/ / Language: Русский / Genre:geography_book, sci_history, adv_geo, nonfiction, nonf_biography / Series: Великие путешествия

Путешествия вокруг света

Отто Коцебу

Это издание из серии «Великие путешествия» знакомит отечественного читателя со знаменитым российским путешественником и мореплавателем Отто Евстафьевичем Коцебу (1788—1846). Две кругосветные экспедиции, проходившие под его руководством, стерли с карты Земли множество «белых пятен»: были открыты несколько архипелагов, сотни больших и малых островов, сделаны тысячи ценнейших научных измерений, выполнены зарисовки обитателей тех далеких земель, куда проникла российская экспедиция, собрана огромная коллекция «заморских» диковинок. Коцебу оставил потомкам подробное описание открытий, трудностей, опасностей и приключений, которые выпали на долю экипажей его суден за годы кругосветных походов…

…Когда рано или поздно людям станет доступна телепортация, радость путешествия будет утрачена окончательно. Впрочем, уже сейчас мы путешествуем только ради созерцания, а не ради открытий. Комфорт и безопасность выхолостили самую суть стремления к неизведанному, а экстремальные ситуации – если и есть – создаются дополнительными усилиями…

То ли дело двести лет назад! Только один Отто фон Коцебу открыл 399 островов. И только в Тихом океане. А ведь были в его кругосветных плаваниях еще Атлантический и Индийский океаны, заливы, проливы и многое-многое другое…

Коцебу везло в жизни. И когда его отец, известный драматург Август Коцебу, в восемь лет определил сына в Петербургский кадетский корпус. И когда овдовевший Коцебу-старший выбрал в жены сестру самого Ивана Федоровича Крузенштерна. И когда Отто, уже будучи капитаном корабля «Рюрик», во втором кругосветном плавании, в шторм успел схватиться за канат и чудом спасся от волны, уже собиравшейся смыть его за борт.

Пусть юноша так и не стал армейским офицером, зато именно в кадетском корпусе понял, что его призвание – море. Пусть он рано лишился матери, зато мачеха оказалась сестрой великого мореплавателя, который похлопотал за юношу и взял его, пятнадцатилетнего, в кругосветное плавание на шлюпе «Надежда» – первое в России.

Впрочем, везение – не более чем шанс. Отто был первоклассным моряком, глубоко изучившим морское дело. И дело это во все времена подразумевало риск – и немалый, особенно, когда речь шла о кругосветных плаваниях, и без везения моряку пришлось бы совсем тяжко.

Отвага Коцебу – не бездумная удаль. Отто Евстафьевич умел сочетать ее с точным расчетом и тщательной подготовкой. Он был готов рисковать – и, если надо, то и собственной жизнью. Однако прекрасно понимал: экспедиция – не его личное дело, на нем лежит ответственность за судьбу вверенного ему корабля и жизнь членов экипажа. А еще Отто Коцебу обладал научным складом ума: например, он первым высказал догадку, что в древности материки Евразия и Америка были соединены перемычкой, и талантом писателя. И потому его книги, словно хорошее вино, со временем становятся еще лучше, приобретают новый, особенный вкус…

Электронная публикация книги О. Е. Коцебу включает полный текст бумажной книги и некоторую часть иллюстративного материала. Но для истинных ценителей эксклюзивных изданий мы предлагаем подарочную классическую книгу с исключительной подборкой иллюстраций: большая часть из публикуемого выполнена очевидцами и участниками экспедиций О. Е. Коцебу и до сих пор была недоступна современному российскому читателю. Иллюстрации и текст сопровождает множество комментариев и объяснений, в книге прекрасная печать, белая офсетная бумага. Это издание, как и все книги серии «Великие путешествия», будет украшением любой, даже самой изысканной библиотеки, станет прекрасным подарком как юным читателям, так и взыскательным библиофилам.


путешествия,великие путешественники,географические открытия,кругосветное путешествие ru Adobe InDesign скрипт indd2fb2, FictionBook Editor Release 2.6.6 02 April 2015 http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=9363162a754a97d-d6f0-11e4-afed-0025905a0812 1.0 Литагент «5 редакция»fca24822-af13-11e1-aac2-5924aae99221 Путешествия вокруг света ЭКСМО Москва 2014 978-5-699-66484-9

Когда рано или поздно людям станет доступна телепортация, радость путешествия будет утрачена окончательно. Впрочем, уже сейчас мы путешествуем только ради созерцания, а не ради открытий. Комфорт и безопасность выхолостили самую суть стремления к неизведанному, а экстремальные ситуации – если и есть – создаются дополнительными усилиями…

То ли дело двести лет назад! Только один Отто фон Коцебу открыл 399 островов. И только в Тихом океане. А ведь были в его кругосветных плаваниях еще Атлантический и Индийский океаны, заливы, проливы и многое-многое другое…

Коцебу везло в жизни. И когда его отец, известный драматург Август Коцебу, в восемь лет определил сына в Петербургский кадетский корпус. И когда оводовевший отец выбрал в жены сестру самого Ивана Федоровича Крузенштерна. И когда Отто, уже будучи капитаном корабля «Рюрик», во втором кругосветном плавании, в шторм успел схватиться за канат и чудом спасся от волны, уже готовой смыть его за борт.

Пусть юноша так и не стал армейским офицером, зато именно в кадетском корпусе понял, что его призвание – море. Пусть он рано лишился матери, зато мачеха оказалась сестрой великого мореплавателя, который похлопотал за юношу и взял его, пятнадцатилетнего, в кругосветное плавание на шлюпе «Надежда» – первое в России.

Впрочем, везение – не более чем шанс. Отто был первоклассным моряком, глубоко изучившим морское дело. А дело это во все времена подразумевало риск – и немалый, особенно, когда речь шла о кругосветных плаваниях, и без везения моряку было бы совсем тяжко.

Отвага Коцебу – не бездумная удаль. Отто Евстафьевич умел сочетать ее с точным расчетом и тщательной подготовкой. Он был готов рисковать – и, если надо, то и собственной жизнью. Однако прекрасно понимал: экспедиция – не его личное дело, на нем лежит ответственность за судьбу вверенного ему корабля и жизнь членов экипажа.

А еще Отто Коцебу обладал научным складом ума: например, он первым высказал догадку, что в древности материки Евразия и Америка были соединены перемычкой, и талантом писателя. И потому его книги, словно хорошее вино, со временем становится еще лучше, приобретает новый, особенный вкус…

От редактора

Прошло уже более 200 лет с тех пор, как пятнадцатилетний кадет Отто Коцебу добровольно определился юнгой на парусный шлюп «Надежда» в первое российское кругосветное плавание под командованием И. Ф. Крузенштерна. Три года (с 1803 по 1806), проведенные в плавании, сделали из юноши настоящего моряка. И уже в 1815 г. ему был доверен корабль «Рюрик» и руководство еще одним кругосветным плаванием, продолжавшимся до 1818 г. Коцебу открыл в Тихом океане 399 островов и к юго-востоку от Берингова пролива – залив Коцебу, а в январе 1817 года – архипелаг Румянцева. Последнее свое кругосветное плавание наш герой совершил в 1823–1826 годах, на парусном шлюпе «Предприятие». В дальнейшем служил в Ревеле (современный Таллинн), командуя кораблем «Император Петр I». В 1829 году был произведен в капитаны 1 ранга и подал в отставку из-за проблем со здоровьем, подорванным в плаваниях. Остаток жизни провел в своем имении Кыуэ под Ревелем.

О втором и третьем своих плаваниях Коцебу написал книги. Однако написаны они официальным языком начала XIX столетия – тяжеловесным и местами непонятным для современного читателя. Поэтому текст данного издания дается по второму изданию сочинений Коцебу, которое было осуществлено в 1947 году после тщательной редакторской подготовки. При обработке текста были выпущены второстепенные детали, сокращены описания балов и приемов в честь Коцебу, некоторые эпизоды, рассказанные им со слов других людей. Это делалось в случаях, где речь шла об уже хорошо известных странах, вроде Англии.

Географические названия, многие из которых изменились со времен Коцебу, оставлены в тексте без изменения, но там, где в первый раз встречается такое наименование, в квадратных скобках дано современное. Счет долгот во времена Коцебу хотя и велся от Гринвича, но в одну сторону, с востока на запад до 360°: в настоящем издании все долготы приводятся в пересчете на современную систему, т. е. к западу и востоку от Гринвича до 180°.

Расстояния Коцебу дает в морских милях, равных современным, глубины – в шестифутовых (морских) саженях. Для тех читателей, кто не знаком с этими единицами измерения, в приложении дана таблица перевода морских мер в метрические.

Температуры в начале XIX века измерялись по шкалам Реомюра и Фаренгейта, а атмосферное давление – по дюймовой шкале; в тексте в квадратных скобках везде приведены соответствующие величины в градусах Цельсия и миллиметрах ртутного столба.

Курсовые румбы и пеленги Коцебу везде приводит исправленные на склонение магнитной стрелки, и они оставлены без изменения; в некоторых местах обозначения румбов упрощены.

Основные морские термины, встречающиеся в книге, объяснены в приложении.

Следует также учесть, что путешествие на бриге «Рюрик» датировано самим автором по новому стилю, на шлюпе «Предприятие» – по старому, отстававшему в XIX столетии от нового на 12 суток.

Вступительная статья

Это был шанс, великая удача, подарок судьбы. Что он мог понимать и тем более решать, когда ему было восемь лет? Ничего. Вот и определил Август Коцебу своего сына Отто в столь юном возрасте (что, впрочем, было вполне обыденным явлением) в Петербургский кадетский корпус.

Годы шли, и Отто, взрослея, уже понимал: армия – это не для него. Море – другое дело. Но, казалось, участь мальчика предрешена: быть ему армейским офицером, а значит – о море и дальних плаваниях можно забыть. Однако судьба иногда делает неожиданные повороты…

* * *

Отто Коцебу появился на свет 19 (30) декабря 1788 г. в Ревеле (ныне – Таллинн). Отец его, Август Фридрих Фердинанд фон Коцебу – личность примечательная. Его родина – герцогство Саксен-Веймар-Эйзенахское – считалось самым свободным из германских государств, а крупнейшие города – Веймар и Йена – были центрами научной, интеллектуальной и культурной жизни. Впрочем, в 1781 г., вскоре после окончания учебы в университетах Йены и Дуйсбурга, молодой юрист Август фон Коцебу перешел на русскую службу и отправился в Петербург. В 1783 г. он был назначен асессором апелляционного суда в Остейзском крае (в него входили Курляндская, Эстляндская и Лифляндская губернии), затем был переведен в Ревель, на должность президента магистрата.

Помимо юриспруденции, Август фон Коцебу еще с юношеских лет писал стихи и пьесы. Он умел потрафить вкусам зрителей, и неудивительно, что довольно долго считался не менее популярным драматургом, чем Гете и Шиллер. В 1795 г. Август ушел в отставку, в 1798–1799 гг. был директором придворного театра в Вене. В 1800 г. Коцебу решил было проведать родственников в России, однако прямо на границе был арестован по приказу самого Павла I как «якобинец». Коцебу был отправлен в ссылку в Сибирь и оказался в Кургане. К счастью для него, «знакомство с российской глубинкой» оказалось недолгим. Когда в том же году Павел I прочитал одну из пьес Коцебу, он пришел в такой восторг, что повелел немедленно вернуть опального драматурга из ссылки и даже одарил имением в Лифляндии с четырьмя сотнями душ.

В следующий раз Август фон Коцебу оказался в России в 1806 г., после того как Пруссия и другие немецкие государства были подчинены Наполеоном. В 1815 г. он был избран членом Петербургской академии наук, затем исполнял обязанности русского генерального консула в Кенигсберге, с 1817 г. состоял при Министерстве иностранных дел Российской империи, считался командированным в Германию и жил в Веймаре. Из-за своей реакционной позиции, неприятия политических идеалов «молодой Германии» и подозрении в шпионаже Август фон Коцебу стал в Веймаре крайне непопулярной личностью и был вынужден перебраться в Мангейм. Но это его не спасло: 23 февраля 1819 г., у себя дома, он был заколот студентом Карлом Августом Зандом. По самой распространенной версии, это был акт мести за травлю студенческих организаций, развернутую под руководством Коцебу в ряде изданий.

Между тем его пьесы не сходили со сцены в Российской империи и продолжали ставиться после смерти автора. Не случайно в начале «Мертвых душ» (1842) Н. В. Гоголь, описывая типичный русский губернский город, упоминает и типичную театральную постановку: «давалась драма г. Коцебу».

Обратной стороной такой бурной жизни была занятость Коцебу-старшего и отсутствие возможности (да и, если называть вещи своими именами, желания) заниматься воспитанием детей. Фредерика Эссен, мать Отто, умерла, когда ребенку было всего два года. Спустя некоторое время Август фон Коцебу женился во второй раз. Звали его избранницу Кристина фон Крузенштерн.

* * *

Братом Кристины (у которой, кстати, сложились хорошие отношения с пасынком) был Иван Крузенштерн – тот самый, знаменитый мореплаватель. Иван Федорович как раз готовился к первой в истории российского флота кругосветной экспедиции. Должен ли в ней участвовать юноша пятнадцати лет от роду, не имеющий должной подготовки и, по сути, не знающий морского дела? Вообще-то нет. Но Крузенштерн похлопотал за своего родственника, и тот был зачислен юнгой-добровольцем в экипаж корабля «Надежда». Это и был тот шанс, который представился Отто Коцебу. И он им сполна воспользовался.

Впоследствии И. Ф. Крузенштерн, вспоминая о Коцебу, писал: «В весьма молодых летах сопутствовал он мне, будучи кадетом, на корабле “Надежда”, и в сем путешествии положил весьма хорошее основание к познаниям по той службе, которой решился себя посвятить».

Похвала отнюдь не была дежурной. Было трудно, иногда очень трудно – но лучшей школы для моряка придумать невозможно. Юнга Коцебу учится наблюдать и описывать свои наблюдения, постигает астрономию и навигацию на практике, а не по книгам. И, что самое главное, он учится жизни в команде и извлекает из трехлетнего плавания важнейший урок: матрос – это не бездушная машина для выполнения приказаний, это человек, а значит, будущему офицеру нужно понимать и знать матросские нужды и привычки.

Вскоре после возвращения «Надежды» на родину в 1806 г. Отто Коцебу получил первый офицерский чин – мичмана, через пять лет он стал лейтенантом. Восемь лет он живет как обычный русский морской офицер невысокого ранга – служит на флоте, командует небольшими кораблями на Балтике и Белом море.

Тем временем в 1814 г. Иван Крузенштерн подал на рассмотрение проект новой русской кругосветной экспедиции, главной целью которой было отыскание северо-западного прохода – пути из Тихого в Атлантический океан в обход Американского континента с севера. Идея эта давняя: еще в 1765–1766 гг. правительством была организована экспедиция под руководством Василия Чичагова (будущего адмирала), однако из-за тяжелых непроходимых льдов успехом она не увенчалась.

Проект Крузенштерна пришелся по душе графу Николаю Петровичу Румянцеву – государственному деятелю, известному меценату и покровителю науки. Румянцев выделил средства, после чего на верфи в Або был заложен «Рюрик» – небольшой трехпушечный бриг водоизмещением 180 тонн. Его командиром и начальником экспедиции был назначен Отто Евстафьевич (это отчество он получил при переходе в православие) Коцебу.

Поскольку экспедиция на «Рюрике» снаряжалась на частные средства, никаких других целей, кроме научных, перед ней не ставилось и другими заданиями она не отягощалась. Главной задачей Отто Коцебу и его товарищей было, как уже отмечалось, отыскание северо-западного прохода, его тихоокеанского (западного) и атлантического (восточного) начал.

Второй по важности целью экспедиции было открытие новых и уточнение положения уже открытых островов в Тихом океане и обследование районов, еще не посещавшихся мореплавателями. Кроме того, вне привязки к конкретным географическим объектам, члены экспедиции должны были проводить определения склонения магнитной стрелки, измерения температуры океанической воды на поверхности и глубине, определения ее плотности и др.

30 июля 1815 г. «Рюрик» покинул Кронштадтский рейд. Описания всех событий, открытий и наблюдений за три года хватит на целую книгу – которую, собственно, и написал Отто Коцебу. Потому здесь мы остановимся на самом главном.

Непосредственно выполнение исследовательской программы началась в Тихом океане. В районе полинезийского архипелага Туамоту были открыты несколько атоллов и уточнены координаты других островов, обнаруженных в XVI–XVIII вв. В Микронезии Коцебу открыл восточную гряду Маршалловых островов (цепь Ратак) и узнал о существовании в этом архипелаге западной гряды (цепь Ралик). Вместе с участвовавшим в экспедиции писателем, поэтом и естествоиспытателем Адельбертом Шамиссо (француз по национальности, он с начала XIX в. жил в Пруссии) Отто Коцебу провел подробные этнографические исследования обитателей Маршалловых островов – что было новым словом в науке. Равно как и вывод, сделанный Шамиссо после анализа полинезийских и микронезийских языков, – они родственны малайским, что было серьезным доводом в пользу теории азиатского происхождения полинезийских народов.

В июне 1816 г. «Рюрик» прибыл в Петропавловск. Здесь экспедицию покинул лейтенант Захарьин, здоровье которого ухудшалось с каждым днем. На бриге осталось всего два офицера – включая командира. Это значило, что отныне Отто, кроме исполнения обязанностей начальника экспедиции и капитана корабля, был вынужден нести вахтенную службу за отсутствующего офицера. Провести такое сверхдлинное плавание «в два офицера» – тяжелейшая задача, тем не менее русские моряки с ней справились.

В конце июля «Рюрик» вошел в Берингов пролив. Отсюда экспедиция приступила к выполнению своей главной задачи. Пройдя вдоль северо-западного побережья Аляски, члены экспедиции подробно описали более 300 миль его береговой линии, нанесли на карту бухту Шишмарева и остров Сарычева. А 1 августа Отто Коцебу, как ему показалось, нашел что искал. Однако затем стало ясно, что перед моряками открылся не пролив, а пусть глубоко вдающийся, но все же только залив. Он был назван в честь Отто Коцебу и носит это название и по сей день.

Дальнейшие исследования у берегов Аляски было решено перенести на лето следующего года. «Рюрик» повернул в сторону тропической части Тихого океана; в марте 1817 г. корабль вновь отправился на север. А 13 апреля, на пути к острову Уналашка (остров из группы Лисьих островов, расположенной в центральной части Алеутских островов, к юго-западу от Аляски), «Рюрик» был застигнут жесточайшим штормом.

Огромная волна перекатилась через корабль, все, кто в этот момент был на палубе, получили ранения. Коцебу ударился об угол надстройки с такой силой, что потерял сознание, а когда очнулся, почувствовал острейшую боль в груди и остаток пути до Уналашки был вынужден провести в постели.

Во время стоянки на Уналашке на «Рюрике», по мере возможностей, были исправлены повреждения. Немного утихла, как казалось, и боль в груди, и Отто принял решение продолжить плавание. 29 июня 1817 г., взяв на борт 15 алеутов и несколько байдар, которые должны были помогать в полярных исследованиях, «Рюрик» покинул Уналашку. 10 июля корабль бросил якорь у острова Святого Лаврентия. Дальше на север Берингово море было еще покрыто льдом.

Тем временем здоровье командира экспедиции снова ухудшилось. Корабельный врач сделал заключение – дальнейшее пребывание Коцебу в полярном климате может стать для него фатальным. Отто колеблется, пытаясь оттянуть неизбежное, – но в итоге он вынужден письменно (таков порядок) уведомить своих товарищей о прекращении экспедиции. «Минута, в которую я подписал сию бумагу, – с горечью вспоминал Отто Евстафьевич, – была одной из горестнейших в моей жизни, ибо с сим росчерком пера отказался я от самого пламеннейшего желания, долговременно питаемого в моем сердце».

На пути домой «Рюрику» и его экипажу довелось пережить немало приключений, в том числе и неприятных. В октябре 1817 г. неподалеку от Маршалловых островов бриг едва не погиб на рифах. В апреле же следующего года «Рюрик» подошел к острову Святой Елены.

Несмотря на то что Коцебу строго соблюдал правила посещения, установленные английскими властями для места заточения Наполеона, «Рюрик» был обстрелян береговой артиллерией. Но все, к счастью, закончилось благополучно. 3 августа 1818 г. бриг бросил якорь на Неве, напротив дома мецената экспедиции канцлера Н. П. Румянцева.

С формальной точки зрения экспедиция на «Рюрике» не достигла главной поставленной перед ней цели. Однако ни у кого и в мыслях не было упрекать тех, кто три года отважно боролся с трудностями в полярных и тропических широтах. Да и «побочных» положительных эффектов – географических, научных, этнографических и других открытий – было великое множество. Именно поэтому плавание под руководством Отто Коцебу и его описание вызвали немалый интерес.

«Путешествие в Южный океан и в Беренгов пролив, для отыскания северо-восточного морского прохода, предпринятое в 1815, 1816, 1817 и 1818 годах, иждивением его сиятельства государственного канцлера графа Н. П. Румянцева, на корабле «Рюрик», под начальством флота лейтенанта Коцебу» – под таким, традиционно длинным для тех лет названием в 1821 г. в Петербурге вышли два тома, в которых Отто Коцебу описывал плавание на «Рюрике» и его результаты.

В 1823 г. увидел свет третий том, содержавший статьи ученых, принимавших участие в экспедиции, и записи научных наблюдений. Вскоре книга О. Е. Коцебу была переведена на немецкий, английский и голландский языки.

После возвращения на родину Коцебу был произведен в капитан-лейтенанты и переведен в Ревель, помощником начальника Ревельского порта. Здесь же, в Ревеле, он женился на Амалии Цвейг. Но, ведя размеренную жизнь морского офицера, Отто по-прежнему мечтал о дальних странствиях…

* * *

Образованной в 1799 г. Российско-американской компании, в число акционеров которой входили и члены царствующего дома, было предоставлено монопольное пользование всеми промыслами и месторождениями полезных ископаемых, которые находились на северо-западном побережье Америки к северу от 55° северной широты, а также на Курильских, Алеутских и других островах. Компания получила право открывать и присоединять к Российской империи новые земли, вести торговлю с соседними государствами, ей позволялось иметь свои вооруженные силы, строить крепости, содержать свой флот и т. п.

Для снабжения Камчатки, Охотска и владений Российско-американской компании в Америке ежегодно посылался военный корабль. Сдав груз, он на год оставался у берегов Русской Америки для борьбы с контрабандистами, которые не признавали законов и международных правил, вели хищнический промысел пушного зверя на российской территории, снабжали коренное население оружием и подстрекали его к нападению на русских.

В 1823 г. специально для этих целей был построен 24-пушечный шлюп «Предприятие». Однако спустя несколько месяцев планы поменялись: Российско-американская компания решила отправить грузы во владения в Русской Америке на собственном судне, для конвоя которого Александр I распорядился выделить фрегат.

Это означало, что «Предприятие», командиром которого был назначен О. Е. Коцебу, должно было доставить грузы только на Камчатку. Соответственно, шлюп можно было использовать для новых поисков северо-западного прохода и исследований в тропической части Тихого океана.

Планы и цели экспедиции были обширными. Для выполнения научных задач из студентов Дерптского (ныне Тартуского) университета была сформирована исследовательская часть. Среди прочих, членом экспедиции был и Эмилий Ленц – в будущем знаменитый физик.

Однако в самый разгар подготовки экспедиции Российско-американская компания передумала посылать свое судно; соответственно отпадала необходимость и в плавании фрегата сопровождения. А это, в свою очередь, означало, что «Предприятию» все-таки придется провести год, патрулируя берега Русской Америки, а научными и географическими исследованиями заниматься попутно, не мешая выполнению основной задачи.

Как оказалось, это было не последнее изменение планов. 28 июля 1823 г. шлюп «Предприятие» покинул Кронштадт. Затем были Копенгаген, Портсмут, переход через Атлантику, Рио-де-Жанейро, мыс Горн, бухта Консепсьон в Чили (здесь Коцебу пришлось проявить решительность и отбить попытку захвата «Предприятия» чилийской береговой охраной), Полинезия, где были открыты и нанесены на карту новые острова.

8 июня 1824 г. шлюп «Предприятие» прибыл в Петропавловск, а затем, после полуторамесячной стоянки, взял курс на Новоархангельск, – этот город на острове Ситха, у юго-восточного побережья Аляски, с 1808 г. являлся столицей Русской Америки.

В Новоархангельске Коцебу встретился с М. П. Лазаревым – знаменитый полярный исследователь командовал в то время фрегатом «Крейсер», на смену которому и был послан «Предприятие». А затем Отто Евстафьевич получил неожиданное известие от главного управителя колоний Российско-американской компании М. А. Муравьева: поскольку торговый сезон уже фактически закончился, то до 1 марта 1825 г. (когда начинали прибывать суда контрабандистов для мехового торга с индейцами) надобности в пребывании «Предприятия» у берегов Русской Америки нет.

Соблазнительную мысль – использовать «свободное время» для поисков северо-западного прохода – все-таки пришлось отбросить: экспедиция достигла бы Берингова пролива в лучшем случае в конце сентября, когда северная часть пролива уже покрыта дрейфующими льдами. И Коцебу направил шлюп в более теплые широты – в Калифорнию и район Гавайских островов.

В конце февраля 1825 г. «Предприятие» вернулся в Ново-Архангельск, после чего шлюп пять месяцев охранял берега Русской Америки. И тут Коцебу и его товарищей ждал очередной сюрприз. Пришедшее в Ново-Архангельск судно «Елена» доставило «свежую» новость: оказывается, еще в апреле 1824 г. был заключен российско-американский договор, согласно которому граждане США могли свободно посещать территориальные воды русских колоний в Америке и торговать в их пределах. Это означало, что контрабандисты превращались в честных торговцев мехом. И снова получалось, что держать «Предприятие» в качестве охранного судна нет смысла; возможные нападения индейцев-тлинкитов русские колонисты без проблем могли отразить своими силами.

Коцебу оставалось только сетовать на то, что эта новость пришла так поздно и время для исследования Берингова пролива снова упущено. Ждать лета следующего года? Тоже, к сожалению, не вариант: изначально запасы корабельных материалов были взяты с расчетом на три года и пополнить их в этой части земного шара было негде. Оставалось одно – возвращаться домой. 11 августа 1825 г. шлюп «Предприятие» вышел из Новоархангельска, через 11 месяцев, 10 июля 1826 г., корабль пришвартовался на Кронштадтском рейде.

На этот раз экспедицией было сделано меньше число географических открытий, по сравнению с экспедицией на «Рюрике», однако с точки зрения научных наблюдений, их комплексности и разносторонности, третье кругосветное плавание Отто Коцебу было более продуктивным, чем второе. Изучение атмосферных явлений, ветров, морской воды и течений, астрономические наблюдения, разнообразные физические эксперименты, описание береговой линии, изучение рельефа, геологического строения, почвы, растительного и животного мира посещенных земель, сбор этнографических сведений – диапазон научных исследований широчайший, а ведь, как уже упоминалось, они были «побочной» задачей этого плавания.

* * *

По возвращении в Россию О. Е. Коцебу снова был прикомандирован к начальнику Ревельского порта адмиралу Спиридову. Служба была совсем необременительной, что позволило Отто Евстафьевичу погрузиться в работу по составлению отчета о плавании на «Предприятии». Этот отчет был опубликован в Петербурге в 1828 г.

Спустя два года в Веймаре вышла в свет книга «Новое путешествие вокруг света в 1823–1826 гг.». Долгое время считалось, что вторая книга – лишь перевод первой на немецкий язык, однако уже в советское время выяснилось, что если петербургское издание – это действительно отчет руководителя экспедиции, составленный в строго хронологическом порядке, то веймарское было адресовано широкому кругу читателей: здесь автор предстает скорее бытописателем и наблюдателем, демонстрируя незаурядный талант публициста (очевидно, сказалось и то обстоятельство, что Отто Евстафьевич гораздо лучше владел родным для него немецким языком, чем русским).

В 1828 г. О. Е. Коцебу был переведен в Кронштадт, на должность командира 23-го Флотского экипажа. В ноябре этого же года он был зачислен в гвардейский флотский экипаж, но практически сразу же отправлен в Ревель «для излечения болезни». Справиться с болезнью, причиной которой была та самая травма груди, полученная во время путешествия на «Рюрике», не удалось, и в феврале 1830 г. Отто Евстафьевич, в чине капитана 1-го ранга, вышел в отставку.

Последние годы жизни О. Е. Коцебу провел в своем имении Кыуэ под Ревелем. Он занимается сельским хозяйством, считается одним из лучших хозяев Эстляндии. Не забывал Отто Евстафьевич и о море, переписывался с Крузенштерном и другими мореплавателями, интересовался дальними странствиями нового поколения моряков. Конечно, мечтал и сам отправиться в плавание, найти наконец-то северо-западный проход (к слову, впервые полностью по воде этот проход был пройден Руалем Амундсеном лишь в 1903–1906 гг.). Но не только об этом, но даже просто о возвращении на флот не могло быть и речи – все силы уходили на борьбу с недугом. Осенью 1845 г. болезнь обострилась до крайней степени. Пять месяцев организм сражался за жизнь, однако шансов выиграть эту борьбу не было. 3 (15) февраля 1846 г. Отто Коцебу не стало. Ему было всего 57 лет…

А. Хорошевский

И. Ф. Крузенштерн. МОРЕХОДНАЯ ИНСТРУКЦИЯ, ДАННАЯ ЛЕЙТЕНАНТУ ФЛОТА КОЦЕБУ, КОМАНДИРУ КОРАБЛЯ «РЮРИК»

Период первый. Плавание по Южному океану

I

Время отплытия из Кронштадта должно быть назначено на середину июля месяца (нового стиля, мною здесь всегда употребляемого), чтобы ко времени равноденствия (22–23 сентября) корабль мог достигнуть Атлантического океана, а если возможно, то и стран, в которых господствуют пассатные ветры. Это особенно нужно для вашей безопасности; потому что во время равноденствия в странах северных часто случаются очень жестокие бури, которые в тесных морях, таких, как Северное море и Английский канал[1], могут быть опасными. Но даже если не случится никакого особенного несчастья, корабль может легко претерпеть во время сильного шторма такое повреждение, которое окажет вредное влияние на все предстоящее плавание.

Поскольку же успех путешествия главным образом зависит от доброты корабля, то здесь нельзя быть слишком осторожным: надлежит всеми возможными способами оберегать корабль, назначенный к трехлетнему плаванию. Более того, нередко случается, что продолжительные западные ветры, господствующие более в сентябре, нежели в июле или августе, задерживают корабль в продолжение нескольких недель в канале, что, кроме потери времени, сопряжено со значительными издержками. По этой же причине я бы советовал, в случае, если обстоятельства потребуют зайти в какой-нибудь английский порт, избрать для этого Фалмут, лежащий далее к востоку. Ибо из Фалмута можно при всяком ветре выйти в море [2]; а запасаться же всеми потребностями там столь же удобно, как и в других портах. Впрочем, могут, конечно, найтись причины, которые заставят войти в Плимут.

II

По отбытии из Англии, корабль должен остановиться в первый раз у острова Мадеры или у Тенерифе. Снабдившись там вином и свежими съестными припасами, направляет он путь свой в Бразилию. На этом переходе надлежит только заметить:

1. Что пересекать экватор удобно под 22 или 24° долготы.

2. Что на 3°55' с. ш. и 33°31' в. д. открыты скалы, о которые в 1805 году разбились два английских корабля; скалы эти не показаны еще даже на некоторых из новейших карт, а на Арросмитовой помещены они на 1° далее к западу от места, где действительно находятся; поэтому и надлежит их остерегаться.

3. Мыс Фрио, западная долгота которого определена мною в моем путешествии 41°36', находится по новейшим наблюдениям под 41°51'; но на верность этой последней долготы нельзя еще решительно полагаться. Поэтому и надлежит вам стараться определить со всевозможной точностью разность между меридианами мыса Фрио и Рио-де-Жанейро, чего доныне не сделано с потребной строгостью. Поскольку принятая долгота Рио-де-Жанейро основана на астрономических наблюдениях, то и служит оная верным руководством к обретению долготы мыса Фрио.

III

Поскольку мы имеем в Рио-де-Жанейро посланника, равно как и генерального консула, то для стоянки в Бразилии я бы предпочел этот город острову Св. Екатерины[3], хотя и на этом последнем мореплаватель может снабдить себя всеми нужными потребностями. От вас зависит, куда зайти.

IV

Для обхода мыса Горна надлежит избегать как месяца ноября, так и месяцев марта и апреля: самое лучшее для этого время года: декабрь и январь месяцы. Поэтому и надлежит вам выступить из Рио-де-Жанейро в половине ноября: тогда успеете обогнуть мыс Горн в половине декабря. На этом переходе надлежит вам обратить внимание только на то, чтобы не слишком приближаться к мысу Сан-Жуану[4] во время обхода оного, по причине сильного здесь морского течения. Едва ли имею я надобность упоминать о том, чтобы вы проходили через пролив Ле-Мер[5], разве что при самом попутном ветре, а лучше бы обошли Землю Штатов[6].

V

Когда вы обойдете мыс Горн и корабль достаточно подвинется в Южное море[7], избежав уже опасности быть снесенным назад сильными западными ветрами, тогда надлежит вам направить курс на север, к заливу Консепсьон[8], находящемуся у берегов Чили. При благополучном плавании корабль вполне может прибыть туда в половине января. В этой удобной и прекрасной гавани вы можете пробыть недели две, чтобы дать людям отдохнуть и приготовиться к предстоящему плаванию через Великий океан. Здесь до́лжно запастись сколь можно бо́льшим количеством свежих припасов, имеющихся тут в большом изобилии, чтобы не иметь надобности приставать в котором-либо из известных архипелагов, как то: к островам Товарищества, Дружбы или Вашингтоновым. Я желаю, чтобы вы взяли в Южном океане совсем новый курс, на котором почти невозможно не сделать новых открытий. Если бы, однако, последовал недостаток в пресной воде, которой нельзя запастись более, чем на 4 или на 5 месяцев, то от вас будет зависеть, к каким из находящихся в близости вашей островам вы пожелаете пристать.

Мы однако же надеемся, что вы не станете наливаться водой на каком-либо известном острове, но что чаще будете иметь случай запасаться как водою, так и свежими съестными припасами на открытых вами самими островах. На это занимательное плавание назначаю 5 месяцев; ибо в Камчатку нет надобности прибыть прежде 1июля, тем более что по достовернейшим замечаниям месяц август – самый благоприятный для исследований в Беринговом проливе.

VI

В первых числах февраля должен корабль выйти из залива Консепсьон. Сперва направляет оный курс свой к острову Пасхи и, буде погода хороша, становится на якорь в Куковом заливе. Со времени путешествия Лаперуза не имеем мы никаких известий о внутреннем состоянии этого острова и о его обывателях, во многих отношениях внимания заслуживающих. Поэтому и замечания об оных, на месте чинимые, без сомнения будут очень занимательны. А как долгота острова Пасхи определена Куком и Лаперузом с большой точностью, то приставание к нему доставит и ту выгоду, что можно там поверить ход хронометров: остров Пасхи будет таким образом служить твердым пунктом, от которого можно будет уже определить по хронометрам долготу островов в последствии времен усматриваемых.

VII

В отдельном сочинении, написанном мною несколько лет назад о существовании так называемой Дависовой земли[9], старался я доказать, что земля эта не может быть островом Пасхи, открытым Роггевейном, но что она находится гораздо далее к востоку, нежели этой последний, а именно между 90 и 95° долготы[10]. Поэтому и поручается вам на пути к острову Пасхи плыть в параллели 27° прямо к востоку, начиная от 90 и до 95° долготы. Вам надлежит также держаться курса к западу до 100-го градуса, чтобы отыскать в широте 26°50' скалу, открытую в 1802 году капитаном Гвинном (Gwynn), бывшим на американском корабле «Вархам»; но как показанная американцем долгота этой скалы 100°41' основана не на астрономических наблюдениях, а на корабельном счислении, то для мореплавания и важно определить долготу ее с точностью.

