/ / Language: Русский / Genre:science,

Том 2. Средневековые цивилизации Запада и Востока. 2012

Неизвестный Автор


ВСЕМИРНАЯ

ИСТОРИЯ

ш

Том 2

Средневековые цивилизации Запада и Востока

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ИНСТИТУТ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ

В шести томах

ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:

МОСКВА НАУКА 2012

академикА. О. ЧУБАРЬЯН (главный редактор) член-корреспондент РАНВ. И. ВАСИЛЬЕВ (заместитель главного редактора) член-корреспондент РАНП.Ю. УВАРОВ (заместитель главного редактора) кандидат исторических наукМ.А.ЛИПКИН (ответственный секретарь) член-корреспондент РАНX. А. АМИРХАНОВ академикБ. В. АНАНЬИЧ академикА.И. ГРИГОРЬЕВ академикА. Б. ДАВИДСОН академикА. П. ДЕРЕВЯНКО академикСП. КАРПОВ академикА. А. КОКОШИН академикВ.С. МЯСНИКОВ член-корреспондент РАНВ.В. НАУМКИН академикА. Д НЕКИПЕАОВ доктор исторических наукК. В. НИКИФОРОВ академикЮ.С. ПИВОВАРОВ член-корреспондент РАНЕ. И. ПИВОВАР член-корреспондент РАНЛ. П. РЕПИНА академикВ. А. ТИШКОВ академикА. В. ТОРКУ НОВ академики.х. урилов

ВСЕМИРНАЯ

Том 2

Средневековые цивилизации Запада и Востока

г

Ответственный редактор тома член-корреспондент РАН П. Ю. УВАРОВ

МОСКВА НАУКА 2012

УДК 94(100)«653» ББК 63.3(0)4 В84

Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ) проект 11-01-16139д

Редколлегия:

Е.Е. Бергер (ответственный секретарь),

В.А. Ведюшкин, М.В. Винокурова, И.Г. Коновалова, АЛ. Майзлиъи (бригадир), Е.А. Мельникова,

Г.А. Попова, А.А. Сванидзе, М.А. Юсим

Рецензенты:

доктор исторических наук М.С. Бобкова, доктор исторических наук Ю.П. Зарецкий

Всемирная история : В 6 т. / гл. ред. А.О. Чубарьян ; Ин-т всеобщ, истории РАН. - М. : Наука. - 2011 - . - ISBN 978-5-02-036725-8. Т. 2: Средневековые цивилизации Запада и Востока / отв. ред. П.Ю. Уваров. - 2012. - 894 с. - ISBN 978-5-02-037560-4 (в пер.).

В томе освещаются основные вопросы истории и культуры средневекового мира. В нем рассматриваются миграции племен, исследуются проблемы сосуществования оседлых и кочевых народов, пути развития мировых религий. Особое внимание уделяется типологии формирования средневековых государств, появлению на исторической арене новых мировых держав - империй и национально-территориальных государств, кочевых каганатов и восточных халифатов. Синхронизация социально-экономических, политических и культурных процессов, происходящих в различных регионах Азии, Европы и Африки, позволяет усмотреть в совокупности уникальных цивилизаций определенное единство средневековой Мир-Системы.

Для историков и более широкого круга читателей.

По сети «Академкнига» ISBN 978-5-02-036725-8 © Институт всеобщей истории РАН, 2012

ISBN 978-5-02-037560-4 (т. 2) © Коллектив авторов, 2012

© Редакционно-издательское оформление. Издательство «Наука», 2012

ВВЕДЕНИЕ

ЧТО ТАКОЕ СРЕДНИЕ ВЕКА?1

«Средними веками» принято называть период, лежащий между античной древностью и Новым временем. Понятие «темного века», наступившего в результате заката величия Рима, и ожидание скорого нового расцвета («Возрождения») было присуще итальянским гуманистам XIV-XV вв., а в 1469 г. папский библиотекарь использует термин «Средний век» для обозначения времени, отделявшего высокие образцы античной словесности от «Нового века», т.е. времени, когда трудами самих гуманистов происходит возрождение античной образованности. Несмотря на видимую ясность такой периодизации, ее недостатки многочисленны.

Во-первых, хронологическая граница «Среднего века» предопределена к тому, чтобы быть подвижной. Для следующих поколений «Новым веком» было уже не время Петрарки, а их собственное. Поэтому граница «Нового времени» сначала отодвигалась все дальше от античной древности, а затем помимо « Нового времени» пришлось придумывать еще и время «Новейшее», современное (histoire contemporaine, contemporary history, die Zeitgeschichte), или даже «самоновейший период», «историю настоящего времени» (histoire des temps presentes). Таким образом, «Средние века» как период утрачивают свою «серединность».

Во-вторых, в самом термине «Средние века» уже была заключена оценка этого периода современниками. Средневековье виделось своеобразным «провалом» между эпохами - временем дикости, фанатизма, застоя, т.е. периодом, от которого мы хотим уйти как можно дальше. Античности можно и нужно подражать, Средневековью - нет. Такой подход укрепился в трудах филосо-фов-просветителей XVIII в. и определил восприятие эпохи следующими поколениями, что несколько затрудняло беспристрастное изучение Средневековья. Даже если и находились люди, бросавшиеся яростно защищать эпоху Средних веков, как некоторые романтики XIX в. или символисты века XX, они лишь меняли хулу на хвалу, что также не способствовало научной объективности. А попытки претворить «миф о Средневековье» в жизнь (как это делали, например, германские национал-социалисты) оказались и вовсе омерзительны.

В-третьих, термин «Средние века» возник для того, чтобы прилагаться исключительно к западноевропейской истории. Возможность его переноса на историю других регионов выглядит проблематичной: между чем и чем оказывается тогда «Средним» этот период, там, где не было ни своей Античности, ни Возрождения, как например, в России? Следовательно, этот тер-

мин является сугубо западным, а в самом его применении к другим регионам заложен ярко выраженный европоцентризм, представление о том, что Европа представляет собой единственно нормативный вариант человеческого развития, мерило успехов и, главным образом, неудач остальных цивилизаций. Когда говорят о «средневековом Китае», «средневековой Индии» или «средневековой Японии», имеют в виду либо историю этих стран в ту эпоху, когда в Европе господствовало Средневековье, либо постулируют в этих обществах наличие черт, свойственных европейскому «нормативному» Средневековью. Разумеется, такой подход не вызывает энтузиазма у многих историков неевропейских стран, имеющих особые подходы к периодизации своей истории, особенно теперь, когда так часто говорят, что центр экономического, да и интеллектуального развития перемещается в Азиатско-Ти-• хоокеанский регион. Но здесь мы сталкиваемся с еще одним неудобством, поскольку, в-четвертых, данный термин (впрочем, как и другие элементы принятой периодизации) обозначают одновременно и определенный тип общества, и хронологический период. Но два этих аспекта совпадают лишь применительно к крайней западной оконечности Евразии. Во всех остальных случаях не всегда понятно, о чем именно идет речь.

Не проще ли будет, говоря об определенном типе общества, прилагательное «средневековое» заменить на «феодальное»? К сожалению, при этом возникает еще большая путаница. Мы в следующем разделе вернемся к истории понятия «феодализма», но очевидно, что этот термин обладает теми же недостатками, что и определение «Средние века» и «средневековый». Он в еще большей степени имеет ценностную окраску и еще более евро-поцентричен. Именно на европейском материале историки XIX в. описали характерные черты феодального строя, или «феодального периода». На сегодняшний день одни понимают под этим словом особую форму политической организации («расщепленный суверенитет»), другие — определенный социальный строй, третьи (в основном историки, так или иначе связанные с марксизмом) - особый способ производства, специфический тип отношений собственности. Мало того, что одному термину придается разный смысл, по-разному решается вопрос об универсальности феодализма. Одни - и их на сегодняшний день большинство — считают феодализм сугубо западноевропейским явлением, другие придают ему универсальный характер (в особенности те, кто опирается на учение о смене общественно-экономических формаций, постулируя в «феодализме» особую стадию, через которую в своем развитии проходило большинство народов Старого Света). В последние два десятилетия усилились сомнения в эвристической ценности понятия «феодализм» даже для Западной Европы. С другой стороны, сегодня раздаются призывы к возобновлению работы над содержательной стороной этого понятия, пусть даже несущего на себе отпечаток европоцентризма.

Обвинений в европоцентризме не избежать даже в том случае, если бы мы просто назвали наш том: «V-XV вв. н.э». Ведь в данном случае мы руководствуемся европейской периодизацией, ведущейся от Рождества Христова и привязанной к событиям Западного мира: от падения Западной Римской империи до открытия европейцами новых для них земель. Истории Византии, Китая, Индии и большинства мусульманских стран ведут свой отсчет от иных отправных точек. Пока же мы, даже с учетом всех высказанных выше соображений, остановились на «Средневековом» названии. Силу традиции никогда не следует недооценивать.

Но помимо споров о том, как назвать том, гораздо более важен другой вопрос: а можно ли говорить о некотором единстве этого периода? Когда историки в нашей стране воспринимали развитие человечества как прямолинейное движение через пять последовательно сменяющих друг друга общественно-экономических формаций, то сценарий всемирной истории V-XV вв. был вполне ясен — это была история возникновения, развития и кризиса феодальной общественно-экономической формации. И разительное своеобразие различных цивилизаций, несхожесть их исторических судеб трактовались как неизбежные локальные вариации инвариантной системы, как колебания вокруг единой оси исторического развития. При всей несводимости региональных историй друг к другу, акцент ставился на единстве исторического процесса, причем единство это полагалось самоочевидным, априорным. А поскольку западный феодализм начали изучать раньше и для него раньше разработали понятийный аппарат, больше сохранилось источников, то усиленное внимание к истории Западной Европы периода феодализма объяснялось тем, что, разработав определенную методику анализа общества феодального типа, можно будет с успехом ее использовать для анализа истории других регионов.

По мере того, как эта и другие теории, рассматривающие историю как закономерное, прогрессивное движение от одного этапа развития к другому, утрачивали свою убедительность в глазах многих ученых, стало гораздо более привлекательным рассматривать историю как совокупность различных цивилизаций, каждая из которых обладала своей логикой и своим ритмом развития.

Но в таком случае, о каком единстве человеческой истории может идти речь? Не получится ли так, что единство истории средневековых цивилизаций будет обеспечено лишь тем, что рассказы о них объединены под одной обложкой? Тогда правильнее было бы строить изложение не по хронологическому принципу, а по региональному, отдельно описывая историю Японии, Китая, стран Доколумбовой Америки, Византии и Руси.

На сегодняшний день по такому принципу организовано много солидных работ. Достаточно назвать восемь томов новой «Кембриджской средневековой истории» (в которых речь идет лишь о Европе) или семь «средневековых» томов пятнадцатитомной «Кембриджской истории Китая», в которых содержится в десятки раз более полная информация, чем та, которую можем сообщить мы. На русском языке про особенности культуры средневекового Запада можно прочитать в «Словаре средневековой культуры» под редакцией А.Я. Гуревича, с историей этого региона можно ознакомиться по первому тому университетского учебника по истории Средних веков под ред. С.П. Карпова, причем каждое из этих изданий, повествуя только о средневековом Западе, не уступает по размерам нашему тому. За последнее время вышло много отечественных и переводных работ, значительная часть которых размещена в Интернете. Таким образом, перед заинтересованным читателем открыты беспрецедентные возможности постижения цивилизационной специфики или хода исторических событий в каждой из стран.

Мы предпочли пойти по пути синхронизации исторического материала. Пять разделов дают хронологические срезы истории Старого света. Это создает определенные трудности в раскрытии культурно-исторических особенностей того или иного региона, ведь для истории каждой из стран принята своя внутренняя периодизация. Но для нас важнее было показать взаимосвязь и взаимозависимость всех основных участников всемирно-историче-ского процесса.

Такой подход еше раз продемонстрировал, что речь не идет лишь о калейдоскопе сменяющих друг друга самобытных цивилизаций. Перенос центра внимания с отдельных регионов на весь мир в целом принес определенные плоды. Синхронный подход к изменениям, происходящим в мире за этот период, показывает, что там, где общества жили не в изоляции, а в более или менее постоянном взаимодействии друг с другом, они образовывали единую систему, в которой существенные изменения в одной из ее частей так или иначе сказывались на состоянии других ее сегментов. «Пояс цивилизаций», растянувшийся от Западной Европы и Северной Африки до Дальнего Востока, вполне можно назвать средневековой Мир-Системой, охватывающей уже к началу данного периода большинство населения Старого Света.

Но вправе ли мы говорить о своеобразном «мировом Средневековье», т.е. о таком периоде в развитии если не всех, то многих регионов, который обладал качественным отличием от предыдущих и последующих эпох? Отличием, за которым стояла бы реальность, а не только наши соображения удобства изложения или желания сохранить верность давней историографической конвенции? Если это так, то как можно определить хронологические рамки данного периода?

Существование верхней хронологической границы особых сомнений не вызывает. Можно говорить вслед за советскими историками о «феодальной формации», конец которой отмечен был «ранними буржуазными революциями» (после некоторых споров условной границей тогда стали считать Английскую революцию середины XVII в.). Можно вслед за известным французским историком Ж. Jle Гоффом взять на вооружение термин «долгое Средневековье», которое длилось до эпохи промышленного переворота XIX столетия. Некоторые же склонны начинать отсчет нового периода уже с XIII, а то и с XII в. Но все же господствующий в данный момент взгляд, согласно которому конец эпохи следует относить к рубежу XV-XVI вв., является чем-то большим, нежели всего лишь данью традиции. Похоже, что в этот период западноевропейское общество действительно начинает переходить в новое состояние. И что еще важнее, целый ряд географических открытий вывел степень взаимодействия различных частей Мир-Системы Старого Света на значительно более высокий уровень, более того, обеспечил быстрое ее расширение до размеров подлинной всемирности. С этих пор развитие все большего числа стран начинает определяться воздействием импульсов, идущих из Западной Европы, о чем будет рассказано уже в следующем томе.

Гораздо сложнее обстоит дело с определением хронологической границы, отделяющей Средневековье от Античности. Многие востоковеды вообще сомневаются в возможности проведения такого рубежа для их регионов. А где кончается Античность и начинается Средневековье в истории Византии? Факт завоевания варварами Западной Римской империи, казалось бы, относится к числу бесспорных, но выясняется, что он был настолько растянут во времени, что далеко не всегда осознавался современниками, к тому

же средневековые хронисты сохраняли уверенность в том, что они по-прежнему живут в эпоху Римской империи.

И все же увеличение масштаба исследования дает возможность увидеть некоторые существенные изменения. Эпоха «Поздней древности» привела в итоге к возникновению единой цепи империй: Римская империя, Парфянская держава (которую скоро сменит государство Сасанидов), Кушанское царство, империя Хань. На протяжении всего I тысячелетия до н.э., несмотря на многочисленные войны, население Мир-Системы увеличилось в разы, стремительно росло число городов, многие из которых приобретали характер благоустроенных мегаполисов. Произошло первое реальное смыкание мира, установление в достаточной мере постоянных экономических, политических и культурных связей между всеми частями ойкумены.

Но с II-III вв. н.э. все эти цивилизации сталкиваются с рядом тягчайших бедствий. Удивление историков вызывает та синхронность, с которой обрушилась империя Хань и затрещала по швам Римская империя, пораженная «кризисом III века». Последовавшие стадии стабилизации оказались недолгими, но стоили таких усилий, что обе империи, во всяком случае большие их части, подверглись завоеваниям варварских племен в течение двух ближайших веков. Период после Ханьской империи китайские историки позже назовут «эпохой Лючао» («Шести династий»). Любопытно, что автор одного из авторитетных китайских исторических трактатов XIV в. отводил ей такую же роль, какую его современник Петрарка приписывал «Темному веку». В обоих случаях речь шла о неких «серединных веках», отделявших Древность от времени «возрождения традиций».

Под ударами извне рухнули и Кушанское царство, и сменившая его в Индии держава Гуптов. Византия и Иран ценой великих усилий выстояли против нашествий варваров с севера, однако уже в VII в. столкнулись с новым врагом - арабами. Мусульманское завоевание захлестнуло большую часть Византийской империи и навсегда поглотило Иран.

Историки спорят о причинах катаклизмов, обрушившихся на империи. Повинен ли в этом кризис рабовладельческого строя, сменившегося строем феодальным? Сейчас трудно ответить на этот вопрос однозначно. Господствующая роль рабовладельческого уклада в производстве не являлась общим правилом для империй «Поздней древности». Пришедшие им на смену «варварские» общества порой питали такую же склонность к применению труда рабов. Рабовладение никогда не исчезало ни в одном из регионов средневековой Мир-Системы, а на исходе периода работорговля даже переживает расцвет.

С большим основанием можно предположить, что содержание империй обходилось обществу слишком дорого, ведь они по определению были нацелены на безграничное расширение, представляя себя единственно законной, глобальной формой власти, лишь до времени не успевшей подчинить себе весь мир. Но когда вокруг остается все меньше слабых соседей, а расходы на армию и бюрократический аппарат, призванные удержать единство территории, становятся невыносимыми, начинаются трудности. К тому же все чаще на империи обрушиваются невиданные по масштабам бедствия - страшные эпидемии.

Обратим внимание, что предвестником тягчайшего для Рима «Кризиса III века» стала «Антонинова чума» - пандемия, унесшая миллионы жизней. Еще страшнее окажется «Юстинианова чума», затопившая Византию в 544 г., — как раз в тот сладостный момент, когда ее армии, отбив у варваров Рим, готовились вернуть Юстиниану господство над всем Средиземноморьем. Не менее опустошительные эпидемии бушевали в это же время на другом краю ойкумены - в Китае, а в V в. смертоносная чума поразила западные районы Ирана. С болезнями такого масштаба человечество сталкивалось впервые. Некоторые современные историки, взяв в союзники микробиологов, утверждают, что пандемии стали следствием демографических успехов предыдущего периода, оборотной стороной медали процесса смыкания цивилизаций. Ряд причин (среди которых и беспрецедентное увеличение плотности населения) способствовал возникновению новых штаммов болезнетворных бактерий, а налаженные торговые связи или переброски войск из одного конца держав в другой послужили каналами их распространения.

Сильные эпидемии будут время от времени сеять смерть на отдельных участках средневековой Мир-Системы, но следующая пандемия - знаменитая «Черная смерть», превзошедшая даже ужасы «Юстиниановой чумы», -возникнет в середине XIV в., как раз по завершении «второго смыкания цивилизаций». В дальнейшем такие пандемии будут периодически опустошать целые регионы, как например, чума первой половины XVII в., поразившая Египет, страны Магриба и могущественную Испанскую империю.

Эпидемии можно считать атрибутом Средневековья, тяжкой расплатой за успехи предыдущих периодов, но в результате организмы выживших в этих катастрофах обретали способность вырабатывать антитела в крови, причем этот ценнейший дар передавался по наследству. Поэтому появление европейцев в Новом Свете, на островах Тихого океана, в Австралии или на Крайнем Севере везде приводило к тому, что большая часть местного населения погибала не столько от оружия завоевателей, сколько от завезенных микробов, к которым путешественники были невосприимчивы.

Такие наблюдения интересны, хотя с трудом поддаются верификации. Но существует фактор, видный «невооруженным глазом» при сопоставлении древней истории со средневековой. Речь идет об изменении роли «Великой степи», протянувшейся от Маньчжурии до Приднестровья или даже до Паннонии (совр. Венгрии). Населявшие ее скотоводы-номады уже не раз обрушивались на оседлые цивилизации волнами завоеваний. Зачастую успех завоевателей не просто объяснялся их воинственным нравом и выносливостью, но подкреплялся технологическими инновациями. В начале II тысячелетия до н.э. боевые колесницы индоариев перевернули социальное устройство древних цивилизаций. В следующем тысячелетии жители Великой степи свершили еще один технологический прорыв, освоив верховую езду, что привело к сотрясению основ государств Ближнего и Дальнего Востока. Но помимо военных преимуществ, освоение уздечки и седла позволило посадить на коней практически все взрослое население степняков. Обретя мобильность, они смогли от оседлого и полукочевого скотоводства перейти к настоящему кочевничеству и преодолевать со своими стадами огромные расстояния. В кратчайший срок изменился облик Великой степи: исчезли многочисленные поселки степняков, хорошо знакомые археологам, изучающим бронзовый век, жизнь теперь постоянно проходила в передвижениях от одного пастбища к другому. К концу I тысячелетия до н.э. окончательно оформляется уклад кочевого общества, создавшего настолько хорошо адаптированную к окружающим условиям систему (хозяйственную, социальную и военную), что она оставалась неизменной практически до конца рассматриваемого периода. Это внесло радикальные перемены в отношения «цивилизация - варварская периферия», произошедшие в исторически очень короткие сроки.

Эффективность кочевого хозяйства и проистекавшая из нее способность выставлять неслыханное число умелых конных воинов были важными аргументами номадов в диалоге с народами оседлых цивилизаций. Но кочевники экономически не могли существовать без последних. Набеги, данничество, обмен (чаще всего неэквивалентный), формирование «своих» зависимых и полузависимых оседлых поселений (малоизвестные ранее «города кочевников») - вот неполный перечень форм этих взаимоотношений. В кочевом обществе не выработалась внутренняя необходимость для возникновения государства, однако чем более богатой и сильной была соседняя оседлая империя, тем раньше номады объединяли свои усилия, что приводило к складыванию мощных племенных союзов - «сложных и суперсложных вождеств», по терминологии этнологов. Одни за другими возникают каганаты и ханства, которые иногда превращаются в «кочевые империи». Их присутствие станет атрибутом средневековой Мир-Системы, во многом определяя динамику ее развития. И когда кочевые империи перестанут угрожать оседлой части Евразии, то это уже станет одновременно и причиной, и следствием окончания средневекового периода.

Увы, отчасти именно кочевники способствовали тому, что Средневековье во многом выглядит периодом демографической стагнации по сравнению с Поздней древностью. Номады способствовали убыли оседлого населения -и своими постоянными набегами, порой навсегда гасившими древние очаги цивилизации, и тем, что обращали в «дикое поле» пригодные для земледелия территории, и переносом инфекционных заболеваний, как например, это произошло при осаде Кафы в 1347 г. Но кочевники, действительно, выступали и «глобализаторами», иногда вполне осознанно, подобно столь впечатлившему Марко Поло Хубилаю-хану, но чаще даже и не задумываясь о создании вселенской империи. Тем не менее монгольские завоевания обеспечили уже упомянутое «второе смыкание цивилизаций». Не следует забывать, что на какое-то время наши предки, жившие на берегах Оки, Днепра и Волхова, оказались в одном политическом образовании с обитателями бассейна Янцзы и о-ва Хайнань.

Еще важнее, что номады придавали «мировому Средневековью» фактор системности. Вынужденные соседствовать с кочевыми империями государства либо находили адекватный ответ на этот вызов, либо погибали. Но иные страны (назовем их государствами «второго эшелона») или другие регионы, вроде бы географически удаленные от кочевой угрозы, могли рано или поздно ощущать опосредованное влияние ритмов пульсации Великой степи. Это происходило тогда, когда государства, сумевшие противостоять номадам (или основанные в результате завоевания кочевниками), развязывали себе руки для выяснения отношений с прежде не знавшими сильной угрозы странами «второго эшелона». И тогда уже эти страны, в свою очередь, проявляли озабоченность поисками адекватного ответа. Так, укрепление Танской импе-

рии произошло в ответ на вызов со стороны Тюркского каганата, но ответом на вызов Танского Китая в Японии в какой-то мере стал переворот Тайка. И подобных примеров можно привести много. Там, где прямое или опосредованное дыхание Великой степи ощущалось минимально, наблюдалось долговременное сосуществование мелких соперничающих между собой политических образований. «Щитом» для них служили моря, горы, героическое сопротивление сопредельных народов, бравших на себя основную тяжесть противостояния завоевателям (раджпуты, прикрывавшие собой Индию, народы Восточной Европы, ставшие буфером между Степью и Западом). Запад мог себе позволить «роскошь феодализма», поскольку после христианизации венгров волны кочевых нашествий перестали докатываться до Латинского мира. В эту же эпоху Византия вынуждена была воевать то с арабами, то с нагрянувшими в Подунавье болгарами, то с тюрками-сельджуками. Когда сменившая Византию Османская империя, в которой ощущалось наследие кочевой традиции, освободилась от угрозы со стороны Степи, Западная Европа сразу почувствовала изменение ситуации. Нечто подобное ощутили и западные соседи Русского государства уже начиная с правления Ивана III и в особенности после разгрома Иваном IV наследников Орды.

Сферой, где изменения всегда вполне очевидны, является эволюция вооружений. В отличие от предшествующего периода Средневековье характеризовалось господством конницы над пехотой. Согласно некоторым теориям, именно изобретение стремени сделало возможным феодализм. Стремя давало возможность наносить таранный удар пикой, на острие которой суммировалась масса и коня, и всадника, а также наносить рубящие удары тяжелым мечом. Есть разные гипотезы возникновения стремени: многие относят его к числу изобретений всадников Великой степи, а через Аварский каганат со стременем познакомились воины Западной Европы. Другие указывают на иные регионы, откуда пошло стремя (Китай, Парфия). Как бы то ни было, стремя, как некогда колесница, предопределило «аристократический» характер войны, а следовательно, и определенный тип социального устройства оседлых обществ. Во все большей степени ударную силу составляли теперь тяжеловооруженные воины-профессионалы, на содержание которых стали отводить доходы с определенных территорий. Первыми к такой системе перешли сасанидские правители, затем она получила развитие и в Западной Европе, во многом предопределив как успехи войск Карла Великого, так дальнейший социальный триумф европейского рыцарства. Но и степные воины продолжали плодить все новые изобретения: тюркское седло с наклонной лукой, сабля, конские панцири и, наконец, дальнобойный монгольский лук, оставивший по себе столь глубокую память, что главным элементом церемониального вооружения русских царей до самого Петра I останется «саадак» — колчан с налучником.

И только освоение огнестрельного оружия, а также формирование в Европе регулярных пехотных частей (швейцарских пикинеров), в какой-то мере возрождавших строй римских легионов, создало предпосылки для того, чтобы пехота начала оспаривать ранее бесспорное превосходство всадника. Но «пороховые империи» с их новым типом войска ознаменовали собой конец Средневековья.

Конечно же, самым главным отличием Средневековья от античной и восточной древности явилась роль мировых религий. Каких бы успехов ни достигли цивилизации Поздней древности, они генетически связаны были с эпохой «очаговых цивилизаций», со своим «полисным», «номовым» прошлым. Они представляли собой разросшуюся до небывалых размеров власть одного полиса, одного «вана», одного племени, возвысившегося над другими и стремящегося максимально расширить подвластную территорию, но не имевшего иных ресурсов, кроме военной силы и дорогостоящей бюрократии для удержания своих подданных в повиновении. Роль «идеологической» скрепы играл собственный культ победившего народа, культ императора, синкретически сочетаемый с местными верованиями. Падение державы обычно означало поражение ее богов, которые в лучшем случае на вторых ролях включались отныне в пантеон победителей.

Расцвет философской мысли периода «осевого времени» середины I тысячелетия до н.э. чрезвычайно обогатил и местную, и мировую культуру, но не приводил моментально к созданию мощных учений, способных интегрировать общество. Возможно, к примеру, кушанские правители попытались сделать главную ставку на буддизм. Но об этом мы судим главным образом по их храмовому строительству, других источников почти не осталось, к тому же религии кушанских городов носили синкретический характер: буддистские ступы прекрасно соседствовали и с зороастрийскими храмами, и, возможно, с христианскими церквами. Пожалуй, и здесь впереди прочих империй оказался Сасанидский Иран, сделавший зороастризм государственной религией и довольно критично относившийся как к традиционным локальным культам, так и к христианству. Но именно в силу того, что зороастризм, ревностно охраняемый жрецами священного огня - мобедами, был слишком тесно связан с персидской традицией, трудно представить его широкое распространение за пределами Ирана. Производное от зороастризма учение Мани (манихейство) с его упрощенной обрядностью и четким делением мира на доброе и злое начала таило в себе возможность мировой религии, но содержало слишком сильный разрушительный потенциал. Разгромленное в Иране, манихейство распространялось по миру в основном как учение социального протеста.

Авраамическим религиям: иудаизму, христианству и исламу - повезло в этом отношении больше. Христианство и ислам были религиями прозе-литическими, призванными завоевывать все новых сторонников и в целом не стремящимися к синкретизму. Вселенская концепция равенства всех их последователей перед Богом и претензия на единственную правильность превращала вероучения в мировые религии. При этом они удачно справлялись с задачей поддержания единства больших цивилизационных ареалов, даже после утраты последними былого политического единства. В регионах, центрами которых выступали Индия и Китай, не сложилось мощных монотеистических систем, но и здесь учения, которые возникли в период «осевого времени» и долго существовали в виде философских школ, только в период Средневековья обретают стройность и, обзаведясь догматикой и организационными структурами (сетями монастырей со специфическим типом землевладения), становятся религиями. Раньше всего это произошло в Китае с буддизмом и даосизом в эпоху Лючао, конфуцианство же, всегда популярное у китайских чиновников, обрело статус официальной религии (или, скорее, «квазирелигии») немного позже, в эпоху Тан. Буддизм и конфуцианство распространились в Японию, Корею, Тибет и страны Юго-Восточ-ной Азии. Стать мировыми религиями было суждено не всем вероучениям, но достичь этого пытались многие, стремясь выйти за рамки сугубо этнических религий. Но главное все же состоит в том, что мировые религии успешно играли роль станового хребта средневековых обществ. Они придавали им «момент связанности», и как правило, чем сильнее оказывалось влияние такой религии на общество, тем меньше требовалось содержать воинов и чиновников для того, чтобы поддерживать определенный порядок на большой территории.

При всем своем драматизме Средневековье демонстрирует более высокий и более гибкий уровень взаимодействия внутри Мир-Системы, которая, расширяясь, втягивает в диалог новые регионы Севера Европы, Сибирь, народы тайги, Сахеля и ранее неведомых островов Атлантики. Несмотря на высокую цену, взаимодействие цивилизаций приносило неоспоримую выгоду. В этом легко убедиться, взглянув на общества, не входящие в средневековую Мир-Систему, например цивилизации Мезоамерики и Анд. Примечательно, что главные открытия «неолитической революции» земледельческие регионы Нового Света сделали ненамного позже народов Евразии. Однако развитие шло здесь чрезвычайно медленно, даже в области совершенствования боевого оружия. Цивилизации оставались изолированными друг от друга. До своих великих открытий (одомашнивание животных и растений, создание письменности) каждый регион доходил самостоятельно, что резко замедляло темпы развития местных культур и привело их к столь зримому отставанию от Мир-Системы как раз к моменту их встречи на излете Средневековья.

* * *

Мы не рассматривали пока внутренние характеристики средневековых обществ - ни каждого в отдельности, ни всех вместе. Это станет возможным после проделанной работы. Но даже из перечисления некоторых из внешних признаков, характеризующих развитие Мир-Системы в этот период, очевидно, что он определяется целым рядом атрибутов, существенно отличавших его не только от последующей, но и от предыдущей эпох. За неимением лучшего, оставим за данным периодом имя: «Средневековье».

Средневековье на макроисторических графиках демографического роста выглядит в целом как эпоха стагнации, а то и упадка. В невежестве, фанатизме, косности и неспособности к развитию упрекали его гуманисты и просветители. Да и сами средневековые люди в Китае и Индии, жители исламского мира, византийцы и латиняне, русские и скандинавы, кочевники Великой степи и бедуины Сахары - все охотно согласились бы с невысокой оценкой своего времени, поскольку средневековый человек свои идеалы привык искать скорее в давнем прошлом, чем в настоящем, а о том, каким должно быть будущее, задумывались нечасто. Вместе с тем, именно Средневековье демонстрировало высокую динамику развития, обеспечив массу открытий. Заметим, что в этот период не существовало априорных лидеров в развитии куль-

туры. Кодификации судебников, календарные системы, шедевры живописи и скульптуры, изобретения компаса, пороха, книгопечатания, бумаги, сложных механизмов, навигационных систем, парусов, способных обеспечивать кораблю плаванье практически при любом ветре, - все эти открытия делали разные народы: индийцы, китайцы и арабы, византийцы и латиняне.

Но почему лишь одному региону - Западной Европе - в определенный (но исторически очень важный) период удалось вырваться вперед? Почему прорыв в новое качественное состояние относительно быстро произошел в одном месте, а в других либо осуществлялся значительно медленнее, либо вообще не случился?

Об этом пойдет речь в предлагаемом издании.

ФЕОДАЛИЗМ В ПРЕДСТАВЛЕНИИ СОВРЕМЕННЫХ МЕДИЕВИСТОВ

ФОРМИРОВАНИЕ КОНЦЕПЦИЙ ФЕОДАЛИЗМА

Феодализм для многих людей является синонимом Средних веков, а слова «средневековый» и «феодальный» значат для них примерно одно и то же. Речь идет о словах и понятиях, глубоко внедрившихся в нашу культуру и возникающих в ней во множестве обличий. Идея феодализма как особого общественного строя, существовавшего в Европе в Средние века, родилась во Франции XVIII в. Накануне Французской революции наиболее одиозные факты общественной жизни квалифицировались как требующие отмены пережитки феодализма. Ученые XIX в. приложили немало усилий, чтобы сделать феодализм строгим научным понятием. Наука того времени стремилась понять историю общества как последовательную смену исторических эпох, зримо отличающихся одна от другой. И эпоха, предшествующая изысканиям просветителей и ученых XVIII-XIX вв., получила название эпохи феодализма.

Это понятие было введено в оборот с целью подчеркнуть глубину разрыва «их современности» с прошлым. Феодализм изначально осмыслялся как нечто качественно отличное от той современности, представая своеобразным «антимиром», от наследия которого просвещенные европейцы хотели поскорее избавиться. За этим словом скрывался технический застой и рутинное состояние техники, «кулачное право» одних и полное бесправие других, слабость государства и публичной власти, приоритет личной верности над отношениями, прописанными единым для всех законом, отсутствие гарантий частной собственности и политическая раздробленность, засилье церкви, фанатизм и невежество. Феодализм, как и собственно Средневековье, не только ругали; у него находились и почитатели из числа недовольных действительностью, ищущих идеалы в прошлом. Другие же рассматривали период Средневековья как историю борьбы с феодализмом, поэтому особое внимание уделялось изучению «ростков будущего»: городов и их «коммунальных революций»; королевской власти как «представительницы порядка в беспорядке», стремящейся в союзе с городами обуздать феодалов; купцов и ремесленников, чей труд Подрывал натуральность хозяйства; вольнодумцев, выступавших против невежества и всевластия церкви.

При этом феодализм описывался при помощи категорий, свойственных европейскому обществу XIX в.: четкое классовое или сословное деление, унифицированные правила, по которым жило общество, предполагавшие наличие определенных свобод, общих для всех законов, общепринятое понимание собственности. При всем том, что феодальное общество не должно было походить на современное, в нем стремились отыскать четкое сословно-классовое деление, свои законы, свой тип собственности, свои правила, общие для всего Средневековья. В XIX-XX вв. Средние века изучали лучшие историки, достигшие впечатляющих результатов. Большинство из них

Крестьяне не входили в феодальную лестницу

Рыцари

Феодальная лестница (из школьного учебника)

видело ключ к пониманию этой эпохи в феодализме. Но мысль о феодализме как особом явлении в социальной жизни Средневековья получала двоякую интерпретацию.

Одно понимание феодализма подразумевало отношения внутри господствующего слоя средневековых обществ. По мнению исследователей, его основу составляли феодальные (или, по-немецки, ленные) институты, главными из которых являлись феод (или лен) и вассалитет. Феод представлялся особой формой землевладения всего военного класса - рыцарей средневековой Европы, выступавших сеньорами в отношении подчиненных им крестьян. Феод (феодальное поместье) был вознаграждением за службу и одновременно ее материальной основой. Он вручался рыцарю от лица вышестоящего сеньора, с которым его связывали особые личные отношения вассалитета. Вступая во владение феодом, рыцарь совершал ритуал оммажа (букв.: отдавал себя в руки своего сеньора, становился его человеком) и, принося клятву верности, «коммендировал» себя вышестоящему. Обязанности сторон при этом мыслились ограниченными и

взаимными. Обладатель феода служил ровно столько, сколько предписывал обычай, и рассчитывал взамен на покровительство и уважение своих прав. Поводом к прекращению отношений могли быть нарушения с обеих сторон. Считалось, что такие вассально-ленные отношения пронизывали правящий класс сверху донизу, образуя связную феодальную иерархию. Король строил свои отношения с крупнейшими сеньорами своего королевства по тем же феодальным правилам. Подобный строй представлялся отстаивавшим эту картину историкам противоположностью государства, «феодальной анархией».

Другое понимание феодализма восходило к работам историков, испытавших влияние марксизма. В их глазах феодализм в Средние века распространялся на все общество и являлся прежде всего особой моделью производства и потребления материальных благ. Феодализму в таком смысле отводилось место между экономикой древности с характерным для нее рабовладением и капитализмом Нового времени с присущими ему явлениями отчуждения работника от средств производства, наемного труда, капитала, машинной индустрии и рыночных механизмов спроса и предложения. В итоге картина феодализма была навеяна его противопоставлением рабовладельческой экономике, с одной стороны, и капитализму XIX в. - с другой. Предполагалось, что сеньоры («феодалы») обладали монопольной собственностью на главное средство производства — землю, передаваемую крестьянам в держание. Крестьяне обрабатывали ее самостоятельно, своими орудиями труда, и обладали определенной хозяйственной автономией. Поэтому эксплуатация их (получение феодальной ренты) предполагала внеэкономическое принуждение. Этим феодализм и отличался от капитализма, где у рабочего не имелось никаких средств производства (он обладал лишь своими рабочими руками) и потому для извлечения прибавочной стоимости достаточно было одного лишь экономического принуждения.

На понимание феодализма в работах историков одновременно влияли известные факты аграрной истории Нового времени, воспринимавшиеся пережитками Средневековья, своего рода подсказками медиевисту, как то крупное землевладение и крепостничество, существовавшее в Европе к востоку от Эльбы. Отчасти и поэтому внимание историков сосредоточивалось на проблеме средневекового поместья, понятого в качестве экономического и правового института для эксплуатации крестьян, главного производителя материальных благ. Предполагалось, что сеньоры располагали двумя рычагами власти над крестьянами. Во-первых, считалось, что сеньоры сосредотачивают в своих руках земли, превращая крестьян в своих держателей. Так идея условного землевладения в качестве характерной особенности феодализма переносилась на крестьянско-сеньориальные отношения. Во-вторых, историки придерживались мнения, что большинство крестьян были людьми несвободными, лично зависимыми от сеньоров.

Для удобства можно назвать первую концепцию «феодализмом в узком смысле слова», а вторую - в «широком». Между ними возможны точки соприкосновения. Иерархическая организация господствующего класса призвана была обеспечить должный уровень внеэкономического принуждения в условиях слабости государства, например в Европе X-XIII вв.

Но «узкое», правовое понимание феодализма не претендовало на универсальное значение, характеризуя лишь латинский Запад, и только иногда в качестве метафоры применялось к иным обществам, вступившим в период политической раздробленности. Концепция «феодализма в широком смысле слова», напротив, претендовала на универсальность для многих регионов, причем на очень длительном отрезке времени. С точки зрения советских историков, например, к феодальным относились общества и Киевской Руси, и Российской империи до реформы 1861 г. И даже общества, где подавляющее большинство крестьян были свободны, не зная власти сеньора, все равно могли считаться феодальными. В этом контексте налоги расценивались как «централизованная феодальная рента», взимаемая феодальным государством с целью последующего перераспределения в пользу феодалов. Однако в большинстве случаев, когда западные историки говорят о феодализме, они имеют в виду все же именно первое, более узкое значение.

На сегодняшний день ситуация такова, что большинство тех, кто профессионально занимается историей Западной Европы, региона, где родилось само понятие «феодализм», не разделяют ни той, ни другой концепции, считая вопрос о феодализме по меньшей мере дискуссионным. Отчасти это связано с накоплением новых знаний, которые плохо укладываются в старые схемы. Но основная причина сложного отношения современных историков к теме феодализма - и, можно заметить, к социальной истории вообще - лежит в иной плоскости. Речь идет об утрате доверия к принятому в XIX XX вв. способу описания общества в форме рассказа о его социальных институтах, согласно которому статус лиц, их взаимные права и обязанности воспринимались как некие устойчивые и предрешенные факты, и поэтому для занятия социальной историей достаточным казалось лишь описать общество в простых категориях и однозначных терминах.

Историографией наших дней такие описания воспринимаются схематичными и недостаточными. Один живой пример скажет об этой научной коллизии лучше всяких объяснений. В 1198 г. жителям деревни Фильине в Тоскане пришлось признать над собой власть города Флоренции и согласиться на уплату налога. Согласно достигнутой договоренности между представителями деревни и городскими властями, от налога, который платили простолюдины (pedites), должны были быть освобождены проживающие в Фильине рыцари и masnaderii (так называли вооруженных холопов). Как несвободные, они не отвечали за себя в полной мере и в данном случае не подлежали обложению. Делегация Фильине, отправившаяся во Флоренцию, состояла из шести рыцарей и шести pedites, один из которых был старостой-подеста. Когда пришла пора заплатить подать, то выяснилось, что сделать это некому. В Фильине нашлось 13 рыцарей, 148 masnaderii и только пять pedites. Эти пятеро были те самые люди, которые вместе с подеста подписали от имени коммуны договор с Флоренцией - они уже назвались pedites и взять своих слов назад не могли. Все остальные жители деревни, не претендовавшие на то, чтобы называться рыцарями, поголовно записались в masnaderii.

Социальные обозначения не что-то пустое, но они подвижны и привязаны к жизненным ситуациям, которые историк зачастую не может знать. Человек в Средние века жил по обычаю своих предков, и лишь в суде и других особых обстоятельствах заходила речь о том, чтобы подыскивать юридические термины. Тогда играли роль те выгоды, которые имелась возможность из них извлечь. Укрыться под обозначением, акцентирующим зависимость, было так же обычно, как в других условиях доказывать свою свободу и бороться за нее. В свете этого «расплываются» основные характеристики феодального общества. Менее очевидным становится противопоставление античного рабства и средневековой свободы крестьянина, пусть даже и зависимого. Категории свободы и несвободы имели свою сложную и запутанную историю в средневековом мире.

РАБСТВО И СВОБОДА В СРЕДНИЕ ВЕКА

Рабство как исключение из публичной жизни и подчинение частной власти домохозяина привычно и неразрывно связано в нашем сознании с историей греко-римской Античности. Но нельзя не заметить, что с условным началом Средневековья рабов стало даже больше, чем в пору расцвета рабовладения на заре Римской империи. Во всяком случае, рабство этого времени документировано лучше античного. В кодексе права Вестготского королевства о рабах говорится в половине статей. Все историки сходятся в том, что само рабство в меровингскую эпоху сродни античному; некоторые полагают, что точно так же дело обстояло и в каролингское время. Человек может быть «либо свободный, либо раб, ничего больше», - через «Бревиарий Алариха» эта формула Кодекса Феодосия естественным порядком переходит в один из капитуляриев Карла Великого. И лишь постепенно рабство сдает свои позиции, что становится ощутимым в X в., когда рабы уже редко упоминаются в источниках по истории целого ряда регионов Средиземноморской Европы. В Оверни, Каталонии или Лациуме «рабы» совершенно исчезают из текстов с конца X - первой трети XI в. На севере Европы фиксация крупных контингентов рабов сохраняется дольше.

В большинстве регионов Западной Европы конец древнему рабству, как и древней свободе, кладет новая система аристократического господства сеньориальной эпохи. Около 1000 г. разрушение унаследованных от каролингского времени публичных институтов лишало свободу ее былого конкретного содержания. Социальное возвышение воинов (milites), или рыцарей, делало более явственным размежевание между воинами и крестьянами, внутри которого терялось древнее деление на свободных и несвободных. Навязываемая миру деревни частная сеньориальная власть этих воинов порождала зависимость всех жителей, и новый порядок подчинения и эксплуатации земледельцев нивелировал условия их правового и хозяйственного существования. В частности, большинство французских источников после 1100 г. рисуют слабо дифференцированную массу «людей» (homines), или «селян, земледельцев» (rustici), перед лицом компактных групп рыцарей и проживавших в городах горожан. Отныне свобода и рабство - не более чем нюансы, которые отходят на задний план и мало-помалу теряются. Новая сеньория отчасти накладывается на реликты древнего рабства, что усложняет общую картину. «Рабы» и «свободные» древнего права смешиваются в сходной зависимости от сеньории под общим наименованием «мананов» или «вилланов».

При этом свобода оставалась главным образом синонимом независимости, отказа от службы могущественному лицу, способности без чужого участия отомстить за свои обиды или примириться со своими недругами. Но хотя свобода - чаемый общественный идеал, границы ее неясны и содержание туманно. Свободные, вступавшие в свиту какого-нибудь барона, жертвовали частью своей свободы, но могли приобщиться к миру сеньоров. Примечательна семантическая эволюция, приведшая к тому, что в средневековой латыни кельтское слово vassus, vassallus, изначально значившее «слуга», стало обозначать явно свободного «вассала», а немецкое Knecht («холоп») в Англии превратилось в knight - «рыцарь»...

С XII в. в грамотах, именуемых «франшизами», вновь ярко возникает образ свободы, однако теперь в новом смысле - не как прежняя способность участвовать в публичной жизни, а как привилегия. Пожалованные вольности создавали род лиц, свобода которых заключалась в точном знании того, что именно они должны своему сеньору. Одни крестьянские сообщества отныне становятся более свободными, чем другие, которые на их невыгодном фоне приобретают репутацию сервильных. Так складывается новая концепция рабства, отличная от тех, что существовали прежде. В качестве несвободных стали рассматривать тех, кто не получил привилегий, фиксирующих обязанности. Известное определение несвободного виллана, данное Г. Брактоном в трактате «О законах и обычаях Англии», гласит: сегодня вечером виллан не знает того, что господин велит ему (делать) завтра утром. В действительности это было не так. Известно, что сеньориальный обычай фиксировал обязанности сторон и без всяких специальных освободительных грамот. Однако идея заключается именно в этом: несвободный живет не по своей воле, а по воле другого. Свободу умаляет не сеньория как таковая и даже не сугубая тяжесть сеньориального гнета, а подчинение произволу.

Ряд повинностей, которые распространялись на более или менее широкий круг лиц, в определенные периоды Средневековья воспринимались как несовместимые со свободой. Во Франции, например, к числу таковых часто относили «шеваж» (раз в год несвободный приносил своему сеньору четыре денье, которые клал на склоненную голову - chef); произвольную, т.е. формально не установленную, талью; право сеньора на часть наследства - «мэн-морт» («право мертвой руки»); запрет «формарьяжа», т.е. брака по своему выбору вне сеньории. Знаменитые «дурные обычаи» в Каталонии состояли в праве сеньора на значительную часть движимого имущества умершего без завещания, сходный побор в случае смерти без прямого законного наследника, конфискацию части имущества обманутого мужа, побор с погорельца, плату за то, что сеньор выступает гарантом брачного договора о приданом, а также в принудительном выкупе (redemptio или каталанск. remensa) всех перечисленных отягощений, откуда происходит наименование каталанских несвободных - ременсы. Временами подобные повинности служили для констатации сервильного статуса, и освобождение от них определенно воспринимается как дарование свободы. В других случаях шеважу, формарьяжу или мэнморту бывали подвержены лица, в свободе которых ни у кого не возникало сомнений.

Отчетливее всего идея рабского повиновения находит воплощение в практике прямого насилия со стороны сеньоров. Свободным человеком ощущал себя тот, на кого никто не смел безнаказанно поднять руку. Старинный ход мысли, связывавший свободу и право, делает несвободу синонимом социальной несправедливости. На правовую защиту в королевском или графском суде может рассчитывать только свободный. Наиболее успешные попытки правового определения крестьянской несвободы в Средние века шли в этом направлении. В Каталонии между 1150 и 1202 гг. статус крестьянской несвободы оформился в результате частичного исключения ременсов из сферы действия публичного права через разработку «права дурного обращения» (jus maletractandi) с ними. Реформы судопроизводства, осуществленные в Англии при короле Генрихе II (1154-1189), связав предоставление судебной защиты с обладанием свободой (возможность апеллировать в королевские суды, данная только фригольдерам), узаконили тем самым несвободу английских вилланов. Кризис королевской власти в конце каролингской эпохи отдал крестьян в руки сеньоров, ее новое укрепление ставит точку в вековом процессе генезиса понятия крестьянской несвободы.

Связь несвободного человека со своим сеньором - наследственная, пожизненная, нерасторжимая - настолько прочна, что разорвать ее возможно только путем формальной процедуры освобождения. Как бы то ни было, сеньор властвует над личностью и имуществом серва в узких пределах сеньориальных обычаев. Потому, в частности, юридическая пестрота крестьянской несвободы плохо поддается систематизации. В плане выплаты сеньориальной ренты положение сервов, судя по всему, мало отличалось от положения их вольных соседей. Серваж предстает не столько инструментом непосредственной эксплуатации, сколько формой социального контроля, упрощавшей осуществление сеньориальной власти. Впрочем, считается, что сервы как категория населения, находящегося в наиболее жесткой форме личной зависимости, никогда не составляли большинства сельского населения. В результате масштабных освобождений XIII-XIV вв. во Франции к концу Средневековья серваж охватывал сравнительно немногочисленные и изолированные группы крестьянства. Само значение разделения земледельцев во Франции на сервов и вилланов (не находящихся в личной зависимости) тускнеет по мере того, как на первый план выдвигаются условия земельного держания. В Северной и Средней Италии XIII в. - время эмансипации сервов от наиболее одиозных форм личной зависимости. В Англии, не знавшей юридического освобождения несвободных (здесь их называли вилланами - в отличие от континента) усилиями государственной власти, вилланский статус, отношение к которому ярко продемонстрировало английское восстание 1381 г., постепенно, в том числе и в результате так называемого «спонтанного освобождения» крестьянства, становился менее распространенным. На смену вилланству с XIV в. начинает приходить копигольд (держание по копии договора между крестьянином и лордом), хотя и зависимый от воли господина, но защищенный обычаем манора. Впрочем, и эта форма держания очень долго была отягощена многими пережитками сервильного состояния; к тому же даже в XVII в. в некоторых манорах страны сохранялись так называемые «поздние (последние) вилланы».

Запоздалая деградация крестьянского статуса в регионах к востоку от Эльбы, стартовавшая на рубеже Нового времени и известная нам под именем «крепостничества», развертывалась как самобытный феномен во многом в результате правительственных мероприятий. Крепостничество и средневековый серваж - разные вещи.

Таковой предстает ситуация, отраженная в частных актах и документах практического судопроизводства. Но картина рабства, предлагаемая «идеологами», выглядела иной. Ученые теории рабства так или иначе восходят к Аристотелю, утверждавшему, что «одни люди по природе свободны, другие - рабы, и этим последним быть рабами и полезно, и справедливо». Стоящий вне гражданского общества, по его мнению, в физическом, умственном и нравственном отношении не может быть полноценен, он нуждается в руководстве и развит ровно настолько, чтобы следовать приказам. Другую теорию «рабства от природы» мы встречаем на германском севере Европы: в эддической «Песне о Риге», которая объясняет происхождение общества, Бог, назвавшийся Ригом, последовательно получает гостеприимство в трех домах. В первом после его ухода у хозяйки родится Трэль, т.е. «раб»: «он темен лицом был,., кожа в морщинах была на руках, узловаты суставы... толстые пальцы и длинные пятки, был он сутул и лицом безобразен». Заночевав в двух других домах, Риг стал прародителем крестьян и знатных людей. Биологическая интерпретация несвободы не утратила актуальности в христианское Средневековье. Так, в ходе судебного разбирательства в Мантуе около 1200 г. один свидетель в доказательство свободы ответчика ссылается на то, что его отец был замечательно сложен, высок и белотел.

Расхожая метафора уподобляет сервов животным как в физическом, так и в нравственном отношении. Помимо незавидной внешности, их неизменно отличает малодушие и коварство, грубость и низменный образ мыслей и действий. Непреходящая причина тому - в неразвитости у них чувства чести/стыда, иначе говоря, самоконтроля, свойственного человеку и наиболее зримо отличающего его от животного. Бесстыдство символизирует рабскую низость и оправдывает необходимый контроль и принуждение свыше. Такое восприятие порабощения делает свободу этическим постулатом. Дабы не уподобиться холопу, человеку надлежит вести себя соответственно своему происхождению и положению. Недаром «серв» - еще и широко распространенное ругательство. Трубадур Пейре Видаль прилагает его к ненавистному французскому королю Филиппу Августу: коварный, трусливый, лживый и слабый, он не принадлежит к «знати», но ведет себя как последний sers -«раб». В английском языке слово «виллан» (villain) также неизменно приравнивалось к ругательству.

Новозаветная традиция формально не ограничивает древней практики рабства: «Рабы, повинуйтесь господам во плоти со страхом и трепетом в простоте сердца вашего, как Христу» (Эф. 6: 5). Ничто в мире не может совершиться помимо Его воли и, следовательно, быть несправедливым. Если в Средние века церковь приветствовала освобождения как благочестивый поступок, самим аббатам и епископам отпускать на волю церковных рабов воспрещалось. Они - Боговы и позволяют церкви кормить бедных; бедные -вот истинное социальное дно, о котором печется церковь. Вместе с тем, несовместимость христианской доктрины с концепцией естественного рабства рождала потребность объяснять возникновение порабощения исторически. По аналогии с грехопадением Адама рабство части живущих было понято как род наказания греховодников, которое несмываемым пятном лежит на их потомках.

