и призваны были свидетельствовать о «зловещих планах» ОГПУ и Коминтерна, направленных якобы на потрясение экономических и политических устоев западного мира. Внешне подлинность документов не вызывала сомнений — их стиль, лексика, реквизиты, подписи должностных лиц — все было как настоящее.

«Правда» разъясняла: фальшивки, опубликованные в западных газетах, спровоцировали тяжкие, трагические последствия — казни болгарских коммунистов, будто бы готовивших по заданию Коминтерна взрыв собора в Софии, налет немецкой полиции на советское торгпредство в Берлине и теперь вот английской — на представительство в Лондоне. Престижу и интересам нашей страны, только-только начавшей выходить из международной изоляции, был нанесен значительный ущерб.

Войков в душе посмеивался, читая эти комментарии. Надо будет спросить у Розенгольца, на чем в действительности прокололся «АРКОС».

Между тем, свистя и пыхтя, к перрону подходил лондонский поезд. Войков увидел в окне лицо Розенгольца и поспешил к вагону.

Однако поговорить откровенно им не удалось. Вокруг сновали люди. И Войков, и Розенгольц допускали, что среди них были и такие, кого приставили к советскому дипломатическому персоналу еще в Лондоне.

В скромном зале вокзального буфета, куда советские посланники зашли, чтобы скоротать время за чашечкой кофе, тоже не было условий для конфиденциальной беседы. Говорили о пустяках — о погоде, дорожных впечатлениях, то и дело поглядывая на часы.

За пятнадцать минут до отправления поезда на Москву дипломаты вышли из буфета на перрон и направились к спальному вагону, в котором было место Розенгольца.

Наступило время прощаться. Розенгольц стоял спиной к вагонным дверям, лицом к Войкову.

— Пока, Петр Лазаревич! До встречи в Москве!

— Счастливого пути, Аркадий Павлович! Передавай привет всем хорошим людям…

Они крепко пожали друг другу руки. Розенгольц начал подниматься по лесенке и еще не успел скрыться в проеме вагонной двери. Войков поднял в последнем приветственном жесте правую ладонь. И тут сзади раздался хлопок револьверного выстрела.

Это была идеальная поза, о которой киллер может только мечтать! Жертва стояла спиной к убийце, не мешая ему прицелиться.

Наверное, сказались навыки боевика — Войков мгновенно отпрянул в сторону и побежал вдоль спального вагона, в который уже успел войти Розенгольц.

Нападающий, не ожидая столь молниеносной реакции, тем не менее произвел несколько выстрелов вслед убегавшему. Тот не растерялся, вынул из кармана револьвер и, обернувшись, открыл из него ответный огонь.

На перроне началась паника. Завизжали женщины, растерянно засуетились мужчины. На звуки выстрелов бросился полицейский околоточный, на ходу расстегивая кобуру непослушными пальцами.

Войков пошатнулся. Ноги не держали его тела, и он начал заваливаться на бок, прямо в руки подбежавшего полицейского. Протокол свидетельских показаний донес до нас его фамилию — Ясинский.

К месту происшествия бежали другие стражи порядка, дежурившие на перроне и возле буфета.

— Руки вверх! Бросай оружие! — кричали они нападавшему.

Увидев приближавшихся полицейских, террорист выполнил их требование. Он медленно поднял руки вверх. Револьвер выскользнул из ослабевших пальцев и стукнулся об асфальт.

Оружие тут же подобрали. Сдавшемуся добровольно террористу заломили руки. Он не сопротивлялся, только упрямо бормотал одну и ту же фразу:

— Это за национальную Россию, а не за Интернационал!..

Полицейские склонились над лежавшим на перроне Войковым. Он был еще жив. Ему оказали первую медицинскую помощь и на его автомобиле повезли в больницу. Ближайшим лечебным учреждением оказался госпиталь Младенца Иисуса.

В десять часов сорок минут того же дня — через час после выстрелов на перроне — он скончался.

«Я НЕ МОНАРХИСТ…»

На перроне Варшавского вокзала в советского посланника Войкова стрелял Борис Коверда.

Эта фамилия не фигурировала ни в одном открытом историческом источнике вплоть до распада СССР и краха коммунистической системы. Имя террориста не упоминалось ни в одном справочнике — даже в связи с именем Войкова.

Посланник в Польше через два года после гибели попал в энциклопедический словарь «Гранат». Читаем на странице 293: «Войков Петр Лазаревич. Убит в Польше монархистом 7. VI. 27 г.»

В Советской исторической энциклопедии (М., 1963, т. 3, с. 618) о Войкове сказано: «Убит в Варшаве русским белогвардейцем».

Последнее издание Большого энциклопедического словаря (М., 1991, с. 237) еще более кратко: «Убит белогвардейцем».

Поневоле возникает образ белогвардейского офицера из аристократической семьи. Оказавшись после разгрома белого движения в эмиграции и мстя за расстрелянного царя, он направляет револьвер на ненавистного представителя Совдепии.

Правды нет ни в одном из перечисленных выше изданий. Убийца Войкова не был ни монархистом, ни русским белогвардейцем. Стрелял в Войкова девятнадцатилетний юноша, ученик виленской гимназии, никогда ни в какой армии не служивший.

Будучи допрошенным в качестве обвиняемого, он признал себя виновным в предумышленном убийстве посланника Войкова.

— Почему вы решились на этот поступок? — спросил следователь.

— Потому что Войков — представитель международной банды большевиков.

— Вы монархист по убеждениям?

— Я не монархист, а демократ. Мне все равно: пусть в России будет монархия или республика, лишь бы не было там такой банды негодяев, от которой погибло столько русского народа.

— Вы встречались с Войковым раньше?

— Никогда.

— Имели к нему какие-либо претензии?

— Никаких.

— Странно. За что же вы решили убить незнакомого человека?

— Как представителя власти СССР. В советском полпредстве мне отказали в визе на бесплатный въезд в Россию.

— Отказал лично господин посланник Войков?

— Нет. Я с ним никогда не разговаривал.

— С какой целью вы хотели въехать в СССР?

— Чтобы принять активное участие в борьбе против советского строя.

— Вам этот строй не нравится?

— Да. Через год после большевистского переворота наша семья возвращалась в Вильну, и по дороге я везде видел большевистские бесчинства. По дороге в Польшу я много слышал о ЧК. Я был мал тогда, но я помнил, что был в жизни какой-то порядок, а затем наступил хаос. Может быть, со временем я бы все это забыл, но в Вильне я в течение двух лет был экспедитором в белорусских большевиствующих газетах. Я увидел, что эта работа ведется на червонцы, выкованные из церковных ценностей. Я начал читать о советской революции, начал читать газеты, в том числе и советские, прочел книгу Краснова, которая произвела на меня большое впечатление. Я читал статьи Арцыбашева, польские книги и понял, кто виноват в том, что положение России дошло до того, что люди стали людоедами. Еще в прошлом году я хотел ехать для борьбы с большевиками в Россию. Я говорил об этом моим друзьям. Но пришло время материальной нужды, и мне не удалось осуществить мой замысел. Но когда мое материальное положение укрепилось, я опять начал мечтать о борьбе и решил поехать в Россию легально. Я собрал немного денег и приехал в Варшаву, а когда мне в этом было отказано, я решил убить Войкова… Мне жаль, что я причинил столько неприятностей моей второй родине — Польше.

Неприятностей и в самом деле было много. Советское правительство заявило резкий протест правительству Польши. По всему Советскому Союзу прокатилась мощная волна гневных демонстраций. Отношения между двумя странами резко обострились. К счастью, до разрыва дипломатических отношений, как в Англии, дело не дошло-в том же двадцать седьмом году в Варшаву прибыл новый советский полпред Дмитрий Богомолов, которого через два года сменил В. А. Антонов-Овсеенко.

Ветераны внешней разведки России вспоминают, что сразу же после убийства Войкова Москва основную вину за него возложила на Великобританию: мол, это она усиленно финансирует белоэмигрантское движение. Террорист объявлялся поляком, работавшим на английскую разведку. Цель теракта — поссорить СССР с Польшей.

Такая интерпретация вполне вписывалась в канву непростых отношений с Англией, закончившихся, как помнит читатель, разрывом дипломатических отношений на два года. Досаду Кремля можно было понять — накануне налета лондонской полиции на советское торгпредство между ним и крупнейшим английским банком было заключено соглашение о предоставлении Советскому Союзу кредита на десять миллионов фунтов стерлингов, что было по тем временам астрономической суммой. И вот выгодная сделка сорвана.

До сих пор истинная подоплека налета полиции не выяснена до конца. Существует мнение, что правившая тогда партия тори настолько была встревожена сделкой Мидланд-банка с советским торгпредством, что не видела иного средства сорвать это финансовое соглашение. Польша в те годы была крупнейшим текстильным поставщиком Советского Союза, и это тоже беспокоило английское правительство. Словом, оснований для обвинения Британии в намерении поссорить Москву с Варшавой было предостаточно, притом по всем линиям.

Увы, Борис Коверда отношения к английской разведке не имел.

Он родился в окрестностях Вильны. С началом первой мировой войны его отец был призван в армию, а мать с детьми, как и многие тысячи других жителей прифронтовой полосы, эвакуировались из зоны боевых действий в глубь России, разделив горестную судьбу беженцев.

Поселились в небольшом поселке Зубчанинск под Са1Йарой. Там их застала сначала Февральская, потом Октябрьская революция. По словам матери, у Бориса было много неприятностей, его дразнили, называли буржуйским сынком. Во время гражданской войны сгорела школа, в которой он учился и где учительствовала его мать. Потом большевики сожгли церковь. Когда на место вандализма приехал священник, местная партийная ячейка заперла его в хлеву и морила голодом. Потом несчастного священнослужителя расстреляли на льду. На Бориса это произвело сильное впечатление — он был свидетелем этой дикой сцены.

В России семья Ковердыжиладо 1920 года. После заключения Рижского мира вернулись домой, в Польшу. Возвратились легально. Борис много читал. Большевикам он не симпатизировал.

Казалось бы, какое ему дело до того, что происходило вокруг? Его родители люди не богатые, большой политикой не занимались. Живи себе, как жили тысячи его сверстников. Ходили на танцы, ухаживали за паненками, веселились.

«Сдвиг по фазе на почве политики» — явление, чрезвычайно характерное в периоды бурных общественных потрясений, затронуло и этого впечатлительного юношу. Нет ситуации страшнее, когда отчаявшийся, обозленный, сбитый с толку противоречивыми газетными известиями подросток, принимающий их на веру, оказывается в расколотой стране и каждый день видит страдания и кровь. Трагична его судьба.

Последние семь лет после возвращения из России Коверда жил в Вильне. В Варшаву он приехал за две недели до убийства. У кого остановился? С кем общался? Почему подкараулил Войкова именно на вокзале? Откуда ему было известно, что советский посланник приедет туда именно утром седьмого июня?

Следствие искало ответ и на эти вопросы. Важно было установить, в одиночку он действовал или с участием других лиц, кто конкретно уговорил его на этот опрометчивый поступок. Нашли бедную торговку-еврейку, у которой Коверда проживал в качестве углового жильца, питаясь одной водой и баранками. Допросили виленских соседей и друзей. Выяснилось, что соучастников у него не было и ни к какой политической организации он не принадлежал. Убийство посла совершил самостоятельно.

Две недели выслеживал Войкова в районе железнодорожного вокзала, аккуратно приходил по утрам к московскому поезду, поскольку прочел в газетах о намечавшемся отъезде советского посланника. Седьмого июня долгое терпение было вознаграждено и он увидел человека, за которым охотился все это время.

Судили террориста спустя девять дней после совершения им преступления. Приговор был суров — бессрочные каторжные работы, то есть пожизненное заключение. Одновременно суд обратился к президенту Речи Посполитой маршалу Пилсудскому с ходатайством о замене бессрочных каторжных работ теми же работами на пятнадцатилетний срок.

Президент ходатайство удовлетворил.

О дальнейшей судьбе Бориса Коверды ничего не известно — пятнадцатилетний срок каторги у него заканчивался в 1942 году. Тогда вовсю полыхала вторая мировая война, территория Польши была оккупирована гитлеровской Германией, гибли десятки миллионов людей, и жизнь пылкого юноши закончилась, по всей вероятности, в безвестности.

Если версия о намечавшемся в 1927 году отзыве Войкова с поста посланника в Варшаве имела под собой твердое основание, то, наверное, правы те зарубежные историки, которые полагают, что выстрел Коверды не только избавил Войкова от многих неприятностей, но и «канонизировал» его похоронами у Кремлевской стены.

Решение о погребении Войкова на Красной площади безусловно принималось из политических соображений и было рассчитано в первую очередь на внешний мир. Неспроста в дипломатических кругах поговаривали:

— Если бы не Коверда, быть бы Войкову в тюрьме, а не в Кремлевской стене.

Так судачили недоброжелатели Войкова, завидовавшие его производству в герои. Впрочем, недоброжелатели — это вчерашние самые близкие друзья, потому что именно из горячей дружбы обычно произрастает жгучая вражда. А кому, как не лучшим приятелям, знать все о друзьях?

Трудно сказать, как сложилась бы судьба Войкова в будущем, останься он в живых. Возможно, его бы ждала блестящая карьера, но в это почему-то не верится. Даже если бы ему удалось выпутаться из неприятной истории с исчезнувшими долларами и валяющимися без присмотра документами Политбюро, тридцать седьмой год он вряд ли бы пережил.

В этом убеждают незавидные судьбы его коллег.

Розенгольц, ставший невольным свидетелем кровавой развязки на перроне Варшавского вокзала, впоследствии занимал высокие наркомовские посты в Москве, руководил всеми государственными резервами страны, но безвестно сгинул в тридцать седьмом.

Такая же участь постигла и Дмитрия Богомолова, сменившего Войкова на посту полпреда в Варшаве. После Польши он некоторое время пробыл в Англии, затем послом в Китае, и все — его биография оборвалась в 1937 году.

После этой трагической даты устрашающая пустота и в послужном списке Владимира Антонова-Овсеенко, сменившего Богомолова на посту, который когда-то занимал Войков. А ведь у Антонова-Овсеенко заслуг побольше — одна из основных фигур Октябрьского восстания в Петрограде, и прокурором, и наркомом юстиции успел побывать.

Где, на каких кладбищах похоронены эти люди?

Приложение N 7: ИЗ ЗАКРЫТЫХ ИСТОЧНИКОВ

Из судебного дела по обвинению Бориса Коверды в убийстве посланника П. Войкова

(Хранится в Варшаве. Перевод с польского)

Из показаний свидетеля А. Новаковского

(Альфред Новаковский — полицейский, производивший обыск на квартире Бориса Коверды)

В связи с совершением покушения на посланника Войкова я произвел обыск в квартире Бориса Коверды в Вильне. Обыск не дал никаких результатов. В политическом отношении Борис Коверда пользовался хорошей репутацией, ни к какой политической организации не принадлежал. Обыск был произведен для установления, не принадлежит ли Коверда к монархической организации. Коверда ни в каких отношениях с местными политическими деятелями не состоял и ни к какой организации не принадлежал.

Русская колония в Вильне немногочисленна, монархистов среди нее около 100 человек. О связи Коверды с монархической организацией не было никаких данных. В квартире Коверды в Вильне мы нашли квитанцию в получении казной Великого Князя Николая Николаевича пожертвованного им одного доллара.

Из показаний А. Коверды

(Анна Коверда — мать террориста, учительница)

Об убийстве я узнала из газет. Это меня ошеломило. Борис был очень впечатлительным, скромным и тихим. Содержал семью, потому что я болела и была без работы: он работал на всю семью…

… Он работал в редакции газеты «Белорусское слово», был экспедитором, а последнее время и корректором. Борис отдавал весь заработок мне. Он имел демократические убеждения.

Борис родился в окрестностях Вильны. Мы жили в России до 1920 года. Я вернулась в Польшу с детьми, муж дйгжен был остаться в России. Мы вернулись в Польшу легально. К возвращению нас склонило то, что я тут родилась и жила.

Мой муж — народный учитель в Бельском уезде. В последнее время у меня была работа, и я зарабатывала. Перед этим я была безработной, и тогда меня и дочерей содержал сын. Дочери мои не зарабатывают. Муж иногда присылал деньги, главным образом, однако, нас содержал Борис.

Борис много читал. По взглядам он был демократ. Большевикам не симпатизировал. То, что он видел в Самаре, не могло создать в нем благоприятного для большевиков настроения…

… Сын моей сестры был убит большевиками. Борис часто говорил об этом с моей сестрой. Он был свидетелем разгула Чрезвычайки, слез моей сестры, которую он любил, так как она была его крестной матерью.

Борис религиозен, он был в этом году на исповеди и причащался.

Когда Борис был еще 6-7-летним мальчиком, я ему иногда читала историю России, я тогда была учительницей, а он учился в школе. На него особенно сильное впечатление произвела история Сусанина. Он сказал мне: «Мама, я хочу быть Сусаниным».

Дома мы говорили исключительно по-русски, мы считаем себя русскими по культуре… В Самаре еврейчик был назначен руководителем четырех школ. Он давал неприятные распоряжения и вел с детьми разговоры о Христе, говорил, что это талантливый сектант. Когда Борис после болезни начал поправляться, первой просьбой его было купить Евангелие…

Из показаний свидетеля С. Коверды

(Софрон Коверда — отец террориста. Издатель газеты «Крестьянская Русь»)

В последний раз я виделся с сыном на празднике Рождества Христова. Мы тогда вместе проводили праздники. С тех пор я с ним не виделся. Я жил отдельно, так как тяжелые условия вынуждали меня жить отдельно…

… Я сын крестьянина, родился в Бельско-Подляшском уезде. Я польский гражданин как уроженец Бельского уезда — и на основании списков населения получил паспорт. В начале войны я был чиновником Крестьянского Банка, в Вильне. В 1914 г, я поступил охотником в армию. Меня признали негодным, потому что я плохо слышу правым ухом, но я, видя, что простой народ идет на войну, сам подал заявление, что здоров и прошу о зачислении меня в армию.

В окрестностях Сморгони я был очень тяжело ранен. В течение 4 месяцев я лечился в Москве, и как раз в тот момент произошел большевистский переворот. В Вильне еще до войны я принадлежал к партии социалистов-революционеров и принимал участие в нелегальной работе. Я был убежден в том, что царская власть угнетает крестьян, и как крестьянин стремился к улучшению крестьянской доли.

Когда произошел переворот, я принимал участие в уличных боях против большевиков. Большевики, однако, после переворота мобилизовали меня и назначили комендантом этапного пункта. Потом зачислили меня в армию. С этим я не мог примириться и в 1921 году бежал тайно из России, перешел границу под Несвижем, семья моя была тогда в Польше. Границу я перешел в качестве офицера Красной Армии.

Мою семью я застал в нужде. В 1922 году я начал издавать в Варшаве газету «Крестьянская Русь». Это был орган организации Савинкова, демократического направления. Я издавал эту газету, пока у меня были деньги. Я — белорус, моя жена тоже. Дома мы говорим побелорусски, по-русски и по-польски, над нами смеются, что мы так различно говорим. При Керенском в 1917 году я боролся против большевиков и говорил об этом с Борисом…

Из показаний Б. Друцкого-Подберезского (Борис Друцкой-Подберезский — сотрудник еженедельника «Белорусское Слово», один из друзей Бориса Коверды)

Я знаю подсудимого с апреля 1925 года как человека трудолюбивого, интеллигентного, нервного и честолюбивого. С первого дня знакомства я считал Коверду решительным противником большевистского строя.

Коверда обратился ко мне с просьбой о получении через депутата Тарашкевича визы на выезд в Чехию или Россию. Я обратился к депутату Тарашкевичу, но последний отказал, говоря, что ничего не может сделать для получения визы в Прагу, так как чешское правительство не дает новых стипендий, а визы в Россию устраивать не может, ибо на это не распространяются его связи. Это было в прошлом году, скорее в 1926, чем в 1925.

Я до сих пор работаю в редакции «Белорусского Слова». Мы время от времени получаем русские советские и эмигрантские газеты. Получаем «Руль» и время от времени какие-то парижские газеты. Сотрудники редакции могли пользоваться этими газетами в редакции.

Подсудимый Коверда имел доступ к этим газетам: он был корректором и администратором, а в последнее время делал выдержки из иностранных газет и переводил их на белорусский язык. Основной заработок Коверды составлял 150 злотых в месяц.

Не получив визы, Коверда жалел об этом. Он несколько раз говорил, что не может выйти из трудного материального положения и не может продолжать образование…

Из выступления М. Недзельского

(Мариан Недзельский — адвокат, защитник Бориса Коверды на судебном процессе)

Большие исторические события возникают только на основе великих и глубоких причин. И если коснуться анализа этих причин, нужно сказать прямо, что основаны они на неустранимой коллизии между всемирной современной христианской культурой и попыткой большевиков вернуть человечество на путь варварства.

Вот почему бременем великой исторической ответственности следует отягчить не личность Бориса Коверды, а весь тот строй, на совести которого уже столько катастроф и совесть которого еще запятнается не одной катастрофой до тех пор, пока не наступит победа справедливости и правды…

Из выступления П. Андреева

(Павел Андреев — адвокат, защитник Бориса Коверды на судебном процессе)

Родина не состоит из одной территории и населения. Родина является комплексом традиций, верований, стремлений, святынь, духовных ценностей и исторической общности, основанной на человеческом материале и на земле, им заселенной. Родина — это история, в которой развивается нация. А разве СССР может создать нацию, может создать народ? Нет. И не во имя различно понимаемого блага Родины боролся Борис Коверда, а против злейших врагов своей бедной Родины выступил этот бедный одинокий мальчик…

… А кого убил Коверда? Войкова ли, посланника при Речи Посполитой Польской, или Войкова, члена Коминтерна? А ведь таким двуликим Янусом был убитый Войков. Мы находим ответ в словах Коверды: «Я убил Войкова не как посланника и не за его действия в качестве посланника в Польше — я убил его как члена Коминтерна и за Россию». Именно за все то, что Войков и его товарищи по Коминтерну сделали с Россией, убил его Борис Коверда. При чем же тут убийство официального лица по поводу или во время исполнения им его служебных обязанностей?..

Из выступления Ф. Пасхальского

(Франциск Пасхальский — адвокат, защитник Бориса л — Коверды на судебном процессе) Я не хочу говорить о русской действительности, но должен зато подчеркнуть переживания, родившие выстрел, от которого на Главном вокзале пал его превосходительство господин посланник Войков. Мне кажется, что даже те, кто истолковал эволюционный манифест Маркса и Энгельса, широко введя в свою доктрину укрепление диктатуры пролетариата при помощи террора, не имеют права удивляться, более того, должны были бы понять психологию мальчика, который поверил в диктатуру русского народа так, как они — в диктатуру пролетариата. Во имя этой диктатуры, соединенной в его представлении с церковными песнопениями и звоном московских колоколов, он применил тот же метод, что и они…

… Коверда приехал в Варшаву, и тут в его руки попала книга, удивительная книга, так неслыханно близкая полякам, несмотря на все различия в истории Польши и России. Во время процесса спрашивали, были ли у Коверды сообщники. Господин прокурор снял с защиты обязанность доказывать, что этих сообщников не было. Я боюсь, однако, что сообщников надо искать далеко, в могилах, рассеянных по безграничным русским просторам, в реках, розовеющих от крови, среди тех, кто погиб от голода, от тифа, от пролетарской диктатуры, среди всех тех, кто перечислен в этой именно книге Арцыбашева.

Я убежден, что если бы этот великий русский писатель, имя которого как молния прошло по Европе, был жив, ребенок Коверда не был бы на скамье подсудимых один. Арцыбашев бы этого не позволил. Ибо, если необходимо было последнее напряжение воли, если необходима была книга, замыкающая цикл размышлений Коверды, то этой книгой сделалась несомненно книга Арцыбашева, так напоминающая «Книги Изгнания» Мицкевича. В этой книге Арцыбашев обращается к швейцарским судьям по поводу дела Конради со словами: «Помните, что вас окружают миллионы теней, тысячи убитых мужчин, насилуемых перед смертью женщин, детей и старцев, как бы распятых на кресте. Все они напрасно молили небо о возмездии, но никто до сих пор не ответил на эту мольбу. Из этого настроения, столь близко напоминающего фрагменты из импровизации Мицкевича, родилась идея, которая во имя народа топчет нравственность».

«Тот, кто поднял меч, пусть гибнет от меча». «Вы, — восклицает Арцыбашев, — избрали террор средством тирании. Ваш террор — преступление. Террор, направленный против вас, — справедливое возмездие». И в конце концов он приходит к той, как будто простой истине, которая сопутствовала всем усилиям польского оружия: «Родина не дается даром». «Мы и только мы имеем право решать судьбу нашей родины». Наконец в той же книге нашел Коверда также и разрешение вопроса о нарушении нейтралитета страны, в которой русский эмигрант совершает убийство: «Нельзя считаться с ним, так как следует кричать на весь мир, что мы не парии, а граждане Европы».