Точно в широте Вархамовой скалы, но только на 5° к западу, лежит остров, существование которого несомненно, как будет видно далее; тем не менее поручаю я вам отыскать его; и так как курс ваш к острову Пасхи и без этого направлен к западу, то эти поиски не причинят вам никакой потери времени. Остров этот, вероятно, не показан ни на каких других, кроме испанских карт; а потому следующее об открытии его известие, почерпнутое мною из новейшего ж доныне еще очень редкого испанского творения,[11] не может не быть любопытно для море-плавателя.

Дон Иосиф Мануель Гомез, капитан корабля, принадлежащего купеческой компании в Лиме, открыл 18 октября 1805 года. под 26°28'57'' южной широты, и 93°9'46'' западной долготы от Кадикса (105°26' W от Гринвича) небольшой остров, длина которого в направлении от OSO к WNW простиралась на 3/4 мили, а ширина составляла полмили; остров этот не высок, и не может быть усмотрен далее, как на расстоянии 20 миль. Восточная его сторона окружена скалами, а на SW-стороне видны остатки разбитого корабля. При подходе к острову с юга первоначально кажется, будто он состоит из двух островов. Капитан американского корабля «Пилигрим» показал, по возвращении своем в Каллао 16 марта 1806 года, что остров тот и им был усмотрен. При всем том Дон Иосиф Салес Валдес был первый, кто открыл этот остров 23 августа 1793 года, по каковой причине Эспиноса и назвал его: Isla de Sales y Gomez. Определенная Гомесом долгота основана на нескольких очень удачных наблюдениях расстояния Луны от Солнца, измеренных за 34 часа до усмотрения острова.

VIII

От острова Пасхи вы возьмите такой курс, какой позволит усмотреть остров, названный капитаном Картером островом Питкерн, о котором полагают, что он есть тот же, который Квиросом[12] назван Encarnacion (Воплощения), что, однако, кажется, мне очень сомнительным, как я это докажу в другом месте. Положение острова Питкерн определено в 1814 году на английском фрегате «Бритон» под командой капитана Стенса (Staines): 25°04' S и 130°25' W. Поэтому приближение к этому острову казалось бы ненужным для определения долготы его; но есть другое обстоятельство, которое заставляет желать, чтобы вы его посетили. Во время пребывания моего в Англии узнал я, что капитан Стенс нашел на том острове 40 человек, потомков тех матросов, которые, предводительствуемые будучи неким Христианом, взбунтовались на корабле «Баунти», бывшим под командой нынешнего адмирала Блая (Bligh) (посланного, как известно, в 1701 году для доставления хлебного дерева в Западную Индию), и овладев кораблем, высадили начальника.

Совершив таковое злодеяние, возвратились, они в Отагейту [на Таити]; но, опасаясь быть там отысканными, отправились вместе с некоторым числом отагейтских женщин в море с намерением поселиться на каком-либо неизвестном острове и таким способом укрыться от поисков английского правительства. Судьбою были они занесены на остров Питкерн, где они решились оставаться, невзирая на то, что претерпевали недостаток во всем, даже и в пресной воде. Вскоре по прибытии их туда, большая часть англичан умерщвлена была отагейцами; капитан Стенс нашел в живых только одного, по имени Адамс, и тот сам предался ему тотчас в руки и просил даже капитана отвезти его в Англию, для заслуженного им давно наказания за его преступление.

Стенс, удостоверившись однако же, что он очень порядочно управлял всей колонией и что жители чрезвычайно к нему привязаны и признавали его своим начальником, не только оставил его при них, но и снабдил многими потребными для них вещами. Очень любопытно бы было иметь более обстоятельные сведения об этой английской колонии; поэтому и желательно, чтобы вы побывали на этом острове, если только это не воспрепятствует исполнению других вам данных поручений.

IX

Капитан Бурней[13] говорит в хронологической своей истории об открытиях в Южном море, что остров Encarnacion (Воплощения) лежит под 136°40' долготы: поэтому стоило бы труда следовать по параллели острова Питкерна до 140° долготы, в каковых окрестностях должен также находиться открытый Квиросом остров Св. Иoaнна Крестителя. Но как я почитаю гораздо важнейшим, чтобы вновь отысканы были открытые Шоутеном[14], Ламером и Роггевейном острова, которых после них никто более не находил, то и надлежит вам, когда дойдете до 137-го градуса долготы, то есть до принятого Бурнеем крайнего предела острова Encarnacion, держать прямо к северу и несколько к востоку, чтобы пройти под 15° широты через меридиан 135°.

Когда же отсюда возьмете курс к западу, то очень вероятно, что усмотрите несколько из островов, открытых вышеупомянутыми голландскими мореплавателями. Хотя же положение оных и нельзя определить с ясностью по изданным о тех путешествиях описаниям, тем не менее, однако, существование означенных островов едва ли может подвержено быть сомнению. Об открытиях Роггевейна содержатся особенно многие подробности в сочинении Г. Флерие: «Examen, critique des relations du voyage autour du monde, fait en 1721 et 1722 par l'Amiral Hollandais Roggewein» («Критическое рассмотрение известий о путешествии вокруг света, совершенном в 1721 и 1722 годах голландским адмиралом Роггевейном»).

Из новейших мореплавателей никто не старался об отыскании оных. Во время перехода моего в 1804 году от острова Нукагивы на Камчатку имел я, правда, намерение пожертвовать несколькими неделями на отыскание упомянутых островов; но недостаток в свежих жизненных припасах и встретившаяся внезапно необходимость поспешить прибытием в Камчатку сделали желания мои тщетными. Вторичное отыскание этих островов, особенно же Баумановых (о которых полагали было, что они суть не иное что, как острова Навигаторов[15] (isles des Navigaleur), открытые Бугенвилем[16] и Лаперузом, но мнение это однако же опровергнуто г. Флерие[17]), может признано быть за новое открытие. Поэтому и поручается вам обратить особенное внимание на отыскание этих архипелагов; и если вам удастся найти некоторые из них, особенно же Баумановы острова, то надлежит вам пробыть там несколько дней и постараться собрать обстоятельные сведения об этой купе и об ее обитателях.

Не излишним почитаю присовокупить здесь показание о вычислении Флерие и Бурнеем положения означенных открытых голландцами островов. Каждый из этих сочинителей избрал особенную стезю, по которой старался в вычислениях своих насколько можно приблизиться к истине. Может статься, русскому мореходцу предоставлено решить посредством собственных на месте наблюдений, чьи вычисления справедливее.

Капитан Бурней полагает, что этой последний остров есть тот же, который Бироном[18] назван островом Принца Валлийского[19] (Prince of Wales Island), поскольку, судя по сделанному Шоутеном описанию острова Мух, оный есть из всех островов один, который походил бы на открытый Бироном остров Принца Валлийского. Шоутен говорит, что остров Мух очень велик и имеет направление от ONО к WSW; а Бирон пишет, что остров Принца Валлийского простирается в этом же направлении на 60 миль в длину. В 1802 году усмотрен также в этой стране с корабля «Маргариты» большой остров, получивший название острова Дина (Dean). От вас ожидаем мы, что вы доставите нам основательные о положении этих островов сведения, и особенно исследуете во всей подробности остров Принца Валлийского.

Эти два острова[20] наименованы в 1767 году капитаном Веллисом Boscaven и Keppell; они усмотрены были усмотрены также Лаперузом в 1787 году.

Кажется, что остров этой есть тот же, который капитаном Эдвардсом[21], командовавшим фрегатом «Пандора» в 1791 году, назван Проби, и который по наблюдениям его лежит под 15°55' S широты и 175°51' W долготы. Эспиноза того мнения, что из двух островов, названных Моеллем островами Утешения (Consolacion), лежащий далее к востоку есть тот, который получил от Шоутена наименование острова Доброй Надежды, какового предположения нельзя однако же принять за несомненную истину.

8. Острова Горна усмотрены в 1801 году с английского корабля «Royal Admiral», под командой капитана Вильсона. Он определил положение оных в 14°18' S и в 178°18' W.

Картерет почитал острова эти (которых есть три) за один остров, и назвал этот Sir Charles Hardy Island.

Открытия Роггевейна по вычислениям Г. Флерие:

X

Из числа открытых Роггевейном островов лежат острова Тинговен и Гренинген далее всех прочих к северу, и именно под 10° широты. Если вам удастся найти оные, то отсюда направьте путь свой к северу таким образом, чтобы пройти через экватор под 180° долготы и чтобы потом пересечь курс, которого держался корабль «Надежда» в 1804 году при переходе из Камчатки в Японию, под 36°30' северной широты. Если будет западный ветер, который в здешних странах большей частью господствует, то надлежит вам держать прямо к востоку, чтобы обрести, если можно, остров злата и серебра, который тщетно отыскиваем был испанцами и голландцами, как в древние, так и в позднейшие времена.

Когда вы достигнете до 190° западной долготы и, следовательно, пройдете 11° от запада на восток, то следует вам оставить дальнейшее отыскание упомянутых островов и плыть прямо на север – на Камчатку, избегая однако же при этом переходе как курса капитанов Кука и Клерка от Сандвичевых островов[22] в Камчатку, так и курса корабля «Надежды» в 1804 году. В широте же 38 1/2° и в долготе 194° надлежит вам обратить особенное внимание на то, не будет ли усмотрена тут земля; ибо признаки ее близости замечены были здесь не только нами с корабля «Надежды», но и капитаном Mерсом.

XI

После двенадцатимесячного плавания, конечно, нужно было бы отдохнуть несколько недель; но позднее время года и предстоящие еще занятия не позволяют употребить на это столь долгое время. Вы сами, без сомнения, удостоверитесь в необходимости пробыть в Петропавловском порту отнюдь не более двух недель, чтобы быть в состоянии отплыть оттуда около 15 июля.

XII

Перед отплытием из Камчатки надлежит вам отправить по эстафете к господину государственному канцлеру[23] подробное о путешествии вашем донесение, точную копию корабельного журнала, все чертежи, карты, наблюдения и замечания естествоиспытателей: словом, все плоды, собранные в продолжение первого года путешествия. Каждому предоставляется на волю запечатать собственной печатью то, чего он пока не хочет сделать известным публике; и всякий может быть уверен, что он, по возвращении корабля, получит в совершенной целости все свои бумаги обратно для дальнейшего их обрабатывания. Ибо поскольку предназначенные в продолжение второго периода путешествия исследования неоспоримо сопряжены с величайшими опасностями, то очень неосторожно было бы не прибегнуть к означенной мере для сбережения собранных дотоле ученых сведений; да я и не думаю, чтобы кто-либо усомнился переслать все, что имеет, когда получает уверение в целостном всего того сохранении.

XIII

Если вы найдете в Камчатке алеутов, или коняг, или же жителей берегов Америки, то должны взять нескольких из них к себе на корабль для употребления их переводчиками во время сухопутной вашей экспедиции.

XIV

Поскольку исследование это, равно как и обозрение внутренности Америки, должно быть предпринято из Нортонова залива[24], если не будет открыт другой залив, которого положение было бы удобнее и безопаснее Нортонова, то и нужно, чтобы вы заблаговременно с ним познакомились; а потому и предписывается вам посетить этой залив еще в этом году, чтобы изучить его удобство для преднамереваемых изысканий и сообразить, какие предварительные к тому приготовления теперь же учинены быть могут. Сверх того надлежит собрать здесь от обывателей сведения о состоянии внутренних земель, о направлении рек и берегов, равно как и о том, нет ли где больших озер и т. п. Следуя этому начертанию, выступите из Камчатки около 15 или 20го июля и направьте курс ваш прямо к Нортонову заливу. Желательно бы было, чтобы вы на этом переходе остановились на несколько дней у острова Св. Лаврентия[25], который доныне очень мало только известен, и где можно с вероятностью ожидать некоторых приобретений по части естественной истории.

XV

От Нортонова залива направьте путь к Уналашке. Здесь надлежит заметить, что к югу от Нортонова залива имеется между мысом Shoalness и Point Shallow Water пространство более, нежели на 100 миль, которого капитан Кук не только не мог исследовать по причине мелководья и многих мелей, но даже принужден был удалиться от Point Shallow Water, где он нашел только 4 сажени глубины, более нежели на 150 миль от берега; даже и в этом отдалении составляла глубина не более 16, 17 и 20 саженей.

Несмотря на столь значительное отдаление от берега, капитан Кук нашел воду мутной и не очень соленой; а потому и заключил, что в этой стране должна изливаться в море великая река.

Поэтому и надлежит вам стараться, во время плавания вашего от Нортонова залива к югу, подойти как можно ближе к берегу; но если и при всех усилиях ваших не встретите вы возможности обозреть берег со всей нужной подробностью, то надлежит отложить исследование этого пространства до следующего лета, в каковое время оное может быть произведено на байдарах: средство это есть, может статься, единственное к произведению означенного предприятия в действие, как предполагал уже и капитан Кук. Тогда не останется вам ничего другого делать, как только идти в Уналашку, чтобы и тут учинить все нужные к будущему году приготовления, как то: заказать большие байдары для морского, а меньшие для сухопутного путешествия, нанять алеутов для сопровождения вас во время путешествия вашего, собрать все возможные сведения о близлежащей матерой[26] земле Америки – словом, всеми мерами приготовиться к предстоящему исследованию внутренности Америки.

XVI

Все издержки в Уналашке, как на тамошнее пребывание, так и на приготовления к путешествию в 1817 году, могут всего надежнее и дешевле произведены быть посредством некоторых взятых из Санкт-Петербурга с собой вещей, как то: разной одежды, табака, водки, пороха, также всяких мелочей, каковы: ножи, топоры, бисер и проч. Находящиеся на острове Уналашке правители конторы Американской компании заблаговременно извещены будут о прибытии туда корабля и получат предписание о доставлении вам всех потребных пособий.

XVII

Коль скоро дело это окончено будет, то должны вы оставить Уналашку и направить курс свой к Сандвичевым островам. На этом переходе надлежит вам тщательно наблюдать те места, где некоторыми новейшими мореплавателями замечены признаки близости земли. На Сандвичевых островах нужно вам пробыть по крайней мере полтора месяца, чтобы дать экипажу нужное после 16-месячного плавания отдохновение от трудов. Здесь можете вы также запастись пресной водой на 5 месяцев; ибо статься может, что до прибытия в следующем мае месяце на Уналашку не будете вы иметь к тому случая. Вам предоставляется выбор острова, к которому пристать пожелаете; я предпочел бы однако же залив Каракакоа на острове Овайги, как место пребывания известного Тамеамеа, в службе которого находятся многие европейцы, а особенно англичане, и американцы, из которых некоторые, как Юнг и Давис, стали известными своим праводушием.

XVIII

Я предполагаю, что «Рюрик» оставит Сандвичевы острова в последних числах декабря месяца. От этого времени до 20 апреля должны вы исследовать острова, лежащие между экватором и 12° северной широты и между 180 и 135° восточной долготы, то есть до Палаосовых островов, известных по описанию капитана Вильсона. Море усеяно здесь великим множеством островов, о которых мы бы очень желали знать нечто больше, чем только их долготу и широту. На означенном пространстве находятся также Каролинские острова[27], о которых сведения наши во всех отношениях очень ограничены.

При исследовании этих островов надлежит вам однако же соблюдать самую крайнюю осторожность. Вы должны приготовиться к тому, что встретите всюду людей вероломных и свирепых; и как корабль ваш невелик и экипаж малочислен, то совершенно ясно, что надобно будет отказаться от многих любопытных исследований, чтобы не подвергаться опасности.

XIX

Около 20 апреля должны вы предпринять обратный путь в Уналашку, и если на этом переходе не встретится ничего, что бы вам причинило остановку, то можете очень удобно прибыть туда в половине мая месяца.

Второй период. Исследование внутренности Америки

I

Я изложу здесь план, который кажется мне лучшим для достижения упомянутой цели; но вы можете от него и уклониться, по мере того как собственная опытность ваша и местные обстоятельства сделают изменения нужными. Нет возможности дать точных предписаний на столь важное предприятие; а потому и предоставляется совершенно собственному усмотрению вашему поступить в этом случае, как за благо признаете для вернейшего достижения предначертанной цели.

II

Ко времени прибытия в Уналашку байдары будут выстроены, потребное число алеутов будет нанято – словом все, что в прошедшем году заказано было, находиться будет в готовности; а поэтому «Рюрик» и оставит Уналашку без потери времени. Сперва направьте курс свой к заливу Бристоль[28] для точнейшего исследования северной его части. У мыса, названного Куком Calm Point (мыс Штиля), или же у мыса Ньюэнгам экспедиция должна разделиться на две части. «Рюрик», под командой лейтенанта Шишмарева[29] и с частью экипажа, должен идти прямо к Нортонову заливу. С остальной частью экипажа отправьтесь сами на байдарах для исследования вышеупомянутого необозренного Куком пространства между Point Shallow Water и мысом Shoalness. Когда отыскана будет река, которая, по предположению Кука, изливается в этой стране в море, то надлежит освидетельствовать направление ее и измерять ее глубину на пространстве нескольких миль. Для этого дела полезны будут преимущественно меньшие байдары.

III

Поскольку очень желательно, чтобы осмотрен был весь берег от Аляски до устья реки Бристоль и чтобы освидетельствовано было как направление этой последней, так и все пространство ее до того места, пока она судоходна, вам же самим на то времени не достанет, если экспедиция во внутренность Америки не продлится за половину лета, то и надлежит вам отрядить из Уналашки одного из офицеров ваших для учинения упомянутого исследования, которое также должно произведено быть на байдарах, чтобы ничего из виду упущено не было. Этому же офицеру может даже поручено быть исследование северной части залива Бристоль. По окончании этого дела возвращается он в Уналашку и ожидает там прибытия «Рюрика».

IV

По совершении упомянутого поручения вашего, отправьтесь в Нортонов зунд[30], куда «Рюрик» прибудет прежде вас и где он должен оставаться до окончания сухопутной экспедиции. По прибытии вашем туда отправьте одну из больших байдар в Уналашку с обстоятельным донесением об успехах, какие вы до того времени иметь будете; донесение это должно быть отправлено при первом случае в Санкт-Петербург с опытнейшими же людьми из экипажа вашего и с надежнейшими американцами, окончив таким образом сухопутное ваше путешествие.

V

От Нортонова залива отправьтесь прямым путем к мысу Лизбурну[31]. Отсюда надлежит вам стараться освидетельствовать направление берега и узнать, как далеко он простирается к северу за усмотренным Куком Ледяным мысом[32], также в какой широте он приемлет направление к востоку. Когда же этой пункт будет определен, то вы не имеете более надобности следовать по берегу, а надлежит вам только продолжать путь свой беспрестанно к востоку. Невозможно предписывать, до которого именно места вы должны простирать свои изыскания на восток. Постоянство и мужество преодолевают многое, и мы знаем из опытов, что величайшие в свете предприятия часто обязаны были своими успехами единственно этим двум качествами. Без сомнения предполагая их в вас, я питаю твердую надежду, что вы счастливо совершите это важное предприятие к славе вашего Отечества и того мужа, на иждивении которого оно производится[33], равно как и к ознаменованию собственного вашего имени. При всей отважности и твердости духа, потребных для такового исследования, нужно однако же соблюдать также надлежащую осторожность, чтобы не подвергать себя и подчиненных напрасной погибели.

Вам до́лжно стараться возвратиться к концу августа в Нортонов залив, откуда вы потом предпримете обратный путь в Уналашку.

VI

Если вы в продолжение первого путешествия узнаете, что какая-либо из рек, впадающих в Северный океан, имеет сообщение с озером, на матерой земле находящимся, или же с другой большой рекой, или если по каким-либо другим обстоятельствам вынуждены вы будете надеяться, что наличие сообщения между обоими океанами не есть совершенно невозможным, то надлежит вам повторить эту береговую экспедицию в следующем году, если, конечно, состояние корабля и команды вам это позволят. Когда же никакой не будете иметь надежды к учинению подобного открытия, то не останется вам ничего другого делать, как приготовляться к обратному путешествию в Европу, утешившись твердым удостоверением в том, что вами ни малейшего обстоятельства не упущено к объяснению предстоящей важной задачи. Это принесет вам, может быть, не меньше чести, как бы и самое открытие искомого сообщения.

Третий период. Возвратный путь в Европу

I

В половине октября месяца корабль будет находиться в готовности оставить Уналашку. Перед отплытием оттуда должны вы вручить правителю конторы Американской компании донесение к господину государственному канцлеру о сухопутном вашем путешествии, для отправления его при первом случае через Охотск в Санкт-Петербург.

II

Если во время первого пребывания вашего на Сандвичевых островах сделан вам будет такой прием, что вы можете надеяться простоять там безопасно несколько недель, то отправьтесь от Уналашки прямо к Сандвичевым островам. Пребывание здесь в продолжение нескольких недель освежит вновь команду вашу; сверх того вы сможете запастись здесь провизией на несколько месяцев.

III

От Сандвичевых островов направьте курс свой к островам Соломоновым. На этом переходе надлежит вам соблюсти величайшую осторожность; ибо вы должны проплыть море, которое, так сказать, усеяно малыми островами и на котором ежегодно делаются новые открытия. Соломоновы острова еще малоизвестны; а потому очень полезно бы было, если бы вы могли употребить некоторое время на исследование этого архипелага.

Карты, находящиеся в атласе, принадлежащем к путешествию адмирала Дантркасто[34], равно как и новейшие карты Арросмита, конечно, лучше всего укажут, какие части надлежит еще поверить; но так как обстоятельное исследование потребовало бы нескольких месяцев, которых вы на то употребить не можете, то и желательно, чтобы вы по крайней мере прошли между островами Санта-Изабелла и Малаита и обозрели с точностью южный берег первого, так [же] как и северную часть того острова, на котором находится мыс Питт[35]. Таким образом довершите вы отчасти то, что адмирал Дантркасто вынужден был оставить без исследования, и мы приобретем бо́льшие против нынешних сведения об этой купе.

IV

Оставив Соломоновы острова, возьмите курс свой сперва на юг от Луизиады[36], а потом, когда обойдете мыс Dе́livrance (Избавления)[37], к проливу Торрес. Крайние опасности, с которыми сопряжено плавание между Новой Голландией[38] и Новой Гвинеей, требуют величайшей осторожности. Превосходные карты капитана Флиндерса послужат вам лучшим путеводителем и укажут те места, которые требуют еще подробного исследования.

V

По совершении этого труда можете вы избрать Купанг на острове Тиморе местом для отдохновения. Вы не имеете надобности прибыть сюда прежде исхода февраля месяца; а потому согласно с тем и можете располагать временем на исследование Соломоновых островов, Луизиады и пролива Торреса.

VI

От острова Тимора отправьтесь либо к мысу Доброй Надежды, либо к острову Св. Елены, как вы то сами за благо признаете. На этом переходе имеете более всего остерегаться, чтобы не приближаться к островам Иль-де-Франс и Бурбон[39]. Ибо из опытов известно[40], что сильные штормы, свирепствующие на Индийском океане в апреле, мае и июне месяцах, становятся еще жесточе, по мере приближения к означенным островам.

VII

В близости мыса Доброй Надежды часто усматриваемы были скалы, рифы и мели; но они никогда не были исследованы мореплавателями, делавшими подобные открытия. Капитан Горсбург[41] полагает, что многие из них вовсе не существуют и что мертвый кит или рыбная икра, имеющая часто красный цвет, приняты были за мели, а ледяные массы за острова. Желательно, чтобы вы отыскали некоторые из этих опасностей, и буде их действительно найдете, то надлежит вам удостовериться точнейшим образом в их существовании и употребить всевозможное старание к определению географического их положения посредством самых верных астрономических наблюдений. В превосходном сочинении капитана Горсбурга: «Directions for sailing to and from India & China», на стр. 77–80 найдете вы указания обо всех этих опасностях.

VIII

Не имею я надобности упоминать более о чем-либо относительно дальнейшего плавания в Европу; ибо оно довольно известно. Между тем однако же должен я заметить, что вам надлежит вести корабельное вычисление с крайней точностью, чего и в продолжение всего путешествия из виду выпускать не следует, чтобы можно было из ежедневного сравнения вычисления с астрономическими наблюдениями определить со всевозможной точностью направление и силу морского течения. Особенно же поручается вам наблюдать это со всей строгостью в странах, где господствуют пассатные ветры и где замечены несходства, в отношении которых мы, вероятно, не можем считать удовлетворительными прежние объяснения, пока число таковых наблюдений увеличится. Вообще, мореходцы еще слишком мало обращают внимания на этот, как для физики, так и для мореплавания очень важный предмет.

Общие замечания

I

Физические наблюдения возлагаются на вас и на естествоиспытателя. В вас обоих предполагаю я страстную склонность к наукам. А потому, хотя бы наблюдения эти и не относились собственно к должности вашей, однако же я уверен, что, одушевляясь пламенным рвением ко всему полезному, вы обратите на них полное ваше внимание. Если я и почитаю невозможным, чтобы кто-либо мог сравниться с Гумбольдтом[42], то тем не менее пример этого достопамятного мужа служит сильным поощрением, доказывая на самом деле, сколь много совершить может один человек, который, одарен будучи счастливым сложением, вместе с тем соединяет столь благородную наклонность к добру.

II

Мы ожидаем, что вы будете делать как можно чаще, а особенно на берегу, наблюдения над отклонением компаса и над наклонением магнитной стрелки. Сколь важны опыты над степенью теплоты морской воды в различных глубинах, в том удостовериться можно из сочинения астронома Горнера, помещенного в третьей части моего путешествия; не менее того привлекательны опыты над степенью солености воды в различных глубинах. Не распространяюсь я однако же далее на счет этих предметов, поскольку к этой инструкции прилагается другая[43], относительно мореходной астрономии и физики, сочиненная ученейшим по этой части мужем.

III

Покойный английского флота капитан Флиндерс приметил во время своего путешествия для открытий совершенно новое свойство магнитной стрелки, и именно, что как отклонение ее, так и румбы различных предметов, наблюденные на одном и том же месте корабля, несколько изменяются, часто даже на 8 или 9 градусов, смотря по тому, какое корабль имеет направление, к востоку ли, или к западу; напротив того, при направлении корабля к северу или к югу такие перемены не случаются, и отклонение и румбы компаса составляют тогда средину того, что найдено было при совершенно восточном или совершенно западном курсе корабля. Капитан Флиндерс нашел явление это очень различным в обоих полушариях. Так, например, в Английском канале, когда корабль держал курс к западу, то западное отклонение оказалось больше, нежели оно действительно есть; напротив того, в Южном полушарии показывал компас, при таковом же направлении корабля, западное отклонение слишком малое, а когда корабль держал курс к востоку, то оно найдено слишком великое.

Сверх того приметил капитан Флиндерс, что при одном и том же направлении корабля переход от величайшей аберрации в одном полушарии к самой меньшей в другом не следовал внезапно, что уменьшение происходило мало-помалу, по мере приближения корабля к экватору. Впрочем, приемлет он магнетический экватор истинным пределом; ибо при наблюдениях магнитной стрелки не примечено здесь никакой аберрации; коль же скоро наклонение магнитной стрелки доделывалось южным, то и начинали увеличиваться различия с противоположной стороны. В Бассовом проливе[44], где южное наклонение столь же велико, как и северное в Англии, различие составляло одинаковое число градусов, но только в противоположную сторону. Это достопамятное и доныне неизвестное свойство магнитной стрелки заслуживает быть подтвержденным несколькими наблюдениями. Точное об этом сведение должно быть чрезвычайно важно, особенно при описи берегов.

IV

Морской барометр по справедливости почитается с некоторого времени необходимо нужным на корабле инструментом. Во время путешествия нашего вокруг света был он нам часто очень выгоден. Инструмент этой особенно полезен для предупреждения злоключений, каким корабль нередко подвергается, когда во время ночи настанет внезапно буря, к которой мореплаватели не приготовились. Хотя мы и знаем, что сильное понижение ртути возвещает шторм, сильный дождь или же грозу, что сверх того высота барометра бывает в нашем полушарии при северном и восточном ветре бо́льшая, нежели при южном и западном, в Южном же полушарии бывает совершенно тому обратное, и что, следовательно, зная действия этого инструмента, можно уразуметь предвещания его о приближающейся буре: но в инструменте этом происходит часто и такие перемены, которые не имеют последствиями обыкновенных после возвышения и падения ртути происшествий, и коим причину не легко будет отыскать.

Так, например, во время путешествия нашего на корабле «Надежда» высота барометра была, при обходе мыса Горна и в Лионском и Охотском морях, в тихую погоду, 5-ю линиями меньшая, нежели в других странах при такой же погоде. Капитан Флиндерс произвел также во время пребывания своего у берегов Новой Голландии некоторые любопытные по этому предмету наблюдения. Сделанные им примечания состоят в том, что у южного и восточного берега означенной матерой земли, также к юго-востоку от залива Карпентариа и в открытом море ртуть опускалась при N– и NW-ветре, и наоборот, у северного берега поднималась при таковой же и даже еще худшей погоде; что SO-ветер, при котором ртуть обычно значительно поднималась у южного и восточного берега, не производил того действия у северного и западного берега; и что ртуть, стоявшая при SW-ветре у южного и западного берега очень высоко, была у восточного берега при подобной погоде ниже и значительно опустилась у северного берега.

Наблюдения над морским барометром редко сохраняются. Нельзя надеяться приобрести удовлетворительных по этому предмету заключений до накопления великого числа таковых наблюдений, учиненных на различных морях, во все времена года, при всех ветрах. Поэтому и рекомендуется вам вести во все время путешествия вашего метеорологический журнал и означать в нем с крайней точностью перемены в высоте барометра по четыре раза в сутки. При сильной качке корабля и сопряженном с ней колебании барометра нелегко определить средину между самым высшим и самым низшим стоянием ртути; но в таковых случаях не до́лжно расстраиваться из-за того, что для достижения цели своей надобно остановиться на несколько минут у барометра.

V

Само собой разумеется, что господин государственный канцлер имеет право требовать, чтобы по возвращении корабля ничего не было напечатано без его позволения: все, что во время путешествия было написано, составляет неоспоримую его собственность. А потому все журналы, чертежи и карты должны быть отданы тому, кому его сиятельству угодно будет поручить редакцию описания путешествия. И как цель этого столь просвещенного и науки столь страстно любящего мужа отнюдь не может состоять в том, чтобы скрыть плоды путешествия от сведения публики, то и все те особы, которые на основании этого обязательства отдадут труды свои господину государственному канцлеру, могут быть уверены, что эти их труды изданы будут в печати. Но если бы по каким-либо непредвидимым обстоятельствам невозможно было издать полной истории путешествия, то в таком случай обязывается граф Николай Петрович возвратить все бумаги их сочинителям. А чтобы и в этом случае назначить точный предел, то и полагается на это четырехлетний срок, то есть, если по прошествии четырех лет после возвращения экспедиции печатание не будет еще начато, то рукописи отданы будут обратно их сочинителям.

VI

Журналы, чертежи и карты составляют неоспоримую собственность того, на чьем иждивении совершено все предприятие; то же самое разумеется и о собрании редкостей и предметов, относящихся к естественной истории, ботанике, зоологии и минералогии, с тем только условием, что если окажется более трех экземпляров одинакового рода, то излишек этот оставляется в собственность собирателю.

Крузенштерн. В Санкт-Петербурге. Июля 16-го числа 1815-го года.

О. Е. Коцебу. ПУТЕШЕСТВИЕ В ЮЖНЫЙ ОКЕАН И В БЕРИНГОВ ПРОЛИВ ДЛЯ ОТЫСКАНИЯ СЕВЕРО-ВОСТОЧНОГО МОРСКОГО ПРОХОДА, ПРЕДПРИНЯТОЕ В 1815, 1816, 1817 И 1818 ГОДАХ, ИЖДИВЕНИЕМ ЕГО СВЕТЛОСТИ ГОСПОДИНА ГОСУДАРСТВЕННОГО КАНЦЛЕРА ГРАФА Н. П. РУМЯНЦЕВА, НА КОРАБЛЕ «РЮРИКЕ» ПОД НАЧАЛЬСТВОМ ФЛОТА ЛЕЙТЕНАНТА КОЦЕБУ

Глава I. Приготовления к путешествию

22 января 1815 г. – 30 июля 1815 г.

Выступление с командой из Ревеля. – Прибытие в Санкт-Петербург. – Выступление оттуда и прибытие в Або. – Постройка «Рюрика». – Спуск корабля. – Отход корабля из Або и прибытие в Ревель. – Отплытие из Ревеля, прибытие в Кронштадт и вооружение корабля.

Двадцать второго января 1815 г. В три часа дня простился я с родиной моей, городом Ревель [Таллин], и выступил в Або [Турку][45] со своей командой, состоявшей из флота лейтенанта Кордюкова и 20 матросов. Правительство позволило выбрать для экспедиции надежнейших людей, и я нашел более охотников [добровольцев], нежели мог использовать; с истинным рвением выражали они готовность разделить со мной все опасности. Эта решимость меня радовала и вселяла утешительные надежды. Мы шли с нашим обозом, и, когда потеряли город из виду, я почувствовал облегчение своей грусти, ибо сделан был первый шаг в предстоявшем мне лестном предприятии. Радость наполняла всех матросов, которые до самого ночлега не переставали петь и веселиться.

31 января в 4 часа пополудни мы вступили в С.-Петербург, где я дал людям несколько дней отдыха. Здесь присоединился к нам лейтенант Шишмарев[46], которого я сам выбрал для этой экспедиции, ибо уже несколько лет находился с ним в дружбе и знал его как отличного офицера. Я явился к виновнику всего предприятия, графу Николаю Петровичу Румянцеву; он обошелся со мной ласково и благосклонно и тем самым увеличил во мне решимость к преодолению всех предстоявших трудностей.

7 февраля оставили мы С.-Петербург и после довольно затруднительного марша прибыли 19 февраля в Або. Мне казалось, что мы уже теперь сделали небольшое испытание в неутомимости и твердости, ибо поистине многим бы не понравилось пройти пешком в это время года из Ревеля через Петербург в Або. Увидев город, мы крайне обрадовались, и каждый из нас с нетерпением ожидал возможности войти в теплую комнату. Киль нашего корабля, названного «Рюриком», был уже заложен. Постройка производилась с отличным прилежанием, и ежедневным нашим занятием было смотреть на эту работу.

16 марта. С нынешней почтой корабельный мастер получил от графа Николая Петровича золотые часы в подарок за неутомимое старание в построении «Рюрика». Я считаю своей непременной обязанностью выразить мою глубочайшую благодарность здешнему главному командиру, графу Людвигу Петровичу Гайдену, за чрезвычайное внимание к нашей экспедиции, доказанное не только благими советами, но и самим делом.

11 мая. Корабль, к нашему величайшему удовольствию, готов и сегодня спущен. В 4 часа пополудни было молебствие и освящение «Рюрика»; вслед за этим под звуки труб и литавр был поднят военный флаг, и корабль сошел со стапеля при многократно повторенном «ура». При этом случае должен я заметить, что государь император, по моей просьбе, позволил употреблять военный флаг, ибо мне казалось, что путешествие, совершаемое для открытий под купеческим флагом, может быть подвержено разным неудобствам и препятствиям. Спустившись сам на «Рюрика», восхищался я мыслью, что могу считаться его хозяином.