Христианская мысль связывала уничтожение первоначального равенства времен творения с неким библейским событием - убийством Каином Авеля, насмешками Хама над наготой своего отца Ноя и продажей Исавом первородства за чечевичную похлебку. Августин ставит людскую греховность в основание своей концепции происхождения мирской власти как таковой. Для Исидора Севильского в начале VII в. в целом очевидна большая греховность рабов по сравнению с людьми более высокого статуса. Порабощение видится ему существующим для наказания и предупреждения людской слабости и низости - соображение, подхваченное впоследствии Ратхером Веронским (X в.), Бурхардом Вормсским и Ивом Шартрским (XI в.). Напротив, папа Григорий Великий вовсе не убежден, что рабы более склонны к греху, чем прочие люди. Еще решительнее идея христианского равенства зазвучит в трудах каролингских писателей Смарагда, Агобарда Лионского и Ионы Орлеанского. Порабощение - скорее мирская несправедливость, нежели божественное веление. Грех, повлекший рабство, не испортил безвозвратно человеческой натуры, и поистине мало быть свободными в глазах Господа. В 20-х годах XIII в. автор «Саксонского зерцала» Эйке фон Репгов критически разбирает все возможные библейские генеалогии наследственного «хамства» и находит их несостоятельными. В 1378 г. с презрением отвергает попытки вывести мирское порабощение из наказания за грех Каина или Хама Джон Уиклиф, а в 1520 г. - Мартин Лютер. Христос смертью на кресте искупил людские прегрешения и восстановил первоначальную свободу - мысль, получившая широкое хождение в позднее Средневековье.

Один народ не может происходить от праведного Иафета и его брата Хама одновременно. На критику призваны ответить «национальные» мифы происхождения крестьянской зависимости. Грехопадение и проклятие, выразившееся в порабощении, локализуется этими рассказами в обозримом историческом прошлом. Отправным пунктом фундаментального социального размежевания всегда является некое событие военной природы, совершившееся во времена, которые рассматриваются как начальный период становления «народа». Предками несвободных провозглашаются те, кто на заре «национальной» истории обнаружил военную несостоятельность, малодушие, неверность, недостаток благочестия, за что и поплатился наследственной рабской службой. И наоборот, воинская доблесть и защита религии обеспечивают привилегии: власть и свобода передаются мужественным и благочестивым - тем, кто составил знать. Историко-мифологическая теория происхождения каталанских ременсов гласит, что ими являются потомки тех, кто не осмелился присоединиться к армии Карла Великого в то время, когда он отвоевывал страну у сарацин. В наказание они были оставлены в рабстве, которое приняли от нехристей. Программные документы восставших ременсов (1449 и 1462 гг.) воспроизводят свою версию мифа, до сих пор оправдывавшего сеньориальные привилегии над порабощенным сельским населением: предки ременсов вовсе не христиане, а мусульмане. «Дурные обычаи» сначала были придуманы для мусульман, а после их обращения в христианство они потеряли смысл и стали насилием над естественной свободой христианина.

ФЕОД, СЕНЬОРИЯ И ВАССАЛИТЕТ

Еще в большей корректировке нуждается значение вассально-ленных институтов, столь важных для «узкого» понимания европейского феодализма. Согласно мнению английской исследовательницы С. Рейнольдс, расхожее понимание феодализма как альтернативы государственного порядка больше обязано историографической традиции, нежели опирается на верифицируемое прочтение источников. Распространение феодальных институтов связано не с разложением раннесредневековых монархий, но напротив - с прогрессивным укреплением королевской и княжеской власти после XII в., процессом политического подчинения мира сеньоров новым политическим лидерам средневекового Запада.

Представление о вассалитете сложилось в те историографические времена, когда за Средними веками отрицали политическую власть и всякое понятие о публичном. Идея res publica казалась тогда исключительным достоянием римской цивилизации, чуждой и слишком сложной для варваров. Предполагалось, что между падением Римской империи и возникновением современных государств Европа впадает в состояние «феодальной анархии», когда частные связи личной верности остаются единственной заменой правопорядка. Стереотип феодо-вассальных институтов по сей день мешает в полной мере оценить публично-правовые основы общественной жизни Средневековья. Историки слишком охотно рассматривают короля преимущественно как высшего сеньора, ибо это согласуется с их представлением о феодализме, хотя трудно доказуемо для большинства королевств.

Если желать продвинуться в понимании сути дела, надо оставить слово «вассалитет», под чьей вывеской проходят несопоставимые типы отношений между правителем и подданным, патроном и клиентом, землевладельцем и держателем, нанимателем и слугой, военным предводителем и солдатом. Вместо термина, за которым не стоит какой-то универсальный принцип, лучше изучать конкретные системы межличностных и коллективных отношений и ценностей. В широком спектре служб играет роль не материализующаяся идея вассалитета, а статус сторон, социальная дистанция между ними и то, что им друг от друга нужно.

Разговор о феоде кажется, по крайней мере, более предметным. Древнейшие засвидетельствованные формы слова «феод» в германских языках обозначают богатство, сокровище, деньги, движимое имущество, скот (в готской Библии IV в. или древнеанглийской поэме «Беовульф», которая восходит к рубежу VII-VIII вв.). То же слово, минуя семантическую эволюцию латинского Средневековья, дает в новых языках, в частности, немецкое Vieh («скот»). Семантика впервые встречающегося в «Песне о Роланде» (конец XI в.) старофранцузского feu или fiet (более известная форма fief утвердилась с XIII в.), напротив, находится в тесной связи с латинскими словоупотреблениями. В латинских текстах feo, fevum или feus появляются в грамотах, происходящих из Санкт-Галлена (конец VIII в.), Лукки (середина IX в.) и Магелона (конец IX в.). С X в. слово распространяется на юге Франции, в Каталонии и Бургундии, особенно активно - накануне и после 1000 г. Лишь в этот период латинские упоминания феода, до того времени весьма эпизодические, глухие и разноречивые, становятся, наконец, несколько более

многочисленными и информативными. Феод означает некое дарение, вознаграждение, плату за службу. Около 1000 г. под феодом все чаще понимаются именно земельные пожалования, хотя и впоследствии слово продолжает употребляться для обозначения денежного или иного содержания, а также более экзотических прав, вроде права первым броситься на врага, чем в «Песне о Роланде» жалует племянника король Марсилий. В качестве земельного пожалования феод нередко подразумевает в это время род собственности, которой наделяются графы, виконты, викарии и другие высокопоставленные представители публичной власти из фонда публичных (фискальных) земель, отчего слово fiscus оказывается обычным синонимом феода, а сами пожалования входят в орбиту административного деления на графства, викарии и затем кастелянства. Хотя такой феод достаточно свободно наследуется и отчуждается, вполне возможно, с ним связано меньше прав и больше обязанностей, нежели с иными формами землевладения лиц сходного общественного положения. Но чтобы судить об этом, внятных данных нет.

Аллод и феод (особенно в раннее Средневековье) не противопоставляются явно как некие альтернативные формы землевладения. По меньшей мере до XII в. в целом преобладал единый взгляд на собственность свободных людей. Она предстает неизменно полной (т.е. не ограниченной сверх обычных социальных условий ее существования), свободно наследуемой и отчуждаемой. Полная собственность в этот период создавала базу общественного порядка, при котором все другие поземельные отношения играли подчиненную роль. Если случалось, что с переданной земли полагалась служба, то по своему объему и характеру она не отличалась от той, которую несли владельцы унаследованной земли. Когда земля переходила в руки свободного человека, с течением времени она начинала восприниматься как его собственная, и обычное право закрепляло это новое восприятие.

В обстановке политической дезинтеграции XI в. представление о феоде оказалось поднято на щит крупными церковными землевладельцами. Новый строй власти и правопорядка сеньориальной эпохи вынуждал церковные учреждения систематически заручаться расположением и поддержкой набиравших силу военизированных аристократий, и передачи отдельных владений в управление мирянам были доступным и эффективным способом консолидации и расширения круга лиц, на чью военную помощь можно было рассчитывать. Трудность заключалась в том, чтобы не допускать при этом бесповоротного отчуждения церковных имуществ - запрещенного каноническими установлениями, но вполне реального в свете господствующих в обществе представлений о собственности. Если сила оружия на стороне милитаризированных аристократий, то оружие клириков - истолкование права, и они в полной мере пускают его в ход. Практика передачи церковного имущества в «прекарий» существовала еще в VIII в. (бенефициальная реформа Карла Мартелла), но тогда за ней стояли неотложные нужды королевской власти, тогда как в XI в. монастыри действуют по собственной инициативе. Мысль о феодальном пожаловании призвана была спасать церковное землевладение, и идея особого феодального права, судя по всему, развилась из этой практики управления церковными имуществами.

Данные, которые свидетельствуют о распространении феодальных пожалований в среде мирян, до XII в. немногочисленны. Зато налицо психологические барьеры, блокирующие или серьезно затрудняющие этот процесс. Линьяжи нервно реагируют на полученный кем-то из родственников феод, усматривая в том пятнающее их подчинение, и могут отвернуться от унизившегося. Та же мораль линьяжа воспрещает расточать родовые земли на пожалования посторонним лицам. Линьяжи охраняют наследственные патримонии. К началу XII в. феод, вероятно, имеет некоторое распространение в среде мелкой аристократии, однако и там встречается скорее в особых обстоятельствах. Приберегая родовые земли, в феод дают спорное, разряжая спорную ситуацию или перекладывая ее на чужие плечи, либо то, что сами держат в качестве феода от третьих лиц. При семейном разделе понятие феода может прилагаться к доле какого-нибудь дальнего родственника, и в таком случае призвано символизировать определенное единство наследственных земель и контроль над ними со стороны главы линьяжа. При той эпизодической и служебной роли, какая отводится феоду в социальных взаимоотношениях, он не создает сколько-нибудь единообразных социальных ситуаций и скорее гармонизирует жизнь общества, нежели существенно меняет ее.

Итак, до второй половины XII в. феод еще не обозначал собственности знати как таковой; некоей особой благородной собственности до тех пор вообще не существовало, а феоды не были многочисленны. Но в этот период начинается ускоренное развитие правовой теории, переход от разноречивого обычного права раннего Средневековья к более унифицированному профессиональному правоведению последующих столетий. Такой переход датируется началом XII в. Профессионализм правоведов стремился рационализировать хитросплетения обычного права, оформить их в более или менее согласованные между собой правила. Помимо прочего, юристы оказались озабоченными выработкой правил и определений, которые объяснили бы практику условных земельных пожалований, называемых феодами.

Эта работа была проделана правоведами, в том числе составителями «Libri feodorum» - компиляцией феодального права Ломбардии конца XII в. В следующем столетии феод предстает уже главным типом владения знатного лица, отличным от других наследственных владений, и все сеньории королевства в той или иной мере являются королевскими феодами. Новое наименование столь же новой для Запада особой благородной собственности - следствие масштабных изменений в политическом существовании средневековых обществ. С начала XII в. принципы восходящего к церковным практикам феодального права освящают реставрацию княжеской и королевской власти. Новое значение термина «феод» возникает не вследствие реального перераспределения земли - торжествуют новые правовые определения. Единственный смысл превращения владений знати в феоды заключается в признании ею нового политического подданства. Ответный жест власти - признание особого статуса благородного землевладения - не столько выдает бессилие последней перед лицом баронов, сколько отражает благоразумно усвоенный способ господствовать над разными людьми, включая людей влиятельных и потому опасных, с которыми стоит считаться. Особые свободы и привилегии даются тем в обмен на клятву верности и некоторый род военной поддержки. Иных средств приведения знати к послушанию у правителей было немного. Но и у принимающих эти правила игры, очевидно, не имелось большого выбора. Вместе с тем нельзя утверждать, что феод изначально мыслился ими более низким родом собственности. Вероятно, само подчинение воспринималось как почетное, поскольку касалось избранного круга лиц. Процесс подобной феодализации создавал в обществе разграничительные линии, какие до той поры едва ли было возможно провести. Сам по себе особый контроль за немногими избранными, недвусмысленно удостоверяя их выдающееся социальное положение, конституирует знать с той мерой определенности, какой не знало предшествующее Средневековье. С XIII в. утверждается представление, согласно которому обладание феодом подразумевает и в череде поколений создает знатность по крови.

Первые известные случаи превращения баронских сеньорий в контролируемые властью феоды происходят из картулярия сеньоров Монпелье. Группа документов, датируемых 1112-1114 гг., следует единой формуле: некий барон передает свои земли сеньору Монпелье, обычно получая взамен деньги; тот возвращает переданное под именем феода (ad feudum) и принимает клятву верности (fief de reprise, feudum oblatum - «возвращенный феод»). Составленный в 1172 г. для графов Шампанских список «феодов Шампани» включает без малого две тысячи таковых, что трудно приписать тысячекратному повторению аналогичной операции. Скорее налицо стремление графов рассматривать в качестве феодов уже все сеньории в пределах своих владений. «Возвращенные феоды» характерны для ранней стадии процесса феодализации. По мере возрастания власти и престижа принцев нередко имеет место молчаливое признание нового положения вещей без формального акта передачи и возвращения.

Подчиняющиеся бароны, очевидно, мало что теряют из своих прав, но после смерти обладателя феода его наследник вводится во владение через инвеституру. Держание феода обязывает приносить оммаж, освящающий конкретные политические договоренности, и эта процедура также повторяется всякий раз, когда феод меняет своего владельца. Свыше санкционируется всякое отчуждение феода. В XIII в. обладатель феода должен был «делать» или «служить» свой феод (facere feodum, feodum deservire). Феод, который не «служат», может быть конфискован.

Говоря о некоем «правильном феоде», правоведы и нотарии апеллируют к букве феодального права, однако не в силах контролировать употребление и понимание слова другими лицами. С тем же успехом под феодом может подразумеваться отнюдь не недвижимость, а денежное или натуральное вознаграждение, либо (если речь идет все же о земле) - не благородное, а вполне крестьянское держание. Во Франции такой «неблагородный» (ротюрный) феод с XIII в. получает беспрецедентное распространение.

Феодальные режимы даже соседних областей могут значительно отличаться друг от друга.

Конкретные условия и ход политической борьбы предопределяют временами противоречивые и переменчивые облики локальных феодальных режимов. Так, графы Прованса долгое время остаются равнодушными к феодальному праву, ибо находят для своей власти другой фундамент - в восходящих к каролингской эпохе, увядших, но не исчезнувших публичных институтах либо в реанимируемом римском праве. Рецепция римского права в регионе одно время даже приводит к замещению существующих феодов иным родом держания - эмфи-тевсисом.

Другие князья, напротив, привержены осознанной и целенаправленной феодальной политике. В ближайшем соседстве это случай графов Дофине, чье княжество возникает фактически заново, не унаследовав той древней традиции политического лидерства, которая позволяет правителям Прованса претендовать на клятвы и юрисдикции. «Дофины» - как называют графов по прозвищу одного из них Гига IV Вьеннского, на гербе которого был изображен дельфин (dauphin), -обходятся с баронами едва ли не одними феодальными методами, что оборачивается необременительностью феодального подчинения. XIII век проходит в тщетных попытках дофинов связать феоды более строгими правилами в том, что касается порядка конфискации, исключения женщин из наследования и прочего. На рубеже XIV в. побеждает обратная тенденция. Бесконечные уступки разнообразных привилегий отдельным группам знати и некоторым крупным баронам говорят о поражении феодальной политики дофинов и освящают независимость знати, расположенной приносить оммаж постольку, поскольку он ни к чему не обязывает, и признающей свои вотчины феодами, поскольку само своеобразие феода как формы землевладения остается туманным. Определения, призванные гарантировать притягательность феода в глазах баронов - «свободный», «благородный», «древний» — в конце концов начинают символизировать его свободу от княжеского контроля и служб. Сохранив былые вольности, знать злоупотребляет фразеологией феодального права ради своего социального самоопределения и беспардонного прессинга в отношении власти дофинов, присваивая себе все выгоды и не принимая никаких обязательств. Идея дофина о введении «чистого феодального права» (merum ius feudorum) остается в области благих пожеланий. Так феодальная политика дофинов приводит к обратному результату, и лишь после присоединения области к домену французских королей (1349 г.) те наводят в Дофине должный феодальный порядок.

Пример наиболее успешного феодального развития (с реальной военной службой держателей, с правильной иерархией держаний) демонстрирует Англия, так и не импортировавшая целостной системы феодального права. Само слово «феод», занесенное на острова Нормандским завоеванием и первоначально не свободное от французских коннотаций политического подчинения, очень скоро получает значение, весьма отличное от утвердившегося на континенте. Определение feodum (англ. fee) прилагается ко всякой полной, свободной, нормальным порядком наследуемой собственности. Напротив, военное держание или держание за ренту требуют дополнительных определений (feodum militis или militarium, feodum talliatum). Путь утверждения иерархии прав собственности в Англии - иной, чем на континенте. Уже Нормандское завоевание (1066 г.), чрезвычайно укрепило центральную власть. Вильгельму Завоевателю в Солсбери всеми землевладельцами страны была принесена феодальная присяга; они напрямую поклялись самому королю «быть верными против всех людей». Поэтому «феодальная лестница» в Англии была короткой: все феодальные землевладельцы стали вассалами самого короля, верховного собственника всей земли государства. Именно этими событиями было положено начало существованию в этой стране системы так называемых «рыцарских держаний». Эта система имела в основе своей отношения вассалитета. За то, что король отчуждал поместья (маноры) в собственность рыцарей, они становились обязанными ему различными службами. Основной из них, как почти во всей Европе, была военная служба или (позднее, со времен реформ Генриха II) откуп от нее деньгами (скутагий, или «щитовые деньги»).

От эпохи Нормандского завоевания английские короли унаследовали род правления, при котором уже осуществлялся реальный контроль над собственностью подданных. В опоре на существующие административные и правовые инструменты впоследствии происходит кристаллизация особых правил наследования и отчуждения собственности лиц высокого общественного статуса в силу их особых обязанностей перед короной. Ко времени «Великой хартии» (1215 г.) за королевские пожалования английским обществом принимается то землевладение, которое в наибольшей мере затронуто королевской эксплуатацией. Как и в остальной Европе, политический суверенитет трактуется в терминах отношений собственности.

И все же только юристы XVI-XVIII вв., в особенности те из них, кто специализировался на изучении феодального права («февдисты») анализируя компиляции вроде ломбардской «Libri feudorum», придали вассально-лен-ным отношениям стройность и четкость, которой они ранее не имели. Фев-дистам было естественно предполагать, что «благородная» собственность всегда называлась феодом, ибо так происходило в их время.

* * *

Итак, «феодализм» в политическом смысле оформляется не ранее конца XII в. при помощи сил, долгое время считавшихся враждебных феодализму, - королям, церкви и юристам из городских школ. Законченный, согласованный вид феодальной системе придали правоведы XVI-XVIII вв. и историки XIX в. Эта система захватывала лишь небольшой сегмент общественных отношений. Тогда, может быть, правильнее назвать это общество не феодальным, а например, сеньориальным, перенеся акцент с вассалитета на отношения господства над непосредственным производителем? На это есть ряд возражений. Во-первых, всегда и везде оставалось немало населения, не затронутого сеньориальным господством. Во-вторых, несмотря на то что истоки сеньории можно искать в незапамятной древности, сеньория в классическом ее понимании (соединение поземельных отношений с политическим господством) сформировалась примерно тогда же, там же и по тем же причинам, что и система феодальной иерархии. Конечно, связь благородного вассала с его сеньором существенно отличалась от связи виллана с его лордом. И правоведы, с одной стороны, и отраженная в ритуалах практика - с другой, подчеркивали это отличие, несмотря на то что существовало множество переходных форм, вроде «ротюрного феода». Однако феодальные отношения (в узком смысле этого слова) сыграли важную роль как в установлении, так и в поддержании важнейшей для сеньории функции политического господства. В-третьих, термин «феодализм» является настолько привычным, что проще наполнить его новым содержанием, чем сменить имя.

Как отмечал Марк Блок, если «феодальным» называют общество, где феод не был самой значимой чертой, в этом нет ничего, что бы противоречило универсальной практике всех наук: разве физик не называет атомом, т.е. «неделимым», предмет, делением которого он занимается?

Трудно обойтись без этого (или какого-то заменяющего его) термина, если встает задача описать общество как систему. Это занятие небезопасно, и Ницше, возможно, не зря назвал волю к системе недостатком честности. У историка-исследователя, сталкивающегося с каким-нибудь явлением «феодального» общества, возникает искушение непременно вписать его в уже готовую систему, подогнав решение под ответ. Поэтому эвристическая ценность понятия «феодализм» на этом этапе исследования невелика. Но рано или поздно перед историком встает задача понять, какое общество он изучает, понять присущую ему динамику и, что еще важнее, понять, чем оно похоже или, наоборот, не похоже на общества, существовавшие в других регионах. И вот тогда нужны будут еще какие-то обобщающие понятия и термины. Почему бы не использовать в этом качестве привычный термин «феодализм»?

Мы можем называть европейское средневековое общество «феодальным», но понимать, что всякие поиски строгости в этом определении могут привести либо к «исчезновению» феодализма, либо к крайнему сужению изучаемого объекта во времени и в пространстве.

Так что же на сегодняшний день мы можем считать главными, самыми важными чертами феодального или средневекового общества? Среди исто-риков-медиевистов желающих отвечать на этот вопрос оказалось на удивление мало.

Французский медиевист А. Герро в 2001 г. выпустил книгу с критическим разбором национальной историографии, в которой одновременно (хотя и в форме наброска) дал обобщенную характеристику средневекового общества. Для понимания его сущности Герро использовал понятия dominium и ecclesia. Первым он обозначал такую связь господства и подчинения, которая предполагала единовременно и власть над людьми, и власть над землей. Важно, что эти две стороны господства были неразрывно связаны друг с другом на локальном уровне, а не только на уровне страны. Второе ключевое понятие Средневековья - ecclesia, т.е. Церковь не только как институт, но и как форма человеческого общежития, как «община верных». Церковь была главной несущей конструкцией средневекового общества. И не только потому, что она выступала хранительницей знания, нормативных принципов и значительных материальных ресурсов, но и потому, что для каждого человека она давала практический ответ на вопрос о природе его связи с обществом.

Эта система дала трещину в эпоху Реформации (протестантской и католической), но окончательно она рухнула в XVIII в. Тогда же изменения, произошедшие в некоторых странах Запада, превратили лордов и сеньоров в собственников, извлекающих прибыль путем экономического принуждения. И dominium, и ecclesia воспринимались уже как досадное отклонение от естественного хода вещей, тогда-то и придумывают термин «феодализм» в качестве обозначения того «темного прошлого», от которого надо отказаться навсегда. Появляются новые понятия: «собственность» - как исключительное право распоряжения, владения и пользования землей как объектом собственности; «религия» - как лишь один из возможных способов осознания мира; «государство» - как независимая централизованная организация для регулирования социальных отношений. Новые понятия описывали новое общество, но были чужды обществу старому, которое парадоксальным образом начинали обозначать при помощи именно этих, чуждых ему категорий, как особое, феодальное общество.

Со времени публикации книги Аллена Герро прошло более десяти лет. Автора чаще критиковали, чем хвалили. Но каких-то иных обобщенных характеристик «феодального общества» не появилось. На современном этапе можем сказать, что модель «Dominium-Ecclesia» как выражение сущности западноевропейского средневекового общества по умолчанию пока можно считать общепризнанной. Но вопрос о том, насколько эта модель может быть распространена на другие регионы, остается открытым.

СРЕДНИЕ ВЕКА: СТРУКТУРЫ ПОВСЕДНЕВНОСТИ

Человек - биологический организм. Он сталкивается с естественным порядком вещей и течением естественных циклов в самом себе. К природным фактам изначально относятся тело, рождение и смерть, возраст и болезни, пол и продолжение рода. Жизнь человека зависит от получения и трансформации природных ресурсов. Обретение части из них требует специальных усилий и является основой трудовой и хозяйственной деятельности. Человек вступает во взаимодействие с природой как социальное существо, т.е. делает это совместно с другими людьми и на основе общего опыта, превышающего его личный. Опыт складывается в систему и передается из поколения в поколение. Историки называют такие поведенческие системы «культурами».

ТРАДИЦИИ ПОТРЕБЛЕНИЯ И ПИТАНИЯ В СРЕДНЕВЕКОВЫХ ЦИВИЛИЗАЦИЯХ

Культурные системы поведения, взятые в сравнении, имеют общее и особенное. Особенными в них могут быть не только формы хозяйственной деятельности, но и сами человеческие потребности, удовлетворению которых они служат. Потребности человека опосредованы культурой. Так, китайский автор с удивлением замечает: «Если во время похода в Китай монголы съедают всех овец, которых они взяли с собой, то для пропитания они стреляют зайцев, оленей и диких кабанов». Со своей стороны, европейские путешественники поражались малой доле в рационе китайцев продуктов животного происхождения. Зато в раннее Средневековье во всех слоях китайского общества потребление чая получило такое широкое признание, что чай стали относить к продуктам первой необходимости наряду с рисом и солью (кстати, в это время был известен только зеленый чай, и его варили, как суп). Тогда же складывается та китайская кухня, которую мы знаем сегодня благодаря китайским ресторанам. Ее характерным отличием является обязательная термическая обработка всех пищевых продуктов, а потому считаются несъедобными не только блюда японской кухни, изготовленные из сырой рыбы, но и европейская селедка. При этом японское сыроедение, видимо, есть не что иное, как заимствование из Древнего Китая. То же можно сказать и о взбивании чая бамбуковым веничком, принятое в Китае XI-XII вв., но уступившее место заварочному чайнику. Так что японская кухня парадоксальным образом законсервировала в себе и сохранила черты забытых кулинарных традиций соседней страны. Среди последователей двух мировых религий, индуизма и буддизма, поощрялось вегетарианство, но их идеалы и практика не всегда совпадали. Мусульманский мир сделал выбор в пользу исключения из пищевого рациона вина и свинины. По преданию, хитроумные венецианцы, выкравшие в Египте мощи апостола Марка, спрятали их на своем корабле под свиными тушами. Венецианский хронист XIII в. Мартино да Канал рассказывает, что мусульмане будто бы не смогли пере-

33

2. Всемирная история, том 2

бороть своего отвращения к свинине и не проверили отплывающий корабль, как положено.

В христианской Европе также сосуществуют и вступают во взаимодействие разные традиции потребления. В Средиземноморье с древности особое значение в пищевом рационе, а также в идеологии имеет так называемая средиземноморская триада: хлеб, вино и оливковое масло. Эти продукты и связанная с ними трудовая деятельность со времен Древнего Рима были символом городской и земледельческой культуры, противопоставлявшей себя варварскому миру северных лесов. Само христианство, возникшее в регионе Средиземноморья, берет эти продукты для своих обрядов: хлеб и вино в обряде причастия символически превращаются в плоть и кровь христианского божества, а растительное масло используется для миропомазания. Гастрономическая культура Средних веков соединила в себе разные традиции, и хлеб и мясо стали в ней равноправными обозначениями человеческой пищи. Впрочем, и в Новое время известные нам рационы питания на Севере Европы включали большое количество мяса, тогда как в Средиземноморье они могли почти целиком состоять из продуктов растительного происхождения. В Северной Европе пили пиво, в Средиземноморье - вино, причем его дневное потребление подчас измерялось литрами. В особенности так происходило в районах распространения малярии, где вода не годилась для питья. До самого конца Средневековья молока практически не пили. Быков и коров разводили на мясо и в качестве тяглого скота, а в пищу шло главным образом овечье и козье молоко, переработанное в сыр. Сливочное масло и сыр долгое время воспринимались как продукты бедняков, деревенская пища. Тростниковый сахар, который стал известен в Европе благодаря арабам, считался дорогим и знаковым продуктом. Заменял сахар мед. Пища простонародья соленая, пища элиты сладкая. Соль не только делала еду вкуснее, но и сохраняла ее. Другими консервантами служили мед и уксус. Такой трудоемкий злак, как пшеница, шел на стол богачей. Но подлинным символом кухни богатых и знатных служило мясо, а подагра, возникающая от переедания мяса, считалась аристократической болезнью. Если в раннее Средневековье предпочтение отдавалось более жирной пище и жирным сортам мяса, в особенности свинине, то позднее знать и бюргерство полюбили птицу и говядину. Кухня, особенно к концу Средневековья, подчинялась моде. Поводом к открытию и овладению миром мореходами Западной Европы XV и XVI вв. послужили гастрономические потребности. Каравеллы Васко да Гамы, Колумба и Магеллана искали пути в «страну пряностей» - считалось, что пряности способствуют пищеварению. Заморские пряности везли из той страны света, куда воображение людей Средневековья помещало земной рай. При своей дороговизне пряности символизировали высокий статус их потребителя. Торговля ими сошла на нет, когда они стали слишком доступными и их потребление потеряло всякую социальную значимость.

Христианский церковный календарь налагал запрет на употребление продуктов животного происхождения в определенные дни недели и периоды литургического года, постных дней насчитывалось от ста до полутораста в году - но это еще и вопрос возможностей. С XIV в. в католическом мире мало-помалу стало разрешено употреблять в пост яйца и кисломолочные продукты, сыр считался постной едой. Сливочное масло позволялось тому, кому было не по карману оливковое. Традиционной заменой мяса в пост выступала рыба. Древние римляне любили и много ели морскую рыбу; в Средние же века даже на морских побережьях употребляли в пищу прежде всего пресноводную рыбу рек и озер. Это положение начало меняться только в самом конце Средневековья, когда в городах Нидерландов получили решение технические проблемы хранения и транспортировки сельди. Вообще, в Средние века моря не знали и боялись, суда старались не отплывать далеко от берегов. Крестовые походы в святую для христиан землю Палестины с очевидностью показывают, что корабли как таковые имелись только в двух-трех итальянских городах-республиках. В отличие от викингов северных морей и сарацин Средиземноморья христианская Европа поначалу представляла собой сухопутный регион, неспособный противостоять ни тем, ни другим. Морские походы за золотом и пряностями и морское рыболовство лишь в конце эпохи нарушили эту культурную традицию.

Многие средневековые блюда, возможно, покажутся нам малосъедобными. Кухня в то время унаследовала образ питания, идущий из глубин античности, и вполне отвечала вкусам римских гастрономов. Кулинарное искусство воспринималось в качестве умения сочетать и видоизменять продукты. Правилом считалось смешивание сладкого и соленого, кислого и горького, европейская же кухня наших дней в основном отличается тенденцией к разъединению продуктов, стремлению сохранить их естественный вкус, отнесению сладкого к разряду десертов и т.д.

История кухни и гастрономических вкусов любопытным и существенным образом не совпадает с историей обществ и экономик. Человеческие потребности имеют свою логику, они не являются простой и объективной реализацией имеющихся возможностей, ответом на них, а уносят в свой мир фантазии и идеалов. Потребности самостоятельны по отношению не только к физиологии человека, но также к важным фактам общественной и экономической жизни. Средневековый аскет олицетворяет отказ от потребностей, сведение их к строгому физиологическому минимуму. Но даже опустившись на это потребительское дно, мы снова встретим не некие абсолютные человеческие потребности в чистом виде, а свою потребительскую культуру. У аскетов нередко бывают весьма прихотливые системы потребления. Таков, к примеру, затворник Госпиций, живший в районе Ниццы в VI в. и известный нам со слов Григория Турского. Подобно монахам египетских пустынь, явивших образец монашеской жизни, он питался в пост только корешками трав, которые ему специально привозили купцы из самого Египта.

КЛИМАТ И ЕГО ВЛИЯНИЕ

НА РАЗВИТИЕ ОБЩЕСТВА

Среда и климат предстают относительно устойчивой величиной. Попытки некоторых исследователей объяснить некими изменениями климата такие исторические события, как гибель Римской империи и нашествие варваров, рост европейской экономики около и после 1000 г. и ее «кризис XIV века», движения кочевников и образование империи Чингисхана в Азии и тому подробное, лишены достаточных подтверждений и по сути остаются лишь ги

потезами. Во всех этих случаях сами исторические события подталкивают авторов к поиску для них «причины» в виде предполагаемого изменения климата. Однако для таких утверждений нужны твердые данные по естественной истории, которые не так просто добыть. К примеру, со времени позднего Средневековья для ряда регионов Западной Европы мы имеем ежегодные сведения о дате начала сбора винограда. Казалось бы, это объективная информация по истории климата. Но все не так просто. Сюда примешивается история винодельческой технологии. В некоторых случаях достоверно известно, что смешение даты начала сбора винограда было связано с переходом к изготовлению новых сортов вин. Надежные данные о динамике годовых температур дает исследование ледников - гляциология. Пыльца в торфяных отложениях древних болот свидетельствует об ареалах распространения растений. Все данные по естественной истории носят локальный характер и не могут быть экстраполированы на другие регионы. Мы знаем о потеплении в Европе в V-III тысячелетиях до н.э., когда зона произрастания каменного дуба достигла Нормандии, а орешник распространился на территории современной Швеции. В исторический период таких существенных колебаний климата не зафиксировано. История альпийских ледников позволяет сделать вывод о некотором похолодании в Европе примерно между 1550 и 1850 гг., которое называют «малым ледниковым периодом». Возможно, среднегодовая температура понизилась на 1 °С. Даже это относительно заметное похолодание не имело явных последствий для европейской экономики в целом.

С естественными изменениями в природе можно увязать только отдельные исторические события, но их внимательное исследование убеждает в том, что природные факторы всегда действуют наряду с социальными. Природа всегда оказывается лишь одной из множества причин. Так, перемещение сельди из Зундского пролива к берегам Норвегии превратило рыболовство в одну из основных отраслей экономики Голландии. Рыболовство помогло крошечной и бедной ресурсами стране участвовать и побеждать в капиталистической гонке европейских держав в Новое время. Миграцию сельди исследователи объясняют небольшим изменением температуры и солености Балтийского моря. Это подтверждено исследованием ледников Скандинавии. Но никакие естественные причины, конечно, не могут объяснить, почему именно голландцы сумели захватить этот промысел в свои руки. История неудачной колонизации Гренландии в Средние века обычно считается хрестоматийным примером влияния климата. Название этого острова, открытого викингами, означает «Зеленая страна». Мы знаем, что в наши дни Гренландия покрыта ледниками и что поселения выходцев из Скандинавии были эвакуированы оттуда в XIV-XV вв. Последние захоронения скандинавских колонистов в Гренландии археологи находят в вечной мерзлоте. Но эти захоронения пронизаны корнями кустарников, иными словами, в то время, когда они производились, остров еще оставался «Зеленой страной». Скандинавские колонии исчезли в силу причин, не сводящихся к оледенению острова, которое в его теперешнем виде, очевидно, связано с упомянутым похолоданием уже в Новое время. Итак, не гипотетические изменения климата, а капризы погоды и стихийные бедствия представляли настоящее испытание для средневековых обществ. Примером такой природной катастрофы может служить разлив р. Арно, в 1333 г. опустошивший Тоскану и разрушивший Флоренцию.

СПЕЦИФИКА СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА

Сельское хозяйство и крестьянский труд составляли в Средние века основу общественного производства и благосостояния. Не стоит преуменьшать зажиточности крестьянина. Природа дает много - крестьянин знает, что урожай может быть больше или меньше или что его не будет вовсе, и он готов к этому. Но череда следующих друг за другом неурожайных лет ставила хозяйственную жизнь в безвыходное положение и обрекала на голодовки целые регионы. Тогда цены на продовольствие взлетали до небес, приходили голодная смерть и людоедство. Бургундский хронист XI в. Рауль Глабер описывает, как в один из таких страшных годов ребенка сманивают со двора, показав ему яблоко, а затем съедают. Такую беду можно было только переждать. Неразвитость рынка продовольствия и транспортных средств предоставляли голодающих самим себе. Самой уязвимой частью населения оказывались жители городов, зависящие от привозного хлеба и цен на них. Городские власти стремились зафиксировать цены на выпекаемый в городах хлеб. Но тогда городские хлебопеки за ту же цену продавали не увесистые буханки, а крохотные булочки. При скученности населения города становились первыми жертвами опустошительных эпидемий. Без массовой миграции из деревни средневековые города не могли бы существовать.

Послевоенная историография считала своей важной задачей открытие динамики развития средневековой экономики. Прежде всего это касалось главной производственной сферы Средних веков - сельского хозяйства. Такие исследователи, как Ж. Дюби, Слихер ван Бат и другие, в 60-е годы XX в. сформулировали концепцию роста сельскохозяйственного производства. Ее приверженцы стремились аргументировать тезис о постепенном росте урожайности на основе усовершенствования земледельческой техники. Одно время эта теория в нашей стране и за рубежом получила широкое признание, но затем подверглась разрушительной критике, которая справедливо указывала на два момента. Прежде всего, наши данные об урожайности в Средние века носят отрывочный и противоречивый характер. Значительный рост таких данных по отдельным регионам в Новое время обнаруживает, что она отнюдь не имеет тенденции к росту, а напротив, из-за засоления почв во многих местах систематически падает. Второй, более существенный упрек касается самого понимания традиционного аграрного быта. Идея роста производительности труда на основе технического прогресса применительно к средневековому земледелию является анахронизмом. От экономики древности и Средних веков нас отделяет промышленная революция XIX в., когда развитие техники, влекущее повышение производительности труда, становится мотором экономического роста. Хотя в истории земледелия доинду-стриальной эпохи исследователи открывают значительную динамику, орудия труда земледельцев остаются примитивными и неизменными. «Контраст между примитивностью и неподвижностью орудий пахоты, с одной стороны, - пишет исследователь средневекового Ирана И.П. Петрушевский, - и развитыми приемами агротехники иранского земледельца и сравнительно сложными типами ирригационных сооружений, особенно подземных, с другой стороны, на первый взгляд кажется поразительным... Трактаты о земледелии подробно излагают правила ирригации и приемы агротехники в различных почвенных условиях, но специально не останавливаются на орудиях пахоты, упоминая о них лишь вскользь». Все то же самое может повторить историк средневекового Запада. Набор сельскохозяйственных орудий с древности оставался практически неизменным, и итальянский автор Пьетро Кре-шенци в своем обстоятельном изложении принципов агрикультуры не видит смысла их описывать.

Пожалуй, одну лишь борону можно назвать специфически средневековым земледельческим инструментом. В древности ее пускали в ход только для уничтожения травяного покрова. Начиная с X в. к боронованию прибегают ради выравнивания земли после посева и прикрытия семян во избежание их расхищения птицами. Другим существенным новшеством стало использование для жатвы хлебов взамен серпа косы-литовки (увеличивающей потери, но зато сулящей выигрыш в производительности труда), но оно относится в основном уже к Новому времени.

Одно время историки усматривали прогресс земледелия в переходе от сохи к плугу, сегодня же эта мысль кажется спорной. Выбор того или иного инструмента был обусловлен прежде всего естественными условиями. Для обработки легких, сухих, каменистых почв Средиземноморья, которые могут быть легко разрушены глубокой вспашкой, лучше подходила соха, более простое и древнее орудие, «корябающее» землю и симметрично отбрасывающее ее по обе стороны борозды. Такая пахота лучше всего предохраняет некоторые виды почв от выветривания. Переворачивающий почвенный слой благодаря специальному приспособлению - отвалу, плуг годился для тяжелых и переувлажненных почв, которые характерны для северной части Европы. В одном хозяйстве подчас имелись разные пахотные орудия для разных почв и разной вспашки. Распространение плуга связано с введением в хозяйственный оборот тех земель, которые сохой было не взять. Плуг заменял собой соху лишь в исключительных случаях. А на юге Китая прогресс земледелия достигался в XV в. вообще за счет перехода от плуга к мотыге, что многократно увеличивало трудозатраты, зато обеспечивало лучший уход земле и давало возможность прокормиться все возрастающему населению.

Мы должны признать действительно ключевым вопрос производственного освоения того или иного орудия, его внедрения в уникальную природную и агротехническую ситуацию. Обращение с инструментом, тем же плугом, - целая наука, где первостепенное значение имеет угол вспашки, ее глубина и тому подобные обстоятельства. Главные усовершенствования агротехники рождаются в повседневной практике многих поколений людей по мере накопления ими знаний о земле, медленной адаптации разных систем пахоты к разным почвам, опытов со способами ротации культур. Неизменность сельскохозяйственного инвентаря, очевидно, свидетельствует не о застое творческой мысли, а об особом отношении человека и орудия. Сам по себе рабочий инструмент до эпохи машин являлся своего рода искусственным продолжением способностей человеческого тела, служил энергии и мастерству земледельца или ремесленника. «На протяжении большей части истории человечества, - говорит М. Салинз, - труд был важнее, чем орудия, и решающее значение имели интеллектуальные усилия производителей, а не их несложное оснащение. Вся история труда вплоть до недавнего времени была историей квалифицированного труда». До времени промышленной революции мастерство работника, его квалифицированный труд, а не усовершенствование его орудий служило главным источником роста общественного производства. С приходом машин отношение между человеком и орудием претерпело в современном мире существенное изменение. Действия машины предрешены ее механизмом. Работник обслуживает машину, но само действие производит именно она. Промышленная революция стала поворотным пунктом в истории труда и наложила отпечаток на представления о человеческой деятельности.

Агрикультура, знание, рождающееся из опыта и труда, - необозримый пласт культуры крестьянских обществ и их ценнейший багаж. Христианские пастыри сетуют на то, что крестьянам бывает не под силу заучить две-три простенькие молитвы, но в агрономических трактатах, написанных учеными людьми, эта крестьянская наука заполняет многие сотни страниц. Причем, авторы подобных сочинений отнюдь не ощущают своего превосходства над крестьянами, а напротив, чутки к их опыту. Крестьянская агрикультура не имела ученого двойника - агрономы впервые взялись отстаивать различие между ученой и народной культурой земледелия только в XVIII в., и только агротехническая революция века XIX сделала это разделение реальным. Английский агрономический трактат Уолтера Хэнли, составленный во второй половине XIII в., иллюстрирует процесс принятия и апробации агротехнических решений. Так, Хэнли подробно останавливается на выгодах и проигрышах от использования на пахоте быков и лошадей, двух- и трехпольного севооборотов и т.д. Такие размышления учат по-крестьянски думать и считать, набираться опыта, который, по большому счету, нельзя вынести из книг, потому что любой клочок поля особенный.

Агрикультура - это прежде всего наука о том, как сохранить ускользающее плодородие, найти замену тем компонентам почвы, которых она лишилась с последним урожаем. «Под агрикультурой понимают улучшение почвы», - писал в XII в. арабский агроном Ибн аль-Аввам. При нехватке удобрений плодородие приближалось к естественному. Как и во времена Ко-лумеллы, на протяжении тысячелетия средняя урожайность зерновых, очевидно, составляла сам-4, причем наблюдались ее значительные колебания даже в пределах одного поля. Пахота, зачастую многократная, с разной технологией каждой пропашки, позволявшая возвращать в почву потерянный азот, являлась первым и главным способом ее рефертилизации. Ту же цель преследовали системы ротации, чередования посевов культурных растений, а также периодический отдых земли - оставление ее под паром.

Приверженцы современных экологических движений полемически противопоставляют потребительское и разрушительное отношение к природе, свойственное современным обществам, неким оптимальным отношениям между человеком и природой, которые, по их мнению, существовали в прошлом, например в Средние века. Это по меньшей мере опрометчивое обобщение. Но если мы будем иметь в виду и оценивать конкретные практики, например способы ведения сельского хозяйства в Средневековье и в наши дни, то, пожалуй, увидим некоторые весьма примечательные отличия. Традиционная агрикультура ориентирована на поддержание естественного плодородия почв. Лучшие или даже все удобрения до конца периода вносятся на заведомо плохие земли на том основании, что «хорошие почвы меньше в них нуждаются» (Ибн Вафид, XI в.). С точки зрения современной агрономии, это крайне неразумно и означает расходование драгоценного ресурса впустую. Земледелец в Средние века от Испании до Китая учится использовать конкретную природную ситуацию, действуя в соответствии с концепцией агрикультуры, построенной на идее сохранения того, что есть. Землепользование подчинено правилу оптимальной средней производительности - щадящей пропорции между мерой разрушения почвенного слоя и выходом продукции. Такая хозяйственная философия отражает строй крестьянской экономики, стремящейся к самовоспроизведению на том же уровне, но кроме того, очевидно, отражает характер восприятия природы и своей трудовой деятельности применительно к ней.

Средневековые календари, изображающие двенадцать месяцев года в картинах сельского быта, рассказывают о том, каким могло видеться сельское хозяйство. В иконографии календарей мы встречаем, в общем, ограниченный набор сцен - это подрезка лозы, сбор и давка винограда, сев и жатва, обмолот хлебов, откорм желудями и забой свиней. Зато почти нет картин тягостных «подготовительных» операций, как то пахота, удобрение почв, расчистка нови. Агрикультура предстает своего рода собирательством, словно бы плоды земли родятся сами собой. Крестьяне просто берут от природы хлеб, сено, виноград, мясо и овечью шерсть. Идея рождающей природы, кажется, заслоняет идею труда и производства как сознательного и целенаправленного преобразования среды. Это справедливо даже для Китая с его сложной ирригационной системой и высокотехнологичной культурой рисосеяния, когда, согласно поговорке, «рис половину времени растет в руке земледельца».

Чэнъ Пу из «Книги Земледельца» XII в.

«Всякий, кто имеет свое занятие, должен трудиться в меру своих способностей. Он не должен впустую расходовать свои средства или требовать слишком многого. Ибо тогда в конце концов не получит ничего. В летописи “Цзочжуань” сказано: “Выгода получается из малого: беспорядок происходит от большого”. Так можно ли, занимаясь земледелием, не рассчитывать со всей тщательностью свои труды и расходы? Тот, кто тщательно рассчитывает свои силы и не полагается только на удачу, может достичь успеха. Пословица гласит: “Лучше собрать урожай с маленького поля, чем вспахать большую пустошь”. Вот правильные слова! В древности Пу Ци мог изготовить отличный лук и сразить одной стрелой сразу двух птиц. А причина его мастерства заключалась в том, что он с избытком обладал силой для того, чтобы как следует натянуть лук. Если бы лук был для него слишком тяжел, он не смог бы хорошо прицелится. Так и мастерство заключается не в том, чтобы завладеть как можно большим полем, а в том, чтобы правильно сочетать свои средства и силы.

Мудрые правители древности умели собирать дары земли во все времена года. Они повелели, чтобы пять му земли отводились под приусадебный участок, а половину из них занимал полевой домик. На время пахоты и сева переселись в полевой домик, чтобы было удобнее надзирать за работами и доставлять нужные орудия работникам. Тогда же займись посадкой овощей. Вдоль

стен можно насадить тутовые деревья для выращивания шелкопряда. Так можно завести усадьбу в соответствии с правилами древних мудрецов.

Когда наступит девятый месяц, огород можно превратить в ток, где будут получать зерно нового урожая. В десятую луну, когда полевые работы закончатся, можно отдохнуть после трудов весны и лета. Теперь можно всей семьей переехать обратно в дом, ибо, если слишком долго оставаться на полях, дом может прийти в запустение».

Такое крестьянское взаимодействие с природой зримо отличается еще в одном существенном отношении. Это дело личное и семейное. Единицей хозяйственной деятельности выступает домохозяйство, хотя деревенская община может играть роль в хозяйственной жизни. Так, на равнинах северной части Европы со времени высокого Средневековья получили распространение так называемые открытые поля. Крестьянские участки располагались в них чересполосно и каждый год отводились под одну культуру с общими сроками сева и жатвы. После снятия урожая такая договоренность делала возможным общий выпас крестьянского скота по стерне. Совмещение на одних и тех же площадях зернового хозяйства и скотоводства вызывалось отсутствием в пределах территории общины необходимых угодий, истребленных в процессе активной внутренней колонизации. Пар заменял собой пастбище, а животные экскременты способствовали восстановлению плодородия почв. Сельские хозяева могли вступать в подобные формы хозяйственной кооперации, но во всем остальном полагались на себя. Помимо объективных трудовых навыков залогом эффективности агрикультуры выступала субъективная личная заинтересованность человека, работающего на себя, как условие его активного и осмысленного взаимодействия с природой. Неусыпный контроль над работниками - извечная и почти неразрешимая драма крупного поместья, которое в агротехническом и организационном плане с неизбежностью проигрывает крестьянской агрикультуре. «Асоциальность» сельского производителя, очевидно, сказывается в том, что западноевропейское средневековое общество отстраняется от крестьянского труда как низкого занятия, роняющего человеческое достоинство. Согласно распространенному мнению, земледельцы деградируют физически, интеллектуально и нравственно. Идеологические построения третируют агрикультуру в качестве знания и занятия одних низших классов. В памятнике середины XIII века «Поэме о версонских вилланах» само описание поместного быта нормандских крестьян превращается в инструмент их морального уничтожения, показа их негодности.

«Я не из тех, кто работает руками», - твердит в XIII в. поэт Рютбёф. Двусмысленное или враждебное отношение власть имущих или тех, кто хочет ими казаться, к труду и труженикам - это не просто или не только сословные предрассудки, а другая логика отношения к миру. Это не горизонт крестьянина с его идеологией слияния с природой, хождения по ее стопам, внимательным видением себя и своих физиологических потребностей как природного существа, живого и смертного биологического организма, зависящего от получения ресурсов. После исследований М.М. Бахтина мы хорошо чувствуем, в какой большой мере народная культура западного Средневековья сосредоточена на проблемах физиологии, удовлетворения естественных потребностей и прежде всего проблеме питания. Отношение к природе отличается на уровне общества. Перед обществом и его лидерами стоят свои задачи: обретение внутренней спаянности, самоутверждение в ряду других обществ. Расхождение официальной и народной культуры отлично видно на примере обрядов и праздников.

Можно обратить внимание на некоторые показательные моменты праздничной культуры Венеции. Карнавал в позднесредневековом городе стал главным народным праздником. Но к карнавалу в Венеции «отцами города» был додуман свой, «политический» сюжет. В основу сценария главного действия венецианского карнавала лег конфликт венецианцев с аквилейским патриархом. Праздник объясняло предание о том, как в XII в., вступившись за патриарха Градо, венецианцы победили патриарха Аквилеи. Побежденный будто бы обязался платить Венеции ежегодно символическую дань - быка, дюжину свиней и триста булок хлеба. В Жирный четверг на Страстной неделе венецианцы устраивали себе карнавальное представление. В присутствии венецианского дожа и иностранных послов судья торжественно приговаривал к смерти быка и двенадцать свиней. Животных забивали на Пьяццетте, площади перед Дворцом дожей. Народ пускался пировать и веселиться, а дож и официальные лица отправлялись во Дворец, где в зале Сената они крушили дубинами деревянные модели замков, которые символизировали крепости аквилейского патриарха. Главный политический ритуал Венеции состоял в том, что венецианский дож женился на Адриатике. «На праздник Вознесения венецианский дож со своими венецианцами обручается с морем золотым кольцом. Это устраивается отчасти для забавы и развлечения, отчасти во исполнение некоего языческого обычая, по которому венецианцы приносят жертву Нептуну, отчасти чтобы показать, что они хозяева моря», -так в XIII в. записал новость хронист из Пармы Салимбене, уловив разные грани действа. Похожий ежегодный ритуал, приуроченный к открытию навигации, можно встретить во многих обществах, жизнь которых связана с морем. Он служит заклинанию моря от бурь и чтит его как могилу моряков. В Венеции к этому обряду оказалось привито нечто другое, а именно политическая идеология Венецианского государства. «Политизация» народных праздников означает перенесение события из сферы отношений с природой в сферу утверждения политических идентичностей.

ФЕНОМЕН ДОМА И СЕМЬИ В СРЕДНИЕ ВЕКА

Дом можно назвать общим феноменом в истории человечества. Остается только удивляться сходству описаний дома на протяжении тысячи лет Средних веков. «Под словом “дом” можно разуметь разное: дом как строение и дом как обитающих в нем. Когда говорится о доме как здании, говорят: “большой дом сделан”, “прекрасный дом”. Когда говорят об обитающих в доме, говорят: “добрый дом, благословит его Господь”, или - “дурной дом, пусть помилует его Бог”» (Августин, начало V в.). «Дом есть жилище одной семьи... С другой стороны, дом - это род, фамилия, супружество мужа и жены» (Исидор Севильский, начало VII в.). «О доме просто не скажешь. Ведь дом есть крыша над головой из камней и дерева для защиты человека от зноя и ливней... Еще дом - это общность, построенная на личных отношениях» (Конрад Мегенбергский, середина XIV в.). В конце VI в. Григорий Турский рассказывает о некоем Андархии: путем махинации и подлога тот завладел имуществом Урса и явился в его дом, словно хозяин. Слуги подчинились ему против воли, а когда он заснул, заперли двери, обложили дом соломой и подожгли. (Современный читатель с изумлением узнает в этом сообщении историю, составившую сюжет повести А.С. Пушкина «Дубровский».)

Дом обладает постоянством и универсальностью, которые отличают его от других общественных институтов. Дом - особый мир на границе природы и общества. Дом есть «супружество мужа и жены», место соединения мужчины и женщины, их физической близости, рождения и воспитания детей и заботы о стариках. Он заключает в своих стенах такие важные моменты человеческой физиологии, как питание и сон. Когда возникает потребность выделить семью в качестве социальной и хозяйственной единицы из круга родственников, эти физиологические моменты понимаются определяющими. Так, в русской земельной статистике было воспринято крестьянское понимание дома как круга лиц, питающихся из одного горшка или за одним столом. Очаг, дающий тепло и пищу, «крыша над головой из камней и дерева для защиты человека от зноя и ливней» тоже не случайно выступают устойчивыми символическими обозначениями дома.

Домашняя трапеза представлялась матрицей социального устройства, и совместное вкушение пищи нередко выступало средством установления тесных человеческих отношений и выражением признания определенного порядка и принятия на себя определенных обязательств. Примером может служить понятие «гильдия». Это слово, обозначавшее торговые и ремесленные корпорации в Средние века, можно перевести как «пир, обед». Иными словами, члены корпорации определяются в качестве участников совместных застолий. Все остальное, включая общую хозяйственную деятельность и признание общего права, понято как следствие застолий. Английское слово lord («господин») происходит от древнеанглийского hlaford: hlaf значит «хлеб» (ср. англ. loaf - «буханка», «каравай»), и все слово восстанавливается как hlaf-weard, «страж хлебов». Слово lady («дама, хозяйка») по-древнеанг-лийски - hlaef-dlge, что значит «месящая хлеб». Таким образом, власть имущие в мире англосаксов выступают «кормильцами» для своих крестьян. Очевидно, здесь мы встречаем практики и представления, связанные с явлением дома, и стремление с их помощью «повторить» отношения, существующие в доме.