Простите, господа судьи, что я позволил себе эти несколько пространные цитаты, но цитаты эти — вся защита Коверды. В них кристаллизировалась идеология борющейся эмиграции, идеология тем более красноречивая для души юного мальчика, что тот, кто ее создавал, по примеру польских поэтов, черпал ее из глубины своего чувства и своей безграничной тоски по России. Недаром в книге Арцыбашева Ковердой подчеркнуты многие его мысли. Другие мысли Коверда сопроводил своими детскими примечаниями. Книга эта является сообщником преступления…

Приложение N 8: ИЗ ОТКРЫТЫХ ИСТОЧНИКОВ

Из телеграммы коммунистической фракции польского сейма правительству СССР

А. (Направлена в день убийства Войкова, 7 июня 1927г.)

Трагическая смерть Войкова усугубляет ненависть масс к преступной буржуазии и укрепляет союз между трудящимися массами Польши и СССР. Честь солдату революции, который пал на посту, как подлинный герой!

Глава 5

ДЛИННЫЕ РУКИ

Это одно из немногих покушений, которое удалось. Но исполнение теракта приписано другому человеку.

ДЕЗА

22 августа 1940 года по каналам ТАСС было передано сообщение со ссылкой на Лондонское радио — в Мексике в больнице умер Троцкий от пролома черепа.

Через день, 24 августа, в «Правде» появился солидный комментарий под заголовком «Смерть международного шпиона». Старые правдисты говорили мне, что эта публикация пеклась в самом высоком кремлевском кабинете. В статье утверждалось, со ссылкой на американские газеты (поди проверь, в страну не поступал ни один номер заокеанской прессы — в открытую продажу, разумеется), что покушение на Троцкого совершил Жак Мортан Ванденрайш, один из ближайших людей и последователей погибшего.

Обстоятельства теракта не раскрывались. Мотивы — тоже. Несколько колонок газетного текста было посвящено описанию длинного пути предательства и измены, политического двурушничества и лицемерия убитого.

В перечне действительных и мнимых прегрешений Льва Давидовича — злодейский заговор с целью физического уничтожения Ленина, Сталина и Свердлова. Троцкий изобличается как международный шпион, ревностно служивший разведкам и генеральным штабам Англии, Франции, Японии. «Его убили его же сторонники, — утверждалось в статье. — С ним покончили те самые террористы, которых он учил убийству из-за угла… Троцкий, организовавший злодейское убийство Кирова, Куйбышева, М. Горького, стал жертвой своих же собственных интриг, предательств, измен, злодеяний».

Таким вот «некрологом» откликнулся центральный орган партии на известие о гибели второго по значимости при жизни Ленина человека в стране, бывшего члена Политбюро, создателя и вождя Красной Армии, председателя Реввоенсовета и наркома по военным и морским делам.

Незавидная участь человека, чье имя предано проклятиюьв стране, в которой оно еще недавно звучало в песнях и маршах, а портреты висели рядом с портретами Ленина в партийных и советских учреждениях. Старые петербуржцы помнят, как в главное место митингов — здание цирка «Модерн» — рабочие вносили его на руках. Он обладал широчайшей эрудицией, публицистическим талантом, превосходным ораторским даром. Революция стала его судьбой, смыслом жизни. По мере развития болезни Ленина Запад прочил его в преемники на посту лидера партии и государства. И вдруг — освобождение от всех постов, исключение из партии, высылка в Алма-Ату, изгнание из страны и, наконец, насильственная смерть в далекой Мексике.

ПОД НЕУСЫПНЫМ ОКОМ

По иронии судьбы изгнанник покидал родину на пароходе «Ильич».

Находясь в Алма-Ате, за четыре тысячи километров от Москвы, в 250 верстах от ближайшей станции железной дороги и примерно на таком же расстоянии от китайских пустынь, он тем не менее не прекращал политической деятельности. В середине декабря 1928 года к Троцкому прибыл специальный уполномоченный коллегии ГПУ из Москвы с письменным требованием прекратить руководство работой оппозиции, иначе будет поднят вопрос о перемене места жительства. Троцкий ответил письмом в ЦК и исполком Коминтерна, что требование отказаться от политической деятельности означает отказаться от борьбы за интересы международного пролетариата, которую он ведет без перерыва тридцать два года, то есть в течение всей своей сознательной жизни, поэтому не желает подчиниться ультиматуму ГПУ.

Через месяц Политбюро ЦК ВКП(б) большинством голосов приняло решение о высылке Троцкого за пределы СССР. Против голосовали Бухарин, Рыков, Томский. Пока правительство прорабатывало через посольства вопрос о том, какое государство согласно принять изгнанника, к Троцкому явился все тот же уполномоченный ГПУ и предъявил ему выписку из протокола Особого совещания при Коллегии ГПУ от 18 января 1929 года, где говорилось, что он высылается из пределов СССР за контрреволюционную деятельность, выразившуюся в организации нелегальной антисоветской партии. Получив этот документ, взбешенный Троцкий выдал уполномоченному ГПУ следующую расписку: «Преступное по существу и беззаконное по форме постановление ОС при Коллегии ГПУ от 18 января 1929 года мне было объявлено 20 января 1929 года. Л. Троцкий».

Бывший член Политбюро и председатель Реввоенсовета республики кричал в исступлении, что его за границу вообще не могут выслать вопреки его желанию, что это внесудебное решение и оно противоречит закону. На Льва Давидовича, наверное, нашло затмение: ведь он сам голосовал в 1922 году за принятие ВЦИКом решения о наделении ГПУ правом высылки за границу причастных к антисоветской деятельности лиц.

И вот уже Лев Давидович на глухом лесном полустанке в Курской области в особом поезде под охраной беснуется двенадцать суток, отказываясь ехать в Турцию, которая одна-единственная согласилась принять изгнанника. Он требует отправить его в Германию. Представители ГПУ в замешательстве. Они ведут бесконечные переговоры с Москвой. В условиях глубокой тайны из Москвы на заброшенную железнодорожную ветку в лесу доставляют сына Троцкого Сергея и его жену — проститься. Начинается многодневная пурга. Паровоз с вагоном каждое утро отправляется за продуктами на ближайшую крупную станцию. Наконец Троцкому сообщают: Германия отказывается принять высылаемого, поэтому в силе остается решение о Константинополе. Троцкий категорически возражает, но это уже не имеет никакого значения — поезд поворачивает на юг.

Десятого февраля особый поезд, в котором несколько вагонов было заполнено агентами ГПУ, прибыл в Одессу. Йредполагалась посадка на пароход «Калинин», но он замерз во льдах, и Троцкого поместили на «Ильича».

Через несколько дней путешествия по Черному морю Троцкий оказался в Турции. С ним были жена и старший сын Лев. Сопровождали семью четыре охранника. Турция стала местом пребывания в течение четырех лет. Здесь в 1932 году он встретил сообщение о лишении его советского гражданства.

«Летучий голландец» мировой революции поменял много стран. Турция, Дания, Норвегия… Какое-то время жил в Париже, потом перебрался в Мексику. И всюду ни на один день не прекращал работу. Он написал огромное количество книг, статей, памфлетов. Конечно же, главный персонаж его произведений — победивший соперник.

Характеристики — уничтожающие. Тактик, но не стратег. Проницателен на небольших расстояниях, а исторически близорук. Короче, посредственность.

Кремлевский победитель тщательно прочитывал все, что выходило в мировой печати за подписью униженного, но не ставшего на колени злейшего врага. Специально подобранные люди готовили для Сталина переводы новейших публикаций Троцкого в одном экземпляре. Дорого обходилась изгнаннику его полемика — за книги и статьи, направленные против Сталина, он расплачивался жизнями своих родных и близких, оставшихся в России.

Первая жена Троцкого, жившая в Ленинграде с внуками, Александра Львовна Соколовская, с которой он девятнадцатилетним юношей обвенчался в Бутырской тюрьме, была сослана в Сибирь. Она кончила свои дни в лагере. От первого брака у Троцкого было две дочери — Зинаида и Нина. Нина умерла от туберкулеза еще во время алмаатинской ссылки отца. Зинаида была выслана из СССР и покончила жизнь самоубийством в Германии в 1933 году. Погибли в лагерях и их мужья, участники гражданской войны, Волков и Невельсон. Первый из них был преподавателем, второй — инженером, в прошлом комиссаром Красной Армии. В лагерь была заточена сестра Троцкого Ольга, бывшая замужем за Л. Б. Каменевым, и даже сестра его первой жены Александры — Мария Соколовская.

От второго брака с Н. И. Седовой у Троцкого было два сына — Лев и Сергей. Седова была дочерью купца, замужней женщиной, она изучала в Женеве естественные науки и познакомилась там с искровцами, среди которых тогда, в начале 1900-х годов, находился Л. Троцкий. Младший сын, Сергей, профессор технологического института, ушел из дома, когда Троцкие жили еще в Кремле, заявив, что ему претит политика, увлекался гимнастикой, цирком, хотел даже стать цирковым артистом, потом занялся техническими дисциплинами, много работал, выпустил книгу о двигателях. Отказавшись ехать с отцом в изгнание, он был обречен. В январе 1932 года в «Правде» появилась заметка «Сын Троцкого Сергей Седов пытался отравить рабочих». Сосланный к тому времени в Красноярский край, он был объявлен врагом народа и погиб в лагерях. Такая же участь постигла и его жену, с которой он развелся за полтора года до ареста.

Месть генсека не имела границ! Она распространялась не только на территорию страны, где в лагеря и тюрьмы были водворены десятки тысяч людей только за то, что они были знакомы с теми, кого объявили сторонниками Троцкого. Месть находила свои жертвы и в чужих краях. При загадочных обстоятельствах в Париже скончался второй сын Троцкого Лев. По утверждениям зарубежной печати, Лев Седов (он взял фамилию матери) стал в изгнании одним из ценных помощников Троцкого и тем самым навлек на себя гнев Сталина.

Лев Седов принял неосторожное решение лечь на операцию аппендицита в клинику на парижской улице Мирабо, которую содержали русские белоэмигранты. Там он и погиб 15 февраля 1933 года. Льва Седова оперировал известный хирург, и операция прошла успешно. Тем не менее медики на следующий день застали его в коридоре клиники полураздетым, с высокой температурой и обширным кровоподтеком в области разреза. Немедленно была проведена вторая операция. Но она не помогла, пациент скончался.

Троцкий сразу же делает заявление по поводу смерти сына — ее подлинные причины ему ясны, хотя он и предупреждает: у него пока нет прямых улик, которые позволили бы утверждать, что смерть Л. Седова есть дело рук ГПУ. Он приводит косвенные доказательства, их шесть, и они заставляют задуматься.

«Бедная, бедная моя Наташа!» — в отчаянии восклицает убитый горем отец в дневниковых записях. В кровавом водовороте погибли все его дети. Из многочисленных родных и близких у него остались только жена да восьмилетний внук Сева, сын Зины, родившейся от первого брака.

Жена переживет Троцкого на двадцать два года и умрет во Франции в 1962 году. Ее похоронят в Мексике рядом с прахом мужа.

ПОБОИЩЕ НА ВИЛЛЕ

Предчувствовал ли Лев Давидович, что смерть сына — это последний звонок ему самому, что следующий на очереди — он сам? Безусловно.

Охота за ним велась давно. Но что-то не срабатывало: то ли загоны были незнакомы и требовалось время на изучение местности, то ли главный загонщик не торопил ретивых отстрельщиков, задумав насладиться дьявольской агонией — уничтожить родных злейшего врага по одному, неотвратимо и страшно подбираясь к вожаку, давая понять, что расплата неизбежна. Еще в Осло группа неизвестных напала на дом, пыталась похитить архивы, а может, и его самого. В Париже вскрыли сейф и уничтожили семьдесят килограммов бумаг.

Приехав в Мексику, он поселился сначала в доме художника Диего Риверы, а затем перебрался на виллу в Койоакане, пригороде Мехико.

Вилла, расположенная на улице Вена, была обнесена высоченной стеной. Последнее убежище Троцкого охранялось днем и ночью. Войти в него можно было только через единственную дверь в массивных воротах, предварительно нажав кнопку электрического звонка. Всех входящих и выходящих проверяла наружная и внутренняя охрана. Незаметно проникнуть на виллу было практически невозможно.

И тем не менее 20 мая 1940 года на рассвете примерно двадцать человек в военной и полицейской форме под командованием пехотного майора проникли в жилой дом, уверенно, как будто они знали здесь расположение всех комнат, проследовали к спальне, увидели на широкой кровати под одеялами разбуженных выстрелами двух человек, и открыли по ним огонь. Стреляли из автоматического оружия. Потом подсчитали, что было выпущено около трехсот пуль.

На этот раз Троцкому повезло. Он и его жена спаслись чудом. Огонь из автоматов велся перекрестный, сразу из трех точек — со стороны дверей комнаты внука Севы, кабинета и открытого окна спальни. Супруги ни за что не уцелели бы, останься они в постели. Оба вовремя забились в угол и упали на пол без движения. Пострадал только внук — пулей задело кожу ноги.

Расстреляв патроны, нападавшие скрылись. Сбежались охранники, помощники. Осмотрели двери. Ни одна не была взломана. Как злоумышленники оказались в доме? У дверей спальни обнаружили оставленную замаскированную бомбу. Ее немедленно обезвредили. Зачем бомба? Прибывшие полицейские полагали — для того, чтобы замести следы. Иначе думал потерпевший. Хозяин Кремля знал, что Троцкий работает над его биографией и располагает компрометирующими документами. Уничтожению подлежали и они, и автор.

Когда стали выяснять, как все же неизвестные проникли в дом, обнаружилось, что исчез один из телохранителей Троцкого, 25-летний американец Роберт Шелдон Харт. Его труп нашли примерно через месяц. Он был захоронен в саду дома одного из нападавших. Мексиканская полиция считала, что молодой американец был пособником террористов — открыл ворота виллы и исчез вместе с нападавшими, которые затем от него избавились как от неудобного свидетеля. Некоторые телохранители поддержали эту версию. Но сам Троцкий в нее не поверил. Более того, он был прямо противоположного мнения и приказал прикрепить у входа на виллу мемориальную доску с надписью: «В память Роберта Шелдона Харта, 1915 — 1940, убитого Сталиным».

Между тем полиция упорно искала следы террористов. Дело о покушении на Троцкого держал на контроле президент Мексики Карденас, который в свое время гостеприимно встретил семью кремлевского изгнанника, выдворенную из Осло по требованию советского правительства за использование Норвегии в качестве плацдарма для враждебной деятельности.

Карденас прислал за Троцким свой личный президентский поезд, оказал всевозможные почести при встрече в мексиканском порту, объявил гостем правительства. Через короткое время начальник тайной полиции назвал Карденасу имя руководителя террористов — Давида Альфаро Сикейроса — известного мексиканского художника. Того самого — всемирно знаменитого творца, убежденного сторонника Сталина.

ОБВИНЕНИЕ В «САМОПОКУШЕНИИ»

В мексиканской прессе сразу же после этого нападения появились публикации, ставившие под сомнение сам факт вооруженного вторжения в дом-крепость Троцкого. Мол, странно, что из трех сотен пуль, выпущенных боевиками, цели не достигла ни одна. Высказывались предположения о «самопокушении», о том, что в ночь, когда случилось нападение, Троцкий с женой в спальне не находились. Обнаруживали противоречия в его рассказах. По одной версии, он будто бы забрался в угол спальни. По другой — опустился на пол.

Опровергая эти публикации, Троцкий рассказывал о случившемся так. Он спал крепко, так как после напряженной работы принял снотворное. Проснувшись от грохота выстрелов с тяжелой головой, он подумал, что за оградой виллы проходят народные гулянья с запуском ракет. Но взрывы раздавались слишком близко — тут же, в комнате, возле него и над ним. Все ощутимее становился запах пороха. Стало ясно — это нападение. Но где же охрана? Связана, захвачена или уже перебита?

Первой с постели вскочила жена. Она столкнула его на пол, в пространство между кроватью и стеной. Это спасло ему жизнь. Сама она еще несколько секунд простояла над мужем у стены, словно защищая его своим телом. Троцкий прошептал: «Опускайся на пол».

Стреляли со всех сторон, но откуда именно, определить было трудно. В отдельные моменты ясно различались вспышки разрывов, что говорило о близости стрелявших, но их не было видно. Сыпались осколки оконных стекол. Несколько позже Троцкий почувствовал, что его правая нога легко контужена в двух местах.

— Дедушка! — внезапно раздался детский голос из соседней комнаты. Там спал Сева, внук Троцкого.

После первых выстрелов, пересекших по диагонали его постель, мальчик, никогда не обучавшийся мерам безопасности, совершенно интуитивно принял единственно правильное решение — бросился под кровать. Кто-то из нападавших, реагируя на мелькнувшую тень, выстрелил в кровать. Пуля пробила матрац, ранила Севу в палец ноги и прошла сквозь пол. Бросив тут же два зажигательных снаряда, нападавшие покинули детскую. С криком: «Дедушка!» внук выскочил вслед за ними во двор, оставляя кровавый след, и под выстрелами перебежал в помещение одного из охранников.

Жена Троцкого бросилась на крик внука в его комнату. Но детская была уже пуста. В комнате горели пол, двери и небольшой шкаф.

— Они захватили Севу! — отчаянно вскрикнул Троцкий.

Это была жуткая минута. Выстрелы еще продолжались, но уже дальше от спальни, где-то во дворе или непосредственно за оградой. Видимо, боевики прикрывали отступление. Жена Троцкого бросилась тушить разгоревшийся пожар, набросив на огонь ковер. В течение недели она потом лечилась от ожогов.

Появились два охранника, которые в минуту нападения были отрезаны от Троцкого пулеметным огнем. Они сказали, что нападавшие, видимо, уже скрылись, так как во дворе никого не видно. Исчез также охранник Роберт Шелдон, несший дежурство в ту драматическую ночь. Были угнаны и оба автомобиля. Почему молчала внешняя охрана? Ее связали нападавшие.

В первый день нападения Троцкий с женой были уверены, что боевики стреляли только через окна и двери и что в спальню никто не входил. Однако изучение траекторий выстрелов свидетельствовало, что те восемь выстрелов, которые оставили следы в стене у изголовья кроватей, продырявили в четырех местах оба матраца и оставили следы в полу под кроватями, могли быть выпущены только внутри самой спальни. Об этом же свидетельствовали и найденные на полу гильзы, а также два следа с обожженной каймой в одеяле.

Когда террорист вошел в спальню? В первый момент операции, когда Троцкие еще не успели проснуться? Или, наоборот, в последний момент, когда они лежали на полу? Лев Давидович склонялся ко второму допущению. Всадив через двери и окна несколько десятков пуль в направлении кровати и не слыша ни криков, ни стонов, нападавшие имели все основания думать, что они с успехом выполнили свою работу. Один из них мог в последний момент вскочить в комнату для проверки. Возможно, что одеяла и подушки сохранили еще форму человеческих тел. В четыре часа утра в комнате царил полумрак. Троцкий с женой оставались на полу неподвижными и безмолвными. Перед тем как покинуть спальню, террорист, пришедший для проверки, мог дать в контрольных целях несколько выстрелов по кроватям, считая, что дело закончено уже и без того.

Словом, Троцкий настаивал, что все комнаты дома, кроме библиотеки, столовой и кабинета, были заняты ночью боевиками. Как же тогда уцелели объекты теракта? По мнению Льва Давидовича, благодаря счастливому случаю. Да, кровати были взяты под перекрестный огонь. Возможно, что нападавшие боялись в темноте перестрелять друг друга и инстинктивно стреляли либо выше, либо ниже, чем было нужно. Но это только психологическая догадка. Счастливый случай стал возможным также благодаря тому, что Троцкий с женой не потеряли голову, не метались по комнате, не кричали, не звали на помощь, а молча лежали на полу, притворяясь мертвыми.

ТЕРРОРИСТ ДАВИД СИКЕИРОС

Человек в форме пехотного майора мексиканской армии с дымившейся сигарой в зубах, с приклеенными бородой и усами, возглавивший нападение боевиков на дом-крепость Троцкого, был всемирно известным мексиканским художником Давидом Альфаро Сикейросом.

Он являлся другом второго выдающегося мексиканского живописца XX века Диего Риверы, тоже мексиканца, в доме которого, как помнит читатель, нашел приют депортированный из Норвегии «летучий голландец» мировой революции Лев Давидович Троцкий. Мало кто знает, по какой причине Троцкий был вынужден покинуть дом приютившего его почти на два года художника. Официальная версия разрыва — мол, Ривера на президентских выборах поддержал не того кандидата.

Но это для непосвященных. На самом деле Троцкий покинул дом Риверы из-за романа с его женой, художницей Фридой Кало, дочерью фотографа. Диего возмутился черной неблагодарностью постояльца, приехавшего в Мексику благодаря заботам и деньгам знаменитого художника.

Историки предполагают, что, если бы Ривера узнал о флирте 58-летнего Троцкого с 29-летней Фридой в самом начале, тогда бы в 1940 году не понадобился Меркадер с еголедорубом, — вспыхивавший, словно порох, художник самолично расправился бы с соблазнителем своей жены. Но, как всегда бывает, обманутый муж узнает обо всем последним.

В шестилетнем возрасте Фрида заболела полиомиелитом и охромела. Когда ей исполнилось восемнадцать, попала в железнодорожную катастрофу и почти год пролежала в клинике, обреченная, по прогнозам врачей, на полную неподвижность из-за повреждения позвоночника. Но — стала ходить и даже привлекла внимание лучшего живописца континента. На нее и положил глаз Троцкий, который, кстати, был неравнодушен к прекрасному полу. Среди его любовниц немало имен знаменитых — например, английская ваятельница Клер Шеридан, приезжавшая в Москву вылепить бюст героя Октября, поэтесса и комиссар Лариса Рейснер.

Сикейрос впервые познакомился с Риверой в Париже, куда приехал работать атташе посольства по культуре. Диего в кругу друзей слыл большим выдумщиком.

Когда они впервые оказались в одной компании, Диего Ривера с серьезным видом говорил французам, что на побережье Мексиканского залива водятся тарантулы огромных размеров. Разведя руки, он показал эти размеры.

— 0-ла-ла! — изумленно восклицали пораженные французы.

— Да, это совершенная правда, могу подтвердить, — поддержал земляка Сикейрос. — Скажу больше, мы даже используем этих тарантулов как тягловую силу. Вместо ослов…

Сикейрос идеально годился для устранения намеченной в Кремле жертвы. Ветеран интернациональных бригад времен гражданской войны в Испании, он часто бывал в доме Троцкого, знал расположение комнат, был коммунистом и фанатичным сторонником Сталина. Сикейрос отличался твердостью идейных убеждений, всегда выходил 1 мая на демонстрации, даже когда это было небезопасно. Что касается Диего Риверы, то он часто менял свои политические взгляды, был то коммунистом, то троцкистом. Диего не был связан с какой-то одной идеологией. Сикейрос умело использовал момент, когда его приятель в очередной раз примкнул к коммунистам.

Сумма гонорара, выделенного Кремлем Сикейросу, неизвестна. Наверное, она была совсем незначительной, потому что после провала операции ее исполнителю, который после задержания и выхода на свободу под залог срочно бежал из Мексики с помощью чилийского поэтакоммуниста Пабло Неруды, пришлось в буквальном смысле слова бедствовать. Сначала он с семьей бежал на Кубу. Затем были Колумбия, Эквадор, Чили. Средств к существованию практически не было — ведь незадачливый террорист скрывался от мексиканских властей, требовавших его выдачи.

Его арестовали лишь в 1960 году — спустя двадцать лет после неудачной попытки застрелить Троцкого. Сикейрос с женой ехал в машине. Его автомобиль блокировали неизвестные джипы, пассажиры которых внезапно начали стрелять по шинам. Сикейросу удалось выпрыгнуть из машины и спрятаться в доме у старого приятеля. Однако полицейские нашли его там и поместили в особо охраняемую тюрьму.

Из заключения Сикейроса освободили лишь в 1964 году, когда в Мексике сменился президент.

Во время второй мировой войны один из двоюродных братьев его жены Анхелики, Альберто Ареналь, работал в мексиканском военном атташате в Москве. Там он познакомился с советской девушкой Галей Соколовой. Вскоре у них родилась дочь Наташа.

После окончания войны атташе вернулся на родину. Правда, без Гали, хотя и обещал, что возьмет ее с собой. Причина была банальной — влюбчивый мексиканец давно уже имел законную жену и детей. И он забыл русскую подружку.