Пока корабль находился на верфи, мы занимались приготовлением парусов, снастей и прочего. Теперь все было готово, и мы старались, чтобы корабль был в состоянии оставить Або как можно скорее, так как, намереваясь отправиться из Кронштадта в июле месяце и будучи обязан зайти сперва в Ревель, чтобы запастись необходимыми для продолжительного путешествия припасами, я не мог терять времени.

23 мая оставили мы Або, а 26-го прибыли в Ревель. Здесь я получил от капитана Крузенштерна нужные астрономические инструменты и два хронометра, которые для этой экспедиции заказаны были в Англии и им самим привезены в Ревель; поэтому я мог полагаться на их доброкачественность.

16 июня отплыли мы из Ревеля, а 18-го стали на якоре на Кронштадтском рейде, потом ввели «Рюрика» в гавань, чтобы окончательно подготовить его к предстоящему путешествию.

Наконец, 27 июля корабль находился в полном порядке и был снабжен припасами на два года; сегодня оставляем мы порт, чтобы через несколько дней пуститься в путь. Граф Николай Петрович Румянцев обещал посетить завтра корабль; также обещали явиться завтра доктор Эшшольц и живописец Хорис, которые отправляются с нами. Весь наш экипаж состоит теперь из двух лейтенантов (вместо лейтенанта Кордюкова, который по болезни остался в Ревеле, поступил лейтенант Захарьин), трех штурманских учеников, двух унтер-офицеров, 20 матросов, доктора и живописца. В Копенгагене ожидают Шамиссо и Вормскиолд[47], которые отправляются с нами в качестве естествоиспытателей.

На корабле были:

Командир «Рюрика»:

Лейтенант Отто Коцебу

Под его командой:

Лейтенанты:

Глеб Шишмарев

Иван Захарьин. Оставил «Рюрик» по прибытии в Камчатку

Штурманские ученики:

Василий Храмченко

Владимир Петров

Михайло Коренев

Подшкипер:

Никита Трутлов

Квартирмейстер:

Герасим Петров

Матросы:

Петр Прижимов

Ефим Бронников

Василий Григорьев

Андреян Дмитриев

Яков Яковлев

Петр Краюгикин

Шафей Адисов. Сбежал в Чили

Герасим Иванов

Михайло Скоморохов

Яков Травников

Тефей Карьянцын

Василий Коптялов

Иван Зыков

Аврам Иванов

Семен Савельев

Иван Осипов

Сафайло Мадеев

Авдул Врюмев

Яков Степанов

Канонир:

Павел Никитин

Плотник:

Семен Васильев

Кузнец:

Сергей Цыганцов. Умер в Чили

Доктор медицины:

Иван Эшшольц[48]

Естествоиспытатели:

Адальберт Шамиссо

Вормскиолд. Оставил «Рюрик» по прибытии в Камчатку

Живописец:

Хорис[49]

Граф Румянцев прибыл 29 июля в сопровождении капитана Крузенштерна; вслед за ним прибыли главный командир Кронштадтского порта вице-адмирал Моллер и флотский начальник контр-адмирал Коробка. Этим двум лицам я здесь также выражаю мою благодарность; без их деятельной помощи было бы невозможно вооружить «Рюрика» так скоро и хорошо, как это удалось. Графу Николаю Петровичу корабль понравился чрезвычайно, но показался слишком малым, что отчасти и справедливо, потому что «Рюрик» вмещает не более 180 тонн груза; с другой стороны, небольшой корабль имеет то преимущество, что на нем можно весьма близко подходить к берегами, следовательно, делать более точные их описания. Внутреннее устройство корабля очень удобно как для офицеров, так и для матросов, ибо я не жалел для этого места, будучи уверен, что от этого зависит сохранение здоровья всего экипажа. «Рюрик» имеет две мачты и вооружен восемью пушками, из которых две трехфунтовые, две восьмифунтовые и четыре двенадцатифунтовые каронады.

Глава II. Плавание от Кронштадта до Копенгагена

30 июля 1815 г. – 17 августа 1815 г.

Отбытие из Кронштадта. – О-в Кристиансё. – Прибытие в Копенгаген. – Естествоиспытатели Вормскиолд и Шамиссо садятся на корабль. – Посещение «Рюрика» иностранными посланниками. – Отплытие из Копенгагена. – Перемена в ходе хронометров.

Мы оставили Кронштадт 30 июля в 5 часов утра. Свежий ветер от NО[50] нам благоприятствовал, и мы в 8 часов вечера миновали о. Гогланд. 31-го около полудня увидели мы ревельские башни, и я в последний раз простился с моей родиной на несколько лет, а может быть, и навсегда. Ветер скоро сделался противным, от SW, и удерживал нас на одном месте до 3 августа. На следующий день ветер подул от S и позволил продолжать путь. 7-го числа около полудня мы увидели о. Борнхольм, а в 5 часов пополудни прошли мимо о. Кристиансё в двух милях. В крепости на острове подняли флаг, и мы салютовали семью выстрелами; нам ответили таким же числом выстрелов. Остров Кристиансё – голая скала, которая вся занята крепостью; кажется, будто все строения выходят из моря.

9 августа мы бросили якорь на Копенгагенском рейде, против крепости. «Рюрик» салютовал семью выстрелами, и ему отвечали тем же числом выстрелов. Сегодня же я познакомился с двумя нашими спутниками, Вормскиолдом и Шамиссо; я просил их перейти на корабль и перевезти свои вещи как можно скорее, потому что позднее время года не позволяло долго здесь оставаться. 10-го я познакомился с достопочтенным адмиралом Левенэрном, который своими гидрографическими трудами заслужил благодарность всех мореплавателей. Тогда же я явился к российскому посланнику Лизакевичу. 13-го числа прусский посланник граф Дона, австрийский граф Бомбель, адмирал Левенэрн, секретарь российского посольства Брин и шведский посланник генерал Таваст посетили меня. Гостям моим чрезвычайно понравилось внутреннее устройство корабля, что было весьма лестно для меня, ибо оно исполнено по моим указаниям.

Зная по опыту, сколь трудна в жарких странах должность корабельного повара и какое вредное влияние имеет тамошний климат на непривыкших к нему людей, я старался отыскать в Копенгагене человека, совершившего путешествие в Индию. Я нашел уроженца Вест-Индии, которого и принял; он счастливо перенес все путешествие, хотя даже под самым экватором не отходил от огня.

17 августа в 4 часа утра отправились мы из Копенгагена при свежем ветре от SSW; надежда наша пройти Зунд [Эресунн] еще сегодня осталась тщетной, потому что ветер перешел к W и принудил нас в 8 часов утра бросить якорь перед Хелзингером. В Копенгагене заметил я, что со времени отплытия из Кронштадта мои хронометры весьма переменили свой ход. В С.-Петербурге поверял их астроном Шуберт. Он нашел, что Гардиев хронометр показывал 20 июля менее среднего времени в С.-Петербурге 2 ч 8'39,54''; его суточное отставание было 2,18''. Хронометр Баррода показывал более среднего времени 3 ч 20'31,6'; его суточное ускорение было 0,86''. В Копенгагене оказалось, что суточное отставание хронометра Баррода было 18', а Гардиева 21''. Такая перемена хода хронометров заставляла меня сомневаться в их доброкачественности, но впоследствии я не имел для этого причины.

Глава III. Плавание от Копенгагена в Англию и пребываниев Плимуте

18 августа 1815 г. – 4 октября 1815 г.

Встреча с российским фрегатом «Кола». – Плавание до Плимута. – Причина выбора этого порта. – Перенесение инструментов на берег в Моунт-Веттен. – Получение спасательного бота. – Выступление из Плимута. – Жестокий шторм в Канале и опасность, в которой находился корабль. – Возвращение в Плимут и починка корабля. – Вторичное выступление из порта, вторичный шторм и возвращение в Плимут. – Отплытие из Плимута.

Всю ночь 18 августа мы имели жестокий ветер от NW; с наступлением дня он еще усилился, но к вечеру стих, так что наши офицеры могли послать письма на русский фрегат «Колу», шедший в Кронштадт.

19-го числа в 10 часов утра ветер подул от S; мы, не теряя времени, пустились в путь вместе со множеством купеческих кораблей. Свежий ветер способствовал нам быстро пройти Зунд. Наше плавание до Плимута было весьма скучно, попутный ветер дул редко, и не встретилось ничего, что бы могло быть интересно для читателей, а потому да будет мне позволено прямо перейти к прибытию нашему в Англию.

1 сентября мы прошли Доверский канал [Па-де-Кале] и 7-го около полудня бросили якорь в бухте Катватер перед городом Плимутом. Я выбрал порт этот потому, что из него можно при свежем ветре в один день достигнуть океана. Как только мы стали на якорь, явился я к главному начальнику здешнего порта, адмиралу Монлею; он принял меня весьма учтиво и предложил свою помощь во всем, что только от него зависит.

Я съездил в тот же день к российскому консулу Гаукеру и вручил ему записку о всех потребных для меня вещах, прося принять меры к скорейшей их доставке. Деятельной помощи этого почтенного человека я весьма много обязан. Окончив это дело, я посетил господина Видбея, приятеля капитана Крузенштерна. Этот просвещенный и весьма приятный в обращении человек сопутствовал Ванкуверу в его путешествии в звании первого мастера или штурмана. С удовольствием вспоминаю о проведенных у него днях; беседы с ним были для меня столь же приятны, как и поучительны.

8 сентября получил я от адмирала Монлея позволение перевезти свои инструменты в Моунт-Беттен, небольшое необитаемое местечко, отстоявшее от нашего корабля не далее 50 саженей. На следующий день там была разбита палатка; я перенес хронометры на берег, и мы могли с большими удобствами поверять их ход.

15 сентября я получил спасательный бот, назначенный английским правительством для «Рюрика». Посредством расположенных внутри воздушных ящиков он предохраняется от потопления. Этот бот имел 30 футов в длину и был слишком велик для «Рюрика»; весь экипаж едва был в состоянии поднять его на корабль, поскольку такого рода боты гораздо тяжелее других одинаковой с ними величины. Впоследствии по этой причине я принужден был оставить его в Камчатке. 20 сентября я посетил морской госпиталь и имел случай любоваться господствующим там порядком и тщательным попечением о больных.

«Рюрик» совершенно готов оставить Англию и ожидает только благоприятного ветра. 25 сентября в 5 часов утра подул ветер от NО; мы тотчас подняли все паруса, но еще не успели выйти из залива, как он зашел к SW и сделался совершенно противным для нас. В надежде на скорую перемену мы, лавируя, вышли из залива; но к полудню противный ветер еще усилился, а в 5 часов пополудни превратился в жестокий шторм. Я велел зарифить марсели, хотя ветер был столь силен, что следовало бы их крепить; мы были принуждены нести эти паруса, чтобы не оказаться выброшенными на берег. Темная осенняя ночь уже наступила, когда мы находились между маяком Эддистон и входом в Плимутскую гавань.

Шторм продолжал свирепствовать, волны вздымались быстро одна за другой, и «Рюрик», не могший удержать свое место, медленно сносился к берегу. Темнота была ужасная; возвратиться в гавань было так же опасно, как и остаться в Канале [Ла-Манш]; я избрал последнее, в надежде удержать корабль до рассвета в некотором отдалении от берега. Мы употребили все искусство и старались взаимно ободрять друг друга. Мысль потерпеть кораблекрушение при первом шаге к весьма удаленной цели жестоко меня терзала. Шторм свирепствовал всю ночь; я силился удержать корабль как можно ближе к маяку Эддистон, но нас несло все дальше от него; наконец, маяк только изредка мелькал в темноте, и это нам доказывало, что мы находимся вблизи берега.

26-го в 5 часов утра шторм еще усилился; мы поворотили корабль; сильный порыв ветра переломил у нас гик, и мы были лишены возможности привести корабль к ветру и удержать свое место. При этом случае один из наших лучших матросов был так ушиблен, что, несмотря на тщательное лечение, в течение трех недель не мог отправлять службы. Вскоре после этого несчастного приключения свет начал проникать сквозь густые тучи. С радостью увидели мы, что находимся перед входом в Плимутскую губу, и хотя было еще довольно темно, немедленно направили туда свой путь; это было единственное средство к нашему спасению.

Несмотря на неблагоприятную погоду, нам удалось достигнуть гавани без лоцмана, и в 8 часов мы бросили якорь в Катватере на том же самом месте, на котором стояли прежде. Офицеры и матросы были совершенно истощены от сильного напряжения. Кому плавание в Канале известно, тот может представить себе опасность нашего положения в продолжение этой ночи. Лоцманы удивлялись, что мы удержались в море, не потерпев кораблекрушения.

Первым нашим делом было теперь исправить корабль, сильно потерпевший от шторма. Новый гик изготовили в два дня; 30-го утром, когда ветер стал дуть от N, мы тотчас снялись с якоря и вышли из губы, надеясь при второй попытке быть счастливее. Но едва вышли мы из залива, как ветер зашел опять к SW, и наша радость исчезла. Я решил не возвращаться опять в Плимут, а бороться с противным ветром; но так как он вскоре начал превращаться в шторм, то обязанность моя и благоразумие заставили меня повернуть; в 6 часов вечера мы бросили якорь в заливе [Плимутском] позади новопостроенного брекватера.

Шторм с сильным дождем продолжался целую ночь, и мы, обманувшись в нашей надежде, имели единственное утешение лишь в том, что датский военный бриг был подвержен той же участи и также возвратился в гавань. Это судно, назначенное в Средиземное море, вышло из Канала уже несколько дней назад и достигло даже широты мыса Финистер, но, получив во время шторма сильное повреждение, принуждено было возвратиться в Англию, чтобы произвести нужные починки.

Наконец, 4 октября ветер отошел к N, и мы не замедлили им воспользоваться. В 10 часов утра летели мы уже на всех парусах.

Глава IV. Плавание от Плимута до Тенерифа

5 октября 1815 г. – 31 октября 1815 г.

Достижение Атлантического океана. – Саранча на море. – Прибытие в Санта-Круи и пребывание там. – Снабжение корабля всем потребным.

Едва 5 октября миновали мы мыс Лизард, как ветер, усиливаясь, подул от W и оставался таким весь день. 6-го числа он стал дуть от N и позволил нам выйти в Атлантический океан. Только теперь казалось мне, что путешествие начато; я радовался, размышляя, что все неприятности приготовления и вооружения уже миновали; будущее же исполняло меня духа и силы.

9 октября в полдень мы находились под 44°49'3'' с. ш. и 11°38' з. д. К вечеру настала бурная погода с сильными порывами от NW; нa другой день в 4 часа она пронесла нас мимо мыса Финистер. Ночью мы встретили плывущую мачту, вероятно, от какого-либо корабля, погибшего во время последнего шторма. 12-го мы должны были бороться с поднявшимся от SW сильным штормом, продолжавшимся до 13-го и отнесшим нас на несколько миль назад. 14-го числа ветер снова зашел к N, настала прекрасная погода, при которой мы к полудню достигли 39°32' с. ш. и 13°3' з. д. Здесь ощутили мы большую перемену в температуре воздуха; термометр Реомюра показывал 19° тепла [23,75 °C][51].

21-го числа мы миновали широту Гибралтара и приметили, что в продолжение двух дней течение отнесло нас на 20 миль к ОSО. В полдень широта была 30°36' с., а долгота 15°20' з. Стояло совершенное безветрие; море было покрыто красной саранчой длиной в два дюйма. Наши естествоиспытатели полагали, что саранча эта, вероятно, бурей занесена сюда из Африки, ибо мы находились тогда в 600 милях от берега и нельзя полагать, что она сама пролетела столь дальнее расстояние.

25-го числа в полдень видны были с салинга в WSW Салважские острова. К немалому моему удовольствию, хронометры показывали долготу этих островов в точности[52].

27-го числа в полдень мы увидели Пик о. Тенериф, отстоявшего от нас на 100 миль. Свежий ветер от N подавал надежду достичь его на другой день; действительно, 28-го числа в 11 часов мы бросили якорь перед городом Санта-Круц [Санта-Крус]. Немедленно нас посетил дон Карлос Адан, капитан порта, который занимал это место во время посещения острова капитаном Крузенштерном [и Лисянским] на кораблях «Надежда» и «Нева»[53]. Он для «Рюрика» сделал все, что только от него зависело, за что я считаю своей обязанностью выразить ему благодарность.

Мой первый визит был к губернатору, который принял меня весьма ласково и предложил всю зависящую от него помощь. Он долгое время был в России и, кажется, любит русских. В чине испанского полковника он находился на нашем гребном флоте и участвовал в сражении со шведами при Биорко-Зунде; за храбрость он получил орден Св. Георгия 4-го класса, которым, как сказывал, его украсила сама государыня императрица Екатерина II.

Затем поспешил я к Колугуану. Этот гостеприимный человек, о котором многие путешественники отзываются с похвалой, находился тогда в Оротаве; его конторщик с большим усердием принял на себя исполнение моих поручений, состоявших главным образом в покупке достаточного запаса вина для офицеров и матросов; он обещал удовлетворить меня в два дня. Добрый капитан порта был столь услужлив, что доставил на корабль собственными гребными судами и своими людьми весь потребный запас воды, так что я мог оставить Тенериф через три дня. Я с удовольствием остался бы здесь еще дольше, но угрожавшая (из-за позднего времени года) опасность в плавании около мыса Горн не позволяла этого. Шамиссо и доктор Эшшольц воспользовались этим временем, чтобы съездить в Оротаву, где они надеялись найти любопытные по их части предметы.

30 октября мы были снабжены всем потребным. Естествоиспытатели наши возвратились из своей поездки, которой были довольны. Я решил оставить Тенериф на следующий день. Экипаж пользовался во время нашего здесь пребывания множеством плодов и овощей, которыми мы запаслись и на дорогу.

Глава V. Плавание от Тенерифа до Бразилии и пребывание на острове Св. Екатерины

1 ноября 1815 г. – 28 декабря 1815 г. Отход «Рюрика» на Санта-Круц. – Болезнь людей вблизи островов Зеленого Мыса. – Полоса переменных ветров и достижение настоящего пассатного ветра. – Встреча с кораблем Ост-Индской компании. – Переход через экватор. – Потеря пассатного ветра. – Увеселения на корабле. – Шторм вблизи о. Св. Екатерины. – Стояние на якоре близ Санта-Круц. – Описание местоположения. – Положение негров в городе и в селениях. – Земская милиция. – Преимущество о. Св. Екатерины перед Рио-Жанейро для стоянки кораблей, идущих в Южное море. – Отплытие из Бразилии.

Излишне было бы помещать здесь описание о. Тенериф, поскольку он уже многими путешественниками описан; притом и кратковременность нашего пребывания на нем не позволила заниматься собиранием сведений.

1 ноября оставили мы при свежем ветре от NО город Санта-Круц и надеялись потерять вскоре из виду Канарские острова; но едва мы удалились от берега на 10 миль, как настало совершенное безветрие. По прошествии нескольких часов слабый SW-ветер позволил лавировать между островами Тенериф и Гран-Канария. В следующее утро мы находились между этими островами на том самом месте, где предполагалась скала; так как мы несколько раз ходили взад и вперед и не нашли ее, то я думаю, что она не существует. 3-го числа достигли мы той страны, где дуют пассатные ветры; в полдень Пик был едва видим.

Вблизи островов Зеленого Мыса наши люди заболели сильной резью в животе и головной болью; воздух был чрезвычайно тяжелый, термометр не показывал менее 20° Реомюра [25 °С]. Благодаря искусству нашего врача больные вскоре получили облегчение, а когда мы удалились от островов Зеленого Мыса, болезнь прекратилась, не оставив никаких вредных последствий. В полдень мы прошли параллель острова Св. Антония в расстоянии 35 миль от него, но не могли его видеть.

Ночью на палубу упали 25 летучих рыб, которые были поданы на стол за нашим обедом. Рыбы эти чаще залетают на малые корабли, которые, подобно нашему «Рюрику», подымаются над водой не выше их полета; иногда случается, что они ударяются о бок корабля и, оглушенные, падают обратно в море[54]. Не видя острова Св. Антония и желая поверить ход моих хронометров, я направил свой курс так, чтобы увидеть о. Брава, самый южный из островов Зеленого Мыса. Свежий пассатный ветер способствовал нашему успешному ходу.

10-го числа в полдень увидели мы сквозь туман о. Брава на расстоянии 20 миль. Мои хронометры показывали долготу этого острова на 10' к востоку по сравнению с картой Горсбурга; я полагаю, что мое показание достовернее, ибо частые астрономические наблюдения, делавшиеся до и после того, как мы видели этот остров, определяли точно ту же долготу, что и наши хронометры, в верности которых, следовательно, нельзя сомневаться. В 4 часа пополудни мы прошли, не теряя пассатного ветра, мимо о. Брава, в 5 милях от него. Мы видели близ берега в тихой воде множество малых и больших рыб, которые, забавляясь, выпрыгивали на несколько футов над поверхностью моря; мы заключили, что этот остров изобилует рыбой. Здесь имеется также множество летучих рыб, которые были нашими постоянными спутниками и ежедневно падали на палубу или перелетали через корабль; одна из них пролетела мимо вахтенного офицера столь близко, что задела за его шляпу.

13 ноября, находясь под 9°52' с. ш. и 20°52' з. д., мы потеряли пассатный ветер, сменившийся сильным шквалом от SW. Теперь мы вошли в полосу переменных ветров, которые мучили нас несколько дней, сопровождаясь то безветрием, то дождями и грозой, то сильными шквалами. При всем том экипаж был здоров; не было ни одного больного. 15-го числа в широте 7°31' с. и долготе 20°28' з. около «Рюрика» летали три журавля; один из них упал в море, а два остальные, летая вокруг погибшего товарища, отдалились от корабля. В тот же день показалась небольшая береговая птичка и села отдыхать на корабль; ближайший берег находился от нас в 5 1/2°, и удивительно, как могла она пролететь это громадное расстояние. Из этого надо заключить, что появление такой птицы не всегда бывает признаком близости земли.

18-го числа в широте 6°48' с. и долготе 20°28' з. мы имели настоящий пассатный SО-ветер. Со времени отплытия нашего от островов Зеленого Мыса течение ежедневно уносило нас к SO на несколько миль, но с нынешнего дня оно переменило свое направление и сильно несло корабль к W.

21-го числа в полдень в широте 3°37' с. и долготе 22°44' з. мы увидели большой корабль, шедший с юга прямо навстречу нам; на нем был поднят английский флаг, и казалось, что он желал с нами переговорить. «Рюрик» лег в дрейф, и вслед затем к нам на шлюпке прибыли два офицера узнать европейские новости. Этот корабль, именуемый «Бомбей» и принадлежащий Ост-Индской компании, шел из Бомбея в Англию. Мы сравнили долготы наших хронометров и нашли только 2 разности; так как англичанин начал делать свои счисления только от о. Св. Елены, то не могли они намного удалиться от истины.

25 ноября в 8 часов вечера мы перешли через экватор под 26°26' з. д. Я вознамерился праздновать этот день, для чего уже с утра сделаны были все нужные распоряжения. К вечеру, когда корабль был обмыт и все приведено в порядок, офицеры и матросы оделись по-праздничному и в глубоком торжественном молчании ожидали перехода из одного полушария в другое. Ровно в 8 часов был поднят флаг и Южное полушарие приветствовано восемью пушечными выстрелами; мы поздравляли друг друга и пили лучшее наше вино; матросам был дан хороший пунш. Затем явился Нептун, приветствовал нас с прибытием в Южное полушарие и окрестил каждого, кто в первый раз коснулся экватора. Из всего экипажа только я один не имел надобности подвергаться этому обряду[55]. Веселие было общее и продолжалось до глубокой ночи. На полградуса севернее и под самым экватором мы нашли течение NW 86° в сутки 47 миль.

1 декабря. В южной широте 14°40' и западной долготе 33°30' мы потеряли пассат; подул свежий N-ветер, сопровождаемый дождями и частыми шквалами. Наш второй лейтенант Захарьин страдал старой закоренелой болезнью с самого нашего отплытия от о. Тенериф, и я опасался, что его положение сделается еще хуже, так, как и корабельного кузнеца, который в бытность свою на военном корабле упал с реи на шканцы и повредил грудь.

3 декабря мы находились в южной широте 18°10' и западной долготе 35°22'. Сегодня убили острогой трех бонитов[56]. Эта добыча весьма нас обрадовала, так как мы уже давно не имели свежей пищи, поскольку по малости «Рюрика» нельзя было брать больших запасов. Чтобы еще более увеличить наше торжество, велел я открыть бочку кислой капусты, которой мы были снабжены в С.-Петербурге Американской компанией и которая была найдена весьма хорошей. Вечером у нас был спектакль; уже в полдень к грот-мачте была прибита афиша, в которой объявлялось, что будет представлена «крестьянская свадьба». Матросы сами сочинили эту пьесу, представлением которой все зрители остались довольны.

В заключение был дан балет, заслуживший всеобщее одобрение. Такие увеселения на корабле, находящемся в дальнем плавании, покажутся, может быть, кому-либо смешными; но, по моему мнению, надо использовать все средства, чтобы сохранить веселость духа у матросов и тем самым помочь им переносить тягости, неразлучные со столь продолжительным путешествием. По воскресеньям бывали обыкновенно какие-нибудь увеселения. Матросы уже за несколько дней вперед забавлялись распоряжениями и приготовлениями, и это давало им повод для разговоров, утех и шуток. В такие дни и стол был обильнее повседневного, и водки отпускалась двойная порция.

6 декабря мы находились поблизости мыса Фрио [Кабо-Фрио], и по данной мне инструкции я должен был определить его широту; продолжительная пасмурная погода сделала это невозможным, и мы направили наш курс к острову Св. Екатерины.

10 декабря вблизи о. Св. Екатерины настал шторм, продолжавшийся до следующего дня; в 3 часа пополудни увидели мы берег к северу от острова, лавировали всю ночь под малыми парусами, а 12-го числа на рассвете направились к берегу. В полдень мы находились между островами Алваредо [Арворадо] и Гал; погода была прекрасная. Мы прошли мимо высокого о. Алваредо в двух или трех милях и наслаждались благоуханием, которое ветер приносил с острова, украшенного густой зеленью и пальмовыми деревьями. Пушечным выстрелом я вызвал лоцмана, но так как никто не являлся, то мы продолжали свой путь далее и бросили якорь в 4 часа пополудни вблизи о. Санта-Круц, почти на том самом месте, где 12 лет тому назад остановился корабль «Надежда». Едва стали мы на якорь, как на корабль прибыл сержант из крепости Санта-Круц с обыкновенными от имени коменданта вопросами, объясняя неприбытие последнего болезнью.

На другой день, т. е. 13-го числа, я отправился в город Ностра-Сениора-Дудестерро [Флорианополис], отстоявший часа на два от нашего якорного места, чтобы засвидетельствовать свое почтение губернатору, майору Луи Маурицио де Селвейра. Он принял меня холодно и, казалось, нимало не был расположен исполнить полученные им из Рио-Жанейро [Рио-де-Жанейро] предписания об оказании «Рюрику» всевозможной помощи. Капитан порта, С. Пинто, человек весьма услужливый, вывел меня из затруднительного положения и обещал доставить все потребное со всевозможной поспешностью.

Я обедал вместе с Шамиссо на мызе С. Пинто, имеющей чрезвычайно приятное положение. Стол был накрыт в саду под померанцевыми деревьями, вокруг цветов которых порхали колибри и другие не известные нам птицы. Наше наслаждение этой райской природой усиливалось тем, что в продолжение долгого времени мы имели перед глазами одни волны бурного океана. Вечером я был на «Рюрике» и приказал на другой день разбить палатку вблизи Санта-Круц, на берегу, куда я хотел перенести все астрономические инструменты. Палатка была поставлена на высоте под пальмовыми и банановыми деревьями, так что «Рюрик» был у нас на глазах. Позади нас находились покрытые лесом горы, мы могли предпринимать большие прогулки под тенью лимонных и померанцевых деревьев, которые защищали от солнечного зноя и распространяли благоухание, иногда даже слишком сильное.

Страна вдоль берега населена земской милицией, которая только в случае необходимости несет службу, а обыкновенно занимается возделыванием своих полей, засаженных сарачинским пшеном[57] и сахарным тростником. Жилища этих поселенцев весьма рассеяны; богатство их определяется числом негров, которые здесь считаются членами семейства, работают вместе со своими владельцами и пользуются всем, что имеется в доме.

В городе, напротив, негры чрезвычайно несчастны: они употребляются, подобно рабочей скотине, на самые тягостнейшие работы; особенно же обязаны они толочь сарачинское пшено для очищения его от шелухи, для чего им дают столь тяжелые песты, что они только с чрезвычайным напряжением могут ими действовать. Когда силы их истощаются, их принуждают к работе плетью; при этом дают им самую дурную пищу. Такое бесчеловечное обращение унизило этих несчастных до степени бессловесных животных, и они кажутся не имеющими ни рассудка, ни чувств. Вид их приводит в ужас и вызывает соболезнование. Слово «негр» самое оскорбительное ругательство у португальцев. Солдаты считают себя чрезвычайно бедными; не получая в продолжение нескольких лет следуемого им жалованья, они, конечно, не имеют денег, но при этом не терпят нужды в съестных припасах, которые им доставляет земля; поэтому я считаю их богатыми и счастливыми.

Я стал на квартиру в находившемся близ палатки маленьком домике, принадлежащем солдатской вдове, и остался на берегу, чтобы заняться своими хронометрами. Вечера мы посвящали отдыху; добродушные жители собирались обыкновенно вокруг нашей палатки; несколько скрипок и флейт увеличивали удовольствие и пробуждали охоту к пению и пляске; таким образом мы имели случай видеть и удивляться прелести, с какой девушки танцевали так называемый фанданго. Тотчас после захода солнца воздух наполняется бесчисленным множеством светящихся жуков, которые блестят подобно огненным точкам; начинают стрекотать большие кузнечики; жабы величиной с ежа выходят из своих гнездилищ, крик их можно уподобить лаю небольших собак.

Эта живость природы, как днем, так и ночью, это множество прекрасных птиц и насекомых и удивительная растительность должны произвести сильное впечатление на того, кто в первый раз посещает эту страну. Близ нашей палатки протекала небольшая речка самой чистой воды; из нее мы наполняли свои бочки. Мы пробовали ловить рыбу в море у берега и всегда вытаскивали полный невод; часто попадались редкие морские животные, которым наши естествоиспытатели чрезвычайно радовались; вообще страна эта доставила им богатую добычу.

Корабли, намеревающиеся обойти мыс Горн, весьма хорошо делают, если останавливаются у о. Св. Екатерины, а не в Рио-Жанейро: съестные припасы здесь дешевле и климат здоровее, притом и мыс Горн ближе. Наилучший кофе растет здесь в изобилии, каждый житель имеет подле дома небольшой кофейный лесок; торговля этим произведением хотя теперь и позволена, но незначительна, потому что сюда приходит мало кораблей.

Во время нашего пребывания на берегу лейтенант Шишмарев приводил корабль в состояние обойти мыс Горн, где мы непременно должны будем претерпевать штормы.

26 декабря перенесли мы все инструменты на корабль и нашли все в совершенном порядке; все съестные припасы, доставленные Пинто, были уже размещены. 27-го числа он приехал из города, чтобы проститься с нами, но мое намерение оставить Бразилию еще в нынешний день не исполнилось из-за наступившей сильной бури.

28-го в 5 часов утра мы отплыли при слабом ветре, дувшем от берега. Пинто провел ночь на «Рюрике», мы выразили ему сердечную благодарность за все его заботы и расстались с ним и с берегом страны, где провели несколько дней в большом удовольствии. Нам было приятно видеть, что и жители не без сожаления расставались с нами. Наши матросы, которым я велел ежедневно сходить на берег для подкрепления к предстоящему путешествию, были признательны жителям за дружелюбное обращение, вели себя весьма хорошо и тем самым оставили доброе мнение о русских. К дому, в котором я жил, прибили медную доску с надписью имени корабля и года, что, весьма льстило хозяйке. Суточное отставание хронометра Баррода была 4,4'', а Гардиева 49,0''.

Лейтенант Захарьин во все время нашего пребывания в Бразилии жил на берегу и так поправился, что мог исправлять свою должность. Все матросы были совершенно здоровы, исключая кузнеца, который не мог возвратить потерянное здоровье.

Глава VI. Плавание от о. Св. Екатерины до берегов Чили и пребывание в заливе Консепсьон

29 декабря 1815 г. – 8 марта 1816 г. Шестидневный жестокий шторм близ мыса Горн. – Вред, причиненный попавшей в корабль волной. – Обход мыса Горн. – Вход в залив Консепсьон. – Замечание о погоде и ветре у берегов Чили. – Недоверчивость, обнаруженная сначала жителями города Талкагуано. – Стоянка на якоре в Талкагуано. – Изумление испанского коменданта при виде русских. – Гостеприимство и вежливость жителей. – Некоторые здешние обычаи. – Прибытие чилийского губернатора на корабль. – Перенесение инструментов на берег. – Богатство природы в этой стране. – Праздник у губернатора. – Описание города Консепсьон. – Смерть корабельного кузнеца. – Угощение губернатора и знатных особ города Консепсьон командиром «Рюрика». – Выход из залива Консепсьон.

Мы находились 30 декабря под 34°10' ю. ш. и 48°5' з. д. Здесь увидели трех больших черепах, появление которых в столь значительном отдалении от берега меня чрезвычайно удивило[58]. До 10 января 1816 г., когда мы находились под 45°56' ю. ш. и 57°2 з. д., не произошло ничего достопримечательного; ветер и погода нам благоприятствовали, и мы радовались быстрому плаванию, пока мыс Горн не возвестил нам свою близость жестокими штормами, которые продолжались шесть дней; страшнее прочих свирепствовал нынешний: он вздымал чрезвычайно высокие волны и жестоко кидал наш корабль во все стороны. Одна волна, ударившая в корабль с кормы, причинила много вреда и едва не лишила меня жизни; я был на шканцах и не мог предвидеть никакой опасности, как вдруг волна сбросила меня за борт.

Я вцепился в пук веревок и таким образом спасся. После этого я рассмотрел опустошения, причиненные этой ужасной волной: перила, возле которых я стоял, раздроблены; крепкие люки, закрывающие пушечные амбразуры, сломаны, а пушка переброшена на другую сторону; к счастью, не попала она при этом в человека, которого непременно убила бы. С горестью увидел я, что крыша с моей каюты сорвана и в нее попала вода. Я опасался, что лишился инструментов и книг, потеря которых была бы невознаградима. Прежде чем войти в каюту, я приказал прикрыть отверстие досками, чтобы предохранить ее от повторных волн. Руль повредило, но, к счастью, его можно было исправить; нескольких матросов ушибло, особенно рулевого.

Я сошел в каюту осмотреть свою потерю и, к немалой радости, увидел, что беда не коснулась инструментов, ибо они находились на возвышенном месте. Когда шторм несколько поутих, то обнаружилось, что значительный запас лучших наших сухарей размок; эта потеря была для нас очень чувствительна, поскольку ее нельзя было возместить. Вода вошла также в крюйт-камеру и испортила большую часть пороха.

16 января мы находились под 49°5' ю. ш. и 63°31' з. д. Свежий ветер от N при хорошей погоде скоро приблизил нас к мысу Горн; в полдень мы бросили лот и нашли глубину в 60 саженей, грунт серый песок. 19-го в 8 часов утра мы увидели мыс Сан-Жуан [Сан-Хуан] в 40 милях; в полдень при прекраснейшей погоде увидели мы грозную Землю Штатов [о. Эстадос]. Мыс С.-Жуан лежал от нас на SW 12° в 25 милях; течение замечено к ONO. Около полуночи мы обошли Землю Штатов, ветер крепко дул от N; я направил свой курс к SSW, чтобы для большей безопасности держаться в удалении от берега, а потом, вопреки обыкновению других мореплавателей, взял курс более к западу, чтобы как можно ближе обойти мыс Горн. 23-го в 4 часа утра мы прошли меридиан мыса Горн под 57°33' ю. ш. Таким образом мы много выиграли оттого, что не шли так далеко к югу, как обыкновенно делают другие. Обогнув мыс Горн, мы были встречены сильными штормами от SW, продолжавшимися несколько дней. Только 1 февраля нам удалось пройти параллель мыса Виктории. Теперь мы более не опасались быть унесенными назад штормами от W.