Дом как социальная общность складывается из отношений супругов, родителей и детей, хозяев и слуг, старших и младших. Старшие или старший несут ответственность за благополучие дома и обладают правами распоряжаться семейным имуществом, принуждать и наказывать младших членов семьи, чья дееспособность ограничена. Дом состоит из людей разной трудоспособности и предстает в виде потребительского союза, где люди получают ресурсы в зависимости не от своего трудового вклада, а от своего положения в доме. Дети, старики и нетрудоспособные участвуют в потреблении, которое приобретает форму совместных трапез. Эти отношения ярко иллюстрирует одно агиографическое предание, повествующее о религиозном подвижнике XIII в. Франциске Ассизском. Франциск жил отшельником в итальянском местечке Сартеано. Чтобы перебороть в себе искушение вернуться к мирской жизни, он слепил семь снеговиков и сказал себе: «Гляди! Та, что побольше, - твоя жена. Эти четверо - два твоих сына и две дочки. Остальные двое - слуга и служанка, коих положено иметь. Поскорее дай им всем одежду, ибо они умирают от холода. Если же заботиться о них тебе в тягость, служи усердно одному Господу!» После этих слов святой подвижник со спокойной душой радостно возвратился в свою келью.

Дом мыслится собственным пространством семейной группы. Отсюда значение порога как символической границы дома, переступить которую может только гость с позволения хозяев. Публичные прерогативы, коллективные сервитуты, сеньориальная власть на пороге дома формально теряют силу. В Китае чиновникам запрещалось входить в частные дома без специальных полномочий. По сообщению норвежских Законов Фростатинга, напавшие на человека в его усадьбе могли быть убиты собравшимися соседями, причем этот обычай распространялся на конунга и его людей. Если в подобном злодеянии был повинен сам конунг, против него созывались жители всех восьми фюльков (округов). Если на чужой дом посягнул ярл - четырех фюльков. Против лендрмана собирались два фюлька. Принцип неприкосновенности жилища фиксируется законодательством всех стран Средневековья. Преступления, совершенные в чужом доме, всегда караются с особой строгостью.

В Европе и далеко за ее пределами дом устойчиво отождествляется с крепостью и нередко строится в виде нее. Замки и башни в Средние века стали узнаваемой чертой городского и сельского пейзажа. По словам одного английского паломника XII в., башни в Риме стояли так густо, как хлеб на полях. Еще около 1400 г. хронисты сообщают о «лесе башен» в районе старинных римских улиц Субура и Аргилет. Современные исследователи средневековых фортификационных сооружений охотно подчеркивают, как много в них показного или, лучше сказать, символического. По словам одного из них, Б. Фалипа, замки французской Оверни «скорее иллюстрируют замковое пространство, нежели действительно защищают его». Они лишены не только сколько-нибудь эффективной зоны обстрела, но и самих бойниц и галерей. По существу, это только грандиозные и дорогостоящие декорации. Сохранившаяся в Болонье башня Азинелли достигает в высоту почти ста метров, что нельзя объяснить никакой военной необходимостью. Эта постройка мало на что годится даже в роли наблюдательного пункта, поскольку с такой высоты город плохо виден из-за дымки, а его окрестности все равно заслоняют горы. Такие сооружения играют прежде всего важную символическую роль.

Жители Гента любили повторять, что имеют в жизни две опоры: «свои башни и своих родственников». Это красивое и запоминающееся выражение, но высказанная мысль вызывает удивление. Мы знаем Гент как крупнейший город и столицу средневековой Фландрии, один из важнейших центров текстильной промышленности и торговли своего времени. Общественное и имущественное положение его жителей, вероятно, связано с активной хозяйственной деятельностью и участием в общественной жизни. Надо заметить в приведенных словах противопоставление дома и общества как двух раздельных и антагонистических миров. Действительно, между домом и обществом существует трудно устранимое противоречие.

Это особенно хорошо видно на примере деревни Монтайю в графстве Фуа на юге Франции. В начале XIV в. распространившаяся здесь ересь была объектом обстоятельного инквизиционного расследования, ставшего источником наших сведений. Инквизиторы преследуют еретиков, но для самих жертв религиозных гонений все происходящее подчинено другой логике. В Монтайю дом значит все, и в глазах местных жителей есть то единственное, что действительно имеет значение. Домом именуют жилище и его обитателей, для совокупности которых нет другого названия. Отдельного понятия семьи не существует. Дом предстает источником власти - патриархальной власти домохозяина, подчинение которой обставлено почитанием личности ее носителя, обожаемой и подчас буквально боготворимой. Суть этой власти не меняется, если в отдельных случаях во главе дома становится женщина. Женщины подчинены мужчинам, но не в силу отвлеченного взгляда на соотносительную ценность мужской и женской природы. Отношения между полами, включая половое разделение труда и отношения власти и подчинения, вытекают из явления дома, являются вторичными и производными. Дом также является основой деревенской антопонимики. Переезжая к мужу, женщина берет его «фамилию». Но если молодая семья поселяется в доме жены, то их общим именем становится «фамилия» жены. Дом, мистическое и юридическое лицо, играет особую роль в деле обладания имуществом. Земля и угодья принадлежат дому. Дом навязывает своим обитателям этику стяжательства. Бездомные пастухи, уроженцы той же деревни, напротив, привержены идеалу бедности. Свои дома крестьяне считают отнюдь не одинаковыми. Дом всякий раз выступает неповторимой реальностью. У каждого дома в деревне есть своя «звезда и счастье». «Счастье» сохраняется в виде фрагментов ногтей и волос умершего домохозяина, посредством которых магическая жизненная сила переходит на других представителей дома. При этом сама по себе родовая память на удивление коротка. Дом занимает все мысли и чувства живых, заслоняя собой родовую принадлежность. Сохранение дома -высшая ценность и главный мотив действий обитателей деревни, живущих с ощущением постоянной угрозы разрушения своего дома. Дому приписывается мистическая сила предопределять взгляды и верования домашних. Дом - единица религиозной жизни в деревне. Ересь, которой привержена часть жителей, распространяется в Монтайю домами. Действия инквизиции ее жертвы воспринимают не столько как покушение на их собственную жизнь и свободу, сколько как агрессию, направленную против их домов. Дом не оставляет места ни для отдельно взятого индивида, ни для полноценной деревенской жизни и деревенской организации. Деревня кажется исследователю «архипелагом домов». Как трактовать эти данные? Естественно, они представляют частный и, видимо, особый случай. Монтайю - лучше всего известная средневековая деревня. Чтобы судить о других, нам зачастую не хватает источников. Мы узнаем жизнь деревни Монтайю в гибельный момент ее истории. Однако, сделав эти оговорки, надо согласиться с тем, что материалы Монтайю собирают в одну яркую и цельную картину черты дома, хорошо знакомые исследователям по другим средневековым текстам.

По выражению Норберта Элиаса, всякое общество предстает «обществом индивидов». Отношение дома и общества двусмысленны, потому что дом всегда реализует в себе свой собственный, независимый или автономный принцип. Из этого противостояния частной и общественной жизни есть два выхода, оба из которых не решают проблему разности этих сфер, а только минимизируют конфликт между ними. С одной стороны, общество стремится объявить дом своей «ячейкой», с другой - забыть о его существовании и иметь дело с отдельными индивидами. Первый путь в основном избирали общества Древности и Средних веков. Права и обязанности полноценных членов общества в них признаются за главами семейств, за кругом домохозяев. Но этот путь не свободен от недоразумений и компромиссов. Следование второму пути в большей мере устраивает современное обшество, чьи иллюзии мешают видеть явление дома в прошлом и настоящем.

Мы знаем, что всякое право является общественным отношением. Например, применительно к правам собственности мы имеем то, что другие люди, следуя установленным в обществе правилам, признают нашим. Но эта бесспорная истина систематически заслоняется представлением о некоей прямой и самостоятельной связи между людьми и вещами. Дом в Средние века часто воспринимается и признается в роли самостоятельного источника прав и обязанностей лиц. В «Салической правде» франков рассмотрен случай, когда убийца не может заплатить положенный выкуп-вергельд. Тогда он должен собрать горсть земли из четырех углов своего дома, затем встать на пороге лицом внутрь и из такого положения левой рукой через плечи бросить землю на своего ближайшего родственника. Родственник получает его усадьбу, и вместе с ней к нему переходит обязанность уплаты вергельда. Похожая норвежская процедура отчуждения собственности предписывает «взять прах из четырех углов очага, из-под почетного сиденья и с того места, где пахотная земля встречается с лугом и где лесистый холм соприкасается с выгоном». Собранную таким способом землю кидают в полу одежды того, к кому переходит усадьба. Норвежские саги сообщают об «отнятии одаля», (родовых земель жителей Норвегии) конунгом Харальдом Прекрасноволосым. Подчинив страну свой власти, он якобы присвоил себе земли ее жителей, превратив их в своих арендаторов. Родовые земли у норвежских бондов никто не отнимал буквально. Мнимое «отнятие одаля» демонстрирует то, что установление верховной власти воспринимается как покушение на права домохозяйств. Известно, что королевская власть в Норвегии утверждается благодаря институту «вейцлы». Вейцла буквально значит «пир», который устраивали бонды для своего конунга, т.е. государство сначала устанавливается в форме отношений гостеприимства. Норвежский конунг и его представители приобретают положение лидеров общества походами «в гости». Материалы по истории германцев и Северной Европы показывают, как трудно развивается самостоятельная сфера политической власти, вынужденной мимикрировать под сферу частных и домашних отношений, выдавать одно за другое.

Принося удовлетворение простых человеческих потребностей, дом рождает определенный психологический настрой и круг представлений о мире. В германской мифологии создание мира рисуется процессом основания усадеб, а все обжитое пространство - их совокупностью. В образном смысле вся населенная и возделанная часть мироздания представляет собой одну большую усадьбу. Ее окружает первобытный хаос, в котором пребывает все, «что за оградой», враждебный человеку край чудовищ и великанов. Мир богов-асов тоже усадьба Асгард. Доблестные воины после смерти пируют в расположенной там Вальгалле. Об этом говорится в «Видении Гюльви», одной из песней «Младшей Эдды». В мифе и социальной практике естественной отправной точкой жизни служит дом. В развитое Средневековье близкую картину мироздания рисуют рыцарские романы цикла о короле Артуре. Фешенебельный космос куртуазных ценностей исчерпывается в них рыцарскими замками, непосредственно за стенами которых торжествует хаос дикой и заведомо враждебной рыцарю стихии, способной рождать лишь драконов, великанов, карликов и прочую нечисть. Рыцарский подвиг фактически состоит в том, чтобы проехать от одного замка до другого.

Идея дома, важнейшего ценностного представления, обладающего структурирующей силой в различных областях жизни, сыграла существенную роль в складывании христианского общества. Христианская топика запечатлела библейскую традицию уподобления мира, общины верующих, церкви -дому Бога. Христианский Бог предстает в обличии рачительного хозяина (dominus, «Господа»), добрые христиане - возлюбленных чад, послушных его благому велению (filii, servi, «сыновей» или «рабов божьих»), «Дом божий», подобно всякому иному дому, - сфера принадлежности, власти, долга и добродетелей. Fides и pietas, некогда основополагающие староримские добродетели, определявшие взаимоотношения внутри фамилии и между нею и богами, преобразуются в христианские «веру» и «благочестие».

По словам папы Григория Великого, ссылающегося на рассказ некоего визионера, рай - не что иное как прелестный зеленый луг, на котором располагаются дома праведников. Их возводят старые и малые, кого покойные при жизни поддерживали добрыми делами и милостыней. Другой визионер видел на упомянутом лугу дом одного знакомого сапожника, который строили по субботам. Дело в том, что по субботам тот сапожник обыкновенно раздавал нуждающимся еду и одежду. Путь на райский луг лежит по мосту, который переброшен через черную, смердящую клоаку, удушливые запахи от которой достигают домов, чьи хозяева грешили в мыслях. Пройти по нему настоящие грешники не в силах и низвергаются в зловонную жижу, где их и поджидают черти. Тема дома также присутствует в других средневековых описаниях райских кущ - чаще всего рай мыслится как один большой дом. Такой райский дом, в частности, изображен на тимпане французской церкви Сент-Фуа в Конке.

Те же атрибуты дома - двускатная крыша, дверь, хозяйское место - симметрично приданы художником картине ада. В доме дьявола при этом царят насилие и хаос, тогда как в доме праведных - теплая атмосфера, благообразие и геометрически выверенный порядок правильно организованного пространства. Таким образом, моральное уничтожение самой преисподней совершается через противопоставление хорошего и дурного дома. Согласно проповеди другого знаменитого папы Иннокентия III, «всеобщий дом Божий» есть устроение мира, «частный дом» - святая церковь, «особенный дом» - чрево Девы Марии, «несравненный дом» - человеческая плоть Спасителя, «верхний дом» - небесное блаженство, «нижний» - храм Божий, «внутренний дом» - совесть каждого. О том, что есть «внешний дом божий», согласно Иннокентию III, возможны два мнения: это может быть либо Библия, либо дом как таковой.

Из этих примеров видно, как активно христианская церковь стремилась использовать элементы представлений о доме для построения церковного общества. Но также надо заметить и наличие противоречия. Идеология христианства ставит в одинаковое положение и приравнивает друг к другу всех верующих. Вопреки всем аналогиям, о которых шла речь, реальный дом не становится «ячейкой» церкви. Идея христианского равенства отдельно взятых личностей предвещает современное государство. Разве христианский пост, налагающий ограничения на питание и временно воспрещающий половую жизнь, не является беспрецедентным вторжением в сферу дома? Какое другое социальное учреждение предписывало, когда и что людям пристало есть и когда и с кем жить половой жизнью и заводить детей? С помощью поста и христианского брака церковь стремилась стать новой семьей всех христиан. Успехи на этом пути были, но преимущественно в позднее Средневековье и главным образом в среде знати. По некоторым данным о датах рождений представителей знати, в самом деле, можно сделать вывод о соблюдении обязательного полового воздержания во время поста.

Положение женщины лучше всего демонстрирует особое отношение дома и общества в Средние века. Женщин не избирали в городские советы. Цех кельнских шелкопрях являлся редчайшим исключением, ибо ремесленные и торговые корпорации в основном объединяли только мужчин. Отталкиваясь от подобных примеров, современный феминизм навязывает клише «угнетения женщин» в прошлом и настоящем и идею необходимости их эмансипации. Средние века изображаются в феминистской историографии временем тотального мужского господства, враждебности к женщине, отрицания в ней полноценной и равноправной человеческой личности. Эта картина продолжает современную идеологию общечеловеческого равенства. В наши дни гражданские права и обязанности распространяются на всех взрослых людей, и провозглашается равенство граждан, что достигается ценой отказа видеть и признавать особое социальное явление дома. Хотя на деле дом и семья продолжают играть самостоятельную общественную роль, которая часто вступает в противоречие с декларированным принципом всеобщего равенства, она остается скрытой или неафишируемой. Средневековье не знало подобной идеологии и принимало дом, по выражению Августина, как «начало и элемент» общества и государства: человек входит в общество как член дома, и общество состоит из домов. По известному определению Отто Бруннера, дом выступает «базовой социальной структурой всех крестьянских и крестьянско-аристократических культур». Активное участие и первые роли в общественной жизни были правом и обязанностью мужчин. Основу и лучшую часть средневековых обществ составляли домохозяева, главы семейств.

При этом женщины могли быть реально причастны к решению ответственных политических вопросов, но их роль зачастую была неформальной. Так, английская исследовательница Дж. Нельсон отмечает, что в раннесредневековом Франкском государстве не существовало института «власти королевы», сравнимого с официальным положением короля или епископа. Если тот и другой получают свои социальные роли вместе с должностью, то положение королевы напрямую зависит от ее собственной энергии и стечения обстоятельств. Другое дело, что неопределенность и неустойчивость

положения и одновременная близость к рычагам власти подталкивают многих франкских королев к выбору активной жизненной стратегии. Меньше чем кто бы то ни было королева в силах полагаться на выгоды от рутинного действия социальной системы, она получает от жизни столько, сколько добивается. Это случай королевы Фредегонды. В устных сказаниях франков Фредегонда стала примером хитрости и изворотливости как пути жизненного успеха. Франкская королева - всего лишь жена короля, другого отношения к власти формально она не имеет. Потому Фредегонде жизненно важно навязать образ королевского дома как режима оценки и действия. Забота о королевском доме становится формой ее участия в государственных делах.

Мужчина - глава семьи. Отношения между супругами можно описать в терминах власти и подчинения. Но с тем же основанием они могут быть описаны в терминах разделения труда и взаимодействия. Домашняя жизнь строилась, конечно, не на идее равенства в современном смысле слова. В ее основе лежал принцип взаимодополняемости, определявший ролевые функции мужа и жены, детей и слуг. В силу существующего разделения труда роль женщины в доме предельно велика. Обязанности мужчины лежат вне дома. Его место в поле или в кругу других мужчин. Миниатюристы XV в. решаются на примечательную реинтерпретацию одной из тем иконографии средневековых календарей. До этого времени месяц февраль обычно изображали в виде греющегося у очага мужчины. В действительности речь идет о давно позабытом сюжете древнего языческого празднества, который повторялся по традиции. В XV в. авторы книжных миниатюр почувствовали себя более свободными от изобразительного канона и переделали этот сюжет на понятный им лад. Им кажется логичным нарисовать в доме женщину с домашней работой в руках, детьми или прялкой, а мужчина показан работающим на улице. Домашнее заточение женщины не в последнюю очередь было продиктовано особым значением, какое придается ее плодовитости и ее целомудрию. Женское чрево - инструмент продолжения рода и депозитарий семейной чести, оскорбить которую можно одним взглядом. Скрывая женщин, стены дома призваны оградить семейную идентичность. При этом дом выглядит сферой, где многое решает женщина. В своей домашней жизни мужчина оказывается в фактической зависимости от женщины.

Литература Средневековья знает примеры убежденного антифеминизма. Таким примером может служить поэма автора второй половины XIV в. Эсташа Дешана «Зерцало брака». Поэт имел в виду всех женщин, но свою жену - в особенности. Он сравнивал вступление в брак с самоубийством, сумасшествием, рабством и тому подобными бедами. Еще более злой сатирой на женщин и институт брака являлся сборник новелл «Пятнадцать радостей брака», составленный на рубеже XIV-XV вв. В его живых рассказах доминирует мотив сети, в которую попадает муж. Жена, дети и прислуга заключают против него негласный союз и делают за его спиной что хотят. Смешные и поучительные французские народные рассказы «фаблио» описывают брак как соперничество мужа и жены за власть в доме. В одном из таких сочинений супружеская пара устраивает драку за обладание штанами. В защиту женщин выступает ученица Дешана Кристина Пизанская и называет все обвинения клеветой. Но и она смотрит на узы брака критически. По ее словам, у многих женщин такие мужья, что им живется хуже, чем рабыням у сарацин. Эта полемика является производной от взаимодействия и соперничества мужчины и женщины в доме.

Если можно говорить о средневековом антифеминизме, то он также связан с явлением дома. Крупнейший теолог Фома Аквинский склонялся к идее равенства мужчины и женщины. Средние века были временем трубадуров, труверов, миннезингеров, воспевавших женщину и любовь. Благодаря им образ служения даме сердца стал стержневой идеей рыцарской культуры, пережившей эту эпоху. Любовь, о которой идет речь, - это любовь вне брака и не предполагающая брак в будущем. В отличие от Фомы Аквинского Конфуций и его последователи в Китае решительно отрицали равенство полов. Тем не менее китайская литература полна историй о том, как женщины завладевают домом, низводя мужей до положения своих послушных слуг. Навязчивые мужские страхи на противоположных концах Евразии явно похожи. Женщина самоутверждается как личность в данных ей обстоятельствах, не считая их тем, с чем надо бороться. Обязанность жен индийских воинов-раджпутов всходить на погребальный костер супруга для человека наших дней выглядят предельным случаем угнетения женщин. Но факт состоит в том, что те принимали свои обстоятельства с героизмом спартанок. Индийское предание повествует о том, как муж из любви к жене оставил поле боя, но жена не открыла ему двери. Когда во время I Крестового похода граф Блуа, заскучав о своей дорогой супруге, покинул войско крестоносцев, Адель Шампанская встретила его настолько холодно, что «дезертир» вынужден был вернуться в Святую землю, где вскоре погиб в бою.

Некоторые современные авторы попытались поставить вопрос о своеобразии положения детей в рассматриваемую эпоху. Французский историк Ф. Арьес считал, что к детям относились как к маленьким взрослым, не понимая или не принимая в расчет физических и психических особенностей ребенка. По мнению других исследователей, такое разделение и противопоставление средневекового и современного отношения к детству все же носит искусственный характер. В средневековых обществах дети считались неспособными позаботиться о себе и отвечать за свои поступки, и эти обязанности лежали на взрослых. У детей были свои детские имена, образованные при помощи уменьшительных суффиксов. Так, в Генте маленького Яна называли Аннекин, Лизбет - Беткин. Также сложились свои представления о совершеннолетии - стать взрослым означало не просто достичь определенных лет. По материалам того же Гента мы знаем, что детскими именами продолжали называть некоторых молодых людей, давно вышедших из детского возраста. Признание человека взрослым, видимо, было решением семьи. Скорее всего, молодой человек подвергался какому-то испытанию, доказывавшему его готовность к самостоятельной жизни. Для купеческого сына это могла быть пробная торговая операция. Во Флоренции, как в Древнем Риме, сыновья могли получить права юридического лица только в результате формального «освобождения» из-под власти отца по его воле. Франко Саккетти в одной из своих новелл предупреждает будущих родителей: «в пяти из шести случаев» дети «желают смерти отца, чтобы быть свободными». Латентный конфликт отцов и детей касался юридических прав и семейной собственности. Об отношении к детям в Средние века мы должны повторить то, что сказали об отношении к женщине. Особенности положения детей вытекают из явления дома и домашней экономики - там и надо их искать.

ДОМ И ИСТОРИЯ

Является ли структура дома как социальной общности стабильной или она подвержена изменениям? До второй половины XX в., отвечая на этот вопрос, историки придерживались двух тезисов. Первый состоял в утверждении о переходе где-то в начале Средневековья от «большой семьи», обнимавший широкий круг родственников, к «малой семье», включавшей супругов и их малолетних детей. Вторым распространенным убеждением была мысль о последующей неизменности «малой семьи». Сам переход к ней понимался как окончательное «разложение» остатков первобытного «родового строя», некий закономерный исторический процесс внутреннего развития человеческих общностей.

Сегодня все это выглядит иначе. По имеющимся у нас данным «малая», или супружеская семья существовала с начала периода Средневековья, хотя наряду с ней иногда могли складываться большие семейные кланы, бравшие на себя часть ее функций. Эти кланы, похожие на то, что историки называли раньше «большими семьями», вовсе не являлись реликтами доисторического «родового строя». Они возникали в особых обстоятельствах для решения особых задач, которые ставили перед собой члены этих семейных кланов. Самые значительные примеры такого рода касаются истории знати и горожан. В Каролингской империи около 800 г. «имперская аристократия» существовала в форме супружеских семей и больше полагалась на свою близость к могущественной власти Каролингов, нежели на связи и солидарность в кругу своих родных; современные исследователи с трудом устанавливают их родство. Около 1000 г. во многих регионах Западной Европы политические структуры, унаследованные от эпохи Каролингов, в существенной мере подверглись разрушению. В образовавшийся политический вакуум хлынули новые люди, которым в борьбе за положение и власть оставалось рассчитывать только на себя и своих родственников. К. Шмид охарактеризовал возникновение родов немецкой знати в X-XI вв. как процесс, в ходе которого они смогли выделиться из рыхлых родственных групп, «объективируя» себя посредством понятий «дом», «родня». Ж. Дюби, исследовавший французский аристократический линьяж, также относит его возникновение к рубежу X-XI вв. Замки и линьяжи стали главными инструментами утверждения власти и независимости сеньоров. К числу функций, обобществленных аристократическими кланами, могло относиться совместное и нераздельное владение наследственным имуществом - патримонием. В средневековом Китае временами оказывалась востребована клановая система, объединяющая разветвленную сеть родственников, почитавших единого предка. Духовными центрами таких клановых общин становился храм предков, в котором хранились родословные книги. В провинциях Фудзянь и Гуаньчжоу пришельцы с севера, оказавшиеся во враждебном окружении, образовали субэтнос хаки, проживали большими кланами в неприступных домах-башнях «тулоу», пер-

Круглые дома тулоу. Пров. Фуцзянь, Китай

воначально имевших квадратную форму, но впоследствии сменивших ее на более удобную круглую. Самые древние из сохранившихся до сих пор «тулоу» датируются XII-XIII вв. К этому же времени относятся древнейшие из сохранившихся боевых башен семейных кланов Северного Кавказа.

Примерно в это же время обширные родственные группы складываются в европейских городах. Интенсификация родственных связей в среде городского купечества и патрициата диктовалась стремлением поддержать свой высокий социальный статус в условиях острого политического соперничества в средневековом городе. Семейная солидарность и семейные кланы стали инструментом в этой борьбе. Их члены не обязательно проживали в одном доме, но строили свои жилища рядом, занимая целый городской квартал, и имели общие здания: укрепленные башни, места общих собраний, свои церкви. Новый тип флорентийского палаццо, представлявший собой правильный четырехгранник, облицованный рустом, возник в XV в. и служил архитектурной иллюстрацией семьи. Ранние палаццо Кватроченто включали в себя старые здания членов рода, которые просто соединялись общим фасадом. К такому типу построек относится палаццо Ручеллаи, который сооружался по проекту Альберти. Как пишет И.Е. Данилова, по сути это был целый квартал из восьми домов, накрытый общим архитектурным колпаком. Обособленный и замкнутый архитектурный объем вычленял семью из городского пространства, показывал ее как социальную единицу. Любопытно то, что фасад палаццо Ручеллаи так и остался неоконченным, потому что один из родственников отказался уступить свой дом под строительство семейного дворца.

Другой стороной клановой солидарности в средневековом городе была широкая кооперация родственников в торговой и ссудной деятельности. В городах Верхней Германии в позднее Средневековье таковы, например, знаменитые компании Фуггеров, Вельзеров и многие другие, в основе которых лежали договоры между близкими и дальними родственниками. Важно заметить, что широкие родственные объединения были совсем не характерны для большинства городского населения, исключенного из сферы политической жизни. Короче говоря, расширение или сужение дома - не моменты его «внутреннего развития», которое можно было бы сравнить с развитием некоей органической структуры. «Большая семья» - всегда жест по отношению к внешнему миру. Всегда существует латентное противоречие внутри семейного клана, между ним и входящими в него супружескими семьями.

Сказанные особенности домашней экономики и семейной жизни - те сферы, где самые разные общества оказываются неожиданно похожими. Они с трудом поддаются переделке и успешно противостоят любому внешнему культурному давлению, включая такие мощные силы, как христианство в Европе или конфуцианство в Китае. Конфуцианство могло признавать идеалом «большую семью». Но на деле и в Китае всегда преобладала «малая» супружеская семья.

История городов началась задолго до эпохи Средневековья и не завершилась с ее окончанием. Города Китая, Кореи, Индии, Средней Азии, Ирана, Ближнего Востока, Северной Африки, Балкан и Средиземноморской Европы ведут свое происхождение с глубокой древности. Тем не менее Средние века являются важной вехой в развитии города, так как это время очень активной урбанизации, охватывающей новые территории. Можно отметить, что практически все города Западной Европы возникли к концу Средневековья, и только на Севере и на Востоке этого региона города продолжали возникать после 1500 г. К концу средневекового периода ур-банизационные процессы также охватили не затронутые прежде регионы Северной и Восточной Европы, Великую степь, земли к северу от Китая, Монголию и Японию. Отдельные территории Америки и Африки также знали города в этот период, но на их развитие и на сам процесс урбанизации сильное влияние впоследствии оказала европейская колониальная система.

Городу свойственна изменчивость: его размеры, численность населения, плотность застройки, место, занимаемое в иерархии существующей городской сети, да и сама степень урбанизации той или иной местности - все это величины переменные. К тому же, города очень разнообразны по своей форме, организации своих жителей и своим функциям в современном им обществе; все это весьма затрудняет краткую формулировку определения города.

ЭТАПЫ УРБАНИЗАЦИИ

Для Европы можно выделить несколько этапов урбанизации: сначала сокращение и замирание городской жизни в переходный период между Античностью и Средневековьем, затем мощный рост и развитие городов в X-XIII вв., и снова некоторый откат (общее сокращение числа горожан, исчезновение многих, особенно малых городов) после эпидемии Черной смерти. Особенностью европейской урбанизации являются малые города (до 90% от числа всех городов в Западной и Северной Европе). Одновременно с середины XIV в. нарастают кризисные явления в византийских городах, вызванные целым рядом факторов (монополизацией крупными землевладельцами внутренней торговли, привилегиями монастырей, политической дестабилизацией, деятельностью итальянских купцов).

В Азии сперва разворачиваются схожие тенденции: зафиксирован тот же упадок (а иногда и полное прекращение) городской жизни на рубеже перехода к Средним векам, но не наблюдается аналогичного спада в конце периода. Правда, урбанизация здесь идет медленнее и для нее в большей степени характерны крупные города (каких в современной им Европе насчитывались единицы). В периоды расцвета в таких городах, как Нанкин или Каир, по скромным оценкам, проживало по 450-470 тыс. людей, хотя некоторые историки говорят о миллионном населении. Кайфэн, Пекин, Виджаянагар

и многие другие перешагнули 300-тысячный рубеж, в то время как в Европе большими считались города с населением 9-10 тыс. человек, а очень крупными - с 20-40 тыс. человек. Крупнейшим городом Европы был Париж (около 250 тыс. в 1329 г.), хотя немало историков-урбанистов считают эту цифру завышенной, поскольку другие «мегаполисы» Запада (Милан, Венеция) почти вдвое уступали этой величине, а население Лондона едва достигало 50 тыс. Это не удивительно - здесь не имелось ни крупных государств с развитой централизованной налоговой системой, ни кочевых империй, способных сгонять в город десятки тысяч ремесленников, зато существовала исключительно плотная сеть мелких и средних городов, и поэтому средневековый Запад в целом, начиная с XII-XIII вв. был наиболее урбанизированным регионом мира. Урбанизация, как правило, является поступательным движением, и начиная с эпохи Средних веков даже спад городской жизни на той или иной территории в отдельные промежутки времени не приводил к полной дезурбанизации. Исключением можно считать лишь Эфиопию после аксумского периода.

Невозможно недооценить то наследство, которое Средневековье получило от предшествующей эпохи: ее опыт градостроительства, градообразо-вания, городского управления и образа жизни. Наиболее показателен в этом отношении античный полис, а также во многом схожие с ним древние негреческие города эллинистического Востока, с традициями самоуправления, гражданской общины и городской земельной собственности.

С середины I тысячелетия до н.э. число городских поселений, а также урбанизированных территорий значительно увеличилось, что было связано с такими разными процессами, как финикийская и греческая колонизация, завоевания Александра Македонского (и связанный с ними процесс эллинизации), развитие и расширение Римского государства, образование империй (сначала Циньской, а затем и Ханьской) в Китае, державы Маурь-ев в Индии и др. Все эти политические процессы сопровождались ростом торговых связей, развитием товарно-денежных отношений, движением фискальных потоков, без которых не могли бы возникнуть и существовать города.

Переход от древности к Средневековью (хотя и был несколько разновременен для разных цивилизаций) сопровождался практически повсеместно, с той или иной степенью синхронности, упадком прежде существующего городского строя. Этот процесс протекал по-разному в зависимости от общеисторических процессов: сопровождался ли переход завоеванием, а вместе с ним и физическим разрушением городов и уничтожением городского населения, или носил иной, более постепенный характер. Но даже там, где сохранились древние города, они изменили свой облик.

Начало упадка городской жизни на некоторых территориях Римской империи относят уже к периоду Поздней империи (начиная с III в.). Правда, процесс этот отличался неоднозначностью, и, например, археологические данные позволяют говорить о значительном росте некоторых североафриканских городов в IV в., но в основе этого подъема городской жизни лежало не укрепление экономического положения городского населения или муниципальной организации в целом, а деятельность отдельных городских магистратов.

В раннее Средневековье еще сохранялось немало античных городов: в их числе Константинополь, Фессалоники и Коринф в Греции; Рим, Равенна, Милан, Флоренция, Болонья, Неаполь и Амальфи в Италии; Париж, Лион, Марсель и Арль во Франции; Кёльн, Майнц, Страсбург, Трир, Аугсбург, Вена в немецких землях; Лондон, Йорк, Честер и Глостер в Англии и др. Большинство античных полисов или колоний пережили упадок, их население и размеры как бы «ужались», а сами эти центры в значительной степени аграризировались. На первый план вышли их политические функции - административного центра, резиденции светского вельможи или епископа, укрепления (крепости). Однако эти города были все же (относительно деревень) густо населены, в них действовали рынки, проживали ремесленники и торговцы, работали таверны и постоялые дворы, имелись некоторые муниципальные службы, часто там располагались резиденции местных правителей, уполномоченных монархами. И хотя на античных площадях, некогда многолюдных, среди обломков статуй, храмов, терм и центрального рынка теперь нередко пасли овец, в целом эти города оставались особой структурой и сохраняли свою планировку. Отдельные города, особенно в Италии и Византии, а также по Рейну, служили крупными центрами посреднической торговли. Многие из сохранившихся античных городов не только составили основу для первых собственно средневековых городов, но и оказали мощное воздействие на развитие урбанизма по всей Европе.

Практически повсеместно упадок городов в этот переходный период связывается с натурализацией хозяйства, хотя необходимо отметить, что землевладение всегда играло важнейшую роль в экономической жизни античных городов. Для многих из них (особенно небольших) преобладающей сферой производственной деятельности являлось сельское хозяйство. Между тем, натурализация не всегда приводила к полному замиранию городской жизни, но скорее к сокращению городского населения и площади городских поселений. Можно говорить об изменении функций городов, а также их хозяйственной деятельности. Большую роль играет самообеспечение (в условиях натурализации), что приводит к распахиванию части городской территории.

В результате завоеваний германцев, славян и других «варваров» на пространстве Римской империи, кочевников в Средней Азии и Северном Китае, эфталитов в Индии множество городов подверглись разграблению и разрушению, а связи между ними прервались. Большую роль могли сыграть и такие частные моменты, как, например, принятое конунгом вандалов Гейзерихом решение срыть в Северной Африке все городские стены, кроме карфагенских, что облегчило военные набеги берберских племен. Правда, последствия завоеваний были неравнозначны для разных слоев тамошнего городского населения: больше всего пострадали средние куриалы-землевладельцы и в меньшей степени - ремесленники, купцы и судовладельцы портовых городов.

Таким образом, упадок городов начинается с III в. в Китае, с IV-V вв. на землях Западной Римской империи, с IV-V вв. - в Средней Азии, с VI в. - в Индии, с VII в. - в Византии (кризисные явления проявляются с VI в.). Впрочем, не стоит преувеличивать значение этого упадка. На большей части территории империи (кроме Британии) римские civitates сохранились в раннее Средневековье, претерпев при этом значительную трансформацию. Экономические функции городов значительно снизились, наблюдается уход ари-стократии-землевладельцев (а с ними зачастую и светской администрации) из городов. В этом отношении для Византии «роковым» оказался 366 г., начиная с которого налоги с территории собирали не курии городов, но сельские землевладельцы. Однако при этом возрастает роль городов в качестве крепостей (например, «кастрон» в Византии) и административных и ритуальных центров христианской церкви (епископские кафедры). В Хорезме, хотя и была разрушена древняя структурная система оазисов, торговые пути и отдельные пункты на них вдоль левого берега р. Амударьи продолжали функционировать. Но были территории, которые не испытали такого упадка городской активности. Так, в Иране трансформация во многом была связана с постепенной ликвидацией городского самоуправления в III—IV вв., с подчинением его государству, а не с затуханием городской жизни.

Таким образом, хотя Средневековье унаследовало от Древности некоторые города (преимущественно их топографию и постройки), но в целом городской строй оказался утерян. Исчезла вся городская (муниципальная) организация Античности. Там, где города не были уничтожены физически (Южный Китай, отдельные районы Средиземноморья), они претерпели значительную трансформацию. Поэтому правомерно мнение о разрыве между древними и средневековыми городами.

ВОЗРОЖДЕНИЕ И ФУНКЦИИ ГОРОДОВ В СРЕДНИЕ ВЕКА

Возрождение городской жизни началось с переустройства древних городов, поэтому в этом случае мы можем говорить лишь об ограниченной преемственности. Раньше всего этот процесс захватил Италию (уже с VIII в.). В то же время появилось значительное число новых городов, которые можно условно поделить на разные группы, в зависимости от их происхождения. Прежде всего, выделяются две общие группы - так называемые «основанные» города и «органические». Под последними подразумеваются те, которые образовались стихийно (органично), как правило, вокруг некоторого ядра, хотя определенное (даже молчаливое) согласие местных властей было, как представляется, необходимо.

Можно выделить целый ряд градообразующих ядер (или «центральных мест»): 1) административные центры (резиденции правителей, центры территориальных единиц); 2) крепости, замки, лагеря; 3) культовые центры (монастыри, крупные церкви или храмы, центры паломничества); 4) места пересечения важных дорог, броды, мосты, а также почтовые станции (в Японии); 5) порты, места для высадки; 6) места важных промыслов (соляные, горнорудные). В соответствии с таким изначальным ядром определялись и главные функции городского поселения на начальном этапе его существования. Позднее они могли трансформироваться или дополниться другими.

В раннее Средневековье наибольшую роль в процессе урбанизации играли административные центры. Многие города, или протогорода (исследователи не достигли единого мнения относительно статуса этих поселений), были обязаны своим происхождением именно ставкам/резиденциям правителей. Например, «столицы» династий раннесредневековой Японии (в долине Ямато) представляют собой городские или, возможно, предгородские поселения японского типа, предшествующие появлению в стране городов китайского типа. Для обозначения этой территории в конце VI - начале VII в. уже использовалось слово «вакё», (японский город), где иероглиф «кё» (мияко) обозначал «город» в противоположность дворцу.

Похожая картина (особая роль резиденции правителя) наблюдается и в некоторых регионах Африки. Так, в Эфиопии загвейский период и начало правления Соломоновой династии (VIII-XIII вв.) считается временем, когда там отсутствовали города (хотя они известны в предшествующий, аксумский период). Это время называют «эрой лагерей», так как правитель не располагал собственной постоянной резиденцией-столицей и постоянно перемещался по стране. Появление столицы у эфиопского негуса относится только к концу XVI в.

Развитие городов, расположенных на важных дорогах, а также портов, было тесно связано, с одной стороны, с ростом торговли, особенно дальней, а с другой - с развитием транспорта. Как правило, расстояние между городами на дороге составляло один день пути, чтобы они выполняли функцию перевалочных пунктов. По мере развития транспорта увеличивалась скорость передвижения, а с ней отпадала необходимость в некоторых промежуточных городах, что могло привести к их упадку.

В добавление к этим потенциальным «ядрам» существовал также ряд факторов, которые способствовали процессу урбанизации. Прежде всего нужно отметить тесную связь между процессом образования государства и урбанизацией, нередко эти две линии совпадают по времени (Русь). Кроме того, города становятся центрами контроля над территорией, берут на себя административные функции по местному управлению. Таким образом, нарождающееся государство оказывается заинтересованным в градостроительстве и укреплении позиций городских поселений.

Соотношение между усилением власти монарха и развитием городов было далеко от однозначности. Союз королевской власти и уже существующих городов мог также играть важную роль в процессе образования единого государства, когда он был направлен против сепаратистских устремлений знати. В то же время города тоже заинтересованы в поддержке со стороны государства для отстаивания своей независимости от местных сеньоров, а также в установлении политической стабильности, способствовавшей развитию торговли, унификации и усилению внутригосударственных экономических связей (хотя этот процесс протекал очень медленно). Но за это городам приходилось платить немалую цену: растущее налоговое бремя, ограничение городской автономии, мелочная регламентация многих сторон городской жизни, иногда блокирование перспективных отраслей хозяйства путем введения государственных монополий на одни виды деятельности или запретов на другие (например, «морской запрет» в Китае).

Политическая раздробленность также способствовала как появлению новых городов в роли местных центров власти (Русь, итальянские и германские города, оазисы в Средней Азии), так и завоеванию городами автономии или даже независимости, что, как правило, благотворно сказывалось на их экономическом состоянии. Но раздробленность делала территорию более уязвимой, а слишком бурное развитие городов могло сильно затруднить процессы централизации (как это произошло в Северной Италии, Рейнской Германии и Нидерландах).

Важным фактором урбанизации мог стать и процесс завоевания территории, когда вторгнувшаяся сторона строила и использовала города для удержания контроля над страной (например, английский король в Уэльсе и в Аквитании, испанские города во время Реконкисты и др.).

Колонизация (т.е. освоение новых земель), как внешняя, так и внутренняя, играла важную роль в деле урбанизации. По времени она совпадает с наиболее интенсивным этапом городского развития. Ярким примером тут являются германские города в славянских землях. В то же время одной из важнейших (и неизменных) функций города в Средние века являлась роль рыночного места (рынка) для сельскохозяйственной округи. Поэтому рыночная сеть увеличивалась, пока не достигала необходимого уровня обеспечения потребностей данной местности (чтобы любой крестьянин мог за один день добраться до рынка и вернуться назад). Существовало устойчивое представление о том, что вновь основанный рынок мог нанести ущерб уже существующим; иногда это законодательно регулировалось.

Несомненно, при основании новых городов наиболее важную роль играли правители, но активное участие в процессе урбанизации принимали не только они. В качестве основателей городов могли также выступить светские и духовные сеньоры, другие города.

Базовые функции города представляются следующими: 1) осуществление власти (администрация, резиденция); 2) снабжение или жизнеобеспечение (рынок), 3) обеспечение внешней безопасности - военная функция (особенно важная для восточного города из-за угрозы со стороны кочевой степи); 4) накопление, сохранение и передача знаний (школы, университеты); 5) организация производства; 6) роль культового центра. Это не значит, что все они представлены в каждом городе. Кроме того, возможны диспропорции в значении той или иной роли для города, т.е. одна играет роль главной, а остальные оказываются второстепенными. Однако трудно представить себе город, обладающий какой-то одной функцией. Необходимо также отметить, что многие из перечисленных функций могли быть присущи не только городам.

ПЛАНИРОВКА ГОРОДОВ

Топографически города обладают ярко выраженными особенностями, а именно - плотной застройкой, что более всего отличает их от остальных типов поселений. Тем не менее по своей форме они очень разнятся между собой, даже если находятся по соседству. Важными факторами оказываются особенности рельефа местности, история возникновения города, его функции. Считается, что европейское Средневековье не знало четкой схемы градостроительства, характерной для римского времени, хотя там, где города создавались целенаправленно, применялся регулярный план (например, при Эдуарде I в Англии - г. Нью-Уинчелси (Сассекс); «бастиды» в Аквитании; портовый город Эгморт, построенный при Людовике Святом, и др.). Регулярную планировку мог иметь и маленький городок, например английский Баттл, основанный одноименным монастырем и состоявший из одной улицы. Однако в Европе сознательное градостроительство и теоретические построения по данному вопросу (геометрические планы или концентрические круги) относятся только к эпохе Возрождения, когда вырабатывались проекты «идеального города».

Планировка европейского города

Административно-политический центр многих европейских городов представлял собою крепость — Вышгород (Верхний город), сите или кремль, обычно находившуюся на холме, островке или речной излучине. Там размещались дворы государя либо сеньора города и высших должностных лиц государства, резиденции епископа и некоторых вельмож, кафедральный собор, а также дома наиболее именитых горожан и подсобные службы. Подавляющее число горожан проживало в городском предместье - посаде, Нижнем городе, слободе, подоле, где самое видное место занимали ремесленники, торговцы и различные промысловики, причем лица одинаковых или смежных профессий обычно селились по соседству. На окраинах города размещались мельницы, необходимые для помола зерна, обогащения металлических руц, в сукноделии. Туда же города старались сселить тех ремесленников, которые работали с дурно пахнущими материалами: убойщиков скота и обдирателей кожи, кожемяк, мойщиков и чесальщиков шерсти. Из опасения пожаров горожане старались ставить на окраинах также кузницы и литейные мастерские.

В городе или в пригороде на удобных участках возвышались солидные, укрепленные здания и имения монастырей и господ. В центре городской жизни находилась площадь - главная в больших городах, единственная в мелких. Это было место основного городского торжища и, одновременно, его властный и религиозный центр: площадь окружали наиболее богатые здания и лавки, а также ратуша, где располагались органы городского самоуправления и суда, городской собор и дома самых видных жителей города. От площади разбегались улицы с лавками, мастерскими, церквами, жилыми и доходными домами, кабачками, постоялыми дворами и т.д. В большом городе могло быть несколько площадей со специализированными рынками: сенным, дровяным, хлебным и другими.

В то же время в Китае придерживались норм градостроительства, выработанных еще в древности; в космогонических теориях сам Древний Китай находился в центре Вселенной и занимал территорию в форме квадрата, поэтому и города имели приближенную к нему форму, хотя особенности рельефа часто превращали его в прямоугольник. Необходимо отметить, что китайское градостроительство оказало значительное влияние на появившиеся позднее города Японии и Кореи. Арабы, как предполагают исследователи, перенимали римский опыт в планировке улиц (регламентированная застройка, ширина улиц в 40 локтей). Впрочем, зачастую они просто использовали завоеванный город без изменения его планировки. Основанные арабами новые города различались по своему типу: например, Басра с хаотической застройкой и Куфа с регламентированной по специальному распоряжению халифа. Для остальных же регионов, которые знали феномен урбанизации еще до Средних веков, влияние предшествующего периода сказывалось скорее в использовании уже существующих конструкций и планировок, но не в перенимании их опыта градостроительства.

Топографический анализ показывает, что большая часть средневековых городов обладает сложносоставной планировкой, которая складывалась по мере роста города, сочетая искусственную планировку (линейную с правильными или, скорее, единообразными углами) со спонтанно образовавшимися (часто кривыми) улочками. Кроме того, немало городов отличались полицен-тричностью, поскольку образовывались из расположенных рядом, разных по происхождению и функциям (часто дополняющим друг друга) поселений или даже прежних городов. При целенаправленном основании городов на новом месте предпочтение отдавалось квартальной планировке (сетке).

Граница территории города могла быть обозначена по-разному, но самым выразительным вариантом выступали стены. Правда, нужно отметить, что многие города ограничивались валами, палисадами или рвами. Известны (и нередки) случаи, когда границы города обозначались крестами, столбами или барьерами на дорогах, проходящих через город. Отсутствие стен могло быть связано с достаточной степенью безопасности в регионе (вхождение в состав сильного централизованного государства, например в Англии, Китае, Хорезме и др.) или с целенаправленной политикой власти (запрет иметь стену для городов, расположенных на территории современной Тувы, которые находились под властью завоевавших их монголов). Кроме того, некоторые правители оставляли за собой право на выдачу разрешения на строительство любых укреплений, в том числе стен, вокруг как городов, так и, например, монастырей. Необходимо также подчеркнуть, что поддержание городских стен в хорошем состоянии, а нередко и их сооружение, ложилось тяжелым бременем на горожан, и не все города были настолько состоятельны, чтобы позволить себе построить крепостную стену.

Наличие стены было связано с одной из важных функций города как убежища, крепости. Стены также означают наличие ворот (контроль над въездом и выездом из города, место взимания проездных пошлин и т.п.); кроме того, важность четкого обозначения границ города была связана с необходимостью отделить его от округи как территории с другой юрисдикцией. Любопытно, что у современников город ассоциировался именно с наличием стены, о чем свидетельствуют изображения городов на средневековых картах (например, шарра mundi) и городские гербы, хотя определенную роль тут играли представления о главном городе христианского мира - Иерусалиме. В Европе городская стена служила предметом особой гордости горожан, символом их места жительства, хотя его могла выражать ратуша или фонтаны (например в Италии).

Помимо стен важными элементами городской топографии также являются общественные сооружения - культовые здания (соборы, храмы, мечети, церкви и т.п.), рынок (в виде площади, просто открытого пространства или специального здания с аркадой), крепость как резиденция власти и/или ратуша, характерная для городов, имеющих самоуправление или, по крайней мере, организованную городскую общину.

Примечательно, что городам и Востока, и Запада свойственно тяготение рынков к культовым зданиям, расположение не только в непосредственной близости от них, но и зачастую прямо на территории последних (церковном дворе, в пределах монастыря и т.п.). Причем данная тенденция находила свое выражение в том, что рынки и ярмарки устраивались в дни важных ре-

Город Нюрнберг. Гравюра конца XV в.

лигиозных праздников, а также по воскресеньям в христианских землях и по пятницам - в мусульманских. Правда, некоторые христианские деятели выступали против такого положения вещей (недаром же Христос выгнал торговцев из храма) и пытались придать им законодательный характер: в XIII в. запрещалось устраивать воскресные торжища, предписывалось убрать рынки с церковных дворов и кладбищ.

Напротив, таких затруднений не знали мусульманские города. Ислам зародился в купеческой среде, и мусульманские законы и мораль стимулировали развитие рынков (базаров), допуская не только их тесное соседство с культовыми сооружениями, но даже объединяя их в одну инфраструктуру. Одной из распространенных форм благотворительных пожертвований в пользу мусульманской общины было строительство базаров. Буддийские храмы тоже активно вовлекались в торговлю, более того, владели городами и создавали их. 18% средневековых японских городов составляли прихра-мовые города (мондзэнмати). Причем к их числу относились самые ранние города региона, в том числе Нара (Хэйдзёкё) и Удзиямада.

Важное отличие между западными и восточными городами состояло в том, что в первых, даже при наличии специального рыночного места, которое, правда, могло представлять собой центральную улицу города (что было очень характерно для малых городов), торговля часто велась прямо из окон мастерских, на примыкающих к ним улицах. По мере развития городской администрации и ужесточения контроля над торговлей в городе появляются запреты на такую торговлю (ее сложнее контролировать), но все равно она не исчезнет. Иначе обстояло дело в восточных городах. Там торговля не характерна для жилых кварталов и ограничивалась строго отведенной ей территорией (в Китае). Правда, исключение составляют арабские города, где

базар нередко занимал весь центр города и при этом имелись еще локальные рынки в кварталах.

Для раннесредневековых городов характерно наличие крепости и/или резиденции правителя (дворцового комплекса). Дворец либо находился в самой цитадели, либо, как в Средней Азии, в непосредственной близости от нее. Нестабильная обстановка могла привести к наличию не только укрепленной цитадели с дворцом правителя, но и к укрепленным усадьбам знати, проживающей в городе, как, например, в раннемонгольских городах (яркий пример - Хирхиринский город). Нечто подобное наблюдалось в итальянских городах XI-XIII вв., где дома и башни отдельных кланов представляли собой по сути крепости.

Улицы городов могли быть как широкими (например, влиянием римских и византийских планировок в арабских городах определяется фиксированная ширина в 40 локтей), так и узкими (достигая иногда ширины всего в ярд) что сильно затрудняло движение по такой улице не только повозок, но и людей. Городские дома отличались от деревенских своей компактностью, которая особенно усиливалась по мере роста города и невозможности расширения его базовой территории. Если в ранних городах существовали значительные незастроенные участки, обширные городские имения с садами, огородами и даже (хотя значительно реже) пастбищами, то затем происходило постоянное дробление участков. Строения зачастую тесно прилегают друг к другу, а фронтоны их практически всегда выходят на улицу. Правда, нужно отметить, что законодательное регулирование того, как должен выглядеть городской дом (общий вид улицы) появляется довольно поздно, в раннее Новое время, и характерно скорее для таких крупных городов, как Лондон.

Не имея возможности расти вширь, города активно росли вверх. Исключения тут составляют арабские города, хотя и не всегда. В Фустате (часть совр. Каира) в VII-VIII вв. встречались восьмиэтажные дома. Надстраивание этажей над уже возведенным зданием могло происходить позднее, и для увеличения площади верхние этажи выступали над нижними, сужая таким образом пространство и освещенность улицы. В арабских городах не рассматривался как преступление захват части улицы, расположенной непосредственно перед домом, в то время как, например, в Англии, где важные дороги считались собственностью короля, это расценивалось как нарушение прав Короны.

Важной топографической составляющей средневекового города (преимущественно крупного) был квартал. Это не только структурная единица внутренней планировки, но и принцип территориально-социальной организации населения. В восточных городах встречается система замкнутых улиц и кварталов. Каждый квартал образовывал свою собственную общину и к тому же служил частью административного деления города. Ввиду отсутствия агоры, площади и места общегородской концентрации социальной активности населения квартал на Востоке стал центром общественной деятельности. Правда, исследователи отмечают, что такие кварталы находились под управлением ставленников правителя и не могут считаться центрами муниципального самоуправления. Кварталы были известны и на Западе, преимущественно в достаточно крупных городах. Иногда они совпадали с

приходской организацией городских жителей, но довольно часто имели самостоятельное политическое значение: так, кварталы тосканских городов содержали собственные ополчения - гонфалоны, а пять новгородских «концов» собирали свои веча и обладали очень важными правами.

СИСТЕМА УПРАВЛЕНИЯ И ВОЛЬНОСТИ ГОРОДОВ

Городское управление во многом определялось обстоятельствами возникновения города и на чьей земле он располагался. Между городом и государством (или, скорее, правителем как олицетворением государства) устанавливались сложные взаимоотношения. В Европе известны случаи, когда король поддерживал борьбу города против его непосредственного сеньора, укрепляя союз между городами и королевской властью. В то же время централизованное государство не было заинтересовано в самоуправляющихся городах, именно поэтому они отсутствовали на Востоке. В Иране Сасани-ды практически сразу после создания своей державы принялись подавлять унаследованное от предыдущего периода городское самоуправление. Можно объяснить отсутствие широких прав самоуправления в городах Англии и Швеции именно наличием с раннего времени сильной королевской власти. Крайнее выражение независимость получила в автономных городах-госу-дарствах Италии, первоначально республиках. К такому типу общественной структуры относились также многие германские города (будущие имперские города).

Отсутствие политических амбиций у восточных городов или их жителей привело к тому, что там не сложились городские сословия. Этому также могли препятствовать местные порядки (касты в Индии). В Китае и Японии горожане (купцы и ремесленники) занимали в официальной иерархии низшее место по сравнению с «добрым людом» - крестьянами, что не мешало богатым купцам играть порой важную роль в обществе.