Дочь Сикейроса Адриана в шестидесятые годы работала в посольстве Мексики в Москве и нашла Галину Соколову. Ее дочь Наташа к тому времени уже вышла замуж. А Галина по-прежнему мечтала о Мексике. Адриана организовала ей поездку в свою страну, и она вновь встретилась с Альберто Ареналем, своим пылким возлюбленным. Повидать отца приехала и их дочь Наташа.

Итак, Сикейрос был исполнителем неудавшегося покушения на жизнь Троцкого, хотя знаменитый художник потом делал заявления о том, что целью нападения на виллу Троцкого было не убийство, а эффективный протест против его пребывания в Мексике. А кто организатор?

Кадровый сотрудник НКВД Наум Эйтингон. Когда первая акция по уничтожению злейшего врага Сталина провалилась, Эйтингон вернулся в Москву.

Его начальника Павла Анатольевича Судоплатова вызвал к себе Берия. Проанализировав причины неудачи, они поехали к Сталину, который после долгого разговора согласился разрешить Эйтингону использовать другой вариант.

Судоплатов позднее рассказывал:

— Было принято беспрецедентное решение — моему заместителю Эйтингону разрешили действовать абсолютно самостоятельно с правом выбора и вербовки агентуры без согласования и без санкции Центра. Ему под личную отчетность выделялась астрономическая по тем временам сумма — триста тысяч долларов.

ПОД ПСЕВДОНИМОМ «ГЕНЕРАЛ КОТОВ»

Это был плотный, рано облысевший человек с остро сверлящими глазами. Он участвовал в гражданской войне в Испании под псевдонимом «генерал Котов», будучи консультантом интербригад по вопросам партизанских операций. Там же сошелся с коммунисткой из Барселоны Эустасией Марией Каридад Меркадер дель Рио и завербовал в качестве агентов НКВД ее самое и ее сына Рамона Меркадера, который через пять лет ударом ледоруба лишит жизни Троцкого. Но тогда, в первые месяцы флирта с обаятельной креолкой, о роковых последствиях этого знакомства не подозревал никто.

Наум Исаакович Эйтингон прославился в чекистских кругах в 1929 году блестящей операцией по ликвидации Якова Блюмкина — того самого Блюмкина, который убил в 1918 году германского посла Мирбаха в Москве. Блюмкин служил тогда в ЧК, состоял в партии левых эсеров и своим террористическим актом хотел сорвать Брест-Литовский мир. Дзержинский объявил вышедшего из-под контроля сотрудника вне закона, но вскоре реабилитировал его, и приговоренный к расстрелу чекист поднялся до ранга нелегального резидента ОГПУ в Турции.

Блюмкин продолжал пребывать в этой должности, когда в Стамбул прибыл депортированный из Советского Союза Троцкий. В число сопровождавших его лиц ОГПУ внедрило своего агента, который летом 1929 года сообщил в Москву, что сосланного Троцкого навестил сочувствующий ему сотрудник ОГПУ, который согласился передать послание Троцкого Радеку, а также обсуждал способы установления нелегальной связи с троцкистским подпольем в Москве. Этим сотрудником был резидент Яков Блюмкин.

В стамбульской резидентуре ОГПУ числилась привлекательная женщина-агент Лиза Горская. Одно время она работала в секретариате у Дзержинского. С Лубянки ей пришло указание отбросить буржуазные предрассудки, завести с Блюмкиным роман и выяснить степень его сотрудничества с Троцким. Очаровательная агентесса настолько преуспела в выполнении этого задания, что стала тенью Блюмкина. Правда, похоже, что незарегистрированной. Этой историей на месте руководил легальный резидент ОГПУ Наум Эйтингон.

Ему и передавала любознательная Горская все выведанные секреты, в том числе и то, что Блюмкин отдал Троцкому значительную часть партийной кассы. Эйтингон провернул дело таким образом, что Блюмкин только в момент ареста догадался о ее роли:

— Лиза, ты предала меня!

Вскоре Лиза Горская стала женой Эйтингона.

Вот такой это был человек, известный также как генерал-майор Леонид Александрович Наумов и Леонид Александрович Эйтингон.

Родился Эйтингон в 1899 году в белорусском городе Могилеве. В ВЧК пришел в 1921 году по личной рекомендации Дзержинского, которому он когда-то помог во время бегства из ссылки. Председателя ВЧК не смутило, что юноша был членом партии эсеров.

География разведывательной работы Эйтингона довольно обширная: Китай, Турция, Испания, Мексика. Самая крупная его операция — это, безусловно, ликвидация Троцкого.

В конце октября 1951 года Эйтингон был арестован и содержался во Владимирской тюрьме до марта 1953 года. После смерти Сталина его освободили и реабилитировали. Вернули все ордена, и после короткого отдыха в санатории он вновь вернулся на Лубянку. Однако в июле 1953 года вновь арестовали как пособника Берии и поместили в ту же Владимирскую тюрьму сроком на 12 лет.

С большим трудом удалось добиться, чтобы в эти 12 лет зачли срок пребывания в тюрьме с 1951 по 1953 год. Отсидел ровно десять лет — от звонка до звонка. Выпустили его на свободу в 1963 году.

После выхода из тюрьмы узнал, что на квартиру к нему приходил Рамон Меркадер.

— А где комера до Леонидос?

На груди исполнителя теракта Меркадера Золотая звезда Героя Советского Союза, а комерадо Леонидос, организовавший теракт, почему-то в тюрьме!

Все силы и энергия недавнего узника были направлены на то, чтобы добиться реабилитации. Увы, он скончался в 1981 году, так и не дождавшись торжества справедливости. Оправдали его лишь в 1990 году, о чем он так и не узнал.

В нападении на виллу Троцкого участвовал еще один наш соотечественник, будущий член-корреспондент Академии наук СССР Иосиф Ромуальдович Григулевич.

Его жизнь напоминала авантюрный роман. Крупнейший советский международный террорист родился в 1913 году в Вильнюсе в семье фармацевта-караима. В 1932 году попал в тюрьму за революционную деятельность, после эмигрировал в Аргентину, в 1936 году приехал в Испанию, где связал свою судьбу с советской разведкой, был послом Коста-Рики в Италии.

Вернувшись в Москву, начал заниматься научной деятельностью. Издал несколько монографий, под псевдонимом Иосиф Лаврецкий напечатал ряд книг в серии «ЖЗЛ», в том числе о Че Геваре. Умер в 1988 году.

Только сейчас стало известно, что за участие в операции, проведенной под руководством Эйтингона, Григулевич был награжден орденом Красной Звезды.

МИСТИЧЕСКАЯ РЕЗОЛЮЦИЯ

В 1931 году, находясь на острове Принкипо в Мраморном море, кремлевский изгнанник написал письмо в Политбюро, предлагая совместно, помочь Испанской компартии. Он еще надеялся, что его могут «позвать» в Москву.

Сталин ответил очень жестко. Не карандашом, как обычно, а красными чернилами на письме Троцкого вождь написал: «Этого пахана и меньшевистского шарлатана следовало бы огреть по голове через ИККИ. Пусть знает свое место».

Разумеется, это не более чем случайное совпадение — в тридцать первом году Сталин еще не давал прямого указания на физическое уничтожение противника. Хотя, несомненно, есть что-то мистическое в этой резолюции — ведь Меркадер в прямом смысле этого слова огрел Троцкого по голове тупой стороной альпинистского ледоруба.

Агенты ОГПУ-НКВД следили за Троцким постоянно. Со времени высылки из СССР в 1929 году он провел за границей одиннадцать с половиной лет. С начала 1929-го до лета 1933-го года он находился в Турции, с лета 1933-го по лето 1935-го — во Франции, с лета 1935-го до конца 1936-го — в Норвегии. С января 1937-го года вплоть до покушения в августе 1940-го жил в Мексике.

Сегодня благодаря рассекреченным архивам Лубянки известны имена агентов ОГПУ-НКВД, внедренных в ближайшее окружение Троцкого. Самыми первыми из них были братья Соболевичюсы, сыновья богатого литовского торговца. Позднее они фигурировали под именами Джека Собля и доктора Ричарда Соблена. В течение трех лет они были доверенными лицами Троцкого, имели доступ к шифрам, тайным чернилам и подставным адресам, которыми Троцкий пользовался для переписки со своими сторонниками в Советском Союзе. Лев Давидович доверил им значительную часть своей переписки, которая полностью оказалась в руках ОГПУ.

В Мексике он тоже был под плотным наблюдением агентов НКВД, каждый из которых не догадывался об остальных. Даже любимый телохранитель Троцкого Роберт Шелдон Харт, на могиле которого Троцкий велел выбить трогательную надпись, был завербован НКВД.

Досье Троцкого на Лубянке постоянно пополнялось новыми документами. Это были фотоснимки, сделанные изнутри виллы. На них изображались охранники, заборы, Троцкий с женой, Троцкий с друзьями за чаем, Троцкий с собакой.

Агенты советских спецслужб действовали и в окружении сына Троцкого — Льва Седова, издававшего «Бюллетень оппозиции» и координировавшего действия сторонников своего отца. Лев Седов безгранично доверял своему помощнику Марку Зборовскому, в доме которого хранил наиболее секретные документы и архивы Троцкого. Зборовский имел даже ключ от почтового ящика Седова и забирал всю корреспонденцию, поступавшую на имя патрона. В самом кошмарном сне Седову не могло присниться, что человек, которому он доверял, как самому себе, являлся агентом НКВД по кличке «Этьен». С его помощью в 1936 году была выкрадена и доставлена на Лубянку часть архивов Троцкого.

При Менжинском и Ягоде зарубежные операции НКВД и ОГПУ против Троцкого и его сторонников ограничивались преимущественно наблюдением, внедрением агентов и дестабилизацией работы кремлевского изгнанника. С этой целью были уничтожены — один за другим — восемь его секретарей-помощников, в том числе четверо за границей.

К 1937 году относится первая попытка физического устранения Троцкого. Тогдашний начальник советской внешней разведки Сергей Михайлович Шпигельглас, находившийся в Испании, получил соответствующий приказ из Москвы.

«Летучие бригады» Шпигельгласа действовали в тылу германо-итальянских союзников генерала Франко. После проведения специальных операций они исчезали, не оставляя после себя следов.

Уничтожить Троцкого предполагалось с помощью одного из сотрудников его секретариата. Операция была тщательно спланирована, однако ее осуществление было сорвано бегством на Запад резидента советской внешней разведки в Испании Орлова (Фельдбина), который был в курсе вынашиваемого террористического акта.

Перебежчик предупредил Троцкого анонимным письмом о затеваемом против него покушении и назвал имя сотрудника его секретариата, завербованного НКВД.

Скандал был грандиозный. Шпигельгласа арестовали, обвинив в «обмане партии» и срыве важного поручения. Полгода следователи не могли добиться от начальника разведки признания в измене и своей виновности. И только с помощью физических мер воздействия у него были вырваны признания о сговоре с Орловым.

Без малого три года провел он в застенках внутренней тюрьмы на Лубянке. Его расстреляли в критические дни наступления немецких войск на Москву в октябре 1941 года. Через пятнадцать лет его реабилитировали. Невозвращенец Орлов скончался от старости за границей.

Созданное при Ежове «Управление особых задач» действовало более решительно. Разумеется, с учетом возросших требований заказчика.

Операции дали кодовое название «Утка». Ее разрабатывали Эйтингон с Судоплатовым под руководством Берии. Операцию утвердил лично Сталин.

Главная роль в ее осуществлении отводилась Меркадеру. Он зарекомендовал себя чрезвычайно умным, физически тренированным человеком, искусным актером, бегло говорил на нескольких языках и отличался редким самообладанием. В полиции его подвергли длительному психологическому тестированию, которое показало, что Меркадер обладал необычайно быстрой реакцией, почти фотографической памятью, способностью ориентироваться в темноте, умением быстро усваивать и запоминать сложные инструкции. В темноте он мог разобрать и собрать винтовку «Маузер» за три минуты и сорок пять секунд.

КАК ЛОПНУЛА ЛЕГЕНДА

Первая попытка устранения Троцкого не удалась. Но его убийство должно состояться. «Летучий голландец» мировой революции был обречен, приговорен Сталиным. И убийство состоялось.

Подробности стали известны через полвека. Легенда о покушавшемся по имени Жан Мортан Ванденрайш лопнула, как мыльный пузырь. Хотя сама схема убийства оставалась неизменной с самого начала. Время не добавило к ней ничего нового, кроме, конечно, деталей. А вот онито и стали сенсацией номер один.

Двадцатого августа 1940 года убийца проник в кабинет Троцкого, и когда тот склонился над принесенной статьей, оказался за спинкой его стула. Отступив на шаг, он вынул из-под перекинутого через руку плаща альпинистский ледоруб и нанес его концом страшный удар по голове.

Троцкий вскочил, издал душераздирающий вопль и бросился на убийцу, пытаясь схватить его за руку, чтобы помешать нанести второй удар. Оттолкнув нападавшего от себя, Троцкий выскочил из кабинета, но обессиленно прислонился к косяку дверей между столовой и террасой. В кабинет ворвались охранники. Оттуда снова донеслись крики — на этот раз избиваемого убийцы. Превозмогая боль, Троцкий приказал, чтобы террориста оставили в живых: пусть скажет, кто его подослал.

Вызвали врача. Осмотрев пострадавшего, он встревожился и распорядился немедленно отвезти его в клинику «скорой помощи». Собрался консилиум. Лучшие врачи Мексики делали операцию на черепе, но мозг оказался сильно поврежденным, и Лев Давидович Троцкий скончался 21 августа в девятнадцать часов двадцать минут.

Детали операции по устранению Троцкого одним из первых приоткрыл Юрий Папоров, работавший в 50-е годы атташе по вопросам культуры в советском посольстве в Мексике. Он встречался и дружил с непосредственными участниками тех событий. Например, художник Диего Ривера по этому поводу сказал следующее (в пересказе Ю. Папорова):

«В нашей прессе много говорили, что главным в неудавшемся покушении на Троцкого был некий Филипп, французский еврей. Теперь мы знаем, что за именем Филипп скрывался доктор Григорий Рабинович, представитель советского Красного Креста в Нью-Йорке. У него в подчинении находился испанский эмигрант под фамилией Карлос Контрерас, человек русско-итальянского происхождения. С ним я познакомился в Мехико еще в двадцать восьмом году, когда он приезжал от Коминтерна помогать в работе партии. Настоящая его фамилия Витторио Видали, но его у нас в Испании знали как Энеаса Сарменти. У Контрераса, в свою очередь, находились в подчинении прибывшие специально из Москвы под вымышленными именами с заданием привести приговор Сталина в исполнение трое бывших испанских военных, в то время слушатели московской военной академии, — Мартинес, Альварес и Хименес. Вот этим четверым и подчинялся Давид Альфаро Сикейрос со своей группой. Рабинович же получал необходимые указания от двух имевших специальные полномочия москвичей. Главным из них был известный в Испании „товарищ Пабло“. Его там называли еще „товарищ Котов“ и „генерал Леонов“. Настоящее его имя Леонид Эйтингон, и он возглавлял в Москве специальный отдел, созданный для ликвидации Троцкого. Рамон Меркадер был в том деле простой пешкой. Ему следовало проникнуть в дом Троцкого и подтвердить имевшийся у Сикейроса план расположения комнат. Что он и сделал. Это потом Меркадеру пришлось, когда Сикейрос не справился, стать главной фигурой».

Кто такой Меркадер? Его настоящее имя было установлено только в 1950 году криминологом Куароном. Оно звучит так: Хайме Рамон Меркадер дель Рио. В Мексику он приехал за полгода до теракта против Троцкого с паспортом на имя Тони Бабича, уроженца Югославии. Местным властям назвался Фрэнком Джексоном. Сражался в Испании в рядах республиканской армии, дослужился до звания майора.

Впрочем, кто лучше расскажет об этой загадочной фигуре, если не его брат? Да-да, заговорил родной брат Рамона Луис Меркадер. Ему за 70, он советский пенсионер, преподает в Мадридском университете, живет в небольшом поселке под Мадридом. Сороклет своей жизни Луис провел в СССР, жил во Франции, и ни разу за это время никому ни слова не говорил о своем брате. И вот — заговорил. Луис подтверждает: Рамон и их мать работали на НКВД, группой руководил Леонид Котов.

Двадцатого августа 1940 года, когда Рамон ушел на «дело», в ста метрах от дома Троцкого в двух разных машинах его ждали мать и «товарищ Пабло» — Леонид Эйтингон. Однако расчет на бесшумную ликвидацию не оправдался, и это смешало карты. По показаниям телохранителей Троцкого, которые избивали террориста в кабинете рукоятками револьверов, пытаясь воспользоваться ситуацией и узнать, кто его подослал, убийца выкрикнул: «Один человек! Я его плохо знаю! Они… Я повязан по рукам и ногам! Они держат в заложниках мою мать!»

Любопытна и такая деталь. Как утверждали исследователи дела об убийстве Троцкого, Эйтингон находился в самых близких отношениях с дочерью бывшего испанского помещика на Кубе Эустасией Марией Каридад Меркадер дель Рио, еще весьма интересной, сохранившей женские прелести креолкой, матерью Меркадера. Генерал Эйтингон и потом, после сорокового года, чаще, чем того требовала профессиональная необходимость, посещал одну из московских квартир, где жила мать террориста. Эта «вольность» также вменялась в вину генералу, когда военный трибунал в 1954 году выносил ему приговор: двенадцать лет лишения свободы. Через несколько лет его выпустили на свободу, и последние годы генерал Котов-Эйтингон числился скромным сотрудником в одном из московских издательств.

Все участники удачного покушения были отмечены высокими государственными наградами СССР. Орден Ленина получила и мать террориста Каридад. Награду ей вручал Калинин. Берия прислал ящик вина «Напареули» розлива 1907 года с двуглавыми царскими орлами на этикетках. Орден Ленина получил и генерал Эйтингон, что впоследствии, впрочем, не уберегло его от тюрьмы.

Меркадер — главный исполнитель теракта — получил высшую меру по законам Мексики — двадцать лет тюрьмы. Подробности проникновения его в дом-крепость Троцкого таковы: умело сыгранная роль влюбленного в близкую сотрудницу Льва Давидовича, симпатии к Интернационалу, статьи на эту тему, которые по просьбе секретарши иногда просматривал Троцкий. Охрана пропускала его как своего, проверенного человека.

В тюрьме Меркадер не испытывал особого дискомфорта. Жил в одиночной просторной камере со всеми удобствами и даже с телевизором. Два раза в неделю его навещала жена. Несколько раз полиции становилось известно, что заключенному готовят побег. Но как только об этом узнавал он сам, категорически отказывался. После смерти Сталина предложений о побеге не поступало, что с удовлетворением отметил узник и мысленно похвалил себя за проявленную осторожность. Не исключено, что оставшийся в живых исполнитель кого-то сильно беспокоил, и под предлогом побега его собирались попросту убрать.

«Я ПРЕВРАТИЛА В УБИЙЦУ СВОЕГО СЫНА…»

Есть сведения, что через несколько лет после того, как мать Меркадера принял в Кремле Сталин, ее начала мучить совесть. В Советский Союз она бежала с Эйтингоном по разным маршрутам. Представителю компартии Испании в штаб-квартире Коминтерна она вроде бы сказала:

— Я им больше не нужна… Меня знают за границей. Меня опасно использовать. Но они также знают, что я больше не та женщина, какой была прежде… Каридад Меркадер это не просто Каридад Меркадер, а худшая из убийц… Я не только ездила по всей Европе, разыскивая чекистов, покинувших рай, для того, чтобы безжалостно убивать их. Я сделала даже больше этого!.. Я превратила, и сделала это для них, в убийцу моего сына Рамона, сына, которого я однажды увидела выходящим из дома Троцкого, связанного и окровавленного, не имеющего возможности подойти ко мне, и я должна была бежать в одном направлении, а Леонид Эйтингон в другом…

Блестяще подготовленная операция «Утка» столь же блестяще, наверное, была бы и осуществлена, если бы не досадная мелочь. Меркадер не рассчитал силу удара. Он предполагал убить свою жертву одним ударом ледоруба по затылку и бесшумно исчезнуть до того, когда будет обнаружено тело.

Однако Троцкий не умер в ту же секунду. Более того, он вскочил, так и не перевернув вторую страницу статьи, которую принес Меркадер и над которой Лев Давидович склонился в момент удара, и издал ужасающий, пронизывающий крик. «Я буду слышать этот крик, — сказал позже Меркадер, — до конца моих дней». Прежде чем силы оставили Троцкого, он бросился на убийцу, вцепился зубами в его руку и этим помешал нанести еще один удар.

Оттолкнув Меркадера от себя, Троцкий выскочил из кабинета, но почувствовал, что ноги ему не подчиняются, оперся о косяк двери между столовой и террасой. Тут его, с лицом, залитым кровью, застала жена.

— Джексон! — назвал имя убийцы Троцкий. И прошептал: — Наташа, я люблю тебя…

После задержания во время первых допросов Меркадер отрицал, что у него был заранее разработанный план убийства Троцкого. Мол, удар ледорубом он нанес из чувства ревности, подозревая свою невесту в интимной связи с ее шефом.

— Зачем вы взяли с собой револьвер и кинжал? — спросили у него, обнаружив при обыске огнестрельное и холодное оружие.

— Я приготовил их для самоубийства.

— А ледоруб?

— Я любитель-альпинист и привез его из Франции.

Однако на очной ставке секретарша Троцкого отвергла версию ревности.

— Я твердо знаю, что была инструментом в руках Джексона. Я познакомила его с Троцким. Я виновница его смерти! Сталин — заинтересованное лицо в гибели Троцкого. Я оказалась инструментом в его руках.

«НЕВЕСТА» ТЕРРОРИСТА

«Утка» была подсажена к незамужней молодой женщине, в течение двух месяцев перед терактом выполнявшей обязанности секретарши Троцкого.

Женщина имела малопривлекательную внешность и русское происхождение. Сильвия Агелофф-Маслов — так ее звали — разделяла взгляды Троцкого. Ее сестра Руф работала секретарем Троцкого.

Меркадер познакомился с ней в Париже. Он был красавцем и представился сыном дипломата, будущим журналистом. Они стали любовниками.

Сильвии, безусловно, и в голову не приходило, что Жаку Морнару, как он ей назвался, она нужна была совсем для других целей. Сильвия готовила учредительную конференцию IV Интернационала и для этого приехала в Париж из Нью-Йорка. Меркадер тратил на нее большие деньги и постоянно говорил о своем желании жениться. Правда, Сильвию слегка настораживало то, что пылкий влюбленный не познакомил ее со своей матерью.

После окончания конференции Сильвия вернулась в Нью-Йорк. «Жених» поклялся приехать к ней в ближайшее время. Слово свое он сдержал, но предстал перед ней уже не как прежний Жак Морнар, с которым она предавалась любовным утехам в Париже, а с паспортом на имя канадского гражданина Фрэнка Джексона. Изменение фамилии он объяснил тем, что хочет избежать призыва на военную службу на своей родине — в Бельгии. Сильвия поверила.

Вскоре он уехал из Нью-Йорка, оставив Сильвии на жизнь три тысячи долларов. По тем временам это был полугодовой заработок служащего. Из писем Фрэнка Джексона — а он убедил ее именно так себя называть — она узнала, что он в Мехико. У него там много дел, и он не может без нее. Сильвия таяла от таких писем. И — приехала к нему в январе сорокового года. Если бы она знала, по чьему указанию он оказался в Мехико!

Любовники поселились вместе. Через неделю Сильвия стала помогать в работе Троцкому, на что, вне всякого сомнения, и рассчитывал Эйтингон, который тоже переехал в Мехико со своей любовницей — матерью Меркадера. Фрэнк Джексон ежедневно отвозил Сильвию к дому на улице Вена, по вечерам приезжал за ней. Порой он долго поджидал любовницу у ворот виллы Льва Давидовича, никогда не предпринимая попытки войти не только в дом, но даже и во двор.

Охранникам это нравилось. Они вскоре привыкли к приятному малому — жениху Сильвии. Он угощал их то американскими сигаретами, то конфетами. Постепенно он познакомился и с внутренней охраной, которая охотно болтала с ним по-французски.

На этом этапе Меркадер скорее выступал в роли внедренного агента, нежели террориста. Вилла к тому времени была превращена в крепость, защищенную железными решетками, проводами с пропущенным по ним электрическим током, автоматической системой сигнализации, пулеметами, постоянным отрядом из десяти полицейских и неофициальными часовыми-троцкистами. Главной задачей Меркадера была добыча необходимых для планирования вооруженного нападения данных об обороне виллы, ее обитателях и охранниках.