11 февраля в 10 часов вечера мы увидели при лунном сиянии землю; это был берег, лежащий к югу от Консепсьон, вблизи о. Св. Марии [Санта-Мария]. В ожидании рассвета мы легли в дрейф, а потом направились к заливу. Я не описываю вида здешних берегов, поскольку об этом пространно говорено у Лаперуза.

Можно считать достоверным, что на расстоянии 2° от берега как здесь, так и несколькими градусами южнее в это время года бывает прекрасная погода и ветер от S; напротив, дальше от берега нужно ожидать пасмурной погоды и ветра от N. Поэтому надо советовать кораблям, намеревающимся плыть к северу, чтобы они уже с 42° ю. ш. приближались к берегам, поскольку они этим ускорят свое плавание. Но это может быть сделано только летом, ибо зимой здесь господствуют ветры от N и погода пасмурная[59].

В полдень мы находились у входа в залив Консепсьон; ветер дул от S, поэтому мы не могли достигнуть Талкагуано [Талькауано] иначе как лавированием. В 3 часа пополудни это место было уже ясно видно; перед ним стояли на якоре три купеческих корабля. Мы подняли флаг и пушечным выстрелом просили лоцмана; вскоре из Талкагуано явилось гребное судно, но не отваживалось подойти к нашему кораблю так близко, чтобы мы могли понять, что́ кричали находившиеся на нем люди; они делали разные знаки, которых мы также не поняли, и в сумерки возвратились на берег. Эта недоверчивость показалась нам странной; впоследствии мы узнали, что она происходила от страха перед морскими разбойниками, которые часто производят на берегах большие опустошения. Мы лавировали до вечера и, когда наступила ночь, бросили якорь в 30 милях от Талкагуано; глубины было 12 саженей, грунт – ил. 13-го на рассвете наш часовой увидел вблизи корабля гребное судно, с которого нам что-то кричали, чего однако же мы опять не поняли и отвечали: «Русские, друзья испанцев!» Наконец, они решились взойти на корабль и весьма удивились, когда узнали, что мы русские, так как никто из русских здесь до нас не бывал.

Имея теперь лоцмана, мы снялись с якоря и часа в два достигли якорного места в Талкагуано, в расстоянии 1/4 мили от берега; глубины было 47 1/2 сажени, грунт – ил. Едва мы стали на якорь, как комендант города дон Мигуель до Ривас, подполковник испанской пехоты, прибыл со своим адъютантом к нам на корабль и после первого приветствия спросил, к какой мы принадлежим нации (российский военный флаг был здесь совершенно неизвестен). Узнав, что мы русские, он не мог скрыть своего изумления, однако принял учтивый вид и сказал: «С тех пор, как стоит свет, никогда российский флаг не развевался в этой гавани; вы первые ее посетили! Мы рады приветствовать у себя народ, который в царствование великого Александра, жертвуя собой, доставил Европе свободу»[60]. Когда же я отдал ему рекомендательное письмо от испанского посланника в Лондоне, он тотчас изъявил готовность оказать нам всевозможную помощь и просил сообщить ему, в чем мы имеем надобность.

Он обещал немедленно отправить нарочного в город Консепсьон, отстоящий от Талкагуано в двух часах езды, чтобы сообщить губернатору о нашем прибытии. Первая моя просьба состояла в том, чтобы он велел отвести на берегу место, куда бы я мог перенести свои инструменты, чтобы поверить ход хронометров. Комендант оставил нас, обещав прислать ответ еще сегодня, и позвал всех нас к себе на вечер. Мы отправились к нему и застали большое собрание нарядных кавалеров и дам, занимающихся музыкой и танцами. После трудностей путешествия и после опасности сделаться жертвой волн около бурного мыса Горн мы вдвое ценили отличное гостеприимство и вежливость жителей этой прекрасной и известной нам только по описанию страны. Один собственный опыт может дать точное понятие о чувствах мореплавателя при таких переменах.

Здесь я должен упомянуть о некоторых обычаях, которые меня очень удивили и, без сомнения, могли привести чужестранца в замешательство. Так, например, в танцевальной зале на помосте в две ступени высоты стояли обитые красным сукном лавки, на которых сидели только кавалеры и пожилые дамы; молодым же были назначены места на ступенях у наших ног; я был в крайнем замешательстве, увидев у своих ног прекрасную молодую девицу в атласном платье и украшенную бриллиантами. Но поскольку я заметил, что все мужчины пользуются этим преимуществом, то моя робость прошла.

Известно, что в большей части испанских владений в Америке часто употребляется вместо чая парагвайская трава, или, лучше сказать, листья дерева лан; не так, однако, известно обыкновение подавать этот чай в серебряном сосуде, снабженном трубочкой; каждый гость, сделав глотка два, передает сосуд далее. Когда очередь дошла до меня, то хотя и трудно было преодолеть некоторое отвращение, поскольку мне досталось сосать из той трубочки уже двадцатым, однако же я счел неизбежной учтивостью подражать моим соседям; но только прикоснулся я губами к трубочке, как обжегся; поэтому советую каждому брать трубочку только в зубы. Впрочем, вкус этого питья недурен; оно варится с сахаром и есть не что иное, как сладкий ароматический сок. Жители Чили большие охотники до варенья, которое подносится вместе со стаканами воды, ибо здесь варенья запиваются водой.

14 февраля. Губернатор, намеревавшийся посетить нас на следующий день, прислал сегодня своего адъютанта поздравить нас с приездом и предложить нам свои услуги. Приказ об отводе мне лучшего дома в Талкагуано был уже дан. Губернатор поступал согласно с волей своего монарха, от которого имел поручение благоприятствовать «Рюрику». 15-го числа в 10 часов утра гром пушек с крепости возвестил прибытие губернатора дона Мигуеля Мария Д’Атеро, и он вскоре приехал к нам на корабль в сопровождении нескольких дам; я принял его со всеми приличными его званию почестями. С большой благосклонностью он заявил, что очень рад быть полезным мореплавателям, принадлежащим к уважаемой и любимой им нации. Он просил сообщить ему о наших потребностях, чтобы тотчас распорядиться об удовлетворении их. При отъезде губернатора мы салютовали восемью пушечными выстрелами.

16 февраля хронометры и инструменты были перенесены на берег. Мне отвели приятный дом с садом, так что я мог спокойно поверять свои хронометры. Лейтенант Шишмарев принял на себя заботы об исправлении корабля; наши естествоиспытатели также не имели недостатка в занятиях в этой прекрасной стране.

На 25-е число мы были приглашены к губернатору на праздник, которым он хотел почтить нас. Чтобы избежать дневной жары, мы выехали из Талкагуано рано утром верхом в сопровождении коменданта и нескольких офицеров. Во время этой небольшой поездки мы удивлялись богатству природы в этой стране. Невзирая на плохую обработку земли, жители собирают сотое зерно, и мы часто проезжали через небольшие фруктовые леса, которые без всякого возделывания приносят прекрасные плоды. Когда мы прибыли на парадное место, то нас приветствовали восемью пушечными выстрелами, войско было поставлено в строй, а губернатор встретил нас в полном мундире и повел в замок.

Мы застали собрание знатнейших особ города, между которыми находился епископ. При громе пушек и звуке труб пили за здоровье императора Александра I и короля Фердинанда VII. Стол был богатый, как обыкновенно бывает в Европе в торжественных случаях; в этот знойный день особенно прохлаждал нас, жителей Севера, находившийся в большом количестве лед, который губернатор в угождение нам велел привезти с высоких Кордильер. Вечером был бал, на котором присутствовало множество прекрасно убранных дам; их здесь обыкновенно больше, чем кавалеров. Чилийцы получают моды из Парижа. Обращение в обществе очень благопристойно и непринужденно.

По приглашению полковника Рейеса, человека больших достоинств, мы остались еще на один день в Консепсьоне, чтобы быть и у него на балу. Между тем мы осмотрели город, в котором не нашли ничего достопримечательного; он выстроен правильно, однако особенно красивых домов в нем мало, но вместо того имеется множество церквей и монастырей. В городе, как мне сказали, около 10 000 жителей; по этому можно судить о его обширности. Он построен при широкой реке Биобио, которая придает ему большую красу. За рекой нет испанских владений – там обитают арауканцы. При отъезде из города просил я губернатора приехать 3 марта в Талкагуано ко мне на бал и пригласить с собой знатнейших особ города.

29 февраля, невзирая на все старания нашего искусного врача, умер после долговременной болезни наш кузнец Цыганцов. При выборе людей для этой экспедиции я старался взять с собой людей здоровых и крепкого сложения; это мне удалось, исключая кузнеца, который скрыл свою болезнь. Вскоре по отбытии из Англии у него обнаружилась чахотка; в продолжение плавания из Бразилии в Чили он не мог уже вставать с постели и умер здесь. Испанские солдаты проводили его тело до кладбища.

3 марта мы угощали у себя большое собрание особ, приехавших к нам из Консепсьона. Уже рано утром, когда жар был еще сносен, мы видели наших гостей, приезжавших в Талкагуано; большая их часть была верхом, как здесь обыкновенно путешествуют, и даже дамы садятся на самых пылких лошадей. Другие ехали в маленьких домиках, устроенных на телегах о двух колесах; телеги эти были запряжены парой волов, которыми правил, сидя на крыше домика, арауканец. Прекрасные нарядные дамы, выпрыгивая из этих странных экипажей, составляли весьма любопытную противоположность с ними. Уже с трех часов пополудни наша шлюпка была в беспрестанном движении, перевозя гостей на корабль. Нашим приемом все были чрезвычайно довольны, «Рюрик» очень понравился, но казался слишком малым. Вечером я дал бал.

Отведенный мне дом был для этого слишком тесен, и я воспользовался находящимся поблизости магазином [складом], который кое-как преобразовали в танцевальный зал. Из моего дома можно было пройти туда через сад; последний был, как и зал, освещен лампами. В дом, где мы ужинали, также надо было проходить через сад. Во время бала я велел сжечь фейерверк, который удивил всех моих гостей, поскольку для них это зрелище было совершенно новым; освещение также вызвало величайшее удивление, так как здесь на самых пышных балах зажигают обыкновенно не более пяти или шести свечей. Все собрание, не исключая и губернатора, веселилось до самого восхода солнца.

8 марта. Возложенное на меня инструкцией обозрение Южного океана не позволяло мне оставаться дольше в этом удобном заливе; все работы на корабле были кончены, инструменты перенесены на него, и я воспользовался благоприятным ветром, чтобы выйти в океан. Комендант города Талкагуано, дон Мигуель де Ривас, бывавший у нас ежедневно и полюбивший русских, оставался на «Рюрике» до самого отплытия и простился со слезами. Я искренно радовался, когда мы опять были под парусами; мне казалось, что только теперь началась важнейшая часть путешествия, все предшествовавшее можно было считать только введением.

Лаперуз столь много писал о заливе Консепсьон, что я могу только повторить уже сказанное им; нельзя не похвалить этот залив, как весьма выгодное место для отдыха. Чили весьма приятная страна, в которой царствует почти беспрерывная весна. Во все время нашего здесь пребывания была прекраснейшая погода; меня удивляла сильная зарница, которую я замечал каждый вечер после солнечного заката в NО над цепью высоких гор. Чили производит вкусное вино, и можно только сожалеть, что испанцы так мало занимаются возделыванием земли. Их неблагоразумная зависть ставит преграду всякой торговле, которая могла бы здесь процветать; свободой пользуется только торговля с их собственными владениями.

Глава VII. Плавание от залива Консепсьон до Камчатки

8 марта 1816 г. – 15 июля 1816 г.

Тщетные поиски Дависовой земли. – Странное сотрясение в воздухе. – Определение положения о. Салеса. – Неприязненное обращение жителей о. Пасхи. – Разрушение бывших там статуй. – Причина вражды островитян к мореплавателям. – Отыскивание островов, виденных Шоутеном и Лемером. – Открытие о. Сомнительного. – Открытие о. Румянцева. – Трудная высадка на него. – Открытие о. Спиридова. – Поверка положения Пализеровых островов. – Открытие новой цепи островов, названной цепью «Рюрика». – Определение положения о. Дина. – Открытие островов Крузенштерна. – Тщетные поиски Бауманновых, Роггевейновых и Тинговеновых островов. – Прибытие к Пенриновым островам и сношения с тамошними жителями. – Наступление пассата. – Тщетные поиски островов Мульграва. – Опасное плавание между островами. – Открытие островов Кутузова и Суворова. – Описание жителей и положения их. – Порча сушеного мяса и сушеной капусты. – Перемена цвета морской воды. – Чувствительная перемена температуры. – Вход в Авачинскую губу. – Починка «Рюрика». – Лейтенант Захарьин и естествоиспытатель Вормскиолд остаются на Камчатке. – Прибавка шести матросов и одного алеута на корабль.

Прекрасная погода, которой мы наслаждались в Консепсьоне, все еще продолжалась. Я направил свой курс так, чтобы пройти на ветре мимо о. Хуан-Фернандес и достигнуть, по данной мне инструкции, 27° ю. ш. для отыскания Дависовой земли, которая, по предположению, должна находиться здесь.

9 марта под 35°22' ю. ш. и 74°4' з. д. мы увидели мертвого кита, трупом которого питалось бесчисленное множество чаек. На другой день под 34°27' ю. ш. и 74° з. д. мы почувствовали в шесть часов вечера странное сотрясение в воздухе, от которого, казалось, дрожал и корабль; шум походил на отдаленный гром, возобновлялся минуты через три и продолжался каждый раз, не более полуминуты, в течение часа. Вероятно, в это самое время было землетрясение в Америке, так как наше отдаление от нее составляло только 2°, а гул был слышен на востоке.

16 марта в полдень под 27°20' ю. ш. и 88°4' з. д. мы находились там, где, как предполагают, должна находиться Дависова земля; поэтому я велел держать прямо на W. Свежий ветер уже несколько дней дул постоянно от SO, отчего морское течение увлекало нас ежедневно на 18–20 миль к N. Наконец, 20-го числа мы достигли уже до 95°35' з. д., и я, решив прекратить поиски Дависовой земли, направил свой курс несколько к югу, надеясь быть счастливее в отыскании под 26°30' ю. ш. Вархамовой скалы. Мы могли полагаться на достоверность долготы, выводимой нами по определявшимся в продолжение нескольких дней расстояниям Луны от Солнца и отличавшейся от долготы, показываемой хронометрами, только несколькими минутами.

24 марта под 26°29' ю. ш. и 100°27' з. д. мы в 5 часов пополудни прошли через то место, где по Арросмитовой карте должна находиться Вархамова скала. Мы видели множество птиц и рыб; небо было чисто; однако матрос, безотлучно находившийся на салинге, не мог усмотреть никакой земли. Вечером при весьма хорошей погоде была сильная зарница, продолжавшаяся несколько часов и освещавшая иногда весь горизонт. Свежий восточный ветер способствовал продолжению нашего плавания к западу; к утру показалось несколько морских птиц, и число их увеличивалось по мере того, как мы продолжали наше плавание. Вскоре подлетело весьма близко к кораблю множество пеликанов и фрегатов; поэтому мы более не сомневались в близости земли, и действительно, матрос с салинга обрадовал нас известием, что видит берег. Около полудня мы ясно видели со шканцев в SW 66° в 10 милях небольшой утесистый остров который должны были считать островом Салес [Сала-и-Гомес], несмотря на то, что найденная нами долгота его отличалась от долготы, обозначенной в описаниях.

Этот остров становится виден на расстоянии 15 миль и на таком отдалении имеет вид двух близко лежащих групп утесов; подходя ближе, усматриваешь низменную землю, которой они соединены; остров простирается от NWtW к SOtO и имеет в длину около мили, ширина его незначительна. Вскоре мы приблизились к острову и, когда он лежал от нас на S в расстоянии 3/4 мили, в подзорную трубу ясно различали находящиеся на берегу предметы, вид которых не доставил нам, однако, большого удовольствия: никакая зелень не украшает голых скал, здесь рассеянных и придающих острову вид печальных развалин, обитаемых только морскими птицами. На NО– и SW-оконечностях его находятся рифы, о которые с яростью разбиваются волны. Широта о. Салеса найдена нами 26°36'35'' ю., а долгота по хронометрам, поверенным на о. Пасхи, 105°34'28'' з.

Я совершенно уверен, что Вархамова скала вовсе не существует и что так именовали о. Салес. Чтобы удостовериться, что поблизости действительно нет другого острова, я продолжал плавание к западу; пройдя 2° и не встретив ничего, я направился к о. Пасхи. Мы подошли к нему 28 марта, и в 3 часа утра он был в 15 милях от нас. Обойдя южную оконечность острова, мы поплыли вдоль его западного берега к Кукову заливу, где заметили поднимавшийся дым, который, вероятно, служил для жителей, находящихся в глубине острова, извещением, что появился корабль. Находясь в полдень близ Кукова залива, мы заметили две плывущие к нам лодки, на каждой из которых было по два человека.

Я надеялся, что эти люди, оказавшие полное доверие Лаперузу, встретят и нас с таким же чистосердечием, но, к моему величайшему изумлению, этого не последовало. Они подошли к нам на расстояние ружейного выстрела, показывали из этого отдаления несколько кореньев, но никак не соглашались приблизиться. Устройство этих лодок, на которых помещается не более двух человек, совершенно согласно с описанием Лаперуза: они длиной в пять или шесть футов, шириной около одного фута, сплочены из узких досок и снабжены с обеих сторон коромыслами[61] [балансирами]. Мнение Лаперуза, что островитяне вскоре не будут иметь лодок из-за недостатка в лесе, кажется ошибочным, ибо строятся они из дерева, в большом количестве приносимого от берегов Америки.

Так как грунт в Куковом заливе в некоторых местах весьма дурен, то я отправил лейтенанта Шишмарева с лотом для отыскания удобного якорного места, держа «Рюрик» под парусами. Островитяне, следовавшие за нашим кораблем, громко разговаривавшие и казавшиеся чрезвычайно веселыми, устремились к берегу, как только увидели, что наш ялик отходит; это показалось мне тем более странным, что именно жители о. Пасхи в прежние времена с большой доверчивостью вступали в сношения с мореплавателями. Казалось, что они страшились только корабля, потому что когда наш ялик приблизился к берегу, то большое число дикарей поплыло ему навстречу с таро, ямсом и бананами, которые они с жадностью меняли на кусочки старых железных бочечных обручей; одни торговали честно, другие лукавили, а один захотел насильственно присвоить понравившуюся вещь.

Чтобы прекратить подобные покушения, по нему был сделан выстрел мелкой дробью; это, однако, нимало не удержало их от мошеннических хитростей. После данного с ялика сигнала, что удобное якорное место отыскано, я достиг его после двух поворотов и бросил якорь, найдя 22 сажени глубины и грунт, состоявший из мелкого песка. Наш ялик возвратился, и ни один островитянин не отважился следовать за ним.

Намереваясь выйти на берег, я велел снарядить две шлюпки, и в 3 часа пополудни мы оставили «Рюрик»; нас было 17 человек. Большая толпа дикарей собралась на берегу; они кричали, плясали, делали странные телодвижения и, казалось, с нетерпением ожидали нашего прибытия; так как они заняли единственное место, где бурун позволял приставать, то мы не отважились оставить наши шлюпки, пока дикари не очистят нам места, на что, однако, их никак не удавалось склонить. Смеясь и шутя, они принудили нас отвалить от берега и следовали за нами в воде. Едва мы оставили берег, как целые сотни дикарей окружили наши шлюпки и стали выменивать старое железо на бананы и сахарный тростник.

При этом они все кричали с большой живостью и производили несноснейший шум; казалось, что некоторые из них употребляли колкие выражения, ибо иногда слышался общий смех. Остававшиеся на берегу начали кидать в нас камни; несколько ружейных выстрелов прекратили эту забаву и в то же время избавили нас от веселых торговцев; таким образом достиг я пристани и немедленно высадил несколько матросов на берег. Но едва островитяне заметили это, как окружили нас с еще большей докучливостью. Их лица были расписаны красной, белой и черной красками, что придавало им страшный вид. Они плясали, делали самые странные телодвижения и кривлянья и производили такой шум, что мы должны были кричать друг другу в ухо. Я могу представить себе впечатление, которое это зрелище произвело на лейтенанта Шишмарева, видевшего таких дикарей в первый раз; их сумасбродство превзошло и мое ожидание. Чтобы рассеять их и получить больше места, я велел разбросать между ними несколько ножей, но, несмотря на это, брошенный камень попал мне в шляпу, и я опять велел по ним стрелять; этим способом я получил возможность выйти на берег.

Первым моим делом на берегу было отыскать достопримечательные статуи, которые видели Лаперуз и Кук; несмотря на все розыски, я нашел только кучу разбитых камней, лежавших подле своего фундамента, оставшегося невредимым. Недоверчивое обращение островитян заставило меня думать, что они, может статься, поссорились когда-либо с европейцами, а последние отомстили им разрушением статуй. Удивило меня также, что во все время нашей деятельной мены на берегу и в воде не было видно ни одной женщины, на докучливость которых жаловались мои предшественники; это еще более укрепило мое предположение, что европейцы в недавнем времени производили здесь всякого рода бесчинства.

Убедившись, что добрые островитяне ни под каким видом не позволят нам пройти в глубь острова, и замечая, что наши шлюпки подвержены опасности от сильных волн, я старался возвратиться к своим судам, но и тут надо было сделать несколько ружейных выстрелов, чтобы оградить себя от их докучливости и очистить дорогу. Мы одарили их еще несколькими кусками железа и поспешили на «Рюрик», поскольку всякое дальнейшее пребывание здесь при этих обстоятельствах было только потерей времени, для меня весьма драгоценного.

Здешние жители среднего роста и стройны; цвет лиц большей частью желто-смуглый, немногие только довольно белы. Все они татуированы; те, у которых все тело украшено таким образом, пользуются, кажется, некоторым уважением. Судя по веселому нраву этого народа, надо полагать, что он доволен своим состоянием; в жизненных припасах островитяне, как кажется, не имеют недостатка, ибо они приносили нам бананы, ямс, сахарный тростник и картофель в довольно больших количествах. Они обрабатывают землю; в близости губы мы видели возделанные горы, покрытые разнообразной зеленью и имеющие приятнейший вид. Семена, которые Лаперуз подарил этим островитянам, видно, не принялись, потому что они не принесли плодов от них.

Тщетно наблюдали мы также, не увидим ли приплода от оставленных здесь Лаперузом овец и свиней; нам предложили променять только одну курицу на большой нож, но когда мы не согласились на это, то отнесли ее назад, что служит доказательством того, как они дорого ценят этих животных и как мало их имеют. Вообще я полагаю, что с того времени, как здесь был Лаперуз, не произошло никаких перемен, кроме уничтожения достопамятных статуй; из них мы видели две, хотя, впрочем, небольшие, когда обходили южную оконечность острова. При расставании с о. Пасхи жители провожали нас камнями и подняли ужаснейший крик, так что я был рад, когда мы в целости достигли в 7 часов вечера «Рюрика» и вступили опять под паруса.

Считаю нужным сообщить здесь читателям известие, полученное мной впоследствии на Сандвичевых [Гавайских] островах от Александра Адамса и объясняющее причины неприязненного обращения островитян. Капитан шхуны «Нанси» из Нью-Лондона в Америке (имени которого мне Адамс не сказал) занимался в 1805 г. на необитаемом острове Мас-а-Фуэро ловлей морских котиков. Меха этих животных имеют высокую цену в Китае, поэтому американцы стараются отыскивать их во всех частях света. Но так как у этого острова нет удобного якорного места и корабль должен был оставаться под парусами, а капитан не имел достаточной команды, чтобы отделить часть ее для ловли котиков, то он решил отправиться к о. Пасхи, намереваясь похитить там мужчин и женщин, перевезти их на Мас-а-Фуэро и основать тут колонию, исключительным занятием которой была бы ловля морских котиков. Это злодейское предприятие он совершил в 1805 г.: в Куковом заливе вышел на берег и старался захватить некоторое количество островитян.

Сражение было кровопролитное, ибо храбрые островитяне неустрашимо защищались, но были принуждены покориться страшному европейскому оружию; 12 человек мужчин и 10 женщин попали в руки бессердечных американцев. Несчастные были посажены на корабль и заключены в оковы, доколе земля не скрылась из виду. Когда же через три дня оковы с них были сняты, то первым делом все мужчины бросились в воду; женщины хотели последовать за ними, но были удержаны. Капитан немедленно приказал лечь в дрейф, надеясь, что дикари, побоясь утонуть, вернутся на корабль; но он вскоре понял свое заблуждение, так как этим людям, с молодости привыкшим, так сказать, жить в воде, казалось возможным достигнуть своей отчизны, несмотря на трехдневное расстояние; во всяком случае они предпочитали смерть мучительной жизни в плену. Поспорив между собой о пути, они разделились: одни поплыли прямо к о. Пасхи, а другие направились к северу.

Капитан, раздраженный этим неожиданным геройством, послал вслед за ними шлюпку, которая, однако, возвратилась без успеха, ибо, как только она приближалась к пловцам, они ныряли. Наконец, капитан оставил этих людей на произвол судьбы, женщин же привез на о. Мас-а-Фуэро и часто еще возобновлял свои попытки похищать людей с о. Пасхи. Адамс, которому капитан сам рассказывал это происшествие и имя которого он, вероятно, не хотел мне сказать, уверял меня, что сам в 1806 г. был у о. Пасхи, но не мог пристать к берегу из-за враждебного отношения жителей. Так же случилось в 1809 г., по словам Адамса, с кораблем «Альбатрос» под командой капитана Виндшипа.

По инструкции мне надлежало посетить о. Питкерн и оттуда плыть на запад до 137°; но так как наше плавание от Кронштадта до Чили продлилось дольше, чем предполагалось, то, желая вовремя достигнуть Берингова пролива, я избрал кратчайший путь в Камчатку[62]. 8 апреля мы были под 18°6' ю. ш. и 125°16' з. д. Находясь в такой стране, где можно было надеяться сделать открытия, я велел, чтобы один матрос находился всегда на салинге, и обещал награду за всякое открытие. Вскоре матрос сверху закричал: «берег!»; все поспешили за подзорными трубами; каждый желал первым увидеть берег; каждый был уверен, что это новое открытие, а я уже думал о названии, которое дам острову; вдруг мнимая земля поднялась в виде густого облака, потянулась над горизонтом и унесла с собой приятную надежду. Только мореход, у которого все внимание обращено, как у меня, на новые открытия, составляющие главную цель его путешествия, может понять, в какой мере этот обман меня огорчил.

10-го широта 16°19' ю., долгота 128°17' з. Странно, что от самого о. Пасхи ветер продолжает дуть большей частью от N и NO и вовсе нет настоящего SO-пассата; погода постоянно ясная, а после захода солнца бывает в N сильная зарница. Ночи весьма теплые, и мы все спим на шканцах; это обстоятельство однажды доставило мне неожиданное приключение. Я пробудился от сильных движений находившегося около меня холодного животного; сначала я счел его за ящерицу, быть может, принесенную на корабль с дровами во время стоянки в Чили, но при ближайшем рассмотрении увидел у себя в руках летучую рыбу; думаю, что я первый, кому случилось поймать ее, лежа в постели.

13 апреля широта 15°26' ю., долгота 133°56' з. В 6 часов пополудни мы находились на том самом месте, где на Арросмитовой карте обозначен о. Св. Павла, но не нашли ни малейших признаков земли; поэтому направил я в 8 часов вечера курс прямо к W, чтобы, по данной мне инструкции, следовать по параллели 15° ю., на которой Шоутен и Лемер открыли многие острова, но которых после них никто не видал[63].

15 апреля под 14°41' ю. ш. и 137° з. д. мы весь день видели разных морских птиц. В 5 часов пополудни внезапно пошел сильный дождь, сопровождаемый шквалами от NW, продолжавшимися несколько часов. Такая необычайная перемена ветра в стране, в которой всегда господствуют О– и SO-ветры, заставила меня предполагать, что вблизи есть земля; поэтому я решил не плыть далее во время ночи. Небо покрылось густыми тучами, молния блистала со всех сторон, и шел сильный дождь.

16 апреля мы были под 14°51' ю. ш. и 138°18' з. д.; на рассвете опять пустились в путь, по-прежнему к W; крепкий ветер от ОNO способствовал быстрому плаванию «Рюрика». В 3 часа пополудни часовой закричал с салинга: «Берег!» Это слово поразило меня как молния; я колебался между надеждой и страхом быть вновь обманутым, но это состояние было непродолжительно, ибо вскоре имел непередаваемое удовольствие увидеть собственными глазами, что самое пламенное желание мое исполнилось. Держа курс к WSW, мы заметили землю в NNW и тотчас направились к ней. Остров казался малым и чрезвычайно низменным, так как лес, который был ясно виден, казался стоящим непосредственно на поверхности моря. Остров этот можно увидеть с салинга на расстоянии не более 10 миль.

Мы обошли северную оконечность острова в расстоянии 1 1/2 мили и нашли, что весь остров порос густым кустарником; в середине небольшая лагуна; берега окружены коралловыми рифами, и бурун столь силен, что, по-видимому, не было никакой возможности пристать к берегу. Как только солнце закатилось, мы удалились от этого приятного острова, имеющего в направлении от NW к SO 7 миль, и всю ночь лавировали под малыми парусами, чтобы на рассвете еще раз осмотреть остров. Ветер был переменный и дул то от N, то от NО, и весьма трудно объяснить, по какой причине пассатный ветер меняет здесь свое обыкновенное направление, когда поблизости нет высокой земли.

С заходом солнца морские птицы полетели к острову, а с утренней зарей возвратились обратно. Основываясь на многократных наблюдениях, я могу смело утверждать, что появление большого числа морских птиц может служить мореплавателю вернейшим признаком близости необитаемого острова; но это правильно только для стран, лежащих между тропиками. Легко можно заметить, что при заходе солнца все эти птицы летят по одному направлению (исключая тех, которые всю ночь остаются на море); поэтому, следуя за ними, можно найти их обиталище.

На рассвете приблизились мы опять к острову и в 1 1/2 милях обошли его с севера, занимаясь подробной описью берегов. Мы не могли найти удобного места, чтобы пристать к берегу, исключая только NW оконечность, где, может статься, нам бы это удалось, если бы волны при жестоком ветре от N не ударяли столь сильно в берега. Середина острова, где находится лагуна, чрезвычайно низменна, крайние же оконечности к N и S несколько выше. Мы вглядывались, не увидим ли пальмовые деревья, но тщетно; между тем прекрасный лесок услаждал зрение приятнейшей зеленью. Хотя этот остров и похож на о. Собачий (судя по сделанному Шоутеном описанию), но нельзя решительно сказать, что он тот самый, поскольку найденная нами широта отличается на 21'; такая ошибка и в тогдашние времена не могла случиться. Разность в долготе я не принимаю во внимание, ибо в определении ее ошибались тогда, по несовершенству инструментов, на несколько градусов[64].

Надо полагать, что вблизи находится еще несколько таких островов: это доказывается бесчисленным множеством морских птиц, которых мы видели в продолжение минувших двух дней и которые никак не могут гнездиться на одном виденном нами острове. Я назвал этот остров Сомнительным. Широта его найдена как средняя из двух полуденных наблюдений 14°50'11'' ю., а долгота по хронометрам, согласная с долготой, выведенной из взятых недавно лунных расстояний, 138°47'7'' з. Склонение компаса было 5° О.

Шоутен не нашел никакого склонения за день до открытия Собачьего острова и определил его широту 15°12'3'' ю. В 11 часов мы кончили опись острова и убедились, что нельзя без крайней опасности пристать к берегу и что этот остров служит прибежищем только для птиц. Так как по показанию Шоутена о. Собачий должен находиться далее к югу, то я велел направить туда курс, но после тщетных поисков в продолжение целого часа опять повернул на запад. С того времени, как мы находимся на параллели 15° ю., ветер дул беспрерывно от ONO и NО, по ночам же от NW, сопровождаясь сильным дождем и жестокими шквалами.

19 и 20 апреля мы делали удачные наблюдения расстояний Луны от Солнца, и я крайне обрадовался, найдя, что долгота по нашим хронометрам была согласна с выведенной из наблюдений, но радость еще усугубилась, когда я услышал с салинга крик: «Берег!» Он был усмотрен в SW, и в полдень в недальнем расстоянии мы видели маленький остров длиной в 3 мили, отличавшийся от о. Сомнительного тем, что на нем не было видно лагуны и во множестве гордо возвышались кокосовые деревья. На этот раз я был уверен, что имею полное право назвать это новым открытием. Мы все страстно желали пристать к берегу и единодушно решили удовлетворить это желание, несмотря на все опасности.

Я спустился под ветер острова и отправил лейтенанта Захарьина исследовать, каким способом можно было бы исполнить наше намерение, так как заметил, что на шлюпке нельзя пройти через бурун, который с яростью разбивался о берега. Лейтенант Захарьин, возвратясь, подтвердил это предположение; два матроса решили достичь острова вплавь; я удивился этой отважности, тем более что они не привыкли подолгу находиться в воде, как островитяне Южного моря, которые около острых кораллов проплывают бурун, не причиняя себе вреда.

Наши матросы счастливо вышли на берег, но не отважились идти в глубь острова, потому что находили много признаков обитаемости его; в доказательство, что в самом деле были на берегу, они принесли некоторое количество кокосовой скорлупы и привязанный к шесту плетеный шнурок. Тогда мое желание пристать к берегу усилилось еще более, и я решил непременно удовлетворить его завтра, поскольку сегодня было уже поздно. Паром казался для этого удобнейшим средством; немедленно были собраны все доски и шесты, и 21-го на рассвете, к моему удовольствию, был готов плот, могущий нести одного человека. Ночью шел дождь, мы лавировали близ острова, ветер дул от N, но с рассветом погода прояснилась.

Мы приблизились к берегу на полмили; в 7 часов утра спустили на воду две шлюпки, взяв с собой приготовленный плот. Я с лейтенантом Шишмаревым и нашими учеными отправился на остров. Не доезжая 40 саженей до берега, я велел бросить дрек (малый якорь); глубины было 10 саженей и грунт твердый коралловый. Мои два матроса повторили свое отважное предприятие, взяв с собой один конец толстой веревки, прикрепленной другим концом к шлюпке.

Устроив таким образом сообщение с берегом, один из нас становился на плот и тянулся по веревке к буруну, предоставляя волне бросить его на берег; как только переезжавший выходил на сушу, плот притягивался назад, и другой человек начинал переправляться тем же ненадежным способом; наконец, мы все прибыли на берег, за исключением двух матросов, оставленных на шлюпках; каждый из нас был более или менее ушиблен, потому что мы могли достичь берега, только когда волны перекидывали нас через острую коралловую косу. Весьма естественно, что мы все насквозь промокли; но между тропиками это отнюдь не вредно.

Вооружившись как следует, мы двинулись в глубь острова; на каждом шагу встречались человеческие следы; наконец, мы дошли до проложенной тропинки, окончательно убедившей нас, что остров населен людьми. Опасаясь внезапного нападения, мы оглядывались во все стороны и осторожно продолжали путь по тропинке, которая шла через кустарник, распространявший благоухание; наконец, достигли мы окруженной пальмами поляны, на которой стояла небольшая лодка, похожая на обыкновенные лодки островитян Южного океана, снабженная коромыслом. Теперь мы находились в середине острова в прелестнейшем уголке; чувствуя большое изнурение от жары, мы сели отдохнуть под кокосовыми пальмами и в первый раз за все время путешествия наслаждались кокосовым молоком.