Города-коммуны

Различия в методах и результатах коммунального движения зависели от конкретных условий. Отсутствие сильной центральной власти позволяло самым развитым, богатым и населенным городам добиваться наиболее полного объема возможных тогда свобод. Так, в Северной и Средней Италии и в Южной Франции уже в IX—XII вв. города достигали положения коммуны, там развились такие органы самоуправления, как консулы и сенат (названия которых заимствованы из античной традиции). В Италии коммуны сложились уже в XI в., и некоторые из них (Генуя, Флоренция, Венеция и ряд других) стали, как уже говорилось, городами-государствами и своего рода коллективными сеньорами: их политикосудебная власть распространялась на сельские поселения и мелкие города в радиусе десятков километров (область - «дистретто»). Самостоятельной коммуной-республикой с XIII в. был далматинский Дубровник. Боярско-купеческими республиками с огромной подвластной территорией являлись Великий Новгород и Псков до конца XV в. (т.е. захвата и разорения их Московским государством), там власть князя ограничивалась выборным посадником и вече. Города-государства обычно имели олигархическую форму управления: во главе них стояли советы из числа привилегированных горожан; но некоторые, например итальянские, со временем трансформировались в монархии и даже деспотии.

Несколько позднее, в XII в., стали коммунами некоторые города Северной Франции и Фландрии. В XIII в. городские советы образовались в городах Германии, Чехии и Скандинавии. Во Франции и Германии коммунальное движение приняло особенно острый характер в епископских городах; оно продолжалось иногда десятилетиями (например, в городе Лан) и даже столетиями (в Кёльне). В других странах Европы масштабы и острота коммунальной борьбы были много меньше.

Города-коммуны имели выборных советников, мэров (бургомистров), других должностных лиц; свои городское право и суд, финансы, право самообложения и раскладки налогов; особое городское держание; воинское ополчение; право объявлять войну, заключать мир, вступать в дипломатические сношения. Обязательства города-коммуны в отношении его сеньора сводились к небольшому ежегодному взносу. Сходное положение в XII—XIII вв. заняли в Германии наиболее значительные из так называемых имперских городов (подчиненных непосредственно императору), которые фактически стали городскими республиками (Любек, Гамбург, Бремен, Нюрнберг, Аугсбург, Магдебург, Франкфурт-на-Майне и др.).

Общественная структура в виде города-государства была весьма характерна для отдельных регионов Азии (Индостан, Юго-Восточная Азия) и цивилизаций Африки и Америки. Правда, все они отличались от европейских собратьев тем, что находились под властью местного правителя. Причины же, почему все государство имело только один город или состояло из одного города с округой, могли быть разными, как политическими, так и экономическими.

Города-государства

Место города во многих локальных цивилизациях нередко было определяющим. Это касалось всех патриархальных эпох, в том числе Средневековья. Речь идет о городе-государстве, когда собственно государство состояло из центра в виде относительно крупного местного мегаполиса, часто в сопровождении более или менее значительных городов и всегда с окружающими их сельскими поселениями. Такая структура общества была особенно характерна для времени «малых королевств», т.е. для раннего Средневековья - до образования объединенных государств, а в развитое Средневековье - для периода политической раздробленности. Но, например, на Апеннинском п-ове такая структура общества сохранялась на протяжении всего периода, когда будущая Италия представляла из себя конгломерат автономных городов-государств, первоначально республик, позднее — от олигархических республик до Синьорий. К такому типу общественной структуры относились также многие германские и восточнославянские земли, где отдельные государства, формально политически объединенные (в первом случае империей, во втором - властью Киева), на практике представляли собой отдельные соперничающие княжества, каждое из которых имело в центре относительно крупный город. Следы такой организации сохранялись на Руси до конца XV в., во Франции (и не только там) - вплоть до эпохи абсолютизма, хотя бы в виде территориальных образований с главным городом и наследственной центральной властью.

Государства средневековой Америки, пожалуй, наименее изучены медиевистами. Сегодня, благодаря археологам, известно, что они отличались высоким уровнем инженерного искусства, развитыми ремеслами, важными торговыми

3. Всемирная история, том 2

65

связями и большими богатствами, но были слабо урбанизированы; почти в каждом из них вся власть, опиравшаяся на капища и могущественных жрецов, как и ремесло, торговые и прочие внешние связи - всё было сосредоточено в крупном, часто единственном городе-столице. Государство ацтеков в центральной части Америки восходит примерно к IV в. и погибло через тысячу с лишним лет под ударами европейских завоевателей; к тому времени оно прошло путь от города, возведенного на болоте, до империи, которая занимала территорию между побережьями двух океанов, а ее город-столица был населен сотнями тысяч жителей и получал дань с соседних городов-государств. Обширная империя инков (истоки ее - в XII в., в племени индейцев кечуа, на юго-востоке совр. Перу) с ее горной столицей Куско, погибла от нападения испанцев и занесенной ими оспы в первой четверти XVI в. Трудно судить о том, какой была бы судьба этих городов-империй, если бы не вторжение европейцев.

И в Африке в весьма разнообразных природных условиях господствовала система города-государства, в целом достаточно традиционная. Главные города опирались там на города-вассалы; хозяйственная жизнь основывалась на высокоразвитой караванной торговле (золото, соль др.), имелось много ремесленников. Прежде всего это относится к арабизированной Северо-Западной и Западной Африке, где выросли монархии, торговые связи которых простирались через Сахару до Британии. Это, в частности, царство Гао (народа сонгаи), на среднем течении р. Нигер, с известным городом Томбукту; империя Гана (народа сонинке), со столицей Кумби, где было до 20 тыс. жителей; государство Мали, основанное союзом племен мандинго) (см. с. 771-773). Средневековые города-государства в Африке (как и в Азии, и в Америке) чаще всего были деспотиями. Несомненно, что их города являлись носителями динамичного начала. Но несмотря на высоко развитую там культурную жизнь, особенно в рамках арабской цивилизации, их путь в конечном счете оказывался тупиковым; такие общества в целом постепенно теряли перспективы выхода из средневековой ограниченности и в конце концов погибали от разных причин, в том числе от завоеваний.

ГОРОД И ДЕРЕВНЯ: СВЯЗИ И РАЗЛИЧИЯ

Город в Средние века всегда противопоставляется деревне. Характер их взаимоотношений меняется и зависит во многом от конкретных обстоятельств. Античный полис был неразрывно связан со своей сельской округой и составлял с ней единое целое. Совсем иначе обстояли дела в Средние века. Город оказывается отделен от сельской местности, даже если в нем самом и имелись какие-то поля, даже если горожане и владели землей или сами занимались сельским хозяйством, разбивали огороды и сады (в пределах города или за стенами). Существовала всеобщая уверенность в том, что город имеет четкие границы (не обязательно совпадавшие с городскими стенами). Город жил по своим законам и порядкам, зачастую отличным от деревенских или даже от общегосударственных, обладая собственным правом. Наличие правовой обособленности от остальной территории Макс Вебер считал главной отличительной чертой западного города от восточного.

Городское право в Европе

Важную роль играла выработка городского права, которое соответствовало не только общему средневековому правопорядку, но и условиям тогдашней городской жизни. Обычно оно включало регулирование торговли и ремесла, мореплавания и землепользования, положения внутригородских корпораций и раз-

делы о правах разных слоев горожан (имущественных, деловых и личных), об условиях найма, кредита и аренды, о городском управлении и судопроизводстве, ополчении и бытовых распорядках. При этом города как бы обменивались правовым опытом, заимствуя его друг у друга, подчас из других стран. Так, Магде-бургское право действовало не только в Ростоке, Висмаре, Штральзунде и других городах своей зоны, но и было принято скандинавскими, прибалтийскими, чешскими, а отчасти и польскими городами.

В странах с относительно сильной центральной властью даже наиболее значительные и богатые города, не могли добиться права коммуны; хотя они имели выборные органы, их деятельность контролировалась чиновниками короля, реже иного важного сеньора. Город платил регулярные городские и нередко экстраординарные государственные подати. В таком положении находились многие города Франции (Париж, Орлеан, Бурж и др.), Англии (Лондон, Линкольн, Йорк, Оксфорд, Кембридж и др.), Германии (кроме имперских), Чехии (Прага, Брно) и Венгрии, королевские и панские города Польши, города Дании, Швеции, Норвегии, а также Каталонии (Барселона), Кастилии и Леона, Ирландии, большинство русских городов. Наиболее полные свободы таких городов включали лишь отдельные привилегии, например отмену произвольных налогов, ограничений в наследовании имущества, свой суд и самоуправление, экономические привилегии, иногда обладали суммой некоторых из них. Под контролем государственных и столичных чиновников находились города Византии; они не добились широкого самоуправления, хотя и имели собственные курии.

Вольности городов сохраняли характерную феодальную форму привилегий и приобретались в индивидуальном порядке, что было типично для системы средневековых привилегий в целом. Масштабы распространения городских свобод сильно варьировали. В большинстве стран Европы не было городов-республик и коммун. Многие мелкие и средние города по всему континенту не получали привилегий, не имели самоуправления. В Восточной Европе вообще не развилось коммунальное движение, города Руси, за исключением Новгородской и Псковской республик, не знали городского права. Большинство европейских городов в течение развитого Средневековья получили лишь частичные привилегии. А многие города, не имевшие сил и средств для борьбы со своими сеньорами, оставались под их полной властью: княжеские города южной Италии, епископские города некоторых немецких земель и др. И все-таки даже ограниченные привилегии благоприятствовали развитию городов.

Важнейшим общим результатом коммунального движения в Европе оказалось освобождение жителей множества городов от личной зависимости. Установилось правило, что убежавший в город крестьянин становился свободным, прожив там «год и день» (иногда год и шесть недель): «городской воздух делает свободным», - гласила средневековая пословица. Однако и этот прекрасный обычай не был универсальным. Он вообще не действовал в ряде стран - в Византии и на Руси. Итальянский город-коммуна охотно освобождал крестьян-беглецов из чужих дистретто, но вилланы и колоны из собственного дистретто этого города освобождались лишь через 5—10 лет городской жизни, а сервы не получили волю вовсе.

Городская юрисдикция повсюду распространялась на пригород (субурбий, контадо и т.д.); нередко право юрисдикции в отношении одной или даже десятков окружающих деревень постепенно выкупалось городом у соседа-феодала. Именно таким образом сами города, особенно в Италии, в конце концов стали своего рода коллективными сеньорами.

И на Западе, и на Востоке горожане по большей части отличались от сельских жителей не только своей деятельностью, но и культурным уровнем, кругозором, особым жизненным ритмом. Конечно, более ярко эти отличия проявлялись в крупных городах с высокой концентрацией населения, плотной застройкой, где чаще всего сосредотачивались административные функции. Однако между городом и деревней шел активный обмен товарами и людьми. Крестьяне привозили туда сельскохозяйственную продукцию на продажу (в основном подсобное хозяйство самих горожан предназначалось для самообеспечения, а не для продажи, если не считать некоторых европейских городов винодельческой зоны) и покупали продукцию ремесленников, не имевшуюся в деревне, где в основном сохранялись ремесленники базовых профессий, да и сами крестьяне могли заниматься на досуге ремеслом. Несмотря на свои стены, реальные или воображаемые, город остается неразрывно связанным с деревней. «Закрытость» средневекового города (о которой писал Ф. Бродель) заключалась скорее в грани, отделяющей горожанина от крестьянина, и в существовании определенных условий, определяющих переход из одной категории в другую. Даже если функционально город не является в первую очередь центром местной торговли (другие функции - пункт транзитной торговли, специализация в дальней торговле, портовая функция, административная и др.), он все равно во многом зависит в своем снабжении продуктами и сырьем от сельской округи. Как правило, сами города не располагают таким количеством земли, чтобы полностью обеспечивать свои потребности в продуктах питания и сырье для своих производств.

Городское население отличается своим более пестрым по сравнению с деревней составом как в социальном, так и этническом плане. Что касается первого обстоятельства, то в городе представлены все слои средневекового общества. При этом можно выделить некоторые региональные различия. На Востоке в городах весьма часто селились местные землевладельцы, а кроме того немало чиновников. Также наблюдается значительное присутствие иноэтничных элементов именно в городах; немцы в славянских городах от Сербии до Польши, а также в Венгрии, Трансильвании и Валахии; армяне в городах Закавказья, Малой Азии и той же Валахии; арабы в китайском Гуаньчжоу и китайцы в городах Юго-Восточной Азии. Преимущественно в городах расселялись евреи в Европе, что со временем приведет к образованию гетто.

Города пополняли число своих жителей в большей степени за счет иммиграции (из деревни и других городов), чем путем естественного прироста населения. Последнее было незначительно из-за высокого уровня смертности в городах, вызванного большой концентрацией людей, низким уровнем санитарии и быстрым распространением болезней, подверженностью эпидемиям. Новоприбывшие могли привнести в город новые силы и идеи, но в то же время с ними приходили и сложности расселения, социальной дифференциации, включения их в сложившуюся в городе социальную, экономическую и политическую систему, а также сохранения порядка, что требовало от местных властей значительного напряжения сил.

Помимо географической мобильности необходимо также отметить и социальную подвижность. Города привлекали амбициозных людей, даже статус самих рядовых горожан превышал статус крестьян, особенно зависимых. В Европе переселение в город, как уже сказано, зачастую ассоциировалось с получением свободы, хотя одного факта переселения было недостаточно для ее достижения, условия варьировались от города к городу. Можно только отметить, что со временем наметилась тенденция, которая все больше усложняла доступ в городскую общину, в число полноценных граждан города (полный доступ к городским привилегиям), делая картину населения еще более пестрой.

Тем не менее представление о городе как о месте больших возможностей существовало уже в Средние века. Это - рабочие места, благодаря большему разнообразию профессий, большая свобода идей и поведения. Но в то же время город также означает и больший риск, где присутствует высокий уровень смертности, более значительная экономическая и политическая нестабильность, угроза нищеты.

Города как концентрат общества отражают все его явления, которые с учетом более высокой плотности населения носят более интенсивный характер. Поэтому горожане оказываются более подверженными влиянию новых идей, составляют благодатную почву для образования сект и еретических учений. Средневековые проповедники это прекрасно осознавали, не случайно именно на города нацеливались в своей миссии нищенствующие ордена. Тут можно обнаружить сразу несколько причин: большая греховность и концентрация жителей, а значит возможность получить щедрую милостыню, пестрота населения, а также пример, который город подает деревне. Многие радикальные проповедники, ратующие за возвращение к идеалам бедности, происходили из городской среды (например, Франциск Ассизский или Петр Вальдо). Еще в большей степени это характерно для исламских регионов, так как ислам возник как городская религия и в первую очередь оставался таковой. Известно, что каган тюргешей отказался принять ислам, ответив послу халифа, что среди его воинов «нет ни цирюльников, ни торговцев, ни портных; если они будут следовать предписаниям ислама - то откуда же они добудут средства к жизни!» В странах Магриба долгое время существовало две отдельные исламские традиции: городская основывалась на изучении религиозных текстов, занятиях наукой и философией, вторая, «народная», «сельская», была в основном связана с почитанием мусульманских святых и мистицизмом.

Одновременно, более пристальное внимание властей к городам оборачивалось нашей лучшей осведомленностью о городских движениях, чем о сельских. Мир деревни был полон всяческих суеверий и еретических воззрений, но в Европе они выйдут на первый план и окажутся в поле зрения церкви только в эпоху Реформации и Католической реформы. Помимо религиозных смут горожане часто выступали с социальным протестом, участвовали в более широких движениях, присоединяясь к крестьянам.

Во всех регионах мира города являлись прежде всего культурными центрами: там достигалась большая концентрация грамотных людей — это купцы и ремесленники, в силу потребности своей профессии, а также люди связанные с администрацией правителей. Кроме того, в городах имелись школы, и именно там возникнут первые университеты. Христианские, буддистские, даосские или иные монастыри нередко выступали интеллектуальной альтернативой городам. Но при всей их замкнутости в своем мире и стремлении ограничить свои функции преимущественно духовной сферой, монастыри оказываются достаточно тесно связаны с городами, то укрывая городские поселения под защитой своих привилегий, то воспринимая городской образ жизни и успешно интегрируясь в городское пространство. В целом для средневековой городской культуры характерно все большее обмирщение, усиление в ней светского компонента. Городские жители обладают большим кругозором, познавая мир через торговые связи и приезжих людей. В городах (тут Восток и Запад едины) складывается своя культура: свои литературные жанры и архитектура, которые динамично развиваются.

Итак, город был важной и неотъемлемой общественной структурой средневекового мира. Его особенность заключалась в том, что он представлял собой общественный концентрат, сгусток информации, место перераспределения и потребления прибавочного продукта. Открытость внешнему миру и способность воспринять новое обусловили динамическое развитие города, его постоянную трансформацию, и способность к инновациям.

Раздел I

ВАРВАРЫ И ИМПЕРИИ

КОЧЕВНИКИ ВЕЛИКОЙ СТЕПИ И ВЕЛИКОЕ ПЕРЕСЕЛЕНИЕ НАРОДОВ

Условной границей между Древностью и Средневековьем стала так называемая эпоха Великого переселения народов. Применительно к Европе о ней принято говорить в связи с нашествиями на Римскую империю варварских племен германцев, готов и гуннов. Для стран Востока этот период проявился в нашествиях эфталитов на Среднюю Азию и Индию и кочевых народов на Северный Китай. Заканчивается он передвижением славянских народов и миграцией аваров (жужаней) в VI-VII вв.

Не будет преувеличением сказать, что пик Великого переселения народов пришелся в этом регионе мира на походы гуннов. Но появление этих неведомых племен в Европе IV в. имело свою длительную предысторию, связанную с народом хунну, или сюнну. Хронологически их история принадлежит еще Древнему миру, однако созданный ими тип государственного образования послужит матрицей для всех последующих средневековых кочевых держав и поэтому заслуживает особого внимания.

РАСЦВЕТ И РАСПАД ХУННСКОЙ ИМПЕРИИ

На рубеже III-II вв. до н.э. хунну создали первую степную империю, которая объединила многие этносы Центральной Азии, Южной Сибири и Дальнего Востока. В течение двух с половиной веков продолжалось драматическое противостояние между хунну и южным соседом - Ханьским Китаем. В конце I в. н.э. хуннская эра во Внутренней Азии закончилась, но с этого времени начинается новый этап их истории - гуннская экспансия на Запад и их опустошительные завоевания в Старом Свете.

Знаменитый трактат китайского историка Сыма Цяня «Ши цзи» («Исторические записки») описывает экономику хуннского общества: «Из домашнего скота у них больше всего лошадей, крупного и мелкого рогатого скота, а из редкого скота - верблюдов, ослов, мулов, катиров, тоту и тани (речь идет о редких породах лошадей). В поисках воды и травы [они] переходят с места на место, и хотя у них нет городов, обнесенных внутренними и наружными стенами, нет постоянного местожительства и они не занимаются обработкой полей, тем не менее каждый тоже имеет выделенный участок земли... Мальчики умеют ездить верхом на овцах, из луков стрелять птиц и мышей; постарше стреляют лисиц и зайцев, которых затем употребляют в пищу; все возмужавшие, которые в coll стоянии натянуть лук, становятся конными латниками. По существующим среди них обычаям, в мирное время все следуют за скотом и одновременно охотятся на птиц и зверей, поддерживая таким образом свое существование, а в тревожные годы каждый обучается военному делу для совершения нападений». Китайский евнух Чжунхан Юэ, иммигрант, сделавший карьеру при втором правителе Хуннской державы дополняет описание Сыма Цяня новыми сведениями: «По обычаям сюнну народ ест мясо домашнего скота, пьет его молоко, одевается в его кожи; скот же питается травой и пьет воду, переходя в зависимости от сезона с места на место».

Как и почему возникла Хуннская держава, ведь с экологической точки зрения кочевники не нуждались в централизованной надплеменной организации? Выдающийся американский антрополог и географ О. Латтимор, сам долго проживший среди скотоводов Монголии, подметил, что кочевник вполне может обойтись только продуктами своего стада животных, но чистый кочевник всегда останется бедным. Для более качественной жизни номадам необходима пища земледельцев, они нуждались в изделиях ремесленников, шелке, в оружии, в изысканных украшениях для своих вождей, их жен и наложниц. Все это можно было получать двумя способами: войной и мирной торговлей. Когда кочевники чувствовали свое превосходство, то без раздумий садились на своих коней и отправлялись в набег. Но когда соседом оказывалось могущественное государство, то скотоводы предпочитали вести с ним мирную торговлю. Однако нередко правительства оседлых государств препятствовали такой торговле, так как она выходила из-под государственного контроля. И тогда кочевникам приходилось отстаивать право на торговлю вооруженным путем. Именно поэтому первая степная империя возникла как раз в то время, когда на среднекитайской равнине после длительного периода «враждующих царств» возникло первое общекитайское централизованное государство - империя Цинь, а затем Хань.

Во главе хуннского общества находился шанъюй. В официальных документах периода расцвета Хуннской империи шаньюй именовался не иначе как «Небом и землей рожденный, солнцем и луной поставленный, великий шаньюй сюнну». Его власть, как и власть правителей других степных империй Евразии, основывалась не на внутренних, а на внешних источниках. Шаньюй использовал набеги для получения политической поддержки со стороны племен-членов «имперской конфедерации». Далее, используя угрозы набегов, он вымогал у Хань «подарки» (для раздачи родственникам, вождям племени и дружине) и право на ведение приграничной торговли (для всех подданных). В делах же внутренних он обладал гораздо меньшими полномочиями. Большинство политических решений на местном уровне принималось племенными вождями.

Поскольку статус правителя степной империи зависел, с одной стороны, от возможности обеспечивать дарами и благами своих подданных и, с другой - от военной мощи державы, чтобы совершать набеги и вымогать «подарки», то причина постоянных требований шаньюя об увеличении подношений заключалась не в его личной алчности (как склонны были считать китайцы), а в необходимости поддерживать стабильность военно-политиче-ской структуры. Самое большое оскорбление, которое мог заслужить степ-

ной правитель, это обвинение в скупости. Поэтому для шаньюев военные трофеи, подарки ханьских императоров и международная торговля являлись основными источниками политической власти в степи.

Шаньюй имел многочисленных родственников, которые относились к его «царскому» роду, - братьев и племянников, жен, принцев и принцесс и т.д. Следующую ступень занимали представители других знатных кланов, племенные вожди и служилая знать. Далее располагалась самая массовая социальная группа общества - простые скотоводы. В письменных источниках отсутствуют сведения относительно различных категорий бедных и неполноправных лиц, занимавшихся скотоводством у хунну. Также неизвестно, насколько у них были распространены рабовладельческие отношения, хотя источники буквально пестрят данными об угоне номадами в плен земледельческого населения. Скорее всего, подавляющее число военнопленных у хунну занималось земледелием и ремеслом в специально созданных для этого поселениях, где жили также и многочисленные перебежчики.

Археологические данные дополняют сведения летописей. Чем выше статус индивида, тем солиднее затраты на сооружение погребальной конструкции, большей пышностью отличался опущенный с ним в могилу инвентарь. В живописном таежном Хэнтэе в Монголии, где открыты всемирно известные Ноин-Улинские захоронения, и в Ильмовой пади на юге Бурятии расположены монументальные «царские» и «княжеские» курганы хуннской элиты, на сооружение которых требовались немалые усилия. Гораздо проще устройство захоронений и беднее сопроводительный инвентарь других социальных групп. Рядовых кочевников хоронили в простых гробах, установленных в неглубокой яме. Сопровождающий их погребальный инвентарь был скуден. Низшие общественные группы похоронены в простых ямах, часто вообще без погребального инвентаря.

Власть шаньюя, высших военачальников и племенных вождей на местах поддерживалась строгими, но элементарными традиционными нормами. В целом, по оценке хуннских законов китайскими хронистами, наказания у номадов были «просты и легко осуществимы» и сводились, главным образом, к битью палками, ссылке и смертной казни. Это давало возможность быстро разрешать на разных уровнях иерархической пирамиды конфликтные ситуации и сохранять стабильность политической системы в целом. Не случайно, для привыкших к громоздкой бюрократической машине китайцев система управления хуннской конфедерации казалась предельно простой: «управление целым государством подобно управлению своим телом».

В историографии хунно-китайских отношений сложились два принципиально противоположных подхода. В одних работах хунну выступают грабителями и завоевателями, которые несли своим южным соседям смерть и разрушения. Другая точка зрения предполагает, что агрессивная внешняя политика кочевников вызывалась необходимостью противостоять экспансионистскому давлению китайской цивилизации. И ханьцы, и хунну отстаивали свои собственные интересы, которые диктовались как адаптивной необходимостью, так и субъективными амбициями политических лидеров обеих стран. Китайцы старались использовать в отношении кочевников либо активное давление и войну до победного конца, либо тонкий дипломатический

мир с признанием определенных уступок варварам. Однако экспедиции на расстояния в тысячи километров не приносили китайцам успеха. Поход первого ханьского императора Лю Бана в 200 г. до н.э. и хунно-ханьская война (130-58 гг. до н.э.) продемонстрировали неспособность правителей Поднебесной вести успешную наступательную войну против кочевников. Затраты на снаряжение крупных военных экспедиций в степь даже для китайского государства были очень обременительны, кочевники имели в степной войне ряд важных преимуществ, а результаты в конечном счете не оправдывали себя. Любой армии, даже разгромившей кочевников, приходилось возвращаться домой, так как для закрепления в Халха-Монголии требовалось перейти от земледелия к кочевому скотоводству.

Менее расточительной оказалась политика «умиротворения» номадов -методом откупа. Таким путем ханьское правительство не только надеялось избегать дорогостоящих войн и массовых разрушений в северных провинциях Китая, но и рассматривало «подарки» кочевникам как своеобразный способ ослабить и разрушить хуннское единство изнутри. Разработанная при ханьском дворе специальная стратегия «пяти искушений» (кит. хэцинь) преследовала следующие цели: 1) дать кочевникам дорогие ткани и колесницы, чтобы испортить их глаза; 2) дать им вкусную пищу, чтобы закрыть их рты; 3) усладить номадов музыкой, чтобы закрыть их уши; 4) построить им величественные здания, хранилища для зерна и подарить рабов, чтобы успокоить их желудки; 5) преподнести богатые дары и оказать особое внимание тем племенам хунну, которые примут китайский протекторат.

К данным «пяти искушениям» можно добавить еще одно такое универсальное средство, как алкоголь. Спаивание полуцивилизованных народов в ходе колонизации периферии - явление, часто повторявшееся в истории. Согласно политике «хэцинь», китайцы поставляли ежегодно хуннскому шаньюю 10 тыс. даней рисового вина, что соответствовало 200 тыс. литров. При ежедневной норме потребления это составляло более 550 литров в день. Даже при гипотетическом допущении численности хуннского войска в 300 тыс. лучников, о которых пишут китайские летописи, то при ежедневном потреблении алкоголя на каждого представителя хуннской высшей военной элиты (от тысячников и выше) приходилось более 1,5 литров рисового вина!

Хуннская внешнеполитическая доктрина была основана на осознании преимуществ номадами своего подвижного образа жизни, что давало возможность наносить неожиданные удары по китайской территории и столь же стремительно отступать в глубь степи. «Когда они видят противника, то устремляются за добычей, подобно тому как слетаются птицы, а когда попадают в трудное положение и терпят поражение, то рассыпаются, как черепица, или рассеиваются подобно облакам», - писал о стратегии северных соседей Сыма Цянь.

Номадам в силу их меньшей численности гораздо выгоднее было держаться от своего грозного соседа на расстоянии. Совершая быстрые кавалерийские набеги, номады концентрировали на одном направлении большое количество всадников. Это давало им преимущества в сравнении с менее маневренными китайскими пешими войсками. Когда основные силы хань-цев подходили, кочевники были уже далеко. Так называемый «хуннско-пар-фянский» лук, вероятно, принадлежал к лучшим лукам конца I тысячелетия до н.э. Поэтому ближнему бою с ханьскими солдатами и арбалетчиками они предпочитали дистанционную стрельбу из лука на скаку, которой начинали обучаться еще в раннем детстве и к зрелости достигали большого мастерства. Ханьские солдаты значительно уступали номадам в этом умении. Им приходилось обучаться стрельбе с лошади уже в зрелом возрасте.

Для вымогания все более и более высоких прибылей хунну пытались чередовать войну и набеги с периодами мирного сосуществования с Китаем. Первые набеги совершались с целью получения добычи для всех членов имперской конфедерации номадов независимо от их статуса. Шаньюю требовалось заручиться поддержкой большинства племен, входивших в конфедерацию. Следовательно, каждый воин имел право на добычу в бою. После опустошительного набега, как правило, шаньюй направлял послов в Китай с предложением заключения нового договора «О мире и родстве», или же номады продолжали набеги до тех пор, пока китайцы сами не выходили с предложением заключения нового соглашения.

После заключения договора и получения даров набеги на какое-то время прекращались. Однако размер «подарков», выплачиваемых согласно политике хэцинь, не оказывал существенной роли на экономику хуннского общества в целом. «Подарки» и дань оставались на верхних ступенях социальной пирамиды, не достигая низовых этажей племенной иерархии.

Долгое время представления о хунну были основаны главным образом на сообщениях китайских летописцев, в чьих описаниях хунну предстают варварами, имеющими «лицо человека и сердце дикого зверя». С точки зрения летописца, номады как бы воплощали в себе средоточие всех возможных и невозможных человеческих пороков: они не имеют оседлости и домов, письменности и системы летоисчисления (а значит, и истории!), земледелия и ремесла. Они едят сырое мясо и с пренебрежением относятся к старикам, не заплетают волосы по китайскому обычаю и запахивают халаты на противоположную сторону. Наконец, они женятся даже на своих собственных матерях (!) и вдовах братьев.

Археологические исследования погребальных памятников, поселений и городищ хуннской эпохи дают иную картину. Наиболее известный из хунн-ских погребальных комплексов могильник знати в Ноин-Уле, хранил изысканные ковры, одежды, шелковые ткани, золотые и бронзовые украшения, предметы труда и быта. Удалось даже точно определить дату сооружения этого кургана. На одной из находок (лаковой чашечке) была сделана надпись, которая указывала место (Шанлинь) и дату (2 г. до н.э.) ее изготовления. Исследователи считают, что в этом кургане был похоронен хуннский шаньюй Учжулю (8 г. до н.э. - 13 г. н.э.), которому данная чашечка была преподнесена вместе с другими богатыми дарами во время его визита в Шанлинь в 1 г. до н.э.

В настоящее время на территории Монголии и Бурятии обнаружено более 20 хуннских стационарных населенных пунктов, примерно половину из которых составляли укрепленные городища. Самое изученное - Иволгин-ское городище в Бурятии. Установлено, что большинство жителей городища занималось земледелием, оседлым животноводством и рыболовством. Наряду с сельским хозяйством часть жителей занималась и ремесленным производством. По концентрации в отдельных жилищах находок разных категорий

Перстни из Перещепинского клада. VII в. Золото. Эрмитаж, СПб.

можно проследить специализацию их обитателей. В одном из жилищ обнаружено большое число изделий и заготовок из кости, в другом - железные орудия труда и формочки для отливки металла, в третьем - много керамики и керамического брака, в четвертом - панцирные пластины и другие предметы вооружения. Примерно в центре городища находилось самое большое жилище, которое предположительно связывается с «домом наместника».

Ремесленники Хуннской державы наладили массовое изготовление железных изделий: орудий труда и кинжалов, наконечников стрел и копий, упряжи и предметов быта. Искусство хунну сочетало самобытные местные традиции с мотивами так называемого «звериного стиля» скифо-сибирских степных культур Евразии. Преобладали зооморфные мотивы: изображения различных диких и домашних животных (грифон, козел, баран, тигр, олень, лошадь и т.д.) Изучение химического состава хуннских бронз показало, что для их отливки использовались сложные сплавы, незнакомые соседним с хунну культурам, что также свидетельствует о самостоятельном очаге хуннской ремесленной традиции. Оседлые жители занимались земледелием и ремеслом, обеспечивали кочевников^котоводов результатами своей деятельности.

Хуннская империя просуществовала до середины I в. н.э. В 48 г. она распалась на северную и южную конфедерации, которые по социальному устройству были похожи между собой. У тех и у других существовало деление на два крыла (западное и восточное), система аналогичных высших и прочих рангов, одинаковый порядок наследования. Правда, северная хуннская конфедерация изначально была раза в два-три крупнее.

В конце I в. н.э. хунну окончательно ослабли. В 87 г. сяньбийцы разгромили войска северных хунну, захватили в плен шаньюя, отрубили ему голову и с уже мертвого тела содрали кожу. По данным китайских хронистов, около 200 тыс. номадов сдались ханьцам поблизости от границы Китая. Через

два года совместная ханьско-южнохуннская армия пересекла Гоби и разбила войска северного шаньюя на его собственной территории. Пленено было свыше 200 тыс. человек. Такого успеха на протяжении всей истории хунно-ханьских отношений китайцы самостоятельно не добивались никогда. В том же году южнохуннский левый ван разгромил ставку северного шаньюя, и получил предмет особой гордости - государственную печать из яшмы. Еще через два года китайцы нанесли последнее поражение северным хунну, после которого шаньюй бежал в неизвестном направлении.

В дальнейшем хунну разделились на четыре группы. Первая большая группа подчинилась племени сянъби, обитавшему в Маньчжурии, и вскоре ассимилировалась с ним. Другая, южная группа сдалась китайцам и в дальнейшем сумела сыграть фатальную роль в распаде китайского государства. Третья часть укрепилась в Джунгарии и затем в Семиречье. Последняя группа, как их называл Лев Гумилев, «неукротимые», ушла на запад, где стала известна под именем гуннов.

ВТОРЖЕНИЕ ГУННОВ В ЕВРОПУ И СОЗДАНИЕ ДЕРЖАВЫ АТТИЛЫ

На самом деле вопрос об этнической принадлежности европейских гуннов остается дискуссионным. Одни исследователи полагают, что гунны - это и есть ветвь хунну, переселившаяся на запад после распада их державы. По мнению других, между ними общим является только название народа, поскольку со времени миграции хунну из монгольских степей прошло два с половиной века.

Действительно, от относительно небольшой группы мигрантов не должно было остаться ничего этнически целого. Однако некоторые черты сближают материальную культуру гуннов с их вероятной азиатской прародиной. Это знаменитые бронзовые котлы «хунно-гуннского типа», специфический стиль украшений и некоторые виды вооружения. Также по данным археологии можно проследить следы культур гуннского типа - в Зауралье, Казаха-стане, Предкавказье.

В восприятии гуннов представителями античной культуры можно усмотреть сходство с описанием хунну китайцами. Римский историк Аммиан Мар-целлин описывает гуннов в самых уничижительных тонах, в виде чудовищных монстров: «Так как при самом рождении на свет младенца ему глубоко прорезают щеки острым оружием, чтобы задержать своевременное появление волос на зарубцевавшихся надрезах, то они доживают до старости без бороды, безобразные, похожие на скопцов. Члены тела у них мускулистые и крепкие, шеи толстые, они имеют чудовищный и страшный вид, так что их можно принять за двуногих зверей». «Нет у них разницы между домашним платьем и выходной одеждой; один раз надетая на тело туника грязного цвета снимается или заменяется другой не раньше, чем она расползется в лохмотья от долговременного гниения». На голове кочевника-гунна кривая шапка, на ногах сапоги из козьих шкур.

Схожей с хунну оказывается и военная тактика гуннов - нападение клином и внезапный уход от прямого контакта с одновременной стрельбой из лука с оборотом назад. Мобильность и отличное дистанционное вооружение наносило большой урон пешему противнику, который не обладал столь же высокой скоростью передвижения. В случае необходимости (когда уже был достигнут определенный перевес) гунны шли врукопашную и использовали свой длинный меч и арканы. При этом они никогда не покушались на штурм укрепленных военных лагерей и городских стен.

Небольшое ядро кочевников, усвоивших традиции степной державы и степной войны, оказалось, судя по всему, способным увлечь за собой массы людей, говоривших на разных языках и принадлежащих к разным племенам и культурам. В IV в. гунны создали большое объединение племен на территории Нижнего Приуралья и, форсировав Волгу, вторглись в восточноевропейские степи. Они разбили готов и сравнительно быстро переселились за Танаис (Дон), захватили Паннонию и вступили на Балканы. В 395-396 гг. гунны прошли Дербентский проход и совершили большой рейд в Переднюю Азию по маршруту древних скифов. К концу IV в. равнина между Дунаем и Тисой стала территорией расселения гуннов. В их союз входили племена различных народов - сарматов, готов, германцев, угров и т.д.

С течением времени рыхлое объединение трансформировалось в «имперскую конфедерацию». Источники сохранили имена многих крупных гуннских предводителей и вождей: Баламбер, Басих, Курсих, Ульдин, Харатон, Уптар (Октар), Руга (Ругила) и др. Как и другие степные державы, гуннская империя была разбита на два крыла. Известно, что в первой половине V в. западным крылом управлял Уптар, а восточным Ругила. По аналогии с кочевниками монгольских степей можно предположить, что статус правителя восточного крыла должен был быть выше. Это отчасти подтверждается и тем, что после смерти Уптара около 430 г. Ругила стал единовластным правителем гуннов.

Власть у гуннов наследовалась по лествичной системе от брата к брату и от дяди к племяннику. После смерти Ругилы между 433 и 434 г. власть перешла к детям его брата Мундзука - Бледе и Аттиле. Бледа был старше и поэтому наследовал восточное крыло. Аттила управлял гуннскими кочевьями в Паннонии и на Балканах. Между 444 и 445 гг. Аттила убил Бледу и стал единоличным правителем гуннов. «Он был горделив поступью, метал взоры туда и сюда и самими телодвижениями обнаруживал высоко вознесенное свое могущество. Любитель войны, сам он был умерен на руку, очень силен здравомыслием, доступен просящим и милостив к тем, кому однажды доверился. По внешнему виду низкорослый, с широкой грудью, с крупной головой и маленькими глазами, с редкой бородой, тронутой сединою, с приплюснутым носом, с отвратительным цветом [кожи], он являл все признаки своего происхождения». Из всех характеристик гуннского воителя, отмеченных готским историком Иорданом, представляется важным обратить внимание на такое его качество, как щедрость.

Это был основной фактор, способствовавший объединению независимых племен в имперскую конфедерацию. На военной удаче и щедрости основывалась власть верховного предводителя кочевой империи. Балканы, Италия и Галлия стали объектами постоянных набегов кочевников. Добычи доставлялось так много, что побывавший в ставке Аттилы Приск писал, что жизнь в гуннской державе лучше, чем в Риме, поскольку никаких налогов платить не надо, а казна всегда полна.

Гунны фактически воспроизвели в отношениях с Константинополем и Римом старый хуннский механизм внешнеполитического преуспевания. Сначала совершался набег, после чего поступало предложение о заключении мирного договора, который предполагал богатые «подарки» номадам. Помимо этого гунны периодически требовали выдать перебежчиков и открыть для торговли пограничные рынки. Известно, что Византия платила Аттиле до 700 фунтов золота в год. Но это было, вероятно, для Константинополя выгоднее, чем содержать большие гарнизоны на границе.

Тем не менее для нагнетания ужаса кочевники периодически проводили акции устрашения Византии. Наиболее удобным временем для набегов была зима, когда Дунай покрывался льдом и его можно было преодолеть не только верхом, но и перевезти повозки с семьями и имуществом. Несмотря на мирный договор 435 г. и стабильную дань в 441-442 г., гунны разрушили многие приграничные городки на дунайской границе, а в 447 г. наголову разбили византийское войско и увеличили дань до 2100 фунтов золотом в год. Только через пять лет новый император отказался платить по этим счетам. Однако к этому времени фокус внешней политики гуннов сместился на Запад.

В гуннском обществе многое изменилось. Аттила построил целый город, обнесенный стеной из бревен. В нем на холме возвышался деревянный дворец. В ставке Аттилы жило много иностранцев из Византии, Рима и других стран. По мере включения в состав империи оседлых народов и государств гуннское войско теряло свое стратегическое преимущество - мобильность. Оно становилось все более похожим на воинские формирования своих противников. Постепенно в войсках Аттилы появилась пехота, различные вспомогательные подразделения. Гунны даже овладели римской техникой взятия городов.

В 451 г. гуннское войско двинулось вверх по Дунаю, а затем на север вдоль берегов Рейна. Они разрушили много городков и дошли до Орлеана. Около Труа родилась легенда, которая дала прозвище великому завоевателю. Согласно преданию в окрестностях городка состоялась встреча между Аттилой и местным епископом Лупом, который уговорил завоевателя пощадить его жителей. «Я Луп, человек божий», - представился святой грозному полководцу. «Ego sum Attila, flagellum Dei» («Я Аттила, бич божий»), - ответил тот епископу на латыни. Неизвестно, насколько хорошо варварский вождь знал латынь, зато с христианской точки зрения его слова были совершенно справедливы. Господь наслал на землю кару за человеческие прегрешения.

Против гуннов выступил римский полководец Аэций, который хорошо знал обычаи и военное искусство степняков, так как в молодости провел длительное время среди них в положении заложника. На знаменитых Ката-лаунских полях состоялась «битва народов». Войско Аттилы помимо гуннов включало гепидов, герулов, остготов, ругиев, скиров и франков. Аэцию удалось собрать под своим командованием аланов, армориков, везеготов (вестготов), саксов и часть франков. Битва была жестокой, и римляне постепенно стали побеждать. В трагический момент Аттила принял решение отступить в свой укрепленный лагерь. В порыве отчаяния он даже приказал сложить из седел костер, чтобы зажечь его и погибнуть в пламени, не доставшись врагам. Однако Аэций дал приказ об отступлении.

Аттила отошел в Паннонию. В следующем, 452 г. он совершил новый поход в Северную Италию, где были захвачены Аквилея, Милан и еще ряд городов. Для штурма гунны использовали римских мастеров, строивших метательные машины и другие осадные орудия. Однако во время осады гунны понесли большие потери и были вынуждены снова вернуться назад. Вскоре Аттила умер. Это произошло в 453 г. По одной версии, его убила наложница, которой он пытался овладеть в брачную ночь. По другой, он умер прямо в объятиях юной супруги (Ильдико или Хильдегунды) от инсульта после обильных возлияний на свадебном пиру. И та, и другая легенды стали основой бродячих преданий.

Со смертью Аттилы исчезла и его огромная империя. Начались внутренние усобицы и восстания покоренных народов. Через год антигуннская коалиция нанесла его сыновьям сокрушительное поражение, и основная часть гуннов отступила в Причерноморье и на Нижний Дон. После этого набеги не были настолько успешными. В 468 г. двое сыновей Аттилы, Денгизак и Ернак, прислали в Византию посольство с требованием открыть на границе рынки для торговли. После отказа они совершили рейд, который был отражен византийской армией. Денгизак погиб в бою, и его голову вывесили в устрашение на шесте в цирке в Константинополе. Последнее свидетельство о набеге гуннов на Фракию относится к 475 г. В источниках несколько более позднего времени упоминаются потомки гуннов: утигуры, кутигуры, савиры и др. Постепенно они слились с новыми группами степных народов.

ЗАХВАТ КОЧЕВНИКАМИ КИТАЯ И СОЗДАНИЕ ДЕРЖАВЫ ЖУЖАНЕЙ

В это же время на южной границе Великой степи племена белых гуннов-эфталитов вторглись в пределы Сасанидского государства, нанеся ему ряд поражений, после которых, с начала VI в., Иран предпочитал выплачивать им дань, чтобы обезопасить себя.

В IV-V вв. пять кочевых племен: хунну, сянъби, цяны, цзе и ди, пришедшие на Великую китайскую равнину с территории Синьцзяна, Монголии и Маньчжурии, довершили распад китайского государства. Они создали на завоеванной территории 16 небольших царств, представлявших собой типичные раннегосударственные образования, созданные кочевниками в процессе завоевания оседлых земледельческих обществ.

К середине V в. значительная часть Северного Китая была объединена под властью государства Северная Вэй (386-534 гг.), созданного сяньбий-скими племенами под властью рода Тоба. Знать быстро заимствовала китайские обычаи, что в итоге вызвало недовольство племен тобгачей и привело к вооруженному восстанию. Империя развалилась на две части и с течением времени угасла.

Почти одновременно с указанными выше событиями на территории современной Монголии активизировались жужани (жуанъжуани). Считается, что жужани относились к группе монголоязычных народов. Они упоминаются в китайских исторических источниках с IV в. Жужани были кочевниками-скотоводами, пасли домашних животных, «переходя с места на место в поисках воды и травы». Согласно китайским хронистам, их жилище - войлочные юрты, а пища - мясо животных и кобылье молоко.

Длительное время они не были консолидированы. Их объединение связано с личностью Шэлуня, который в 402 г. сплотил раздробленные жужань-ские вождества и племена в единую имперскую конфедерацию. Он принял титул кагана и произвел коренную реорганизацию военно-административной структуры жужаньского общества, разбив население-войско на сотни и тысячи, ввел обязательный учет количества имеющихся воинов, установил строгие правила поведения в бою и наказания за их нарушения. Каганат делился на левое и правое крылья. Правитель левого (восточного) крыла имел несколько более высокий статус. Жужаньский каганат в периоды расцвета занимал огромную территорию. Западные его границы доходили до р. Илди (Кыргызстан), восточные до границ Кореи, северные до Байкала и верховьев Амура, южные до пустыни Гоби.

Жужани практиковали в отношении своих южных соседей традиционную для кочевников стратегию чередования набегов и вымогания подарков в периоды мира. Однако государство Тоба Вэй было само образовано вчерашними кочевниками, которые знали, как бороться со степняками. Оставив обозы, всадники с запасом провианта быстро пересекали пустыню Гоби и совершали стремительный рейд по незащищенным жужаньским кочевьям. Только в 476 г., когда каган Юйчэн попросил выдать за него замуж тобас-скую принцессу, примерно на десять лет были установлены мирные отношения. Однако впоследствии кочевники снова стали периодически тревожить границы Северной Вэй своими набегами.

Официально жужани считались вассалами Вэй. Номады дарили лошадей, другие виды животных и пушнину. Ответные подарки императоров были намного больше. Они посылали каганам в степь знаки отличия для правителей, ткани, роскошную одежду, богато украшенные предметы вооружения, музыкальные инструменты и прочую утварь дворцового быта. В ассортимент обязательно входили продукты и шелк.

В период правления кагана Анагуя (519, 521-552 гг.) влияние китайской культуры на жужаней увеличилось еще больше. Он пришел к власти в период смут и конфликтов среди правящего клана. Однако его сильная воля затормозила этот процесс на три десятилетия. В 552 г. жужаньское войско потерпело сокрушительное поражение от тюрок, а Анагуй покончил жизнь самоубийством. Это стало концом каганата. В 555 г. правитель западновэй-ского царства предательски выдал несколько тысяч оставшихся жужаней тюркам, и они все (кроме детей до 16 лет) были казнены. Часть жужаней бежала в Северный Китай, другая группа ушла на запад.

РАСЦВЕТ И ПАДЕНИЕ АВАРСКОГО КАГАНАТА

Многие историки связывают последнюю группу с народом аваров (в славянской традиции - обров). Авары принесли в Европу тактику конного боя и новые виды вооружения - лук, вероятно, монгольского типа, длинные сабли и стремена. Это дало им решающее преимущество перед местными воинами. Уже в 558 г. авары достигли Кавказа и дунайской границы Византийской империи. Каган отправил посольство в Константинополь с требованием предоставить деньги и плодородные земли. Император Юстиниан послал в ответ много золотых украшений и парчи, предложив заключить договор против франков и других враждебных империи народов. Поскольку территориальные претензии аваров были проигнорированы, они начали самостоятельную экспансию, разорив Иллирик и Паннонию. Они воевали с лангобардами и франками, разгромили германские племена гепидов и славянский союз антов. Славянские народы были обложены тяжелой данью. В «Повести временных лет» приводится пример жестокого обращения с населением Прикарпатья (дулебами). Там описан случай, как кочевники использовали вместо тягловых животных местных женщин и запрягали их в телеги.

Авары не единожды совершали походы на Балканы и даже доходили до стен Константинополя. В 626 г. они попытались взять столицу империи штурмом, но не обладали для этого достаточными силами и опытом осадных войн. Итогом военных походов служило вымогание богатых подарков. В конце VI в. они получали от Византии 80 тыс. золотых солидов. К началу VII в. эта сумма возросла до гигантского размера в 120 тыс. золотых солидов.

По некоторым расчетам, Константинополь был вынужден платить 1/75 ежегодного дохода империи. За все время аварско-византийских отношений это составило баснословную для кочевников добычу - примерно 25 тонн золота. В соответствии с существовавшими у номадов традициями «престижной экономики» они раздаривались вождям и воинам. Деньги переплавлялись и использовались для изготовления мужских поясов, конской сбруи, украшений и сосудов. Многие из этих предметов были положены в могилы с их обладателями.

Авары вели в Паннонии полукочевой образ жизни. Зимой они жили в полуземлянках с очагами и печами из камня. Поселения имели типичную для кочевников форму табора. В теплое время года они отгоняли скот на пастбища и жили в юртах. Правитель авар носил титул каган. Другие титулы также имели древнемонгольское и тюркское происхождение - катун (жена кагана), тудуны, тарханы и др. У аваров существовала военная десятичная система. Они имели зачатки рунического письма.

С оседанием аваров на землю постепенно слабела их военная мощь. В 791 г. франки совершили поход на каганат, и авары были вынуждены присягнуть Карлу Великому на верность. Спустя пять лет франки захватили ставку кагана, взяв богатую добычу и много пленников. Фактически с этого времени можно говорить о гибели некогда грозной державы. Обложенные данью авары несколько раз восставали в 797 и 799 г. Но агонию уже нельзя было предотвратить. Восстания были подавлены, и вскоре имя аваров осталось только в легендах и скудных записях раннесредневековых хронистов и древнерусских летописцев: «Погибоше аки обре, их же нет ни племени, ни потомства».

* * *

Подводя итоги, необходимо отметить, что Великое переселение народов не только привело к крушению классических цивилизаций древности. Оно стало следствием значительного переустройства как уже существовавших государств, так и так называемых варварских обществ. Первые заимствовали элементы вооружения и тактики (в первую очередь тяжелую кавалерию), модифицировали свои собственные военные и политические институты. Вторые перенимали образ жизни, высокую культуру и идеологию цивилизованных соседей. Результатом стало формирование (во всяком случае, в Европе) принципиально новых социально-политических структур - гибридных «варварских» раннегосударственных образований, которые включали черты как завоевателей, так и подвергшихся нашествию цивилизованных народов. Последним важным изменением, связанным с этой эпохой, стало распространение массовых религий - христианства, буддизма и зороастризма и перестройка мировоззрений как в больших мультикультурных империях, так и в новых варварских королевствах, нуждавшихся в идеологической легитимации власти своих правителей.

КИТАЙ ЭПОХИ «ШЕСТИ ДИНАСТИЙ»

В Китайской истории период 220-589 гг. называется эпохой «Шести династий» (Лючао) - от конца династии Хань до начала династии Суй. Это было временем утраты Китаем государственного единства, когда за исключением краткого периода (265-304) на территории Поднебесной существовало одновременно несколько государств. Древние столицы и Северный Китай, родина ханьской цивилизации, оказались в руках завоевателей -«варваров».

ТРОЕЦАРСТВИЕ И ИМПЕРИЯ ЦЗИНЬ

Период древних династий в Китае подошел к концу на рубеже II-III вв., когда в огне восстания «Желтых повязок», начавшегося в 184 г., сгинула династия Хань. Вожди восстания из даосской секты «Путь Великого Благоденствия» обещали, что «Синее Небо» (династия Хань) погибнет и воцарится «Желтое Небо» (Царство справедливости). Пророчество отчасти сбылось -династия пала, правда не тогда и не так, как предсказывал вождь восставших даос Чжан Цзюэ. Императорская армия оказалась неспособна подавить восстания, охватившие многие провинции. Инициативу в свои руки взяли представители местной элиты - крупные частные землевладельцы, стоящие во главе могущественных кланов - «сильных домов». Обладая хорошо вооруженными боевыми дружинами, они смогли усмирить повстанцев, действуя с предельной жестокостью, складывая пирамиды из отрубленных голов крестьян. Власть над разграбленной и опустошенной страной оспаривали между собой военачальники, выдвинувшиеся во время подавления затяжных восстаний.

Одним из таких победителей повстанцев на севере Китая был Цао Цао -воин, поэт и теоретик военного искусства. Взяв под контроль императора и используя ресурсы центральной власти наряду с силами варварских племен, он сумел покорить всю равнину Хуанхэ. Так на севере Китая образовался первый мощный властный центр, другой появился на юго-западе - в Сычуани, где обосновался военачальник Лю Бэй, притязавший на родство с императорской фамилией. К югу от Янцзы образовался третий центр, в котором укрепился еще один военачальник - Сунь Цюань. На территории бывшей империи Хань система Троецарствия закрепилась более чем на полвека. В 220 г. последний ханьский император добровольно уступил трон сыну Цао Цао, образовавшему на севере новую династию Вэй. С 222 г. земли Лю Бэя на западе получили название царства Шу (поскольку правитель претендовал на родство с династией Хань, то государство также называлось Хань-Шу). Сунь Цюань на юге провозгласил себя правителем царства У.

Каждое из трех царств было ориентировано на борьбу с неханьскими народами. Царство Шу разворачивало экспансию против тибето-бирманцев, учредив на завоеванных землях область Юньнань. Царство У начало захват многочисленных юэских (вьетских) земель. Самая тяжелая задача стояла перед государством Вэй, противостоявшим кочевникам Севера. С целью освоения новых, восстановления пустующих и заселения свободных земель была создана система особых государственных поселений (тунъ тянь), в которые наряду с солдатами, обеспечивающими армию провиантом в отдаленных районах страны, стали вербовать гражданское население. Поселенцам предоставлялись от 10 до 25 му земли (1 му = 0, 046 га) и рабочий скот. Но за это они должны были отдавать не менее половины урожая, нести караульную службу и сражаться во время войны. Такая система была исключительно тяжелой, и поселенцев приходилось удерживать силой. Подобные же государственные поселения существовали и в царстве У, где тяготы жизни пришедшего с севера населения усугублялись непривычным климатом.

В это же время возникла идея создания надельной системы (чжанъ тянь), первые проекты которой появились именно в царстве Вэй. Однако ее правители были еще слабы для того, чтобы реализовать столь жесткую систему централизованного распределения земли в своем государстве. Пытаясь бороться как с «сильными домами», так и с главами округов, присваивавших себе собираемые налоги, правители Вэй попробовали изменить систему отбора на государственные должности. Специальные должностные лица отбирали на местах достойных кандидатов, которым присваивалась одна из девяти «деревенских категорий». Поступивший на службу становился чиновником, затем повышал свой статус переаттестациями. Чиновники-ученые (гии) в зависимости от ранга получали участки земли с работниками, чья государственная повинность заключалась в обеспечении чиновника. Прямые потомки чиновников освобождались от налогов. Такая система отбора и квалификации кадров время от времени возобновлялась, но, как правило, до VII в. местная элита находила способ проводить своих кандидатов на должности.