Однако мы знаем, что нападение, совершенное 23 мая под руководством Давида Сикейроса, провалилось. Через пять дней после этого Меркадер впервые встретился с Троцким.

Троцкий знал о молодом человеке — женихе Сильвии. Когда жена сообщила Льву Давидовичу, что Сильвия собирается в Нью-Йорк, Троцкий, благоволивший к своей добровольной помощнице, предложил:

— А почему бы ей не пригласить своего друга в наш дом?

Он считал неприличным, что всякий раз Сильвия оставляла жениха за воротами.

Так Меркадер впервые встретился с «летучим голландцем» мировой революции.

Меркадер пришел в дом с игрушечным планером для внука Троцкого Севы, чем завоевал сердце мальчика. Планер запускался!

После этого Меркадер виделся с Троцким лишь два или три раза.

Покидая Мехико, Сильвия попросила жениха, чтобы в ее отсутствие он не посещал Троцкого:

— Ты ведь живешь в Мексике под чужим именем. Если в полиции узнают, это может принести вред Льву Давидовичу.

Ее сердце предчувствовало беду? Наверное. Тем более, что однажды произошел случай, который укрепил уже зародившиеся к тому времени сомнения. К сожалению, она не поделилась ими ни с кем.

Как-то Сильвия спросила адрес экспортно-импортной фирмы, в которой работал Жак-Фрэнк. Он, беззаботно улыбаясь, сказал:

— Здание Эрмита, комната 820…

Когда же Сильвия направила туда свою сестру Руф, то оказалось, что в том доме нет комнаты под номером 820. И вообще ни о каком Джексоне там никто не слышал…

Провожая Сильвию в Нью-Йорк, Меркадер дал ей слово не бывать без нее в доме Троцкого. Однако слова своего не сдержал.

Увидев в тот злосчастный день жениха Сильвии рядом с мужем, Наталья Ивановна подошла к нему.

— Меня мучает жажда. Вы не дадите мне стакан воды? — поздоровавшись с супругой Троцкого, попросил гость.

— Может быть, чашку чая?

— Нет, нет! Я только что поел, и еда стоит вот здесь, — Меркадер провел рукой по горлу. — Лучше воды.

Жена Троцкого, как она потом вспоминала, обратила внимание на перекинутый через руку плащ и неснятую шляпу и даже спросила, почему он так одет — жарко ведь.

Гость пробормотал что-то невнятное.

После теракта полиция пришла к выводу о непричастности Сильвии к преступлению.

На очной ставке не перестававшая плакать, то и дело терявшая сознание Сильвия требовала, чтобы ДжексонаМорнара немедленно лишили жизни.

— Ты все время врал! — кричала она в лицо недавнему любовнику. — Скажи хоть сейчас правду! Ты агент ГПУ! Они тебя заставили! По приказу Сталина заставили убить Троцкого! Начиная с Парижа, ты обманывал меня. Думал только о том, как покончить с Троцким. Тебе нужно было использовать меня. Каналья!

ЭПИЛОГ

Отсидев положенный срок, Меркадер вышел на свободу. По словам его брата, в 1961 году Рамону без лишнего шума присвоили звание Героя Советского Союза и дали небольшую квартиру в Москве, на Соколе. Кроме того, положили 400-рублевую пенсию и право пользоваться летней дачей в Малаховке. И все.

О нем словно забыли. Началась нелегкая жизнь в Москве — очереди за картошкой, переполненный холодный троллейбус. Ни Рамон, ни его жена Ракель Мендоса, мексиканская индианка, ни слова не говорили по-русски. Угнетало все: очереди, вечная нехватка то одного, то другого. Тяжелые думы одолевали Рамона. И он уехал на Кубу, где и умер в 1973 году в возрасте 65 лет.

Прах Меркадера покоится на Кунцевском кладбище в Москве. На могильной плите надпись: «Герой Советского Союза ЛОПЕС Рамон Иванович».

И еще об одной, не известной широкой публике до 1994 года, ключевой фигуре этой акции. По иронии судьбы он тоже отсидел свой срок, только в советской тюрьме, в отличие от Меркадера. Павел Судоплатов провел в камереодиночке 15 лет — от звонка до звонка.

Двадцать первого августа 1953 года генерал-лейтенант Павел Анатольевич Судоплатов был арестован в своем служебном кабинете на седьмом этаже известного здания на Лубянке. Ему предъявили обвинение в бериевском заговоре, имевшем целью уничтожение членов советского правительства и реставрацию капитализма.

В тюрьме Судоплатов перенес три инфаркта, ослеп на один глаз, получил инвалидность второй группы. После отсидки он не мог сделать больше двух-трех шагов — именно столько позволяла «жилплощадь» его камеры.

Полностью его реабилитировали лишь в 1992 году. А в апреле 1994 года в Нью-Йорке вышла его нашумевшая книга «Особые задания: воспоминания нежелательного свидетеля — магистра советского шпионажа».

Именно Судоплатов разрабатывал в Москве операцию по уничтожению Троцкого. Вступив в 12-летнем возрасте в Красную Армию, Павел Анатольевич от рядового сотрудника Иностранного отдела ВЧК вырос до одного из руководителей того управления МГБ СССР, которое занималось тайными операциями за рубежом, включая и охоту за атомным оружием.

В 1940 году он возглавил специально созданный на Лубянке отдел, которому Сталин поручил разработку акции по уничтожению Троцкого.

Скончался Судоплатов в Москве летом 1996 года.

Приложение N 9: ИЗ ОТКРЫТЫХ ИСТОЧНИКОВ

Из записок Серго Берии

(Серго Лаврентьевич Берия — сын Л. П. Берии, работал в разведке, сопровождал Сталина в Тегеран, в настоящее время главный конструктор и научный руководитель киевского НИИ «Комета». Ракетой С. Берии над Свердловском в 1960 году был сбит американский самолет-шпион «У-2», пилотируемый Ф. Пауэрсом.)

Троцкий был выслан за пределы СССР в ноябре 1929 года… Никакой необходимости в политическом убийстве, совершенном впоследствии, не было. Какого-то влияния Троцкий уже не имел, хотя и был последователен в своей борьбе с бывшими соратниками.

Его авторитет заметно вырос как раз из-за этого убийства. Умри он своей смертью, его скорей всего давно бы забыли.

Шпионом он не был, конечно, но на содержании иностранных разведок, хотел он того или нет, был. Есть документы, которые это подтверждают. Компромиссы такие в политике, наверное, вещь обычная. Не считаем же мы Ленина немецким шпионом, хотя он и принял предложение немецких спецслужб о его переброске в Россию.

Отец с Троцким был знаком в начале 20-х; еще до смерти Ленина тот приезжал в Закавказье. Бывал и позднее. По словам отца, это был жестокий человек и с непримиримыми амбициями. Сейчас такими принято считать фундаменталистов. Троцкий был абсолютно убежден в правоте своих воззрений. Мировая революция — на меньшее он был не согласен. Такие масштабы…

Отец характеризовал его и как очень заносчивого человека, который никогда не спускается со своего Олимпа и не утруждает себя общением с «чернью». Митинги — это одно, но судьбы людей Троцкого, как и большевистских вождей вообще, интересовали мало. Троцкому нужен был целый мир. Наверное, в этом и была его ошибка. Будь он ближе к массам, еще неизвестно, как бы все повернулось в двадцатые… но, мне кажется, окажись на месте Сталина Троцкий, мир содрогнулся бы еще больше. И наверняка раньше… О том, что концлагеря создавались по указанию Троцкого и Ленина, впервые я тоже узнал от отца. Десятки тысяч расстрелянных заложников — ни в чем не повинных людей — тоже на совести Троцкого. Институт комиссаров — тоже изобретение Льва Давидовича. Это был его собственный карательный аппарат в Красной Армии. Невероятно, но в тот период с этим боролся не кто иной, как Сталин. Сегодня об этом предпочитают не вспоминать… Впоследствии Сталин пойдет тем же путем, но тогда предложения Троцкого он встречал в штыки.

Борьба между ними продолжалась годами. Выиграл соперничество Сталин, потому что опирался в этой борьбе на «чернь», к которой издевательски относился Троцкий. Сталин просто оказался умнее и дальновиднее. Позднее, когда увидел, что Троцкий и за границей не может угомониться, спецслужбы получили известный приказ.

Из последней статьи Льва Троцкого, опубликованной в 1940 году в «Либерти лайбрэри корпорейшн»: «Месть истории страшнее мести самого могущественного Генерального секретаря».

Слова оказались пророческими…

Попыток покушения на Троцкого было много, 10-12. Отец как нарком НКВД, допускаю, каким-то образом был причастен к этому делу. Потому что была задействована советская разведка. Одну из таких операций проводила группа, которую возглавлял знаменитый мексиканский художник Давид Альфаро Сикейрос. В мае сорокового года вместе со своими людьми он обстрелял и атаковал виллу Троцкого, но нападение было отбито.

20 августа 1940 года испанский коммунист Рамон Меркадер проник на тщательно охраняемую виллу, представился бельгийским последователем Троцкого и тогда же в его кабинете смертельно ранил ледорубом опального вождя. На следующий день Троцкий скончался в больнице.

Организатором этой операции был кадровый разведчик генерал Наум Эйтингон. С Меркадером и его матерью Каридад он познакомился еще в период гражданской войны в Испании.

Судьбы участников покушений на Троцкого сложились по-разному. Генерал Эйтингон незадолго до смерти Сталина был арестован и освобожден в 1953 году, как и многие другие. А после убийства моего отца Эйтингона снова арестовали, и ему пришлось 12 лет провести во Владимирской тюрьме.

Участник одного из покушений на Троцкого — это он вместе с Сикейросом штурмовал виллу в Койоакане — Иосиф Григулевич закрытым Указом Президиума Верховного Совета СССР был награжден орденом Красной Звезды. В 70-е годы бывшего разведчика-нелегала избрали членом-корреспондентом Академии наук СССР. Он известен как видный ученый-латиноамериканист, автор нескольких книг из серии «ЖЗЛ» о Че Геваре, Сальвадоре Альенде, Боливаре. Слышал, что он воевал в Испании в одной интербригаде с Сикейросом и там был завербован советской разведкой. По некоторым источникам он несколько раз проработал в Ватикане, откуда и возвратился в СССР.

Я не могу согласиться с утверждениями, что все эти люди — а в Мексику была направлена большая группа разведчиков, владевших испанским, — «преступники, организовавшие самое громкое в нынешнем столетии политическое убийство», как написала одна популярная газета. Все они шли на самопожертвование добровольно и конечно же не ради денег. Сикейрос, например, считал, что поступал совершенно правильно. Исходя из своих убеждений, действовали и Меркадер, и Эйтингон, и другие.

Из воспоминаний Г. Анохина

(В шестидесятых годах работал в Институте этнографии Академии наук СССР)

В июне 1955 года, разжалованный «до нуля» из старших инструкторов альпинизма за катастрофу на Казбеке, я впервые приехал в лагерь «Искра» в ущелье Баксан на Центральном Кавказе.

Меня, как хоть и «бывшего», но бывалого, избрали старостой отделения. Командиром же назначили тоже «бывшего», а его заместителем — еще одного разжалованного. По составленному таким образом триумвирату наше отделение и получило наименование «штрафного батальона».

Составляя список отделения, я сразу обратил внимание на одного новичка: тонкого, с гигантской залысиной, едва обрамленной рыжеватыми волосенками, с высоким женским голосом. Хотя он и говорил абсолютно грамотно, но все же иногда не поспевал за скороговоркой собеседников, а ряд слов со смехом переспрашивал, как бы понимая под ними что-то веселое.

— Луис Меркадер, — назвался он, и я подумал: «Еврей из Прибалтики?»

— Вы думаете, что я еврей? — он визгливо засмеялся. — Да нет! Я — каталонец из Барселоны. Не испанец, а именно каталонец!

Ему оказалось тридцать два года. А неулыбчивая и флегматичная женщина, молча или стоявшая рядом, или следовавшая за ним, была Анжелика, его жена. Но не имя заставило меня настороженно отнестись к его спутнице. В первый же день ее соседки по палатке сказали мне, что «молчунья» — дочь Г. М. Маленкова.

Луис, как выяснилось, был одним из тех детей, которых вывезли после 1937 года из Испании во Францию, а затем в 1939 году — в СССР.

Симпатии, возникшие в горах, оказались крепкими. Два года подряд я, бывая в Москве, останавливался у друзей по «штрафбату» — сначала у радиотехника Евгения Чемрданова, сослуживца Луиса, а в 1956 году — уже у самого Луиса в роскошной квартире на Большой Садовой, рядом с площадью Маяковского. Анжелику тогда я не увидел — она с детьми отдыхала где-то на юге, зато Луис познакомил меня уже с новой спутницей, Галиной — стройной, улыбчивой, очень подвижной — во всех отношениях очаровательной собеседницей…

… В годы моего аспирантства Луис бывал у меня всегда именно с Галиной, и на мое тридцатишестилетие в январе 1961 года они тоже пришли…

… Больше на моих днях рождения он не бывал. Говорили, что развод с Анжеликой был скандальным, Галя ушла в маникюрши, Луис переселился к ней, то ли в Фили, то ли в Химки, а домашнего телефона там не было…

… В ноябре 1960 года в Институте этнографии появился новый научный сотрудник. У него не было научной степени, хотя ему уже было сорок семь лет, но держал он себя очень независимо. Впрочем, несколько месяцев спустя он вдруг вообще перестал появляться. Пополз слух, что это был бывший советский резидент, которого после разоблачения в Мексике американцы обменяли на какого-то своего агента. Ходил слух, что его вновь послали, на этот раз в Португалию, но уже на трапе самолета в Лиссабоне ему надели наручники. Впрочем, так как он ничего не успел натворить, все завершилось депортацией в СССР, и летом 1961 года мы вновь увидели этого смуглого, черноволосого и черноглазого толстяка с жирноватыми губами, иногда удостаивавшего своим посещением институт…

… Несколько лет спустя уже мало кто в коллективе не знал, что Григулевич — это автор популярных книг о Че Геваре, Симоне Боливаре из серии «Жизнь замечательных людей», известный читателям под псевдонимом Лаврецкий. Он в буржуазной Литве в 1920-х годах состоял в подпольном комсомоле, был схвачен и приговорен к смертной казни. Его родной дядя, богач из Бразилии, внес тогда выкуп, и юноша оказался в другом полушарии…

… В конце 70-х он потянулся ко мне с откровениями. Второго июня 1988 года он умер. А его самым сногсшибательным сообщением мне было то, что он «участвовал» в убийстве Троцкого!..

… В 1979 году я попытался найти Луиса, чтобы получить его разъяснения о его брате, убийце Троцкого. Позвонил единственному из нашего отделения альпинистов, с которым у меня сохранилась связь, Евгению Чемоданову. Тот навел справки через коллег и ошарашил сообщением, что Луис уехал то ли в Испанию, то ли на Кубу, так как нашелся… его брат, который умирает.

(Журнал «Столица», 1993г., N 6)

Глава 6

МЕДИЦИНСКОЕ УБИЙСТВО

Майор Белов хорошо знал эту женщину. Лидия Феодосьевна Тимашук заведовала отделением функциональной диагностики в Лечсанупре Кремля.

Вчера она прилетела на специальном самолете сюда, на Валдай, вместе с руководством Лечсанупра. Сделала электрокардиограмму заболевшему на даче Жданову, о чем-то спорила с профессорами.

Сегодня ее вызвали на Валдай снова. Рано утром, проснувшись, Жданов пошел в туалет и потерял сознание. Его состояние крайне обострилось.

— Я же предупреждала! — возмущенно сказала Тимашук начальнику личной охраны Жданова майору Белову. — У Андрея Александровича инфаркт миокарда. Больному противопоказано вставать с постели. А ему разрешили прогуливаться по парку, смотреть кино…

Белов молча слушал.

— Я знала предыдущие электрокардиограммы Андрея Александровича до 1947 года, — продолжала расстроенная докторша. — Там были лишь небольшие изменения миокарда. Вчерашняя ЭКГ взволновала. Но профессора меня не послушали. Может в ЦК написать? Передадите?

— У меня свой начальник, — ответил майор. — Генерал-лейтенант Власик. По инструкции мы должны информировать обо всем только его.

— Хорошо, передайте Власику, — согласилась докторша. — Я сейчас напишу.

ЗЛОПОЛУЧНОЕ ПИСЬМО

Генерал-лейтенант Власик Николай Сидорович был начальником Главного управления охраны МГБ СССР, которое отвечало за безопасность Сталина и других членов Политбюро.

Давным-давно, в девятнадцатом году, когда Сталин прибыл на Царицынский фронт, к нему приставили молодого смышленого красноармейца — скорее для поручений, чем для охраны. С тех пор белорус Власик, родившийся в Брестской области, неотлучно пребывал при вожде до конца 1952 года. Брестская область до 1939 года находилась в составе Польши, то есть формально главный телохранитель советского диктатора родился за границей, но и это компрометирующее обстоятельство, стоившее многим карьеры, не сказалось на его судьбе.

Погубило Власика другое. Он был арестован вслед за Поскребышевым незадолго до смерти Сталина и длительное время находился в тюрьме. Власику, к которому очень ревностно относился Берия и, как утверждают, приложил руку к тому, чтобы свалить человека, имевшего каждодневный доступ к телу вождя, предъявили целый букет обвинений. От растраты казенных денег, которые списывались на нужды Сталина, до бытового разложения и неразборчивости в знакомствах.

В вину вменялось и сокрытие письма Тимашук. Если бы он знал, чем обернется для него переданное начальником личной охраны Жданова майором Беловым письмо перепуганной докторши!

Но на дворе стоял август сорок восьмого года, и верный телохранитель вождя пользовался его абсолютным доверием и покровительством, упиваясь своей безграничной властью.

Что же сообщала врач Тимашук?

Полузабытое имя кремлевской докторши, которое было у всех на устах зимой пятьдесят третьего года, после награждения ее орденом Ленина и множества восхваляющих публикаций, вновь замелькало в советской прессе в годы горбачевской гласности. Злополучное письмо, направленное ею Власику, расценивалось как донос, спровоцировавший возникновение громкого дела «кремлевских врачей», или «убийц в белых халатах».

И хотя авторы этих публикаций в жизни не видели и не читали документ, на который ссылались, и, более того, ни разу не встречались с самой Тимашук, которая здравствовала до 1983 года, ее роль в этой истории трактовалась не иначе как зловещая.

Да что там какие-то поверхностные журналисты, пишущие свои однодневки на злобу дня! Сам Никита Сергеевич Хрущев, ниспровергатель сталинской деспотии и отец десятилетней оттепели, заявил в своем знаменитом закрытом докладе на XX съезде КПСС:

— Следует также напомнить о деле «врачей-вредителей». Собственно, никакого «дела» не было, кроме заявления врача Тимашук, которая, может быть, под влиянием кого-нибудь или по указанию, ведь она была негласным сотрудником органов госбезопасности, написала Сталину письмо, в котором заявляла, что врачи якобы применяют неправильные методы лечения…

Складывалось впечатление, что письмо Тимашук появилось на свет в пятьдесят третьем году, после чего и были арестованы «врачи-вредители». Наверное, многие убеждены в этом и поныне, хотя рассекреченные архивы свидетельствуют о том, что кремлевская докторша обратилась со своим письмом в сорок восьмом году, а если быть точным, 29 августа. То есть за пять лет до возникновения дела о «медицинских убийствах».

Попробуем сконструировать сцену на Валдае в той интерпретации, которая содержалась в не известном широкому кругу читателей «доносе» доктора Тимашук.

РАСХОЖДЕНИЕ В ДИАГНОЗЕ

Двадцать восьмого августа 1948 года заведующую кабинетом электрокардиографии Кремлевской больницы Лидию Феодосьевну Тимашук пригласил к себе в кабинет начальник Лечебно-санитарного управления Кремля Петр Иванович Егоров.

Сорокадевятилетний профессор медицины имел звание генерал-майора, но военную форму надевал крайне редко — разве что по случаю годовщины Дня Победы. В Лечсанупр Кремля он пришел в 1947 году и возглавлял его в течение пяти лет, до ареста по «делу врачей». После прекращения этого дела в связи со смертью Сталина вышел из тюрьмы, но на прежнюю должность уже не вернулся. Был заведующим кафедрой и проректором Центрального института усовершенствования врачей, в последние годы жизни (1964-1967) возглавлял сектор Института медико-биологических проблем.

Когда Тимашук вошла в кабинет Егорова, там находились академик Виноградов и профессор Василенко. Обоих она хорошо знала по совместной работе.

Владимиру Никитовичу Виноградову в ту пору уже исполнилось шестьдесят лет. Он был старожилом «Кремлевки» — с 1934 года заведовал терапевтическим отделением. После снятия обвинения по «делу врачей», в отличие от Егорова, вновь вернулся на улицу Грановского, на прежнее место работы. Скончался в 1964 году, будучи в преклонном возрасте: ему исполнилось 82 года.

Владимир Харитонович Василенко, пятидесятилетний профессор-консультант Лечсанупра, тоже был хорошо известен своим высокопоставленным пациентам. Он дожил до глубокой старости, перешагнув девяностолетний рубеж. Умер в 1987 году.

— А вот и Лидия Феодосьевна, — сказал Егоров, увидев Тимашук. — Садитесь, пожалуйста.

Петр Иванович отличался исключительной вежливостью и галантными манерами.

— Нам предстоит вылет на Валдай, — сказал он, взглянув на часы. — Товарищ Сталин обеспокоен состоянием здоровья Андрея Александровича Жданова, который, как вы знаете, отдыхает там на своей даче. Нам выделен специальный самолет. Лидия Феодосьевна, вы готовы лететь прямо сейчас?

Конечно, женщине требуется какое-то время на сборы, но что за вопрос, если это указание самого товарища Сталина?

Через два часа они уже были в воздухе.

Около двенадцати дня Тимашук сделала Жданову электрокардиограмму.

— Ну и что вы скажете, коллега? — спросил доктор Майоров, старейший работник Лечсанупра, пришедший туда еще в 1929 году. — Какой результат?

— Думаю, что это инфаркт миокарда. В области левого желудочка и межжелудочковой перегородки.

— Не может быть! — вскричал опытнейший Майоров. — Давайте сюда кардиограмму.

Прилетевшие из Москвы медицинские светила склонились надданными, полученными Тимашук. После обмена врачебными терминами Майоров решительно произнес:

— Лидия Феодосьевна, ваш диагноз — ошибочный. Никакого инфаркта у больного нет.

— А что это, по-вашему?

— Функциональное расстройство на почве склероза и гипертонической болезни.

— Да, Лидия Феодосьевна, придется вам переписать свое заключение, — поддержал Майорова начальник Лечсанупра профессор Егоров. — Инфаркта здесь действительно нет.

— Но ведь показания ЭКГ не совпадают с диагнозом «функциональное расстройство», — пыталась она возражать.

— Ну, если вы не согласны, — примирительно сказал Егоров, — тогда напишите не в такой категоричной форме, а более осторожно. Доктор Карпай, между прочим, так и поступала на предыдущих ЭКГ.

Врач С. Е. Карпай, признанный специалист по функциональной диагностике, была одним из авторов «Атласа электрокардиографии», по которому учились студентымедики. Ее авторитет был высок. Выходит, и она соблюдала «осторожность»? Впрочем, речь шла не о рядовом пациенте…

Каждый врач при осмотре больного находит «свою» болезнь и доказывает ее приоритетность. Не был исключением и случай со Ждановым. Трудно объяснить, чем вызвано расхождение в диагнозе — ведомственными или начальственными амбициями. Но уступать коллегам не хотел никто.

После долгих споров и пререканий Егоров настоял, чтобы Тимашук все же переписала диагноз, исключив из него упоминание об инфаркте миокарда. Кардиолог указание своего начальника выполнила. В конце дня высокая медицинская комиссия благополучно отбыла в Москву.

А назавтра утром Егоров снова пригласил Тимашук и сказал, что на аэродроме ждет специальный самолет и надо немедленно лететь на Валдай — со Ждановым совсем худо.

ПОВТОРНЫЙ ВЫЛЕТ

В самолет поднялись той же группой, что и вчера. Тема разговора была одна — причины резко ухудшившегося здоровья высокопоставленного пациента.

Когда прибыли на место, узнали некоторые подробности.

Рано утром больной встал с постели и направился в туалетную комнату. Там его и обнаружили в беспомощном состоянии.

— Тяжелый сердечный приступ, — доложил начальнику Лечсанупра и прилетевшим с ним консультантам лечащий врач Майоров. — Острый отек легких, резкое расширение сердечной мышцы…

«Ну, а я что говорила? — прочли медицинские светила в глазах Тимашук. — Теперь-то вы понимаете, кто был прав?»