Я чувствовал себя несказанно счастливым на этом маленьком островке; при всей незначительности нашего открытия я не променял бы его на все сокровища мира! Подкрепив свои силы, мы начали вновь свое странствование и вскоре нашли несколько необитаемых хижин, а в них различные изделия дикарей, которые мы и присвоили себе, положив в замену европейские товары. Мы нигде не находили свежих следов человека, а несколько развешанных на шестах сетей подтвердили догадку, что островитяне приезжают сюда только в известное время года для рыбной ловли. В продолжение 4 часов мы прошли весь остров от N на S и находили на возвратном пути искусно сделанные водоемы, которые были наполнены весьма вкусной водой.

Известно, что на коралловых островах нет ключей и жители должны довольствоваться дождевой водой, накопляемой в нарочно для этого сделанных водоемах. Достигнув места, у которого мы пристали, я велел подать бутылку вина; мы пили за здоровье графа Николая Петровича Румянцева при громком «ура», и я назвал этот остров его именем. Мы подняли флаги на наших шлюпках и сделали несколько ружейных выстрелов; на «Рюрике», где ожидали этого сигнала, был поднят флаг и производилась пушечная пальба.

С такими же трудностями, как при приставании к берегу, мы опять достигли своих шлюпок и в 2 часа пополудни благополучно прибыли на «Рюрик», где я велел разделить между остававшимися на нем привезенные с о. Румянцева кокосовые орехи. Весь экипаж сегодня получил двойную порцию, а матросу, который первый увидел остров, я дал в награду 6 пиастров. Всю следующую ночь лавировали мы под малыми парусами, так как полагали, что в этой стране есть еще несколько низменных островов, у которых в темноте легко можно было потерпеть кораблекрушение; на рассвете мы взяли прежний курс к W. Широта середины о. Румянцева, выведенная из удачного полуденного наблюдения тремя секстантами, оказалась 14°57'20'' ю. Долгота по хронометрам, сходственная с выведенной из наблюдений, была 144°28'30'' з. Склонение компаса 5°36' О[65].

22 апреля в 9 часов утра опять увидели с салинга берег нa NNW и тотчас направились туда. Этот остров, в середине которого была видна лагуна со многими возвышавшимися над поверхностью воды камнями, такого же происхождения, как и прочие здесь. Длина его от NNO к SSW 11 миль, а ширина составляет только 3 мили. Мы обошли SW-оконечность острова в полумиле от берега, но не заметили ни людей, ни кокосовых деревьев. В полдень южная оконечность острова лежала от нас на О.

Из весьма удачного наблюдения мы вывели широту середины острова 14°41' ю., долгота по хронометрам была 144°59'20'' з. Я не сомневался в том, что этот остров также являлся новым открытием[66], поэтому назвал его по имени моего прежнего начальника адмирала Спиридова. Так как остров казался необитаемым и приставание к нему было сопряжено с такими же трудностями, как и у о. Румянцева, то я не хотел терять времени и велел держать на WSW, чтобы увидеть Куковы Пализеровы острова [Апатаки].

Свежий восточный ветер способствовал приближению к цели, и немедленно после заката я велел лечь в дрейф, чтобы удержать корабль на одном месте. К моему удивлению, я нашел море спокойным и поверхность его ровной; это служило доказательством, что вблизи должно находиться большое число островов. Течение, однако, было здесь столь сильно, что увлекло корабль до полудня следующего дня на 28 миль к NW 82°.

23 апреля на рассвете мы поплыли далее и по моему исчислению должны были быть в 10 часов утра неподалеку от меридиана Пализеровых островов, но только немного к северу; поэтому я приказал держаться к SSW. В самом деле, в половине одиннадцатого было возвещено, что справа и слева видна земля; я стал держаться к StO; этот курс вел прямо в проход. Землю, увиденную справа и состоявшую из множества небольших коралловых островов, покрытых лесом и соединенных между собой коралловыми рифами, я признал новым открытием. Эти острова находились далее к северу, нежели Пализеровы, которые были ясно видны с левой стороны и долготу которых мы уже прошли, чего, по моему исчислению, и не следовало бы быть. Я начал сомневаться в точности своих хронометров, но удачное полуденное наблюдение меня успокоило, ибо оказалось, что это произошло исключительно от течения, увлекшего нас к W на 30 миль. Исчисленная мною долгота Пализеровых островов отличалась от определенной Куком только на 3', а в широте не нашлось ни малейшего различия; поэтому я был весьма доволен верностью своих часов.

Будучи уверен, что лежащие на SO острова действительно Пализеровы и не требуют никакого исследования, я повернул ко вновь открытым, которые, по-видимому, составляли цепь, простиравшуюся на SW. Я склоняюсь считать эти острова необитаемыми, так как мы не могли усмотреть ни признаков людей, ни кокосовых пальм, хотя прошли вдоль всей цепи от юго-западного конца ее на расстоянии полумили от берега. Мы наслаждались приятным зрелищем и даже могли ясно видеть производимое ветром колебание деревьев. Длина крупнейших островов, лежащих на расстоянии 200 саженей друг от друга и соединенных коралловыми рифами, составляла около 2 миль, а ширина от 1/4 до 1/2 мили; все, даже самые малые, острова, имеющие длины не более 100 саженей, были покрыты прекраснейшим густым лесом.

Можно полагать, что эти острова составляют круг, ибо с салинга был виден горизонт позади цепи и там море казалось совершенно спокойным, между тем как на этой стороне свирепствовал сильный бурун. В полдень мы проплыли мимо низкого рифа, так что могли сделать наблюдение над высотой солнца по ту сторону цепи островов; потом шли вдоль этой змеинообразной цепи к SW до 3 часов пополудни, когда опять встретили длинный риф, образующий южную часть цепи, принимающей внезапно направление к W. В это самое мгновение с салинга возвестили, что в SSO от нас виден берег.

Не желая прекратить начатой описи, я продолжал курс к NW и нашел, что тот длинный риф соединяется в NW с другими островами. В 6 часов вечера мы достигли острова, лежащего дальше всех к западу в цепи, длина которой до этой точки составляла 40 миль; здесь земля внезапно принимает направление к NO, а в N она совершенно исчезает; так как солнце приближалось к закату, то мы принуждены были оставить в этот день дальнейшую опись; ночью лавировали под немногими парусами, чтобы с наступлением дня продолжать начатое дело, но на утренней заре мы заметили, что течение отнесло корабль далеко от островов, лежащих от нас на востоке, и приблизило к другим, находящимся на западе.

24 апреля, не желая оставить недоконченной опись вчерашних островов, находившихся теперь от нас далеко на ветре, я решил достичь их лавированием, но по прошествии нескольких часов мы с салинга едва могли усмотреть берег на востоке. Дорожа каждой минутой времени, я оставил дальнейшее исследование цепи и назвал ее цепью «Рюрика». Мне весьма жаль, что мы не могли подробнее исследовать остров, усмотренный нами в SSO от южной оконечности цепи «Рюрика», но мы знаем, что он существует. Пусть мореплаватель, который захочет испытать счастье между этими опасными группами островов, довершит то, что обстоятельства мне не позволили сделать[67].

Пункты цепи «Рюрика», долгота и широта которых определены астрономическими наблюдениями: широта NО-оконечности 15°11'45'' ю., долгота ее 146°32'15'' з.; широта SW-оконечности 15°30'00'' ю., долгота ее 146°46'00'' з.; широта NW-оконечности, где прекратили опись, 15°20' ю., долгота ее 146°50'40'' з. Склонение компаса 6°16' О.

Решив оставить дальнейшее исследование цепи «Рюрика», я направил свой путь на запад, к той земле, которая была усмотрена на рассвете. Вскоре, приблизясь к ней, мы увидели, что она была во всем подобна цепи «Рюрика» и, по-видимому, имела направление от О к W. Проходя вдоль южной ее части на расстоянии полумили, я удостоверился, что эта земля была не что иное, как о. Дин. При свежем ветре от О мы плыли довольно быстро, но все же до захода солнца не могли достичь конца цепи островов, которая имела направление к западу. И здесь мы не видели ни кокосовых пальм, ни признаков человека; при этом едва ли можно предполагать, чтобы столь обширное пространство земли было необитаемо. Мы лавировали в продолжение ночи близ берега и на следующий день продолжали опись цепи островов от того пункта, где остановились накануне.

25 апреля, приблизясь к южной оконечности о. Дин и увидев, что цепь имела направление к NО, мы заметили землю в WNW; так как о. Дин лежал теперь на ветре, то я оставил дальнейшее исследование его и направил курс к усмотренной в W земле, которая была, как мне казалось, новым открытием. Во время путешествия я заметил, что все виденные мной группы коралловых островов образуют круги; поэтому могу я смело утверждать, что о. Дин таким же образом состоит из соединенных между собой островов. По нашим астрономическим наблюдениям, о. Дин имеет направление от NW 76° к SО 76° и в этом направлении простирается на 72 1/2 мили[68]. Широта восточной оконечности о. Дин 15°16'30'' ю., долгота ее 147°12' з.; широта SVV-оконечности 15°23' ю., долгота ее 147°21' з.; широта W-оконечности 15°00' ю., долгота ее 148°22' з.

Вскоре мы достигли лежавшей на W земли, состоявшей также из небольших соединенных между собой рифами коралловых островов, протяжение которых от NNO к SSW составляло 13 миль. Эти острова образовали сомкнутый круг, который можно легко узнать по находящейся внутри его лагуне; в середине последней есть остров, покрытый густым лесом. Поскольку группа эта, без сомнения, – новое открытие, то я назвал ее по имени капитана Крузенштерна[69], под начальством которого совершил первое путешествие вокруг света. В полдень мы сделали весьма удачное наблюдение: NW-оконечность островов Крузенштерна в это время лежала прямо на запад от нас, а на востоке была видна группа Дин.

Взяв направление к N, мы проплыли между обеими группами островов и до крайности рады были, что благополучно миновали все опасности, которые в этом коралловом лабиринте стоили жизни уже многим мореплавателям. Если бы погода не благоприятствовала нам все время, то между этими опасными островами «Рюрик» непременно подвергся бы разным злоключениям, также и наши астрономические наблюдения не заслуживали бы никакого доверия.

Шторм при пасмурной погоде в этой стране несет кораблю неизбежную гибель; даже самая вернейшая карта этого архипелага не могла бы от этого избавить, ибо течение здесь весьма быстрое, земля низменна, а ветер бывает чрезвычайно сильный, и нет возможности, в случае большого приближения корабля к рифу, удалиться от него посредством лавирования. На расстоянии 200 саженей от берега морское дно недосягаемо, поэтому и лот не может заблаговременно предостеречь об опасности; даже якори оказываются бесполезными, так как в некоторых местах в 50 саженях от берега встречается 50 саженей глубины и грунт, острый коралл. Из этого описания всяк уразумеет, почему мы радовались, когда опять вышли в открытое море. Однако я, презирая все опасности, остался бы здесь еще на несколько дней для завершения описи различных групп островов, если бы необходимость достичь в определенное время Берингова пролива не заставила меня дорожить каждой минутой. Итак, следуя данной мне инструкции, я взял курс к NW, где предполагают Бауманновы острова.

Широта середины островов Крузенштерна 15°0'0'' ю., долгота ее 148°41'0'' з.; склонение компаса 5°37' О.

Ночью шел сильный дождь, сопровождавшийся жестоким ветром от NО, и мы тем более считали себя счастливыми, что вышли из лабиринта коралловых островов. Несмотря на крепкий ветер, поверхность моря была очень ровна; поэтому надо было полагать, что в NO имеется земля, и предосторожность заставила нас нести только немногие паруса.

28 апреля. Широта 14°2' ю., а долгота 154°38' з. В 6 часов вечера мы находились там, где должны лежать Бауманновы острова, но не заметили никаких признаков близости земли. Мы держали к NW, чтобы следовать по линии, на которой предполагают острова Роггевейна и Тинговена, но на другой день прошли все это пространство, не найдя совершенно ничего; почему я полагаю, что этих островов, существование которых уже было подвергнуто сомнению, нет вовсе. Теперь я направился к Пенриновым островам, виденным только издали и никем не исследованным[70]; но так как это должно было продлить наше плавание, то я нашел необходимым уменьшить обыкновенную порцию воды и с нынешнего дня давать каждому только по одной кружке [1,23 л].

30 апреля в 5 часов пополудни мы увидели Пенриновы острова, которые казались подобными всем прочим коралловым островам. В 5 часов мы находились в 5 милях от южной части этой группы и ясно видели, что острова соединены между собой коралловыми рифами и составляют круг, в середине которого находилась лагуна со множеством камней. Мы были удивлены, когда нашли, что эти острова покрыты густым лесом кокосовых пальм, но нами овладело крайнее восхищение, когда мы увидели дым, показывающий, что эта небольшая группа островов, весьма удаленная от других обитаемых земель, населена людьми. В подзорные трубы мы вскоре увидели множество людей, бегающих по берегу; заход солнца заставил нас отложить исследование до следующего дня. Наслаждаясь прекраснейшей погодой, мы лавировали близ берегов и забавлялись множеством бонитов, окружавших «Рюрика».

1 мая с наступлением дня мы старались приблизиться к островам и привести корабль к ветру, чтобы при спокойном море пристать к берегу. Уже в 8 часов мы находились в спокойных водах в 2 милях от берега и ясно видели множество людей, одни из которых бегали взад и вперед, другие поспешно спускали лодки на воду, а иные с отдаленнейших островов уже плыли к нам. Население этих островов казалось мне, по отношению к их размерам, столь многочисленным, что я и доныне не понимаю, как все эти люди находят себе пропитание. Увидев множество гребущих к нам лодок, я велел лечь в дрейф, и мы с нетерпением ждали знакомства с этими дикарями, а особенно мены у них свежих съестных припасов.

Некоторые из этих лодок, могущих поднять от 12 до 15 человек, были снабжены парусами; на каждой находился старик, вероятно начальник, ибо он сидел в лодке с некоторой важностью, имел на шее пальмовый венец и, подняв левую руку вверх, держал в ней пальмовую ветвь (обыкновенный знак мира у островитян Южного океана). Приблизясь к «Рюрику» на расстояние 20 саженей, лодки остановились, дикари запели заунывную песню; по окончании этой церемонии они безбоязненно подъехали к кораблю. Вскоре мы увидели, что жестоко обманулись в надежде получить свежие съестные припасы; островитяне меняли только незрелые кокосовые орехи на гвозди и обломки железа; поэтому, чтобы хоть чем-нибудь воспользоваться, я отменил свое прежнее приказание не выменивать ничего, кроме съестных припасов, и разрешил всем приобретать изделия дикарей по своему усмотрению. В короткое время «Рюрик» был окружен 26 лодками, которым было позволено становиться только на одной стороне корабля, поскольку экипаж был слишком малочислен, чтоб охранить весь корабль от трехсот дикарей.

Мена производилась очень живо и чрезвычайно шумно; каждый старался поскорее сбыть свои товары, и их усилия доходили иногда до того, что лодки опрокидывались; однако самый жестокий спор оканчивался всегда только смехом и шутками. Те, которые из-за тесноты не могли приблизиться к «Рюрику», забавлялись в своих лодках пением и плясками. Поскольку они не всходили на корабль, мена производилась посредством бросаемой к ним веревки, к которой они без малейшей недоверчивости прикрепляли свои товары и спокойно ожидали уплаты, доставляемой им таким же образом. Один из их начальников, наконец, отважился подняться по боковой лестнице (трапу) «Рюрика» так высоко, что поровнялся головой со шканцами и с большим удивлением и любопытством рассматривал чуждые ему предметы, но другие, подняв плачевнейший крик, стащили его обратно; когда же он опять был в лодке, то его окружили, и он с самыми живыми телодвижениями начал очень много рассказывать, показывая полученные от нас подарки, которыми мы его наградили за неустрашимость.

Островитяне становились мало-помалу смелее и крали сколько могли, не обращая ни малейшего внимания на наши возражения, над которыми только смеялись; наконец, они стали нам грозить. Их храбрость происходила, конечно, от того, что они не имели понятия о европейском огнестрельном оружии и считали себя сильнее нас, поскольку намного превосходили весь наш экипаж числом вооруженных копьями людей. Не будучи в состоянии управиться с ними, я велел выстрелить из ружья; это произвело желаемое действие: в то же мгновение все островитяне бросились из лодок в море и скрылись под водой.

За ужаснейшим шумом последовала мертвая тишина; казалось, что все они поглощены обширной могилой; потом мало-помалу одна голова за другой показались на поверхности моря. Страх и ужас были изображены на всех лицах; они осторожно оглядывались, чтобы усмотреть вред, нанесенный страшным ударом, и возвратились в свои лодки только когда увидели, что им не причинено никакого зла. Их докучливость обратилась в скромность. Из всех наших вещей больше всего им нравились большие гвозди; нам удалось только на них выменять несколько копий, весьма чисто выработанных из черного дерева, а также некоторые другие виды их оружия.

По росту и силе этих островитян можно сравнить с жителями Мендановых [Маркизских] островов; даже вид лица тот же, хотя эти последние показались мне приятнее и несколько светлее. О женщинах я не могу судить, так как мы видели только двух чрезвычайно некрасивых старух. Подобно всем островитянам Южного моря они имеют веселый и ребяческий нрав, но обнаруживают в обращении более дикости, нежели жители Мендановых островов. Странно и достойно примечания, что жители Пенриновых островов не татуируются и в этом отступают от обычаев всех других островитян Южного океана; особенно удивительно это потому, что они находятся в соседстве с островами Дружбы [Тонга] и, вероятно, оттуда происходят или же занесены сюда с Мендановых островов.

Но чтобы не быть совершенно без украшения, большинство исцарапывают себе грудь и спину кровавыми чертами, которые вместе с длинными, беспорядочно висящими волосами придают им весьма отвратительный вид. Все они ходят нагие, за исключением весьма немногих, имеющих пояса из весьма дурно выделанной материи. Ногти у них чрезвычайно длинные; это, вероятно, главнейшее украшение знати: у некоторых я заметил ногти длиной дюйма в три.

То, что жители Пенриновых островов не имеют дерева, из коры которого обитатели большей части островов Южного океана приготовляют известную материю, служит доказательством того, что они не находятся в сообщении с островами Дружбы; однако они понимали несколько слов тамошнего языка, которые мы заимствовали из описаний путешествий Кука. Их весьма дурно построенные лодки похожи на лодки Мендановых островов и также снабжены блоком для сохранения равновесия. Они удобно вмещают 12 человек; на их парусах, сделанных из дурно сплетенных рогож, можно идти только с попутным ветром. Я не могу судить, производят ли эти острова что-либо другое, кроме кокосовых орехов, но эти последние должны находиться в большом изобилия, судя по множеству имеющихся там деревьев этого рода.

В подзорные трубы мы видели большое число женщин, гулявших по берегу и рассматривавших наш корабль. Мы не заметили ни одного дома, но видели очень искусно сооруженную каменную стену. Свежие съестные припасы, взятые из города Консепсьон, были уже все израсходованы, за исключением только небольшой свинки; мы показали ее дикарям, и казалось, что это животное им известно и они желают его иметь. Под конец мы насчитали 36 лодок, на которых находилось до 360 человек; число их, конечно, еще увеличилось бы, если бы мы пробыли здесь дольше. Я охотно пристал бы к берегу, но не мог на это решиться из-за малочисленности экипажа.

Около полудня наступила ужаснейшая гроза, сопровождаемая дождем и сильными шквалами; небо, покрытое густыми тучами, предвещало дурную погоду, и я решил оставить остров. Но дикари, не страшась сильного грома, прикрепили свои лодки к «Рюрику», чтобы овладеть еще несколькими гвоздями, которые они старались выдергивать из корабля; вместе с тем они подняли такой крик, что никто не мог слышать команд. Чтобы не пугать их вторичным выстрелом, я велел поставить все паруса; неожиданное движение корабля, от которого несколько лодок опрокинулось, наконец принудило их оставить нас; они еще долго гребли вслед за нами, различными знаками давая понять нам, что желают нашего возвращения.

Многочисленное население этой небольшой группы островов, отважность дикарей и их разнообразное оружие доказывают, что вблизи должны находиться еще острова, с обитателями которых они имеют сообщение и, вероятно, воюют.

Широта середины этой группы нами найдена 9°1'35'' ю. Средняя долгота между показываемой хронометрами и вычисленной по наблюдениям 157°42'32'' з. Склонение компаса 8°28' О.

Оставив Пенриновы острова, я старался пройти через экватор под 180° долготы: поскольку никто из мореплавателей не проходил этим путем, можно было надеяться сделать здесь новые открытия. Однако впоследствии я был принужден отложить это намерение, поскольку часто наступавшее безветрие слишком продлило мое плавание, да и сильная жара имела вредное влияние на здоровье людей.

5 мая мы находились под 7°31'39'' ю. ш. и 162°7'19'' з. д. Сегодня шел сильный дождь, и мы успели набрать 12 бочек воды; при недостатке в ней в столь жаркое время мы посчитали этот случай за счастье, и дождливый день сделался для нас праздником. Уже два дня кряду мы были подвержены сильным шквалам со всех направлений компаса, и только сегодня настал настоящий NО-пассат. В последние сутки течение отнесло нас к SW на 32 1/4 мили.

8 мая, широта 3°14'34'' ю., долгота 168°15'33'' з. Вчера и особенно сегодня мы видели множество разных морских птиц, которые направлялись при заходе солнца к SW. Вечером две из них сели на корабль и были пойманы; третья же была столь смела, что прилетела прямо мне в руки. Двум первым мы привязали на шею по кусочку пергамента с надписью имени корабля и года и пустили их на волю; третью же принесли в жертву натуральной истории. Множество окружавших нас птиц не позволяло сомневаться в том, что мы находимся вблизи многих необитаемых островов и утесов[71]; если бы время мне позволило, то я последовал бы полету птиц, направившись к SW, но стремившееся к NW течение сносило нас ежедневно на 33–45 миль; оно оставалось таким, пока мы не перешли экватор под 175°27'55'' з. д. Склонение компаса по многим наблюдениям было 8°4' О.

12 мая под 1°17'46'' с. ш. и 177°5' з. д. мы увидели между многими морскими птицами одну береговую, но и с салинга не могли открыть берега. В продолжение уже нескольких дней и ночей термометр показывал 23° тепла [28,75 °С]; такую жару, особенно при безветрии, весьма трудно переносить, и я считал себя счастливым, что не имел на корабле ни одного больного. Ночью был убит острогой дельфин длиной в 7 футов; за все время нашего путешествия нам в первый раз удалось приобрести такую добычу. Мы отведали его мяса; оно показалось нам вкусным и похожим на говядину, и так как мы давно не ели ничего, кроме солонины, то для нас была особенно приятна эта новая пища.

19 мая в широте 8°42' с. и долготе 172°32' в. я расположил мой путь в Камчатку так, чтобы пересечь северную часть цепи Мульгравовых островов, которые, не будучи почти вовсе известны, заслуживали, по моему мнению, исследования. Чтобы не миновать их, мы два дня плыли между параллелями 8 и 9°; судя по Арросмитовой[72] карте, нельзя было пересечь в этой широте упомянутой цепи, не увидев земли. В 3 часа пополудни мы по нашему счислению пересекли ее в широте 8°45'52'' с., но нигде не заметили ни малейших признаков земли. Долгота по хронометрам, поверенным еще накануне астрономическими наблюдениями, была 172°12'46'' в. Не видя земли, я велел держать прямо на запад, предполагая, что, может быть, на карте долгота островов обозначена неправильно; но когда мы в этом направлении проплыли 15 миль, не усматривая берега, то я взял курс к N, опасаясь при дальнейшем плавании к W вовсе миновать цепь.

Еще раз подробно рассмотрев карту, я начал сомневаться в ее достоверности: пустое место между 8 и 9° должно быть больше, нежели показано на карте, так как иначе нельзя пересечь цепь, не усмотрев берега. Мы продолжали плавание к N до заката, а ночью лавировали под малыми парусами, удерживая свое место, чтобы в темноте не попасть на коралловые рифы. Ночь была чрезвычайно темная, жестокие шквалы нас беспокоили, а один из них ударил в «Рюрика» с противной стороны NО-пассата с такой силой, что все паруса, которые нельзя успеть так скоро обрасопить на другую сторону, с большой силой бились о мачты. Этот случай, который мог быть весьма опасным, имел только то вредное для нас последствие, что несколько парусов разорвалось.

20 мая при слабом ветре от NО мы продолжали плавание к NNW и из надежного полуденного наблюдения нашли широту 9°26'21'' с. и долготу 171°30'54'' в. Здесь я оставил намерение плыть далее к N и направил путь прямо к W, поскольку, судя по карте, оставалась еще некоторая вероятность найти вышеименованные острова на этой параллели. До 6 часов вечера мы проплыли этим курсом 35 миль, но ничего не увидели. Поскольку время не позволяло пробыть здесь больше, я направил путь прямо к Камчатке и отложил дальнейшее исследование этой страны до возвращения из Берингова пролива. Несмотря на все опасности, встречаемые в этих местах, и на чрезвычайную темноту ночи, я решил, чтобы не терять времени, плыть быстро, и, подняв все паруса, стал держать к NWtW. Только в следующем году мы увидели опасность, которую самым чудесным образом избежали в нынешнюю ночь, счастливо пройдя между группами низменных островов на крайне близком расстоянии[73].

21 мая с салинга усмотрен берег в NW; эта земля состояла из нескольких коралловых островов, подобных цепи «Рюрика». Приблизившись в 2 часа к южной оконечности этих островов на 1 1/2 мили, мы, к нашему величайшему удовольствию, увидели поднимавшийся между кокосовыми деревьями дым, а следуя к N вдоль NО-стороны цепи, увидели на берегу множество людей, смотревших на «Рюрика». Матрос с салинга приметил бурун, а я увидел, что длинный и преопасный коралловый риф выдается от островов далеко в море. Если бы мы имели несчастье ночью попасть на этот риф, едва приметный на поверхности моря, то наша погибель была бы неизбежна.

Мы обошли вокруг NО его оконечности и вскоре вышли в открытое море, где нашли спокойную воду. В расстоянии 200 саженей от рифа мы не могли достать лотом дно, а потому и плыли прямо к небольшому острову, лежавшему от нас на SW, на котором также видны были люди. Когда мы приблизились к нему, то начинало уже смеркаться; поэтому мы отложили до следующего дня исследование как этой, так и другой группы, замеченной под вечер с салинга на S от нас. Положение всех этих островов обозначено с точностью на карте.

22 мая на рассвете мы направились к берегу, но только в 9 часов утра достигли места, на котором находились вчера, поскольку морское течение увлекло нас в продолжение ночи на большое расстояние к W. На острове, северная часть которого была покрыта прекраснейшим кокосовым лесочком, мы видели людей, а у берега стояло большое судно, которое, подняв парус, вскоре поплыло к нам; я тотчас велел лечь в дрейф. Чрезвычайная ловкость, с какой люди им управляли, возбудила наше любопытство и позволяла думать, что мы встречаем здесь людей не совсем диких. Судно, приблизившись к «Рюрику» на расстояние 100 саженей, остановилось; мы насчитали на нем 9 островитян, которые показывали плоды и громким криком и знаками давали понять, чтобы мы следовали за ними на берег, где они снабдят нас плодами.

Скромные и приятные поступки этих островитян, так отличные от дикого обращения жителей Пенриновых островов, удивили нас. Все они были безоружны, и было весьма приметно соблюдение строжайшей подчиненности; начальник сидел с левой стороны судна на устроенном на коромысле и украшенном пестрыми циновками возвышении; ноги подогнуты под себя, а голова убрана цветами и венками из раковин. Они с изумлением и любопытством рассматривали корабль, указывали пальцами на те предметы, которые особенно их удивляли, и с живостью разговаривали между собой. Видя, что все наши старания заманить их на корабль были тщетны, я велел спустить шлюпку, надеясь, что такое небольшое судно будет меньше страшить их; с большим вниманием глядя на каждое наше движение, они громко выразили удивление, когда увидели, что мы спускаем с корабля шлюпку.

Я отправил лейтенанта Шишмарева, Шамиссо и живописца Хориса, чтобы подарками приобрести доверенность этих дикарей; приближение нашей шлюпки привело их в величайшее замешательство; однако, пока они горячо рассуждали, наши уже подъехали к ним и дружественными знаками и небольшими подарками, которые дикари охотно принимали, старались снискать их доброе расположение. Лейтенант Шишмарев, полагая, что уже установил дружеские отношения, хотел было перейти к ним на лодку, чтобы подробно осмотреть ее искусную отделку, но эта попытка привела их в величайшее смятение; с крайней поспешностью они бросили к нам в шлюпку несколько плодов пандана и красивую циновку и стремительно удалились от нас.

Нам более не удалось вступить с ними в сношение, хотя они беспрестанно плавали взад и вперед около корабля на небольшом расстоянии и знаками приглашали нас сойти на берег. Я не отважился, однако, воспользоваться их приглашением, поскольку упомянутые острова со всех сторон окружены коралловыми рифами, а поиски хоть немного сносной пристани заняли бы слишком много времени.

Мы удивлялись скорости, с какой их лодка шла в бейдевинд; она была снабжена только одним громадным парусом, сделанным из тонкой циновки в виде треугольника, острый угол которого обращен вниз. Искусство и проворство, с каким они поворачивали лодку во время лавирования, вызовут удивление каждого мореплавателя. Эти островитяне черны, довольно высоки ростом и худощавы; они весьма красиво убирают свои черные волосы венками из цветов; шея и уши также чудесно украшены. Их одежда состояла из двух искусно плетенных пестрых циновок, обвязанных около тела одна спереди, а другая сзади и висящих до колена. На их лицах изображались вежливость и добродушие; вообще я нашел, что они имеют большое сходство с малаями [малайцами].

Остановившись здесь до полудня, окончив опись этой группы и сделав удачное астрономическое наблюдение, я велел поставить паруса и направил курс к югу, чтобы исследовать другую группу, виденную в той стороне. Дикари плыли за нами, громко кричали, манили обеими руками к себе и показывали плоды. Я еще раз велел лечь в дрейф, надеясь, что они, может быть, теперь решатся посетить нас, но опять обманулся в своем ожидании: они также остановили свою лодку, радовались каждому движению корабля и обнаруживали свою радость громче всего, когда обрасопывали паруса. Мы манили их дружественными знаками к себе на корабль, но они в ответ указывали на берег; поэтому я оставил все старания вступить с ними в сношение и продолжал свой путь.

Вскоре мы могли осмотреть вторую группу, которая также состояла из малых островов, соединенных между собой коралловыми рифами; в середине островов была, по-видимому, глубокая лагуна. Эта группа отделяется от прежней каналом в 3 1/2 мили длины, и я решил пройти по нему; я распорядился, чтобы штурман, снабженный хорошей подзорной трубой, с марса заблаговременно предупреждал нас о всякой замеченной опасности; мы нашли канал свободным от всяких камней, да и дна нельзя было достать. В 4 часа пополудни мы обогнули южную оконечность этой группы и достигли до NW-ее части, оканчивающейся длинным и опасным рифом. Эта группа казалась необитаемой; хотя она была покрыта лесом, мы не заметили ни одной пальмы.

Население на прежней группе не могло быть большое, потому что мы видели только две лодки, а на берегу весьма мало людей; во всяком случае это население никак не может сравниться по численности с населением Пенриновых островов. Первую группу островов я назвал островами Кутузова, а вторую островами Суворова, в честь наших знаменитых полководцев[74]. Обе группы островов вместе простираются от N к S на 25 1/2 мили; их положение можно видеть на карте. Широта канала была по наблюдению 11°11'20'' с., а долгота по хронометрам, совершенно одинаковая с наблюденной незадолго перед тем, 169°50'37'' в. Склонение компаса 11°18' О.

В 6 часов вечера мы опять были в открытом море; я направил теперь курс к NNW, прямо в Камчатку. Хотя для вящей осторожности лучше было бы не продолжать плавания ночью в этой совершенно неизвестной стране, но необходимость прибыть в Камчатку как можно раньше заставляла меня поспешать, и мы быстро плыли вперед. На салинге беспрестанно находился матрос, который сменялся ежечасно; ночью переводили часового с салинга на бушприт. Такими распоряжениями мы, конечно, могли предохранить себя от того, чтобы «Рюрик» не наткнулся в темноте на высокую землю, но было бы нельзя избегнуть подводных или же весьма мало поднимающихся над поверхностью воды камней.

29 мая мы находились под 24°28' с. ш. и 162°21' в. д. С.-Петербургское экономическое общество снабдило меня тремя ящиками сушеной говядины (именуемой говяжьими сухарями) и одним ящиком сушеной капусты; это изобретение, признанное полезным на суше, надлежало испытать на море. И мне было поручено: открыть один ящик с говядиной при первом переходе через Северный тропик; другой, а также ящик с капустой – при вторичном переходе через него же; третий же ящик привезти обратно в С.-Петербург. Ящики были сколочены из тонких досок, так что воздух мог свободно проникать в них; это оказалось неприемлемым в морском путешествии и, по-моему, было главной причиной порчи мяса и капусты.

Когда мы в первый раз пересекли Северный тропик, то открыли один ящик с говядиной, но противный запах принудил тотчас бросить ее за борт. Сегодня, проходя во второй раз через этот тропик, открыли другой ящик с говядиной и ящик с капустой; поскольку запах был только затхлый, то из этого мяса и из капусты сварили похлебку, чтобы за офицерским столом судить о качестве этих припасов. Мы все нашли, что в крайности их можно употребить в пищу, но вкус их весьма противен; наш врач объявил, что они, содержа полусгнившие частицы, не могут быть здоровы[75].

3 июня. В 4 часа утра под 31°49 с. ш., 159°45' в. д. была поймана береговая птица, которая проворно пожирала даваемых ей тараканов; через несколько часов ее пустили на волю; мимо нас беспрестанно пролетали большие стаи морских птиц, между которыми было особенно много тропических. С полудня цвет воды удивительно переменился, а в 4 часа пополудни она была так мутна, что я, предполагая близость мели, велел бросить лот, но не мог достать дна и на 100 саженях. Доктор Эшшольц, ежедневно в полдень измерявший температуру морской воды на поверхности, нашел ее теперь на 2 1/2° [1,40 °С] холоднее, нежели в полдень; это послужило нам доказательством, что глубина моря с полудня значительно уменьшилась и что мы, вероятно, находились вблизи какой-нибудь неизвестной земли, которой из-за окружающего нас густого тумана не могли увидеть.

Ночью вода получила опять свой обыкновенный цвет. На следующий год я надеюсь исследовать эту страну с большей подробностью[76].

13 июня на широте 47° с. мы были настигнуты жестоким штормом от NW, продолжавшимся 12 часов и принесшим такую стужу, что куски льда падали с парусов на палубу; такая внезапная перемена температуры была для нас тем чувствительнее, что мы в продолжение нескольких месяцев непрерывно имели 24° тепла [30 °С]. С того времени, как оставили параллель 33° с., мы беспрестанно были окружены густым туманом.

18 июня, по нашему счислению, мы должны были быть вблизи Камчатки и, когда туман в 4 часа пополудни рассеялся, увидели берег в зимнем облачении. «Рюрик» находился теперь в небольшом отдалении от мыса Поворотного, и, так как погода прояснилась, я надеялся на следующий день достичь Петропавловского порта.