Троецарствие в Китае оказалось недолгим. В царстве Вэй власть в армии захватили представители рода Сыма, сумевшие подчинить своей воле императоров. Сыма Янь, отец которого разгромил западное царство Шу, в 265 г. вынудил последнего правителя Вэй отдать ему власть. Новое, объединенное государство было названо империей Цзинь. Вскоре ему удалось присоединить к себе и южное царство У (280 г.).

Причины недолговечности южного и западного царств были схожи: главным злом являлся сепаратизм правителей областей. В трудный момент вокруг трона оказывались только дворцовые евнухи, неспособные организовать оборону страны. Царство Вэй обладало большими людскими ресурсами и имело более закаленные в боях с «северными варварами» войска. Но и победитель оказался подвержен тем же опасностям.

Сыма Янь на десять лет обеспечил мирное существование возрожденной империи Цзинь, расширил государственные поселения (тунъ тянь), которые стали охватывать 80% податного населения, и реально ввел в действие надельную систему (чжанъ тянь). За каждым крестьянином закреплялось право на получение надела определенных размеров при условии уплаты фиксированных налогов (денежных и натуральных). Мужчины получали по 70 му (3,22 га) пахотной земли и земли под паром, женщины - 30 му (1,38 га). Позже землю стали выделять еще и для приусадебного участка, огородов, разведения технических культур (тутовых деревьев, конопли). С хозяина брали натуральный налог зерном, промысловую подать (шелком и другими тканями), заставляли отрабатывать на государство определенное число дней в году В зависимости от ранга большие земельные наделы (от 1 тыс. му - 46 га до 5 тыс. му - 230 га) с сидевшими на них освобожденными от государственного тягла крестьянами получали чиновники, прямые потомки которых также не платили налогов.

Введение надельной системы, основанной на верховных правах императора на землю, призвано было укрепить материальную базу государства. Хотя отдельные элементы такой системы встречались и ранее, она была вызвана к жизни условиями III-VI вв., когда появилось много опустевшей земли, сократилось число рабочих рук и возобладала тенденция к натурализации хозяйства. Эта мера на века определила социальную структуру китайского общества и механизмы управления им. С надельной системой конкурировали и другие формы землевладения: власти отдавали новь во владение тем, кто поднял целину, собственные «уделы» получили родственники правителя, позже землями были наделены также и буддистские монастыри.

Одно из мероприятий Сыма Яня имело катастрофические последствия: передача в распоряжение его родственников более 20 областей Китая. Правители областей, получившие титулы ванов, имели собственные армии и являлись практически полными хозяевами на своих территориях. После смерти Сыма Яня (290 г.) престиж императорской власти стал стремительно падать, и вскоре в стране начались кровавые усобицы («смута восьми ванов»). Центральная власть мало что могла противопоставить мятежникам. Набранные войска, не получая платы, грабили мирное население, а попытки ввести новые военные поборы вызывали восстания и массовую эмиграцию на юг, за р. Янцзы. На северных землях свирепствовали голод и эпидемии, но главным бедствием стали кочевники. В борьбе за власть китайские правители не раз использовали их в междоусобной борьбе, но варвары быстро вышли из-под контроля. Наступила новая эпоха.

ЭПОХА «ШЕСТНАДЦАТИ ЦАРСТВ ПЯТИ ВАРВАРСКИХ НАРОДОВ»

Варварские народы и Китай

Пятью племенами были: сянъби (большинство ученых считает, что они были предками монголов), распавшиеся в III в. на две группы во главе с родами мую-нов и тоба (тобгачей); цян и ди (предки средневековых тибетцев и тангутов), южные хунну (сюнну), часть некогда грозного народа, после разгрома своей кочевой державы переселившиеся в государство Вэй и подразделявшиеся на пять аймаков, контролируемых центральным правительством; зависимое от хунну племя цзэ (кулы - букв. рабы). На протяжении веков императоры то закрывались от кочевников Великой стеной и вели с ними войны, то откупались от варваров, то разрешали им селиться на своих территориях. Договоры скреплялись браками варварских вождей с китайскими принцессами, а дети кочевой знати воспитывались при дворе императора, играя роль заложников.

При императорском дворе воспитывался Лю Юань, наследственный вождь одного из аймаков южных хунну и внук китайской царевны. Один из боровшихся за власть родственников императора Цзинь, Сыма Ин, решился

на то, чтобы объединить всех хунну под началом Лю Юаня (поскольку соперники Сыма Ина привлекли на свою сторону сяньби). Хунну и цзе в короткий срок собрали 50-тысячное войско и провозгласили Лю Юанья великим шаньюем, возродив традиционный титул хуннских правителей. Старейшины Лю Юаня предлагали ему не воевать с сяньбийцами, которые были им ближе, чем китайцы; они требовали добиваться независимости от империи Цзинь. Но Лю Юань не пошел по этому пути и, отогнав ненадолго племена сяньби от китайских границ, в 304 г. провозгласил себя правителем (Хань-ваном) нового государства, дав своей династии китайское имя Хань и подчеркивая тем самым свое китайское происхождение по женской линии.

Ближайшими сподвижниками Лю Юаня стали два талантливых полководца - Лю Яо и Ши Лэ. Первый происходил из рода шаньюев, и китайская образованность сочетались в нем с силой и храбростью. Второй, низкород-ный выходец из племени цзе, ранее зависимого от хунну, был продан в рабство. Бежав, он собрал шайку разбойников, с которой присоединился к Лю Юаню.

Враги Сыма Ина в 305 г. захватили одну из столиц империи Чанъань с помощью сяньбийцев, учинивших там неслыханную резню. В следующем году Сыма Ина заставили покончить жизнь самоубийством, а император династии Цзинь был отравлен. После этого вождь хунну начал войну, но подчеркивал, что воюет не с Китаем, а с его дурными правителями.

Несмотря на то что его войскам не удалось с ходу овладеть столицами, Лю Юань объявил себя императором династии Хань и обосновался на севере в городе Пиньяне (в совр. пров. Шаньси). Лю Юань умер, не дожив до победы, но в 311 г. войскам его сына Лю Цуна при помощи военных отрядов цзэ удалось взять Лоян и разрушить его. Первый раз в истории Поднебесной император законной китайской династии попал в руки к варварам. Затем хуннами и цзэ была занята и вторая столица - Чанъань. Разорение страны приняло ужасающие размеры, голод приводил к случаям людоедства, все новые толпы беженцев уходили на юг, где постепенно формировался новый очаг китайской власти. Китайцы использовали против сюнну северных кочевников - тобгачей (одно из четырех племенных подразделений, на которые разбились сяньби), что дало возможность отвоевать Чанъань. В отместку Лю Цун казнил пленного китайского императора.

Конфуцианское мировоззрение мешало китайцам провозгласить нового императора при жизни старого, так как на небе сияет только одно солнце. В 321 г. после казни хуннского пленника род Сыма короновал в отбитой у противника Чанъани своего представителя под именем императора Мин-ди. Новый император в течение четырех лет оборонял Чанъань, надеясь на помощь с Юга. Но правитель Юга Сыма Жуй хоть и пытался организовать наступление на Севере, помочь императору не смог, а возможно, и не захотел, желая освободить престол лично для себя. Мин-ди сдался и был доставлен ко двору Лю Цуна, где бывшего китайского императора заставляли разливать вино на пирах. Но после того как китайцы попытались захватить сына Лю Цуна, чтобы обменять его на пленного императора, того подвергли казни. После его смерти Сыма Жуй на Юге счел вполне законным провозглашение новой династии (Восточная Цзинь) со столицей в Цзянкане (совр. Нанкин) и себя в качестве императора и главы этой династии.

При хуннском императоре Лю Цуне, умершем в 318 г., и его наследнике Лю Цане выдвинулся Цзинь Чжун, возможно, китаец по происхождению. Выдав замуж за императора сразу двух своих дочерей (Лю Цун сделал их обеих императрицами, что вызывало возмущение), а затем еще одну - за Лю Цаня, Цзинь Чжун мог оказывать значительное влияние на принятие политических решений.

После смерти Лю Цуна Цзинь Чжун, опираясь на своих родственников, которые командовали дворцовой стражей и конницей, и получив поддержку китайских придворных, организовал заговор. Молодой император был убит, а все его родственники казнены на рыночной площади. Трупы двух предыдущих императоров вырыли из могил и обезглавили, а храм предков фамилии Лю сожгли. Цзинь Чжун, принявший титул вана, отправил государственную печать на Юг, ее законным владельцам - императорам Цзинь. В письме он объяснил, что пожелал освободиться от иноземцев, «презренных и лишенных добродетелей», и отомстить им за двух казненных императоров, прах которых он отправил вместе с письмом.

Узнав о случившемся, родственник основателя династии Хань, Лю Яо, воевавший на западе, объявил себя императором, а предводитель цзе Ши Лэ двинулся с 50-тысячным войском на Пиньян. Население бежало из столицы. Попытка Цзинь Чжуна вести сепаратные переговоры с Ши Лэ провалилась, и вскоре он был убит своими сообщниками. Ши Лэ занял покинутую столицу, казнил заговорщиков, сжег оскверненный дворец и восстановил могилы Лю Юаня и Лю Цуна. Но «сто дней» китайского реванша погубили хуннское государство династии Хань.

Лю Яо основал новую династию и дал ей новое название - Чжао (Ранняя Чжао), а столицу перенес в Чанъань. Ши Лэ получил титул вана - правителя восточных областей империи Чжао. Однако воспользовавшись в качестве предлога тем, что Лю Яо казнил его посла, Ши Лэ в 319 г. провозгласил независимость своей области и основание новой династии - Поздняя Чжао.

В Ранней Чжао была создана двойная структура управления: отдельно для кочевников и китайцев. При этом аристократ Лю Яо был тесно связан с традициями кочевой знати. Несмотря на императорский титул, он обязан был прислушиваться к своим знатным советникам - принцам крови, каждый из которых получил под свое командование часть войска. Считаясь с обычаями хунну, Лю Яо разрушил в Чанъани храм китайских императорских предков, а вместо него насыпал курган, посвященный Небу и Земле, подражая в этом древнему шаньюю Модэ. В Поздней Чжао неграмотный правитель цзэ Ши Лэ высоко ценил китайскую культуру и традиции, с уважением относился к девяти категориям чиновной иерархии, охотно брал на службу китайцев.

В отличие от Лю Яо правитель цзэ Ши Лэ ничем не был обязан знати своего государства в связи с полным ее отсутствием в Поздней Чжао. Он опирался лишь на преданность своих воинов, будь то цзе, хунну или китайцы. По-видимому, он более уважительно, чем хуннская элита, относился к китайским традициям: отразив смелую попытку южнокитайского полководца Восточной Цзинь Цзу Ти вернуть провинцию Хэнань и узнав о печали этого китайца в связи с захватом могилы его предков варварами, Ши Лэ отдал приказание восстановить все семейные храмы своего доблестного противника.

зал. Бочай

Территория Северной Вэй

Границы территорий, присоединенных к Западной Вэй

Столицы государств

Северная Ч жоу-*— Северная Ци Лян Суй-«-Чэнь

Действия китайских войск

Названия племён

Меконг

КИДАНИ

Китай шести династий

Разразившаяся в 323-329 гг. война между Лю Яо и Ши Лэ отличалась редкостным кровопролитием. Никто не мог одержать верх над старым и опытным вождем хунну Лю Яо. И только когда в 328 г. войско цзэ возглавил сам Ши Лэ, несмотря на возраст надевший тяжелые доспехи, ему удалось разбить своего давнего соперника, когда тот, по привычке, пьянствовал в походном шатре. Вскочив на коня, Лю Яо не смог на нем удержаться: упал, попал в плен и был убит.

В следующем году Ши Лэ вступил в Чанъань, а его названный брат Ши Ху разбил войска сыновей Лю Яо. Все знатные хунну были казнены. В 330 г. Ши Лэ стал императором государства Поздняя Чжао, объединившего всю северную часть Китая. Своей новой столицей Ши Лэ сделал город Е, где и умер в 333 г. Ахиллесовой пятой «варварских» государств была проблема престолонаследия. Ни завещания монархов, ни племенные традиции не могли предотвратить череды убийств и переворотов. После смерти Ши Лэ

перевороты следовали один за другим, пока названный брат покойного императора Ши Ху не захватил власть, уничтожив всех его детей.

С большой пышностью были отстроены императорский дворец и весь столичный город Е. Сам Ши Ху был эстетом, любившим китайское искусство, и политиком, эффективно использовавшим китайцев на службе. Но в целом варвары презирали китайцев, и великая культура прививалась у них с трудом. Мощным каналом, по которому в «варварскую» среду вливалась китайская культура, служил буддизм, получивший в Поздней Чжао широкое распространение. Монахи-буддисты, индусы и согдийцы, не уступали китайцам в блеске интеллекта и не считали варваров ненавистными завоевателями. Индийский монах Будда Жанга был приближен ко двору Ши Ху, добился от него привилегий для строившихся монастырей и разрешения на свободную пропаганду буддизма среди подданных северной империи. Будда Жанга упрочил свое положение тем, что своевременным советом спас жизнь императора от заговора, устроенного наследником престола.

В связи с тем, что в предыдущих войнах погибло очень много и хунну, и цзе, а призванные в войска китайцы воевали значительно хуже варваров, да и армия все больше использовалась для пресечения растущего недовольства, военные успехи Ши Ху были незначительны. Подавляющая часть тягловых крестьян сгонялась на грандиозные строительные работы в столице Е, отрываясь от сельскохозяйственного труда в родных деревнях. Особую ненависть населения Ши Ху вызвал тем, что превратил громадные территории в охотничьи угодья для себя и своих военачальников, карая «браконьерство» китайцев смертной казнью.

Для обеспечения собственной безопасности он нашел оригинальный способ. Воспользовавшись правом императора набирать в гарем и для придворной службы самых красивых девушек (при этом пышность двора определялась числом наложниц и «фрейлин»), Ши Ху создал из специально отобранных красавиц гвардию лучниц. Такое необычное войско шокировало китайцев, увидевших в привлечении женщин к «мужской» профессии оскорбление естественного порядка вещей. Поэтому засуху, поразившую Северный Китай, коренное население рассматривало как проявление справедливого гнева Неба. Когда в 345 г. Ши Ху решил построить еще один грандиозный дворец в Лояне, мобилизовав сотни тысяч крестьян, а затем распорядился увеличить гвардию лучниц в три раза (с 10 до 30 тыс.), восстания разгорелись с новой силой. Некоторые китайские военачальники захватывали власть на местах, объявляя о независимости или о присоединении к южной китайской империи. Только при помощи «западных варваров» - цянов и ди - мятежи удалось подавить. Когда же в 349 г. Ши Ху умер, наследники престола стали с ожесточением истреблять друг друга. Кончилось это тем, что в 350 г. власть захватил приемный сын императора Ши Минь, который по рождению был китайцем, усыновленным и воспитанным Ши Ху, давшим ему свою фамилию.

Захватив власть, Ши Минь неожиданно для элиты «варваров» вернул себе свое китайское имя Жань Минь, призвав китайское население расправиться со всеми хунну в стране. Убивали всех, кто внешне походил на варваров (у хунну и цзе монголоидные признаки были выражены слабо), поэтому сгоряча перебили и множество «китайцев с возвышенными носами». Династия Поздняя Чжао прекратила свое существование, и Жань Минь направил

в Южный Китай просьбу правительству Восточной Цзинь прислать войска для совместного наказания «взбунтовавшихся варваров». Ему удалось быстро собрать огромную армию (источники говорят о 300 тыс. воинов), пользующуюся поддержкой населения.

Оставшиеся в живых хунну и цзэ не могли организовать сопротивления. Но на помощь им пришли другие «варвары». Племена г/ян, ди и муюны в кровопролитных сражениях разгромили армию Жань Миня, заняв столицу Е. Восточная часть погибшего государства цзэ и сюнну досталась мую-нам, часть земель и город Лоян удалось на некоторое время отвоевать южным китайцам, а западную долю «хуннского наследства» получил народ ди, чей правитель выбрал Чанъань своей столицей, основав династию Ранняя Цинь.

Царство Ранняя Цинь достигло больших успехов во время правления Фу Цзяня (357-385). Практически весь Северный Китай и значительная часть народов Великой степи оказались объединены под его властью. Этот правитель, убивший своего старшего брата, чтобы править единолично, и жестоко подавивший восстание собственной знати, демонстрировал великодушие по отношению к иноплеменным подданным. Когда прорицатель предсказал, что народ ди погибнет от рук сяньбийцев, придворные посоветовали правителю уничтожить опасное племя. Но Фу Цзянь ответил: «Китайцы и варвары - все мои дети. Будем обращаться с ними хорошо, и не возникнет никакого зла». Фу Цзянь строил дороги и восстанавливал разрушенные города. Будучи буддистом, он поощрял конфуцианскую ученость и китайский принцип отбора на службу в соответствии со способностями. Несмотря на веротерпимость, он объявил даосов невежественными колдунами и в 375 г. запретил их религиозную практику, прежде широко распространенную среди «западных варваров».

Собрав огромное войско, Фу Цзянь приступил к захвату Южной империи Восточная Цзинь, но в битве на реке Фэйшуй (383 г.) потерпел страшное поражение. Хотя ему самому удалось бежать, бросив инсигнии власти, но могущество Ранней Цинь закатилось навсегда. Северный Китай почти на полвека лет стал ареной соперничества нескольких варварских племен.

ВОСТОЧНАЯ ЦЗИНЬ

Южнокитайская династия Восточная Цзинь надолго обезопасила себя от вторжений с Севера, но воспользоваться плодами военных побед и объединить страну она не смогла в силу ряда причин внутреннего характера. Ядро этой империи составляли земли, на которых в эпоху Троецарствия располагалось царство У. Северяне считали только себя жителями Срединной земли, а тех, кто населял земли к югу от Янцзы, звали «людьми У» и не считали их в полной мере китайцами.

Действительно, земли южнее Янзцы были еще слабо освоены пришедшими с севера ханьцами. Здесь царили нравы, далекие от идеалов конфуцианства, а государственные законы слабо действовали. Влажный климат, дремучие леса и горы, населенные «южными варварами» (долинными и горными юэ/вьетами, тибето-бирманцами, частично тайцами, народами мяо-яо и манъ), - все это приучало окитаезированную местную знать и общины китайских переселенцев (ханьцев) действовать на свой страх и риск, не дожидаясь разрешения из далекого центра. Неурядицы на севере, начиная с конца III в., способствовали тому, что река переселенцев не пересыхала. Но после вторжения северных племен и гибели империи Цзинь эта река превратилась в бурный поток.

По реестру 464 г. численность податного населения на Юге превышала 4,5 млн человек, удвоившись по сравнению с переписью 280 г. (при этом определенную часть жителей не смогли охватить переписью). Демографическое давление отодвигало границу расселения китайцев все дальше на юг. Ханьцы ассимилировали местное население, перенимая у него антропологические черты и особенности материальной культуры. Соединение традиций местной агрикультуры, прежде всего эффективного рисоводства, малоизвестного на Севере, с привозными технологиями земледелия породило особый сельскохозяйственный ландшафт Южного Китая. В V-VI вв. в низовьях Янцзы собирали уже по два урожая риса в год, что обеспечило в дальнейшем стремительный демографический рост Китая, а культура рисоводства продвинулась далеко на север.

На Юге сословная дифференциация играла значительно большую роль, чем на Севере, где доминировали этнокультурные различия. Местная знать Южного Китая оказалась оттесненной от власти. Вместе с императорским двором на Юг переселялись знатные северяне, бюрократия, а зачастую и простолюдины, бегущие от террора кочевников. С течением времени беженцев становилось все больше. Элита северян формировалась не только в соответствии со своим прежним социальным статусом, но и в зависимости от времени приезда на Юг. Считая лишь себя хранительницей высоких традиций китайской культуры, северная элита не собиралась делиться своим статусом с «людьми У», ограждая себя и от новых эмигрантов, и от служивых простолюдинов. Хотя в Восточной Цзинь воспроизводилась система «девяти категорий», только небольшая часть местной элиты допускалась к присвоению «второй категории», открывавшей путь к престижной службе. Дело заключалось не только в культурном шовинизме цзяньканского правительства. Северянам больше доверяли: лишившись многих своих земель, они почти полностью зависели от государственного жалованья, тогда как у местной аристократии имелись немалые земельные ресурсы и собственные дружины. Социальное доминирование северной элиты вызывало у южан стремление подражать ей прежде всего в культурном отношении.

Переселенцы с Севера включались в специальный «Белый реестр» и оставались приписанными к тем городам и деревням на Севере, откуда они бежали. Они не платили налоги, в то время как коренные южане, записанные в «Желтый реестр», платили налоги и исполняли повинности по полной норме. Правда, с 341 г. незнатных северян стали регистрировать уже по новому месту жительства и включать в число налогоплательщиков. Но на уровне элиты различия сохранялись.

Верхнюю ступеньку социальной лестницы в Восточной Цзинь занимали знатные «старые кланы», ниже их стояли худородные «холодные» или «простые» мужи. Родовитость клана удостоверялась его географическим происхождением и генеалогией. Реестры знатных кланов («сто семей»), фактически состояли только из «переселенческих фамилий» бывших северян. Коренные «кланы Юго-Востока» записывались в генеалогических реестрах отдельным разделом с оговоркой, что они не принадлежат к числу «ста семей». Важным признаком знатности в аристократическом обществе Восточной Цзинь считался стиль жизни аристократов. В государственном аппарате барьер между «старыми кланами» и «холодными» выражался в разделении должностей на «чистые» и «грязные».

Обладание «второй категорией» давало аристократам право занимать «чистые» должности - высшие посты в столичной администрации, на которые они могли заступать еще в юном возрасте. А «холодные» ши могли поступать на службу только с 30 лет и лишь после сдачи экзаменов. Впрочем, «северные» аристократы не взяли в свои руки всю административную власть на Юге. Они даже не стремились к этому, а позиционировали себя в качестве «необычных людей», «белых журавлей», для которых бюрократическая деятельность представлялась «низшим» занятием. Поэтому в государственном аппарате постепенно нарастала роль чиновников из «холодных» домов. В результате на Юге сложилось противопоставление деятельного гражданского или военного чиновника и изнеженного, сентиментального, не приспособленного к жизни и к службе аристократа, считавшего «холодных» людей деревенщиной.

Восточная Цзинь контролировала не более трети населения старого Китая, но потребности у двора и бюрократии оставались прежними, а расходы на войну несравненно более высокими. Налоговое бремя выросло втрое по сравнению с периодом Троецарствия. Крестьяне бежали под власть «сильных домов» или буддистских монастырей, уходили на новые земли. Государственная собственность на Юге была развита слабо, оставалось лишь усиливать репрессии за невыполнение тягла.

Экономический гнет и социальная напряженность создавали питательную среду для мятежей провинциальной знати и народных восстаний. Особую угрозу представляло соединение того и другого. Активизировалась старая даосская секта «Учение о пяти доу риса»: пять ковшей-«доу» риса нужно было внести для вступления в секту, а созвездие Ковша (Большой Медведицы) считалось у даосов вместилищем душ «Высокого неба». Секте удалось создать широко раскинувшуюся и иерархически структурированную сеть. Помимо крестьян и деклассированных элементов к движению примкнули некоторые южные аристократы. Так, вожди восстания Сунь Тай, Сунь Энь и Jly Сюнь были потомками местной династии У. Начавшись в горах Запада, восстание заполонило бассейн Янцзы. Лодочная флотилия спустилась вдоль побережья и захватила приморский город Гуанчжоу, мятежники угрожали столице. После поражений восставшие отходили в горы Запада и леса Юга, но затем наступали вновь. Бороться с ними могли только закаленные в боях ветераны. К ним принадлежал военачальник Лю Юй, неоднократно громивший на севере «варваров» и сумевший освободить старые столицы - Лоян и Чанъань; его каждый раз перебрасывали затем на юг.

Большую часть восставших удалось разбить к 412 г., хотя в горах сопротивление продолжалось еще долго. В следующем году был упразднен «Белый реестр», освобождающий вписанных в него северян от налогов и повинностей - так власти пытались ослабить социальную напряженность.

За подавление восстания пришлось заплатить потерей всех завоеваний на Севере. Лю Юй переложил всю вину за поражение на потомков северной знати, возглавляемых родом Сыма. После серии дворцовых переворотов Лю Юй в 420 г. сам принял императорский титул, основав династию южная Сун. Новый император был характерным представителем «холодных домов». Будучи сыном писаря, выросший в военных лагерях, он доверял только силе оружия. Укрепляя власть новой династии, он завещал назначать командующих Северной и Западной армий только из числа членов правящего императорского дома. В итоге «северная» аристократия временно утратила контроль над армией и была поставлена под строгий надзор государства. В то же время укреплялись сословные барьеры между аристократией и остальными слоями общества. Это была реакция аристократии на возвышение «худородной» знати, низших слоев ши и богатых простолюдинов.

ЭПОХА ЮЖНЫХ И СЕВЕРНЫХ ЦАРСТВ

Период 420-589 г. получил название «эпохи южных и северных царств» (Нань Бэй Чао). Он характеризуется стабилизацией обстановки на Севере Китая и самостоятельным существованием двух государств, разделенных рекой Янцзы. В Северном Китае к концу IV в. выделилось «царство» тоб-гачей Северная Вэй. Племя тоба (одно из четырех подразделений народности сянъби) во главе Тоба Гуем к началу второй трети V в. распространило власть на весь Северный Китай, восстановило контроль над восточным участком Великого шелкового пути, успешно воевало с северными кочевниками - жужанями.

Перед тем как провозгласить себя императором (399 г.), Тоба Гуй переселил в свою новую столицу Пинчен в провинции Шаньси около 100 тыс. семей китайцев, в том числе и множество ремесленников. Им запрещалось самовольно покидать город, их дети наследовали профессию и статус родителей. Чтобы наладить снабжение столицы, Тоба Гуй посадил часть кочевников на землю, пытаясь создать земледельческие поселения, в которых степняков учили заниматься сельским хозяйством. Но эта попытка оказалась неудачной, и на пустующие земли стали возвращать китайцев, ранее бежавших от кочевников - за первую половину века в столичный округ было переселено до миллиона человек. Китайцы обеспечили Северную Вэй зерном и промысловой податью. С тобгачей брали лишь налог лошадьми, и они вернулись к привычным для них скотоводству и военной службе.

Для тобгачской знати выделялись первые четыре чина из китайской должностной иерархии, тогда как пять низших остались открыты для китайцев. Вопреки китайским принципам, высшие должности были наследственными, что делало роды обладателей этих постов богатыми землевладельцами.

Доверенным лицом троих правителей, Тоба Гуя, Тоба Сы и Тоба Тао, являлся китаец Цуй Хао. По его рекомендации Тоба Тао приглашал к управлению сотни ученых китайцев из южной империи Сун, так как, не имея корней на Севере, они оказывались более зависимы, а значит надежны. Ни Тоба Гуй, ни Тоба Сы не стеснялись своего «окраинного» происхождения. Победоносный император Тоба Тао (424-450) также подчеркивал древность происхождения тобгачей, стремясь напомнить окитаившейся знати ее родовые корни. Узнав, что на севере, в местах прежнего обитания тобгачей, найден древний пещерный храм, он велел в 443 г. высечь там надпись, гласившую, что предки Тоба, «начиная с самых ранних владык, обитали в тех дальних землях и полях беспрерывно великое множество лет».

Но в то же время была сформулирована и иная версия, согласно которой Тоба-Сяньби являлись потомками древнекитайского императора Хуан-ди, чей младший сын получил в удел далекие северные земли, где находилась «большая горя Сянь би», давшая имя всему роду. Но с упадком императорской власти вспыхнули смуты, северяне-тобгачи оказались надолго отрезаны от Китая «злыми» народами и потому о них не сохранилось упоминаний в китайских летописях. Наказав варваров, правители Тоба воссоединились со страной своих предков. Совершая регулярные императорские жертвоприношения в храмах Хуан-ди и других великих императоров Древнего Китая, император Северной Вэй подчеркивал свое «родство» с китайскими предками, претендуя на роль реставратора идеальных норм древнего управления.

В сосуществовании двух противоречивых версий мифа о происхождении тобгачей можно усмотреть борьбу тенденций в императорской политике. Не менее напряженной оказалась при дворе Тоба Тао и борьба конфессиональная. Поначалу он вслед за своими предшественниками проявлял веротерпимость: конфуцианцам доверил управление страной, приютил у себя дабсов, щедро одаривал буддийские монастыри (последнее возмущало конфуцианцев). Цуй Хао негодовал: «Зачем нам, китайцам, почитать варварских богов?»

В это время в столицу прибыл даос Коу Цянь-чжи - «учитель правил Небесного дворца», реформатор, отмежевавшийся от пророков, толкавших народ на мятежи, но много сделавший для превращения даосизма из секты в религию. Цуй Хао неожиданно оказал ему протекцию, усмотрев в его учении альтернативу чужеземному буддизму. Учение Коу Цянь-чжи увлекло императора Тоба Тао, и тот стал ревностным даосом. Он выстроил в столице даосский храм и взял даосский титул «Государя-покровителя наивысшего покоя».

Эта сугубо китайская по своему происхождению религия преследовалась на Юге Китая, и поэтому в лояльности даосов тобгачам можно было не сомневаться. Но даосизм служил также противовесом буддизму, широко распространенному среди северовэйской знати. Буддийские монастыри превращались в крупных землевладельцев, не платили налогов, а чем больше становилось монахов, тем меньше оставалось воинов. Готовясь к очередной войне, Тоба Тао в 438 г. велел вернуть в мир всех буддийских монахов моложе 50 лет. Укрыватели монахов подвергались преследованиям, закрывались буддистские школы. Но под запрет попали и шаманские культы язычников-тобгачей, которых обязали почитать китайских богов. При том что даосы многое взяли из магии народов Западного Китая, они нетерпимо относились к «суевериям».

Посетив буддийский монастырь в Чанъани и обнаружив там склад оружия, винокурню и женщин, Тоба Тао не только казнил местных монахов, но через два года, в 448 г., издал указ об уничтожении всех буддийских икон и статуй, сожжении индийских книг и предании смерти всех монахов и тех, кто, почитая чужеземных богов, делает идолов из серебра или меди. Хотя полагают, что указ был подготовлен при помощи Цуй Хао, его жестокость поразила даже конфуцианцев. По этому поводу сохранились полемические тексты. Один автор считал казни монахов справедливыми, так как они чтили чужеземный закон, не несли воинской повинности, нарушали долг детей перед родителями (отказываясь от мира) и родителей перед детьми (соблюдая целомудрие), грешили перед своим телом (изнуряя себя постом) и не работали (собирая милостыню). Другой автор возражал: если государь любит тех подданных, которые мудры, то он должен жалеть тех, которые глупы, и просвещать их, а не казнить, лишая возможности исправиться. Он должен распространять конфуцианскую истину, которая кладет конец буддийским заблуждениям, но без напрасного кровопролития. Еще больше была возмущена тобгачская знать, симпатизировавшая буддистам. Наследник престола решился задержать опубликование указа, дав возможность многим монахам скрыться и спасти книги и иконы.

Экспедиция, предпринятая Тоба Тао на Юг в 450 г., не принесла победы, хотя его армия выдвинулась к столице империи Сун, от которой ее отделяла только водная преграда Янцзы. Вернувшись с большими потерями, Тоба Тао выместил злобу на своем сыне, защитнике буддизма. Начались казни, однако и сам император пал жертвой заговора.

Последующие императоры восстановили буддизм, а один тобгачский правитель, возведя гигантскую статую Будды, сам ушел в монастырь. Его сын Тоба Хун перенес столицу в Лоян, великолепно отстроив его заново, и в его окрестностях заложил грандиозный пещерный монастырь Лунмэнь. Он попытался радикально решить вопрос культурной идентичности своих подданных. В 495 г. под страхом смерти он запретил тобгачской знати употребление сяньбийского языка, одежды и причесок, им предписывалось взять себе китайские фамилии и жениться на китаянках. Наконец, Тоба Хун приравнял китайскую элиту к тобгачской и переименовал династию в Юань. Высшей знатью этнических китайцев стали «четыре фамилии» (фактически пять), которым соответствовали «восемь фамилий» знатнейших родов Тоба.

Ниже китайско-тобгачской «элиты» располагались еще четыре класса китайских фамилий, которым соответствовали равные по знатности тобгачские роды. Такой горизонтальной стратификацией высших слоев общества Тоба Хун пытался «спаять» китайцев и тобгачей хотя бы на уровне социальной верхушки. Еще большее значение имела проведенная им реформа надельной системы, возрождавшая систему Сымя Яня. Новое заключалось в том, что дополнительные наделы давались теперь не только на членов семьи, но также на раба или буйвола. Кроме того, семья получала от 20 до 30 му земли в качестве приусадебного участка, которая, в отличие от пахотной земли, не подлежала перераспределениям. Реставрировалась и старая система круговой поруки: пять дворов составляли низшую организацию - «соседство», пять «соседств» - «деревню», пять «деревень» - «селение». Все эти меры призваны были укрепить экономическую базу слабеющей империи, заинтересованной в воинах и налогоплательщиках. Однако остановить рост частного землевладения не удалось ни на Севере Китая, ни на Юге. От гнета казенных податей крестьяне бежали под покровительство богатых землевладельцев, что ослабляло центральную власть.

И на Юге, и на Севере происходили частые дворцовые перевороты. Ярким примером может служить судьба северовэйского царевича Юань Гуна, восемь лет выдававшего себя за глухонемого, чтобы выжить в череде кровавых заговоров. Только в 531 г., когда его посадили на престол, он вдруг заговорил. Это его и сгубило - он был свергнут в следующем году. Вскоре империя Северная Вэй распалась на Восточную Вэй (534-550) со столицей в городе Е и Западную Вэй (534-556) со столицей в Чанъани. Позже на их месте образовались соответственно империя Северная Ци (550-577) и Северная Чжоу (557-581).

В начале и в середине VI в. наблюдался некий «сяньбийский ренессанс»: тобгачская знать боролась за возвращение национальных обычаев и языка, а в политическом отношении склонялась к союзу с новыми хозяевами Великой степи - тюрками, образовавшими в 551 г. Первый Тюркский каганат. В Западной Вэй военачальнику Юйвэнь Таю удалось создать прочную базу из закаленной в боях и хорошо организованной армии и не допустить усиления аристократии. В 554 г. была создана новая военная организация - фубин, в соответствии с которой армия состояла из 24 подразделений и корпусов. Семьи воинов, служивших в войсках «фубин», освобождались от налогов и податей. Их продвижение по службе зависело не от родовитости предков, а от воинской доблести и заслуг.

Китайцы, уже численно преобладавшие в армии и при дворе, с неудовольствием смотрели, как правители Юань, Западной и Восточной Вэй, а затем Северной Чжоу и Северной Ци пытались организовать союз с тюрками, таивший новые опасности для Китая. Военачальник царства Северная Чжоу Ян Цзянь, заработавший авторитет в ряде успешных войн и сумевший в 577 г. разгромить государство Северная Ци, в 581 г. провозгласил себя императором династии Суй. Он стал известен под именем Вэнь-ди в качестве первого правителя объединенного Китая.

Южный Китай в V-VI вв. переходил от деятельного спокойствия в период правления династии Сун (420-479) к спокойной спячке. На смену энергичным сунским императорам пришли пять правителей эфемерной династии Ци (479-502), с калейдоскопической быстротой сменявшие друг друга на южнокитайском престоле и с трудом отбивавшие нападения северян. В начале VI в. власть в Южном Китае захватили правители династии Лян (502-557), павшей под ударами последней южной династии Чэнь (557-589). Впрочем, династия Чэнь контролировала большую часть, но не весь Южный Китай, так как на его территории обосновалась также династия Поздняя Лян (555-587), отколовшаяся от династии Лян за два года до ее падения и уступившая власть династии Чэнь за два года до гибели последней. Подавив сопротивление «сильных домов», не желавших признавать его императором, суйский Вэнь-ди в 589 г. захватил Цзянькан- столицу южнокитайского государства Чэнь.

Период Лючао закончился. Китай был вновь объединен.

КИТАЙСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ ЭПОХИ ЛЮЧАО

Века разобщения страны оцениваются китайской историографической традицией крайне негативно. Падение империи сопровождалось мятежами, разорением городов, варварскими завоеваниями, которые несли гибель и лишения миллионам людей. Но те, кто исследует китайскую культуру, иногда называют этот период «Блестящие Темные века».

Если взглянуть на эпоху Лючао с точки зрения ее влияния на позднейшую культуру Китая, то выясняется, что при неизменном почитании на-

97

4. Всемирная история, том 2

следия древности деятели «кисти и тушечницы» последующих веков чаще обращались к авторам, творившим именно в это неспокойное время. Культура Лючао представляется прежде всего периодом энциклопедий, сводов и комментариев, решавших важнейшую задачу сохранения, систематизации и передачи наследия древней культуры. Приведем лишь некоторые примеры. В энциклопедии северокитайского ученого начала VI в. Цзя Сысе «Необходимое искусство для простого народа» содержались не только сведения из 180 агрономических трактатов, но и привносилось немало нового, порожденного сельскохозяйственными экспериментами северных правителей и достижениями агротехники на Юге. «Записки о развитии природных данных и продлении жизни» Тао Хунцина (452—436) обобщают весь опыт китайской медицины. Его семитомная фармакопея описывает 720 видов лекарств.

Еще в конце ханьской эпохи был создан классический словарь китайского языка, содержащий свыше 9 тыс. иероглифов. Но в IV в. он был существенно дополнен словарем «Лес письмен» (Цзылин), насчитывающим почти 13 тыс. иероглифов, а словарь «Яшмовая книга» (Юйпянь), составленный в 543 г., включал в себя уже почти 17 тыс. знаков. Царевич из династии Лян Сяо Тун (501-531) прославился как составитель антологии «Литературный изборник», собрания всего лучшего, что было создано китайской изящной словесностью в предыдущие века.

Чрезвычайно популярным в Китае было и остается творение Го Пу (287-324). Именно в его редакции дошла до потомков знаменитая «Книга гор и морей». Го Пу был блестящим поэтом, астрономом, математиком, ботаником, зоологом и географом. Но «Книга гор и морей» сообщала в основном сведения о воображаемом мире, отчасти выполняя роль бестиария или пособия по демонологии.

Но, пожалуй, самым популярным сочинением являлось «Новое изложение рассказов, в свете ходящих», составленное Лю Ицзинем (434 г.). Сборник остроумных изречений и забавных историй из жизни кумиров ученой элиты того времени: философов, художников, каллиграфов, поэтов - играл роль своеобразного путеводителя по художественной жизни, в увлекательной форме приобщая читателя к культурному универсуму эпохи.

К наследию культуры времен Лючао обращались в последующие эпохи не только за справочным материалом. Традиционная китайская культура и ее конфуцианские идеалы невысоко ставили воинов, отсюда и поговорка: «Хорошее железо не идет на гвозди, хороший человек не идет в солдаты». Самостоятельного сословия благородных воинов, обладающих особым это-сом, здесь так и не сложилось. Но время от времени те, кто воспевал борьбу против завоевателей, или подвиги тех, кто поднимался против несправедливости, нуждались в литературных образцах. И тогда они черпали вдохновение все в той же смутной эпохе.

Не случайно великая китайская средневековая эпопея называется «Трое-царствие». Цао Цао, усмиритель восстания «Желтых повязок», сам прославился как литератор и поэт. Ему принадлежит не только популярный трактат о военном искусстве, но и цикл стихов, повествующих о тяготах солдатской жизни. Позже о нем говорили, что он «писал стихи в седле с копьем наперевес». С его легкой руки развитый в Китае жанр юэфу — подражаний народным песням, начал претерпевать изменения. Если на Юге «юэфу» сохраняли характер либо любовных призывов, либо элегий, то на Севере они все чаще воспевали ратные подвиги и любовь к родной земле. Исследователи отмечают влияние на северные «юэфу» фольклора кочевников, чье прославление воинской доблести не укладывалось в нормы конфуцианства. В начале VI в. уже упомянутый «Литературный изборник» Сяо Туна включает анонимную поэму «Хуа Мулань», о девушке, которая, несмотря на строжайший конфуцианский запрет для женщин браться за оружие, отправилась защищать отчий край. Этот сюжет получит дальнейшее развитие в XII в., когда на Китай вновь обрушатся северные племена.

Важной чертой этой эпохи была ее замкнутость на себе самой и проистекающий из этого эстетический аристократизм. Деятели культуры были ориентированы на духовную коммуникативность, создавая поле взаимных оценок. Не случайно в это время рождается новый жанр литературной критики (наиболее характерный пример - сочинение конца V в. «Резной дракон литературной мысли»). Поэты, философы и художники творили в основном в окружении друзей, и потомки ценили не только их идеи, но и стиль общения. Славу эпохи Вэй составили «семь поэтов», делившихся друг с другом своими стихами, пользуясь покровительством поэта-правителя Цао Цао и его сына - императора Цао Пи (220-226), также поэта и автора трактата о пользе словесности для управления государством.

В следующем поколении прославилась другая плеяда - «семь мудрецов из бамбуковой рощи». Входившие в нее поэты-философы предпочитали церемонной придворной жизни свободные дружеские беседы в лесу. Образы ничем не стеснявших себя, веселившихся от души мудрецов стали живым воплощением новых идеалов аристократии. Один из них, Цзи Кан (223-262), остроумно и едко обличал лицемерие традиционной морали, используемой власть имущими, и эпатировал строгих конфуцианцев своим поведением.

У его не менее эксцентричного друга Жуань Цзи (210-263) критика конфуцианской морали носила философский характер. Под влиянием даосизма он подчеркивал бессилие человеческого разума перед совершенством великого Дао, предел которого «смешение всего в одно». Постигнувший это всеединство становится «совершенным человеком» и обретает бессмертие, но для тех, кто лишь «утверждает себя», вечность недостижима, а конфуцианский ханжеский идеал «благородного мужа» ввергает Поднебесную в ужас мятежей и гибели. Но философ осуждает и тщеславное отшельничество, тогда как подлинное отшельничество - духовного свойства, странствия его духа в поисках пустоты (сюй) не могут быть поняты суетным миром.

Возможно, «мудрецы из бамбуковой рощи» предвидели крах старого конфуцианского государства. Как бы там ни было, но их философский опыт и стиль общения вскоре оказались востребованы. Пафос новой не государственной, но аристократической культуры заключался в преодолении «мира пыли и грязи» земной жизни ради вершин чистого творчества. Излюбленным занятием элиты на Юге становятся «чистые беседы» - свободные дискуссии, в которых красноречие сочетается с метафизическими построениями. В спорах об именах и сущностях вещей, о природе первоосновы мира особо ценились художественные достоинства речи. Риторика «чистых бесед» ориентировалась также на идеал «безмолвного постижения» при помощи жеста

или интуиции, что соответствовало буддистской проповеди «благородного молчания».

Тон в «новом изложении» задают непринужденная шутка, острое словцо, красивый афоризм, все - чуждое резонерства и нравоучительности. Выразителем этого стиля в живописи может считаться живший в конце IV в. художник Гу Кайчжи. Иллюстрируя классический трактат «Наставления старшей придворной дамы», он не только отказался от традиции давать размеры фигур в соответствии с их статусом, но и перенес смысловой центр с дидактического на эстетический уровень, противореча нравоучительному тону текста. Сентенция: «Мужчина и женщина знают, как украсить свое лицо, но не знают, как украсить свой характер», - содержала критицизм и давала строгие советы, однако художник концентрировался лишь на первой части фразы, изобразив элегантную придворную даму, смотрящуюся в зеркало, и другую даму рядом, длинные волосы которой служанка укладывает в прическу.

Вся сцена пронизана таким спокойствием и очарованием, которое не вяжется с морализаторством писателя. Но не всегда Гу Кайчжи противоречил тексту. Его шедевром считается свиток «Фея реки Ло», на тему известной поэмы Цао Чжи (опального брата вэйского поэта-императора Цао Пи), посвященный неожиданной встрече поэта с прекрасной нимфой и печали расставания с призрачной женщиной-мечтой. Передавая настроение поэмы, художник переводит образы поэта, воспевающие красавицу (лебеди, драконы, хризантемы, сосны) в образы изобразительные. Вплетенные в пейзаж, они воспринимаются как метафоры физического присутствия нимфы.

Новым были и роль пейзажа, и то, что темой стала не женщина как таковая, но ее красота как предмет поэтического вдохновения. Прославился Гу Кайчжи и как автор трактата о сущности художественного творчества, и как каллиграф, и как остроумный человек, для которого игра тонкими оттенками смыслов слов являлась любимым развлечением. Но главное, что фиксирует в своем сборнике Лю Инцинь, - это чудачества художника, служившие объектом насмешек друзей: «Кайчжи превзошел всех в трех отношениях: как остроумный человек, как художник и как чудак». Эпатажные проявления культуры, трансформированные в разновидность тонкого эстетства - характерная черта «людей ветра и потока» (фэнлю). Этот стиль поведения, продиктованный отчасти вызовом конфуцианству, отчасти философскими принципами буддистов и даосов, станет атрибутом «творческой богемы», но не только ее.

Стремление новых аристократов духа «пребывать вне вещей» не ограничивалось их внутренним миром, но имело и зримые признаки - демонстративное пренебрежение повседневными заботами и обязанностями, вплоть до нарочитой небрежности в одежде, отрешенность от житейской суеты. На Юге Китая такой стиль поведения был воспринят как недовольной аристократией, так и теми, кто ей подражал. Поскольку правители Юга покровительствовали словесности, здесь процветала литература придворного стиля, главным для которой становилось отлитое в изящную форму изображение мира аристократии - «стонов без причин», «беспредметных бесед» и «ощущений прояснившегося духа» после принятия возбуждающих напитков и снадобий.

В этом утонченном мире «чистых бесед» и манерного поведения диссонансом звучало творчество Тао Юаньмина (365-427). Мелкий чиновник, лишь в 29 лет получивший первую должность, тяготился службой, предпо-

читая общаться с друзьями, любоваться природой, прогуливаться с женой и детьми. Не желая унижаться перед присланным ревизором - «прогибаться ради пяти пудов риса» (таково было натуральное жалованье уездного чиновника), он вышел в отставку в 41 год и остаток жизни жил своим трудом, пребывая в бедности, но продолжая воспевать сельскую жизнь. Ничего примечательного в его жизни не произошло. Но его влияние на всю дальнейшую литературу оказалось огромным. Его цикл стихов «За вином» считается одной из вершин китайской поэзии:

Я поставил свой дом В самой гуще людских жилищ,

Но минует его

Стук повозок и топот коней.

Вы хотите узнать,

Отчего это может быть?

Вдаль умчишься душой,

И земля отойдет сама.

Хризантему сорвал

Под восточной оградой в саду,

И мой взор в вышине Встретил склоны Южной горы.

Очертанья горы

Так прекрасны в закатный час,

Когда птицы над ней Чередою летят домой!

В этом всем для меня Заключен настоящий смысл.

Я хочу рассказать,

Но уже я забыл слова...

(Пер. Л. Эйдлина)

Несмотря на то что придворные поэты считали Тао Юаньмина деревенщиной, к нему пришла посмертная слава. Его идиллические стихи соответствовали стремлению к тому «невысокомерному отшельничеству», о котором говорили еще «мудрецы из бамбуковой рощи». Даже если поэт не принадлежал к даосам или буддистам, его успех был подготовлен мощным влиянием на культуру этих двух учений.

РЕЛИГИОЗНЫЕ ИСКАНИЯ

Кризис архаической религии и старого конфуцианства выражался в духовных исканиях, охвативших все общество от рабов и крестьян до всемогущих императоров и знатоков умозрительной философии. Именно в эту эпоху даосизм из набора философских идей и колдовских практик превращается в религию. Даосизм учил созерцательному отношению к жизни. «Дэ» - индивидуальный путь постижения «Дао» (всеобщего закона бытия) лежал через «У-вэй» («недеяние», понимание того, когда надо действовать, а когда - бездействовать). Однако однажды «недеяние» даосской секты «Путь Великого Благоденствия» обернулось гигантским восстанием, погубившим империю Хань. Оно было потоплено в крови, но идея общности людей по признаку веры, избранных «людей-семян», которым уготовано блаженство в обновленном мире, выжила и подпитывала деятельность новых сект. Затем «Учение о пяти доу» создало иерархически структурированную сеть тайных обществ во главе с «Небесным наставником», считавшимся земным наместником «Высочайшего старого правителя» (обожествленного Лао-цзы).

Даосская практика основывалась на поисках бессмертия («эликсира жизни»), а также общих молениях, гаданиях и прорицаниях, особом питании и особых практиках половой жизни. Даосизм многое унаследовал от общинных интересов крестьянства, считая главным идеалом «сообщительность» и «всеобщность», а тягчайшим грехом - «накопление праведности для самого себя». Это толкало даосов к активным действиям в ожидании прихода «даосского мессии» и к созданию теократического государства. В самом начале III в. они попытались создать его в Сычуани, через столетие - в землях «западных варваров», затем даосизм на некоторое время стал государственной религией в Северной Вэй благодаря деятельности Коу Цянчжи. В юности к нему явился «Высочайший старый правитель» и повелел искоренить пороки даосских сект: отказаться от лжепророков, от налога в пять доу риса, от обряда «слияния жизненных сил», который злые языки называли оргией.

Другой реформатор даосизма Тао Цзин создал на Юге «Школу высшей чистоты» на горе Маошань. В его учении утопическое царство «даосского мессии» превратилось в «Небо людей-семян», доступное тем, кто обрел бессмертие. Акцент переносился на индивидуальную религиозную практику. Тао Цзин не случайно был составителем фармакопеи - даосы не только умели лечить болезни, но учили, что управление силами организма и применение «пилюль бессмертия», над которым трудились даосские алхимики, может принести вечную жизнь.

Перенимая многое от фольклорной традиции (в даосах видели магов, умеющих летать, становиться невидимыми и предсказывать будущее), даосизм играл роль посредника между «народной» религией и религией официальной. Ему удалось стать религией, с которой власти стали считаться. Трансформация даосизма во многом объяснялась заимствованиями из буддизма. Явно в подражание буддийскому канону в V в. складывается даосский канон «Сокровищница Дао», включавший более 250 текстов. Подобно буддистам, даосы стали основывать в горах свои монастыри и почитать своих святых, скопированных с буддийских бодхисатв (достигших совершенства, но жертвующих своим счастьем, помогая людям).

Но и буддизм был многим обязан даосам. Буддийские миссионеры, прибывшие из Индии и Парфии, и их китайские ученики использовали даосские понятия и термины для перевода священных текстов, что обеспечило быструю интеграцию буддизма в китайскую культуру. Впрочем, при всем сходстве «недеяния» у даосов и буддистов были совершенно разные цели. Первые ориентировались на обретение бессмертия и слияния с главным законом жизни, вторые мечтали, разорвав цепь перевоплощений, достигнуть нирваны. Буддизм начал проникать в Китай с середины I в., но резкий подъем его влияния начался лишь с IV в. - времени варварских государств на Севере и господства мистических настроений аристократии на Юге. Среди всеобщей ненависти буддисты занимали позицию беспристрастных наставников мира. Буддийский идеал равенства людей выступал альтернативой обществу,

Сидящий Будда. Пещерный монастырь Цяньфодун. Китай, пров. Ганьсу. Конец V в.

разделенному на враждебные этнические и сословные группы. Сращивание буддизма с китайской ученостью произошло на основе переведенных в III в. канонов буддизма махаяны. На Юге монах Дао Ань (312-385 гг.) разработал образцовый монастырский устав; его ученик Хуэй Юань (334-417 гг.) известен как основатель культа владыки рая «Чистой Земли» Амитабы, ставшего популярнейшим божеством на Дальнем Востоке.

На Севере монах Кумараджива, прибывший в 402 г. в Чанъань из Кучи (буддийского государства Центральной Азии), проделал гигантскую работу по переводу основного корпуса буддистских сутр. Его ученик Даошэн сформулировал учение о присутствии Будды во всех живых существах. В V в. буддизм утвердился прочно, завоевав симпатии и простонародья, и аристократов, и императоров, которые порой сами уходили в монастырь или объявляли себя воплощениями Будды. На Севере буддизм завоевал положение государственной религии со второй половины V в., на Юге - с начала VI в. Всё

больше монастырей, пользуясь покровительством властей, не только превращались в центры образования, но и приобретали обширные земельные владения. Монахи оказались рачительными хозяевами: монастыри отвоевывали у лесов все новые участки земли, осваивали горные террасы.

Распространение буддизма встречало сопротивление со стороны конфуцианской идеологии. Вспомним полемику времен Тоба Тао, пытавшегося запретить эту религию. Подобные запреты время от времени повторялись, но без успеха. Буддизм и даосизм служили своеобразной реакцией китайской культуры на традипионное конфуцианство, хотя многое в этих религиях было заимствовано именно из него. Но и конфуцианство, претерпев значительные изменения, сумело приспособиться к новым условиям и через некоторое время нашло в себе силы вернуть утраченные позиции.

* * *

Итак, культура эпохи «Шести царств», обобщив и сохранив древнее наследие, сумела осуществить сложный религиозно-философский синтез, отвечавший вызовам времени. Различные традиции вели напряженный диалог, усиливая внимание к внутреннему миру человека и придавая китайской культуре высокую степень сложности. Как можно объяснить парадоксальное развитие культуры на фоне распада государственности?

1. Этот распад и был одной из причин. Среди царей как «варварского» Севера, так и «цивилизованного» Юга в этот период попадалось немало тиранов и самодуров. Но если император единого Китая мог, как Цинь Шиху-ан-ди, закопать ученых живьем в землю, сжечь все исторические хроники или обескровить страну возведением Великой стены, то ни один из правителей периода Лючао не имел такой возможности, поскольку он не владел всей Поднебесной. Даосы или буддисты, преследуемые в одном государстве, находили приют у другого императора. Соперничавшие правители стремились превзойти друг друга красотой столиц, блеском двора, покровительством философам, поэтам и монахам. Не раз в истории полицентризм благоприятствовал культуре.