На торжествующего кардиолога старались не смотреть.

— Петр Иванович, Владимир Никитович, — обратилась к своим начальникам Тимашук. — Может, новую электрокардиограмму сделать?

Тимашук показалось, что Егоров и Виноградов переглянулись.

— Как можно, Лидия Феодосьевна, — укоризненно произнес Егоров. — Разве вы не видите, в каком состоянии больной? Сделаете ЭКГ завтра.

— Почему завтра? — возразила Тимашук. — Зачем тогда меня сюда привезли?

— Лидия Феодосьевна, — мягко сказал Виноградов, — есть дела поважнее вашей ЭКГ. Вы уж извините…

Тимашук обидчиво прикусила нижнюю губу. Снисходительный профессорский тон покоробил. В груди всколыхнулось уязвленное ведомственное самолюбие.

— Так что, сегодня здесь я не нужна?

— Если хотите, поработайте еще раз со вчерашней ЭКГ, — рассеянно ответил Егоров.

Он был очень озабочен ухудшившимся состоянием больного и напряженно размышлял, что можно еще предпринять для его спасения. Совет поработать с данными вчерашней электрокардиограммы был скорее всего формальный, чтобы хоть чем-то занять энергичную, искренне уверовавшую в исключительность своей профессии женщину.

Дорого обошелся Егорову этот рассеянный ответ!

Уязвленная Тимашук восприняла его как предложение подтвердить диагноз консилиума — «функциональное расстройство на почве склероза и гипертонической болезни» и не указывать свой — «инфаркт миокарда», на котором она настаивала вчера и из-за которого у них возник спор.

Повторный сердечный приступ у Жданова вроде бы свидетельствовал в пользу ее диагноза. И тогда Тимашук решила доказать этим хваленым профессорам, чего они стоят в действительности!

ПОДОПЛЕКА ПОСТУПКА

До сих пор не ясно, какими мотивами руководствовалась скромный врач «Кремлевки», сочиняя свое знаменитое письмо на имя Власика. В нем содержались нешуточные обвинения и, в частности, то, что, прилетев повторно на Валдай двадцать девятого августа, по распоряжению академика Виноградова и профессора Егорова электрокардиограмма в день сердечного приступа не была сделана, а назначена на тридцатое августа. «А мне вторично в категорической форме, — жаловалась Тимашук, — предложено переделать заключение, не указывая на инфаркт миокарда, о чем я поставила в известность т. Белова А. М.»

Майор Белов, как мы уже знаем, был «прикрепленным» к Жданову — то есть отвечал за его личную охрану.

Наверное, это обстоятельство сыграло определяющую роль в хрущевской версии подоплеки поступка Тимашук. По его словам, Лидия Феодосьевна была негласным сотрудником органов госбезопасности. Если это так, то ее письмо — одно из обыкновенных агентурных донесений, которые секретные сотрудники составляли по любому, даже малозначительному поводу.

Увы, до сих пор Лубянка не подтвердила и не опровергла слухи о причастности Тимашук к своей деятельности. Впрочем, такая практика принята в спецслужбах всех стран — иначе кто будет предлагать им свои услуги? Списки агентурного аппарата обычно хранятся за семью печатями.

В архиве ЦК КПСС сохранились письма Тимашук, с которыми она обращалась ко многим видным деятелям партии и государства в период с 1956 по 1966 год. Среди высокопоставленных адресатов — секретарь Президиума Верховного Совета СССР Пегов, кстати, ее многолетний пациент; первый секретарь ЦК КПСС Хрущев; министр здравоохранения СССР Ковригина; президиум XXIII съезда КПСС.

Касаясь истории письма относительно неправильного диагноза и лечения Жданова, Тимашук постоянно подчеркивала, что ее заявление было продиктовано лишь исключительно врачебной совестью. Никаких иных причин не было.

Кроме двух названных выше версий, есть и другие. Допускают, что Тимашук могла написать свое заявление из чувства самосохранения. В пользу этого предположения говорит и то обстоятельство, что она приложила к своему заявлению и электрокардиограмму Жданова.

Имеет право на существование и гипотеза уязвленного профессионализма, что в медицинской среде встречается не так уж редко. Отстоять свою правоту любой ценой! — этому принципу следовали многие самолюбивые специалисты из разных областей знаний, вовлекая в свои профессиональные споры Лубянку, Кремль и Старую площадь, которые, получив очередной сигнал о «вредительской» деятельности коллеги автора письма, вынуждены были втягиваться в ведомственные распри. Нередко из-за пустяка возникали громкие политические дела.

Не из этого ли ряда и история с письмом Тимашук?

ВЫ НЕ НАШ ЧЕЛОВЕК!

Тридцатого августа Жданов умер.

Если бы не эта внезапная кончина, письмо Тимашук, наверное, легло бы в одну из толстых папок с другими многочисленными агентурными донесениями и вряд ли когда-нибудь было бы востребовано. Но Жданов скончался, и сигнал рядового кремлевского врача о неправильном лечении больного приобретал другое звучание.

В прессе писали, будто с письмом Тимашук был ознакомлен Сталин. Наверное, это не так. Во всяком случае, на оригинале письма не осталось каких-либо следов, свидетельствующих о том, что Сталину было доложено это заявление.

Зато есть данные об опрометчивом поступке Власика, который конфиденциально ознакомил с письмом Тимашук ее начальника — профессора Егорова. Руководителя охраны Сталина и главного кремлевского врача связывала глубокая и давняя личная дружба.

Получив от телохранителя Жданова майора Белова заявление Тимашук, генерал Власик сначала не придал ему особого значения. О письме он вспомнил, когда пришло сообщение о внезапной смерти Жданова. В свете этого неприятного известия сигнал Тимашук уже не выглядел столь безобидным. Теперь ему при желании можно было придать куда более зловещий смысл.

И Власик пригласил к себе Егорова. О чем они говорили, оставшись наедине, неизвестно. Но после их встречи для Тимашук наступили тяжелые времена.

Сразу после похорон Жданова, четвертого сентября, ей позвонили и сказали, что Егоров ждет ее в своем кабинете. Когда она пришла в назначенный час, в кабинете, кроме Егорова, находился его заместитель Василий Яковлевич Брайцев.

— Что я вам сделал плохого? — с укором обратился к ней Егоров. — Почему вы пишете на меня разные заявления?

Тимашук сказала, что она не понимает, о чем он говорит.

— Не прикидывайтесь, коллега, — резко произнес Егоров. — Ваше письмо мне возвратили. Я коммунист, и мне доверяют партия, правительство, министр здравоохранения.

Тимашук поняла, что Власик ознакомил Егорова с ее письмом.

— Нет, вы только представьте, Василий Яковлевич, — повернулся Егоров к молчавшему Брайцеву, — какая-то Тимашук не верит мне и другим консультантам, имеющим мировые имена! Она строчит на нас жалобы…

Егоров вновь перевел взгляд на Тимашук. Глаза его стали холодными:

— Вот что, Лидия Феодосьевна, работать мы с вами не можем. Вы не наш человек! Вы опасны не только для лечащих врачей и консультантов, вы опасны для больных. Это же надо — устроить такой переполох в семье Андрея Александровича!

Обескураженная Тимашук только и смогла сказать в свое оправдание, что ни с кем из членов семьи Жданова не делилась подозрениями о неправильном режиме его лечения. Но Егоров не стал ее слушать:

— Все. Идите и подумайте о своем поведении.

Через два дня, шестого сентября, ее снова подвергли «проработке». Присутствовали академик Виноградов, профессор Василенко, врач Майоров и патологоанатом Федоров — все, кто летал на Валдай. Вел совещание Егоров.

Он сообщил присутствовавшим о заявлении Тимашук. После дискуссии о расхождении в диагнозе все пришли к однозначному заключению: доктор Тимашук не права, ее профессиональные познания недостаточны для медицинского учреждения такого уровня, каковым является Лечсанупр Кремля, а посему ей следует предоставить работу в соответствии с ее квалификацией.

Назавтра Лидию Феодосьевну вызвали в отдел кадров Лечсанупра и ознакомили с приказом, в соответствии с которым она с восьмого сентября освобождалась от должности заведующей кабинетом электрокардиографии Кремлевской больницы на улице Грановского и переводилась в филиал второй поликлиники. В приказе содержалась щадящая формулировка — для усиления там работы.

Вернувшись к себе на улицу Грановского, уязвленная Тимашук села за стол и написала заявление на имя Алексея Александровича Кузнецова. В 1949 году он был арестован, а годом позже расстрелян по так называемому «Ленинградскому делу». Но в 1948 году Кузнецов был одним из могущественных людей в Кремле. Занимая пост секретаря ЦК ВКП(б), он курировал, как бы сейчас сказали, силовые структуры СССР. Кроме того, как и все высшие политические фигуры страны, Кузнецов был пациентом Тимашук. Долгое время он работал со Ждановым в Ленинграде и считался его человеком.

Лидия Феодосьевна изложила историю лечения Жданова, рассказала о расхождениях в диагнозе. Новым по сравнению с уже известным читателям ее аргументам в этом письме была ссылка на результаты патологоанатомического вскрытия — по словам заявительницы, они полностью совпали с выводами ее кардиограммы от 28 августа о наличии инфаркта миокарда — диагноза, отвергнутого профессорами.

Тимашук сообщала, что перевод в филиал поликлиники — неправильный, он не имеет какого-либо законного основания. На совещании шестого сентября начальник Лечсанупра профессор Егоров всячески дискредитировал ее как врача, наносил ей оскорбления, называл «чужим опасным человеком».

Ответа на свое письмо и приложенный к нему подлинник электрокардиограммы, отправленные в ЦК на имя Кузнецова, Тимашук не получила.

Спустя четыре месяца, в январе сорок девятого года, она вторично обратилась с письмом к Кузнецову с просьбой принять ее лично по делу покойного Жданова. И снова молчание. Несколько раз звонила в секретариат Кузнецова, интересовалась судьбой своего послания. Каждый раз ей вежливо отвечали:

— Письмо получено. Ждите, вас вызовут…

Не вызывали четыре года.

НЕОЖИДАННЫЙ ВЫЗОВ

Душным августовским днем пятьдесят второго года во врачебном кабинете Тимашук раздался телефонный звонок.

— Здравствуйте, Лидия Феодосьевна, — уверенно сказал в трубку чей-то мужской голос. — Это из МГБ говорят. Новиков моя фамилия. Я следователь по особо важным делам.

— Добрый день, товарищ Новиков, — поздоровалась Тимашук. — Слушаю вас.

— Лидия Феодосьевна, не могли ли бы вы прийти к нам завтра, часиков в десять утра? Пропуск на ваше имя будет заказан. Не забудьте только взять паспорт…

— А что случилось? — спросила встревоженная Тимашук. — По какому вопросу?

— Придете, тогда и узнаете, — послышалось в телефонной трубке.

Назавтра в десять она уже входила в кабинет следователя Новикова.

— Требуется ваша помощь, Лидия Феодосьевна, — сказал он, усадив посетительницу напротив себя.

— Если смогу, — произнесла Тимашук. — Что-нибудь по врачебной части?

— По врачебной, по врачебной, — обрадовался неожиданной подсказке следователь. — Вы ведь имели отношение к лечению Андрея Александровича Жданова?

— Имела, — осторожно сказала Тимашук, выжидательно глядя на следователя.

— Не могли бы вы вспомнить, как проходило лечение?

— Я уже писала. Сперва Власику, потом в ЦК, Кузнецову.

— Придется еще раз потрудиться. Сейчас вас проводят в другую комнату. Постарайтесь описать все, что вам известно об этом деле.

Лидию Феодосьевну отвели в чей-то пустовавший кабинет, усадили за письменный стол, принесли стопку писчей бумаги и оставили одну.

Она описала все, как было — расхождение в диагнозе, понижение в должности.

Через некоторое время ее снова вызвали на Лубянку, на этот раз к другому следователю. Его фамилия была Елисеев. Тимашук подтвердила все, что писала четыре года назад.

После этого ее больше не беспокоили. Вплоть до января пятьдесят третьего года.

СОВЕТСКАЯ ЖАННА Д'АРК

Это был день, который она вспоминала сначала с гордостью, а потом со стыдом.

Двадцатого января у нее едва не выпала из рук телефонная трубка — настолько неожиданным был звонок.

— Лидия Феодосьевна? Здравствуйте, это Поскребышев говорит. Вам надлежит приехать в Кремль к товарищу Маленкову. Он примет вас по указанию товарища Сталина.

И хотя Поскребышев не объяснил, почему ее вызывают в Кремль, Тимашук догадалась, что это связано все с той же историей, касающейся Жданова.

В Москве только и разговоров было, что об аресте группы кремлевских врачей. Сообщение об этом опубликовали центральные газеты еще тринадцатого января. Среди арестованных фигурировали имена людей, с которыми Тимашук летала на Валдай к заболевшему Жданову. Виноградов, Василенко, Егоров… Всех их обвинили в намерении умертвить ряд советских государственных деятелей. В отношении секретаря ЦК ВКП(б) Жданова этот преступный замысел удался. Назывались и другие фамилии — Щербаков, Димитров. Они стояли в списке погубленных «убийцами в белых халатах».

Предчувствие не обмануло Тимашук — ее вызвали к Маленкову именно в связи с делом врачей.

Грузный, расплывшийся Маленков с чувством пожал руку пожилой женщине, не скрывая своего восхищения:

— Совет Министров СССР и лично товарищ Сталин благодарят вас за то, что вы проявили большое мужество, выступив против профессоров, лечивших Жданова… Позвольте сообщить приятную новость: только что подписан указ о награждении вас орденом Ленина. Завтра он будет опубликован в печати. Поздравляю, Лидия Феодосьевна!..

Тимашук была потрясена неожиданным поворотом. Она растерянно уставилась на Маленкова:

— Но ведь я только отстаивала свое врачебное мнение в отношении больного… Я не заслуживаю столь высокой награды…

Тимашук хотела еще добавить — она ни в коем случае не считает «вредителями» врачей, лечивших Жданова. Она лишь настаивала на своем диагнозе — и только. Но Маленков слушать не стал, объясняя, наверное, ее замешательство волнением от услышанной новости.

Назавтра, двадцать первого января, указ о награждении появился в газетах. Имя Тимашук узнала вся страна. В многочисленных публикациях ее называли главной разоблачительницей врачей-убийц, горячей патриоткой своей Родины, человеком высочайших моральных качеств, образцом бдительности. Один видный поэт сообщил о желании посвятить ей поэму. Писали, что Тимашук — это советская Жанна д'Арк, спасшая Россию.

Портреты Лидии Феодосьевны не сходили с газетных страниц. Широко освещалось вручение ей ордена Ленина.

Высшую награду страны она носила чуть больше двух месяцев. Четвертого апреля пятьдесят третьего года изумленные читатели увидели в «Правде» постановление об отмене указа о награждении Тимашук как ошибочного.

Рядом с этим постановлением было помещено «Сообщение Министерства внутренних дел СССР». Из него советские люди узнали, что, оказывается, группа кремлевских врачей была арестована неправильно. Показания арестованных, якобы подтверждающие выдвинутые против них обвинения, получены путем недопустимых и строжайше запрещенных советскими законами приемов следствия. Все арестованные из-под стражи освобождены, а лица, виновные в неправильном ведении следствия, привлечены к уголовной ответственности.

А еще через два дня в «Правде» появилась передовица, в которой начальник следственной части МГБ Рюмин, непосредственно проводивший допросы, был назван преступным авантюристом. Он был арестован и через некоторое время расстрелян.

Тимашук позвонили из наградного отдела Президиума Верховного Совета СССР и сказали, что ей следует вернуть орден Ленина.

Принимали награду Пегов и Горкин. Пегов был новым секретарем Президиума Верховного Совета, назначенным на эту должность после смерти Сталина в марте пятьдесят третьего года. Горкин занимал эту должность ранее и участвовал в церемонии награждения Тимашук. Оба заверили, что отмена награждения не отразится на ее служебном положении и авторитете, что правительство считает ее честным советским врачом.

Действительно, Тимашук оставили на прежнем месте работы. Скандальная история не муссировалась до 1956 года, когда Хрущев выступил на XX съезде партии со своим знаменитым закрытым докладом о культе личности Сталина, где вспомнил о роли Тимашук в деле кремлевских врачей. После съезда доклад в виде закрытого письма ЦК КПСС был направлен для ознакомления в партийные организации.

Поступил он и в парторганизацию Лечсанупра Кремля. Коллеги Тимашук получили подтверждение — да еще из уст самого Хрущева! — о ее неблаговидной роли, о которой ходило множество самых невообразимых слухов и сплетен.

Чтобы снять с себя обвинения в клевете, Тимашук обращается с письмом к Никите Сергеевичу Хрущеву. Письмо датировано двадцать вторым марта пятьдесят шестого года. Она снова излагает обстоятельства возникновения этого дела и подчеркивает очень существенную деталь: медицинский конфликт у нее произошел только с академиком Виноградовым, профессорами Василенко и Егоровым по поводу диагноза и лечения только Жданова. Что же касается других профессоров, упомянутых Хрущевым в деле о врачах, пострадавших во время борьбы с космополитизмом, то они не имеют никакого отношения к этому делу.

«Разве я могла думать, что мои письма, подсказанные моей врачебной совестью, затрагивающие вопросы диагноза, лечения и режима больного Жданова А. А., могли послужить в чьих-то руках почти 5 лет спустя основанием для создания „дела“ о многих врачах, даже которых я и не знала? — спрашивала Тимашук. — С моей точки зрения, это письмо заслуживало внимания, и цель его была спасти больного, но ни в коем случае не оклеветать коголибо».

Хрущев, разумеется, ее не принял, хотя она настоятельно просила личной встречи и жаловалась, что в ЦК на ее письма никто не отвечает.

На этот раз ей позвонили и пригласили на Старую площадь. Принимал ее ответственный работник ЦК Золотухин.

— Ваше письмо на имя Никиты Сергеевича зачитано на заседании Президиума ЦК, — сказал он. — Решено, что ваш вопрос поднимать сейчас не время.

— Как же мне быть? — упавшим голосом спросила Тимашук. — Вокруг моего имени столько пересудов…

— Ни о чем не беспокойтесь, — произнес Золотухин. — Работайте на прежнем месте и в той же должности. Никто вас не будет преследовать. Если же вдруг появятся какие-либо трудности, обращайтесь к нам в ЦК…

На том и расстались.

ЗА КУЛИСАМИ

Обычно, повествуя о деле кремлевских врачей, всегда начинают с Лидии Тимашук, отводя ей главную роль в этой драматической истории. В публикациях горбачевской поры несчастная женщина выставлялась чуть ли не единственной виновницей, из-за которой разгорелся весь сыр-бор.

Пересмотреть устоявшуюся точку зрения помогли рассекреченные архивные материалы.

Дело врачей началось отнюдь не в начале пятьдесят третьего года, когда на свет было извлечено списанное в архив письмо Лидии Тимашук пятилетней давности — кто-то ведь вспомнил о нем! Дело началось значительно раньше, а если быть точным, восемнадцатого января пятидесятого года.

В этот день был арестован известный профессор-терапевт Г. Этингер, который в свое время лечил А. С. Щербакова — с конца сорок четвертого до дня его кончины десятого мая сорок пятого года. Александр Сергеевич был уникальной личностью — занимал одновременно пять должностей. С ноября 1938 по май 1945 года возглавлял МК и МГК партии, одновременно с 1941 года был секретарем ЦК партии, с 1942 года — начальником ГлавПура, начальником Совинформбюро, заместителем наркома обороны.

Сорокачетырехлетний Щербаков был человеком Жданова, который приблизил его к себе еще во время работы в Нижнем Новгороде. Когда после убийства Кирова Сталин направил Жданова возглавлять Ленинградскую партийную организацию, Жданов добился перевода Щербакова на должность секретаря Ленинградского обкома. Оттуда выдвиженец Жданова пересел в кресло первого секретаря МК и МГК.

Щербаков страдал сердечной недостаточностью. Этингер с Виноградовым дважды в день посещали больного, составляли утренний и вечерний бюллетени о состоянии его здоровья, которые немедленно направлялись лично Сталину. Увы, спасти Щербакова не удалось.

На один из его постов — начальника ГлавПура — Жданов добился назначения своего человека. Им стал малоизвестный ныне генерал И. Шикин. Жуков, узнав, что Жданов уговорил Сталина назначить на пост начальника ГлавПура своего человека, обратился к Маленкову, который при любом удобном случае выдвигал этого маршала на первый план.

Но Жданов был далеко не прост. Он обвинил Жукова в игнорировании партийного руководства в армии. То, что данная формулировка была официально использована Сталиным для обоснования смещения Жукова в сорок шестом году, свидетельствует о необычайно прочных позициях Жданова в ту пору. Перебравшись в конце войны в Москву из Ленинграда, где он прославился великой обороной города, Жданов пользовался неограниченным доверием Сталина и благодаря этому несколько ослабил позиции основных своих конкурентов — Маленкова и Берии, которые время от времени наносили удары по нему и его группе.

Удары были обоюдоострыми. Маленков после скоропостижной смерти Жданова окончательно добьет его выдвиженцев — секретаря ЦК А. А. Кузнецова, председателя Госплана СССР Н. А. Вознесенского, председателя Совмина России М. И. Родионова, многихдругих. Чудом уцелеет А. Н. Косыгин, который только после смещения Маленкова Хрущевым начнет новое восхождение на кремлевский Олимп.

Все это будет, повторяем, после кончины Жданова. Но при его жизни группа Маленкова явно проигрывала. В мае сорок шестого года Жданову удалось одержать и вовсе неслыханную викторию — в результате тонко разыгранной интриги Маленков был отстранен от должности секретаря и начальника управления кадров ЦК и направлен в длительную командировку в Среднюю Азию. Освободившийся ключевой пост занял выдвиженец Жданова А. А. Кузнецов.

Проигравшая сторона искала возможности нанесения контрудара. Хороший случай вскоре представился.

Поскольку после войны на первый план выдвинулись вопросы идеологии, их курировал Жданов, занимавший доминирующее положение в окружении Сталина. Маленков возглавлял созданный при СНК комитет по восстановлению народного хозяйства в районах, освобожденных от немецких оккупантов, и в идеологических вопросах не был столь силен. Он слыл гроссмейстером организационной, кадровой работы.

Многоходовая комбинация тандема Маленков-Берия основывалась на разжигании острого внимания Сталина к ленинградской партийной организации, которая вызывала у него подозрительность еще со времен оппозиционера Зиновьева и убийства Кирова. Сталин внимательно прислушивался к умело навязываемым разговорам о «сепаратизме ленинградцев».

Ответный удар маленковцев по Жданову был нанесен через… Зощенко.

РАЗВЕДКА БОЕМ

Двадцать шестого июля 1946 года известный советский писатель Михаил Зощенко решением Ленинградского горкома партии был утвержден членом редколлегии издававшегося в городе на Неве журнала «Звезда».

— Тот самый Зощенко? — переспросил Маленков, когда начальник управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Александров доложил ему об этом.

— Тот самый, — подтвердил Александров.

Впрочем, есть версия, согласно которой новость, сообщенная Александровым, не была неожиданной для Маленкова. Вроде бы выдвижение Зощенко членом редколлегии журнала являлось составной частью плана группировки Маленкова и было ею инициировано. Сам писатель, разумеется, не знал о той роли, которая ему готовилась. Не догадывались, разумеется, и в Ленинградском горкоме.

— Чистейшей воды сепаратизм, — якобы произнес Маленков. — Ленинградцы явно игнорируют установки ЦК. Надо немедленно проинформировать об этом вопиющем случае Иосифа Виссарионовича.

Фамилия Зощенко сидела острой занозой у людей Маленкова. В 1943 году московский журнал «Октябрь» опубликовал первую часть повести Зощенко «Перед восходом солнца». Начальник Управления пропаганды ЦК Александров — человек Маленкова — подал своему шефу докладную записку: да это же клевета на наш народ!

Говорят, что перед тем как подписать докладную, осторожный Александров позвонил главному редактору журнала и спросил, не стоит ли кто-нибудь из сильных мира сего за этой публикацией. Редактор ответил честно — рукопись читал и одобрил к печати товарищ Еголин, заместитель Александрова. Ни в ЦК, ни в писательском мире ни для кого не было секретом, что Еголин — человек Жданова.

Тогда Жданову удалось замять эту историю — шла война, не до достоинств художественных произведений. И вот теперь тот самый Зощенко делает карьеру.