19 июня на рассвете направили мы курс при попутном ветре к Авачинской губе; день был ясный, берега Камчатки представляли великолепное зрелище: величественно лежали перед нами подымавшиеся до облаков остроконечные Камчатские горы, покрытые снегом вершины которых блестели в солнечных лучах. Приблизившись около полудня к Авачинской губе, мы увидели на высокой скале телеграф в полном действии; это зрелище нас чрезвычайно удивило, ибо в прежние времена на Камчатке и не помышляли о таких полезных новшествах[77].

С телеграфа на большом расстоянии виден приближающийся корабль, об этом немедленно извещают коменданта Петропавловского порта, который, таким образом, может заранее послать навстречу кораблю гребные суда с якорями и канатами; в узком входе в Авачинскую губу они бывают весьма полезны и нужны. Мы увидели идущий к нам на помощь баркас, но достигли губы при помощи ветра, который, однако, внезапно утих; так что нас принуждены были потихоньку буксировать в порт, где мы бросили якорь в 12 часов ночи.

Лейтенант Рудаков, уже два года исправляющий здесь должность начальника, выехал к нам навстречу и благосклонно обещал принять на себя заботу об удовлетворении всех наших потребностей. Как в губе, так и в порту все имело еще зимний вид, и мы тщетно искали зеленое местечко: нынешняя зима была, как уверяют, необыкновенно продолжительна. На другой день я нашел долготу порта по хронометрам 158°44'30'' в. Истинная его долгота, по наблюдениям астронома Горнера, составляет 158°48'20'' в. Такая небольшая разность в показаниях моих хронометров служит доказательством, что на верность всех определенных по ним в этом плавании долгот вполне можно положиться.

Я не стану описывать Камчатку, поскольку это делали до меня многие путешественники, скажу только кое-что о моем пребывании здесь. Первой моей заботой было починить корабль, весьма много потерпевший; особенно сильно у него была повреждена медная обшивка. Для удовлетворения этой потребности лейтенант Рудаков отпустил нам еще вполне годную листовую медь, оставшуюся от старого корабля «Диана»[78]. Медная обшивка нашего корабля, вероятно, не могла бы так скоро повредиться, если бы она была хорошего качества, но стокгольмские купцы, доставившие ее для «Рюрика», как видно, не позаботились об этом. С того времени, как я был здесь с капитаном Крузенштерном, на Камчатке произошли многие полезные перемены, и это надо приписать преимущественно распорядительности лейтенанта Рудакова.

15 июля корабль был готов к выходу, и мы ожидали только попутного ветра; весь экипаж был совершенно здоров, исключая второго лейтенанта Захарьина, который в продолжение всего путешествия страдал от болезни. Недостаток в офицерах был для меня весьма чувствителен, потому что мне пришлось стоять на вахте попеременно с лейтенантом Шишмаревым; такой тягостной корабельной службы нельзя требовать от начальника подобной экспедиции, поскольку он и без того имеет довольно дел. Это путешествие для открытий, конечно, первое, которое счастливо совершено только двумя офицерами. Болезнь заставила лейтенанта Захарьина остаться на Камчатке, и теперь мне предстояло затруднительное плавание в Берингов пролив только с одним офицером, но это отнюдь не заставило меня колебаться, так как рвение лейтенанта Шишмарева, равно как и мое, нимало не ослабело.

Вызывала печаль только невозможность полностью осуществить задуманное, так долго занимавшее мое воображение, ибо что могли мы совершить в Беринговом проливе, если один из нас всегда должен был оставаться на корабле? Естествоиспытатель Вормскиолд выразил желание остаться здесь, чтобы предпринять исследования по части естественной истории на Камчатских горах; я поручил его покровительству лейтенанта Рудакова.

Поскольку экипаж мой, состоявший только из 20 матросов, был недостаточен для предприятий в Беринговом проливе, то я получил по моей просьбе из местной команды еще 6 матросов, которых обещал привезти назад в следующем году. Российско-американская компания отпустила со мною одного алеута. Такая прибавка семи человек к экипажу была нам впоследствии весьма полезна.

Глава VIII. Плавание от Камчатки к Берингову проливу и оттуда к о. Уналашке

15 июля 1816 г. – 13 сентября 1816 г. Отход из Авачинской губы. – Густой туман вблизи о. Св. Лаврентия. – Описание дикарей, встреченных на о. Св. Лаврентия. – Приближение к островам Гвоздева и открытие нового острова, названного Ратмановым. – Открытие к северу от мыса Принца Валлийского бухты. – Надежда открыть искомый проход. – Исследование найденного обширного залива. – Открытие ледяных гор. – Открытие рукава, идущего в глубь материка. – Мелководье около него. – Описание жителей берегов Америки. – Описание открытого залива. – Плавание к берегам Азии и прибытие к мысу Восточному. – Описание вида и положения мыса Восточного. – Описание чукчей и сравнение их с жителями берегов Америки. – Прибытие к заливу Св. Лаврентия. – Посещение корабля чукчами. – Пляски и увеселения чукчей. – Исследование залива Св. Лаврентия. – Доставка чукчами оленей для экипажа. – Прибытие чукчей из Мечигменской губы. – Вражда чукчей с американцами. – Замечания о заливе Св. Лаврентия. – Отплытие из залива Св. Лаврентия. – Сильный шторм. – Прибытие на Уналашку. – Распоряжения для путешествия в следующем году. – Увеселения на Уналашке.

Отправив с нарочным государственному канцлеру [Н. П. Румянцеву] донесения о первой части нашего путешествия со всеми произведенными наблюдениями и не дождавшись почты из С.-Петербурга (которая обыкновенно приходит сюда в это время года), мы оставили Авачинскую губу, несмотря на противный ветер.

20 июля в 9 часов утра мы увидели о. Беринга; эта покрытая снегом высокая и утесистая земля живо напомнила участь знаменитого несчастного нашего мореплавателя Беринга. В небольшом расстоянии от берега мы плыли вдоль западной части острова и обогнули его северную оконечность. Из успешного наблюдения широты и долготы мы вывели широту северной оконечности западного мыса о. Беринга 55°22'17'' с. и долготу, согласную с хронометрами, 165°55'53'' в. Широта западной оконечности таким же образом найдена 55°17'18'' с., а долгота ее 165°53'23'' в. Оставив о. Беринга, я направил курс к западной части о. Св. Лаврентия.

26-го мы находились в широте 63°0' с. и долготе 171°43' з. Пользуясь благоприятным ветром, мы быстро шли вперед; с приближением к о. Св. Лаврентия хорошая погода нас оставила: мы были окружены густым туманом, сопровождаемым беспрерывной слякотью. Поскольку от самого Берингова острова пасмурная погода не позволяла делать никаких наблюдений, то мы не могли достоверно знать наше положение; по корабельному счислению мы должны были находиться неподалеку от о. Св. Лаврентия, именно в 20 милях от его SW-оконечности. Когда в 3 часа пополудни туман к N на самое короткое время прочистился, то мы увидели на NО 60° вершину высокой горы, но вскоре после этого туман опять стал непроницаемым, и мы должны были пролавировать в этом неприятном положении близ берега весь день и всю ночь; лот указывал нам дорогу. Стояние барометра при этой дурной погоде было весьма высокое.

Несмотря на все старания, употребленные при постройке «Рюрика» для предохранения его от крыс, могущих причинить большой вред во время продолжительного путешествия, я сегодня узнал, что одна крыса показалась на палубе. Поэтому тотчас приступили к травле их и убили трех, которые, вероятно, зашли на корабль в Петропавловском порту, где их бесчисленное множество. А так как там этих животных не было до прибытия корабля «Надежда», то очень вероятно, что нами убиты потомки прежних моих спутников.

27-го туман все еще продолжался; мое терпение подвергалось жестокому испытанию. Я часто замечал, что при большой высоте барометра на твердой земле бывает прекрасная погода, между тем как в одной миле от берега море покрыто густым туманом; поэтому я решил направить курс прямо к берегу, и опыт этот был удачен. Вскоре доставали лотом дно уже на 10 саженях, и это показывало близость берега; густой туман исчез, солнце просияло, погода была прекрасная, и взорам представились высокие, покрытые снегом горы. Ближайший берег был в двух милях, туман скрывал протяжение земли на О и W; «Рюрик» находился в небольшой безопасной открытой бухте. На берегу были видны люди и шалаши. Желая познакомиться с жителями этого острова, не посещенного еще ни одним мореплавателем, а также доставить естествоиспытателям случай исследовать эту мало известную землю, я предпринял туда поездку.

Немедленно были спущены на воду две четырехвесельные шлюпки, и я отправился с учеными в путь, вооружась саблями, пистолетами и ружьями. Поскольку было опасно бросить якорь в этой открытой бухте, «Рюрик» оставался под парусами, и лейтенант Шишмарев принял команду. Ветер слабо дул от SW, «Рюрик» должен был удалиться несколько от берега и вскоре скрылся в тумане. В недальнем расстоянии от берега встретилась байдара с десятью островитянами, которые без страха к нам приблизились, громко кричали, делали странные движения и, поднимая вверх лисьи меха, знаками звали нас к себе. Мы заметили скрытое в байдаре оружие и поэтому соблюдали величайшую осторожность. После некоторых приветствий, состоявших в том, что они несколько раз поглаживали себя обеими руками от лица до живота, первое их слово было: «Табако!» Я велел подать им несколько табачных листьев, которые они тотчас взяли в рот; после я видел, что они также курят из маленьких каменных трубок величиной с наперстки; взамен моих подарков они давали мне разные вещи своей работы.

После этой дружественной мены я продолжал путь к берегу, что, казалось, весьма их устрашило; они беспокойно бегали взад и вперед, и многие, вероятно женщины, удалялись в горы. Некоторые из них довольно мужественно вышли к нам навстречу, но на их лицах изображался страх, который они тщетно старались скрыть под личиной вежливости; над всем, что бы мы ни делали, они смеялись безмерно, но как только какое-либо наше движение возбуждало в них хоть малейшее подозрение, то они принимали свирепый вид и располагались либо к побегу, либо к отпору, но когда узнавали свою ошибку, то тотчас делались опять учтивыми; их лица, испачканные китовым жиром, при быстрых переходах от смеха к злобе казались чрезвычайно забавными.

Мы пристали к берегу напротив шалашей, и человек 10–15 островитян с большой готовностью помогали нам вытащить шлюпки из воды. Кажется, что остров посещается только летом, и островитяне занимаются здесь ловлей китов, моржей и тюленей, так как мы не заметили здесь прочных жилищ, а видели только небольшие шалаши, сделанные из китовых ребер и покрытые моржовыми кожами[79]. Глубокий вырытый в земле погреб, наполненный ворванью, вяленым тюленьим мясом и моржовыми клыками, доказывает, что дикари собирают здесь запасы на зиму.

Знаками они дали понять, что их настоящее жилище находится на западе за видимым мысом, куда они нас приглашали; это показание подтвердилось приходом с той стороны другой байдары, на которой находились две предурные женщины с татуированными лицами, одетые, как мужчины. Я крайне сожалел, что не понимал их языка, ибо мог бы узнать много весьма любопытного об этом народе. Эти островитяне во многих отношениях похожи на описанных Куком [прибрежных] жителей Нортонова зунда [залива Нортона]; они среднего роста, крепкого телосложения; их крайне неопрятная одежда состоит из звериных кож. Мой алеут, живший несколько лет на полуострове Аляска, утверждал, что как в языке, так и во всем прочем разница между этими обоими народами очень мала. Мы здесь видели разную европейскую железную и медную утварь; каждый островитянин был вооружен ножом длиной в аршин [71 см] и украшен крупным бисером синего и белого цвета.

Пока естествоиспытатели странствовали в горах, я беседовал со своими новыми знакомыми, которые, узнав, что я начальник, пригласили меня к себе в шалаш. Здесь постлали на землю неопрятную кожу, на которую я должен был сесть; потом один за другим подходил ко мне, обнимал, сильно тер свой нос об мой и оканчивал свои ласки тем, что плевал себе в руку и несколько раз потирал мне тем лицо. Сколь ни противны мне были эти проявления дружбы, я переносил их терпеливо и раздавал им табачные листья, надеясь, что они, занявшись этим подарком, перестанут проявлять свою нежность; однако они принимали табак с большим удовольствием и в то же время стремились возобновить свои приветствия.

Тогда я поспешно принялся за ножи, ножницы и бисер и, одаривая ими, успел отвратить от себя вторичный приступ. Но еще бо́льшая беда меня ожидала: желая меня угостить, притащили они кадку с китовым жиром (самое большое лакомство всех северных народов, живущих у морских берегов), и, как ни противна и ни вредна для европейского желудка эта пища, я мужественно за нее принялся. Это, а также еще несколько подарков, розданных между ними, закрепили нашу дружбу.

Хозяин мой, которому принадлежал шалаш и который, вероятно, был предводителем, после обеда устроил пляску; один из плясунов выступил вперед, не сходя с места, делал разные шутовские движения и ужасно кривлялся; прочие припевали то громко, то тихо песню, состоявшую только из двух тонов, а такт били на маленьких бубнах. Позабавившись таким образом с моими друзьями часа два, я пошел прогуляться в глубь острова, но из-за тумана вскоре вынужден был возвратиться. Опасаясь, что туман усилится, мы поспешили оставить остров; дикари, казалось, сожалели об этом и обещали посетить нас на корабле. Жители называют этот остров «Чибоко», а лежащую на восток от них землю [Аляску] «Киллилак».

Виденная нами часть острова выглядит весьма печально: она состоит из довольно высоких, покрытых снегом гор; нет ни одного дерева, даже мелкого кустарника, изредка между мхом пробивается мелкая трава, и немногие тощие растения поднимаются из земли; при этом мы видели несколько цветов. Оружие островитян состоит из луков, стрел и копий; два из этих последних были с хорошо отделанными стальными остриями; впоследствии мы узнали, что они получают от чукчей как это оружие, так и всю прочую европейскую утварь.

Европейцев они, кажется, никогда не видали, что мы заключили из удивления, с каким они смотрели на нас. Ничто не возбуждало в них такого внимания, как моя подзорная труба; когда же я показал им способ пользования ею и когда они увидели перед своими глазами отдаленные предметы, то их удивление возросло до неимоверной степени. В 2 часа пополудни мы благополучно прибыли на корабль и были довольны своими успехами: естествоиспытатели – собранными редкостями, а живописец – своими изображениями островитян. Остальную часть дня и всю ночь мы пролавировали при слабом ветре от SSW в самом густом тумане, не видя берега, хотя и находились вблизи него. Так как глубина уменьшается к берегу постепенно, то мореплаватель может и в туманное время смело приближаться к нему на 10 или 12 саженей глубины. Грунт состоит из мелкого песка и камешков.

28-го вечером туман рассеялся, горизонт был чист и погода прекрасная, но солнце не светило. Западный берег о. Св. Лаврентия, простирающийся от StO к NtW, лежал только в трех милях от нас, и мы узнали бухту, в которой вчера приставали к берегу. Она находится в юго-западной части острова; ее можно легко узнать по малому утесистому острову, находящемуся на западной ее стороне. Я направил курс на север вдоль западного берега о. Св. Лаврентия, имея берега Азии в виду, но мы медленно подвигались вперед, так как ветер от SW был весьма слабый. В 10 часов вечера, когда уже смерклось, к нам приблизились три байдары, на каждой из которых было 8—10 человек; я велел лечь в дрейф, и к нам на корабль пришло множество гостей. Беспокойство и изумление, с которыми они все осматривали, ясно доказывали, что они впервые в жизни попали на европейский корабль.

В первом вступившем на шканцы я узнал моего учтивого хозяина; он с распростертыми объятиями тотчас поспешил ко мне навстречу, сильно тер своим носом о мой нос и намазанной ворванью рукой гладил мне лицо. За разные мелочи, которые я дал этому другу, должен был принять от него ответные подарки. Вообще теперь шла деятельная мена: в полчаса матросы наменяли до 200 камлаек [камлеек, камлей] (это название, происходящее из Камчатки, означает одежду, имеющую покрой рубашки и искусно сшитую из тюленьих, сивучьих и моржовых кишок) на пуговицы и тому подобное. Эта одежда, надеваемая поверх платья, защищает от дождя и сырой погоды и очень полезна в здешнем климате; все обитатели этих стран на теплую одежду в сырую погоду надевают камлайки, и я сам испытал их пользу в этих северных широтах.

29 июля. Свежий ветер от SW вчера разлучил нас с островитянами; ночью мы плыли вдоль западного берега и сегодня в 4 часа утра увидели северную оконечность о. Св. Лаврентия, лежавшую на S от нас в одной миле. Мыс отличается высокой, отвесно подымающейся из моря скалой; немного далее к югу простирается на W низменная песчаная коса, на которой стоят жилища островитян и множество китовых ребер, врытых в землю между ними[80]. От берега отвалили три байдары, на каждой из которых находилось по 10 человек; приблизясь к «Рюрику» на расстояние 10 саженей, островитяне перестали грести и запели заунывную песню, потом один из них встал, поднял вверх небольшую черную собачку, выразительно произнес несколько слов, вынул нож, убил ее и бросил в море.

После этого обряда, в продолжение которого на байдарах царило глубочайшее молчание, они подъехали к кораблю, но только немногие отважились взойти на шканцы. Между этими и вчерашними приятелями я не нашел никакого различия; они также называют свой остров «Чибоко», а берег Азии «Вемен». Спустя час мы оставили о. Св. Лаврентия, и я направил курс к Берингову проливу. По инструкции я сперва должен был плыть в Нортонов зунд, но так как время года казалось мне для этого слишком раннее, то я надеялся по окончании исследования Берингова пролив вовремя прийти туда.

30 июля. Как только мы оставили о. Св. Лаврентия, хорошая погода исчезла, и нас снова окружил густой туман. Мы сделали опись западного берега этого острова со всей возможной точностью, но пасмурная погода воспрепятствовала определить положение каких-либо пунктов астрономическими наблюдениями. Несмотря на принятые меры предосторожности, часть экипажа из-за продолжительной сырой погоды заболела простудой и кашлем. Дважды в день матросам давали горячий чай; огонь беспрестанно горел в жилой палубе, чтобы сохранить в ней тепло и сухость воздуха, и я бдительно следил, чтобы, сменяясь с вахты, матросы снимали с себя сырую одежду и надевали сухую. Наш матрос никогда не предпримет этой предосторожности по собственному желанию; он беззаботно дает высыхать сырому платью на себе, не опасаясь дурных последствий. Мне стоило много труда приучить матросов к этому порядку; они никогда не признавали надобности в этом, им казалось, что с ними обращаются, как с детьми.

В 4 часа утра туман исчез; мы увидели о. Кинг в 8 милях; спустя 4 часа мы ясно видели мыс Принца Валлийского [Уэльского] и острова Гвоздева [Диомида]; горизонт был настолько ясен, что мы могли видеть берега Азии. Со времени нашего отплытия от о. Беринга в первый раз проглянуло солнце, и нам удалось взять несколько высот для определения долготы по хронометрам. Вычисленная по хронометрам долгота о. Кинга мало отличалась от определенной Куком; это доказывало, что мои хронометры со времени отбытия из Камчатки не переменили заметно своего хода.

Мы вычислили высоту о. Кинга в 586 футов [176 м]. С помощью свежего южного ветра мы в 2 часа пополудни находились уже между мысом Принца Валлийского и островами Гвоздева, которых как на Куковых, так и на других картах показано только три. Ясная погода помогла мне открыть четвертый, который величиной превосходит прочие и который я, считая его новым открытием, назвал островом Ратманова. Этот заслуженный офицер во время путешествия капитана Крузенштерна был моим вахтенным лейтенантом. Странно, что ни Кук, ни Клерк не видели этого острова, хотя прошли близко от него[81]. От мыса Принца Валлийского к N простирается низменная коса, на которой мы видели множество юрт и сооруженные из китовых костей помосты для вяления рыбы. Наше отдаление от берега составляло не более трех миль, поэтому мы ясно различали стоявших на нем толпами людей.

Я воспользовался ясной погодой и попутным ветром и продолжал курс вдоль берега, принимающего от мыса Принца Валлийского направление к ONO и становящегося низменным. Вся низменность была покрыта тучной зеленью; деревьев здесь, правда, вовсе нет, но растет мелкий кустарник; только на вершинах гор, находящихся вдали от берега, лежало немного снега. Множество жилищ, стоящих на берегу, служило доказательством большого населения этой страны; одна байдара, шедшая под парусом, не имела намерения подойти к кораблю и направилась к северу. Я держался так близко к берегу, как только позволяла глубина, составлявшая здесь едва 5 саженей; поэтому, находясь часто менее мили от берега, я не мог не увидеть никакой бухты или залива. По мере удаления от берега глубина постепенно увеличивается; так как глубина 11 саженей находится уже в таком отдалении от берега, что он, при его низменности, едва только видим, то неудивительно, что Кук, державшийся здесь всегда на 17 саженях глубины, вовсе не приметил этой низменности.

31 июля. Пользуясь ясной погодой, мы всю ночь продолжали опись берега, а в 3 часа утра я велел бросить якорь, милях в двух от берега на 5 саженях глубины. Мне казалось, что здесь одна бухта вдавалась далеко в землю, и я хотел исследовать ее подробнее. В 4 часа в сопровождении естествоиспытателей оставил я «Рюрика» на двух хорошо вооруженных судах и привалил к берегу против нашей якорной стоянки, около нескольких жилищ, надеясь вступить в сношения с их обитателями. Мы пошли к юртам, поставленным в ряд на берегу; нас приветствовали одни собаки, которые нисколько не встревожились нашим прибытием и стали ласкаться к нам; я нашел в них большое сходство с породой собак, употребляемых в Камчатке для езды. Мы даже взошли на крыши юрт, не встречая ни одного человека; видимые повсюду свежие следы показывали, что жители, будучи боязливее своих собак, обратились в бегство, когда заметили наше приближение.

Мы входили в жилища и нашли их опрятными и удобными. Вход был с SO-стороны; снаружи по обе стороны устроен земляной скат вышиной в 3 фута; само жилье имело по 7 футов в вышину и в ширину и 10 футов в длину; стены и потолок были обшиты тесом. С левой стороны была яма, занимавшая всю длину жилья, и в ней лежали куски черного сала величиной в квадратный фут, а возле них сита с длинными рукоятками, похожие на наши шумовки. На правой стороне был довольно узкий канал глубиной в 2 1/2 фута и длиной в 7 футов, через который надлежало пролезть, чтобы войти в узкий проход; последний имел, правда, 6 футов в вышину, но был не шире канала.

В конце прохода была дощатая стена, а в середине ее круглое отверстие 1 1/2 фута в поперечнике, через которое мы вошли в просторную комнату, имевшую по 10 футов в длину и ширину и 6 футов в вышину по стенам (в середине вышина была бо́льшая). На середине потолка было сделано четырехугольное отверстие, затянутое пузырем и служившее вместо окна. К стене, находившейся напротив дверей, были приделаны на 1 1/2 фута выше пола нары из широких досок, занимавшие третью часть комнаты; по боковым стенам были небольшие полки, на которых стояла домашняя утварь. Стены и крыши были построены из тонких бревен, внутренняя сторона которых гладко обтесана.

По этому плану были выстроены все дома, за исключением одного, имевшего еще две небольшие боковые комнаты. Их полы на 3 фута выше поверхности земли, а под полами находятся кладовые и, может быть, также собачьи конуры; в этих низких помещениях, снабженных окнами, стены и полы также деревянные, но нет нар. В жилищах повсюду раскидана всякая домашняя утварь и различные искусно выработанные изделия обитателей; особенно мне понравились двое нарт, красиво сделанные из китового уса и моржовых костей; эти нарты доказывают, что и здесь ездят на собаках.

Несколько осмотрев окрестности, мы установили, что находимся на острове, имеющем около 8 миль в длину и в ширину самое большее одну милю. Мы совершили прогулку поперек него от N к S и, дойдя до противоположного берега, увидели, что в материк на О вдается большая бухта, в которой в трех различных пунктах не было видно берега. Мы чрезвычайно обрадовались этому открытию; хотя нельзя было ожидать найти здесь проход в Ледовитое море, однако мы надеялись проникнуть довольно далеко в глубь материка и собрать некоторые важные для нас сведения.

Лежащий перед самой бухтой остров образовал в NО и SW узкий пролив; в это же самое время мы увидели, что большая лодка под черным парусом, вероятно байдара, вошла через SW-проход в залив и в О скрылась за горизонтом. Это увеличило мою радость и побудило немедленно пуститься в залив через NО-проход, который казался шире находящегося на SW; мы поспешили сесть на суда и направились к NО вдоль острова.

После плавания, продолжавшегося 1 1/2 часа, мы достигли NО-прохода, имевшего 1 1/2 мили в ширину; в середине фарватера найдена глубина в 8 саженей; вода прибывала, течение в заливе составляло 3 мили в час. Полдень уже прошел; матросы, беспрестанно трудившиеся с 4 часов утра, нуждались в подкреплении; я велел привалить к NО-оконечности, развести огонь и изготовить из английского патентованного мяса[82] похлебку, которая поспела в полчаса и была весьма вкусна. По окончании обеда мы увидели два челнока, подобных употребляемым на Алеутских островах; на каждом из них было по одному человеку; они отвалили от противоположного берега и с чрезвычайной скоростью гребли к нам.

Приблизясь на 50 шагов, они перестали грести, рассматривали нас с величайшим вниманием, сообщали друг другу замечания и, наконец, начали нас пересчитывать. Все наши старания приманить американцев на берег дружественными знаками и разными вещами были тщетны: они ударяли себя обеими руками в голову и падали ниц, как мертвые, вероятно, желая дать понять. что опасаются лишиться жизни, если к нам приблизятся.

Между тем они не имели, как кажется, понятия об огнестрельном оружии, так как, хотя видели у нас большое число ружей, поставленных в пирамиды, тем не менее приблизились к нам на расстояние рѵжейного выстрела. Одежда этих американцев была сделана из китовых кишок; они были весьма неопрятны, на их лицах изображалась свирепость. Наконец, они пустили несколько стрел в сторону своих жилищ; это, вероятно, должно было служить каким-либо условленным знаком для их товарищей.

Мы продолжили плавание к востоку в бухту, но множество песчаных мелей и течение до такой степени затрудняли наше движение, что мы в продолжение трех часов подвинулись вперед только на одну милю. Я решил в следующем году предпринять обстоятельное исследование этой страны на маленьких байдарках, которые намеревался привезти с Алеутских островов. Теперь же время было для меня слишком дорого, поскольку плавание в Беринговом проливе возможно в течение только очень короткого времени. Этот залив назван заливом Шишмарева, по имени единственного офицера «Рюрика». Узкому острову перед входом в бухту я дал название по имени нашего достойного вице-адмирала Сарычева[83].

Обогнув на возвратном пути северную оконечность о. Сарычева, мы увидели две лодки с 10 человеками на каждой, которые гребли изо всех сил, стараясь нас догнать. Одна из наших шлюпок ушла вперед, а на отставшей находился я с лейтенантом Шишмаревым и 4 матросами; вскоре американцы на своих легких байдарах догнали нас. Их дикий крик и множество оружия делали их поведение подозрительным; и в самом деле, едва мы успели взять ружья в руки, как одна из байдар подошла к нам и двое американцев ухватились за нашу шлюпку. С громким криком выразительными движениями они грозили нам своими стрелами; в это время другая байдара всеми силами старалась прийти на помощь своим товарищам. Мои матросы ожидали только приказания палить; я сам грозил им ружьем, прицеливаясь то в того, то в другого, но это не производило на них никакого впечатления: они смеялись от всего сердца и ожидали только остальных, чтобы предпринять решительное нападение. Так как превосходство совершенно не известного им огнестрельного оружия охраняло нас от всякой опасности, то мы спокойно переносили их угрозы, ограничиваясь тем, что обнажили сабли; это блестящее оружие произвело желаемое действие: они отступили и удовольствовались тем, что провожали нас до самого «Рюрика». По нашему приглашению они довольно близко подошли к кораблю и были скромны и учтивы, но, несмотря на все предлагаемые подарки, не хотели взойти на шканцы.

Их одежда состоит из коротких рубах, сшитых из оленьих и собачьих шкур; некоторые из них ходят полунагие, поскольку 10° тепла [12 1/2 °С] кажутся им уже несносным жаром; волосы на голове у них коротко острижены, головы они никогда не накрывают; в губах носят моржовые кости, которые еще более обезображивают их и без того некрасивые лица; вообще они имеют вид гораздо более дикий и свирепый, нежели обитатели о. Св. Лаврентия. На о. Сарычева мы видели громадное количество наносного леса, среди которого были такие толстые бревна, что их нельзя обнять руками. На нашем якорном месте, положение которого определено астрономическими наблюдениями, мы заметили, что течение имеет направление к NО вдоль берега; поэтому вероятно, что лес приносится сюда с юга.

Пользуясь попутным ветром и прекрасной погодой, мы снялись с якоря и плыли ночь на таком близком расстоянии от берега, что от нас не скрылась ни малейшая его излучина; поэтому можно в полной мере полагаться на верность составленной нами карты. В одной миле от берега мы находили везде 7–8 саженей глубины на песчаном грунте. Берег везде одинаково низменный и поросший травой; изредка были видны небольшие круглые возвышения, а в 15 милях от берега высокая, однако не покрытая снегом, цепь гор. Берега казались весьма населенными, так как мы приметили много землянок. Долгота по хронометрам 166°24' з., широта, выведенная из наблюдений, 66°14' с.

1 августа мы заметили, что берег, всегда низменный, принимал направление к востоку. В 11 часов мы находились у входа в широкое углубление; берег, вдоль которого мы шли, терялся из виду в О, а в N показывался высокий горный хребет. Здесь ветер внезапно утих, и мы бросили якорь на 7 саженях глубины, найдя грунт ил; ближайший берег находился на SO в 4 милях; мы заметили сильное течение к О.

Я не могу описать чувства, охватившего меня при мысли, что я, может быть, нахожусь перед входом в северо-западный проход, бывший предметом столь многих поисков, и что судьба избрала меня для открытия его. У меня появились крайняя нетерпеливость и беспокойство, еще увеличившиеся от наступившего совершенного безветрия. Чтобы пристать к земле и рассмотреть с какой-либо высоты направление берега, я велел снарядить две шлюпки, чему наши естествоиспытатели весьма обрадовались. В 2 часа пополудни мы были уже в пути; глубина уменьшалась постепенно, в полумиле от берега было еще 5 саженей. Мы привалили без затруднения близ небольшого возвышения. Я немедленно взошел на него и не увидел берега во всем проливе; усмотренные же на севере высокие горы образовали либо острова, либо отдельный берег.

С возвышения я мог на большое пространство обозреть землю, состоявшую из обширной равнины, пересекаемой болотами, небольшими озерами и рекой, извивающейся в бесчисленных излучинах и впадавшей неподалеку от нас в море. Все пространство, которое охватывал взгляд, было покрыто зеленью, в иных местах виднелись цветы, а снег показывался только в большом отдалении на вершинах гор; сняв дерновый покров не более как на 1/2 фута глубины, мы увидели, что земля была совершенно мерзлая[84]. Я было намеревался продолжать на шлюпках исследование берега, но меня удержало от этого большое число байдар, шедших с востока вдоль берега прямо к нам.

Вскоре вблизи привалили к берегу 5 байдар, на каждой из которых было 8—10 человек, вооруженных копьями и луками. На носу каждой байдары был выставлен лисий мех на длинном шесте, которым дикари махали, громко крича. Приказав матросам приготовиться к отпору, я с учеными пошел навстречу американцам, которые, заметив это, сели на землю наподобие турок в кружок; двое предводителей сидели отдельно от прочих. Будучи хорошо вооружены, мы вступили в кружок и заметили, что хотя они оставили большую часть своего оружия на байдарах, однако скрывали в рукавах длинные ножи; на их лицах изображались недоверчивость, любопытство и удивление; они говорили весьма много, но, к сожалению, мы не могли понять ни одного слова.

Желая доказать им мое дружественное расположение, я велел раздать между ними немного табака; предводители получили двойную порцию; удовольствие, которое этот драгоценный подарок доставил, было весьма приметно; первые из получивших табак были столь хитры, что потихоньку переменили свои места в надежде получить его вторично. Чрезвычайно странно было видеть этих дикарей, сидящих в кругу и курящих табак из белых каменных трубок, снабженных деревянными чубуками. Удивительно, что употребление табака проникло даже и в эту страну, которую еще не посещал ни один европеец; американцы получают его, как и другие европейские товары, из Азии от чукчей.

Обоих предводителей я одарил ножами и ножницами; последние, будучи им совершенно неизвестны, доставили особенное удовольствие, когда они узнали, что могут ими стричь себе волосы; ножницы переходили по всему кругу из рук в руки, и каждый испытывал их остроту на собственных волосах. Эти американцы, вероятно, в первый раз видели европейцев, и мы рассматривали друг друга с большим любопытством. Они несколько выше среднего роста, крепкого сложения; все движения весьма живы; они, кажется, склонны к шуткам и имеют вид необузданный, но не глупый; лица их безобразный неприятны, отличаются маленькими глазами и выпуклыми скулами; по обеим сторонам рта они имеют дыры, в которых носят моржовые кости, украшенные бисером. Длинные волосы лежат на плечах, но макушка острижена весьма коротко, голова и уши украшены бисером.

Их одежда сшита из кож, на покрой так называемой камчатской парки [верхней одежды их оленьих шкур], с тем только различием, что в Камчатке она спускается до ступней, а здесь едва покрывает колени; кроме того, они носят длинные шаровары и маленькие полусапожки из тюленьей кожи.

Здесь было лето, хотя термометр показывал и в полдень не более 8° [10 °С] тепла. Американцы были большей частью босые и не имели на себе почти никакой одежды. Число их около нас беспрестанно увеличивалось; так как я заметил, что еще множество байдар идет к нам с востока, то, чтобы избежать необходимости обороняться с 15 человеками против нескольких сот, я счел благоразумнейшим возвратиться на корабль, куда наши новые знакомые провожали нас, громко выражая свое удовольствие, что их байдары шли скорее наших шлюпок. На берегу мы заметили круглую каменную башню, имевшую от трех до четырех саженей в вышину и одну сажень в поперечнике; я очень сожалел, что не мог осмотреть ее.

Американцы не отважились взойти на палубу, а остались около корабля и меняли различные свои мелочные изделия на ножи, зеркала, табак и пр. Они не хотели нам уступить свои меха, потому что мы не могли дать им длинные ножи, на которые только они меняют меха чернобурых лисиц. Они мастера в производстве мены, торгуются чрезвычайно скупо, советуются между собой и крайне радуются, когда думают, что им удалось кого-либо обмануть; несколько старых женщин, бывших на байдарах, умели торговаться еще лучше; во время мены они так много смеялись и шутили, что казалось, будто мы окружены веселыми островитянами Южного моря, а не степенными обитателями Севера.

Их оружие состоит из копий, луков, стрел и ножей длиной в два фута, хранящихся в ножнах; это воинское вооружение, которого они никогда не снимают, доказывает, что они находятся в беспрерывной войне с другими народами. Их весьма хорошо выделанные железные копья похожи на те, которые русские продают чукчам; бисер, которым они украшаются, такой же, как употребляемый в Азии, из чего можно заключить, что эти американцы находятся в торговых сношениях с чукчами.

В 7 часов поднялся от S легкий ветер, которым я немедленно воспользовался и направил курс к проливу. Американцы, следовавшие за нами на байдарах, указывали на свои меха, знаками давая понять, что мы найдем их много в тех местах, куда теперь отправляемся; один из них повторял притом весьма часто слова: «Янни-о-о!» – и указывал то на корабль, то на вход в пролив. Широта якорной стоянки была по корабельному счислению 66°42'30'' с., а долгота по хронометрам 164°12' з. Во время стояния на якоре течение было постоянно к NO 1 1/2 мили в час. С заходом солнца американцы нас оставили. Мы плыли всю ночь к востоку; глубина постепенно становилась больше, и наша надежда возрастала. Всю ночь я не сходил с палубы и с нетерпением ожидал утренней зари.