2. В эту эпоху культура была востребована. «Спрос на культуру» был продиктован напряженными поисками как этнической, так и социальной идентичности. Ни Великая стена, ни отлаженная государственная машина, ни отчаянное сопротивление не защитили китайцев от варваров. Но ханьцы могли противопоставить завоевателям великую культурную традицию, развивая которую, они сопротивлялись «варварам». Последние же то стремились присвоить достижения китайской культуры, то пытались найти ей альтернативу либо в буддизме и даосизме, либо в возвращении к собственным корням. На Юге бежавшие северяне подчеркивали свою культурную исключительность, вызывая эффект подражания у местной элиты. В антагонизме «горячих» и «холодных» семей культура выступала способом самозащиты утонченных аристократов от ретивых служак, но для чиновников, тянущих лямку службы, овладение достижениями культуры давало возможность выдержать экзамен на чин. Ученые и интеллектуалы («ши»), обретая черты наследственного сословия, начали отделять себя от государственной власти, выступая в роли носителей «национальной идеи», выражаемой через культуру.

3. В предыдущем томе подчеркивалось, что китайская культура была самодостаточна, развиваясь без всяких внешних воздействий. Но в III VI вв. силу таких воздействий можно сопоставить лишь с влиянием на Китай европейской цивилизации в XIX-XX вв. Китайская культура была как никогда синкретична, став ареной взаимодействия самых разных тенденций. Буддизм, пришедший из Индии через Центральную Азию, а также проникавший в Китай южным путем, через Юго-Восточную Азию, взаимодействовал с даосизмом, обогащенным верованиями «западных варваров».

Северные кочевники подарили Китаю складные стулья («варварские сиденья»), употребление молочных продуктов, искусство верховой езды и героический эпос. Народы Юга обогащали китайскую лирику любовными мотивами, а китайскую агрикультуру - субтропическими и тропическими растениями и технологиями рисоводства. Именно в этот период различные элементы китайской культуры отлаживали систему взаимодополнения друг друга. Созерцательность и мистицизм буддизма и даосизма корректировали рационализм конфуцианства, без которого, однако, они не обрели бы в Китае свою законченную форму. Усложненность поэтических, философских и этических конструкций компенсировалось «опрощением», за которым скрывалась особая мудрость.

В результате китайская культура обрела удивительную пластичность и силу, что обеспечило ее успех в сопредельных странах. Отстроенная «варварами» столица Лоян стала прообразом будущих императорских столиц не только Китая, но также Японии, Кореи и Вьетнама. Полководец Гуань Юй, прославившийся в период Троецарствия и воспетый в одноименном романе, будет позднее обожествлен в Китае как бог войны Гуань-ди, а в его изображении тибетцы, монголы и буряты признают Гэсэра, своего эпического героя. Корейцы же будут считать Гуань-ди героем, освободившим некогда их страну от японцев.

«Семь мудрецов из бамбуковой рощи» стали олицетворением философского отношения к жизни и вошли в китайский фольклор. В Японии этот образ стал ассоциироваться с буддистскими божествами («семь богов счастья»), которые несли в мир благо и процветание.

Так культура эпохи Лючао не только определила фундаментальные черты будущей культуры Китая, но и во многом сформировала общий характер всей дальневосточной цивилизации. Главное же состояло в том, что в данный период культура лучше, чем государство, справилась с задачей сохранения китайского общества, во многом трансформировавшегося под воздействием внешних влияний.

Иранская династия Сасанидов, сменившая парфянскую династию Арша-кидов (247 г. до н.э. - 224 г. н.э.), правила Новоперсидским царством с 224 до 651 г. Основоположником династии был Арташир (Артаксеркс римских источников), сын Папака и внук Сасана, происходивший из рода наследственных хранителей храма богини Анахид в городе Стахре - центре области Парс (Персида античных источников) на юго-западе Ирана. Правители этой области были вассалами Аршакидов, но обладали некоторой самостоятельностью, в частности еще со времен Селевкидов чеканили свою монету.

В начале III в. н.э. Папак оттеснил от власти правителя Парса, а наследовавший ему Арташир повел борьбу с парфянским шаханшахом («царем царей») Артабаном V (213-224). В 224 г. в решающем сражении на равнине Ормиздаган Артабан потерпел поражение и погиб, а Парфянское царство прекратило свое существование. Сасаниды провозгласили себя преемниками и хранителями традиций Ахеменидов (549-331 гг. до н.э.) - создателей Персидской империи, которые так же, как и сами Сасаниды, были выходцами из Парса. От Аршакидов Сасаниды унаследовали неоднородную в этно-политическом, хозяйственно-экономическом и культурном отношении державу. В зависимости от природных условий в тех или иных областях Ирана получил распространение земледельческий или (полу)кочевой тип хозяйства. На большей части территории Ирана, представляющей собой сухое и каменистое плато, население вело полукочевой образ жизни. Лишь в небольших горных долинах и оазисах Иранского нагорья, отделенных друг от друга пустынными пространствами, практиковалось садоводство. В плодородных речных долинах Месопотамии (Саваде) и Хузистана, частично в Хорасане, Мидии, Фарсе и Азербайджане преобладало земледелие. Культивировались различные зерновые (ячмень, пшеница, рис и др.), виноград, плодовые деревья, финиковые пальмы и сахарный тростник.

Господствующим этносом в Парфянской империи были исповедовавшие различные зороастрийские культы иранцы (парны, парсы, мидийцы, курды). В Месопотамии, где иранцы не составляли большинства населения, жило много арамеев, арабов и греков, поклонявшихся своим божествам. В Закавказье обитали армяне. Среди горожан часть населения составляли евреи.

В административном отношении держава Аршакидов состояла из множества царств и сатрапий, степень зависимости которых от центральной власти могла сильно различаться. Представители парфянской родовой знати (Сурены, Карены, Михраны, Спахпаты и др.) носили титул шаха («царя») и обладали большой автономией, в том числе имели свое войско. В Великой Армении (к востоку от Евфрата), находившейся в зависимости то от Парфии, то от Рима, с середины I в. н.э. правила побочная ветвь Аршакидов. Мелкие арабские княжества (такие как Хатра в Месопотамии) сохраняли свои традиции патриархально-родового устройства. Экономически развитые эллинистические города Месопотамии обладали самоуправлением. Полунезависимыми от центральной власти были кочевники. На своих западных границах

Парфия испытывала постоянное давление со стороны римлян, которые трижды (в 116, 164 и 199 гг.) грабили парфянскую столицу Ктесифон.

Уже первые Сасаниды - Арташир и его сын и наследник Шапур I (241 272) - предприняли ряд мер по укреплению верховной власти и централизации страны, создав основные институты сасанидского государства и церкви. Все царствование Арташира прошло в военных походах, направленных прежде всего на покорение «царств», из которых состояла Парфянская империя. Он подчинил себе собственно иранские области и потеснил римлян в Месопотамии, взяв города Нисибин и Карры. Шапур I также успешно воевал с римлянами в Сирии, Киликии и Каппадокии. В битве на Евфрате в 244 г. погиб Гордиан III, а его преемник Филипп Араб в том же году заключил мир с персами, по которому Шапур добился признания двойного подчинения Армении. Шапур взял Антиохию и Дура-Европос и в 260 г. в сражении близ Эдессы пленил императора Валериана. Несмотря на поражение, которое Шапур потерпел от союзника Рима, правителя Пальмиры Одената, выступившего против него в 262 г., баланс сил на границе Ирана и Римской империи не изменился, так как в 272 г. император Аврелиан уничтожил Пальмиру, опасаясь ее усиления. На востоке Шапур захватил западную часть Кушанской империи, которая занимала территорию совр. Афганистана, части Северо-Западной Индии и Средней Азии. Туда были назначены кушано-сасанидские наместники, которые до середины IV в. чеканили собственную монету.

Наместниками провинций, на которые империя была разделена при Ша-пуре I, часто назначались не чиновники, а сыновья шаханшаха, получавшие в таком случае титул шаха той или иной области. Главы семи знатных парфянских родов, оставаясь важными политическими фигурами, тем не менее, уже не могли, как при Аршакидах, вести борьбу за верховную власть, которая теперь происходила внутри правящего рода.

Города, пользовавшиеся самоуправлением в парфянскую эпоху, при Са-санидах перешли под контроль центральной власти. Ктесифон, оставшийся, как и прежде, столицей, получил иранское наименование Бех Ардашир. Ардашир и Шапур I развернули широкое строительство новых городов, которым присваивали царские имена (Ардашир-хуррэ, Бех Шапур, Нишапур и др.). Они ввели в практику переселение ремесленников из захваченных византийских городов в новые города Ирана.

Военно-политические итоги царствования Шапура I отражены в надписи, высеченной на башне Зороастра в Накш-и Рустаме на трех языках (среднеперсидском, парфянском и греческом). Шапур I принял титул «царь царей {шаханшах) Ирана и не-Ирана», который подчеркивал имперский характер его державы. Впоследствии противопоставление иранцев и неиранских народов стерлось и термином «Иран» стали обозначать все области, входившие в государство Сасанидов.

Сасаниды, несмотря на то, что свергнутые ими Аршакиды были так же, как и они сами, зороастрийцами, противопоставляли себя им как восстановители истинной веры, пришедшей в упадок еще в эпоху греческого завоевания и не получившей должной государственной поддержки при Аршакидах. На основе местных зороастрийских общин Сасаниды создали единую государственную религиозную систему и установили в храмах царские священные огни, в то время как династийные огни местных правителей подверглись уничтожению. Сасаниды также запретили известное еще со времен Ахеме-нидов почитание культовых изваяний при богослужении.

Наряду с зороастрийцами, в Иране проживало много приверженцев и других религий. В городах Месопотамии издавна обосновались иудейские общины. В восточных областях Ирана имелись последователи буддизма. Число христиан при первых Сасанидах заметно выросло по сравнению с парфянским периодом, главным образом за счет христиан, взятых в плен в ходе военных кампаний Шапура I. Религиозная пестрота населения Ирана способствовала зарождению и распространению нового религиозного учения - манихейства.

Основоположник манихейства Мани происходил из знатной иранской семьи. Отец его был членом родственной ессеям секты эльхаизитов в Вавилонии, благодаря чему Мани рано познакомился с иудейской, христианской и гностической традициями. Усвоив также отдельные элементы зороастризма, Мани стал проповедовать собственную синкретическую религию, основы которой он изложил в книге под названием «Шабураган». Мани считал себя последним в череде великих пророков, передававших людям божественную истину, - Заратуштры, Будды и Иисуса Христа.

Мани провел много лет при дворе Шапура I, который предоставил ему право публичной проповеди. Несмотря на то что Мани пользовался покровительством шаханшаха, ярым противником манихейства выступал зороастрийский первосвященник (эрбад) Кирдэр, с именем которого связано становление государственной церкви при первых Сасанидах. После смерти Шапура Кирдэр приобрел большое влияние на его сына и преемника Хормизда I (272-273), который даровал Кирдэру новый, более высокий, титул - «мобад Ормазда» (т.е. «верховный жрец» Ормазда - главного божества зороастрийцев). По наушению Кирдэра Мани был схвачен и казнен; это произошло в царствование Вахрама I (273-276) или в самом начале правления Вахрама II (276-293). Несмотря на преследования манихеев, впоследствии их идеи распространились вплоть до Китая, а в самом Иране в конце V в. оказали большое влияние на формирование маздакизма, в особенности его социальной программы.

Конец эпохи ранних Сасанидов знаменует царская надпись Нарсе (293-302), младшего сына Шапура 1, на перевале Пайкули (совр. Ирак). В этой надписи в последний раз наряду со среднеперсидским использован и парфянский язык. После этого единственным официальным языком в Иране стал персидский. На нем записывалась и вся зороастрийская религиозная литература - перевод Авесты с пословным толкованием и комментариями (Зэнд).

Империя Сасанидов стала важным звеном в системе государств, расположенных на Шелковом пути и других трансазиатских маршрутах, связывавших Китай, Центральную Азию и Ближний Восток. Через территорию Ирана проходила древняя дорога, которая использовалась еще с ахеменидских времен и была описана Геродотом под названием «царской». Из Малой Азии через Персеполь (к северу от совр. Шираза) путь вел в столицу древней Мидии Экбатаны (на месте совр. Хамадана), далее - в Герат, где он разветвлялся в северо-восточном (в Мерв, Бухару, Самарканд и далее в Китай) и южном (в Систан и через Кандагар в Индию) направлениях. В эту систему коммуникаций была включена и Аравия посредством маршрутов, шедших из Йемена через Хиджаз в Сирию и к берегам Персидского залива.

Государства, расположенные на этих международных путях, были тесно связаны между собой и составляли единую систему, границы внутри которой были подвижны и складывались в очень большой степени в ходе борьбы за контроль над тем или иным участком торгового пути. Эта взаимозависимость проявлялась не только во внешних конфликтах, но нередко становилась фактором внутренней политики того или иного государства, которая, в свою очередь, влияла на международный контекст.

На востоке при Шапуре II (309-379) Сасаниды завоевали Кушанское царство, занимавшее выгодное положение на центральноазиатском участке Шелкового пути. Успешной была и борьба против вторжений кочевников -гуннов, хионитов и кидаритов, несмотря на то что после 360 г. они вступали в союз с римлянами. В V в. положение на восточных рубежах империи осложнилось с появлением там в 427 г. эфталитов, или «белых гуннов», занявших земли к северу от Амударьи. С эфталитами упорную борьбу вели Йез-дигерд II (439-457) и Пероз Фируз (459-484). Дважды, в 465 и 484 гг., эфтали-ты наносили поражение Перозу. Пероз был убит, а его сын Кавад I (488-496, 499-531) длительное время находился у эфталитов заложником. Персы понесли большие военные потери и были вынуждены платить дань эфталитам. В 506-516 гг. кочевники неоднократно вторгались на территорию Ирана.

На западе империи Сасанидов постоянным источником конфликтов с Римом (впоследствии с Византией) была борьба за обладание Арменией, Месопотамией и Сирией. К началу IV в. в войнах с римлянами персы потеряли восточную часть Месопотамии и права на Армению, где воцарился римский ставленник Аршакид Трдат III. В 338 г. Шапур II вернул Армению. В сражении при Маранге в 363 г. погиб император Юлиан Отступник, с преемником которого Иовианом Шапур в 363 г. заключил выгодный для персов мирный договор. При Ардашире II (379-383) столкновения с Римом из-за Армении возобновились, а в 387 г. Шапур III (383-388) заключил с римлянами договор о разделе Армянского царства.

Несмотря на острое соперничество Сасанидов с Восточной Римской империей и державой эфталитов, отношения этих государств не исключали и тесного сотрудничества. Так, охрана Дербентского и Дарьяльского проходов от нашествий северных кочевников осознавалась Сасанидами и ромеями как сфера взаимной ответственности. Получила распространение практика, когда глава одной из империй усыновлял наследника престола другой империи. К примеру, в 408 г. по просьбе умирающего императора Аркадия шах Иездигерд I (399-421) усыновил его малолетнего сына - императора Феодосия II. А Кавад I, потерявший в 496 г. власть в результате заговора, вернул себе трон с помощью эфталитов.

Важные перемены во внутренней жизни Римской империи, где христианство после издания в 313 г. Миланского эдикта стало государственной религией, вызвало у Сасанидов опасения, что проримские симпатии христианских жителей Ирана могут поставить под угрозу единство империи. Начавшиеся в 322 г. гонения на христиан продолжались, с перерывами, вплоть до крушения Сасанидской империи. Шапур II обложил своих христианских подданных двойным налогом и податями. При Бахраме V Гуре (421-438) войны с Восточной Римской империей сопровождались со стороны Сасанидов притеснениями христиан в Сирии и Закавказье. Это вызвало

rmpit#

Сасанидский Иран

f ? Г!Ь*Н

Гяндавх

ifit»w&)

‘Ар&елт

Земли, зависевшие от Сасанидов и отошедшие к Византии в 591 г.

войск в 604-628 гг.

Основные направления распространения ислама в 20-х годах VII в.

к концу 630 г.

Границы арабского халифата в середине VII в.

Военные лагери арабов

180 0 180 360 540 км

-md нтхттАъ,

■?*яг&4,цм

Шлти

■Щфт

tf*омдлйгж'

$Лв:тх&)

‘Ар&елы

&*»4да

Жтеенфон

'л$етм\

*** »йЙ?

/ х^г?2--ч^

|(г - J*.4 > <• . > л ' ■> ■<

■> Xv -,-->4<л. v > . .> . v . о Ч/ >■ СХ.'ч V у-%.> *• >Ч » *•>, Д; ' у/(»<vxyv>y /W ?о*

шша

-* 630*чц<5 fj« j

°4>fC«v

Сасанидский Иран

Земли, зависевшие от Сасанидов и отошедшие к Византии в 591 г.

войск в 604-628 гг.

Основные направления распространения ислама в 20-х годах VII в.

к концу 630 г.

Границы арабского халифата в середине VII в.

Военные лагери арабов

180 0 180 360 540 км

восстания в Армении в 451 и 483-484 гг., которые подорвали влияние Ирана в этом регионе и спровоцировали новые конфликты с Константинополем из-за спорных территорий.

После Эфесского собора 431 г. в Иран стали переселяться изгнанные из Византии несториане. Несмотря на то что благодаря притоку византийских несториан общее число христиан в Иране увеличилось, гонения на них во второй половине V в. ослабли, поскольку персидские христиане, большинство которых исповедовало несторианство, рассматривались Константинополем как еретики.

Усиление позиций христианства как в Византии, так и в самом Иране, стимулировало меры, направленные на укрепление позиций зороастризма и возвышение правящей династии. В первой половине V в. для главы зороастрий-ской церкви был введен титул мобадан мобад (т.е. «верховный жрец верховных жрецов»). Началось создание исторической хроники «Хвадай-намак» («Книги владык») с погодным изложением правлений сасанидских шахов, которое предварялось (полулегендарными сведениями о предшествующих династиях - мифических Пишдадах и Кейанидах, а также Ашканидах. Все династии генеалогически связывались между собой, так что, согласно преданию, в Иране правил один царский род. Оригиналы этих сасанидских сочинений утрачены, но они известны в пересказах более поздних арабских историков (Табари, Хамзы ал-Исфагани и др.), опиравшихся на арабский перевод Ибн ал-Му-каффы середины VIII в., а также в поэтической передаче Фирдоуси (XI в.).

Социальные институты, характерные для парфянского времени, продолжали существовать и в сасанидскую эпоху, но подверглись определенной трансформации. В правовом отношении все население империи делилось на две группы: полноправные члены общин и неполноправные лица (в том числе рабы). Наряду с этим существовало деление на сословия (пешак) жрецов, воинов и прочих свободных лиц (крестьян, ремесленников и торговцев). Иранские сословия имели сходство с древнеиндийскими варнами, так как принадлежность к ним, определяемая по статусу отца, была наследственной. Перейти в более высокое сословие можно было только при наличии специального решения царя и знати. Сословия находились под контролем центральной власти, так как и сами сословия, и иерархические группы внутри них возглавлялись действовавшими от имени шаха представителями родовой знати. При Сасанидах получило развитие рабство, имевшее наследственный характер. Насчитывалось четыре категории рабов, которые использовались в сельском хозяйстве, строительстве, в качестве прислуги, могли быть предоставлены в качестве залога кредитору.

Собственность на землю существовала в виде храмовых поместий, где трудились зависимые лица, а также арендаторы; частных владений (даста-кертов) с прикрепленными к земле рабами; общинного землевладения. Поземельный налог (хараг) составлял шестую или третью часть урожая и являлся основным источником доходов казны. Лица, принадлежавшие к высшим сословиям (жрецов и воинов), освобождались от уплаты налогов. Незороаст-рийцы платили дополнительный налог - подушную подать (гезит).

В сасанидский период происходило постепенное расслоение общины (наф): с одной стороны, выделялась ее верхушка (дехкане), с другой - рядовые общинники пополняли формировавшийся слой «простонародья» (рам).

К концу V в. набрало силу маздакитское движение, приведшее к важным социально-политическим и экономическим изменениям в империи. Маздак был иранцем, принадлежавшим к сословию жрецов. Он проповедовал веру, близкую к манихейству, но с социальным акцентом, ратовал за общественное и имущественное равенство и возвращение к общинным порядкам. Эти лозунги нашли отклик у самых разных социальных и этноконфессиональ-ных групп, настроенных против родовой аристократии и высшего зороаст-рийского жречества. Видную роль в движении играли дехкане, социальный статус которых уже не соответствовал их реальному положению в обществе. Движению маздакитов оказывала поддержку и аристократия, пытавшаяся использовать его в своих интересах.

Маздак расположил к себе шаханшаха Кавада I, стремившегося ограничить влияние знати, но имел сильных противников в лице знати и высшего духовенства, рассматривавшего маздакитов как еретиков. После того как Кавад I принял учение Маздака, родовая знать и зороастрийское духовенство совершили дворцовый переворот, приведя к власти его брата Замаспа (496-498), но через некоторое время Кавад при поддержке эфталитов вернул себе трон, подвергнув заговорщиков репрессиям.

Сын Кавада Хосров, опасавшийся возможной радикализации маздакит-ского движения, привлек на свою сторону дехкан и в 528-529 гг. разгромил Маздака и его ближайших сторонников. Уцелевшие маздакиты укрылись в труднодоступных горных районах Ирана; впоследствии, в VIII-IX вв., члены маздакитских общин принимали участие в оппозиционных суннитскому исламу движениях хуррамитов, шиитов и хариджитов, выступавших под лозунгами социального равенства, уравнительного распределения материальных благ и справедливого переустройства мира.

Вступив на престол, Хосров I Ануширван (531-579) провел глубокие реформы административного, экономического, социального и военного плана. Хосров разделил государство на четыре части (куст): западную (Хорабаран, или Месопотамия), восточную (Хорасан), южную (Нимруз и, после его завоевания, Йемен) и северную (Азербайджан). Каждая часть подразделялась на более мелкие единицы, которые в пограничных районах назывались марз-панствами, а в глубине страны - останами; последние состояли из тасуджей. Правители провинций (спахбеды) осуществляли в них гражданскую и военную власть, назначались шаханшахом и подчинялись непосредственно ему. В результате реформ Хосрова I выросла роль и численность государственных чиновников (дабиров), составивших фактически особое сословие.

Одним из результатов маздакитского движения стал рост социального статуса дехкан, которые обрели равные права с родовой иранской знатью. Дехкане превратились в крупных и средних землевладельцев, а также стали служить в армии, поскольку умаление роли родовой знати привело к упадку традиционного военного сословия. Благодаря этому армия стала связана не столько с местными князьями, сколько с центральной властью.

До реформы Хосрова I основные доходы казны формировались за счет поземельного и подушного налогов, а также введенных в V в. экстраординарных сборов. Согласно налоговой реформе Хосрова I, вводились фиксированные ставки земельной подати, размер которой зависел от количества обрабатываемой земли, способа ее орошения и возделываемых культур. Земельная подать, так же как и подушный налог, стали взиматься в денежной форме.

Укрепление державы сопровождалось и внешними успехами. В 540 г. Хосров захватил у Византии Антиохию и переселил ее жителей в предместье Ктесифона. В 562 г. он заключил мир с Византией на 50 лет, вынудив ее платить дань. В 571 г. персы, стремившиеся включить в зону своего влияния торговые пути Красного моря, захватили Йемен, изгнав оттуда византийских союзников - аксумитов. Наместники Сасанидов появились в столичной Сане, Адене и других городах Йемена.

Во второй половине VI в. в систему международных отношений на Шелковом пути вошло новое крупное государство - Первый Тюркский каганат, границы которого сомкнулись с границами Ирана и Византии. Поначалу персы и тюрки совместными усилиями разгромили державу эфталитов, а затем между ними развернулось соперничество за господство на Шелковом пути, где каждая из сторон стремилась получить максимальные выгоды от торговли.

Пользуясь своим выгодным положением на ближневосточном отрезке Шелкового пути, Сасаниды блокировали попытки византийских императоров, главных покупателей шелковых тканей, самостоятельно выйти на международный рынок шелковой торговли, обойдя Иран с юга. Кроме того, они вводили строгие ограничения на количество вывозимого на запад шелка, а также запрещали согдийцам, торговым агентам тюрок, свободно торговать шелком в самом Иране. Тогда тюрки по совету согдийского купца Маниаха решили завязать торговые отношения с Византией. Посольство, добравшееся в Константинополь через Нижнее Поволжье и Северный Кавказ, было благосклонно принято императором Юстином II, заинтересованным в союзе с тюрками против персов. В качестве ответного шага в 568 г. Юстин направил в ставку кагана своего посланника Земарха Киликийца. В дальнейшем Византия и Тюркский каганат неоднократно обменивались посольствами: византийский историк VI в. Менандр упоминает семь византийских посольств к тюркам в период 568-576 гг.

При поддержке Византии тюрки несколько раз предпринимали наступление на границы Ирана, однако изменить их в свою пользу так и не смогли. В 589 г. под Гератом тюрки потерпели жестокое поражение от Сасанидов и больше на границы империи не наступали.

Реформы Хосрова I вызвали сопротивление родовой знати, что привело к восстанию Бахрама Чубина, узурпировавшего трон в начале 590 г. С помощью византийского императора Маврикия мятеж был подавлен и на престол вступил Хосров II Парвиз (590-628), внук Хосрова I. Воспользовавшись сложным внутренним положением в империи после убийства Маврикия Фокой в 602 г., Хосров II начал войну с Византией, которая поначалу складывалась весьма успешно. Персы захватили Сирию, Палестину, часть Малой Азии и Египет и даже осаждали Константинополь (в 626 г.). Хосров II почти восстановил границы Ахеменидской империи. Однако решительный отпор императора Ираклия, который в союзе с хазарами разорил Закавказье и угрожал Ктесифону, свел на нет эти успехи. Хосров был свергнут и убит своим сыном Кавадом II в 628 г. С этого времени началась анархия, пока в 633 г. знать во главе с полководцем Рустамом не посадила на трон Йездигерда III (633-651).

Воцарение Йездигерда III совпало с важными переменами в Аравии, где близ границ Ирана образовалось новое государство - Халифат. До начала VII в. безопасность степного пограничья Ирана на этом направлении обес-

печивали сасанидские вассалы - арабские князья Лахмиды, влияние которых распространялось на значительную часть Северной Аравии, вплоть до пустыни Нефуд и границ Византии. Столицей Лахмидов был город Хира, выгодно расположенный на главном караванном пути из Центральной Аравии.

В начале VII в. лахмидский правитель был убит Сасанида-ми, посадившими вместо него в Хире своего наместника. Однако сами персы оказались не в состоянии защитить границу от кочевников.

В 633 г. вождь одного из кочевых арабских племен Приев-фратья обратился к халифу Абу Бакру с просьбой о помощи против персов. Абу Бакр отправил отряд во главе с Халидом ибн ал-Валидом, который с боями дошел до Хиры и быстро овладел городом. Населявшие Хиру

Бюст сасанидского правителя, возможно, Хосрова II. VI в. Лувр, Париж О 2011. Photo Scala, Florence

арабы-христиане отказались принять ислам, но согласились платить подушную подать арабам.

В конце 636 г. мусульмане одержали победу над персами под Кадисией, а весной 637 г. взяли и разграбили Ктесифон - столицу Сасанидов. Иезди-герд III со своим двором и казной бежал в горные районы - сначала в Хул-ван, а затем, преследуемый арабскими войсками, в Хамадан или Рей. В 639 г. мусульмане, наступавшие со стороны Сирии, взяли Ракку, а затем вошли и в другие города Верхней Месопотамии - Эдессу, Харран и Самосату.

В 642 г. был достигнут перелом в войне с Сасанидами. Решающая победа над персами была одержана мусульманами в битве при Нихавенде, где собранная Иездигердом иранская армия подверглась разгрому. Это поражение решило судьбу Сасанидской империи. В 643-644 гг. под власть арабов перешел весь Западный Иран до границ Хорасана.

В Фарсе арабы столкнулись с упорным сопротивлением местного населения, так что одни и те же города им приходилось брать по несколько раз. Тем не менее в 645-651 гг. арабские войска неуклонно продолжали продвигаться на восток вслед за убегающим Иездигердом III, который, не оставив попыток организовать сопротивление мусульманам, из Фарса перебрался сначала в Керман, а оттуда в Мерв, столицу Хорасана. Там шаханшах восстановил против себя правителя Мерва и бесславно погиб. Сын Йездигерда Пероз, рассчитывая вернуть себе трон, бежал еще дальше на восток, за Амударью, но не нашел там ни у кого поддержки. Пероз умер в 672 г. при дворе китайских императоров. Государство Сасанидов вошло в состав Арабского халифата.

ОТ ВОСТОЧНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ К ВИЗАНТИИ

В 330 г. Константин I Великий (306-337) основал на Босфоре, на месте небольшого полиса Византий, крупный город, дав ему свое имя. Официальный раздел Римской империи на Западную и Восточную в 395 г. закрепил обособление восточных провинций.

Название «Византйя» (от города Византий) - условно: оно было введено в оборот западноевропейскими эрудитами XVI в. Сами жители Византии называли свое государство «Романией», продолжая считать ее Римской империей, а себя - «ромеями» (т.е. «римлянами»). В ранний период империя состояла из двух префектур: Иллирика (западная часть) с центром в Фес-салонике и Востока с центром в Константинополе. Иллирик включал два диоцеза, Восток - пять; диоцезы делились на провинции. Кроме того, Константинополь, являлся особой префектурой во главе с эпархом, ведавшим хозяйственной жизнью столицы и полицией.

В целом Восточная империя находилась в IV-VI вв. в более благоприятном положении, чем Западная; меньшее развитие рабства, шире слой свободного крестьянства. Протяженная береговая линия со множеством бухт содействовала мореплаванию, общению провинций с центром и между собой, обмену информацией, облегчала быструю переброску по морю войск и грузов. Весьма благоприятно отражалось на экономической устойчивости государства многообразие климатических условий - от среднеевропейского климата на севере Балкан до субтропического в южных ближневосточных провинциях. Хлебопашество процветало повсеместно на плодородных равнинах, особенно в Египте, игравшем роль главной житницы империи. Здесь, как и в некоторых районах Сирии и Палестины, функционировала налаженная веками ирригационная система. В ряде областей урожай собирали дважды в год. Недород в одной части империи компенсировался урожаем в другой. Оливки и оливковое масло, наряду с хлебом, овощами, вином и рыбой входили в ежедневный рацион значительной части жителей империи. Территория Византии изобиловала полезными ископаемыми (нефть, золото, серебро, железо, медь и другие руды и минеральные ресурсы) и крупными месторождениями мрамора.

Расположение новой столицы в перекрестье морских и сухопутных путей обусловило ее превращение уже в V-VI вв. в самый крупный и благоустроенный город Европы и Ближнего Востока. Выгодным было и стратегическое расположение новой столицы - на защищенном с трех сторон морем полуострове. Константинополь часто осаждали, но брали штурмом только дважды (в 1204 и в 1453 гг.)

НОВОЕ ГОСУДАРСТВО НА БОСФОРЕ:

РОЖДЕНИЕ ВИЗАНТИИ

Новое государство возникло из потрясшего Римскую империю кризиса III в. В стране был создан крупный бюрократический аппарат, возникла значительная по своей численности служилая знать. Римский сенат был отстранен от прямого управления империей. Вся полнота власти сосредоточива-

лась в руках императора - «господина» и автократора. Новшества периода домината с большим трудом приживались в Риме, где преобладали еще старые традиции и где сенат продолжал пользоваться большим влиянием. Императорам было трудно осуществлять здесь свою политику, и они предпочитали находиться подальше от «Вечного города».

Проблему решил Константин, который основал на берегу Босфора новую столицу и таким образом дал постоянное пристанище своему двору и имперской администрации (которые до этого переезжали вслед за императором). Вместо старого сенаторского cursus honorum был утвержден новый тип карьеры сенатора - через службу в государственном аппарате и при дворе императора. Таким образом, константинопольский сенат, стал собранием высших гражданских и военных чинов, действительных и находившихся в отставке, и придворных. Это было новое социальное образование, положившее начало созданию столичной знати, существование которой было характерно для всего последующего исторического развития Византии.

В отличие от Рима Константинополь представлял собой личную императорскую резиденцию, город Константина, его сенат являлся сенатом императора, его население, не обладавшее правами «римского народа», было связано с императором личными узами. Предоставляемые благодеяния и привилегии рассматривались скорее в качестве его милости к жителям столицы, чем «правом» ее народа. Город на Босфоре не сразу вписался в восточный греческий мир, где существовали свои традиции. Восток противопоставил новой столице свою древнюю культуру и систему ценностей. Потребовалось более столетия, чтобы Константинополь, соединивший западные и восточные традиции, стал истинным центром Восточной империи.

Константин позаботился об обеспечении новой столицы египетским хлебом для бесплатной раздачи его 80 тыс. человек. Для управления городом учреждалась должность проконсула Константинополя (с 359 г. префект города). Константинополь стал местом пребывания префекта претория Востока (главы гражданской администрации империи), магистра оффиций (начальника дворца и дворцовых служб), квестора священного дворца (главного чиновника по юридической части) и двух комитов финансов.

При Константине языческая империя стала превращаться в христианскую. Император формально еще оставался главой языческих культов-великим понтификом (pontifex maximus), сохраняя официальный характер римской религии и привилегии жречества, но при этом запрещал магию и тайные гадания, сжигал антихристианские сочинения. Особый статус христианской церкви все в большей степени закреплялся законодательно. Именно при Константине вместо прежнего Pax Romana (римский мир) начинает создаваться Pax Christiana (христианский мир). Современник Константина епископ Евсевий Кесарийский в своей «Истории Церкви» сформулировал новую модель ее положения в государстве. В единовременности создания Римской империи и божественного воплощения Евсевий видел мистическую связь императора и Христа: как учение Христа одерживает победу над многобожием, так и монархия Августа преодолевает многоначалие. В результате Римская империя становится неким подобием небесной монархии. В идеальном императоре виделся «образ единого Всецаря». Поэтому государь берет на себя заботу о спасении подданных, может вмешиваться в дела церкви и ради сохранения ее единства выступать в роли верховного арбитра, действуя «как общий епископ, поставленный от Бога».

Христианское вероучение еще не было зафиксировано в догматах - в начале IV в. церковь переживала стадию напряженной полемики, причем догматическими вопросами занимаются уже не отдельные лица, как во времена Тертуллиана, Климента Александрийского и Оригена, а многочисленные партии. Особо ожесточенные споры велись по поводу учения о Троице. Наибольшей остротой отличалась полемика с последователями пресвитера Ария арианами (см. подробно том 1. С. 678-679), которые подверглись осуждению на первом Вселенском (Никейском) соборе 325 г.

Однако Никейский собор не положил конца спорам, и поскольку на Востоке никейские определения не находили поддержки большинства населения, Константин стал склоняться к арианству и, оставаясь официально язычником, на смертном одре принял крещение из рук арианского епископа.

Константин Великий умер 22 мая 337 г., оставив трех сыновей, между которыми была разделена Римская империя: Востоком стал править Констанций II (337-361), Италией- Констант (337-350), Галлией - Константин II Младший (337-350). В Константинополе по приказу Констанция были перебиты братья и сторонники усопшего императора. Чудом остался в живых лишь его племянник Юлиан. Между сыновьями Константина Великого началась длительная борьба за господство в империи. Эта борьба получила религиозную окраску. Констанций II придерживался арианства, Констант разделял никейское вероисповедание. В начале 350 г. Констант был убит узурпатором Магненцием (350-353), и тогда конфликты между Востоком и Западом превратились в открытую войну. И Констанций, и Магненций натравливали друг на друга варваров, производивших невероятные разрушения. 10 августа 353 г. Магненций погиб, и Констанций стал единодержавным правителем.

Политика Констанция вызывала неудовольствие у куриалов и языческой интеллигенции. Выразителем его стал племянник Константина Великого Юлиан, оставшийся единственным отпрыском Константиновой династии. Не имевший наследников Констанций женил Юлиана на своей сестре и 6 ноября 355 г. провозгласил цезарем - номинальным правителем Галлии. Юлиан добился ряда блестящих побед над варварами. 1 февраля 360 г. войско провозгласило его августом. После внезапной смерти Констанция в 361 г. Юлиан беспрепятственно вступил на престол. Он получил свое образование у афинских философов, был убежденным и страстным сторонником язычества, стремился вернуть ему прежнее величие. С первых же дней своего правления он повел борьбу с христианством, за что вошел в историю с прозвищем Отступник. Юлиан старался укрепить городскую верхушку и стал возвращать в ведение курий (местных сенатов) территории, отнятые у городов в предшествующее правление. Однако предоставлять куриям прежнее самоуправление император не стал. В 363 г. во время похода против персов Юлиан погиб.

Правивший всего год император Иовиан отменил все распоряжения своего предшественника - влияние христианской церкви было восстановлено. Сменивший Иовиана император Валентиниан возвел на престол в качестве соправителя своего брата Валента (364-378), сторонника арианства. Валентиниан отправился на Запад, Валент остался править на Востоке.

Отмена распоряжений Юлиана о возвращении городам земельных территорий вызвала недовольство куриалов. Раздражены были и галльские легионы, которые возвели на престол Юлиана и теперь находились в немилости. Эти легионы восстали против Валента и 28 сентября 365 г. провозгласили императором племянника Юлиана Прокопия, которому удалось занять Константинополь. Основой политики нового императора была поддержка городских курий. Расправа с чиновниками, ставленниками Валента, обеспечила ему расположение народных масс, которые примкнули к нему как во Фракии, так и в западных провинциях Малой Азии. Однако Прокопий вынужден был поднять налоги, что снизило его популярность. Часть войск оставалась преданной Валенту. Армия узурпатора начала таять, вожди прибегли к измене. Прокопий был схвачен и 27 мая 366 г. казнен. Куриям был нанесен решительный удар: с мая 366 г. сбор налогов с сельского населения возлагался на землевладельцев. Куриям оставалось собирать налоги только с земель самих куриалов и с мелких свободных городских и пригородных хозяйств, в результате они перестали играть какую-либо роль в политической жизни.

Все более важным становился варварский вопрос. В 376 г., теснимые гуннами вестготы с разрешения Валента переправились через Дунай. Валент рассчитывал расселить готов на правах военных поселенцев с тем, чтобы они обрабатывали землю. Непривычные к земледельческому труду и к тому же спровоцированные корыстолюбием имперских чиновников готы пришли в волнение. Летом 378 г. под Адрианополем разыгралось жестокое сражение, в котором императорское войско было разбито, сам Валент погиб. Весь Балканский полуостров оказался беззащитным. Готы подступили к Константинополю. Вдова Валента Домника распорядилась выдать жителям столицы оружие, и лишь с большим трудом горожане с помощью арабских наемников отогнали варваров.

После гибели Валента император западной части империи Грациан (сын Валентиниана) направил на Восток для подавления восстания готов полководца Феодосия. 19 января 379 г. он был провозглашен императором, а в 382 г. одержал над готами победу и затем вступил с ними в переговоры, разрешив им поселиться во Фракии. У варваров полностью сохранялась военная племенная организация, они освобождались от налогов, им выдавались крупные суммы денег и продовольствие. Готские вожди должны были выставлять войско в качестве союзников-федератов. Вместе с тем, усилилась и варваризация регулярной армии, поскольку варваров принимали туда как солдатами, так и на офицерские должности. В возникающих конфликтах Феодосий всегда принимал сторону варваров. Так, за убийство гота расплачивались все жители города. Когда в Фессалонике в 390 г. был убит готский вождь, готы с разрешения Феодосия устроили на ипподроме города побоище, стоившее жизни 7 тыс. горожан.

В отличие от Валента Феодосий принадлежал к убежденным сторонникам ортодоксального христианства. Он ожесточенно преследовал ариан и язычников. При нем было разрушено множество языческих храмов, сожжена Александрийская библиотека. Император созвал в 381 г. собор в Константинополе при участии лишь представителей Восточной церкви, который известен под названием второго Вселенского собора («промежуточные» соборы, на которых побеждали ариане, не признаются ортодоксальной церковью Вселенскими).

Огромную роль в богословских спорах сыграли так называемые «Великие каппадокийцы» - Василий Великий, его брат Григорий Нисский, Григорий Богослов и другие. Уроженцы Каппадокии, где у местной аристократии бытовала традиция давать детям блестящее образование (Василий Великий учился в Афинской философской школе вместе с Юлианом Отступником), образовывали творческую среду, где в постоянном общении и спорах оттачивались сложнейшие вопросы догматики. Совершенное владение философским инструментарием неоплатонизма позволило им обновить интеллектуальный арсенал сторонников Никейского собора. Особая заслуга в этом принадлежала Василию Великому, соединявшему качества яркого мыслителя с талантом политика. После его смерти Григорий Богослов и Григорий Нисский довершили его дело, выработав отчетливую формулу о взаимоотношении единой сущности и трех неслиянных ипостасей Бога, обладающих единой энергией и единым действием.

Главным вопросом Константинопольского собора явилась ересь Македония, который, развивая арианство, доказывал сотворение Св. Духа. Осудив македонианство и другие ереси, собор подтвердил Никейский символ веры об Отце и Сыне, добавив к нему часть о Св. Духе, равном и единосущном Отцу и Сыну. Также устанавливалось старшинство константинопольского епископа над другими епископами, «так как Константинополь есть новый Рим».

Если ранее императоры, даже поддержав одно направление, все же проявляли относительную терпимость к другим течениям, то Феодосий занял принципиально иную позицию. Избрав никео-константинопольскую формулу как единственно правильную, он утвердил ее законом, наложив полный запрет на другие религиозные направления в христианстве и на язычество. Однако на практике Феодосий вполне терпимо относился к арианству готов-федератов и позволял отдельным язычникам занимать высокие посты. Языческого ритора и философа Фемистия он назначил на пост префекта города и доверил ему воспитание своего сына Аркадия.

В начале 90-х годов IV в. усилилось соперничество между Западной и Восточной империями. В 392 г. полководец Арбогаст возвел на западный престол сторонника язычества Евгения (392-394), пытавшегося возобновить политику Юлиана Отступника. В кровавой гражданской войне победу одержал Феодосий и вновь на короткое время объединил Римскую империю. Но Феодосий перед смертью разделил ее между своими сыновьями. Запад достался одиннадцатилетнему Гонорию, Восток- восемнадцатилет нему Аркадию.

ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ РАЗДЕЛ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ

395-й год считается годом окончательного разделения Римской империи, хотя официально сохранялась видимость единого государства и императорские указы издавались от имени обоих августов. Опекуном Гонория Феодосий оставил вандала Стилихона, опекуном Аркадия был назначен галл Руфин. Отношения между обоими правительствами сразу приняли враждебный характер. Стилихон стремился присоединить к Западной империи всю префектуру Иллирик, не довольствуясь западной его частью. Руфин был убит по приказу магистра армии Востока гота Гайны (возможно, по наущению Стилихона). Бразды гражданского правления на Востоке достались Ев-тропию, препозиту священной опочивальни (евнуху, ведовавшему личными покоями императора).

Один из вестготских вождей, Аларих, после смерти Феодосия поднял мятеж. Он без помехи грабил Балканский полуостров, доходя до Пелопонеса. Византийская дипломатия сумела направить Алариха против Западной Римской империи и выдворить готов из пределов Византии. Удалось остановить и продвижение гуннов. Однако создать боеспособную армию и освободиться от необходимости пополнения ее варварами Византии еще долго не удавалось. В 403 г. разразилось восстание исавров, живших в горах на юге Малой Азии и мало поддававшихся воздействию греческой культуры. Восстание удалось подавить с большим трудом. Впоследствии исавры стали набираться на службу в византийскую армию, и исаврийская клановая знать начала оказывать влияние на политическую жизнь империи.

В 405 г. пост префекта претория Востока занял представитель служилой аристократии Анфимий, связанный с языческой интеллигенцией. Он стоял во главе гражданского управления империей, продолжая удерживать его и после смерти императора Аркадия (в 408 г.), когда императорский трон перешел к его семилетнему сыну Феодосию II. Анфимий проводил политику умиротворения.

С Сасанидским Ираном поддерживались дружественные отношения, в чем были крайне заинтересованы торговые круги Константинополя и Сирии. Император Аркадий даже обратился к шаху Йездигерду I с просьбой быть опекуном своего сына Феодосия. В то же время была построена флотилия на Дунае, где имперские войска не появлялись после смерти Валента уже сорок лет, и была положена преграда гуннским набегам. В 413 г. Константинополь укрепили со стороны суши новыми стенами. Анфимий широко расширил пределы городской территории. В новую стену была включена Триумфальная арка Феодосия I, которая составила парадные ворота города, получившие название Золотых. Новые стены являлись вершиной военно-инженерного искусства и на долгие века превратили Константинополь в неприступную крепость.

После смерти Анфимия (414 г.) во главе империи становится старшая сестра Феодосия Пульхерия. Властная и энергичная, она отличалась пламенным благочестием, и под ее воздействием императорский двор во внутреннем обиходе стал походить на монастырь. В 421 г. Пульхерия выбрала в жены Феодосию красавицу Афинаиду, дочь афинского ритора. Образованная язычница, она была крещена и получила имя Евдокии. По всей видимости, под влиянием Афинаиды-Евдокии в 425 г. была основана Высшая школа в Константинополе. В ней была организована 31 кафедра: 10 грамматиков, обучавших латинскому языку, 10 - греческому, три латинских ритора и пять греческих. Позднее к ним добавились два законоведа и философ. Назначение преподавателей было предоставлено сенату, а школа находилась в ведении префекта города. Эта школа (историки часто называют ее «университетом») сыграла огромную роль в создании официальной элиты империи. Сотни византийских администраторов, юристов и дипломатов прошли эту школу, где преподавание римского права сопровождалось изучением языков и риторики, философии и литературы, и где языческая традиция сочеталась с христианской верой. В 438 г. был издан «Кодекс Феодосия», сборник указов христианских императоров, начиная с Константина I и до времени Феодосия II. Он был введен в Восточной и Западной частях империи и оказал большое влияние и на законодательство варварских королевств.

40-е годы V в. стали тяжким испытанием для всего Балканского полуострова. Гунны, во главе которых стал грозный Аттила, овладели пограничными крепостями, взяли штурмом Аркадиополь и Филиппополь. Императорская армия, брошенная против гуннов, потерпела страшное поражение во Фракии. С гуннами был заключен мир на тяжелых для империи условиях: уплатить одновременно 6 тыс. фунтов золота, выдать всех перебежчиков и впредь выплачивать крупную дань. Несмотря на мирные соглашения, полчища Аттилы постоянно нарушали мир, и Византийская империя все время находилась под ударом, из-за чего не могла оказать помощь Западу в его борьбе с вандалами, которые прочно осели в Северной Африке, создав там свое королевство.

В 428 г. константинопольским патриархом стал Несторий, придерживавшийся взглядов о самостоятельности человеческой природы в Иисусе Христе и называвший Деву Марию не Богородицей, а Христородицей. По имени Нестория это религиозное течение получило название несторианства. Начав преследования своих противников, Несторий вызвал в церкви большую смуту. Особенно энергично выступал против него патриарх Александрии Кирилл, а также римский папа Целестин, осудивший на соборе в Риме еретическое учение. Под влиянием Пульхерии император Феодосий созвал в 431 г. в Эфесе третий Вселенский собор, признавший несторианство ересью. Несторий был отправлен в ссылку, где и умер. Но много несториан оставалось в Сирии и Месопотамии. В главный центр течения превратилась Эдесса. Позже многие несториане переправились в Иран, где им оказывалось покровительство властей.

В противоположность несторианству в Византии возникло новое учение. Приверженцы Кирилла Александрийского, настаивающего на «единой воплощенной природе Слова Божьего», заключали, что человеческая природа Христа была поглощена божественной. Учение это стало называться моно-фиситством, а его последователи - монофиситами (от греч. |iovo<; - «один» и сриоц - «природа»), Монофиситство особенно сильно укрепилось в Александрии при преемнике Кирилла епископе Диоскоре. По его настоянию Феодосий II собрал в 449 г. собор в Эфесе, получивший в истории название «Разбойничьего собора». На нем александрийская партия во главе с Диоскором добилась официального признания монофиситства. Император утвердил постановление собора, но это решение не принесло церкви мира. В момент сильных церковных смут Феодосий II скончался, оставив решение вопроса о монофиситстве своему преемнику.

После смерти Феодосия в 450 г. Пульхерия ради сохранения власти вышла замуж за престарелого уже человека - Маркиана, ставшего ее соправителем. Ранее Маркиан находился на службе у полководца Аспара. Пульхерия, видимо, решила заручиться поддержкой этого военачальника против своего врага - могущественного при дворе евнуха Хрисафия. Аспар, алан по происхождению, опирался на свою личную дружину из готов-федератов. С этого времени началось усиление могущества Аспара.

Главная проблема, которую решала царственная чета, заключалась в ликвидации религиозных распрей и восстановлении ортодоксального никей-ского православия. В 451 г. в Халкидоне был созван четвертый Вселенский собор. Осудив деяния Эфесского собора, оспорив его вселенский статус и лишив проповедника монофиситства Диоскора епископского сана, собор выработал религиозную формулу, отвергавшую монофиситство. Собор предписывал признавать «Христа, Сына Господа единородного, в двух естествах неслиянно, неизменно, нераздельно, неразлучно познаваемого». Определение Халкидонского собора, торжественно подтвердившее определения первых двух Вселенских соборов, сделалось одним из главнейших устоев вероучения Православной (ортодоксальной) церкви.

Но византийское правительство и константинопольская церковь своим решительным выступлением против монофиситов оттолкнули от себя восточные провинции - Сирию и Египет, в которых монофиситство получило широкое распространение. Египетская церковь даже отказалась от греческого в качестве языка богослужения и ввела в использование египетский (коптский) язык. Распространилось это учение и за пределами империи - в Армении. Решения Халкидонского собора пришлось вводить насильственным путем, что вызывало недовольство населения. Все это облегчило переход в VII в. этих богатых областей в руки сначала персов, а затем арабов.

Халкидонский собор также подтвердил статус патриарха Константинополя: 28-м каноном собора предоставлялись «равные преимущества святейшему престолу нового Рима, справедливо рассудив, чтобы город, почтенный царским правительством и сенатом и имеющий равные преимущества с древним царственным Римом, был возвеличен, подобно ему, и в церковных делах, будучи вторым по нем». За ним закреплялось право юрисдикции над всеми церковными округами Восточной Римской империи, кроме Иллирика на Балканах (оставшегося под супрематией Рима). Канон не был признан папой, но на Востоке патриарх Константинополя стал главой церкви. На этом же соборе была учреждена и Иерусалимская патриархия, получившая пятое место в церковной «пентархии» (системы пяти патриаршеств - Константинопольской, Александрийской, Антиохийской, Иерусалимской и Римской).

К этому времени византийцы уже явственно осознают себя истинными восприемниками Римской империи - «ромеями», в то время как к населению Италии они применяют термин не «западные римляне», а «италийцы», «ита-лиоты». В их представлении осуществилось истинное перенесение империи (translatio imperii) на Восток.

Со смертью Маркиана в 457 г. реальная власть оказалась в руках Аспара, который являлся не только главным военачальником, но и первым членом сената, обладая статусом, ранее принадлежавшим префекту Константинополя. Но поскольку Аспар был варваром и арианином, он не отважился сам претендовать на престол. Поэтому он выдвинул в августы своего офицера, фракийца по происхождению Льва I (457-474), который был провозглашен императором армией на военном поле Константинополя в присутствии гражданских чинов и патриарха. От него Аспар заручился обещанием сделать своим преемником одного из своих сыновей. Могущество Аспара основывалось на преобладании варваров в византийской армии. Но верхушка аристократии, состоящая по преимуществу из гражданских высших чинов, не испытывала желания очутиться во власти Аспара и его готов. Сам Лев оказался человеком самостоятельным и твердым. Из находящихся на военной службе исавров он сформировал особый придворный отряд, носивший имя «экску-витов», который стал противовесом остальной гвардии, набиравшейся преимущественно из готов. Готовясь к борьбе с Аспаром, Лев стремился теснее сблизиться с исаврами и выдал свою старшую дочь Ариадну за одного из их вождей, принявшего имя Зинона.

В 467 г. Византия сделала еще одну попытку вмешаться в дела Западной Римской империи, которую опустошали вандалы, снарядив огромную эскадру из 1113 кораблей. Во главе основных военных сил был поставлен брат жены императора Василиск. Операция против вандалов началась успешно, но ошибки командующего или его измена явились причиной жестокого поражения. Византийская казна долго не могла оправиться от такого краха. Более важным следствием этой катастрофы явилось крушение Западной Римской империи.

Гибель огромного флота вызвала в Константинополе возмущение против Василиска, который по возвращении вынужден был искать убежища в церкви. Страшную катастрофу приписывали интригам Аспара. Его обвиняли в том, что как варвар и арианин он сочувствовал вандалам и обещал Василиску царский престол, если тот погубит дело, во главе которого был поставлен. Между тем готы выдвинули требование объявить кесарем (наследником престола) сына Аспара Ардавура. Народ Константинополя, аристократы и монашество выступили против провозглашения арианина престолонаследником.

В 469 г. гунны вновь вторглись на Балканский полуостров. Византийская армия во главе с Аспаром нанесла им сокрушительный удар, но тем опаснее становился он сам и его готы. В 471 г. Лев заманил Аспара с сыновьями во дворец, и там по приказу императора Аспар и Ардавур были убиты. Последовавшая ожесточенная борьба между исаврийской и готской частями гвардии закончилась победой исавров. В 474 г. Зинон стал византийским императором.

Вместе с Зиноном в состав высшей знати проникает ряд вождей исаврий-ских кланов. Зинон создал гвардию из своих соплеменников, укомплектовал из них ряд новых военных частей и начал усиленный набор в византийскую армию армян, подданных империи. Представителей коренного населения в армии постепенно становилось больше, чем варваров.

Роль, которую племя исавров заняло в империи, вызвала резкое недовольство столичной аристократии и всех жителей Константинополя. Не говоря уже о крупных богатствах, которые сумели создать себе вожди исавров, сама Исаврия в целом была поставлена в особое положение, получая ежегодно из казны субсидию в полторы тысячи фунтов золота.