Такова одна из версий подоплеки печально знаменитого постановления ЦК ВКП(б) "О журналах «Звезда» и «Ленинград». Прекрасно понимая, откуда грянул гром, Жданову пришлось пожертвовать Зощенко. Жданов стоял перед дилеммой: ограничить обсуждение ошибок в кадровой политике писательской средой или отдать на избиение все ленинградские кадры. После долгих раздумий он выбрал первое и тем самым вывел из-под удара ленинградскую парторганизацию. Правда, ненадолго. Через год после его смерти она подвергнется жесточайшему разгрому. Четырнадцатого августа 1949 года в кабинете Маленкова без санкции прокурора будут арестованы Кузнецов, Попков, Родионов. В результате проведенной Маленковым «кампании» только в Ленинграде и области было освобождено от работы свыше двух тысяч руководителей.

Стремясь обезопасить себя от дальнейших ударов Маленкова, Жданов не жалел ругательных слов в адрес Зощенко. После той зубодробительной критики казалось, что арест писателя и поэтессы Ахматовой неизбежен. Их исключили из Союза писателей, лишили продовольственных и промтоварных карточек. Однако спустя некоторое время пригласили в Смольный и карточки вернули.

Конечно, дело не в карточках. Травма замечательным литераторам была нанесена глубочайшая и, наверное, с моральной стороны вряд ли можно оправдать погромную речь Жданова соображениями высшего порядка — мол, он жертвовал несколькими людьми для спасения многих.

Но знать, что происходило за кулисами власти, все же не помешает.

НЕИЗЛЕЧИМАЯ БОЛЕЗНЬ

Есть болезнь, перед которой бессильна медицина, беспомощны врачи. Имя ее — жажда власти.

В борьбе за устранение конкурентов не гнушаются никакими средствами. Судьба других людей, будьте талантливый писатель Зощенко или рядовой кремлевский врач Тимашук, для политиков ничего не значит. Главное — цель, постоянное продвижение вперед и выше.

Жданову было тридцать восемь лет, когда он стал секретарем ЦК ВКП(б) и одновременно возглавил ленинградские городскую и областную партийные организации. Это случилось в 1934 году, после убийства Кирова. Сталин доверил Жданову крупнейший пост в партии, переведя из Горького, где тот провел двенадцать лет, начав с заведующего отделом Нижегородского губкома. Жданову было тогда всего двадцать шесть лет.

Родился в Мариуполе, который несколько раз носил его имя — в зависимости от политической конъюнктуры. Отец, как и у Ленина, инспектор народных училищ. Русский. С шестнадцати лет участвовал в социал-демократическом движении. В партии — с девятнадцати лет. Служил в царской армии. В двадцать пять лет — председатель Тверского губисполкома.

Жданов прожил пятьдесят два года, из них четырнадцать лет состоял в Оргбюро и Политбюро ЦК. Репрессии тридцатых годов его не затронули. Можно себе представить, сколько ума и изворотливости требовалось, чтобы не только уцелеть в той кровавой мясорубке, но и постоянно расширять круг своего влияния.

Что стало причиной его преждевременной и скоропостижной кончины? Неправильное лечение? Кто в таком случае был заинтересован в его устранении?

«Не будем удивляться, если когда-нибудь станет известно, что и к этому акту Берия руку приложил», — считает А. Антонов-Овсеенко. Самостоятельно? В сговоре с Маленковым?

Существует версия, что Жданова пристрелили на охоте — «как кабана». Такая вот ошибочка вышла.

Рассказывают, что во время следствия по делу врачей электрокардиограмма Жданова — без указания его имени — была направлена в ряд медицинских учреждений страны, включая и областные, с просьбой дать заключение.

Так вот, большая половина кардиологов указала — инфаркт миокарда. То есть подтвердила диагноз Лидии Тимашук.

Меньшая половина нашла в присланной кардиограмме признаки диагноза, указанного кремлевскими профессорами.

Вот и разберись, кто прав.

А может истина где-то посередине? В стране с неразвитой медициной на врачей смотрят как на божества, полагая, что они никогда не ошибаются. Увы, врачи тоже люди, и даже самые квалифицированные из них, работающие в Четвертом Главном управлении, допускали немало оплошностей, приводивших к летальным исходам. Просто пациенты были менее знаменитые, и потому эти случаи не получали широкой огласки.

И не приобретали политической окраски.

Чего не скажешь о Жданове. Его смерть и в постсоветское время продолжает вызывать жаркие политические споры. Как издавна повелось на Руси, медицинский аспект проблемы подменен политическим. Кончину конкурента Маленкова ставят в один ряд с целым букетом загадочных происшествий конца 40-х — начала 50-х годов — арестом Власика и кремлевских врачей, падением Поскребышева и других верных Сталину лиц из его ближайшего окружения. Как будто кто-то сознательно изолировал вождя, готовя нераскрытую по сей день драму его кончины на Ближней даче в Кунцеве.

ЕЕ ПИСЬМО К СЪЕЗДУ

Последнее письмо Тимашук было в самую высшую инстанцию — президиум XXIII съезда КПСС. В 1966 году, когда она решила вновь поведать о своей непроходящей боли, Лидии Феодосьевне было шестьдесят семь лет. Уже два года, как она находилась на пенсии.

Старую больную женщину, отработавшую в Лечсанупре, а потом в его преемнике — Четвертом Главном управлении при Минздраве СССР — тридцать восемь лет, угнетала обидная и несправедливая, на ее взгляд, слава доносчицы и клеветницы. Тимашук снова — в который раз! — просила внести ясность по поводу давнишнего спора с медицинскими светилами.

У нее выросли внуки, есть сын — офицер Советской Армии, летчик истребительной авиации, получивший на горящем самолете ожоги и увечья при выполнении боевого задания. Как им смотреть в глаза людям?

Съезд партии, конечно же, решал глобальные проблемы жизнеустройства советского народа. Что ему маленькие заботы маленького человека, какой-то пенсионерки, добивающейся неизвестно чего в течение тринадцати лет?

Естественно, съезд не услышал голоса беспартийной Тимашук.

Ни один из обличавших ее в годы горбачевской гласности не интересовался ее биографическими данными. С большим трудом удалось их заполучить.

Она родилась в Бресте. Ее матерью была полька, а отцом украинец. Феодосии Яковлевич Тимашук служил в царской армии унтер-офицером.

По мужу Лидии Феодосьевне надобно было быть Кураевой, но, выйдя замуж, она сохранила фамилию отца. Александр Кураев тоже медик, в последние годы работал врачом в Центральном военном госпитале.

Познакомились они в санитарном поезде, направленном во время гражданской войны на борьбу с эпидемией сыпного тифа. Лидия училась на медицинском факультете Саратовского университета, Саша тоже был студентом-медиком.

Она умерла в 1983 году в возрасте 85 лет, проведя последние годы на даче под Москвой и не обращаясь никуда после своего безответного «письма к съезду». Словно чтото надломилось в ее душе, и потребность встречаться с бывшими коллегами возникала реже и реже. Все чаще вспоминалось, как в 1964 году был обставлен уход на пенсию — мол, в управлении работают пострадавшие из-за нее профессора, — и сердце наполнялось обидой.

В последний путь ее провожали родные и близкие. Как и положено, на подушечках несли награды — два ордена «Знак Почета», орден Трудового Красного Знамени, медали.

О наградах. Мало кому известно, что орден Трудового Красного Знамени ей вручили в 1954 году — через год после того, как отменили «ошибочный» указ о награждении орденом Ленина.

Никто не знает, кем она была в действительности — образцом исполнения врачебного долга, добровольной доносчицей или жертвой чудовищной провокации.

Приложение N 10: ИЗ ЗАКРЫТЫХ ИСТОЧНИКОВ

Из закрытого письма ЦК ВКП(б) «О неблагополучном положении в Министерстве государственной безопасности СССР»

(Направлено центральным комитетам компартий союзных республик, обкомам партии, министерствам безопасности союзных и автономных республик, краевым и областным у, управлениям МГБ 13 июля 1951 года)

… 2 июля 1951 года ЦК ВКП(б) получил заявление старшего следователя следственной части по особо важным делам МГБ СССР т. Рюмина, в котором он сигнализирует о неблагополучном положении в МГБ со следствием по ряду весьма важных дел крупных государственных преступников и обвиняет в этом министра государственной безопасности Абакумова.

Получив заявление т. Рюмина, ЦК ВКП(б) создал комиссию Политбюро в составе т, т. Маленкова, Берия, Шкирятова, Игнатьева и поручил ей проверить факты, сообщенные т. Рюминым.

В процессе проверки комиссия допросила начальника следственной части по особо важным делам МГБ Леонова, его заместителей т, т. Лихачева и Комарова, начальника второго Главного управления МГБ т. Шубнякова, заместителя начальника отдела 2-го Главного управления т. Тангиева, помощника начальника следственной части т. Путинцева, заместителей министра государственной безопасности т, т. Огольцова и Питовранова, а также заслушала объяснения Абакумова.

Ввиду того, что в ходе проверки подтвердились факты, изложенные в заявлении т. Рюмина, ЦК ВКП(б) решил немедля отстранить Абакумова от обязанностей министра госбезопасности и поручил первому заместителю министра т. Огольцову исполнять временно обязанности министра госбезопасности. Это было 4 июля с, г.

На основании результатов проверки Комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) установила следующие неоспоримые факты:

1. В ноябре 1950 года был арестован еврейский националист, проявлявший резко враждебное отношение к советской власти, — врач Этингер. При допросе старшим следователем МГБ т. Рюминым арестованный Этингер, без какого-либо нажима, признал, что при лечении т. Щербакова А. С, имел террористические намерения в отношении его и практически принял все меры к тому, чтобы сократить его жизнь.

ЦК ВКП(б) считает это показание Этингера заслуживающим серьезного внимания. Среди врачей несомненно существует законспирированная группа лиц, стремящихся при лечении сократить жизнь руководителей партии и правительства. Нельзя забывать преступления таких известных врачей, совершенные в недавнем прошлом, как преступления врача Плетнева и врача Левина, которые по заданию иностранной разведки отравили В. В. Куйбышева и Максима Горького. Эти злодеи признались в своих преступлениях на открытом судебном процессе, и Левин был расстрелян, а Плетнев осужден к 25 годам тюремного заключения.

Однако министр госбезопасности Абакумов, получив показания Этингера о его террористической деятельности, в присутствии следователя Рюмина, заместителя начальника следственной части Лихачева, а также в присутствии преступника Этингера признал показания Этингера надуманными, заявил, что это дело не заслуживает внимания, заведет МГБ в дебри, и прекратил дальнейшее следствие по этому делу. При этом Абакумов, пренебрегая предостережением врачей МГБ, поместил серьезно больного арестованного Этингера в заведомо опасные для его здоровья условия (в сырую и холодную камеру), вследствие чего 2 марта 1951 года Этингер умер в тюрьме.

Таким образом, погасив дело Этингера, Абакумов помешал ЦК выявить безусловно существующую законспирированную группу врачей, выполняющих задания иностранных агентов по террористической деятельности против руководителей партии и правительства. При этом следует отметить, что Абакумов не счел нужным сообщить ЦК ВКП(б) о признаниях Этингера и таким образом скрыл это важное дело от партии и правительства…

… З. Вянваре 1951 года в Москве были арестованы участники еврейской антисоветской молодежной организации. При допросе некоторые из арестованных признались в том, что имели террористические замыслы в отношении руководителей партии и правительства. Однако в протоколах допроса участников этой организации, представленных в ЦК ВКП(б), были исключены, по указанию Абакумова, признания арестованных в их террористических замыслах…

… 5. ЦК считает нужным отметить, что, будучи вызванным сначала в Политбюро, а затем в комиссию ЦК ВКП(б), Абакумов встал на путь полного отрицания установленных фактов, свидетельствующих о неблагополучном положении в работе МГБ, при допросе пытался вновь обмануть партию, не обнаружил понимания совершенных им преступлений и не проявил никаких признаков готовности раскаяться в совершенных им преступлениях.

На основании вышеизложенного ЦК ВКП(б) постановляет:

1. Снять Абакумова B. C, с работы министра государственной безопасности СССР как человека, совершившего преступления против партии и Советского государства, исключить из рядов ВКП(б) и передать его дело в суд.

2. Снять с занимаемых постов начальника следственной части по особо важным делам МГБ СССР Леонова и заместителя начальника следственной части Лихачева, как способствовавших Абакумову обманывать партию, и исключить их из партии.

3. Объявить выговор первому заместителю министра т. Огольцову и заместителю министра т. Питовранову за то, что они не проявили необходимой партийности и не сигнализировали ЦК ВКП(б) о неблагополучии в работе МГБ.

4. Обязать МГБ СССР возобновить следствие по делу о террористической деятельности Этингера и еврейской антисоветской молодежной организации.

Приложение N 11: ИЗ ОТКРЫТЫХ ИСТОЧНИКОВ

Полковник Леонов И. Я.: «Я хорошо знал Рюмина»

(Иван Яковлевич Леонов 28 лет прослужил в органах военной контрразведки. Почетный сотрудник госбезопасности. Награжден орденами и медалями СССР.)

В июле сорок первого года я, преподаватель физики средней школы Химкинского района Подмосковья, был направлен на курсы фронтовых военных контрразведчиков при Высшей школе НКВД СССР. Из нашего Химкинского района там учились прокурор, фамилию которого не помню, и Рюмин.

Учебная группа, в которую мы попали, была укомплектована в основном лицами с высшим образованием. Встречались и кандидаты наук. Мы изучали специальные чекистские дисциплины и военное дело. Общеобразовательные предметы нам не преподавали.

Поскольку Рюмин был моим земляком, мы всегда с ним были вместе. Наши койки в общежитии стояли рядом.

Уже на первых занятиях я убедился в его крайней безграмотности. Естественно, спросил, какое образование он имеет. Сперва он шуткой ушел от ответа, но позднее сообщил мне, что никакого высшего образования не имеет, а окончил всего лишь какие-то бухгалтерские курсы.

Когда нас направили для прохождения службы в органах военной контрразведки на вновь созданный Карельский фронт, Рюмин внезапно «заболел» в Архангельске и обосновался в особом отделе Архангельского военного округа. Как это ему удалось, осталось загадкой.

Прошло много времени, и вдруг в столовой МГБ СССР, где я стоял в очереди к кассе, меня неожиданно взял за плечи какой-то человек. Оборачиваюсь, и глазам своим не верю — мой бывший однокурсник Рюмин!

Пообедали вместе. Он пригласил меня в свой кабинет и по секрету рассказал, что только что вернулся с заседания Политбюро ЦК ВКП(б). Сначала я подумал, что он меня разыгрывает, настолько невероятной выглядела эта история.

По его словам, в МГБ поступило заявление о группе кремлевских врачей, которые неправильно лечили руководителей партии и правительства. Член этой группы, профессор Этингер, на днях был арестован. Следствие по его делу было поручено вести ему, Рюмину. Один из допросов Этингера он вел в присутствии министра госбезопасности Абакумова.

На следующий день Рюмин вместе с начальником следственной части представил протокол допроса Этингера на подпись Абакумову — как лицу, принимавшему участие в допросе. По словам Рюмина, министр, прочитав протокол, в очень резкой форме отчитал его, обвинив в искажении существа показаний арестованного. Наверное, это произошло из-за безграмотности Рюмина, не умевшего как следует составить протокол.

Министр до того возмутился, что потребовал от начальника следственной части отстранить Рюмина от дальнейшего ведения следствия, строго наказать в партийном и дисциплинарном порядке и рассмотреть вопрос об откомандировании из центрального аппарата.

Далее Рюмин сказал мне, что учесть замечания Абакумова по протоколу не представилось возможным, так как Этингер внезапно скончался в тюремной камере. Да и оценки Абакумова, на взгляд Рюмина, были ошибочными. И тогда он написал на министра заявление-жалобу. Через знакомых из Главного управления охраны сумел передать Маленкову для вручения Сталину.

Вскоре Рюмина и Абакумова пригласили на заседание Политбюро. Его вел Сталин. Зачитали рюминское заявление. Затем слово предоставили Абакумову. Он был страшно взволнован и напрочь отрицал рюминские обвинения в свой адрес, называл следователя авантюристом. Сталин очень корректно пытался успокоить Абакумова и попросил его не допускать грубых выпадов против Рюмина. Абакумов в конце обсуждения вопроса признал свою вину, но только лишь в том, что в органы госбезопасности смогли проникнуть такие недостойные и безграмотные люди, как Рюмин. «За это я готов нести соответствующее наказание», — сказал он.

По словам Рюмина, подводя итог обсуждения вопроса, Сталин еще раз пытался успокоить Абакумова, заявив ему, что по решению Политбюро будет назначена комиссия в составе Маленкова, Берии, Шкирятова и Игнатьева, которой поручается глубоко и всесторонне проверить заявление Рюмина. Чтобы она объективно во всем разобралась, Абакумову желательно в течение недели не появляться в здании МГБ.

Рассказывая мне об этом, Рюмин несколько раз повторил, что он попал в очень сложную ситуацию и не хотел бы возвращаться назад в Архангельск.

Внимательно выслушав бывшего однокурсника, я был потрясен. В моей голове не укладывалось то, что он мне рассказал. Профессора Этингера я знал, он был главным терапевтом-консультантом нашей центральной поликлиники МГБ СССР. В 1947 году он спас мою жену, находившуюся на грани смерти. Госпитализация в руководимую им клинику 2-го медицинского института и содействие в приобретении крайне дефицитного тогда американского пенициллина вернули жену кжизни. Я неоднократно беседовал с Этингером, и у меня сложилось о нем очень хорошее мнение как о враче и человеке.

Беседа с Рюминым произвела на меня страшно удручающее впечатление, и я помню ее дословно по сей день. Я не мог понять, как такой малограмотный человек мог попасть на следственную работу, да еще в центральный аппарат МГБ. По себе знаю, какую тщательную проверку проходил каждый из нас, прежде чем попадал на Лубянку. Ни один оперативный работник не зачислялся в центральный аппарат военной контрразведки без личного согласия Абакумова.

Как мне потом стало известно, с прикомандированием Рюмина к следственной части МГБ СССР произошла нелепая роковая ошибка. В 1950 году Абакумов, являясь министром госбезопасности, проводил всесоюзное совещание руководителей следственных служб республиканских, краевых, областных органов госбезопасности и особых отделов военных округов и флотов. Участником этого совещания от особого отдела Архангельского военного округа был Рюмин.

В конце совещания Абакумов обратился к присутствовавшим: все ли им ясно, есть ли у них к нему какие-либо вопросы? И тут поднялся Рюмин, бойко заявив, что вопросов нет, поставленные задачи ясны и дело теперь только за ними, участниками совещания. После того как все разошлись, Абакумов поинтересовался у начальника следственной части Лихачева: кто этот боевой подполковник? Лихачев назвал его фамилию — Рюмин из Архангельска. Абакумов порекомендовал посмотреть его, возможно он подойдет для работы в следственной части. Лихачев воспринял эти слова как прямое указание и сделал все необходимое, чтобы понравившийся министру подполковник оказался прикомандированным к центральному аппарату.

Через несколько дней после той беседы с Рюминым в министерство прибыла высокопоставленная комиссия ЦК. А еще спустя несколько дней мы узнали, что наш министр арестован. В те же дни Рюмин был введен в штат следственной части старшим следователем по особо важным делам. Потом последовали присвоение полковничьего звания и назначение на должность заместителя начальника следственной части с возложением на него руководства расследованием по поступившему в МГБ заявлению об «убийцах в белых халатах». Прошло немного времени, и нас ознакомили с новым приказом о назначении Рюмина заместителем министра госбезопасности по следствию.

Начались аресты врачей, а вслед за ними и руководящих работников министерства госбезопасности. В тюрьму попали почти все заместители министра, некоторые начальники ведущих управлений и другие работники. Вместо них пришли соратники Берии по НКВД — Гоглидзе, Цанава и другие.

(Архив газеты «Новости разведки и контрразведки»)

Из рассказов нежелательного свидетеля

(«Нежелательным свидетелем» называл себя генерал-лейтенант Павел Анатольевич Судоплатов, прослуживший в органах госбезопасности с 1921 по 1953 год. 15 лет провел в советской тюрьме. Реабилитирован в 1992 году. Скончался в 1996 году.)

Внутренняя борьба за власть в период с 1948 по 1952 год вызвала новую волну антисемитизма — возникло «дело врачей». Хотя оно и было частью антисемитской кампании, одними евреями не ограничились. Скорее можно сказать, что «дело врачей» явилось продолжением борьбы, в которой сводились старые счеты в руководстве страны. Сталин с помощью Маленкова и Хрущева хотел провести чистку в рядах старой гвардии и отстранить Берию. Главными фигурами в пресловутом «деле врачей» должны были стать Молотов, Ворошилов и Микоян, эти «последние из могикан» в сталинском Политбюро. Однако вся правда в отношении «дела врачей» так никогда и не была обнародована, даже в период горбачевской гласности. Причина в том, что речь шла о грязной борьбе за власть, развернувшейся в Кремле перед смертью Сталина и захватившей по существу все руководство.

Принято считать, что «дело врачей» началось с истерического письма Сталину, в котором врачи-евреи обвинялись в вынашивании планов умерщвления руководителей страны с помощью неправильных методов лечения и ядов. Автором письма была приобретшая скандальную известность Лидия Тимашук, врач кремлевской поликлиники. Письмо Тимашук, однако, было послано Сталину не в 1952 году, накануне арестов врачей, а в августе 1948 года. В нем утверждалось, что академик Виноградов неправильно лечил Жданова и других руководителей, в результате чего Жданов умер. Тогда реакция Сталина выразилась в презрительном «чепуха», и письмо пошло в архив. Там оно и оставалось без всякого движения в течение трех лет, пока его не извлекли в конце 1951 года. Письмо понадобилось как орудие в борьбе за власть. О письме знали все члены Политбюро — знали они и о сталинской реакции. Однако самое важное заключается в том, что Тимашук никого не обвиняла в заговоре. В письме она лишь сигнализировала об имевших место недостатках и упущениях, наполовину выдуманных, в обеспечении лечением руководителей партии и государства. По этой причине текст письма так до сих пор и не опубликован, в нем излагаются, по существу, взаимные претензии лечебного персонала друг к другу, как правило, склочного характера. Об этом мне уже во Владимирской тюрьме рассказывал полковник Людвигов, помощник Берии по делам Политбюро и Совета Министров.

Я всегда считал, что «дело врачей» затеял Абакумов как продолжение кампании против космополитов. Однако в 1990 году, попав в военную прокуратуру, куда меня вызвали как свидетеля в связи с новым расследованием дела Абакумова в послевоенные годы, я узнал нечто иное. Оказалось, что инициатором «дела врачей» он не был, напротив, Абакумов, арестованный в 1951 году, обвинялся в том, что скрывал данные о заговоре, целью которого было убийство Сталина. Делал он это якобы для того, чтобы захватить власть. При этом Абакумов, по словам его обвинителей, опирался на врачей-евреев и евреев-сотрудников в аппарате министра безопасности, в частности на Эйтингона.

Маленков и Берия, несомненно, стремились устранить Абакумова, и оба были готовы для достижения своей цели использовать любые средства. Суханов, помощник Маленкова, весной 1951 года принял в приемной ЦК следователя следственной части по особо важным делам МГБ подполковника Рюмина, известного своим антисемитизмом. Результат этой встречи стал роковым для судьбы советской еврейской интеллигенции. В то время Рюмин опасался увольнения из органов госбезопасности из-за выговора, полученного за то, что забыл папку с материалами следствия в служебном автобусе. Кроме того, он скрыл от партии и управления кадров госбезопасности, что отец его был кулаком, что его родные брат и сестра обвинялись в воровстве, а тесть служил в армии Колчака.

Надо отдать должное Абакумову: он прекрасно понимал, что предпринимавшиеся ранее Рюминым попытки представить арестованных врачей террористами были всего лишь прелюдией к «делу врачей». В течение нескольких месяцев 1950 года ему как-то удавалось держать Рюмина в узде. Чтобы спасти карьеру и дать выход своим антисемитским настроениям, Рюмин охотно пошел навстречу требованию Суханова написать Сталину письмо с разоблачением Абакумова.

Через тридцать лет после описываемых событий моя родственница, работавшая машинисткой в секретариате Маленкова (ее непосредственным начальником был Суханов), рассказала мне, что Рюмин был настолько необразован и безграмотен, что одиннадцать раз переписывал свое письмо с обвинениями в адрес Абакумова. Суханов держал его в приемной около шести часов, а сам вел переговоры с Маленковым по поводу содержания письма Сталину. Лишь Суханов знает, почему выбрали Рюмина, чтобы обвинить Абакумова в заговоре. Однако он ничего не сказал об этой стороне дела, когда выступал по российскому телевидению в июле 1992 года в передаче об истории «заговора врачей».