2 августа с наступлением дня наша нетерпеливость достигла высочайшей степени: я велел одному матросу подняться на марс, и он объявил, что на О ничего не видно, кроме открытого моря. На севере мы увидели высокую землю, имевшую направление к востоку и бывшую продолжением того самого берега, который лежал на N от вчерашней нашей якорной стоянки. Так как мы открыли и на S низменный берег, имевший также направление к О, то более не сомневались, что находимся действительно в широком проходе, чему крайне обрадовались, тем более что и теперь все еще видели на востоке открытое море. Поскольку ветер зашел к SO, то мы были принуждены лавировать. Погода была прекрасная; широта в полдень 66°35'18'' с., долгота 162°19' з. В 5 часов вечера мы увидели берег уже в нескольких пунктах, вся надежда была только на одно открытое место между высокими горными хребтами.

3 августа в продолжение ночи мы дошли до этого места; но пасмурная погода принудила нас бросить якорь на 8 саженях глубины, где мы нашли грунт ил. Когда в полдень погода выяснилась, то мы увидели, что находимся перед проходом, имевшим 5 миль в ширину и высокие утесистые берега. Мы еще не оставляли надежды открыть проход в Ледовитое море, тем более что этот пролив, по-видимому, сливался с горизонтом. Прилив и отлив правильно переменялись, а течение было сильнее из пролива, нежели в него. Мы снялись с якоря, поплыли к проливу, и когда прошли узкое место, то бросили опять якорь на 7 саженях глубины, найдя грунт глинистый. Наша якорная стоянка была ограждена от всякой опасности; на карте она обозначена с точностью. Земля, лежавшая вправо от нас при входе в пролив, была островом, имевшим 7 миль в окружности.

Хотя к северу от нас было видно открытое море, но когда с ялика, посланного для бросания лота, не нашли нигде более 5–6 саженей глубины, то уменьшилась моя надежда проникнуть далеко этим проливом. Я решил сегодня дать отдых матросам, чтобы завтра с новыми силами предпринять исследование этого пролива или этой бухты; между тем мы предприняли прогулку на остров, названный мною по имени нашего естествоиспытателя Шамиссо.

С оконечности этого довольно высокого острова открывался обширный вид на все окрестности. Берег имел, как казалось, непрерывное протяжение на S; к N было видно только открытое море; в О остров Шамиссо отделяется от материка каналом, имеющим в самом узком месте 5 миль в ширину. Окружавший нас берег был высок и утесист, снег нигде не заметен, высоты были покрыты мохом, а у берегов росла тучная трава. Точно таков же был о. Шамиссо, на котором мы выбрали покрытое травой местечко и расположились пить чай. Погода была прекраснейшая, мы имели 12° тепла [15 °С]. На косе мы нашли несколько вырытых в земле ям, выложенных древесными листьями и наполненных тюленьим мясом; вероятно, американцы имеют здесь свое пристанище для звериной ловли, а для обозначения этого места соорудили небольшую, впрочем дурно выстроенную, каменную пирамиду.

Остров, к которому можно пристать только в одном месте, возвышается из воды почти отвесно; окружающие его на западе утесы и острова обитаемы бесчисленным множеством морских птиц, а большое количество найденной повсюду яичной скорлупы доказывает, что здесь водятся лисицы, разоряющие птичьи гнезда. Зайцев и куропаток мы видели множество. На местах, защищенных от северного ветра, растет несколько ив вышиной в 2–3 фута; кроме них мы не нашли по всему Берингову проливу ни одного дерева. Возвращаясь на корабль, мы видели нескольких тюленей, расположившихся на больших камнях на западной стороне острова.

4 августа в 6 часов утра я с учеными и лейтенантом Шишмаревым оставил «Рюрика» на двух шлюпках; мы все вооружились и запаслись припасами на несколько дней. Перед отходом я взял несколько высот для хронометров и нашел долготу якорного места 161°12'20'' з., широта по многим наблюдениям определена 66°13'25'' с. Погода была прекрасная, дул слабый ветер от S; поставив все паруса, мы обогнули мыс, лежавший на NW от нас, и направились к северу вдоль берега, стараясь держаться к нему как можно ближе. В 50 саженях от берега мы нашли 2 1/2 – 3 сажени глубины на весьма хорошем грунте.

Корабли могут здесь стоять на якоре и производить починки в такой же безопасности, как и в самой лучшей гавани, тем более что в разных местах глубина позволяет подходить к самому берегу. До полудня мы прошли 14 миль, я велел привалить к берегу, чтобы взять полуденную высоту солнца. Берег был высок и утесист; с вершины небольшой горы, на которую взошли, мы увидели, что находимся на узкой косе и что берег, простирающийся к N, по-видимому, соединяется с лежащим на О.

Это нечаянное открытие сильно нас опечалило; однако нам оставалась еще некоторая, хотя небольшая, искра надежды, поскольку соединение берега было видно не везде. Взяв углы и пеленги для описи берега, мы направились на восток к противоположному берегу; в середине фарватера мы имели 5–6 саженей глубины, но с приближением к берегу она значительно уменьшилась, и я, опасаясь сесть на мель, поворотил на N, прямо к берегу, усмотренному нами в полдень с вершины горы; когда же мы подошли к нему на расстояние 100 саженей, то нашли опять не более 1 сажени глубины.

День уже кончался, и матросы устали; я велел баркасу стать на якорь, а мы сами поехали к берегу на байдаре[85]; так как и эта последняя не могла привалить, то мы прошли вброд еще саженей 20. Здесь мы расположились на ночлег и немедленно изготовили из английского патентованного мяса похлебку, которая особенно была приятна из-за порядочной прохлады. О-в Шамиссо лежал на S в 18 милях; со всех сторон мы видели берег, исключая только небольшое пространство на О, где море еще казалось открытым. Таким образом, я должен был оставить надежду найти здесь проход.

Земля не доставила нам большого удовольствия; она поднимается сразу у самого берега на 120 футов и в виде плоской возвышенности, покрытой мохом, простирается насколько взором охватить можно. Трава растет только на скате берега. Ночью началась буря с дождем; мы укрылись под нашей байдарой. 5 августа погода была дурная; я отложил дальнейшее исследование до благоприятного дня, и мы возвратились на корабль. 6 августа я исследовал проход, находящийся к О от острова Шамиссо, и не нашел в фарватере нигде более 5 саженей глубины.

7 августа в 8 часов мы оставили «Рюрик» при свежем ветре, чтобы исследовать восточную часть бухты. До полудня мы прошли так далеко вперед, что видели впереди соединение берегов; еще в целой миле от него глубина уменьшилась до 5 футов, и исчезла даже надежда открыть устье какой-либо реки. Мы нашли удобное для привала место; течение образовало здесь небольшую косу, около которой глубина была достаточная, чтобы баркас мог подойти к самому берегу, и я решил здесь переночевать. Вблизости от того места, где мы вышли на берег, находились две небольшие хижины нескольких футов вышины; каждая состояла из четырех столбов, покрытых моржовыми кожами.

Казалось, что они служат только хранилищем орудий и снарядов, употребляемых в звериных промыслах; мы нашли здесь весьма искусно выделанное оружие, я взял несколько стрел и на место их положил ножи и топор, на топорище которого было вырезано имя корабля и год. Американцы, вероятно, посещают это место в удобное для звериной ловли время. Берег мало-помалу возвышается и достигает значительной высоты, но покрыт тучной зеленью только близ воды, а выше – мохом.

8 августа. Мы провели неприятную ночь посреди бури и дождя; так как и утро не предвещало лучшей погоды, то я решил возвратиться на корабль, но едва мы успели проплыть половину пути, как начался жестокий шторм от SO; в баркасе открылась сильная течь, и мы употребили все усилия, чтобы опять достичь того места, которое оставили незадолго перед этим. Мы промокли насквозь, и, найдя здесь, как и везде в этих странах, большое количество плавника, я велел развести огонь; мы высушили свое платье и сготовили похлебку. Кажется, что судьба послала этот шторм, чтобы доставить нам случай сделать здесь одно достопримечательное открытие, которым мы обязаны доктору Эшшольцу. Хотя мы во время первого привала много прогуливались, но не заметили, что ходим по ледяным горам.

Доктор, предприняв теперь более дальнюю прогулку, с удивлением увидел, что одна часть берега обрушилась и он состоит из чистого льда. Узнав об этом, мы, запасшись лопатами и пешнями, отправились для исследования этого дива; вскоре мы дошли до одного места, где берег возвышается над морем почти отвесно на 100 футов, а потом, наклонно поднимаясь, простирается вдаль. Мы видели здесь громады чистейшего льда в 100 футов вышины, которые были покрыты слоем, поросшим мохом и травою. То место, которое обрушилось, подвержено теперь влиянию воздуха и солнечных лучей. Множество мамонтовых костей и клыков (в числе которых нашел я один прекраснейший), выступавших на поверхности таявшего льда, служит неоспоримым доказательством, что этот лед первородный.

Покрывающий эти горы слой имеет не более полуфута в толщину и состоит из глины, смешанной с песком и с землей. Лед мало-помалу тает под этим слоем, так что он скатывается вниз, продолжая и там питать приятнейшую зелень. Можно предвидеть, что по прошествии многих лет эта гора вовсе исчезнет, а ее место займет зеленеющая долина[86]. По достоверному наблюдению мы определили широту косы 66°15'36'' с.

9 августа погода была прекрасная, и мы оставили в 6 часов утра это место. По прибытии на корабль я узнал, что в наше отсутствие к «Рюрику» приближались две байдары, но были отогнаны ружейным выстрелом, ибо из-за малочисленности остававшейся на корабле команды было дано приказание отнюдь не допускать американцев к кораблю. Так как описанное достопримечательное открытие было сделано доктором Эшшольцом, то по нему я и назвал исследованную нами губу. Берега ее кажутся необитаемыми, но надо полагать, что они посещаются в известные времена года для звериного промысла. Я не сомневаюсь, что между высокими горами есть река, однако мелководие не позволило ее исследовать.

Позади восточной части залива Эшшольца виден высокий горный хребет. Прилив здесь продолжается 7, а отлив 5 часов; во время полнолуния вода подымается до 6 футов. Течение бывает во время отлива 1 3/4, а во время прилива 1 1/4 мили в час. Прилив и отлив происходят правильно, последний быстрее первого. Во время сильного шторма от SО, бывшего 8 августа, высота барометра была 30 00 [762,0 мм].

10 августа я намеревался оставить залив с наступлением дня, но мне воспрепятствовали дождь и чрезвычайно пасмурная погода, во время которой нельзя было даже видеть берега. В 4 часа пополудни погода несколько прояснилась, и мы оставили залив Эшшольца при свежем ветре от SSO. Теперь я желал исследовать берег, лежавший от нас на S, и поэтому направился туда; чтобы не упустить из виду ни малейшего углубления и продолжать опись без перерывов, я с наступлением сумерек велел стать на якорь. Мы находились в 7 милях от лежащего на S берега; глубина была 7 саженей, грунт ил; о. Шамиссо лежал на NO 41° от нас в 18 1/2 мили. На SO 82° от нас находилась чрезвычайно высокая гора, вершина которой имела вид шапки. Нас посетила байдара, в которой было 8 человек, и нам показалось, что мы одного из них где-то уже видели.

Американцы обращались с нами весьма презрительно, предлагая в замену показываемых им вещей только лоскутья собачьих и крысьих шкур; когда же они заметили, что мы издеваемся над их товарами, то и они начали смеяться от всего сердца, переговорили между собой и, наконец, посоветовали нам вдевать эти лоскутья в нос и уши. Они не отваживались взойти на корабль, наблюдали каждое наше движение и всегда были готовы обратиться в бегство; получив от меня в подарок несколько ножей и будучи весьма довольны, они нас оставили.

11 августа в 5 часов утра, пользуясь ясной погодой, мы вступили под паруса. Я направил плавание вдоль берега к WSW, потому что исследование к О я считал излишним, поскольку с оконечности о. Шамиссо повсеместно ясно был виден берег. Вскоре мы приблизились к мысу, который, как мне казалось, образовал вход в губу; обогнув мыс и усмотрев свою ошибку, я назвал его мысом Обманчивым. Мыс этот весьма заметен, ибо одна сторона его состоит из высокой, круглой, отвесно поднимающейся из моря скалы. У берега стояло множество байдар, из которых некоторые приблизились к нам. Американцы весьма искусно обманывали, поэтому я имел еще одну причину назвать этот мыс Обманчивым. На байдарах были также две молодые недурные девушки с украшениями из синего бисера в ушах; впрочем, одежда их мало отличалась от мужской; они имели на руках толстые железные или медные кольца; длинные волосы были сплетены в косы и обвиты вокруг головы.

Когда мы обошли мыс Обманчивый, то увидели низменный берег, который терялся из виду на S; в большем отдалении показывались высокие горы, и я направил туда свой курс в надежде найти значительную реку; но так как глубина уменьшилась, то я в 2 часа пополудни стал на якорь на 5 саженях глубины. В 6 милях к W был виден низменный берег, имевший направление сперва к N, а потом к NО; на SО мы видели высокий берег, находящийся в окрестности мыса Обманчивого и простирающийся к W, где он делается совершенно низменным; на SW было открытое море.

Дорожа каждой минутой хорошей погоды, я велел немедленно приготовить два гребных судна и предпринял со всеми моими товарищами поездку в ту сторону, где, как казалось, был морской пролив. Конечно, сегодня было уже поздно предпринимать исследование, но мы решили начать его с рассветом, переночевав на берегу; однако едва мы отъехали 200 саженей, как настал густой туман, принудивший нас возвратиться на корабль. Мы заметили скорость течения, которое составляло в час 1 1/2 мили; отлив продолжался 7 часов, а прилив 4 часа.

12 августа в 4 часа утра мы предприняли во время прекрасной погоды вторичную поездку к проливу; так как глубина значительно уменьшалась, то мы были принуждены взять другое направление, которым подошли к берегу, находившемуся в 4 милях от корабля на W. Мы вышли на берег неподалеку от небольшой речки, вытекающей, как казалось, из озера; берег, хотя и высокий, был болотист. Здесь мы разделились на две партии: я с лейтенантом Шишмаревым пошел по берегу к S, надеясь проникнуть до пролива, а естествоиспытатели отправились в глубь земли, чтобы заняться ботаническими изысканиями; оставшиеся матросы между тем готовили обед.

Пройдя около 4 миль, мы достигли мыса, где берег внезапно принимает направление от S к W и становится гораздо выше; с одного возвышения я увидел широкий рукав, в который втекала вода из моря и потом разливалась по многим излучинам между горами; это породило надежду, что по рукаву можно пройти на гребных судах и проникнуть далеко вглубь. В то же время мы приметили, что у самого берега была достаточная для наших судов глубина, а в середине рукава она еще увеличивалась; ширина его была от 1 до 1 1/2 мили, течение правильно переменялось и составляло в некоторых местах 2 мили в час.

Вскоре мы открыли хижину, из которой к нам навстречу вышли два американца, один старик, другой – мальчик 16 лет, вооруженные луками, стрелами и копьями. Пройдя половину расстояния от хижины, они взошли на возвышение и заняли там крепкую позицию, натянули свои луки и целили в нас стрелами, а старик кричал что-то ревущим голосом. Имея с собой трех матросов и полагая, что, может быть, их устрашило это превосходство сил, я приказал всем остановиться, снял с себя оружие и пошел один к этим героям; как только они увидели меня безоружным, то тотчас бросили свое оружие. Мы сердечно обнимались, несколько раз взаимно и сильно прикасались носами; я доказал мое дружественное расположение, подарив им нож и зеркало.

Однако они не могли побороть боязнь; когда я позвал к себе своих матросов, то их недоверчивость проявилась снова, они нацелили стрелы на моих спутников и закричали, как прежде. Я отослал матросов и подал знак лейтенанту Шишмареву, чтобы он подошел без оружия; они приняли его, как и меня, и пригласили нас в свое жилище. Мы вошли в небольшой шалаш, имевший вид конуса и сделанный из моржовых кож; в углу сидела женщина с двумя детьми. Подле шалаша стояли две лодки, одна весьма маленькая, похожая на лодки, употребляемые на Алеутских островах, а другая большая, могущая поднять 10 человек. Лежавшие здесь во множестве различные меха служили доказательством, что эти люди занимаются звериной ловлей.

16-летний мальчик, сын хозяина, имел очень приятное лицо, выражавшее большую живость и любопытство; он стал особенно внимателен, когда заметил, что мы записываем их названия различных вещей; с большим удовольствием он называл нам всякие вещи на своем языке и прилежно смотрел, как мы записывали эти слова на бумаге. Жене американца не понравилось, по-видимому, ничего, кроме моих медных пуговиц, которые она хотела тайком оторвать; так как это ей не удалось, то она послала своих детей; они, завернутые в меха, ползали вокруг меня, как медвежата, и старались откусить мои пуговицы. Чтобы спасти их, я подарил ей зеркало; оно вызвало большой спор между ними, все семейство вдруг захотело смотреться; я вмешался и дал одному за другим любоваться своим лицом; каждый, не узнавая сам себя, искал позади зеркала чужого.

После этого хозяин постелил на земле вне палатки моржовую шкуру и, пригласив меня сесть на нее, подарил каждому из нас по куньему меху, получив в замену различные вещи, между которыми ему особенно нравился табак. Его жена была украшена, как и виденные прежде женщины, медными и железными кольцами на руках и бисером на голове. Я постарался дать уразуметь американцу, что я желаю знать, далеко ли этот рукав простирается. Наконец он меня понял и дал ответ следующим образом: сел на землю и показывал, как будто сильно гребет, девять раз переставал грести и столько же раз смыкал глаза и ложился головой на руку. Итак, я знал, что мне надо девять дней, чтобы этим рукавом достичь открытого моря; от радости я подарил ему еще несколько ножей, и мы поспешно возвратились к нашим судам, куда отец и сын нас проводили.

Старик был среднего роста и крепкого сложения; большими скулами и маленькими глазами он походил на всех здешних обитателей, так же как и вырезанными под нижней губой двумя дырками, которые были украшены моржовыми костями; эти дыры особенно обезображивают человека, когда кости вынимаются, поскольку тогда слюна беспрестанно течет по бороде. Оба провожали нас в легких кожаных рубахах, босоногие, с непокрытой головой. По пути мы с живостью беседовали и записывали множество слов из их языка; мы нашли, что слова эти имеют сходство с собранными Куком в Нортоновом зунде. На мой вопрос, откуда он получил бисер синего цвета, подержанный нож и другие европейские изделия, он указал мне на вход в залив, которым приходят к ним на лодках люди, меняющие бисер, табак и дерево для луков и стрел на меха и готовую одежду.

Способ мены он объяснил весьма понятно: приезжий кладет на берег несколько товаров и удаляется; американец приходит, рассматривает эти вещи, кладет подле них столько мехов, сколько за них примерно хочет дать, и также уходит; затем опять приближается приезжий, осматривает, что ему дают, и, если доволен, берет меха, оставляя свои товары; в противном случае не берет ничего, удаляется еще раз и ожидает от покупщика прибавки. Таким образом, весь торг производится безмолвно; нет сомнения, что чукчи выменивают здесь меха для торговли с русскими.

После этого мои три матроса присоединились к нам, чего американцы до крайности перепугались и хотели бежать; дружественное обхождение первых вскоре совершенно успокоило их, и мы рука об руку продолжали свой путь со смехом и шутками; при всем этом расположение духа дикарей казалось мне весьма принужденным. Наш разговор был прерван появлением зверька; в Сибири он называется яврашкой[87]; американцы, делающие из шкур этого зверя, находящегося здесь во множестве, свои прекрасные летние платья, называют его «чикчи». Мы старались поймать его для нашего собрания произведений природы, что нам едва ли удалось бы без помощи наших друзей, которые умеют бегать очень быстро; они с торжеством принесли зверя и от всего сердца смеялись над нашей неловкостью. Продолжая идти вперед, я увидел кулика и, желая знать, знакомо ли нашим спутникам огнестрельное оружие, убил его.

Выстрел привел их в величайший страх, они смотрели друг на друга и не знали, оставаться ли им или бежать; когда же увидели, что им не причинено никакого вреда, то ободрились и стали осторожно поглядывать на мое ружье; старик, до того времени несший его, поспешно отдал хозяину. Застреленный кулик, к которому он не отваживался прикоснуться, вселил в него величайшее уважение к этому ужасному оружию; отец и сын не переставали выражать свое удивление. Недалеко от нашего привала с нами повстречался Хорис, имевший в руках свою тетрадь, в которой были нарисованы здешние американцы.

Увидев это, наши приятели безмерно радовались; но их изумление достигло высочайшей степени, когда Хорис, не останавливаясь, слегка начертил лицо старика. Дойдя до своего привала и найдя похлебку готовой, мы сели обедать, между тем как наши приятели удивлялись множеству совершенно незнакомых вещей; особенно странным показалось им употребление ножей, вилок и тарелок. Мы дали им мяса и сухарей, но они не ели, а спрятали. Как только мы отобедали, то уложили все вещи и, имея попутный ветер, поплыли к проливу.

Мы обогнули мыс, который образует вход в рукав и от которого берег сразу принимает направление к западу. Но наши старания проникнуть далеко вперед были тщетны, потому что мы ежеминутно встречали мели. Все-таки я был уверен, что в рукаве должен быть фарватер, так как мы часто находили подле самой мели 2–3 сажени глубины, да и течение было довольно сильное, по 2 мили в час. Это множество мелей произошло от сильного течения, которого здесь никак не могло бы быть, если бы рукав замыкался недалеко. Поэтому я считаю, что повествование американца справедливо и что этот рукав либо течет в Нортонов зунд, либо соединяется с заливом Шишмарева[88].

Промучившись несколько часов, мы пристали к берегу неподалеку от шалаша нашего приятеля; я велел разбить палатку, чтобы до крайности утомленные матросы могли отдохнуть, мы же укрылись под вытащенной на берег и опрокинутой байдарой; чашка чая была для каждого истинным наслаждением. Наш американец, кажется, испугался, видя нас в своем соседстве, немедленно уложил и дом и скарб в большую лодку и, соблюдая крайнюю тишину, оставил со всем семейством здешний берег. Я видел, как он шел по рукаву на веслах, поворачивая то вправо, то влево, вероятно обходя известные ему мели, и как, наконец, после многих поворотов, он вышел на противоположный берег, где поставил свой шалаш.

Мы часто пробовали воду в рукаве и нашли, что она солона, как морская. Лучшей погоды, чем мы имели сегодня, желать нельзя: ни малейшее облачко на затмевало великолепное синее небо. Обитатель Берингова пролива также может сказать: «Природа прекрасна!» К вечеру наш приятный покой был прерван извещением от часового, что 8 байдар идут под парусами к нам; мы уже видели раньше с одной высоты их отплытие из окрестностей мыса Обманчивого.

Так как наше оружие было в совершенном порядке, то мы спокойно ожидали их появления. В каждой байдаре было по 12 человек; они привалили к южному мысу рукава прямо против нас в расстоянии неполной мили; вытащили байдары на берег и превратили их в шалаши. Американцы развели несколько огней и расположились около них; их собаки, которых было множество, бегали по берегу. Это соседство могло в самом деле сделаться опасным, потому что со мной было только 14 человек, а необходимость требовала употребить несколько часов на отдых; поэтому я поставил трех часовых и отдал приказание палить при малейшем подозрении; все прочие легли, имея подле себя заряженные ружья; дикари сидели вокруг огней, кричали и били в барабан.

Поскольку дальнейшее исследование рукава заняло бы из-за многих мелей слишком долгое время, я отложил его до следующего года, надеясь тогда продолжить на маленьких байдарах, которые хотел взять из Уналашки. Залив этот я назвал заливом Доброй Надежды [Гудхоуп], ибо мог надеяться сделать здесь любопытные открытия. Северный берег рукава поднимается до значительной высоты, но чем далее уходит в глубь материка, тем становится низменнее, и там встречается множество малых озер и речек. Южный берег рукава повсюду низменный, насколько можно охватить взором, и становится гористым только милях в 15-ти от нашего привала. Земля везде покрыта зеленью, но кустарника нет нигде.

В час пополуночи мы пустились в путь; еще горели огни у дикарей, еще слышно было их пение, сопровождаемое барабанным боем, и это, в сочетании с ночной темнотой, скрыло от них наше отплытие. Выбравшись из канала, мы направились к кораблю, и так как не могли ничего видеть, то старались править вдоль берега.

Едва мы пробыли полчаса в пути, как попали на мель, потому что наступил отлив и все места, через которые мы прежде могли пройти, превратились в песчаные мели; мы слышали, как свирепствовали вокруг нас буруны. Мы стали грести в другом направлении, но вскоре опять наткнулись на мель, где яростные волны угрожали поглотить нас.

Наступивший жестокий ветер увеличил опасность нашего положения, в шлюпке открылась сильная течь; беспрестанно отливая воду, мы до крайности истощили свои силы. Байдара, на которой находились наши ученые, отстала от нас; несколько произведенных ими ружейных выстрелов, извещавших нас об опасности, в которой они находились, делали наше положение в самом деле ужасным, ибо хотя мы и ответили им выстрелом же, но не могли подать никакой помощи. Наконец, рассвет пришел нам на помощь; мы увидели путь, которым надо было идти, чтобы избежать бурунов; тогда и байдара, борясь с волнами, приблизилась к нам. Матросы употребили последние усилия, чтобы пересечь бурун (что было единственным средством пройти по нему, избегая опрокидывания), и таким образом мы спаслись.

Кожаная байдара, будучи легче нашего баркаса, пробралась с меньшим трудом. Хотя мы ясно видели корабль, но до него оставалось еще две мили. А утомленные матросы с крайним трудом могли грести против жестокого ветра; наконец, этот последний утих, и мы при невероятных усилиях достигли «Рюрика» 13 августа утром. Нашим спасением мы обязаны только мужеству матросов, и я с большим удовольствием торжественно свидетельствую здесь, что в продолжение всего путешествия я был совершенно доволен поведением всего экипажа. Неустрашимое мужество и твердость духа матросов всегда меня радовали. Поведение их везде было примерным; как в местах известных, так и в новых странах видно было их тщательное старание предотвратить всякое дурное о себе мнение. Таким образом и самое затруднительное предприятие, совершаемое с русскими матросами, обращается в удовольствие.

Когда ветер в 5 часов утра совершенно утих, то нас посетили на двух байдарах американцы, которые всячески старались обманывать нас при мене и от всего сердца смеялись, когда это им не удавалось. Общее обыкновение показывать сперва самый плохой товар они переняли, вероятно, от чукчей. Когда мы не захотели ничего более выменивать, то они вытащили из своих лодок несколько мехов чернобурых лисиц, которые мы выменять не могли, поскольку их отдавали только за большие ножи, которых у нас не было. Один из них, молодой и крепкого сложения человек, которого я считал за начальника, поскольку все его повеления исполнялись с точностью, после многократных приглашений и сделанных ему подарков отважился взойти на шканцы; он один из всех жителей зунда обнаружил такое мужество. Удивления, выражаемого им при осмотре многих новых для него предметов, никак нельзя описать. Мы подали ему аспидную доску, стараясь знаками внушить ему, чтобы он начертил направление мыса; он взял грифель и действительно начертил мыс, лежащий у южного входа в зунд, изобразив этот мыс в виде закругленной оконечности, на которой нарисовал множество жилищ, названных им «Кеги».

На его байдаре мы увидели железное копье, которое я признал сделанным на одном из сибирских заводов, где они приготовляются для мены с чукчами. Когда наступило время их обеда, то они положили на середину лодки убитого незадолго перед тем тюленя и разрезали ему брюхо; каждый по очереди совал голову в разрез и высасывал кровь. Вдоволь напившись таким образом, каждый отрезал себе по куску мяса и ел его с большим удовольствием. Легко можно представить, каковы были во время этого обеда их лица, и без того некрасивые.

В 9 часов утра при ясной погоде начал дуть слабый ветер от О, и мы, нимало не медля, снялись с якоря, чтобы идти вдоль берега к N. Широта якорного места была определена по наблюдениям 66°16'39'' с., а долгота 163°41' з. Склонение компаса 27° W. Берег от залива Доброй Надежды принимал направление к северу, но так как мелководье не позволяло приблизиться к берегу, то мы были вынуждены довольствоваться наблюдением его с салинга. В 10 часов мы увидели крайнюю оконечность берега на SW 85°. Мыс лежал в 6 милях от нас и образовал южный вход в зунд. Я наименовал его Эспенберг, по имени моего друга врача, сопровождавшего капитана Крузенштерна во время его путешествия вокруг света. Отсюда направил я ночью курс к северным берегам.

14 августа в 8 часов утра дошли мы до мыса, образующего северный вход в зунд и названного мною именем Крузенштерна. Виденные мною при входе в зунд берега, которые я посчитал островами, были очень высоки: на простирающейся к W низменной косе находилось множество жилищ, и мы видели бегающих взад и вперед по берегу людей и две байдары, тщетно старавшиеся нас догнать. На одной высоте мы увидели строение, похожее на европейский магазин [склад]; землянки на косе имели вид маленьких курганов, огороженных китовыми костями.

По данной мне инструкции я должен был отыскать безопасное якорное место в Нортоновом зунде и в будущем году оттуда продолжать исследование берега, но так как счастье привело меня в неизвестный доныне зунд, в котором имеется множество безопасных мест и от которого сухопутная экспедиция должна быть гораздо любопытнее и важнее, нежели от Нортонова залива, то счел я теперь плавание туда совершенно излишним. По общему желанию всех моих спутников новооткрытый зунд назван зундом Коцебу. Я твердо надеюсь, что этот зунд поведет меня в будущем году к другим открытиям, и хотя нельзя с достоверностью ожидать отыскания северо-западного прохода, я считаю возможным проникнуть гораздо дальше на восток, особенно если берег имеет большие углубления. Этот зунд должен со временем доставить значительные выгоды для торговли пушными товарами, которыми изобилует эта страна. Мы сами могли бы возвратиться с богатым грузом, если бы торг входил в число наших занятий.

Наше правительство могло бы, по-моему, завести на берегах материка к северу от Берингова пролива несколько поселений по примеру английской компании Гудзонова залива, которая распространила свою торговлю далеко на запад; она имеет поселения очень близко от новооткрытого зунда и, без сомнения, воспользуется им для торговых сношений. Плавание в Беринговом проливе доныне было подвержено большой опасности, ибо мореходам не была известна гавань, в которой они могли бы укрыться от шторма или других несчастий. Теперь это затруднение отпало, и корабли, которые впредь будут посещать Берингов пролив, почувствуют всю важность этого открытия[89].

По ежедневным наблюдениям, произведенным доктором Эшшольцом посредством ареометра, вода в зунде оказалась пресноватой, что, вероятно, происходит от тающего льда; однако может статься, что здесь находится значительная река, которая укрылась от наших исследований. В августе месяце здесь господствовал SO-ветер, который при восходе солнца дул довольно сильно, а при закате утихал; погода была бо́льшей частью ясная. Высота барометра всегда при SO-ветре гораздо большая, чем при всех других, какая бы ни была погода. Я приведу здесь только один пример: при SO-ветре в пасмурную погоду высота барометра была 30,20 [767,1 мм], а при NО-ветре, хотя погода была самая ясная, всего 29,50 [749,3 мм]. Средняя температура вне зунда была +9° [+11,75 °С], а в зунде + 11° [+ 13,75 °С].

Отыскав себе пристанище на будущий год, я желал воспользоваться остальным временем, в продолжение которого возможно плавание здесь, для посещения азиатского берега, ознакомления с тамошними обитателями и сравнения их с американцами; для этого утром я направил, при ONO-ветре, курс к S, чтобы осмотреть берег в окрестностях мыса Эспенберга. Широта по полуденной обсервации [наблюдении] была 66°48'47'' с. Ветер утих, и так как весь следующий день, 15 августа, также было безветрие, то мне удалось взять несколько расстояний Луны от Солнца, по которым наша долгота составляла 165°15'30'' з.; показываемая хронометрами отличалась от нее только на несколько минут. Я намеревался пройти мимо Восточного мыса Азии [м. Дежнева] и достичь залива Св. Лаврентия, но так как 16-го и 17-го числа ветер при пасмурной погоде был сильный от S и SSW, то мы подвигались вперед очень тихо.

18 августа. Сильный ветер от S продолжался беспрерывно, и мы были окружены таким густым туманом, какого при подобном ветре у берегов Америки никогда не имели. В продолжение ночи мы несколько приблизились к азиатским берегам; глубина постепенно увеличилась до 31 сажени; температура воздуха так переменилась, что нам казалось, будто мы внезапно перенесены из теплого климата в холодный. Термометр, показывавший в полдень у американских берегов от 9 до 10° тепла [11,25–12,5 °С] понизился до +5° [6,25 °С], вода также была гораздо холоднее; высота барометра была здесь всегда меньше, чем у берегов Америки.

Течение в Беринговом проливе имело постоянно направление к NО и было сильнее у берегов Азии, нежели у берегов Америки. У последних мы не видели китов и моржей, великое множество которых теперь окружало нас. Моржи имеют весьма странный вид, когда поднимают голову перпендикулярно над поверхностью воды: тогда их большие клыки торчат горизонтально. В 3 часа пополудни туман рассеялся; мыс Восточный лежал на SW 45° от нас в 12 милях. Хотя ветер от S принудил нас лавировать, но мы надеялись при тихой воде подвинуться вперед; в 7 часов вечера мыс Восточный лежал на SW 17° от нас, о. Ратманов на SO 39°. Погода стала пасмурной, и ветер усилился.

19 августа. Пролавировав всю ночь при дождливой и бурной погоде, я полагал, основываясь на корабельном счислении, что мы находимся вблизи залива Св. Лаврентия. Густой туман скрывал берег, но в полдень несколько прояснилось, и мы увидели на очень близком расстоянии на SSW вершину горы. Мы до крайности удивились, когда при большей ясности узнали, что гора эта есть мыс Восточный и что мы со вчерашнего дня ни насколько не подвинулись вперед. Течение увлекло нас за сутки на 50 миль к NО, что составляет немного более 2 миль в час. Я вычислил, что при свежем ветре от S скорость течения в самом глубоком месте фарватера у берегов Азии составляет до 3 миль в час.

По-видимому, судьбе угодно было, чтобы мы посетили мыс Восточный, и я направил туда свой курс, но только к северной его стороне, чтобы иметь защиту от южных ветров. Берега этого мыса весьма высоки и покрыты в разных местах вечным льдом; в некотором отдалении мореплавателю кажется, будто от мыса далеко в море простирается коса; вероятно, поэтому и изображен он в этом виде на карте Кука. Но на расстоянии 5–6 миль усматривается весьма низменный берег, примыкающий к горам, и мыс теряет прежний вид косы. На самой внешней оконечности мыса на низменной земле поднимается остроконечная гора, вершина которой обрушилась. Это место представляет величественное зрелище: множество черных обрушившихся и упирающихся друг в друга утесов, между которыми особенно отличается один, имеющий вид совершенной пирамиды.

Это нагромождение страшных утесов заставляет человека размышлять о великих превращениях, которые некогда здесь последовали, ибо вид и положение берегов рождают предположение, что Азия некогда была соединена с Америкой: острова Гвоздева суть остатки бывшего прежде соединения мыса Восточного с мысом Принца Валлийского[90]. Низменная земля образует на W бухту, на берегах которой мы видели большое число юрт в виде малых курганов, обставленных множеством китовых ребер. Мы поплыли в бухту и в полдень бросили якорь на 18 1/2 сажени глубины, где нашли грунт ил.