При дворе Зинона большим влиянием пользовались евнухи, особенно препозит священной опочивальни Урвикий, а также жена императора Ариадна и ее мать, вдова императора Льва, властолюбивая Верина. Она надеялась с помощью своего брата, неудачливого полководца Василиска, свергнуть исавров и посадить на престол своего интимного друга - сенатора Патри-кия. Заговорщикам удалось захватить власть, но Василиск обманул Верину и сам стал императором (9 января 475 г.). Последовало страшное избиение исавров. Однако Василиск оказался неумелым правителем. Мятеж против него принял характер борьбы за православную веру, ибо Василиск начал поддерживать монофиситов. В августе 476 г. Зинон с войском беспрепятственно вернулся в столицу. Как раз в это время на Западе потерял престол последний западно-римский император Ромул Августул, свергнутый Одоак-ром. Раздираемая смутами Византия не приняла участия в судьбе Западной Римской империи.

В Египте, Сирии, частью в Палестине и Малой Азии население твердо держалось монофиситства. Строго православная политика обоих предшественников Зинона тяжело отражалась на восточных провинциях. Желая восстановить мир и единство церкви, патриарх Константинополя Акакий предложил Зинону встать на путь взаимных уступок. Император издал в 482 г. «Энотикон», или «Акт единения». Признавая основания веры, выработанные на первом и втором Вселенских соборах, «Энотикон» называл Иисуса Христа «единосущным Отцу по Божеству и единосущным нам по человечеству», но вместе с тем он ничего не говорил об определении Халкидонского собора относительно соединения в Иисусе Христе двух природ.

Многие египетские и сирийские монофиситы готовы были одобрить «Энотикон», воспринимая его как осуждение Халкидонского собора. Поддержал его и патриарх Александрии. Но со стороны как православных, так и монофиситов нашлось немало людей непримиримых, не шедших на компромиссы. Резко восстал против «Энотикона» римский папа, который на соборе в Риме в 484 г. отлучил от церкви и предал анафеме константинопольского патриарха. Акакий, в свою очередь, вычеркнул имя папы из церковных диптихов, т.е. перестал его поминать. По имени константинопольского патриарха этот первый раскол между Западной и Восточной церквями вошел в историю как «Акакиева схизма» (484-518).

Кроме внутренних сложностей, множество хлопот доставляли правительству Зинона остготские вожди, остававшиеся постоянной угрозой для державы в течение почти всего времени его правления. В 486 г. Теодорих, сын Теодемира, осадил Константинополь и опустошил его окрестности. Исавры и горожане готовы были сжечь столицу, если ее окажется невозможным отстоять. Однако Теодорих отступил и согласился на перемирие. Зинон предложил ему двинуться с готами в Италию и стать ее правителем вместо Одоакра. Осенью 486 г. основные силы готов покинули Балканы, что значительно облегчило положение империи.

На персидской границе в правление Зинона ситуация складывалась для Византии удачно. Неоднократно вспыхивали восстания в персидской Армении, которую Сасанидам никак не удавалось полностью подчинить. После ожесточенной междоусобной борьбы за шахский престол, охватившей Иран в 457-459 гг., на него напали гунны-эфталиты. Считая кочевников общими врагами, Константинополь оказывал Ирану финансовую помощь. Когда во время одного из неудачных походов против эфталитов шах Фируз (Пероз) попал к ним в плен, Зинон пришел ему на выручку, послав золото для выкупа. Внутреннее положение Ирана осложнялось движением маздакитов, а также борьбой за шахский престол между братом и сыновьями Фируза. Иран на время выпал из числа реальных противников Византии.

9 апреля 491 г. Зинон умер при странных обстоятельствах. Согласно версии, сохранившейся в хронике XII в., его, мертвецки пьяного, уложили в гроб

Граница Римской империи

Шонди н и&

• Граница Персидского государства

Граница Восточной и Западной Римской '* империи по разделу 395 г. между сыновьями Феодосия. Римскими цифрами обозначены префектуры: I - Восточная, П - Иллирия,

III - Италия, IV - Галлия.

Границы префектур ——Границы Диоцезов

(Д) Обозначения диоцезов

100 0 100 200 300 400 500 600 700км Ьсдтвйг-.......1--яяаггдя>!----»-----< * Ч

Колония<1 Агриппине

Августа: Тре вероа'

Могонтиак

Лютеция

Аргенторат

(И^СРГ)—

■Пантикап ей

w п*ов

Таврика ^Феодосия.

Бурдигала

АквиЛея-у^

Мед иолан

Дугдун

ерсонес..........................

Теракл.ейский.

Питиунт

Мурса<&% ия чй

Виминакий

То лоза

Равенна1*—з*

Мае сил ия

Нарбон

//

Цезарея *ч \ '^Августа

:синоп

— ^._Салока_х4-

Наиа

Трапезун

:Ам&стрТТдау

Тарракон

Геракле я

ГОНИЯ

Филиппом ль

Корсика

Адрианополь:

Царские о'

Неаполь'

Мартирополь'1

# / * Амида Jr ^ ^ *

^‘^Нисиб иЬк

^ Ниневия

Эдесса

:о. Сардиния

Кесария i Кизик

A*V

/ Новый Карфагенl

Тарснт

П—Е^З'Р^^Ея

Каралис

f/Ж" *№% .^гаРЧ КО£

«„«„„I?

АНТИОХИЯ

Мсссана

о. Сицилия

Цезарея

Селевкия

Киркесш

Гиппон

"арфаген

Даодикия

4 Ктесифон

^ЪгСелевкиял\

Ч'ы^ВавТГлон^

Цирта

'Сиракузы

\Эмесса

Бейрут

Дамаск

Кесария (J

УСАЛИМ

у-...... t iena...................................."

ПЖ&лемаида^—ч ......— .........

Газа

-«^^АЛЕКСАНДРИЯ.

Пелусий

Петра-

Мемфис

Оксиринх

Западная Европа и Византийская империя в IV-VI вв.

126

Jiuuytl

Граница Римской империи

.j—(-t-H.i—ц* Граница Персидского государства

Граница Восточной и Западной Римской *" " империи по разделу 395 г. между сыновьями Феодосия. Римскими цифрами обозначены префектуры: I - Восточная, II - Иллирия,

III - Италия, IV - Галлия.

Границы префектур — Границы Диоцезов

(Д) Обозначения диоцезов

100 0 100 200 300 400 500 600 700 км

Шоп ди н гШ

Колония;

Агриппине

Августа: Тре ее ров-

Могонтиак

Лютеция

Аргенторат

■Пантикапей

^ 11*08

Таарика ^Феодосия

Бурдигала

А не илея-у^

Медиолан

Лугдун

ерсонес..........................

Геракл.ейский.

Питиунт

Mypcazfo

Сисция

‘ # \ 4%

х—'Ци6ал

Виминаций

Толош

Равенна

V **

Цезарея^^^Л Августа

Мае сил ия

Нарбон

Стоп

— ^._Салока_х4-

Наиа

Трапезун!

:А/ШстрТГд<1

Тарракон

шbL^fT

^~7 v i, *

Гсраклеял

\о НИЯ

Филиппополъ

Корсика

'.Неаполь

Мартирополъ

Брундизий

<0

Тарснт* I

~Л£

:о. Сардиния

Амида

/ ЯовыЙ Карфаген

Нисиби

Ниневия

Каралис

• Синга.ра

-Мсссана

о. Сицилия

Цезарея

Киркеси \

"арфа ген-

Гиппон

4 К те сифон

^о^Селевкия%\

*1'^Вавилон \

Цирта

'Сиранузы

Бейрут

Дамаск

Кесария (j

УСАЛИМ

'Пт&лемаид<

Газа

'^^г^АЛЕ КС А НДРЯЯ.

Пелусий

Петра;

Мемфис

Оксиринх

Западная Европа и Византийская империя в IV-VI вв.

126

и похоронили, хотя были слышны его крики. Высшие сановники согласились на выбор императрицы Ариадны, пожелавшей видеть своим мужем и соправителем силенциария (служителя при дворе по части водворения тишины) Анастасия. Он был провозглашен императором на константинопольском ипподроме, ставшим своеобразным форумом столицы. В церемонии принимали участие сенат, войско, народ и иерархи церкви. Анастасий был первым василевсом, коронованным патриархом.

Прежде всего Анастасий изгнал исавров из Константинополя и прекратил им выплаты. Исавры требовались лишь как противовес готам, а после ухода Теодориха в Италию их роль оказалась исчерпана. Исавры не смирились, ответив восстанием, которое продолжалось несколько лет. После его подавления в 498 г. часть исавров была выселена во Фракию.

Анастасий оказался опытным администратором, проявляя особую заботу об упорядочении подорванных государственных финансов. В системе взимания поземельной подати - главной доходной статьи государства - Анастасий заменил натуральное обложение денежным. Важную реформу провел он и в самой организации сбора этого налога с отдельных городских общин, изъяв его из рук местной знати и отдав на откуп особым чиновникам, так называемым виндикам. По словам современника, они поступали с населением не лучше врагов, но деньги текли в казну бесперебойно, что значительно увеличило доходы. Упорядочение финансов позволило отменить взимавшийся раз в четыре года налог на ремесло и торговлю. Анастасий сократил расходы на роскошь, не строил пышных дворцов и зданий, урезал траты на зрелища. Все эти мероприятия позволили создать новые войска и даже скопить в казне немалые средства.

В своей политике Анастасий опирался на восточные области, являвшиеся экономическим центром империи. Государственные интересы императора совпали с его личными пристрастиями (его мать, монофиситка, была восточных корней). Анастасий стал поддерживать обладавших большой силой на Востоке монофиситов, что осложнило отношения с папой римским.

Внешняя политика Анастасия на всех границах отличалась оборонительным характером. После длительного мира начались конфликты с Ираном, постепенно окрепшим после потрясений V в. Анастасий отказался выплачивать персам денежную субсидию, которую они требовали под предлогом необходимости охраны Каспийских ворот от варварских набегов. На Балканском полуострове с конца V в. Византии пришлось столкнуться с новой опасностью - набегами болгар и славян, которые впервые вступают на историческую арену. Незащищенность от варварских нашествий была так велика, что Анастасий, желая уберечь от набегов хотя бы ближайшие окрестности столицы, предпринял достройку так называемых Длинных стен протяженностью в 100 км от Мраморного до Черного моря.

АПОГЕЙ МОГУЩЕСТВА РАННЕЙ ВИЗАНТИИ

Анастасий не пользовался популярностью в столице, и после его смерти в 518г. вопрос о престолонаследии даже не встал, хотя у Анастасия оставались племянники. Высшие сановники, сенат, армия, народ и церковь возвели на трон престарелого военачальника Юстина, выходца из крестьян

(518 527). Его правление являлось своего рода прологом к блестящему царствованию его племянника Юстиниана (527-565), при котором ранняя Византия достигла наивысшего расцвета. Юстиниан происходил из сильно романизированной провинции Иллирик. Он с детства говорил на латинском языке и оставался скорее римлянином, нежели греком. Его взоры постоянно устремлялись на Запад, и мысль о возрождении былого величия Рима не давала ему покоя. То, что ему удалось сделать, наложило заметный отпечаток на все последующее развитие Западной и Восточной Европы.

Именно при Юстиниане была реализована грандиозная программа кодификации всего римского права путем составления нескольких сводов: «Кодекса Юстиниана», включившего в себя указы прежних императоров; «Ди-гест», или «Пандект» - сборника отрывков из сочинений юристов; «Новелл Юстиниана» - законов, вышедших после издания Кодекса; «Институций» -учебника права, получившего нормативный статус. В XI в. на Западе эти книги вошли в «Свод гражданского права» (Corpus iuris civilis).

Юстиниану удалось осуществить очень многое: Средиземное море вновь стало «внутренним озером» ромеев, Рим отвоеван у варваров-готов, повсюду велись грандиозные строительные работы, укреплялось управление империей. Но эти успехи оказались недолговечны, а их цена непомерно высока. Уже в первые годы правления Юстиниана жители Константинополя ощутили на себе его тяжелую руку: рост налогов, всевластие чиновников, религиозные гонения, расправы с недовольными. В январе 532 г. в столице вспыхнуло восстание. Особую роль в нем, как и во всей политической жизни Константинополя того времени сыграли цирковые партии. Вслед за античным Римом в Византии организовывались состязания в цирке, и после церковного запрета на гладиаторские бои главным событием стали бега на ипподроме. Они представляли собой не просто развлечение. По уходящей в глубь веков традиции, зрелища были необходимы для общения императора со своим народом. Еще в 311г. Константин подтвердил право «аккламаций» - возможность для городского населения выражать возгласами одобрение или неодобрение постановлениям властей. В Константинополе ипподром приобретал особо важное значение. Вокруг зрелищ складывались цирковые партии - димы, своего рода организации «болельщиков», получавшие названия по цвету одежды возниц (белых, красных, голубых и зеленых). Димы располагали своим руководством, штатом прислуги, возницами, лошадьми, домами и денежными средствами. В димах имелись также отряды вооруженной молодежи - стасиотов. В случае неожиданной военной угрозы димы могли использоваться и для обороны города. Димы имелись в нескольких крупных городах Византии. В столице к началу VI в. основное значение сохранили два дима: «голубые», или венеты, ориентирующиеся на сановную знать, высшую константинопольскую аристократию, и отстаивающие халкидонское православие, и «зеленые», или прасины, связанные с торговоремесленной верхушкой, и симпатизирующие монофиситам. Учитывая организованность и способность собирать тысячные толпы, димы оказывали существенное влияние на политику.

Обычно стасиоты устраивали побоища друг с другом, однако в 532 г. их объединила общая ненависть к политике Юстиниана, вызывавшей недовольство всех от плебса до сенаторов. Мятеж быстро распространился по городу.

5. Всемирная история, гом 2

129

От клича «Ника!» (т.е. «Побеждай!») он получил у историков название «восстания Ника». Начались поджоги. Юстиниан был готов уступить, но толпа стала провозглашать императором племянника ранее правившего императора Анастасия Ипатия. Укрывшись во дворце, василевс и его советники думали о бегстве из столицы. Положение спасла решительная супруга Юстиниана, бывшая актриса и куртизанка Феодора. Она отказалась от побега и вселила мужество в отчаявшегося супруга. Императорская гвардия окружила собравшуюся на ипподроме толпу, занятую избранием нового императора, и обрушилась на мятежников. Более 30 тысяч горожан полегло прямо на ипподроме.

Для осуществления обширной программы на западе Юстиниану пришлось пойти на уступки своим соседям на севере и востоке. Немалые суммы выплачивал император варварам, обеспечивая безопасность северных границ. По условиям договора 532 г. с Сасанидским Ираном Константинополь должен был выплатить ему 11 тыс. фунтов золота.

С 533 г. Юстиниан начал военные кампании на Западе. К 534 г. его полководец Велисарий сокрушил государство вандалов в Северной Африке. Затем началась длительная война против остготов в Италии (535-554). Кроме того, Юстиниан присоединил к империи земли на юго-востоке Пиренейского полуострова, а также Сицилию, Сардинию, Корсику и Балеарские о-ва.

13 августа 554 г., когда война византийцев с готами еще продолжалась, Юстиниан издал «Прагматическую санкцию» о внутреннем устройстве Италии, искоренявшую все, что напоминало о варварской «тирании». «Прагматическая санкция» возвратила земли прежним собственникам, во главе гражданского управления был поставлен префект претория Италии. Предметом особой заботы Юстиниана являлся Рим, переживший все ужасы осад, штурмов и голода. Город начал заново отстраиваться, восстанавливались раздачи римскому плебсу хлеба и других продуктов. Рим снова стал местом пребывания сената. Кроме того, прекрасно была отстроена Равенна, восстановлен разгромленный готами и франками Милан. Вновь окрепли торговые связи Италии с Константинополем и восточными провинциями империи. Тем не менее тягчайшее налоговое бремя и страшная чума, поразившая Италию, помешали восстановлению хозяйственной жизни.

Трудно складывалась ситуация на восточных границах. В 531 г. шахан-шахский престол занял достойный соперник Юстиниана Хосров I. Зная, что восточные границы империи обнажены, он в 540 г. нанес Византии страшный удар, захватив «жемчужину Востока» Антиохию, разрушив ее до основания, а уцелевшее население уведя в Иран. Эта трагедия произвела на византийцев столь ужасающее впечатление, что некоторые из них даже стали сомневаться в мудрости воли Божьей.

Идейные основы юстиниановской программы отчетливо проявились в его активной строительной деятельности. После падения Западной Римской империи Византия осталась единственной наследницей Рима, причем наследницей «более достойной», ибо сумела сохраниться сама и уберечь славу, достоинство и доблесть Рима. Такая держава должна была иметь подобающую столицу, «царствующий град», символ единства империи. Город на Босфоре был отстроен с роскошью. Величайший город империи, крупнейший центр производства оружия, предметов роскоши, средоточие судостроения и торговли, «Око вселенной» - он стал тем городом, которым знало его Средневековье.

4

Собор Св. Софии в Константинополе. Фото (современный вид)

Именно при Юстиниане Константинополь стал подлинным интеллектуальным центром империи. Осуществление всех намеченных им программ требовало массы специалистов самых разных областей знаний, архитекторов и инженеров, ученых и ремесленников. Все они съезжались или специально выписывались в столицу и, как правило, оседали там. При Юстиниане завершается становление многого типично византийского в архитектуре, живописи, идеологии и эстетике - Константинопольской школы в самом широком смысле этого слова.

Юстинианом был перестроен и обновлен Большой императорский дворец, центральная часть Константинополя. При нем с неслыханной роскошью учеными архитекторами и инженерами Анфимием Тралльским и Исидором Милетским был заново выстроен сгоревший во время восстания Ника храм Св. Софии. Гигантское здание, камни для которого свозились со всех концов империи, было возведено всего за пять лет ( 332-337). Св. София стала главной церковью всего восточнохристианского мира, чудом архитектуры, закрепившим тип купольного храма, столь характерный для византийского зодчества. Внутреннее оформление храма, его как бы парящий на многометровой высоте гигантский купол символически подчеркивали не только строгое единство земного порядка, но и его органичное единство и нерушимую связь с небесным, гармонию и незыблемость византийского общества и его идеологии и веры.

Кроме того, по всей империи возводились церкви, монастыри, крепости и оборонительные сооружения, некоторые из них сохранились до наших дней. Обширное градостроительство Юстиниана и его внешнеполитические планы, требовали огромных средств. Военные предприятия на Западе не вы-

5*

131

Император Юстиниан. Мозаика. VI в. Церковь Сан-Витале. Равенна, Италия

зывались жизненными интересами Византии, фокус которых находился на Востоке. Новые границы империи, протянувшиеся от Херсонеса в Крыму до Гибралтара, было невозможно оборонять. По мере того как дряхлел император, усиливалась роль сената, вновь активизировалась роль цирковых партий. Заговоры и возмущения стали обычным явлением.

Запечатлеть богатую самыми разнообразными событиями эпоху Юстиниана выпало на долю талантливому историку Прокопию из Кесарии, который, будучи советником искусного полководца Велисария, побывал вместе с ним на всех важнейших для империи театрах военных действий. Возвышаясь над всеми летописцами ранней Византии. Прокопий стоит в одном ряду с Фукидидом, Геродотом и Полибием. Именно так определил место Прокопия среди выдающихся историков древности один из крупнейших историков современности А. Тойнби. Обладая редкой наблюдательностью и недюжинным литературным талантом, Прокопий как нельзя лучше подходил к роли летописца своего времени. Три исторических труда об эпохе Юстиниана оставил он потомкам: обширное сочинение «Войны», памфлет «Тайная история» и трактат «О постройках». Различные по своему характеру и содержанию, они

132

взаимно дополняют друг друга, воссоздавая достаточно полную картину византийской цивилизации VI в.: не только ее блеск и величие, поражавшие ее подданных и соседей, но и те гигантские потери, которыми было заплачено за все это великолепие. Роль Прокопия для наших представлений о Византии VI в. столь же огромна, сколь и значение Тацита для изучения Римской империи I в.

Следующие за Юстинианом императоры, его племянник Юстин II (565 578), Тиверий (578-582) и зять Тиверия Маврикий (582-602), унаследовали истощенную как в финансовом, так и в военном отношении империю и в то же время вынуждены были выдерживать ожесточенный напор аваров, славян, лангобардов на севере и персов на востоке. В 573 г. шаханшах Хосров I разбил византийцев у стен Нисибиса, а затем взял крепость Дару. Авары вместе со славянами все сильнее угрожали придунайским провинциям. В 60-х годах VI в. в Паннонии был основан Аварский каганат, ставший главным врагом Византии в Европе. В 577 г. славяне переправились через Дунай, наводнили Фракию, разграбили и разорили Македонию и Фессалию. Лангобарды, которых Юстиниан поселил в Норике, в 568 г. вторглись в Италию и в течение нескольких лет покорили большую ее часть. Под властью Византии остались лишь Равенна с прилегающей к ней областью, Южная Италия и Сицилия. Лангобардское вторжение привело к постепенному отдалению Италии от Византии. Не выдержав тяжести выпавшей на его долю задачи, Юстин II сошел с ума.

Византия осознала, что не способна отбиваться от всех внешних врагов и поэтому, придерживаясь оборонительной тактики в Италии и откупаясь выплатой увеличенной дани от нападений аваров, главные усилия сосредоточивает против наиболее опасного врага - Сасанидского Ирана. В 591 г. Маврикию удалось довести до успешного конца двадцатилетнюю войну с персами, посадить на шахский престол своего ставленника Хосрова II Пар-виза и присоединить к Византии Иверию и значительную территорию персидской Армении. Наиболее упорными врагами Византии при Маврикии оказались авары. Несмотря на высокую дань, которую Византия им платила, они продолжали совершать набеги. И лишь заключив мир с Ираном, Маврикий смог бросить на защиту дунайской границы крупные силы.

Маврикий не мог выделить значительных войск для Италии. Против лангобардов он сумел направить франков, выплатив им крупные суммы. Совместное нападение византийцев и франков, хотя и не принесшее крупных успехов, прекратило дальнейшие завоевания лангобардов. Из византийских владений в Италии Маврикий образовал особое наместничество — экзархат, глава которого являлся военным правителем с широкими полномочиями, подчинявшим себе и гражданское управление. Такое устройство позднее было проведено и для Африки, где был образован Карфагенский экзархат. Экзархаты явились прообразом будущих фем - военных округов.

Внешние успехи давались империи тяжелой ценой. Маврикий пытался ликвидировать трудности, увеличивая налоги, экономя на воинском жаловании и раздачах константинопольскому плебсу. Это привело к волнениям в столице и в армии. В 602 г. дело дошло до открытого восстания. Маврикий приказал войскам, действовавшим против аваров и славян, перезимовать за

Дунаем. Он рассчитывал таким способом избавить казну от расходов, полагая, что армия будет кормиться за счет грабежа чужеземных областей. Но солдаты не подчинились, подняли мятеж, избрали своим предводителем центуриона Фоку и двинулись на Константинополь. Восстание в армии встретило полную поддержку населения столицы. На улицы вышли обе цирковые партии. Были подожжены дворцы близких к императору сановников. Через несколько дней Фока (602-610) был провозглашен императором. Он торжественно въехал в Константинополь, разбрасывая народу золотые монеты. Вскоре Фока приказал казнить Маврикия, прежде обезглавив на глазах императора его сыновей.

По своему происхождению Фока принадлежал к народным низам, но сумел прекрасно договориться с некоторыми представителями столичной знати, оставив их на прежних постах. Фока также получил поддержку римского папы, в угоду которому сменил равеннского экзарха. Кроме того, придерживаясь православия, он с беспощадной жестокостью относился к моно-фиситам и евреям, против которых развернул суровые репрессии.

Жесточайшим террором он отвечал на растущую оппозицию сенаторской знати и высшего чиновничества. Постепенно в стране разразилась подлинная гражданская война, охватившая Киликию, Сирию, Палестину, Малую Азию и Египет. Внутренние смуты ослабили империю. Славяно-аварский натиск правительство уже не могло остановить. Балканский полуостров оказался фактически открыт для вторжения северных соседей. Вторгнувшиеся в империю персы смогли вновь взять пограничную крепость Дару, а затем устремились в Армению и Малую Азию. Они были остановлены лишь у Босфора.

Наконец, сенатская партия заручилась поддержкой главы Карфагенского экзархата, поднявшего восстание против Фоки. Вскоре к нему присоединился Египет. Африканский флот под командованием Ираклия, сына экзарха, отплыл в Константинополь и беспрепятственно овладел столицей империи. 5 октября 610 г. Фока был казнен, а Ираклий в тот же день провозглашен императором.

Ираклий (610-641) проявил себя талантливым полководцем и энергичным государем, но начало его правления совпало с тяжелыми бедствиями. Империя была охвачена глубочайшей хозяйственной разрухой. Почти весь Балканский полуостров оказался в руках славян. Не менее опасное положение сложилось на Востоке. К этому времени военные действия персов приобрели характер планомерных завоеваний. В 611 г. персы овладели Антиохией. Завоевав Сирию, они двинулись в Палестину и приступили к осаде Иерусалима, взятие которого сопровождалось особой жестокостью. Город не смог оправиться после этого разгрома. По образному выражению летописца, «небесный Иерусалим плакал о земном Иерусалиме». Храм Гроба Господня, построенный Константином Великим и Еленой, подвергся сожжению и разграблению. Одна из самых дорогих святынь, Святое Животворящее древо, Крест Господень, была увезена в Иран. В 619 г. персы овладели Египтом. Легкость завоевания Сирии и Египта объясняют преобладанием в этих областях монофиситов. Испытывая постоянные гонения, они предпочли владычество относительно веротерпимых персов.

Положение казалось настолько безнадежным, что Ираклий даже собирался перенести столицу в Карфаген, однако после некоторых колебаний решил начать войну с Ираном. Поскольку казна была истощена, император решил воспользоваться церковными сокровищами столицы и провинции и повелел отчеканить большое количество золотой и серебряной монеты. Это дало возможность реорганизовать армию и заручиться помощью союзников - иви-ров, армян, лазов и абазгов. Особенно важен был союз с хазарами.

Весной 622 г. Ираклий переправился в Малую Азию. Персидский поход, имевший к тому же целью возвратить Животворящее древо в Иерусалим, получал вид священной войны. Ожесточенные бои велись в Армении, Лазике, Азербайджане и Ассирии. Персы заручились поддержкой аварского кагана, который в 626 г. осадил Константинополь. Однако византийцам удалось потопить флотилию славянских ладей, которую каган взял с собой. Аварский каганат потерпел сокрушительное поражение и вскоре распался. Ираклий в 627 г. разгромил персидскую армию около развалин древней Ниневии, и от этого удара Иран уже не оправился. Возвращенный из Ирана Честной Крест был водружен на прежнее место к великой радости всех христиан.

После разгрома персов Ираклий впервые (в 629 г.) официально назвал себя василевсом (царем). Это название давно уже употреблялось в сочинениях византийских историков и хронистов, но не было принято в качестве официального титула. До VII в. использовался латинский титул «император», переводимый на греческий как «автократор» (самодержец). Но пока вне Византии существовал независимый государь могучей древней державы, императоры воздерживались принимать титул, который пришлось бы разделять с другим монархом. Но как только был разгромлен персидский шах, византийский император принял тот титул, который в течение столетий прилагался к нему неофициально.

В правление Ираклия началось осуществление важных социальных и административных реформ, завершившихся лишь в конце VII в. В провинции стали создаваться первые фемы, которые, подобно экзархатам, являлись военно-административными округами, где военная и гражданская власть осуществлялась одним лицом - стратигом (полководцем). Одновременно начался процесс перестройки центрального аппарата. Ираклий отходил от централизованного режима предшествующей эпохи, сокращая жалование чиновникам и раздавая податные льготы.

Ираклий пытался примирить монофиситов с халкидонитами с помошью компромиссной религиозной формулы, которая была найдена в монофелит-стве, признававшем в Иисусе Христе при двух природах одну волю, что являлось известной уступкой монофиситству. Эта попытка, однако, успеха не имела. Среди православного духовенства монофелитство вызывало неприятие, выразителем которого станет Максим Исповедник.

Таким образом, Ираклию, одаренному государственному мужу, которому Византия обязана была своим спасением, не удалось полностью стабилизировать положение. Не надо забывать также того, что многолетняя борьба с персами катастрофически ослабила военную и финансовую мощь державы. Но столь необходимого отдыха империя не получила - вскоре после окончания персидской войны возникла неожиданная грозная опасность со стороны арабов. Политическая консолидация племенных объединений Северной Аравии оказалась стремительной.

В 633 г. арабы вторглись в Иран, а в 634 г. - в Сирию. Завоевание арабами восточных областей Византии было осуществлено в то же время, что и Ирана (636-651 гг.). В 638 г. пала Антиохия, затем Месопотамия и византийская Армения; Египет признал их власть в 641 г., к 649 г. арабы дошли до Карфагена. Византийская империя, сильно сократившись в размерах, перестала быть крупнейшей державой Средиземноморья. Ранневизантийский период подошел к концу.

ВИЗАНТИЙСКАЯ ДЕРЖАВА И ВИЗАНТИЙСКАЯ КУЛЬТУРА

Главным итогом ранневизантийского периода может считаться складывание особого типа власти, существенно отличавшегося как от античной традиции, так и от окружавших Византию государств. Император рассматривался как «единственный повелитель ойкумены». Но принципа наследственной передачи власти официально не существовало. Выбор кандидатуры нового государя во многом зависел от сената, армии и высшего духовенства, а иногда и от симпатий жителей столицы. Поэтому императоры прибегали к со-правительству, коронуя сыновей при жизни.

От эпохи домината Византия унаследовала теорию верховной власти, дополненную христианским монархическим принципом, согласно которому императора объявляли «отцом» подданных. В V-VII вв. получило развитие учение об идеальном государе - обладателе высших добродетелей (за образец был взят Константин I). Однако живы были и полисные традиции, в силу которых императора воспринимали как служителя общества (магистрата), а не как господина подданных. Этой теорией впоследствии нередко оправдывали критику и даже низложение императоров, не отвечавших по моральным качествам своему высокому назначению. Обожествлялся скорее не император, а его трон, сама империя, ее государственный и общественный строй {таксис), основанный на незыблемых принципах, менять которые («вводить новшества») не полагалось и самим правителям. Имперская власть и христианство, по мысли ромеев, соединят в будущем в вечном согласии все человечество, и христианская общность народов под скипетром единого «отца»-импера-тора станет подобием общности небесной. Симфонйя духовного и светского начал представлялась необходимым условием политической ортодоксии.

В этот же период оформился союз центральной власти с церковью: император обеспечивал материальное благополучие церкви и господство ортодоксального христианства в империи, а церковь освящала власть помазанника Божия. К середине VI в. по размерам земельных владений церковь мало уступала короне, но в отличие от западной церкви восточная была более зависима от верховной светской власти. Все более проявлялось и другое различие - важнейшие конфессиональные и церковно-организационные проблемы выносились на рассмотрение соборов высших иерархов, тогда как на Западе все более определяющей становилась роль понтифика. Римский папа и патриарх Константинопольский соперничали за верховенство, а между восточной и западной церквями нарастали различия в догматике, в организации духовных учреждений, в обрядности.

Ранневизантийский период был временем процветания городов, особенно заметного по контрасту с Западом. Показателем экономической мощи

Византии была популярность ее монеты - золотая номисма ценилась от Атлантики до Индии. Византия играла роль мирового экономического центра, ведя настоящие «торговые войны», чтобы обеспечить бесперебойную торговлю с Китаем по Великому шелковому пути или через Аксум - с тропической Африкой. «Око вселенной», Константинополь, насчитывал сотни тысяч жителей, поражая своим величием и красотой, но и другие города Александрия, Антиохия, Эфес являлись мегаполисами для своего времени.

Несмотря на все трудности, Византии удалось сохранить боеспособную армию и остановить ее варваризацию. Империя могла выставить четверть-милионную армию из свободных крестьян и наемников. До середины VII в. ее военный флот не имел соперников. Быстроходные диеры и триеры (с дву-мя-тремя рядами весел) поднимали до 200-250 воинов и моряков.

Основным принципом налогообложения был учет размеров имущества его обладателя, внесенного в поименные налоговые описи-кадастры. Развитый фискальный аппарат позволял правительству аккумулировать огромные средства, мошная византийская бюрократия поддерживала контроль едва ли не над всеми сторонами общественной жизни. За счет централизованного управления василевс, в отличие от подавляющего большинства правителей других стран, мог осуществлять внутреннюю политику во вполне современном значении этого слова, а при помощи искусной византийской дипломатии - и политику внешнюю. Это давало возможность удерживать, а порой даже расширять границы. Однако такая задача требовала значительного напряжения сил, что постепенно ломало полисный уклад жизни.

Античная цивилизация существовала, пока был жив и развивался полис с его институтами, ценностями и мировоззрением. Но Византия уже вслед за эпохой Юстиниана утрачивает урбанистическую стабильность. Городская собственность как основа прежнего процветания и значения городов все более отступает перед принципом верховной власти василевса на землю и материальные средства и перед его контролем над духовной жизнью. Итог этому процессу много позже, в начале X в. будет подведен 46-й новеллой императора Льва VI, отменяющей права и обязанности куриалов, упраздняющей городское самоуправление, «ибо обо всем печется император».

Ранневизантийский период исключительно важен для формирования фундамента византийской культуры - богословия. Сочинения лучших его представителей лежат в основе святоотеческой традиции, значимой для всего христианского мира, но в первую очередь, определившей самобытность византийской культуры. Афанасий Александрийский, Великие каппадокий-цы, Иоанн Златоуст сумели установить и отстоять в трудной борьбе ключевую для христианства формулу взаимоотношения единой Божественной сущности и трех ипостасей, зафиксированную в Никео-Константинополь-ском исповедании веры. Эта задача была решена при опоре на эллинское философское наследие. Византийское богословие представляет собой усилие выразить связь церковной традиции с живыми категориями греческой философии, чтобы, по словам русского философа В. Лосского, «повернуть эллинизм ликом к Христу».

В центре дискуссий византийских богословов оказывалась проблема взаимоотношений Бога и человека. Так, например, Григорий Нисский, обсуждая природу человека, настаивал, что человек - вершина, венец творения, царь и господин всего, заключающий в себе все сущее. Идея эта сродни античному пониманию человека как микрокосма. Но антропология Григория теоцентрична, он считает самым важным в человеке то, что он создан по образу и подобию Божию. Образ Божий в человеке сравнивается с отражением в зеркале. Зеркало может разбиться, затуманиться, его можно повернуть под углом так, что никакого отражения видно не будет. Человек может утратить образ Божий, перестать быть его отражением, но потенциальная возможность обрести его всегда остается.

Византийский взгляд на человека определялся тем, что человек может быть спасенным не просто через некое внешнее действие Бога или через рациональное постижение предустановленной истины, а через усилие «стать, как Бог». Как писал Афанасий Александрийский, «Бог стал человеком, дабы человек смог стать Богом».

Вместе с тем, богословие византийцев оставалось тесно связано с неоплатонизмом, прежде всего благодаря язычникам - Проклу (410/412-485) и школе его последователей в Афинской академии, а также Аммонию (ум. после 517 г.) и его философской школе в Александрии. «Первоосновы теологии» Прокпа, его комментарии к диалогам Платона развивали идеи диалектического единения духовного с Божественным началом.

Наиболее последовательная попытка решить задачу неоплатонического осмысления человеческого сообщества принадлежит анонимному автору конца V - начала VI в., скрывавшегося за псевдонимом Дионисия Ареопаги-та, ученика апостола Павла. Эта новозаветная аллюзия была полна смысла: по словам С.С. Аверинцева, «автор хочет быть “ареопагитом”, афинянином из афинян, наследником традиции эллинства, - но только крещеным эллином». «Неведомый бог», о котором говорил апостол Павел, хорошо подходил к неоплатонической идее непостижимости и неизъяснимости Единого. Бог для Псевдо-Дионисия есть запредельное торжество избыточного света и непроницаемого мрака. Но, в отличие от неоплатоников, не отрешенная душа одинокого философа, но люди и ангелы принимают от непостижимого Бога норму своего совместного бытия. Подняться к Богу они могут только сообща, восполняя друг друга, помогая друг другу, передавая друг другу Божественный свет по закону иерархии. Для Псевдо-Дионисия церковь - это иерархия ангелов и непосредственно продолжающая ее иерархия людей, отражающих Божественный свет в своих зеркалах. Трактаты Псевдо-Дионисия «О небесной иерархии» и «О церковной иерархии» позже оказались необычайно востребованы мыслителями Средневековья, старавшимися в божественных категориях постичь смысл иерархически-структурированного общества и государства.

Все то же взаимодействие греко-эллинистической литературной традиции и христианских идей было характерной чертой литературы Византии. До начала VII в. латынь оставалась официальным языком, но основная часть ранневизантийской литературы была грекоязычной. Впрочем, она постоянно обогащалась переводами армянских, грузинских, и в особенности сирийских арамейских авторов (Захарий Ритор, Бар-Хабешабба, Иоанн Эфесский и др.).

Становление христианства как государственной религии нашло выражение в памятниках, принадлежащих к жанру церковной истории. Создатель этого жанра Евсевий Кесарийский определил и особенности нового в литературной традиции мировидения: линейное восприятие времени, выдвижение в качестве основного героя благочестивого христианина, смысл жизни которого определяется мерой воплощения принципов христианства. Его последователи, развивавшие жанр церковной истории в IV-VI вв. (Сократ Схоластик, Созомен, Феодорит Киррский и др.), утверждают смысл существования как индивида, так и государства в церковном строительстве в кристаллизации православия. Однако наряду с православными свои идеи отстаивали евномиане (Филосторгий) и монофиситы (Иоанн Диакриномен, Василий Киликийский). Особый интерес представляет сочинение нестори-анского автора - Космы Индикоплова («плавателя в Индию») «Христианская топография».

II Косма Индикоплов был александрийским купцом, много путешествовав-

II шим и составившим подробное описание Эфиопии, Цейлона и Индии. Но помимо интересной информации об экзотических странах и о торговых путях, связывающих юстиниановскую Византию с Китаем и неведомыми африканскими краями, труд Космы содержит принципы христианского описания мироздания и освоения пространства. В этом отношении «Христианская топография», составленная между 536 и 547 гг., сугубо полемична. Главным своим противником Косма считает «христиан, принявших ложное учение греков». В Александрии с ее мощной античной традицией таких христиан было особенно много. Стремясь противостоять влиянию аристотелевской картины мира и идей Клавдия Птолемея, Косма предлагает христианскую космографию, опирающуюся на Библию. Земля представляется ему плоским четырехугольником наподобие Ноева ковчега, окруженным океаном и покрытым небесным сводом, на котором висят звезды и где находится рай. Все космические явления Косма объясняет деятельностью ангелов, выполняющих предначертания Бога. Несмотря на несторианство Космы, именно он оказал значительное влияние на последующую византийскую (и древнерусскую) культуру. В этом смысле «Христианская топография» типологически уже принадлежит скорее к следующей эпохе.

Ранневизантийская литература выводит на авансцену нового героя - не славного военными успехами правителя или полководца, но несокрушимого своей духовной твердостью христианского мученика, святого старца или благочестивую женщину. Таковы герои первых агиографических памятников - житий, посвященных устроителям христианской жизни (житие св. Антония - основателя пустынножительства, написанное Афанасием Великим Александрийским, после 356 г.), а также патериков, появившихся в V в. Но сохраняются и античные литературные традиции: развивается риторика, правила которой усваивают и христианские проповедники; стихи Отцов церкви ориентируются на поэтику античного стиха; историографы (Прокопий Кесарийский, Агафий Миринейский, Феофилакт Симокатта) органично вкладывают содержание новой, христианской, эпохи в повествовательную форму античного историописания. Наряду с нарождающейся литургической поэзией, гимнографией, духовной лирикой (например, Роман Сладкопевец, начавший применять тоническую метрику в своих кондаках), создаются памятники языческой культовой гимнографии (Юлиан Отступник, Нонн Панополитанский). Для описания явлений христианской и средневековой реальности используются классическая метрика, жанры (эпиграммы

Павла Силентиария), античные образцы: так, Нонн Панополитанский перекладывает гексаметром Евангелие от Иоанна.

При том, что в Византии с самого начала ее исторического пути формируется новый тип историзма, основанный на провиденциализме и на телеологическом осмыслении движения во времени, когда прошлое оценивается в перспективе грядущего Страшного суда, на историографов продолжает оказывать влияние не только Библия, но и учения Платона и неоплатоников, Филона Александрийского и Пифагора, а также античная историография, в первую очередь Геродот и Фукидид.

Ранневизантийская культура напряженно и плодотворно работала над переосмыслением античного наследия, порой вступая в открытую полемику с античными авторами, но не отказываясь от культурной преемственности. Существовала социальная среда, сберегавшая и развивавшая античную традицию - в Афинах, Бейруте, Антиохии и, в особенности, в Александрии изобиловали школы философов, правоведов, математиков и астрономов, многие из которых сохраняли верность язычеству. Пока оставались куриалы, поддерживающие спрос на античную образованность, оставалась и интеллигенция старого типа. Это был все более сужающийся кружок породненных друг с другом мыслителей. Так, например, дочь философа Теона Александрийского Ипатия начиная с 400 г. преподавала философию Платона и Аристотеля в Александрийской школе, занималась вычислением астрономических таблиц, комментировала древних математиков. В 415 г. она была убита фанатичными сторонниками Кирилла, епископа Александрийского. Поколения спустя в Александрии блистала своей красотой и глубиной философских познаний Эдессия, жена известного неоплатоника Гермия, который был учеником Сириана Александрийского, родственника Эдессии. Когда Эдессия умерла в преклонном возрасте, то на ее смерть написал прекрасные стихи философ Дамаский. Он дружил с ее сыном Аммонием Гермием, учеником Прокпа и защитником языческого неоплатонизма, но осуждал уступки христианам, на которые Аммоний шел, чтобы сохранить право на преподавание. Дамаский стал последним схоларом Афинской школы. В 529 г. по приказу Юстиниана она была закрыта, и Дамаский со своими учениками переехал в Иран.

По мере того, как замирала полисная жизнь, слабела и непосредственная связь с античной культурой. Но уже в этот период становилось очевидным, что византийская культура шире византийской державы. Носители византийской традиции: миссионеры, эмигранты, пленные или ромеи, оказавшиеся под властью завоевателей, расширяли границы византийского культурного ареала, приобщая к нему все новые народы.

НА РАЗВАЛИНАХ ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ. РИМ И ВАРВАРЫ

В середине I тысячелетия Римская империя на Западе прекратила свое существование, и на ее месте возникли «варварские королевства».

ПРОБЛЕМА «ВАРВАРОВ»

События приняли для Рима катастрофический оборот в конце IV в. Появившиеся в степях Восточной Европы гунны молниеносным ударом разгромили готов, контролировавших территорию Поднепровья. Часть побежденных последовала за победителями, другие униженно просили императора Валента позволения перейти Дунай и поселиться в пределах Римской империи. Вскоре взаимное недоверие готов и римлян вылилось в военную конфронтацию, развязка которой наступила 9 августа 378 г. Разгром римлян при Адрианополе (совр. Эдирне) был столь сокрушительным, что сам император Валент пропал без вести (см. также том 1. С. 688). Недавние беженцы на время оказались хозяевами положения. В череде военных столкновений и договоров под единоличный контроль готов фактически перешли целые римские провинции на Балканах и в Подунавье.

Нашествие Радагайса в Италию в 405 г. закончилось истреблением полчищ «варваров», но в ночь на 31 декабря 406 г. вандалы, аланы и свевы прорвали лимес империи на Рейне. Три года грабежей и насилий, по выражению очевидца, превратили Галлию в один погребальный костер. Осенью 409 г. вандалы, аланы и свевы сумели пробиться через Пиренейские перевалы в Испанию и закрепились там. Новость о взятии Рима готами под предводительством Алариха 24 августа 410 г. потрясла воображение современников: три дня Вечный город находился в руках варваров. Впрочем, со стороны Алариха это было прежде всего демонстрацией силы и имело целью склонить римлян к выгодному союзу. По договору с римскими властями готы получили значительные области в Южной Галлии, еще больше расширили их военным путем и продвинулись глубоко в Испанию, вытесняя оттуда вандалов. Вандалы и примкнувшие к ним аланы через Геркулесовы столбы переправились в римскую Африку (совр. Алжир и Тунис). В 455 г. во главе с конунгом Гейзерихом они с моря вторично напали на Рим и разграбили его.

К середине V в. западные провинции Римской империи содрогнулись под страшным ударом гуннов. В 451 г. сражавшиеся плечом к плечу римляне и германцы остановили гуннский натиск в истребительной битве на Каталаун-ских полях в Галлии. Гуннская держава распалась со смертью своего предводителя Аттилы два года спустя. Врагов у римлян от этого не стало меньше. Подобно взорвавшемуся вулкану, она извергла в римский мир огромные куски прежней гуннской коалиции. Британия, оставленная римскими войсками, мало-помалу становилась добычей англов, саксов и ютов. На свою долю Галлии, помимо готов, претендовали бургунды, а затем франки.

Франкский король Хлодвиг в сражениях с римлянами и готами в 481 и 507 гг. объединил под своей властью три четверти галльских земель. Его сыновья довершили дело, в 534 г. расправившись со слабосильным Бургундским королевством. После 476 г. Италию контролировали варварские отряды под предводительством Одоакра, из племени скиров. Он низложил последнего императора западной части Римской империи Ромула Августула, но не возвел на трон нового, как поступали военачальники до него, а демонстративно отослал императорские инсигнии в Константинополь. Можно сказать, что это событие и было «падением» Римской империи, хотя современники уже не обратили на него особенного внимания. Лакомый кусок у разношерстного воинства Одоакра в 493 г. вырвал конунг Теодорих, выступавший во главе той части готов, которые в свое время подчинились гуннам (остготов). Он стал новым властителем Италии и претендовал на роль лидера и арбитра варварских королевств.

От Римской империи оставалось то, что современники продолжали обозначать этим именем, но мы сегодня называем Византией. Византийский император Юстиниан попытался силой вернуть империи Западное Средиземноморье. Успехи его полководцев Велисария и Нарсеса оказались столь же грандиозны, сколь и непрочны - в ожесточенной борьбе византийцы сокрушили королевства вандалов в Африке и готов в Италии, но все усилия пошли прахом буквально через несколько лет. Начиная с 568 г. большей частью Италии овладели новые варвары - лангобарды, но византийским императорам в это время было уже не до них. Они столкнулись с неразрешимыми трудностями на Востоке в борьбе с персами и затем с арабами. Авары, сменившие гуннов в роли хозяев европейских степей, и их союзники славяне жестоко опустошали Балканский полуостров. С грабительскими набегами и вражескими армиями в какой-то мере еще можно было совладать. Едва ли не худшим злом для византийских Балкан, изрядно обезлюдевших после вторжений VI в., оказалась славянская колонизация. Мирные разбойники просто приходили и селились во Фракции и Греции. Не склонные платить установленные в стране налоги и подчиняться властям, переселенцы стремились сохранять независимость. Таких неуправляемых насельников невозможно было по-настоящему ни победить, ни прогнать, ни научить жить по местным порядкам. Быть императором с таким народом - если не утопия, то точно наказание.

Такова событийная канва конца Римской империи и появления варварских королевств. Эти события, однако, трудны для интерпретации. Прежде всего необходимо уточнить, кто такие «варвары»? Само это понятие унаследовано нами от греко-римской античности, чьи писатели служат нам главным источником исторической информации, поэтому, ведя речь о «варварах», мы невольно попадаем в плен их представлений. В частности, это касается отношения «варваров» к «цивилизации», которому несправедливо приписывается характер неразрешимого антагонизма. Античные авторы изображают варваров «одетыми в шкуры», чего, по-видимому, никогда не бывало в действительности, иными словами, представляют их частью первобытной природы. Культура же Древнего Рима, напротив, являлась для римлян синонимом обуздания природных стихий. Следовательно, «нашествия варваров» мыслились не как противоборство разных культур, а как столкновение куль-

туры с первобытным хаосом, но это факт римской идеологии или, как говорят исследователи, «римского мифа».

Античное представление о «варварах» одновременно внушает нам ложное понимание этнической истории рассматриваемого периода. Связанные антитезой природы и культуры, древние авторы были вынуждены представлять «варварские народы» наподобие явлений стихии. В их глазах «варварские народы» построены на принципе биологического происхождения: они всерьез мыслятся в качестве коллективов близких и дальних родственников. Отсюда, по убеждению древних, людей одного народа, как родню, объединяют узнаваемые черты физического облика - телосложение, цвет волос и т.п. (ср. выражение Ницше: «белокурые бестии»). Будучи трезвомыслящими людьми, древние понимали, что их мир устроен совсем иначе: Римская империя соединила и превратила в римлян население всего Средиземноморья. Быть римлянином - социальный навык и правовое определение, иначе говоря, римлянами становятся, до цивилизации умственно и нравственно дорастают. Чужие «племена», напротив, как уже сказано, рисуются скорее частью природы, чем социальной жизни и истории. Кому не дано жить в цивилизованном обществе, тех заведомо не может сплотить ничего, кроме утробного животного зова крови.

В результате социальные проявления превратно трактуются как факты этнической истории. Так, любая группа «варваров» в глазах римлян обязательно является каким-либо «варварским народом» (она не может, к примеру, оказаться просто военным отрядом, составленным из людей разных этнических корней, и т.д.). Другое следствие - то, что «варварские народы» воспринимаются в качестве неизменных ячеек мироздания. В силу своих предубеждений римляне не допускали мысли, что «варварский народ» может сформироваться или измениться в переживаемых исторических обстоятельствах. Если народа не было, а потом он появился, значит, он переместился из неведомого пространства земли в известное. Отсюда возникает образ «эпохи переселения народов», утвердившийся в немецкой историографии XIX в.

Историческая наука в прошлом шла по стопам этих образов, не видя их идеологической подоплеки. В частности, к ним восходит понимание первобытного общества как периода господства «родоплеменных» отношений (т.е. буквально отношений биологического родства) над другими формами социальных связей. В марксизме «родовой строй» противопоставлялся «классовому» обществу и государству и рассматривался как первоначальная ступень в истории человечества. Варварский мир в предвзятой интерпретации античных писателей стал, таким образом, моделью для осмысления всех примитивных народов. Считая главным содержанием истории последовательную смену «общественно-экономических формаций», историки в Советском Союзе были вынуждены искать исторические доказательства разложения гипотетического «родового строя» «варваров» в начале Средневековья (А.И. Неусыхин и др.).

Историки XIX в. верили в то, что мы можем представить себе «древних германцев», разрушивших Римскую империю в V в., по описаниям Цезаря и Тацита, т.е. по текстам, составленным на заре ее существования. Сегодня исследователи точно знают, что подобный ход рассуждений ошибочен. К середине I тысячелетия нашей эры варварский мир изменился до неузнаваемости.

Влияние Римской империи на земли, лежавшие за ее границами по Рейну и Дунаю, оказалось необыкновенно мощным и разрушительным. Военная, политическая и культурная экспансия Рима ломала традиционный уклад жизни варварского мира, стирала его культурную самобытность. Волны этого разрушительного воздействия докатывались до его отдаленных окраин.

Выражением перемен стали масштабные процессы этнополитической консолидации. «Варварские народы», создавшие свои королевства на территории Римской империи, не являлись исконными германскими племенами. Это были новые, динамичные образования, построенные для войны и совпадающие с войском. Такие военизированные народы - дело рук военных олигархий и вождей. Присоединяя разрозненные группы искателей приключений и изгоев, ассимилируя разбитых врагов, новые племена слагались из разных людей, которые собирались вокруг относительно небольшого ядра и очень скоро начинали ощущать себя сопричастными этому ядру и его этнической традиции. Имя единого народа и есть средство организовать людей.

В качестве примера этнических процессов в середине I тысячелетия можно рассмотреть нашествие гуннов. Этнографические зарисовки латинских и греческих писателей откровенно тяготеют к зоологии. По словам одного, гуннов «можно принять за двуногих зверей» или «грубо обтесанные в виде человеческих фигур чурбаны». Если это и был «род людей», - продолжает другой, - то «только в том смысле, что гунны обнаруживали подобие человеческой речи». Их черные лица - «безобразные комки с дырами вместо глаз». Откуда они взялись? Ученые писатели античности отвечали на это так: «гунны были долго заключены в неприступных горах» или «жили по ту сторону Меотийских болот у Ледовитого океана».

Однако впечатляющая картина фантастических пришельцев плохо согласуется с другими историческими свидетельствами. Особенно любопытен рассказ греческого автора Приска, который участвовал в посольстве императора Феодосия к всесильному и грозному правителю гуннов Аттиле. Приск разговорился с одним «гунном», который оказался бывшим греческим купцом; они поспорили о достоинствах и недостатках Римской империи. В стане гуннов, сообщает Приск, обретался римский аристократ Орест, будущий отец последнего римского императора Ромула Августула, замуж за Аттилу хотела выйти красавица Гонория, сестра императора Валентиниана: из династических соображений брат обрек ее на вечную девственность, измученная такой несправедливостью Гонория передала Аттиле перстень в знак их обручения и просьбу завоевать Италию и избавить себя от тирании брата. Приск рассказывает, как за столом Аттилы «смешивают латинскую, готскую и гуннскую речь». Он приводит одно слово «по-гуннски»: у них вместо вина пьют то, что они сами называют «мед». Всего латинские и греческие авторы записали два «гуннских» слова, и оба они безусловно славянские.

Имя Аттилы происходит из языка готов и значит «отец». Правда, историки не уверены, что «Аттила» - это имя, а не титул правителя гуннов, принимаемый за имя по ошибке. Германский героический эпос Средних веков явно не считает Аттилу чужим героем. В «Песни о Нибелунгах» Аттила выступает под именем истребителя бургундов Этцеля. Скандинавская «Эдда» помнит о нем как об Атли. О происхождении гуннов повествует готское предание, записанное через сто лет после крушения гуннской державы. Согласно этой легенде, готы прогнали от себя нескольких колдуний, и гунны произошли от их соития со встреченными в пустыне нечистыми духами. Надо уловить оба смысла сказанного: гунны уподобляются нечистой силе, но в то же время они мыслятся как родственный народ.

Обозначение «гунны» - то же самое, что «хунну» или «сюнну», известные по китайским источникам. Хунну кочевали в степях Забайкалья и Монголии за семь веков до Аттилы. Для защиты от них началось строительство Великой Китайской стены. Ко II в. от былого могущества хунну не осталось и следа. Полностью разгромленные новыми кочевыми народами, хунну двинулись на Запад, увлекая за собой массу тюркоязычных племен Центральной Азии, ираноязычных кочевников Средней Азии, угроязычные и самодийские племена юга Западной Сибири и Приуралья. Их бегство превратилось в нашествие, втягивавшее в общее движение кочевых орд бесчисленные народы.