В своем письме, обвинявшем Абакумова (с подачи Маленкова), Рюмин заявлял, что тот приказал следственной части не давать хода материалам по сионистскому заговору, направленному против руководителей советского государства.

К этому времени уже арестовали за антисоветскую сионистскую пропаганду целый ряд хорошо известных врачей-евреев. Самый, пожалуй, знаменитый из них, специалист с мировым именем Этингер трагически погиб во время допроса. Это случилось еще до ареста Абакумова. Рюмин обвинил Абакумова в том, что именно он несет ответственность за смерть Этингера, так как специально поместил его в холодную камеру в Лефортовской тюрьме с целью убрать одного из участников «заговора врачей» и тем самым помешать ему выдать других заговорщиковсионистов. Для придания этим обвинениям большей убедительности на свет было извлечено из архива письмо Тимашук.

Абакумов, более опытный в подобных интригах, чем Рюмин, опасался чрезмерно раздувать «сионистский заговор», прибегая к слишком явным фальсификациям. Он предвидел, что Сталин может потребовать реальных улик в этой весьма рискованной провокационной игре. Кроме того, Абакумов прекрасно знал, что в делах, где инициатива принадлежала высшему руководству, не полагалось проявлять своей собственной. Некоторые из арестованных медиков были лечащими врачами Сталина. Многих из них с членами Политбюро связывали не только профессиональные, но и доверительные отношения.

Учитывая все обстоятельства, Абакумов не горел желанием расширять рамки дела Еврейского антифашистского комитета до уровня мирового заговора. Он знал, что такие обвинения наверняка вызовут напряженность в верхах, особенно у Ворошилова и Молотова, женатых на еврейках, и Кагановича, который сам был евреем. Осторожность, проявленная Абакумовым, сыграла в его судьбе роковую роль.

(Архив газеты «Новости разведки и контрразведки»)

Глава 7

СМЕРТОНОСНЫЙ КОМ ГРЯЗИ

Вокруг посягательств на жизнь этого человека накручено столько былей и небылиц, что порой трудно отличить подлинные факты от легенд. И все же попытаемся. Действительно ли на Сталина не было покушений и все разговоры о них — плод его исключительной подозрительности и недоверия?

ПЕШЕЕ ХОЖДЕНИЕ — ПРЕКРАТИТЬ!

Нынешний молодой читатель, немало наслышанный о бесчисленной охране Сталина, о его сверхподозрителъности и ультрабдительности, будет, наверное, в немалой степени удивлен, когда узнает о малоизвестном факте: до начала тридцатых годов Сталин без всякой охраны пешком ходил по улицам Москвы. Об этом невероятном поведении отца свидетельствует его дочь Светлана в своих воспоминаниях о детских годах в Кремле.

Об охране вождя в конце двадцатых годов яркое представление дает Григорий Беседовский, советский дипломат-невозвращенец. Перед назначением в Париж его принял Сталин.

Дело происходило в октябре 1927 года. В этот момент, вспоминает Беседовский, когда борьба с оппозицией достигла чрезвычайной остроты, были крайне усилены меры по личной охране Сталина: в распоряжении ОГПУ имелись сведения, что возможно покушение на Сталина со стороны оппозиционеров. Поэтому попасть к вождю можно было, лишь пройдя через тщательно организованный контроль.

Что он собой представлял? Беседовский подробно описывает процедуру «тщательно организованного контроля».

Посетителю пришлось оставить свой дипломатический паспорт внизу, в помещении комендатуры, где ему дали пропуск, после чего при входе в здание ЦК дежурный чиновник кремлевской охраны подверг его внимательному расспросу и довольно долгому разглядыванию.

— Я чувствовал, что ему очень хотелось попросить меня открыть мой портфель, — вспоминает Беседовский, — но он не решился, очевидно, предъявить такое требование, а на предложенные мне несколько вопросов я ответил в сухом тоне и попросил не задерживать меня по пустякам.

Ему даже не предложили открыть портфель, в котором могло быть все, что угодно, — револьвер, бомба, граната, кинжал. Сравните с нынешней практикой пропуска в государственные учреждения!

Что касается пешего хождения вождя по улицам Москвы, то оно было прекращено решением Политбюро 18 ноября 1931 года. В архиве высшего коллегиального органа партии, перешедшего по принадлежности президенту Российской Федерации, хранится документ, проливающий свет на обстоятельства, в силу которых Совнарком и Политбюро вынуждены были принять дополнительные меры по обеспечению безопасности руководителя страны.

«Членам ПБ. Пешее хождение т. Сталина по Москве надо прекратить» — такую резолюцию начертал В. Молотов на записке ОГПУ за N 40919 от 18 ноября 1931 года. Ниже стоят подписи Л. Кагановича, М. Калинина, В. Куйбышева и А. Рыкова.

Записка, а перед нами подлинник, была адресована Сталину. Подписал ее заместитель председателя ОГПУ И. Акулов.

Один из руководителей секретного политического ведомства информировал секретаря ЦК ВКП(б) Сталина о том, что Лубянка некоторое время назад получила из заслуживающих доверия источников достоверные сведения о скором прибытии в Москву некоего лица, направленного на нашу территорию английской разведкой. Данное лицо явится для установления связи и передачи конфиденциальных поручений.

ОГПУ хорошо подготовилось к приему гостя. Хозяином явочной квартиры, куда должен был прийти человек из-за кордона, являлся агент Лубянки.

Не подозревавший об этом террорист 12 ноября постучал в дверь явочной квартиры. Гость и хозяин обменялись условленными паролями. Прибывший оказался белым офицером, секретным сотрудником английской разведки, работавшим по линии РОВС — Русского общевоинского союза, образованного в эмиграции в 1924 году, и по линии нефтяной секции Торгпрома, созданной П. Гукасовым. Имя этого крупного бакинского промышленника было хорошо известно в ОГПУ. После Октябрьской революции Гукасов, занимавший пост председателя Русского торгово-промышленного банка, эмигрировал во Францию, где с двадцатых годов принимал активное участие в деятельности антисоветского «Торгово-промышленного комитета».

С момента появления закордонного гостя он по наводке хозяина явочной квартиры был взят под тщательное наружное и внутреннее наблюдение.

Шестнадцатого ноября гость, не подозревая в приютившем его хозяине агента ОГПУ, предложил ему прогуляться по Ильинке. В 15 часов 35 минут около дома N 5/2 напротив Старогостиного двора, увидев идущего навстречу человека в военной шинели, старой заячьей шапке-ушанке и в мягких кавказских сапогах, спутник агента Лубянки внезапно выхватил из кармана револьвер.

Агент ОГПУ моментально узнал человека, в которого намеревался выстрелить его спутник. Это был Сталин. Чекист преодолел оцепенение и схватил за руку своего постояльца. Выстрела, к счастью, не последовало. Попытка теракта была предотвращена.

Террориста, покушавшегося на жизнь вождя, скрутили и доставили на Лубянку. Там он назвал свою фамилию — Огарев. Его допросили, сфотографировали и поместили в камеру.

Заместитель председателя ОГПУ И. Акулов к своему спецсообщению приложил и фотокарточку арестованного. Она тоже сохранилась в архиве.

После этого инцидента охрану Сталина усилили. Власик, к тому времени единственный телохранитель, приставленный к Иосифу Виссарионовичу в 1919 году в Царицыне скорее для поручений, чем для обеспечения безопасности, стал начальником охраны. Власик получил в свое распоряжение отдел в системе управления ОГПУНКВД, который подчинялся только ему и Сталину.

Представление о численности охраны Сталина в начале тридцатых годов, после инцидента на Ильинке, дают вот эти две цифры. Непосредственно функции телохранителей выполняли трое — Власик, Румянцев и Богданов. На постах у одноэтажной дачи в Кунцеве с винтовками, а после с автоматами, тоже стояли трое — Кузьмичев, Кириллин, Мельников. На территории дачи дежурили от двух до трех сотрудников охраны. С внешней стороны забора стояли три-четыре оперработника плюс один у ворот с севера. Все. Сегодня иной финансовый воротила имеет охранников куда больше.

МОСТ

Дачу для героя нашего рассказа построили в самом устье реки Лашупсе, впадающей в дивное высокогорное озеро Рица. Там, на высоте полутора километров над уровнем моря, на берегу, обрамленном мощными вершинами, он в довоенное время иногда проводил свой отпуск.

Однажды по дороге на дачу произошел случай, который зафиксирован как попытка покушения на жизнь вождя. Во всяком случае так интерпретировал происшедший инцидент на мосту Лаврентий Берия. В этой истории много темного. По версии А. Антонова-Овсеенко, данный инцидент был подстроен самим Берией, чтобы товарищ Сталин понял: на Лаврентия Павловича можно положиться.

Антонов-Овсеенко описывает эту историю так. Берия тогда еще работал в Грузии, но постепенно приучал «хозяина» к своей роли непременного спутника-охранителя. Провожал он Сталина на Рицу и в этот раз. Поехали внушительным кортежем на пяти бронированных «ЗИСах». Впереди охрана, за ней Сталин, следом Берия вместе с наркомом внутренних дел Грузии Сергеем Гоглидзе. В четвертой машине ехали несколько человек обслуги, в последней — замыкающие охранники. На полпути, когда миновали впадение Гегги в Бзыбь, Берия остановил кавалькаду. Подойдя к лимузину генсека, он попросил его пересесть в предпоследнюю машину. Сталин послушался. Вместе с ним уселся и Берия.

Обслуга переместилась во вторую машину.

— Почему поменялись местами? — спросил Сталин.

— Тяжелое предчувствие, Иосиф Виссарионович… Есть кое-какие сомнения… Один агент сообщил нечто экстраординарное…

Дорога петляла, перепрыгивала с левого берега на правый, потом обратно. Миновали один мост. А на втором мосту произошло нечто невообразимое. Первая машина с охраной благополучно переехала на другой берег. Второй «ЗИС», в котором должен был находиться генсек, осторожно взобрался на деревянный настил, и он тут же рухнул под тяжестью автомобиля. Лимузин упал в воду и застрял между валунами.

Впечатление было такое, что прогремел взрыв. Правда, не очень сильный, но его многократно увеличило горное эхо. Охранники схватились за оружие. Часть их бросилась в ущелье искать террористов, другая плотно сомкнула кольцо вокруг остановившейся машины генсека.

Почему мост рухнул именно под вторым автомобилем, из которого незадолго до происшествия «хозяин» пересел в предпоследний в соответствии с настоятельным советом Берии? Случайность? С дьявольской хитростью организованная провокация? Или действительно Берия располагал какими-то агентурными сведениями?

Боюсь, что правду об этом мостике никто никогда не узнает. Экспертизу по свежим следам происшествия не производили. Сваи, опоры не обследовали. Ничего не фотографировали. Никаких актов-протоколов не составляли.

ВЫСТРЕЛЫ С БЕРЕГА

Йюди старших поколений помнят знаменитую картину кисти известного советского художника, на которой изображен момент, когда Берия прикрывает своим телом вождя, в которого целятся с лесистого берега.

Этот случай тоже имел место в 1933 году, через несколько дней после инцидента на мосту. Сталину захотелось совершить прогулку по воде. Для этой цели снарядили катер. И вот, когда подошли к правому лесистому берегу, раздался выстрел. Берия мгновенно вскочил и заслонил своим телом Сталина. Моторист прибавил ходу, но из-за сосен выстрелили еще несколько раз. Однако катер был уже в безопасной зоне.

Причалив к берегу, Берия организовал поиск террористов. И они были схвачены. Ими оказались… пограничники. Допрошенные лично Гоглидзе, они показали, что действовали по инструкции. Катер со Сталиным отсутствовал в представленной им заявке на прохождение судов в охраняемой зоне. Командир отделения пограничников Лавров дал такое объяснение: увидев движущийся незаявленный катер, пересекающий подведомственную зону, то есть погранзаставу «Пицунда», он сигналами велел катеру пристать к берегу. А поскольку тот продолжал двигаться прежним курсом, произвел несколько выстрелов вверх.

Однако Гоглидзе сделал иное заключение. Из его докладов вытекало, что имело место покушение. Он даже нашел свидетелей, которые показали, что стрельба велась в сторону моря, то есть по катеру со Сталиным на борту. Несчастный командир отделения был отдан под трибунал и подлежал расстрелу. Но тут вмешивается Ягода и уговаривает Берию выдать случившееся за обыкновенное разгильдяйство. Лаврентий Павлович, который не хотел портить отношений с тогда могущественным наркомом внутренних дел, согласился. Видимо, поэтому в показаниях Лаврова имеются детали, существенно менявшие дело: стрельба велась, но не преднамеренно, а по недомыслию и недисциплинированности командира отделения пограничников, пытавшегося заполучить катер, чтобы погрузить на него грязное белье.

Лаврову дали пять лет. Понес наказание начальник погранзаставы «Пицунда». Председателя ГПУ Абхазии уволили из органов.

Но своего срока Лавров не отсидел. В 1937 году бывшего пограничника, отбывавшего наказание в лагере, доставили во внутреннюю тюрьму НКВД в Тбилиси, где, допросив заново, полностью изобличили как врага народа и террориста. Его приговорили к расстрелу. Такую же меру наказания получил и бывший председатель ГПУ Абхазии, уволенный за допущенный инцидент с катером в 1933 году. Обстрелявший катер командир отделения пограничников Лавров был признан участником заговора, имевшим задание совершить террористический акт против Сталина.

Что, открылись какие-то неизвестные прежде обстоятельства? Да нет, все объясняется просто: к тому времени всесильный нарком внутренних дел Ягода находился под арестом, а заменивший его Ежов искал компромат на своего предшественника. Тогда и всплыла вновь история с катером, с покушением на Сталина. Сокрывший деятельность контрреволюционной группы Ягода был расстрелян. А Ежов, раскрывший эту группу с помощью Берии, вырос в глазах Сталина. И Берия тоже. Сначала он стал первым замом Ежова, а спустя несколько месяцев заменил его.

Как бы ни было на самом деле, но оба инцидента — на мосту и особенно с катером — Берия мастерски разыграл в свою пользу, сумел извлечь из них большой политический капитал. Точь-в-точь, как Сталин в ситуации с убийством Кирова. Такой была точка зрения перестроечного общественного мнения, сформированного прессой. Оба, мол, были непревзойденными мастерами в области интриг, закулисных сделок, что, видимо, и позволило сойтись так близко.

В развенчание мифов о посягательствах на жизнь вождя свою лепту внес Хрущев, приведший в мемуарах немало свидетельств недоверчивости и подозрительности Сталина, которые в последние годы его жизни приняли гротескные формы. За обедом он не притрагивался ни к одному блюду, если его кто-нибудь при нем не попробует. Выезжая из Кремля в Кунцево, каждый раз менял маршрут следования, не ставя о нем в известность до последней минуты даже охрану. Усложнил систему охраны Ближней дачи. Все это, а также многочисленные публикации, появившиеся в эпоху горбачевской гласности, убеждали людей, что никаких покушений на Сталина в действительности не было. Они, мол, фабриковались Ягодой, Ежовым, Берией и их подручными.

САМОЕ ПЕРВОЕ «КРЕМЛЕВСКОЕ ДЕЛО»

Оно возникло в начале 1935 года. Поводом для его возникновения послужило разоблачение существовавшего в Кремле заговора ряда служащих, работников комендатуры, военных и других, которые, по данным НКВД, готовили покушение на Сталина.

Подробности этого дела были изложены в июне того же года на Пленуме ЦК ВКП(б). Будущий нарком внутренних дел Николай Ежов, в ту пору секретарь ЦК ВКП(б), выступил с докладом «О служебном аппарате Секретариата ЦИК Союза ССР и товарище А. Енукидзе».

Члены ЦК узнали, что из-за попустительства Енукидзе на территории Кремля была создана целая сеть террористических групп. Ее главным организатором являлся Л. Б. Каменев. Целью террористов было убийство Сталина.

Ежов широко оперировал выдержками из показаний арестованных о подготовке ими террористического акта против вождя.

По итогам доклада пленум вывел Енукидзе из состава ЦК и исключил его из партии. Каменев, который к тому времени был уже осужден по делам «союза марксистовленинцев» и «московского центра», вновь оказался на скамье подсудимых.

Через месяц после пленума под председательством Ульриха состоялось закрытое заседание военной коллегии Верховного суда СССР. Суд проходил без участия государственного обвинителя и защиты.

По самому первому «кремлевскому делу» было осуждено сто десять человек — тридцать военной коллегией Верховного суда и восемьдесят — особым совещанием при НКВД СССР. К расстрелу приговорили двоих — Алексея Синелобова и Михаила Чернявского. Первый занимал должность секретаря для поручений коменданта Кремля, второй был начальником отделения разведывательного управления РККА.

Меры наказания были разные. Самые большие сроки заключения — десять лет — получили девять человек, самые минимальные — два года ссылки — семеро.

Каменева Ольга Давыдовна, член партии с 1902 года, председатель научно-исследовательского совета Управления кинофикации СНК РСФСР, отделалась лишением права проживания в Москве и Ленинграде в течение пяти лет. Ее муж Каменев Лев Борисович, отбывавший наказание в связи с осуждением в январе 1935 года к пяти годам тюремного заключения по делу «московского центра», получил десять лет — но с поглощением предыдущего пятилетнего срока заключения. Были осуждены также его брат Розенфельд Николай Борисович, иллюстратор книг издательства «Академия», его бывшая жена, сотрудница библиотеки в Кремле, и племянник.

Среди осужденных было одиннадцать уборщиц правительственных зданий, швейцаров и телефонисток, восемнадцать сотрудников правительственной библиотеки, шесть работников технического секретариата Президиума ЦИК, шестнадцать военнослужащих, сорок восемь плотников, дворников и представителей прочих рабочих профессий, шесть домохозяек.

В течение первых полутора месяцев арестованным предъявлялись, как правило, обвинения в распространении злостных провокационных слухов. Допросы велись в основном по фактам разговоров об обстоятельствах убийства Кирова и смерти Надежды Аллилуевой — жены Сталина.

Но уже в феврале следствие получило показания ряда арестованных о существовавшей среди работников управления коменданта Кремля троцкистской группы и о том, что «распространение ими клеветнической информации могло создавать террористические настроения против руководителей партии и правительства».

На последующих допросах основное внимание следствия сосредоточено уже на выяснении террористических намерений обвиняемых.

Из места отбытия наказания к следователям доставляется Зиновьев, осужденный, как и Каменев, по делу «московского центра». На допросе он заявил:

— Каменеву принадлежит крылатая формулировка о том, что марксизм есть теперь то, что угодно Сталину… У меня с Каменевым разговоры об устранении Сталина имели место, но мы при этом исходили только из намерений замены его на посту генерального секретаря ЦК ВКП(б)… Заявлений от Каменева о необходимости применения теракта как средства борьбы с руководством ВКП(б) я не слышал. Не исключаю, что допускавшиеся им злобные высказывания и проявления ненависти по адресу Сталина могли быть использованы в прямых контрреволюционных целях…

Из обвинительного заключения:

"В 1933-1934 гг, среди части служащих правительственной библиотеки и комендатуры Кремля образовались контрреволюционные группы, поставившие своей целью подготовку к совершению террористических актов против руководителей ВКП(б) и Советского правительства и в первую очередь против Сталина.

В состав контрреволюционной террористической группы служащих правительственной библиотеки входили: Розенфельд НА., Муханова Е. К., Давыдова З. И., Бураго Н. И., Синелобова К. И, и Раевская Е. Ю., причем руководящая роль в этой группе принадлежала Розенфельд и Мухановой, которые сами готовились совершить террористический акт против Сталина.

Барут (научный сотрудник Музея изобразительных искусств. — Н. З.) и Корольков (педагог по массовой работе в парке культуры и отдыха. Оба осуждены к семи годам тюремного заключения. — Н. З.), не входя в эту группу, тем не менее принимали активное участие в контрреволюционной деятельности этой группы, зная о террористических планах группы Розенфельд и Мухановой.

В состав контрреволюционной террористической троцкистской группы комендатуры Кремля входили бывший дежурный помощник коменданта Кремля Дорошин В. Г., бывший секретарь для поручений при коменданте Кремля Синелобов А. И., бывший дежурный помощник коменданта Кремля Павлов И. Е., бывший комендант Большого Кремлевского дворца Лукьянов И. П. и бывший начальник административно-хозяйственного отдела комендатуры Кремля Поляков П. Ф. Руководящая роль в этой группе принадлежала Дорошину и Синелобову.

Связь между обеими группами поддерживалась через Синелобова и его сестру Синелобову К. И., сотрудницу правительственной библиотеки, причем оружие для совершения террористического акта Розенфельд НА, должен достать Синелобов А. И. Он же, Синелобов, намечался одним из исполнителей террористического акта.

В тот же период времени в Москве существовала контрреволюционная троцкистская террористическая групна из числа некоторых военных работников и контрреволюционная группа из бывших белогвардейцев, причем обе группы основной своей целью ставили подготовку и осуществление террористического акта против Сталина.

В состав контрреволюционной троцкистской террористической группы военных работников входили: ответственный работник НКО Чернявский М. К., слушатели Военно-химической академии Козырев В. И., Иванов Ф. Г, и инженер ЦАГИ Новожилов М. И.

Руководящая роль в этой группе принадлежала Чернявскому, который установил во время заграничной командировки связь с зарубежной троцкистской организацией, получил от нее задание подготовить и совершить террористический акт против Сталина. Непосредственными исполнителями террористического акта намечались Иванов и Новожилов. Связь этой группы с контрреволюционной группой комендатуры Кремля поддерживалась через Козырева, который неоднократно встречался с Дорошиным.

В состав контрреволюционной террористической белогвардейской группы входили бывшие белогвардейцы: Синани-Скалов Г. Б. (заведующий секретариатом исполкома Коминтерна. — Н. З.), Гардин-Гейер А. А. (редактор-консультант газеты «За индустриализацию». — Н. З.), Воронов ЛА. (художник «Рекламфильма». — Н. З.), Сидоров А. И. (старший инженер товарищества «Маштехпроект». — Н. З.) и жена Воронова, она же сестра Синани-Скалова — Надежда Скалова (корректор журнала «Литературное наследство». — Н. З.).

Руководящая роль в этой группе принадлежала Синани-Скалову, который был связан с активными деятелями зиновьевско-каменевской подпольной контрреволюционной организации Мадьяром и другими. Непосредственная связь белогвардейской группы с контрреволюционной террористической группой служащих правительственной библиотеки поддерживалась через Муханову.

Деятельность контрреволюционных террористических групп стимулировалась одним из организаторов и руководителей бывшей зиновьевской подпольной контрреволюционной группы Л. Б. Каменевым, который в 1933 — 1934 гг, систематически допускал злобные клеветнические выпады против руководства ВКП(б) и особенно против Сталина. Непосредственная связь Л. Б. Каменева с контрреволюционной террористической группой служащих правительственной библиотеки поддерживалась через его брата Н. Б. Розенфельда. Он, встречаясь с Н. А. Розенфельд (бывшей женой), Мухановой и Корольковым, распространял исходящую от Каменева контрреволюционную клевету против руководства ВКП(б) и Советского правительства, в особенности против Сталина, вел контрреволюционную агитацию и принимал непосредственное участие в подготовке террористического акта против Сталина.

Служащие кремлевских учреждений Кочетова М. Д. (телефонистка управления коменданта Кремля. — Н. З.), Конова А. И. (сотрудница библиотеки ЦИК СССР. — Н. З.), Минервина Л. Н. (сотрудница канцелярии библиотеки ЦИК СССР. — Н. З.), Гордеева П. И. (сотрудница библиотеки ЦИК СССР. — Н. З.) и бывший белогвардеец Руднев С. А. (бухгалтер диспансерного объединения лечебного учреждения им. Семашко, — Н. З.) в 1933-1934 гг. вели антисоветскую агитацию и распространяли контрреволюционную клевету о руководителях ВКП(б) и Советского правительства".

В 1956 — 1957 годах, когда во времена хрущевской «оттепели» производились массовые реабилитации, столь же скоропалительные, как и репрессии при Сталине, Главная военная прокуратура провела дополнительное расследование «дела библиотекарей».

Выяснилось, что 14 из 30 осужденных военной коллегией Верховного суда виновными себя не признали, десять признали свою вину только в том, что слышали «антисоветские» или «клеветнические» разговоры от других лиц, а в террористической деятельности вину свою отрицали. И только шестеро признали себя виновными в террористических намерениях против Сталина. Среди них брат и племянник Каменева, Муханова, Чернявский, Синани-Скалов и Гардин-Гейер.

— Как будто все сто десять арестованных должны признаться в том, что они намеревались убить Сталина, — прокомментировал автору этой книги один из ветеранов НКВД. — Так не бывает. Посвящают в подобного рода дела как можно меньше участников. Шестеро — и то много.

Тем не менее вывод проверяющих был однозначным: дело создано НКВД искусственно, показания получены противозаконными методами.

— Чепуха! Сработала политическая конъюнктура, — убеждал меня отставной энкаведэшный генерал. — Я хорошо знаю это дело. Замысел убить Сталина был. Троцкисты и белогвардейцы-эмигранты искали выхода на Кремль. Как обычно в таких случаях действуют? Через технический персонал — библиотекарш, телефонисток, парикмахерш. Они обычно кичатся своей причастностью к сильным мира сего, не в меру много болтают. Опытному агенту выудить у них необходимые сведения о распорядке дня жертвы, маршрутах его движения — раз плюнуть. Тем более у такой обслуги, которую подобрал тогдашний секретарь ЦИК Енукидзе. Недаром его исключили из партии с редчайшей для лиц его уровня формулировкой: за бытовое разложение. Кого он только не привел в Кремль! Были там и наркоманки, и алкоголички, и лица с нетрадиционной сексуальной ориентацией… Оргии устраивали чуть ли не ежедневно. Такие работники — идеальный материал для вербовки. Их и использовали…

— Но ведь осужденных по «кремлевскому делу» реабилитировали еще в 1958 году. Кроме нескольких человек…

— Да, тогда не осмелились назвать невиновными Льва Каменева, сына Троцкого Сергея и, кажется, Глебову-Каменеву-Афремову. Была такая литераторша, в издательстве «Академия» работала. Родственница Каменевых. Их реабилитировали уже при Горбачеве, в 1988 году.

По словам престарелого энкаведэшного генерала, материалы, на основании которых были реабилитированы все сто десять участников первого «кремлевского дела», малоубедительны. Они состоят в основном из отрицания своей вины самими осужденными.

— Я читал эти документы. Какие там доказательства невиновности осужденных? Библиотекарша Муханова, находясь в тюрьме, в тысяча девятьсот тридцать седьмом году рассказывала, что начальник секретно-политического отдела НКВД угрожал ей: если она откажется на суде от своих показаний, данных на следствии, то ее расстреляют. Синани-Скалов тоже делился с сокамерниками: он признал себя виновным в результате принуждения и угроз расстрелом со стороны следователей. И так далее, и тому подобное. Других подтверждений невиновности нет.

ОТ МИНЫ В МАВЗОЛЕЕ ДО СТРЕЛЯЮЩЕЙ РУЧКИ

В 1938 году, когда начался крупномасштабный военный конфликт у озера Хасан, из числа бывших белогвардейцев, осевших в Маньчжурии, был сформирован отряд террористов. Они шли на верную смерть, ибо поставленная задача — уничтожить Сталина разрывными пулями из автоматического оружия — исключала вероятность уцелеть.

Отряд камикадзе переправили в Турцию, откуда диверсанты должны были по отдельности пробраться на советскую территорию и выйти в район Сочи. По системе подземных коммуникаций смертникам предстояло проникнуть в павильон Мацесты, где в то время будет находиться Сталин. Детали операции тщательно отрабатывались лучшими японскими разведчиками. Неоценимую услугу оказал перебежавший к ним в начале лета 1938 года начальник управления НКВД Дальневосточного края Г. Люшков. Он знал систему охраны Сталина, расположение комплекса Мацесты, поскольку работал до этого в центральном аппарате НКВД.

Однако покушение провалилось. Отряд к месту сбора не явился. Участники операции один за другим были выловлены по мере их проникновения на советскую территорию. НКВД был заблаговременно предупрежден о готовящейся акции, и сделал это надежный источник по кличке «Лео», работавший в Маньчжоу-Го.

Вторая попытка японских спецслужб устранить Сталина относится к 1939 году. На этот раз планировалось пронести мину замедленного действия в Мавзолей. Она должна была взорваться в десять часов утра первого мая, во время праздничной демонстрации, когда на трибуне саркофага Ленина собиралось все советское руководство. И в данном случае органы НКВД были заблаговременно предупреждены все тем же информированным источником «Лео». Подробности этих операций приведены в книге японца Хияма Есиаки «Японские планы покушения на Сталина», вышедшей в Токио.

Не отставали от японцев и немецкие спецслужбы.

«ДЛИННЫЙ ПРЫЖОК»

До ноября 1943 года Сталин ни разу не выезжал за пределы СССР. Первая его официальная зарубежная поездка состоялась в Тегеран, где проходила встреча «Большой тройки». В столицу Ирана съехались лидеры СССР, США и Великобритании.

Согласно расхожей советской версии, этим обстоятельством не преминули воспользоваться германские спецслужбы, которые намеревались осуществить теракт против Сталина, Рузвельта и Черчилля. Берлин санкционировал операцию, которой было дано кодовое название «Длинный прыжок».

Возглавить ее поручили знаменитому Отто Скорцени — начальнику отдела тайных операций СС, прославившемуся дерзким освобождением Муссолини. О плане ликвидации «Большой тройки» случайно узнал обер-лейтенант Пауль Зиберт, он же советский разведчик Николай Кузнецов, находившийся в тот момент в украинском городе Ровно. Ему стало известно, что в Берлине формируется специальный отряд диверсантов для отправки в Тегеран. Рассказал об этом прибывший из Берлина болтливый немецкий офицер, который, будучи подшофе, предложил Зиберту оказать содействие, если у него появится желание вступить в этот отряд. Советский разведчик тут же доложил о сверхважной новости в Москву.

Так, во всяком случае, излагалось в известном старшим поколениям кинофильме «Тегеран-43».

А в повести "Заговор против «Эврики» («Эврикой» Черчилль предложил назвать встречу в Тегеране) действует советский разведчик Илья Светлов. Конечно же, он не только выступает под видом офицера германской военной разведки, не только оказывается в центре подготовки террористического акта против «Большой тройки», но и командируется в Тегеран. Там советский разведчик совершает чудеса героизма — с помощью направленных из Москвы чекистов срывает планы террористов, арестовывает главных участников заговора, а одного из них уничтожает лично.

В книге известного журналиста-международника, бывшего переводчика Сталина В. Бережкова «Тегеран-43», изданной в 1968 году, тоже говорилось о существовании заговора против «Большой тройки». Правда, кроме имени разведчика Н. Кузнецова, в книге никто больше не называется.

Не пришло время? Увы, и в постсоветских публикациях, которые не оставили закрытой ни одну тайну недавнего прошлого, в эту тему не добавлено ничего нового.

А может, и добавлять нечего? Может, заговора против «Большой тройки» и в помине не было?

Действительно, сегодня рассекречены все самые жгучие советские тайны — от таинственных приложений к пакту Молотова-Риббентропа до героев атомного шпионажа. На этом фоне срыв заговора в Тегеране никакой государственной тайны не должен составлять.

Однако, судя по рассекреченным документам, замысел, касающийся уничтожения лидеров трех держав антигитлеровской коалиции, существовал.

Архивы свидетельствуют, что с идеей личной встречи «Большой тройки» выступил американский президент Рузвельт.

Это предложение содержится в его послании Сталину от второго декабря 1942 года. Почти целый год шел трудный обмен мнениями. И лишь восьмого ноября 1943 года Рузвельт — последним из «тройки» — дал согласие на встречу именно в Тегеране.

В ночь с 27 на 28 ноября 1943 года в Тегеране состоялась конфиденциальная встреча Молотова с послом США в СССР Гарриманом.

Молотов сообщил Гарриману: советской стороной получены неблагоприятные сведения о том, что прогерманские элементы в Тегеране готовят враждебные акты против руководителей союзных государств. Поэтому с точки зрения лучшей организации совещания и для того, чтобы избежать поездок по улицам, было бы безопаснее, если бы президент Рузвельт остановился в здании советского посольства.

В ответ на это Гарриман сказал:

— Президент Рузвельт с самого начала предполагал остановиться в советском посольстве. Исходя из того, что посольство США в Тегеране расположено крайне неудобно-в полутора милях от города, в связи с чем предстояло много передвижений по улицам — в Белом доме было принято решение воспользоваться любезным предложением маршала Сталина. Но уже накануне отъезда из Вашингтона президенту Рузвельту сообщили, что передвижение по тегеранским улицам совершенно безопасно, и поэтому, а также для того, чтобы не создавать неудобного положения для Черчилля, он решил остановиться в американском посольстве.

Выслушав, Молотов нетерпеливо произнес:

— Мы располагаем более новой информацией, и она, господин Гарриман, касается безопасности руководителей наших держав.

Американский посол попросил поделиться подробностями.

— Речь идет о лицах, связанных с германским агентом в Иране Майером, — сказал Молотов. — Иранское правительство приняло меры и выслало некоторых лиц из группы Майера за пределы страны. Однако его агенты еще остаются в Тегеране, и от них можно ожидать актов, которые могут вызвать нежелательные инциденты. Поэтому представляется целесообразным осуществить первоначальное предложение о том, чтобы президент Рузвельт остановился в советском посольстве.

— Наверное, вы правы, господин министр, — после некоторого раздумья произнес Гарриман. — Но я хотел бы знать, что вы имеете в виду под нежелательными инцидентами. Речь идет о покушении или о демонстрации, которую прогерманские элементы могут устроить на улицах Тегерана? Согласитесь, это разные вещи.

Велик и могуч дипломатический язык! Молотов ответил так:

— Эти элементы могут предпринять враждебные акты против кого-либо из руководителей наших государств и спровоцировать инцидент, который вызовет ответные меры. При этом могут пострадать невинные люди. Этого следует избежать, так как это выгодно лишь немцам и крайне нежелательно для союзников. Если что-нибудь случится, господин Гарриман, то будет непонятно, почему не было осуществлено первоначальное предложение.

— Хорошо, я немедленно сообщу своему президенту информацию, переданную вами, господин министр.

На этом высокопоставленные дипломаты расстались.

Едва успел Гарриман рассказать Рузвельту о встрече с Молотовым, как дежурный американского посольства доложил о прибытии офицера НКВД со срочным письмом от маршала Сталина.

Рузвельт вскрыл пакет. Советский лидер предупреждал президента США, что в Тегеране много переодетых нацистских агентов — не менее ста — и что они замышляют покушение на «Большую тройку». Сталин приглашал Рузвельта приехать в советское посольство и остаться там, пока не минует опасность.

На следующее утро Рузвельт приказал паковать свои чемоданы. Американский президент переехал в советское посольство. Та часть прессы США, которая была настроена менее дружелюбно к русским, назвала этот шаг Рузвельта «похищением президента советским ГПУ».

Вернувшись из Тегерана в Вашингтон, Рузвельт провед пресс-конференцию о встрече лидеров трех союзных держав.

Он сообщил, что немцы замышляли убить Сталина, Черчилля и его самого. Они спаслись только благодаря тому, что Сталин вовремя узнал о подготовке покушения.

В стенограмме той пресс-конференции содержится немало любопытных подробностей, касающихся организации безопасности Сталина. В советской печати они никогда не приводились.

Когда Рузвельт прибыл в советское посольство, оно напоминало ему небольшую крепость, ощетинившуюся пулеметами и охранявшуюся отборными солдатами. В Тегеран для охраны посольства и аэродрома были введены танковый полк и полк НКВД. Вся территория охранялась двойным кольцом автоматчиков. Была учреждена особая комендатура советской части Тегерана. Для большей безопасности узкая улица, где напротив друг друга находились советское и английское посольства, была перекрыта брезентовыми стенками и, таким образом, не просматривалась извне.

На время работы конференции Тегеран был отключен от всех видов связи. В течение четырех суток — с 27 ноября по 1 декабря 1943 года — из иранской столицы не велось никаких радиопередач. Молчало радио, не звонили телефоны, не вывозились газеты, не пересылались письма. Въезд в город и выезд из него были закрыты. Связь заработала лишь после того, как самолеты трех лидеров находились уже в воздухе.

В иранской провинции началась паника — что происходит в столице? Почему она молчит? Местные газеты выдвигали самые невероятные предположения, не исключали и государственный переворот.

Сегодня известно: в момент, когда Молотов стращал Гарримана агентурными сведениями о готовившемся покушении на Рузвельта, Сталина и Черчилля, в Тегеране не было ни одной немецкой террористической группы. После ареста английскими спецслужбами в августе 1943 года офицера СД Майера и двух его радистов в Тегеран не проник ни один фашисткий агент. Прогерманское подполье в Иране было давно разгромлено. Осуществить террористический акт против Сталина, Рузвельта и Черчилля в Тегеране было некому. Молотов, безусловно, знал об этом.

Неужели слухи о покушении на жизнь членов «Большой тройки» — не более чем хитроумная ловушка Сталина с целью заманить американского президента в советскую резиденцию? С какой целью?

Вспоминает сын Лаврентия Берии Серго:

— Меня вызвали к Иосифу Виссарионовичу… Сталин поинтересовался, как идет учеба в академии, и тут же перешел к делу. Оно было, как он сразу предупредил, неэтичным. Речь шла вот о чем. Все разговоры Рузвельта и Черчилля должны прослушиваться, расшифровываться и ежедневно докладываться лично Сталину. Где именно стоят микрофоны, Иосиф Виссарионович мне не сказал. Позднее я узнал, что разговоры прослушиваются в шести-семи комнатах советского посольства, где остановился президент Рузвельт. Все разговоры с Черчиллем происходили у него именно там…

Вот где разгадка: подслушивающие устройства монтировались в апартаменты Рузвельта и его свиты задолго до того, как они в них поселились. Значит, слухи о готовившемся покушении инспирировались сознательно. Рузвельт клюнул на приманку. Этим, наверное, объясняются и его многократные подтверждения версии о терактах, замышляемых против лидеров трех стран.

Не признаешься же публично, что Сталин обвел его вокруг пальца, как мальчишку. Вот и приходилось американскому президенту усиленно подчеркивать, что переезд в советское посольство был вынужденной мерой обеспечения безопасности. Этой точки зрения он придерживался до конца своих дней, поскольку в США высказывались сомнения по поводу целесообразности переезда в советскую резиденцию — мол, в обстановке тесного и раскованного общения со Сталиным он пошел на излишние уступки в пользу русских.

О прослушивании всех разговоров в апартаментах Рузвельта американцы тогда еще не подозревали.

ПЛАН РИББЕНТРОПА

Замыслы устранить Сталина рождались не только у руководства военной разведки — абвера и службы безопасности — СД. Летом 1944 года план уничтожения советского лидера созрел у… главы внешнеполитического ведомства Германии Риббентропа.

Вот уж кого меньше всего могли заподозрить в осуществлении теракта!

Естественно, план Риббентропа основывался на дипломатической специфике его деятельности.

Согласно воспоминаниям шефа политической разведки Германии Вальтера Шелленберга, покончить со Сталиным Риббентроп намеревался на какой-нибудь международной конференции. Дипломата в его намерении поддержали Гитлер, Борман и Гиммлер. Смерть Сталина была бы спасением для Германии, можно было ставить вопрос о перемирии.

Своей идеей Риббентроп поделился с Шелленбергом в замке Фушл, где проходили приемы глав иностранных дипломатических миссий:

— Мне нужно поговорить с вами об одном важном деле. Необходима строжайшая секретность. Никто, кроме фюрера, Бормана и Гиммлера, об этом не знает. Нужно убрать Сталина.

Шелленберг кивнул головой, не зная, как реагировать на такое заявление. Риббентроп начал говорить о том, что весь режим в России держится на способностях и искусстве одного человека и этим человеком является Сталин.

— В личной беседе с фюрером, — продолжал Риббентроп, — я сказал, что готов пожертвовать собой ради Германии. Будет организована конференция, в работе которой примет участие Сталин. На этой конференции я должен убить его.

— Один? — спросил Шелленберг.

— Фюрер сказал, что одному этого не сделать. Он просил назвать человека, который сможет помочь мне. Я назвал вас.

Далее Риббентроп сказал, что Гитлер приказал ему обсудить этот вопрос с шефом политической полиции с глазу на глаз и выразил уверенность, что он найдет практический способ выполнения этого плана.

Риббентроп начал объяснять Шелленбергу детали замысла. Он, конечно, понимал, что на конференции будет очень строгая охрана, и вряд ли получится пронести в зал заседаний гранату или револьвер. Однако он слышал, что техническая группа политической разведки изготовляет револьверы, по форме ничем не отличающиеся от вечной ручки. Из такого револьвера можно стрелять крупнокалиберными пулями на расстоянии примерно шестьсемь метров. Эти револьверы были сделаны настолько искусно, что по внешнему виду никто не мог догадаться об их действительном назначении.

— Мы, конечно, — сказал он, — могли бы пронести такой револьвер или что-нибудь в том же духе в зал, и тогда все, что от нас потребовалось бы, это иметь твердую руку…

По замечанию Шелленберга, говорил Риббентроп с таким увлечением, что напоминал мальчишку, пересказывающего содержание впервые в жизни прочитанного детективного романа. Но, увы, было совершенно ясно, что это самый настоящий фанатик.

План дипломата показался шефу политической полиции, мягко выражаясь, результатом его нервного и умственного переутомления. Однако обстановка была неподходящей, чтобы возражать, и, кроме того, Шелленберг понимал, что каждое сказанное им слово будет передано Гитлеру.

От этой затеи попахивало авантюрой. Когда за дело берутся непрофессионалы, жди провала. Но идею одобрил самолично фюрер! И тогда Шелленбергу показалось, что он нашел выход из сложного положения.

Заявив собеседнику, что хотя план технически выполним, однако успех его прежде всего будет зависеть от того, удастся ли заманить Сталина на конференцию, чего добиться будет весьма трудно, особенно после неудачно опыта отношений с русскими в Стокгольме. Шелленберг отказался предпринимать какие бы то ни было попытки связаться с русскими, поскольку потерял доверие с их стороны, и все из-за противодействия Риббентропа. Он, министр иностранных дел, должен создать необходимые условия для осуществления плана и прежде всего добиться согласия Сталина участвовать в работе конференции. Если ему это удастся, шеф политической полиции готов поддержать его словом и делом.

— Я еще подумаю над планом, — сказал Риббентроп, — и поговорю с Гитлером. После этого я вас вызову.

По словам Шелленберга, больше о своем плане Риббентроп ему не напоминал.

Заметим — разговор проходил летом 1944 года, и не надо было строить особых иллюзий относительно согласия Сталина на участие в международной конференции с участием германской стороны. Дивизии Красной Армии неудержимо двигались на запад, взламывая немецкую оборону мощными ударами. План Риббентропа умер сам собой. Тихо и незаметно.

Сам же Шелленберг однажды рассказал об этом плане Гиммлеру. Тому особенно понравилось, как его подчиненный ответил Риббентропу. И тем не менее, после обсуждений с Гитлером Гиммлер предложил свой план, очень напоминавший план Риббентропа. В соответствии с ним специалисты изготовили мину для убийства Сталина. Размером с кулак, она имела вид кома грязи. Мина должна была быть прикреплена к машине Сталина. Мина имела запал, управляющийся с помощью коротковолнового передатчика, и была настолько мощной, что когда при испытании ее взорвали, то от машины почти ничего не осталось. Передатчик был размером не более пачки сигарет и мог подорвать мину на расстоянии до одиннадцати километров.

Двое бывших военнослужащих Красной Армии, находившиеся до войны в течение долгого времени в Сибири (один из них был знаком с механиком из гаража Сталина) ночью на большом транспортном самолете были доставлены к тому месту, где, по сообщению, переданному немецкими агентами, находилась ставка Сталина. Они спрыгнули с парашютами и, насколько в Берлине могли установить, точно приземлились в указанном месте. Однако это было последнее, что хозяева о них слышали, хотя оба имели коротковолновые передатчики. Нет уверенности, что они вообще попытались выполнить задание. Более вероятно, что очень скоро после приземления они были схвачены или же сами сдались органам НКВД и рассказали о задании.

СУХАЯ ОДЕЖДА

Эта операция по сей день считается самой серьезной из всех попыток покушения на Сталина. К ее реализации немецкие спецслужбы приступили летом 1944 года.

Главным действующим лицом и исполнителем выступал бывший командир пулеметной роты с Калининского фронта Петр Иванович Таврин.

Когда его задержали и привезли в Москву в контрразведывательное управление НКВД СССР, он охотно рассказал о себе: 1909 года рождения, уроженец села Бобрик Нежинского района Черниговской области Украинской ССР, русский, в 1942 году на фронте был принят кандидатом в члены ВКП(б), образование незаконченное высшее. До войны работал начальником Туринской геологоразведочной партии на Урале. В Красную Армию призван в августе 1941 года.

Однако уже выборочная проверка основных биографических данных показала, чтоонилегендированные. На самом деле у арестованного была другая фамилия — Шило. Правда, имя и отчество совпадали — Петр Иванович.

Выяснилось, что в 1932 году его, жившего тогда в Саратове, осудили за растрату государственных денег. Отбывая срок, Шило сколотил группу единомышленников и организовал побег, для чего проделал лаз в стене тюремной бани.

На свободе пробыл недолго. Вороватого бухгалтера снова засадили за решетку и снова за растрату денег. Случилось это в 1934 году. Но под стражей пробыл недолго — удалось бежать. В третий раз его осудили в 1936 году все по тем же мотивам — растрата. И снова — побег.

В 1939 году по фиктивным справкам растратчик получил документы на имя Таврина. Объявленного во всесоюзный розыск рецидивиста и беглого заключенного Шило в природе больше не существовало. Под новой фамилией его призвали в армию.

И надо же такому случиться — в мае 1942 года на фронте он был кем-то опознан под старой фамилией. О подозрительном командире роты сообщили куда следует. Когда Таврину-Шило передали приказ явиться в особый отдел дивизии, он понял, для чего его вызывают. Не теряя времени, в ту же ночь перешел линию фронта и добровольно сдался немцам.

На допросе в гестапо сообщил, что на этот шаг решился из-за преследований со стороны советской власти, поскольку его отец был полковником царской армии.

Перебежчика содержали сначала в лагерях на оккупированной советской территории, затем перевезли в Германию. Одно время его напарником по нарам был некто шофер Жора, москвич. По ночам, прислушиваясь к шуму дождя за стенами барака, осторожно вели прощупывающие разговоры. Когда Жора однажды простудился и серьезно занемог, Таврин отпаивал его горячим кипятком.

Вскоре москвич Жора исчез из лагеря, не попрощавшись с дружком Петром. Встретил его Таврин год спустя и вот при каких обстоятельствах.

Летом 1943 года узников лагеря собрали для встречи с какой-то важной шишкой, приехавшей из Берлина. Шишка, взобравшись на деревянный помост, призывал пленных красноармейцев вступать в армию Власова.

Таврин не верил своим глазам: да это же Жора, с которым год назад шептался по ночам в холодном бараке! Выступавший оказался генералом, бывшим членом Военного совета 24-й армии Георгием Николаевичем Жиленковым. Теперь он был правой рукой генерала Власова.

Ошеломленный Таврин протиснулся к недавнему напарнику по нарам. «Шофер» Жора узнал товарища по несчастью.

— Я позабочусь о тебе, — пообещал важный берлинский гость. — Нам нужны надежные люди.

Слово свое он сдержал. Вскоре после отъезда Жиленкова малоприметного пленного вызвали к руководству лагеря и предложили сотрудничать с немецкой разведкой. Таврин-Шило согласился. Его перевели в специальный лагерь СД близ города Зандберг и зачислили в особую команду, состоявшую из нескольких десятков советских военнопленных, отобранных для подготовки к шпионским и диверсионным действиям против СССР.

Через некоторое время Таврина доставили в Берлин в штаб гестапо. Принимал подполковник СС Грейфе, начальник восточного отдела СД.

— Он выяснял причины, побудившие меня дать согласие на сотрудничество с германской разведкой, — показывал на допросах в Москве Таврин-Шило, — после чего рассказал о заданиях, которые могут быть мне даны для работы на территории СССР. Он сказал, что может использовать меня для разведки, диверсии или террора. Все зависит от того, к чему я окажусь наиболее пригодным.

Грейфе не торопил с ответом, посоветовал хорошенько подумать над специализацией. После чего Таврина снова отправили в лагерь, но предупредили, что при условии положительного ответа его заберут из Зандберга насовсем.

Снова опостылевшие лагерные стены, знакомые лица членов «особой команды». Что делать? Сомнения развеяла встреча с генералом Жиленковым, который вместе со своим шефом пожаловал в Зандбергский лагерь.

Таврин поделился с Жиленковым новостью о зачислении в «особую команду».

— Молодец, — похвалил бывший секретарь одного из райкомов партии Москвы. — Займись уничтожением Сталина. Если это удастся, ты станешь великой исторической личностью. Погибнет Сталин — погибнет и советская власть. Она держится на нем. А твои заслуги никогда не будут забыты.

У Таврина-Шило забле