Костяк воинов, пришедших из Азии, легко присоединял к себе другие племена. Армия Аттилы в исторической битве на Каталаунских полях состояла едва ли не из одних германцев. Быстрая дезинтеграция гуннской державы, стремительное исчезновение самого имени гуннов последовали за первыми значительными неудачами и смертью вождя. Бывшие гунны оказались готами, скирами, ругиями, гепидами... Греческий эпитет, которым награждает гуннов Приск, означает «случайно сбежавшаяся толпа», «сброд». Гунны - не проблема Азии, пришедшая в Европу; прежде всего это проблема этнической истории Европы, в которой необозримые массы людей были готовы приобщаться к гуннам. Если бы не эти массы, ни о каких гуннах никто бы в Европе и не услышал.

Подлинная этническая история «эпохи переселения народов» - это история непрерывного изменения, радикального нарушения преемственности, политических и культурных зигзагов, замаскированных повторяющимся присвоением старых слов для определения новой реальности. Неудивительно, что в какой-то момент «готами» оказываются одновременно два разных «народа». У одних будет королевство в Испании и Галлии, у других - в Италии и Иллирике. Слова «варвары» и «варварские королевства» в историографии принято употреблять без кавычек на правах технических терминов, но это не должно заслонять всю условность и даже парадоксальность таких обозначений.

Завороженные величием Рима и грезя о богатствах средиземноморского Юга, варвары не помышляли о том, чтобы «разрушить» Римскую империю. Она служила для них готовым источником жизненных благ. Богатства можно было добыть не только грабежом, но и службой Риму. Варвары, завладевшие западными провинциями, мыслили себя и состояли солдатами на службе Римского государства. Отряды варваров оказывали ему неоценимую помощь в борьбе с другими варварами. Достаточно вспомнить, как в середине V в. они отразили истребительное нашествие тех же гуннов. Сознавая свою силу и роль, при этом они нередко действовали в собственных интересах. Раскачивая лодку политического кризиса, шантажом и насилием они стремились вознаградить себя самостоятельно.

Стратегия варваров не нацеливалась на захват и удержание политических центров империи - ее столиц. Варвары стремились получить в свои руки отдельные провинции. Чтобы понять смысл этих действий, надо понимать, какие ресурсы в Римской империи они могли и хотели присвоить. Этими ресурсами являлись прежде всего налоги. Римское государство отличалось от современных государств, оно не опиралось на армию чиновников в собственном смысле слова, которых в Риме, по современным понятиям, насчитывалось ничтожно мало. Римская империя основывалась на перепоруче-нии государственных прерогатив могущественным лицам, которые в таком случае выступали от имени государства. В частности, так собирались римские налоги. Другой особенностью римской системы налогообложения было максимальное соединение доходов с расходами. Иными словами, собранные налоги не везли за сотни и тысячи километров, а старались употребить на месте. Контингенты римской армии обычно получали содержание с тех территорий, где они были расквартированы. Навязывая себя империи в качестве ее солдат, варвары фактически делили между собой ее налогоплательщиков.

В этом отношении варварские королевства изначально представляли собой продолжение административных форм Римского государства. Существенно то, что пришельцы искали и находили общий язык с населением и правящим классом бывших римских провинций, воспринимая его опыт и получая поддержку. Военная сила варваров и власть их королей многими в римских провинциях воспринимались как благо или наименьшее зло. Известно всего несколько случаев противодействия варварам со стороны местных элит, видевших в их приходе угрозу своему положению. Образование варварских королевств можно сравнить с военными мятежами, молчаливо поддержанными местным населением.

К тому времени, когда германцы оказались хозяевами бывших провинций Римской империи, они уже не представляли самих себя вне политических категорий Древнего Рима. Во многих варварских королевствах элементы германской культуры не играют заметной роли. В этом плане славяне составляют разительный контраст. В отличие от того, что происходило на Западе, они не предпринимали попыток взять в свои руки и использовать существующий административный аппарат, а напротив, его игнорировали и стремились наладить собственную жизнь. Потому отношения славян и Византийской империи вылились в подлинный и неразрешимый культурный конфликт. Славянская колонизация Балкан лучше всего укладывается в хрестоматийный образ «переселения народов». Но если говорить о Западной Европе, похожая колонизация бывших римских земель, серьезно меняющая их этнический и культурный облик, имела место лишь на окраинах римского мира - в Восточной Англии и на Рейне. Парадоксальным образом ни королевства англов, саксов и ютов в Британии, ни славянские государственные или протогосудар-ственные образования не принято считать «варварскими королевствами».

Готов, лангобардов и многих других варваров отличала от римлян приверженность арианской ереси. Суть этого теологического расхождения заключалась в разной интерпретации Троицы. Начало обращению готов в христианство было положено в IV в. первым готским епископом Вупьфилой. Это случилось в правление императора Валента, который сам придерживался арианства, которое являлось тогда в Римской империи признанной религией. Арианство готов, таким образом, изначально представляло собой историческую случайность. Однако готы не перешли в ортодоксальное христианство после осуждения ереси. Долгое время они предпочитали оставаться еретиками, видя в своем конфессиональном отличии от римлян выгоду и смысл. Их мотивы, очевидно, разделяли и другие варвары. По примеру готов многие из них также принимали христианство в форме арианства. То, что оно в конеч-

Украшение шлема Агилульфа. VII в. Музей Барджелло, Флоренция © 2011.

Photo Scala, Florence

ном итоге выступило формой самоопределения варваров, надо соотнести с их этнической историей. Люди, оказавшиеся у руля власти в варварских королевствах, судя по всему, чувствовали шаткость «этнической» границы между ними и другими людьми и искали новые возможности такую границу провести. Фрагменты сделанного Вульфилой перевода Библии на готский язык являются древнейшим памятником германских языков. Но готский язык быстро вышел из употребления. В начале VII в. о нем вспоминали в прошедшем времени.

Картина «нашествия варваров», разрушивших Римскую империю, давно стала частью европейской культуры. Видимо, она отвечает определенным идейным потребностям и стереотипам. С ней связаны прошлые и нынешние представления о Европе и цивилизации, об историческом вкладе народов и культур и «исторических правах», а также о ходе истории вообще. Историки оспаривают эту картину, считая ее грубой и неточной, мешающей пониманию подлинных исторических событий.

СУДЬБЫ ВАРВАРСКИХ КОРОЛЕВСТВ

Судьба «варварских королевств» сложилась по-разному. Королевство готов в Италии (или остготов) изначально отличала подчеркнутая близость к римским традициям. Официальная идеология превозносила гармонию и пользу сосуществования римлян и готов, соединившихся в одном государстве. Тем не менее конец правления короля Теодориха был ознамено-

147

ван репрессиями в отношении высокопоставленных римлян. После смерти Теодориха в 526 г. власть отошла к его малолетнему внуку, а фактической правительницей оказалась дочь Теодориха Амаласунта. В конечном итоге это спровоцировало глубокий политический кризис, подтолкнувший Византийскую империю к попытке возвращения Италии силой. Начавшаяся в 533 г. война с готами оказалась затяжной. Страшным врагом византийских полководцев стал легендарный король Тотила, сумевший вновь сплотить готов. Тотила потерпел поражение и погиб в 553 г. Но остатки отрядов готов оказывали сопротивление еще два или три года.

Война причинила Италии неслыханные опустошения, к тому же с 568 г. в нее, едва отвоеванную греками, вторгаются лангобарды. Они оккупировали северную и центральную части страны, образовав Лангобардское королевство и два независимых герцогства с центрами в Сполето и Беневенте. В руках византийцев, опиравшихся на крепости и флот, помимо Южной Италии оставались приморские анклавы, включая Рим и Равенну с полоской земли между ними. В письменной традиции лангобарды, романизированные меньше других варваров, запомнились своим жестоким обращением с местным населением. Но точны ли эти сведения, не ясно. Не столько войны и гонения, сколько общие тенденции эпохи вели страну к упрощению жизни, исчезновению того, что мы отождествляем с античностью. Варварские королевства стали нащупыванием нового порядка вещей, в котором ненужное отпало и переродилось. Иллюстрацией такого естественного и необходимого перерождения может служить церковь Космы и Дамиана в Риме, устроенная в это время в приемной зале городского префекта.

Еще одно королевство варваров, также называвших себя готами (для различения историки называют их вестготами), первоначально стало складываться в Аквитании. Этот период его существования еще именуют «Тулузским королевством». В начале VI в., не выдержав натиска франков, вестготы были вынуждены уступить им почти все территории, которыми они владели в Галлии. Тем не менее их королевство сумело пережить политический кризис и возродиться за Пиренеями на землях Испании.

До середины VI в. вестготским королям в Испании приходилось постоянно воевать для сохранения или расширения земель, где признавали их власть. Они обороняли рубежи вестготского королевства на севере против франков, стремившихся занять Септиманию, на юге - против византийцев, которые в правление Юстиниана отвоевали значительную часть провинции Бетика. Правление короля Леовигильда стало временем резкого усиления королевской власти, взявшей курс на создание сильного и самостоятельного государства без оглядки на Византию с такими новыми атрибутами, как трон и корона, изданием нового свода законов и другими мерами. Новая политическая линия сплочения всех сил делала устарелым и неуместным старое конфессиональное размежевание римлян и «варваров». В этой связи финальную точку в череде необходимых политических преобразований, начатых Леовигильдом, поставил его сын и преемник на троне Рекаред. В 589 г. он оставил арианство и перешел в католическую веру. Важнейшим политическим институтом в готской Испании стали Толедские соборы, превратившиеся с конца VI в. из конклава церковных иерархов в собрание мирян и духовенства, наделенных властью, где решались самые разнообразные

вопросы управления. Все это увенчалось действительным сплочением готов и римлян. Исидор Севильский в начале VII в. воспевает королей вестготов как «славу Испании». В его времена страна переживает подлинное культурное возрождение, особенно явное и впечатляющее на фоне полного упадка латинской литературной традиции в самой Италии.

С именем франкского короля Хлодвига (ок. 466-511) связаны два события, имевшие кардинальные последствия для политической и религиозной истории европейского Средневековья. Во-первых, это возникновение Франкского королевства; объединив три четверти Галлии, оно не только стало новым мощным центром политической силы, но в отличие от других варварских королевств, получило прямое продолжение в политической истории Запада. Вторым событием стало начало обращения франков в католическую веру; это происходит в обход распространенного среди германцев арианства и в нарушение принципа конфессионального размежевания римлян и варваров как функциональной особенности варварской государственности.

Известия о Хлодвиге по преимуществу восходят к единственному и более позднему источнику, каким являются «Истории» Григория Турского (2-я книга, составлена между 576 и 580 гг.). Рассказ Григория признается в основном достоверным с двумя существенными оговорками, а именно, он лишен удовлетворительной хронологии и отмечен содержательными искажениями, характеризующими политическое и символическое значение завоевания Галлии и крещения Хлодвига десятилетия спустя. Сын короля Хильдерика, потомок (внук?) полулегендарного Меровея, давшего имя династии Меровингов, в момент прихода к власти ок. 481 г. Хлодвиг контролировал территорию между р. Соммой и Нижним Рейном. Победа над римским правителем Сиагрием ок. 486 г. позволила Хлодвигу распространить свою власть до Луары. Столкновение с вестготским Тулузским королевством окончилось его победой при Вуйе (или скорее при Вулоне) под Пуатье в 507 г. и присоединением большей части Аквитании.

Хлодвиг был крещен епископом Ремигием Реймсским; разные исследователи относят это событие ко времени между 496 и 508 гг. с вытекающей отсюда спорной интерпретацией ключевых шагов царствования. Прежде всего это касается военной конфронтации с готами в 507 г. Григорий Турский описывает данное событие после крещения и изображает как своеобразный крестовый поход за освобождение угнетенных арианами католиков. На это можно заметить, что ни о каких межконфессиональных конфликтах и гонениях на католиков в готской Аквитании накануне войны нам ничего не известно и что она, напротив, прекрасно укладывается в рамки предшествующей франкской экспансии. Мало того, по всей вероятности, до крещения в католичество в ближайшем окружении и среди родни Хлодвига было распространено арианство.

В качестве решающих обстоятельств обращения Хлодвига Григорий называет влияние его жены-католички королевы Хродехильды, а также некую битву с аламаннами: якобы Хлодвиг, подобно императору Константину, поклялся уверовать в «Бога Хродехильды» в случае своего военного успеха. Таким образом, Григорий Турский представляет Хлодвига «новым Константином». Не в пользу этого, видимо, несколько упрощенного и стилизованного объяснения говорят известные нам по другим текстам давние и тесные связи возникающей франкской династии со св. Ремигием и св. Женевьевой Парижской, завязанные еще отцом Хлодвига королем Хильд ериком. Очевидно, Хлодвиг избирает Париж столицей своего королевства не в последнюю очередь как место погребения св. Женевьевы (ум. ок. 502). На ее могиле в качестве династической усыпальницы Хлодвиг возводит церковь св. Апостолов (впоследствии Сент-Женевьев), где и будет похоронен.

Франкское государство отличал особый порядок наследования верховной власти, которая делилась между королевскими сыновьями. Каждый из них получал в удел свое королевство. Представление о единстве франкских земель при этом сохранялось, и иногда на время они снова собирались в одних руках. В результате таких наследственных разделов складываются исторические области Австразия, Нейстрия и Бургундия, в которых в конце концов возникает своя правящая аристократия и система управления во главе с майордомами. Королевская власть естественно оказывается в зависимости от той среды, которую вокруг себя создает. Местные силы выходят на первый план при малолетних правителях, которых среди Меровингов было немало, сильные же правители, подобные королю Дагоберту I в VII в., умели заткнуть их за пояс. Старые земли франков, расположенные между Рейном и Сеной, имеют для Меровингов особую символическую ценность. Применительно к ним впервые появилось определение «Франция». Западные, центральные и южные области страны, напротив, являлись политической периферией Франкского государства, где временами доходило до того, что складывались автономные или независимые политические образования.

Главным источником сведений о ранней истории Англии до недавних пор оставалось сочинение английского историка начала VIII в. Беды Достопочтенного. Он сообщает о завоевании Британии тремя германскими племенами, основавшими несколько королевств: юты создали королевство Кент, саксы - Уэссекс, Эссекс и Сассекс, англы - Нортумбрию, Мерсию и Восточную Англию. Коренные кельтские жители острова, бритты, были оттеснены на запад, в будущий Уэльс, или переправились на континент в Арморику, которая с тех пор стала называться Бретанью.

Современные исследователи склоняются к мысли, что такая картина скорее отражает представления об истории завоевания острова, которые существовали в Англии во времена Беды Достопочтенного. Она не находит полного подтверждения в данных археологии, которые рисуют иную картину. Там, где раньше видели «переселение народов», сегодня узнают сложные процессы этногенеза. Многие полагают, что бритты в своем большинстве были не столько вытеснены со своих земель, сколько ассимилированы. Под властью варваров в Британии исчезают города и вместе с ними римская культура и христианство. В отличие от других регионов германцы смогли навязать здесь свой язык и материальную культуру. Настоящая германская колонизация имела место на востоке и юге острова. Представление о трех народах англов, саксов и ютов кажется поздним обобщением. Если верить археологии, между проникающими на остров «варварами» не существовало никаких заметных культурных различий.

Одним из путей самоопределения варварских королевств было составление законов. По примеру «Русской правды» отечественные историки называют их «варварскими правдами», что не совсем корректно, хотя бы потому, что это очень разные тексты. Древнейшие законы, изданные в варварских королевствах, как-то кодексы остготов, вестготов и бургундов, в основном укладываются в римскую правовую традицию, являясь ее прямым продолжением. Законы франков - знаменитая «Салическая правда», напротив, выглядят и в какой-то мере являются записью обычного права. Законодательные памятники варварских королевств обычно составлялись на латыни, а в королевствах Англии для этих целей изначально использовался древнеанглийский. Особенностью запечатленной в них правовой культуры исследователи называют ее казуистичность. По сравнению с римским правом частное и случайное в ней превалирует над общими положениями и принципами. Это можно трактовать как еще одно свидетельство культурного регресса, который, конечно, имел место. Но одновременно стоит увидеть в этом факте приближение к жизни в ее неповторимости, переживание того, что жизнь не умещается в отвлеченные формулы.

Истории экономики исследователи традиционно отводят особую роль. Действительно, это та сфера, где возникают и распределяются ресурсы, а также складываются отношения между людьми. Потому в некотором отношении она, конечно, определяет лицо общества. В этой связи марксистская теория оперирует понятием «общественно-экономических формаций», однако понимает под ними не просто разные формы жизни, а последовательные этапы в истории человечества. Историки-марксисты рассматривали Древность и Средние века как периоды господства рабовладельческой и феодальной «формаций». Следовательно, их интерес к рубежу эпох заключался в отыскании исторических доказательств кризиса античного рабства, с одной стороны, и генезиса феодализма - с другой. Однако же исторические данные плохо укладываются в эту схему. Возникает впечатление, что с началом Средневековья рабов стало даже больше, чем в Римской империи; во всяком случае, рабство этого времени лучше документировано. Так, в законах Вестготского королевства рабы упомянуты в 46% статей (против 26% в своде римского права «Дигестах»), При этом рабство никак не «смягчилось» по сути. С другой стороны, нынешние историки с недоверием смотрят на попытки отыскания в таком глубоком прошлом истоков средневековых обществ. В частности, крестьянско-сеньориальные отношения в Средние века кажутся явлением своего времени и вряд ли могли возникнуть раньше. Сопоставление их с историческими фактами многовековой давности ничего не прибавляет к их пониманию.

По мнению современных исследователей, конец Римской империи не имел подоплекой и не повлек за собой никакой социальной революции. На отдельных примерах мы знаем, как в V в. рушились жизни и состояния. Такова история сенатора Павлина из Бордо, внука поэта Авсония. Его огромные богатства оказались расхищены. Вместе с тем, немало исторических свидетельств говорит о том, что другие галльские сенаторы под властью варваров сохранили свои богатства и общественное положение.

К установленным фактам, очевидно, можно отнести некоторые вехи истории дальней морской торговли в Средиземноморье. Торговый обмен, связывавший берега Средиземноморья в древности, не пресекся с концом Западной Римской империи в V в., а продолжился еще, как минимум, два столетия. Более того, экспортные потоки на Запад из Восточного Средиземноморья приобрели значительный масштаб вообще только в конце V в. Это неожиданное явление связывают с экономическим подъемом Ближнего Востока в это время. Таким образом, варварские королевства Запада оставались интегрированными в средиземноморскую экономику и в этом смысле являлись продолжением античного мира.

О направлениях экспорта можно судить по материалам керамики - разбитым амфорам, в которых в древности перевозили не только вино и оливковое масло, но и фрукты, рыбный соус и другие товары. Археологи научились распознавать большинство древних амфор по месту происхождения. Счастливую возможность проникнуть в историю торгового обращения раннего Средневековья открывают находки в римском памятнике, известном под именем «Crypta Balbi». В нем были раскопаны две мусорные ямы, вероятно, принадлежавшие одному из римских монастырей. В первой яме, которая по нумизматике датируется концом VII в., встречается большое количество привозных амфор: чуть больше 60% идентифицированных амфор изготовлено на территории современного Туниса; около 25% привезено из Восточного Средиземноморья, главным образом из Леванта; 12% экспорта - италийского происхождения, это амфоры юга Италии и Сицилии. (Роль италийской торговли в процентном выражении, наверное, выше, так как археологи относят к югу Италии значительную часть другой найденной керамики - посуды и светильников.) Вторая яма, датированная началом VIII века, демонстрирует разительные отличия. Экспорт из Африки и Восточного Средиземноморья решительно пресекается и остается чисто италийским. По всей видимости, изменение ареала торговли связано с арабскими завоеваниями, трансформировавшими былое единство Средиземноморья. Доля амфор среди керамики падает с почти половины до четверти. Эта картина подкрепляется другими данными. Особенно существенны раскопки Марселя, главного средиземноморского порта Франкского государства в правление Меровингов. Они свидетельствуют, что продовольственный экспорт из Северной Африки продолжается еще во второй половине VII в. При этом ввоз из Восточного Средиземноморья, довольно активный в конце VI и начале VII в., сходит на нет в следующие десятилетия.

Свертывание торговых обменов в Западном Средиземноморье совершается неравномерно, на разных направлениях и для разных потребителей по-разному и на заключительном этапе особенно тесно увязано с историей политической власти и политических возможностей. Так, продолжение ввоза продовольствия в некоторые прибрежные районы Италии, остававшиеся под контролем Византии, можно понять как вынужденную меру снабжения военных гарнизонов, отрезанных от внутренних районов страны, где властвовали лангобарды. В случае с Crypta Balbi, очевидно, надо принять во внимание то, что мы имеем дело с импортом крупного церковного учреждения. Действительно, церкви удавалось организовывать централизованные поставки, когда другие формы обмена пропадали. Потому все датировки лучше принимать как условные ориентиры.

В спросе на привозные товары угадываются культурные стереотипы, которые связывают мир варварских королевств с античной культурой. В это время еще принято писать на папирусе, а не на пергамене, освещать церкви масляными лампами, а не восковыми свечами, пить заморские вина. Границу между Древностью и Средними веками стоит искать в том числе в такой неожиданной сфере, как история вкусов.

Важные сведения о политической и экономической истории варварских королевств дает нумизматика. В Римской империи начала V в. чеканили ю-лотые, серебряные и бронзовые монеты. Варварские королевства сохранили золотую чеканку. Их монеты долгое время выпускались не от имени варварских королей, а были подражанием монетам византийских императоров. Очевидно, эта практика отражала понимание новыми правителями своего места в политической системе Средиземноморья. Первыми отказались от нее в конце VI в. вестготы и франки, начав изображать на монетах своих королей, лангобарды последними - век спустя. Золото в этот период стоило дороже, чем в наши дни. Так, например, в 452 г. в Риме за один солид можно было приобрести 90 кг свинины. Естественно, что в силу своей высокой стоимости золотые солиды и тремиссы (монета, равная трети солида), чеканившиеся в варварских королевствах, не могли в должной мере служить торговому обращению. Потому появление в VII в. на Западе серебряной монеты исследователи рассматривают как шаг навстречу экономическим потребностям общества. К началу VIII в. в Западной Европе чеканили только серебряную монету. Серебро стало основой денежной системы в Средние века. Запад вернется к чеканке золота лишь в XIII в.

ЦЕРКОВЬ, ЕРЕСИ И КУЛЬТУРА РАННЕСРЕДНЕВЕКОВОГО ЗАПАДА

С концом Римской империи христианство на время отступило из Англии и Германии. В Галлии, Италии и Испании церковная организация сохранилась. Неожиданным приобретением христианской церкви стала Ирландия, где, впрочем, она развивалась в не совсем обычных формах. Главным церковным институтом на континенте оставался епископат. В силу авторитета церкви и ее святых епископы фактически оказались во главе местного управления. Не всегда находя для себя места возле новых правителей, магнаты римского происхождения охотно становились епископами. Обладание епископскими кафедрами стало новой социальной стратегией старых сенаторских семей. Так, семье епископа Григория Турского в VI в. систематически удавалось добиваться избрания своих родственников епископами Клермона, Тура, Лиона и других городов. Церковь была поделена между варварскими королевствами и находилась под их опекой. В утверждении епископов за королями оставалось последнее слово. Церковная и королевская казна, по выражению современной исследовательницы, действовала как «сообщающиеся сосуды». Апофеозом слияния церкви и государства стали уже упомянутые Толедские церковные соборы в готской Испании VII в. Они созывались для решения главных государственных вопросов.

Папы римские, остававшиеся под властью византийских императоров, не имели влияния на церковную жизнь варварских королевств. Один курьезный факт: о том, что готы в Испании в 589 г. отказались от арианской ереси, в Риме случайно узнали через несколько лет. Зато римские папы принимали живое участие в деле распространения христианства на землях «язычников». Так, новая христианизация Англии в конце VI в. была инициирована папой Григорием Великим.

История монашества в Западной Европе началась с опозданием. Вдохновляясь примером анахоретов Сирии и Египта, в V в. влиятельные монастыри возникают на юге-востоке Галлии. Начав с подражания, западное монашество быстро создало новые формы монашеской жизни. На Востоке монашество было скорее движением, чем институтом, в Европе же оно приобрело строгие организационные формы и стало важной общественной силой. Около 530 г. для монастыря Монтекассино близ Неаполя Бенедикт Нурсийский составил монастырский устав, получивший затем широкое распространение. Особая форма монашества сложилась в Ирландии. Там монастыри оказались влиятельнее епископов. Аббаты являлись фактическими лидерами церковных диоцезов, а на должность епископа назначался один из монахов. Монастырские уставы в ирландском монашестве не играли заметной роли, а заменялись живым примером. Идея монашеской жизни соединялась у ирландцев с идеей паломничества во имя Христа. Такие паломничества зачастую не были движением к конкретной цели, а осмыслялись как особая аскетическая практика, род христианского подвижничества. Ирландские монахи, в частности св. Колумбан, активно действовали на континенте, вдохнув в монашеское движение новую жизнь. Появление ирландских монахов в Галлии и других странах в то же время вылилось в конфликт с бенедиктинским монашеством. Он разворачивался вокруг животрепещущего вопроса о подчинении монастырей верховной власти епископа, за что ратовала бенедиктинская традиция. Короли и магнаты завязывали с монастырями особые отношения. Первые видели в них противовес епископам и своего верного союзника. Вторые использовали монастыри в своих семейных интересах как место памяти о покойных представителях рода и молитвенного заступничества. Энтузиазм христианских подвижников спасал церковь от внутреннего разложения. Кричащей проблемой церкви в VI-VII вв. становился упадок церковной дисциплины, отход от установленных норм церковной жизни. Дело усугублялось тем, что в большинстве регионов церковные соборы не собирались.

Церковные приходы в это время только возникают. В деревне продолжали практиковаться нехристианские обряды, которые церковь третировала как «язычество». Некоторые пастыри кажутся этим озабоченными, но далеко не все. Примером активной пастырской деятельности епископа в VI в. являются проповеди Цезария Арльского, которых сохранилось свыше двухсот. Впрочем, из их содержания следует, что даже такой заинтересованный епископ не собирается посвящать паству в тонкости христианского учения, а требует формального соблюдения немногих обрядов и норм и признания своей пастырской власти. Неглубокий и формальный характер христианизации в начале Средних веков некоторые историки относят на счет трудности распространения христианского учения, которое осуществлялось в условиях культурного конфликта между миром ученой и «народной» культуры. В этот же период укрепляется культ святых, в особенности почетание святых мощей, а также уходит в прошлое характерное для Античности отторжение «города мертвых» от поселения живых. Могилы устраивают прямо в церквах, вблизи святых реликвий. Это явилось результатом сложного взаимодействия культурных традиций. Возможно, это только одна сторона дела. Скорее всего церковь в своем общении с паствой просто не желала поднимать серьезные вопросы. Знание деталей христианской доктрины она оставляла за собой. В целом христианство в начале Средневековья стоит понимать не как «переходный этап» к его, так сказать, более глубокой форме, требующей времени - оно было таким, потому что многих устраивало.

В период варварских королевств налаживаются некоторые формы религиозной жизни, которые определяют лицо христианства с тех пор. В частности, это касается практики покаяния. В древней церкви исповедь и покаяние в грехах были публичными. Покаяние предполагало временное исключение из общины верующих. Эти практики были слишком тяжелы для исполнения. В Испании VII в. их называли причиной волны самоубийств. Они вступали в противоречия с нормами социальной жизни и были заменены частной исповедью и тайным покаянием.

Первый большой теологический спор в Западной церкви касался христианской антропологии и учения о благодати. Камнем преткновения сначала явилась вероучительная деятельность Пелагия, который проповедовал в Риме в конце IV - начале V в. Пелагий стремился отстоять аскетический идеал христианства. По его мнению, подлинное следование Христу и тем самым надежда на спасение - удел тех, кто способен на подвиг безупречной нравственной жизни. Все другие христианские представления были подчинены этому. Проповедь Пелагия были призвана «растолковать, на какое благо способна человеческая природа», «раскрыть ее скрытые богатства». Согласно проповеднику, человек питает естественную склонность к добру и наделен душевной способностью самостоятельного и ответственного выбора между добром и злом - свободой воли «быть тем, чем он захочет». Благая природа человека, по мысли Пелагия, не была уничтожена грехопадением. В греховности люди скорее похожи на Адама и Еву, нежели унаследовали их грех. Они «долго выучивались злу, не приобретая никакой привычки к добру».

Взгляды Пелагия, рискованно развивавшие христианскую мысль, встретили организованное противодействие в лице лидеров африканской церкви, которые добились осуждения пелагианства как еретического учения. Вместо традиционного представления о церкви как сообществе праведных епископ Гиппона Августин предложил идею двух церквей - земной и небесной. По Августину, земная церковь неизбежно состоит из грешников. Это отвечает природе человека, которого после грехопадения его прародителей может повести к добру только Господь Бог. Церковь должна принять в свое лоно людей такими, какие они есть. Мечта видеть их поголовными праведниками не просто утопия. Она ведет к церковному расколу и хуже того - к ереси отрицания роли провидения, участия Бога в земных делах и божественной благодати, нисходящей на христиан.

Теологические позиции, занятые Августином в споре с Пелагием и его последователями, вызвали новый виток полемики. Суждения Августина о предопределении и благодати расценивались некоторыми в качестве проповеди пассивности и фатализма. Его отдельные формулировки можно было понять даже так, что Бог способен отталкивать от себя людей, совершающих добрые дела, и побуждать их ко злу. Нарастающее недовольство Августином вылилось в выступление Иоанна Кассиана, духовного лидера монастырей Марселя и Лерена. В частности, Кассиан утверждал, что первый шаг по дороге добра человек способен сделать самостоятельно и благодать не может не воспоследовать. Ответ почитателей Августина во главе с обосновавшимся при папской канцелярии Просиером Аквитанским обнаружил всю меру пристрастности и намерение уличить оппонента в скрытой ереси. Стараниями Цезария Арльского конец спору кладут постановления церковного собора в Оранже в 529 г. Собор отверг идею предопределения ко злу и, не осудив никого поименно, последовал за Августином в строгом утверждении первенствующей и основополагающей роли благодати в обретении веры и свершении добрых дел. Этот теологический вопрос оказался для Католической церкви миной замедленного действия. В эпоху Реформации он разрушит единство Запада.

Проблема отношения античной культуры и христианства возникла в Римской империи. Литературная деятельность в античности была рафинированным искусством и подчинялась жестким правилам теории стилей. Высокий стиль, которым полагалось говорить о богах, подразумевал исключение всего повседневного и низкого. Героями Евангелий, напротив, выступали мытари и блудницы. Повседневная жизнь, низкая доля, непритязательная речь не укладывались в представления о возвышенном. В античной литературе что-то подобное если вообще могло быть представлено, то только в низком жанре комедии. Для людей, воспитанных на античной литературе, Библия была прежде всего грубым попранием литературных норм. Чтение ее поначалу отвратило от христианства самого Августина. «Моя кичливость не мирилась с ее простотой», - вспоминал он в своей «Исповеди». Иероним, переводчик Библии на латинский язык, удалившись в пустыню, взял с собой свою библиотеку. Он рассказывает, что во сне ему явился Христос со словами: «Ты не христианин, а цицеронианин». Но те же самые люди в конечном счете повернули историю литературы, придав ей новое направление. Задумываясь над формой христианского образования, христианские писатели приходили к выводу, что литературные формы древности совершенно для этого не годились. Обращаясь к пастве, требовалось говорить простым и понятным языком, касаясь вопросов, которые волнуют простого человека.

С конца V в. публичные школы одна за другой исчезают. Епископские и монастырские школы, служившие подготовке клириков, а также традиции домашнего образования, которые существовали в среде римской аристократии с глубокой древности, могли заменить их лишь отчасти. Первым пропадало знание греческого языка. Двуязычие образованных людей Средиземноморья осталось в прошлом. Связь греческой и латинской культур оказалась разорвана.

Разные люди смотрели на это по-разному. Для одних наследие Античности являлось почти тем же самым, что и язычество. Такие церковные авторитеты, как Цезарий Арльский и Григорий Великий, считали за благо для клириков не увлекаться чтением «языческой» литературы. Но встречались и другие, кинувшиеся спасать остатки гибнущей культуры. В VI в. римский аристократ Боэций задался целью перевести на латинский язык сочинения Аристотеля. Этому грандиозному замыслу не было суждено осуществиться- на Боэция пали подозрения в измене правившим в Италии готам. Находясь в застенке, он написал знаменитое «Утешение философией». В этом сочинении нет следа христианства. Из сочинений Аристотеля Боэций успел закончить перевод его трудов по логике. В результате Аристотель-логик господствовал в интеллектуальной традиции средневекового Запада. Так продолжалось до XII в., когда стали появляться его переводы с арабского. С именами Боэция и Кассиодора связано складывание канона «семи свободных искусств», т.е. семи учебных дисциплин, составлявших программу образования в Средние века. В основанном Кассиодором монастыре Вивариум в Калабрии во главу угла была поставлена интеллектуальная деятельность и забота о сохранении культурного наследия Античности. Активность его скриптория сохранила для нас немало сочинений древних. Этот необычный очаг культуры быстро угас, но деятельность такого рода в конце концов стала неотъемлемой частью жизни монастырей в Западной Европе. Средством спасения исчезающей культуры также виделось составление всевозможных наставлений и энциклопедий. Величайшим памятником этих усилий в начале VII в. стали «Этимологии» Исидора Севильского - энциклопедия всех знаний в двадцати книгах. Списки этого сочинения говорят о его исключительной востребованности: оно имело на Западе быстрое, повсеместное и долговременное распространение, став одной из самых копируемых книг. Чтобы «сохранять культуру», лучше всего было жить на необитаемом острове: начиная с VII в. латинский язык и словесность лучше всего сохранялись не там, где были их истоки и связь с жизнью, а в стерильной обстановке иноязычной среды. Такую возможность существования культурного наследия давала среда ирландского монашества.

В этой деятельности ярко проявилась «культура дефиниций». Отечественный мыслитель С.С. Аверинцев описывает ее как явление, не известное культурам Древнего Востока, возникшее в Древней Греции и в конечном счете сыгравшее решающую роль в передаче культурного наследия Античности Средним векам и Новому времени. Отсутствие «культуры дефиниций» автоматически означало утрату культурного опыта в случае разрыва традиции. Если знания и опыт в полном объеме не передавались от учителя к ученику, то они не передавались никак и были обречены на гибель. Наука Древнего Востока исчезла вместе с халдейскими и египетскими мудрецами. Это видно также на примере Библии. Данный корпус текстов, возникший на Ближнем Востоке, практически не знает определений. Теологические споры вокруг лиц Троицы, первородного греха, благодати и предопределения, церковной жизни и прочем, сотрясавшие христианский мир в середине I тысячелетия, были следствием того, что в Библии эти вопросы не имели ясных ответов. Напротив, экзегетическая литература, толкование Св. Писания христианами, ставшая с конца Античности самым распространенным типом интеллектуальной и писательской деятельности, по сути является сплошным потоком дефиниций. Разные стороны культуры Древней Греции и Рима в христианстве воспринимались по-разному, но что касается культуры определений, то здесь преемственность была полной. Христианство не только не поколебало, но упрочило их культурную роль. С помощью дефиниций, ясно и доступно указывающих на суть вещей, культурный опыт, даже вырванный из традиции, мог сохраняться веками и тысячелетиями.

Оборотной стороной этой практики явился догматизм. «Культура дефиниций» означала пренебрежение тем, что вещи не имеют «сути», и все определения - только наши попытки уловить смысл окружающих нас событий, представить их понятными. .Дефиниция как форма мышления вступает в противоречие с наблюдением жизни и мешает ему. Христианский догматизм сам стал частью того наследия, которое получило Средневековье от эпохи варварских королевств. Средневековая схоластика была во многом лишь продолжением того направления культурного развития, которое возникло гораздо раньше.

ЭФИОПИЯ В РАННЕЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ (Аксумский и Загвейский периоды)

Более сорока лет назад, в 1969 г., экспедиция Эфиопского института археологии обнаружила новый памятник - надпись на каменной стеле Эза-ны, самого знаменитого правителя древнеэфиопского государства Аксум. Это не было первым открытием такого рода - подобные надписи известны с середины XIX в. Как у многих владык Древнего Востока, эти надписи носят хвалебный характер, рассказывают о походах, победах и достижениях. Из них вырисовывается картина процветающей страны, жители которой занимались земледелием, скотоводством, ткачеством, торговлей, добычей и обработкой металлов, строили храмы и поклонялись многим божествам.

Эти данные дополняются рассказами античных авторов и материалами археологических раскопок. Они свидетельствуют о том, что еще в I тысячелетии до н.э. на севере современной Эфиопии и Эритреи сложилось своеобразное раннегосударственное объединение, с городами и храмами. Видимо, оно испытало определенное влияние цивилизаций Южной Аравии - известно о переселениях некоторых древнеаравийских племен (еще до н.э.), а одно из них, хабаишт, дало название стране - «Абиссиния», так называли Эфиопию вплоть до первой половины XX в.

Со II в. н.э. Аксум был хорошо известен всем, чей путь пролегал по Красному морю. Его правители обеспечивали безопасность плавания, боролись с пиратами, торговали с Египтом, Аравией, Индией и Китаем, посылали в эти страны своих купцов, которые иногда основывали там поселения, как например, на Сокотре, Цейлоне и в Южной Индии. В сочинении иранского пророка Мани (III в. н.э.) Аксум называется одним из четырех великих государств (наравне с Римом, Персией и Китаем).

Среди многих правителей Древнего Аксума наибольшей славой пользовался Эзана, который правил в IV в. (ок. 307-333 гг.) и состоял в переписке с римским императором. Согласно последним исследованиям, он был соправителем своего брата. Братья Эзана (Абрэха) и Сайзана (Атсбеха) в течение 27 лет правили из двух столиц - первый из северной, второй из южной. Поскольку как раз северная часть страны активно поддерживала международные связи, как раз с Эзаной связываются все события этого времени. Ему приписывалось множество великих деяний, хотя скорее всего они были совершены разными правителями.

К этому времени сформировалась территориальная целостность Аксума и определилась его ведущая политическая роль в регионе. Надписи повествуют об успешных походах и покорении многих племен. С именем Эза-ны нередко связывают введение чеканки золотых и серебряных монет, хотя известны и более ранние. Наконец, ряд исследователей считает, что при нем началось проведение христианизации страны. Действительно, в период правления Эзаны здесь возникли первые христианские обшины монофиситов (их учение признает лишь единую - божественную природу Христа) и

20е

Т -ш

15°

15е

10° I 4 - Катабан ДО°

1 - Аксум

2 - Окраины Аксума

3 - Хымьяр

4 - Катабан

5 - Саба

6 - Хадрамаут

35° 40° 45° 50°

Эфиопия (Аксум) в раннее Средневековье

развернулась активная деятельность проповедников. На самом деле сначала это были лишь немногочисленные общины купцов-иноземцев, затем к ним добавились их слуги, а позднее присоединились и представители знати, причем данный процесс занял многие годы.

Первые монеты с именем Эзаны имели знаки месяца и солнца, и лишь впоследствии их заменил знак креста. В надписях он называет себя сыном Махрема, которому посвящаются храмы, упоминаются имена Астар, Бедар -божеств, близких представлениям южноаравийцев. Более поздние летописи, рассказывавшие об этом периоде истории страны, говорят: «люди эфиопские пребывали, одни веруя во Христа, другие обожествляя змея, третьи гадая по [полету] птиц, четвертые волхвуя с огнем».

Принятие христианства связывают с деятельностью Фрументия, христианина из Сирии. Он был захвачен красноморскими пиратами, попал вместе с братом Эдезием ко двору аксумского правителя, стал воспитателем его сына - будущего негуса Эзаны. Когда его воспитанник подрос, Фрументий отправился в Александрию и с благословения патриарха вернулся в Аксум для миссионерской деятельности. Он получил прозвище «Абба Салама» («Отец мира»), впоследствии был канонизирован и почитаем до сих пор. В стране началось активное строительство храмов и монастырей. Главным храмом стала церковь Св. Марии в Аксуме, украшенная декором «из золота, серебра и драгоценных камней». В ней, по преданию, хранится Ковчег Завета, вывезенный Менеликом I из Иеруса-

159

лима, а позднее в этой церкви короновались все правители средневековой Эфиопии.

Странствующие монахи-проповедники, по мнению многих исследователей, сделали для «собирания земель» центральной властью не меньше, чем кровопролитные походы. Была заложена практика строительства скальных сооружений, достигшая расцвета в XIII в. Иногда датой относительного завершения процесса христианизации называют 320 г., но, вероятно, более правильно говорить о V в., когда аксумиты приняли участие в Халкидонском соборе 452 г. Но хотя впоследствии христианство стало религией государственной, оно никогда не было единственной верой, и на долгие столетия для всех императоров Эфиопии борьба с язычниками и мусульманами, как и христианизация подданных, оставались важнейшими задачами внутренней политики.

По немногим разрозненным данным можно приблизительно обрисовать общественный строй Аксума. Он являл собой раннегосударственное объединение, в которое входили крупные и мелкие племена, главенствующее место среди которых занимали аксумиты. Основу общественной и экономической жизни составляли соседские общины свободных земледельцев. В них сохранялась коллективная собственность на землю и продукты труда. Складывалась и государственная собственность на землю в виде «дворцовых» земель. Крупные собственные хозяйства имелись в распоряжении не только правителей Аксума, но и представителей аксумской знати. Появились храмовые, а позднее и монастырские хозяйства. Общины были обязаны выплачивать подати продуктами земледелия и ремесла и участвовать в строительных повинностях. Ирригационные работы здесь не получили такого размаха, как, например, в Древнем Египте, однако тоже требовали участия большого количества работников.

Основной доход верхушка обшества - царский двор, состоявший из родовой и служилой знати, и формирующееся духовенство - получала за счет военного грабежа и сбора дани с покоренных земель. Метод сбора дани (полюдье) сохранялся в течение многих веков. Существовали определенные пункты по пути следования правителя, куда доставлялась дань, собранная местными наместниками и царьками.

Торговые связи Аксума были ориентированы вовне. Набор вывозимых из страны товаров диктовался требованиями внешнего рынка и оставался неизменным в течение столетий - это слоновая кость, рог носорога, шкуры гиппопотамов, живые звери и рабы. Ввозились ткани, одежда, изделия из стекла, железа и драгоценных металлов, пряности, сахарный песок и ароматические вещества. Монополия центральной власти на продажу ряда товаров (прежде всего на золото и слоновую кость) и сбор торговых пошлин давали правящей верхушке немалые дополнительные доходы.

Аксум установил тесные связан с Южной Аравией. Государство Саба (Шеба) на юге полуострова в эфиопской историографии отождествляется с легендарной библейской царицей Савской, которая воспринималась как правительница Древней Эфиопии и прародительница так называемой Соломоновой династии, правившей страной до 1974 г. Согласно местным легендам, она погребена неподалеку от Аксума.

Легенды о царице Савской и Ковчеге Завета

Официальная версия предания известна с XIII в., когда была ликвидирована предыдущая, загвейская, династия. Тогда в «Книге царей» («Кэбрэ Ныгест») появился рассказ о посещении царицей Савской библейского царя Соломона. После этой встречи Макэда (так ее называют в Эфиопии) родила сына Менели-ка, положившего начало эфиопской государственности. Когда мальчик вырос, он посетил отца в Иерусалиме и либо выкрал (по одному варианту легенды), либо получил в подарок (по другому варианту) Ковчег Завета, который хранится до сей поры в Аксуме. Позднее с него были сделаны копии (табот), находящиеся в основных храмах страны. Они выносились лишь по торжественным случаям либо во время битв, вдохновляя воинов, а в наши дни выставляются в церковные празднества.

Южные области Аравии, как уже упоминалось, вплоть до VI в. н.э. оставались в подчинении Аксума. Изменения в этой ситуации пришлись на время правления Калеба (495-525) и его сына Израила. Это время известно как период эфиопо-хымьяритских войн. Прежде христианские области Аравийского п-ова при правлении Зу-Нуваса, принявшего имя Иосифа, перешли в иудаизм, христиане начали подвергаться гонениям, иногда весьма жестоким вплоть до сожжения иноверцев в церквах, как произошло в г. Награне и описано в сказании о «награнских мучениках». Это полужило поводом для посылки карательных экспедиций Аксума.

В 525 г. Зу-Нувас потерпел поражение, но Абрыха, военачальник одного из аксумских гарнизонов, оставленных в Хымьяре, бывший раб, ставший вольноотпущенником, заявил о своей независимости от центральной власти. Абрыха стремился завоевать весь полуостров. В 570 г. он отправил отряд боевых слонов на Мекку. Этот год, в который родился Мухаммад, будущий Пророк и основатель ислама, остался в памяти народа как «Год слона». Поход закончился неудачей, а бывшие аксумские владения оказались под властью Персидской державы Сасанидов.

Вскоре осложнилась обстановка во всем регионе. Аксум и его старая союзница Византия, издавна контролировавшая торговый путь из Красного моря в Индийский океан, столкнулись с растущим влиянием Персии, которой удалось захватить «дорогу благовоний» в «Счастливую Аравию», издревле поставлявшую ладан и другие ароматические смолы. Таким образом, Аксум лишился не только заморских владений, но и весомых прибылей.

Положение усугубилось с возникновением ислама и активными завоеваниями арабов-мусульман. Первыми мусульманами на территории страны оказалась группа беглецов из Мекки, по преданию, часть родственников Мухаммада, что получило в исламоведении название «эфиопская хиджра». На рубеже VII-VIII вв. мусульмане захватили прибрежные острова, а затем и порты. Знаменитый порт Адулис подвергся разгрому, а Красное море надолго превратилось в «арабское озеро». На побережье возникли мусульманские султанаты, взаимоотношения с которыми особенно осложнились позднее, в XVI в.

Аксум потерял выход к морю. Упадок государства продолжался. Уже с VI в. золотые и серебряные монеты уступили место более дешевой бронзе, а с VIII в. археологи уже не находят никаких монет. Под давлением внешней

6. Всемирная история, том 2

161

Аксумские стелы. Ill—IV вв. Аксум, Эфиопия (фото)

угрозы и при потере доходов от торговли центральная власть слабела, начали вспыхивать волнения. В X в. появилась новая политическая сила - объединение племен кайла во главе с некоей Эзато (Эдит). Легенды амхара и устная традиция иудаистов-фалаша считают ее иудейкой и полагают ее правление временем господства иудаизма. Войска Эзато захватили Аксум, разрушили храм Св. Марии и весь город. Письменные же источники (прежде всего эфиопские хроники) хранят молчание об этом периоде истории страны. В последующем политический центр переместился к югу, но Аксум остался символом истоков эфиопской цивилизации и местом коронационных торжеств многих будущих императоров Эфиопии.

Аксум был страной с высоким уровнем культуры. Внешние связи привели к широкому использованию иностранных языков. Известно о вхождении с того времени в местный язык заимствованных индийских слов. Но на первом месте стоял, конечно, греческий. Именно на нем был высечен параллельный текст на билингве Эзаны (IV в.). Надписи на греческом языке встречаются и на монетах, и на некоторых скульптурных памятниках, например на топорике царя Гедары или троне правителя Адулиса. Вместе с ним получила распространение греческая культура. Один из древних памятников «Перипл Эритрейского моря» сообщал о Зоскалесе, одном из правителей Аксума в III в.: «...человек достойный и сведущий в эллинских науках».

С III—IV вв. получило широкое распространение монументальное строительство. В процессе сооружения дворцовых комплексов, обелисков и гробниц, сначала языческих, позднее перестроенных в христианские, или новых храмов, а также мавзолеев сложился своеобразный архитектурный стиль. Строили из монолитных каменных блоков, уложенных способом сухой кладки или скрепленных земляным раствором.

162

В аксумское время начинает развиваться и литература, прежде всего в связи с необходимостью перевода на язык гыэз Библии, христологических трактатов, сочинений по каноническому праву, ряда апокрифов, часть из которых вошла в эфиопский канон («Книга Эноха», «Книга Юбилеев»). Особое место в истории культуры Аксума и Эфиопии занимает творчество священника Яреда, жившего в VI в. Он помимо просветительской и проповеднической деятельности разработал используемый свод правил церковной музыки и пения, создал систему нотации.

В XII в. власть в стране переходит к династии Загве (Загуэ). По одной из легенд, ее родоначальником был сводный брат Менелика I, сын царя Соломона и чернокожей рабыни царицы Савской. Другая связывает название династии с народом агау, который стал главным этническим ядром в это время. Отрезанное от морской торговли государство продолжило существование с новым центром в области Ласта на юге у подножия Эфиопского нагорья. Оно сохранило преемственность с Аксумом, традиции государственного устройства, общественный строй и религию. Этот период значительно меньше изучен историками из-за скудости источников. Многие исследователи полагают, что они были сознательно уничтожены пришедшими к власти в 1270 г. соломонидами, считавшими загвейцев узурпаторами. Относительно хорошо известны лишь четверо поздних загвейских правителей (Йемерхан Крестос, Лалибела, Накуэто Лаб и Йетбарак), также сохранилось житие Маскаль Кеб-ра - супруги Лалибелы. Безусловно, самый известный из них - Лалибела, стремившийся к укреплению христианской церкви. Особенно знамениты сохранившиеся до наших дней 11 вырубленных в скалах церквей в местечке и доныне носящем название Лалибела.

Раздел II

НОВЫЕ МИРОВЫЕ ДЕРЖАВЫ: ИМПЕРИИ, КАГАНАТЫ, ХАЛИФАТЫ

ЗАПАДНАЯ ЕВРОПА ВРЕМЕН КАРОЛИНГСКОЙ ИМПЕРИИ

В политической истории Западной Европы раннего Средневековья можно выделить два больших этапа: период варварских королевств и период Каролингской империи. «Варварские королевства» возникают на землях бывшей Римской империи с V в. Как уже говорилось выше, одни из них исчезли уже в VI в., другие - вестготов в Испании и лангобардов в Италии - просуществовали до VIII в. и оставили заметный след в истории этих регионов, но также погибли. Исключение составляет Франкское государство, оно не только продолжило свое существование, но сумело обрести второе дыхание и превратиться в новую европейскую империю.

ФРАНКСКОЕ КОРОЛЕВСТВО:

ОТ МЕРОВИНГОВ К КАРОЛИНГАМ

Подъем Франкского государства связан с утверждением новой правящей династии Каролингов, сменившей «впавших в ничтожество» Меровингов. Каролингская историография навязывает «черную легенду» о последних королях из рода Меровингов, изображая их плохими правителями, не справившимися с задачей политического управления и утратившими реальную власть. Соответственно, воцарение Каролингов представлено восстановлением полноценной государственной власти («Старшие Мецкие анналы», ок. 806 г.; «Жизнь Карла Великого» Эйнгарда, ок. 830 г.). Резюмируя эту концепцию, в XVI в. поэт Ронсар назовет последних Меровингов «ленивыми королями».

Но, по мнению современных историков, такое объяснение является упрощением и служит обоснованием осуждения низложенной династии. Само существование такой идеологической задачи доказывает, что правление меро-вингских королей многим в государстве франков представлялось законным и необходимым. Говоря о «безвластии» последних Меровингов, мы должны подразумевать не некий политический кризис и развал государства, а вполне традиционную и устойчивую форму государственного управления, которую Каролинги смогли изменить.

Королевство Меровингов в конце VII в. распадалось на отдельные территории. Реальной политической силой в них выступали локальные правящие

элиты, группировавшиеся вокруг местных лидеров. Правление меровингских королей придавало их положению ореол законности. В Нейстрии (район Сены и Уазы) и Австразии (междуречье Мааса и Рейна) - основных землях франков, реальная власть находилась в руках майордомов, которые формально являлись должностными лицами франкских королей, на деле вождями знати своих областей. Борьба Нейстрии и Австразии в 687 г. окончилась победой майордома Австразии Пипина Геристальского. Он стал самым влиятельным лицом на севере королевства. Его потомки сумели сохранить и упрочить свое политическое лидерство. Во времена его правнука Карла Великого возвышение Пипина Геристальского начали изображать началом правления Каролингов. Современные историки, напротив, подчеркивают, что его политическое влияние всего лишь продолжает традиции государства Меровингов. Пипин Геристальский крепко держал в своих руках Австразию, но в Нейстрии и Бургундии его позиции были существенно слабее. В обширной Аквитании мятежный герцог Луп стремился основать собственное королевство. Правители Прованса признавали власть меровингских королей, но демонстрировали свою независимость от Каролингов. Примером политического поведения магнатов на рубеже VII-VIII вв. может служить воинственный епископ Сава-рик Осерский. Он захватил несколько городов и после своей смерти оставил свою кафедру мирянину, который только «назывался епископом».

Настоящие перемены во Франкском государстве происходят при сыне и внуке Пипина Геристальского - Карле Мартелле и Пипине Коротком. Май-ордом Карл (715-741) запомнился как воитель: данное ему в IX в. прозвище Мартелл означает «Молот». По сравнению с относительно мирным VII в. военная активность во Франкском государстве стала новым явлением. При Карле Мартелле военные походы предпринимались ежегодно, имея двоякие последствия. Путем ожесточенных войн Карл Мартелл сумел утвердить свою власть на большей части королевства, но настоящим правителем франков его сделало сплочение правящего класса, которое было косвенным следствием его войн и побед. Политическое лидерство Каролингов, изменившее Франкское государство, может быть описано в терминах согласия и мобилизации. Оно возникает как эффект совместного действия, втягивающего в орбиту влияния Каролингов всю военную силу франков. Войны превратились в главный инструмент политической централизации каролингской державы. Это подразумевало ограничение самостоятельности магнатов, в случае сопротивления их ресурсы конфисковывались и передавались в другие руки. Можно сказать, что такая политика не затрагивала социальный строй, но меняла поведение правящего класса. Отныне социальный успех достигался службой новым властителям и участием в их войнах. Военная мобилизация превратила франков в главную военную силу в Западной Европе и сделала возможными масштабные завоевания Каролингов. Вместе с тем, она же предполагала неустойчивость франкского могущества. Фра