Лишь только мы стали на якорь, как к «Рюрику» приблизилась байдара с 11 человеками; они молча объехали несколько раз вокруг корабля и рассматривали его с большим вниманием, но не решались взойти на шканцы, хотя хорошо понимали знаки, которыми мы их приглашали. Указывая сперва на бывшие при них разные пушные товары, а потом на свои жилища, они направились туда, кивая нам, чтобы мы за ними последовали; вероятно, они были отправлены для разведывания. Среди их оружия мы заметили одно ружье.

Я приказал спустить на воду две шлюпки, и мы в 2 часа отправились к берегу. Хотя чукчи приняли нас довольно дружественно, но обнаружили недоверчивость, так как не допустили приблизиться к их жилищам: 50 человек, вооруженных длинными ножами, встретили нас у самого берега и пригласили сесть на разостланных шкурах, сами сели вокруг нас; другой отряд скрывался позади жилищ и, как казалось, наблюдал за нами. Такие предосторожности не только лишили меня возможности осмотреть их жилища, но делали наше пребывание на берегу не совсем безопасным; однако мы беседовали, как только могли, и я одарил двух начальников, сидевших подле меня отдельно от прочих, разными мелочами и навесил каждому на шею по медали.

Крайне неопрятная одежда, грязные дикие лица и длинные ножи придавали этой группе вид разбойничьей шайки; из их обращения, которое мало-помалу делалось более смелым, я заключил, что они часто бывают в сношениях с русскими. Этот народ мало отличается по виду от американцев, лодки и оружие у них те же, копья снабжены, как и у жителей берегов Америки, широкими железными наконечниками; они одинаково украшаются бисером, который, однако, у чукчей несколько мельче[91]. Главное различие обоих этих народов в том, что чукчи не носят под губой моржовых костей; притом они, кажется, превосходят американцев в росте и крепости.

Женщины, вероятно, бежали, ибо мы ни одной не видели. Спустя час мы возвратились на корабль в сопровождении трех байдар, на которых находились оба помянутых начальника; прежде всего каждый из них подарил мне по лисьему меху, после чего взошли с своими провожатыми на шканцы, не обнаруживая ни малейшего страха. С большим удовольствием они ели наши сухари и с некоторой даже жадностью запивали их водкой. Табак они не курят, но нюхают и жуют его.

Начальник вошел с несколькими провожатыми в мою каюту; здесь они равнодушно смотрели на все, кроме большого зеркала, перед которым остановились, как очарованные. Они внимательно и пристально рассматривали свои изображения, а когда один из них сделал движение, которое увидел в зеркале, то все поспешно вышли из каюты, не говоря ни слова. На шканцах они начали рассказывать оставшимся тут товарищам, один из которых обнаружил желание увидеть зеркало; я свел его в каюту, но он не отважился войти, а только просунул голову в дверь и, увидев себя в зеркале, тотчас убежал. B продолжение путешествия я часто замечал, что северные народы страшатся зеркала, южные же, напротив, рассматривают себя в нем с большим удовольствием.

После полудня поднялся легкий ветер от NО, которым я тотчас воспользовался и вступил под паруса. На якорном месте мы нашли, что скорость NО-течения составляла одну милю в час; такая малая величина объяснялась тем, что это место защищено от S мысом Восточным. Тысячи моржей забавлялись около нашего корабля и ревели, как быки; между ними иногда были видны киты, которые метали высокие фонтаны; они подходили очень близко к «Рюрику» и, казалось, вовсе его не страшились. Один большой кит, покрытый раковинами и морскими растениями, метал свои фонтаны так высоко, что брызги попадали нам в лицо; он так долго оставался на поверхности воды, что за это время можно было пустить в него до 20 острог.

20 августа. Всю ночь ветер был слабый, с рассветом же сделался свежим и утвердился в NО. Мы плыли по 7 миль в час, но вперед подвигались медленно; следовательно, течение от S удерживает свою силу и при свежем N-ветре. До полудня был туман и шел сильный дождь, однако мы плыли прямо к заливу Св. Лаврентия, и в то самое время, когда нам была необходима ясная погода, дождь прекратился и туман исчез; мы увидели, что находимся перед самым заливом. В 3 часа пополудни мы обогнули небольшой песчаный остров, образующий здесь настоящую гавань, в которой и бросили якорь на 10 саженях глубины, найдя грунт ил. На NО мы видели около небольшого возвышения несколько чукотских шалашей. Вскоре к нам приблизились две байдары с 20 человеками чукчей, которые громко пели; они осторожно остановились в некотором отдалении, я начал манить их к себе, и они безбоязненно взошли на корабль.

Я велел снарядить две шлюпки, чтобы посетить обитателей в их жилищах и наполнить на берегу несколько бочек водой; щедро одаренные и весьма довольные чукчи следовали за нами. Прежде чем дойти до их жилищ, нам надлежало подняться на возвышение по весьма затруднительной дороге, идущей через места, покрытые льдом и снегом, и через топкие мшистые болота.

Лед и снег не растаяли здесь еще с прошлого года, и весь берег был покрыт ими, между тем как в Америке вершины высочайших гор уже очистились от снега; там взору мореплавателя представляются покрытые тучной зеленью берега, а здесь его поражают черные и мшистые утесы, покрытые снегом и ледяными сосульками. Даже одна мысль быть принужденным прожить здесь свой век приводит в ужас; и вместе с тем находят люди и счастье и довольство в этой самой природой, так сказать, забытой стране!

Мы нашли 12 летних жилищ, которые были построены из пирамидально составленных длинных жердей, покрытых шкурами разных морских зверей; огонь разводится в середине такого шалаша, а вверху находится отверстие, через которое выходит дым. Шалаши были больше тех, которые я видел прежде; они имели 12 шагов в поперечнике и были вышиной в 2–3 сажени; обитатели их, кажется, принадлежат к кочующим племенам, – я заключил это из множества нарт.

Жилища были поставлены в один ряд; среднее принадлежало начальнику, человеку старому и почтенному, имевшему вид здоровый, но лишившемуся употребления ног. Все обитатели скрылись в свои жилища и держали, как мне казалось свое оружие в готовности; один только помянутый старец сидел с двумя молодыми людьми в нескольких шагах от своего шалаша на разостланной коже и, узнав, что я начальник, просил сесть по правую сторону. Первое его старание было сделать мне понятным вопрос – нет ли у меня человека, который разумел бы их язык. Но того мне и недоставало; только один матрос, взятый на Камчатке, зная язык коряков, понимал несколько слов и здесь; хотя его сведения были весьма скудны, он был довольно полезен. Из имевшегося при мне словаря наречий сидячих чукчей, приложенного к путешествию капитана Крузенштерна, они не разумели ни слова.

Я велел сказать старцу, что мы русские и их друзья, пришли сюда единственно для снабжения пресной водой и просим его отпустить нам несколько оленей. Долгое нужно было время, чтобы толмач мой успел перевести эти слова; наконец старец его понял и обещал позаботиться о доставке оленей, однако старался растолковать, что на это понадобится несколько дней, поскольку оленей надо пригнать издалека. Так как матросы со времени отплытия из Чили редко получали свежее мясо, то я был крайне обрадован обещанием старца и щедро одарил его; хотя он принимал все охотно, но изъявлял сожаление, что не в состоянии достойным образом одарить меня.

Я уверял его, что не желаю ничего, как только чтобы он принял мои подарки, но он с прискорбием кивал головой и дал какое-то приказание одному из своих людей, который стремглав побежал в шалаш, возвратился и положил к моим ногам шубу, но я решительно остался при своем намерении ничего не принимать. Затем прочие чукчи, как мужчины, так и женщины, начали вылезать из своих шалашей, сели в кружок около нас и рассматривали с большим любопытством.

Одна молодая женщина по повелению старца поднесла мне чашку с китовым жиром, который я, однако, никак не мог есть, потому что от первого угощения сохранил непреодолимое отвращение к этой пище. Я приобрел высочайшую доверенность и благорасположение женщин, когда роздал им бисер и иголки; последние они именуют «тетита». По вторичному приглашению старца я вошел в его шалаш, в котором господствовала ужаснейшая неопрятность; на огне стоял большой медный котел, шалаш был перегорожен растянутыми кожами на несколько отделений, в которых находились сделанные из мехов теплые постели. Чайник и разная другая домашняя утварь доказывает, что они ведут торговлю с русскими. Время было уже довольно позднее, когда мы оставили их шалаши, сопровождаемые чукчами, часто повторявшими слово «тарома», которое они употребляют как для приветствия, так и при прощании.

Основываясь на приобретенном мною знании чукчей, я не могу согласиться с мнением, что лица у них длиннее обыкновенных азиатских; у всех видны большие выдающиеся скулы и маленькие китайские глаза; если головы у иных не совсем похожи на азиатские, то это происходит, может быть, от близкого соседства русских. Бороды у них нет, как и у прибрежных американцев; вообще я нахожу незначительные различия между этими двумя народами и склоняюсь считать их происшедшими от одного племени. Чукчи, которых мы видели, были крепкого сложения и выше среднего роста, – такими я нашел и американцев; одежда и в той и в этой стране совершенно одинаковая, с той только разницей, что американцы опрятнее, да и изделия их, казалось, выработаны с бо́льшим искусством и изяществом.

Наш живописец с большой точностью изобразил одежду этих народов. Их оружие состоит из луков, стрел, ножей и копий. Они имеют ножи трех родов: первый, длиной в аршин, носят в ножнах, на левом боку; другой, немного короче, прячут под одеждой на спине так, что рукоятка видна на один дюйм выше левого плеча; третьего рода ножи, длиной в полфута, засовывают в рукав и употребляют только для работы. Женщины татуируют себе лица и руки. Мы заметили как здесь, так и на противолежащем берегу, что тут господствуют глазные болезни; причиной этому, вероятно, должна быть продолжительная зима, ибо на открытом воздухе глаза помрачает блеск снега, а в юртах вредит копоть от масла.

21 августа. Вчера велел я сделать все приготовления к поездке, которую вознамерился предпринять для осмотра бухты и для выяснения ее протяженности на W. Но утром погода была весьма дурная, а когда около полудня прояснилось, то нас посетили на шести байдарах жители деревни Нунягмо (к которой приставал некогда Кук) со своими женами, Прежде чем пристать к кораблю, они несколько раз медленно объехали вокруг него, распевая песни; на каждой байдаре один из чукчей бил в бубен, а другой плясал под эту музыку, делая движения руками и всем телом. Наконец, они все взошли на корабль (исключая женщин, из которых только одна взошла на шканцы и была зарисована).

Не обнаруживая ни малейшей недоверчивости, они обнимали матросов и с ними пели и плясали; я велел поднести им по чарке водки, которая еще более увеличила и без того уже веселое расположение духа чукчей. Один из них имел совершенно русское лицо, и некоторые из нас были того мнения, что он действительно русский, но не хотел только в том открыться; он отличался от прочих большой бородой, которую, однако, без всякой боязни дал обрить одному матросу. Я объявил гостям желание видеть на берегу их пляски, поскольку на корабле из-за тесноты это было неудобно; чукчи оставили «Рюрик» с радостными криками, чтобы сделать на берегу нужные приготовления. Я должен здесь заметить, что чукчи и американцы, которых мы видели, отличаются от всех прочих северных народов постоянно веселым расположением духа.

В 3 часа пополудни, вооружась как следует, мы на трех гребных судах отправились к берегу. Жители деревни Нунягмо расположились на низменном месте недалеко от шалаша вышеупомянутого старца; их байдары были вытащены на берег и поставлены в одну линию, так что могли служить некоторой обороной против какого-либо нападения; за этой же линией расположено было их оружие в наилучшем порядке. Вероятно, у них эта предосторожность взята за правило из-за непрестанной войны, которую они ведут как между собой, так и с американцами. Они вышли навстречу нам и просили сесть на звериные кожи, разостланные напротив байдар; перед началом плясок я одарил женщин иголками и бисером, а мужчин листовым табаком.

Затем был открыт бал танцем соло: старая, неопрятная и до крайности безобразная женщина выступила на сцену; не сходя с места, она делала самые странные и утомительные телодвижения, ворочала глазами и была столь искусна в кривляньях, что рассмешила всех зрителей. Музыка состояла из бубнов и многоголосного пения, которое, однако, для европейского уха не могло быть приятно. Потом поодиночке выступало несколько мужчин и женщин, но никто не мог достигнуть до совершенства старухи. В заключение было показано зрелище иного рода: 12 женщин, сев одна подле другой в полукруг, спинами внутрь, пели и старались движениями рук и тела выразить содержание песни. По окончании этого увеселения отправились мы на корабль.

22 августа в 8 часов утра мы оставили при ясной погоде и умеренном SO-ветре «Рюрик» и, пройдя на баркасе и байдаре 12 1/2 мили, около полудня достигли находящегося на южном берегу залива Св. Лаврентия мыса, у которого оканчивается опись вице-адмирала Сарычева. Здесь я решил остановиться для определения полуденной высоты Солнца и нескольких углов.

Мы нашли широту 65°43'11'' с. Склонение же компаса было 23° О. На мысе мы увидели нескольких людей, которые собрались было обратиться в бегство; мы поспешили остановить их несколькими подарками, а они, к нашему удовольствию, отдарили нас 16 дикими гусями и двумя тюленями. Мы не теряли ни одной минуты. Каждый матрос сделался поваром, и пяти гусей было достаточно, чтобы нас насытить; остальные оставлены для товарищей на «Рюрике». Берега этого залива не заселены, но посещаются чукчами для звериной ловли. Казалось, что гуси пойманы были силками, а тюлени убиты из лука. Эти добрые люди, осмотрев нас и удовлетворив тем свое любопытство, продолжали путь на восток к входу в залив. Мы, подкрепив силы хорошим обедом, предприняли дальнейшее плавание к NW, куда залив простирался между высокими цепями гор. Поскольку наши суда были нагружены, мы не могли поместить в них тюленей и оставили их на берегу до возвращения.

Пройдя три мили, мы достигли двух высоких и утесистых островов, обитаемых одними морскими птицами. Лежавший на востоке остров, имевший около трех миль в окружности, я назвал о. Храмченко, по имени моего старшего штурмана, а меньший, находившийся на западе, о. Петрова, по имени второго штурмана. До этого места было более 20 саженей глубины, а между островами только 12 саженей. Когда же мы прошли мимо островов, то глубина постепенно уменьшалась до 8 саженей, грунт повсюду ил; здесь вода совершенно спокойная, и корабли могут стоять около самого берега, что бывает весьма выгодно в случае каких-либо починок; здесь никакой шторм не может вредить кораблям.

Пройдя с полудня 7 1/2 мили, мы достигли конца залива, замыкавшегося округлой мелкой бухтой, имеющей 4 мили в окружности; две небольшие речки самой чистой воды низвергаются через несколько порогов и впадают в эту бухту. Из-за мелководья мы привалили к берегу у входа в бухту близ южного мыса, где я решил переночевать. Солнце было еще довольно высоко, естествоиспытатели воспользовались этим временем для прогулки по берегу, а я сопровождал их; вид этой страны еще печальнее, нежели в Беринговом проливе, хотя этот последний лежит далее к северу. Мы видели несколько плохих ив, кое-где низенькое растение, изредка цветок, и все это было окружено высокими, с покрытыми снегом вершинами, горами, круто поднимающимися из воды. Скалы состоят из выветрившегося гранита. На песчаном берегу приметил я свежие следы необычайно большого медведя.

23 августа в 5 часов утра мы оставили место ночлега при весьма хорошей погоде и попутном ветре, но были принуждены оставить наших тюленей, которые, вероятно, достались в добычу хищным зверям и птицам. Чукчи, убившие кита и вытащившие его на песчаный остров, занимались разрезыванием его; они уделили нам несколько китового жира и не могли понять, как мы гнушались такой лакомой пищей. Прибыв в 11 часов на «Рюрик», я получил через нарочного известие от нашего старого друга о пригоне четырех живых и привозе трех убитых оленей; он велел просить меня принять их в подарок от него и его подчиненных и для этого приехать к нему на берег.

Отправясь туда вскоре после обеда, мы еще застали там жителей деревни Нунягмо. Сперва мне отдали убитых, а потом живых красивых и резвых оленей, которые, водимые на длинных ремнях, высокими прыжками сшибали с ног своих вожатых; они сделались еще резвее, когда почуяли, что нечто чуждое их окружает. Старик спросил меня, не лучше ли их убить; едва я согласился, как все четыре оленя в одно мгновение пали мертвые на землю по первому удару их хозяев, попавшему прямо в сердце. Я старался доказать мою благодарность разными подарками и оставил как старика, так и его подчиненных весьма довольными моей щедростью.

25 августа. Мое намерение выступить еще сегодня из залива Св. Лаврентия не могло осуществиться из-за ветра от S, да и понижение ртути в барометре предвещало продолжительную дурную погоду. Весь день мы имели множество гостей, а вечером пришли от S пять байдар, как я после узнал, из Мечигменской губы; они также посетили нас и отправились на ночь к берегу, обещая повторить на следующий день свое посещение. С ними были жены, дети и все их хозяйство; их начальник, пожилой уже человек, имел ружье, которое, однако, было в весьма дурном состоянии. Оленье мясо мы нашли чрезвычайно вкусным.

26-го числа было совершенное безветрие, продолжавшееся до полудня 27-го числа; тогда настал от SО слабый ветер, который вскоре усилился и в 2 часа внезапно превратился в шторм, столь жестоко свирепствовавший, что я опасался за канаты[92]. Шторм продолжался до 12 часов ночи и мало-помалу начал утихать; в продолжение его самая меньшая высота барометра была 28,70 [729,0 мм]. 28-го вечером погода выяснилась, но свежий SО-ветер не позволил вступить под паруса. После полудня я поехал на берег, чтобы пригласить старца, моего друга, на корабль. Чукчи, пришедшие из Мечигменской губы, расположились на берегу, но я пробыл у них недолго и пошел к старцу, который хотя и очень обрадовался моему посещению, но только с большим трудом согласился отправиться на корабль.

Не столько старость, сколько опасение, что я увезу его с собой, сделала его несговорчивым. Когда я старался для его успокоения внушить ему, что ветер противный, он отвечал: «Никакой ветер не может вас удержать, вы плаваете и против ветра». Чукчи удостоверились в этом на наших судах, быстро идущих в бейдевинд; каждый раз, когда мы при противном ветре плыли к берегу, множество чукчей собиралось на нем, чтобы видеть это чудесное для них явление. Их байдары могут плыть под парусами только при попутном ветре. Наконец, старец решился отправиться к нам; молодой крепкого сложения чукча взвалил его к себе на плечи и без малейшего усилия нес с горы на гору.

Пока я был занят приглашением старца, один чукча из Мечигменской губы силой отнял у одного из моих матросов ножницы и даже обнажил свой нож, чтобы защитить свою добычу. Это происшествие вызвало бы кровопролитие, если бы туда случайно не подоспел один из подчиненных моего приятеля, который стремглав бросился со стрелой на злодея и отнял у него похищенное; начальник последнего также поспешил туда. Когда я стал укорять, что его люди ведут себя дурно, – не сказав ни слова, он повел меня к одному месту, где на земле был начерчен круг, имевший около одной сажени в поперечнике: по этой черте виновник должен был бегать безостановочно в одну сторону.

Это наказание столь же мучительно, как и необыкновенно; я не думаю, чтоб кто-либо мог долго бегать таким образом, не упав от истощения. Старец, следовавший за мной на собственной байдаре, был поднят на корабль и внесен в каюту двумя почетнейшими чукчами. Все они вели себя столь благопристойно, что могли бы служить примером и некоторым европейцам, посещавшим мой корабль.

Множество находившихся здесь новых для них предметов возбудили их внимание и подали, как мне казалось, повод для глубоких размышлений. Я велел поднести гостям чаю, употребление которого было им еще неизвестно: они выжидали, чтобы видеть, что́ я стану делать со своей чашкой, а потом последовали моему примеру; сладкий чай им очень понравился. Чукчи находятся в вечной вражде с американцами: мой гость называл их просто злодеями. Он рассказывал, что американцы принимают личину дружелюбия только пока чувствуют себя слабее, но как только признают себя сильнейшими и не усматривают никакой для себя опасности, то без малейшего зазрения грабят и умерщвляют чужестранца; на этот случай, говорил он, они носят ножи в рукавах, а своих жен используют для приманки чужестранцев.

Увидев несколько написанных нашим живописцем изображений жителей берегов Америки, они тотчас узнали их по костям под нижней губой, а один из гостей, обнажив нож, с пылкостью воскликнул: «Где бы я ни встретил такого человека с двумя костями, то пронзил бы его!» На вопрос, откуда американцы получают железо, мне ответили: из Колымы. Они многое говорили об этом, однако мой толмач мог понять только то, что американцы отправляются водой к северу вблизи Колымы; но производят ли они там торговлю с русскими или с чукчами – того я не мог узнать. По прошествии получаса старец оставил корабль; мои подарки он принимал неохотно, так как полагал, что не мог достойно меня отдарить.

В прочих я не заметил такой щепетильности: подобная забота не мешала им принимать все с сердечным удовольствием. Старцу я дал письмо, в котором изъявил мою благодарность за ласковый прием; после некоторого толкования, казалось, он понял это и тщательно спрятал письмо. Я просил его держать несколько оленей в готовности к тому времени, когда я в будущем году опять сюда прибуду; он охотно обещал это, прибавив, что тогда наделит меня ими с избытком.

Сегодня последний день нашего пребывания в заливе Св. Лаврентия. В заключение я хочу прибавить некоторые замечания и наблюдения, произведенные мною здесь. Поскольку этот залив достаточно известен из путешествий капитана Биллингса и вице-адмирала Сарычева, то я считаю излишним давать его подробное описание. При всей бесплодности и бедности этой страны она изобилует пушным товаром, которого мы видели великое множество, хотя чукчи его не променивали. Наиболее попадается здесь яврашка, строящий в земле жилища с двумя выходами, перед одним из которых обыкновенно сидит, посвистывая. Из его шкурок делается легкая летняя одежда. Чукчи его ловят, наливая воду в одно отверстие и таким образом заставляя выходить в другое. Береговых птиц здесь, кажется, нет; мы ни одной не видали.

Когда чукчи чему-либо удивляются, то часто повторяют слово «мезенки»; когда зовут кого-либо, то говорят: «туму-тум». Старец говорил, что теперь приближается время сильных штормов и что последняя буря была только слабый ветер. Он старался нам разъяснить, что во время настоящего шторма никто не может устоять на ногах и должен лечь плашмя на землю. Пойманный чукчами кит был снесен с берега во время последнего шторма и пошел неподалеку от нас на дно; поскольку из головы было вырезано большое количество мяса и жира, задняя часть получила перевес и опустилась. Место это имело 7 саженей глубины, что составляло 2/3 длины всей туши.

Средняя широта нашего якорного места, выведенная из нескольких наблюдений, была 65°39'33'' с. Склонение компаса 24°45' О. Широта западной оконечности низменного острова 65°37'38'' с., долгота по хронометрам 171°12'30'' з.

29 августа утром поднялся слабый ветер от N, которым я немедленно воспользовался; до полудня мы обошли низменный остров; ветер дул от N и NО, и я направил курс к восточной оконечности залива Св. Лаврентия для исследования его. К вечеру мы потеряли берег из виду, ветер усилился и все предвещало бурю, которая вскоре и началась от NО. Наиболее она свирепствовала около полуночи, и хотя марсели были зарифлены, я все-таки опасался, что сильные порывы ветра сорвут их вовсе; однако я должен был нести паруса, чтобы не быть снесенным к берегу.

Волны быстро одна за другой высоко вздымались острыми вершинами; никогда наш маленький «Рюрик» не был подвержен такой ужасной качке, как теперь: едва один бок корабля погружался в море, как следующая волна перекидывала его на другую сторону; я до сих пор не понимаю, как мачты выдержали такую жестокую качку. Во время бури шел проливной дождь. Положение наше было весьма опасно как из-за ужасной темноты, в продолжении которой все работы производились ощупью, так и морского течения и близости берега.

30 августа в 7 часов утра буря утихла, и погода сделалась ясной. Около полудня ветер поворотил к N и постепенно крепчал, а в 8 часов вечера подул от W. Зыбь хотя и была большая, но правильная. Полагая, что нахожусь в близости о. Св. Лаврентия, я велел лечь в дрейф, так как из-за сильного течения не мог полагаться на корабельное счисление и опасался попасть в ночной темноте на берег.

31-го числа в 4 часа утра я продолжал при умеренном ветре плавание к SSO. Горизонт был покрыт густыми непроницаемыми облаками, а так как из-за этого определение положения восточного берега о. Св. Лаврентия было невозможно без большой потери времени, то я решил миновать его; мне было необходимо прибыть заблаговременно в Уналашку, чтобы оттуда отправить нарочного в Кадьяк для получения нужного мне на следующий год толмача. Такой нарочный посылается на байдаре, поднимающей трех человек, вдоль южного берега п-ова Аляски; в позднее время года невозможно предпринять это путешествие, которое даже летом можно считать отважным, поскольку такие байдары или почты, как они называются в Уналашке, часто погибают. В полдень на короткое время проглянуло солнце; воспользовавшись этим, мы определили широту 63°13' с. Долгота по корабельному счислению 167°54' з. Отсюда я направил курс к StО 1/2 О; глубина, бывшая сначала в 19 саженей, постепенно уменьшалась, так что в полночь было только 15 1/2 сажени, грунт ил. При пасмурной и дождливой погоде ветер переменялся и дул то от NW, то от NО.

1 сентября в 9 часов утра сильный ветер дул от NW. Глубина составляла только 13 1/2 сажени, а грунт был серый песок. Ветер усилился до такой степени, что мы зарифили паруса, барометр предвещал сильную бурю. Положение было весьма опасно, ибо жестокий северо-западный ветер не позволял взять направление к W, которое одно только могло избавить нас от опасности попасть на мель. Зарифив марсели, которые из-за шторма надлежало бы крепить совсем, я стал править к WSW 1/2 S. К 11 часам глубина уменьшилась до 9 саженей, и я находился в крайнем беспокойстве; положение наше стало еще опаснее, но около полудня мы нашли внезапно 15 саженей глубины, которая до 6 часов вечера была одинаковая, а к ночи, когда и ветер утих, еще увеличилась, так что мы избежали угрожавшей нам опасности; в продолжение ночи и небо выяснилось.

2 сентября. Величественный восход солнца, зрелище, какого мы давно не видели, предвещал прекрасный день; дул свежий ветер от запада, и я правил на StO к Уналашке. Перед самым полуднем я взял несколько высот Солнца, по которым определил широту 59°42'30'' с.; долгота по хронометрам 169°53' з. Глубина составляла 26 саженей, грунт был мелкий белый песок.

3 сентября в 6 часов пополудни был усмотрен с салинга о. Св. Павла на StW в 20 милях; видны были только три небольшие возвышения, едва поднимавшиеся над горизонтом. Множество морских птиц летало настолько безбоязненно около корабля, что мы поймали нескольких. На следующее утро мы миновали о. Св. Георгия в 18 милях; он лежал на W от нас. Сильный NNW-ветер способствовал быстро плыть к Уналашке; в 8 часов утра мы усмотрели на S корабль в большом отдалении. Этот корабль был первый, встреченный со времени отплытия из Бразилии; в этом море мы менее всего могли ожидать такой встречи. Догнав его в полдень, я велел поднять флаг, двухмачтовая шхуна сделала то же самое. Из кратких переговоров я узнал, что она принадлежит Российско-американской компании и, нагрузив пушные товары на островах Св. Павла и Св. Георгия, везет их на о. Ситку.

5 сентября. Претерпев ночью сильную бурю, мы находились по корабельному счислению в 20 милях от Уналашки; густой туман, скрывавший берег, лишил нас надежды достичь сегодня гавани. В 5 часов дня туман на самое короткое время несколько рассеялся, и мы увидели на небольшом расстоянии высокий берег, который я принял за NО-оконечность о. Уналашки; туман вскоре опять покрыл землю, и мы должны были пуститься в море и лавировать всю ночь при мелком дожде и слабом NО-ветре.

6 сентября с наступлением дня туман исчез, и NО-оконечность острова, которую мы теперь совершенно ясно видели, находилась от нас только в 6 милях. Редко встречает мореплаватель такое безотрадное зрелище, какое представляет этот остров, особенно с NО-стороны. Черные берега, покрытые лавой, отвесно подымаются из моря. Весь остров состоит, как кажется, из одних остроконечных гор, стоящих близко одна около другой; некоторые из них так высоки, что достигают облаков. Сегодня даже самые высочайшие вершины гор очистились от облаков и лучи солнца, преломляясь на ледяном покрове, придавали ему розовый цвет. В 6 часов поднялся умеренный ветер от SО; для нас он был противный, и мы были принуждены весь день и всю следующую ночь лавировать вблизи Уналашки.

7 сентября, наконец, поднялся слабый попутный ветер от NО, которым мы воспользовались и направили свой курс к гавани Иллюлюк, где Американская компания имеет поселение; едва мы приблизились ко входу в гавань, окруженному высокими горами, как наступил совершенный штиль. Перед входом в гавань нет возможности стать на якорь, ибо и 100 саженями нельзя достать дна; притом плавание в гавань сопряжено с опасностью от часто случающихся шквалов, могущих легко вынести корабль на берег. Между тем о прибытии корабля стало известно в гавани. Крюков, правитель конторы Американской компании, прибыл к нам с пятью большими 24-весельными байдарами, чтобы буксировать нас в гавань; за такую внимательность мы были весьма благодарны, ибо без этого не смогли бы войти в гавань сегодня. Множество алеутов, приехавших из любопытства на маленьких байдарах, вмещающих только по одному человеку, представляли странное зрелище.

В час дня мы бросили якорь в восточной части Капитанской гавани напротив деревни Иллюлюк. Якорное место здесь совершенно безопасно, и эта гавань была бы лучшей в свете, если бы вход и выход из нее не были сопряжены с такими затруднениями. Крюков, желая доставить нам удовольствие, велел истопить для нас баню, которая необходима всякому русскому после долговременного путешествия; наше наслаждение усилилось еще живым воспоминанием о любезном отечестве. Хотя на Уналашке и на прочих Алеутских островах находилось только 12 голов рогатого скота, принадлежащих Американской компании, тем не менее Крюков приказал убить одного быка и ежедневно присылал свежее мясо на всю команду, а из своего собственного огорода снабжал нас картофелем, репой и редькой, единственными произрастающими здесь овощами. Свежие запасы придали нам всем новые силы, и я с удовольствием видел, что весь мой экипаж совершенно здоров.

8 сентября утром в гавань вошло маленькое судно «Чирик», которое мы видели между Уналашкой и о. Св. Павла. Капитан этого судна рассказал мне, что с о. Св. Павла в ясную погоду на SWtW виден остров; он предпринимал в нынешнюю экспедицию поиски, но ему препятствовал туман. Крюков, за несколько лет перед этим живший на о. Св. Павла, также уверял меня, что в ясную погоду видел оттуда берег. Я твердо вознамерился исследовать эту страну в следующем году во время плавания к Беринговому проливу; если этот остров действительно существует, то я надеюсь его найти.

Вследствие данной мне инструкции, надо было отправиться от Уналашки к Сандвичевым островам, чтобы дать экипажу отдых и запастись там свежими припасами для предстоящего плавания в Южное море. Но, по всем известиям, собранным мной о Сандвичевых островах у капитанов кораблей Американской компании, не мог я иметь никакой надежды на получение там провизии; поэтому я решил отправиться в Калифорнию, дать экипажу в превосходнейшем порту Св. Франциска несколько недель отдыха, починить корабль, запастись водой, дровами и продовольствием, а уже потом посетить Сандвичевы острова на короткое время.

В Уналашке я не мог долго оставаться, поскольку плавание здесь в позднее время года опасно из-за часто свирепствующих сильных бурь; поэтому поспешил я налиться водой, чтобы без потери времени отправиться опять в путь. Между тем я составил реестр всем моим потребностям на будущий год и вручил его правителю конторы Американской компании, который по распоряжению находящегося в С.-Петербурге Главного правления обязан был исполнить мои требования. Они состояли в следующем:

1. Построить одну 24-весельную байдару, две одноместные и две трехместные.

2. Нанять 15 человек здоровых и сильных алеутов, опытных в управлении байдарами, снабдив их всей нужной амуницией.

3. Заготовить для всего экипажа камлайки из сивучьих кож.

4. Немедленно отправить нарочного на о. Кадьяк, чтобы через правителя тамошней конторы Американской компании получить толмача, знающего языки народов, населяющих берега Америки к северу от п-ова Аляски.

Последнее требование было самым трудноисполнимым, ибо позднее время года угрожало непрерывными штормами, от которых маленькое судно подвергалось величайшей опасности, тем более что приставание к берегу в открытом океане очень трудно, а часто даже совершенно невозможно. Но получение толмача было для меня слишком важно; к счастью, нашлись три отважных алеута, которые сами вызвались в эту поездку.

11 сентября. По случаю вчерашнего торжества именин государя императора Крюков давал на берегу обед всему экипажу; после обеда мы пошли в просторную землянку, в которой было собрано множество алеутов для плясок. Оркестр состоял из трех алеутов с бубнами, которыми они производили простую, печальную, состоявшую из трех тонов музыку. На сцену выступало только по одной танцовщице, которая, без всякого выражения сделав несколько прыжков, скрывалась между зрителями. Мучительно было смотреть на этих людей, принужденных прыгать передо мною; мои матросы, также чувствуя скуку и желая развеселиться, запели веселую песню, а двое из них, став на середину кружка, сплясали.

Этот быстрый переход от печали к радости развеселил всех нас, и даже на лицах алеутов, стоявших до этого с повисшими головами, блеснул луч веселья. Один промышленник Американской компании, оставивший отечество в цвете лет и здесь поседевший, вбежал внезапно в дверь и, воздев руки к небу, воскликнул: «Так это русские, русские! О, дорогое, любезное отечество!» На его бледном лице изображалось в эту минуту блаженное чувство, слезы радости оросили его, и он скрылся, чтобы предаться своей горести. Меня поразила эта сцена, я живо представил себе положение старца, со скорбью вспоминавшего о своей юности, счастливо проведенной в отечестве. Он прибыл сюда в надежде приобрести здесь достаточное состояние, чтобы наслаждаться потом беззаботной старостью в кругу своего семейства, но должен был, подобно многим другим, окончить жизнь в этой стране.

Глава IХ. Плавание от Уналашки в Калифорнию

14 сентября 1816 г. – 1 ноября 1816 г.

Выступление из Уналашки. – Прибытие в порт Св. Франциска. – Смятение при появлении «Рюрика». – Ласковый прием и снабжение экипажа припасами. – Посещение миссии в день Св. Франциска. – Образ жизни индейцев, обращенных в христианство. – Множество различных племен, обитающих на берегах Калифорнии. – Посещение «Рюрика» губернатором Калифорнии. – Русские, найденные в плену в Калифорнии. – Освобождение некоторых из них. – Отплытие из порта Св. Франциска.

Работы на корабле 14 сентября были окончены, вода запасена, и мы находились в готовности оставить Уналашку с наступлением следующего дня; не возвращался только еще доктор Эшшольц, который накануне вечером предпринял прогулку для ботанических изысканий. По моей просьбе Крюков послал в горы людей с фонарями, которые отыскали его еще до восхода солнца. Темнота настигла его во время прогулки, он не отважился спуститься по крутым утесам, а решил спокойно ожидать рассвета на высоте, на которой находился. Нельзя описать радости, которую мы ощутили при счастливом возвращении нашего искусного врача. Как только вступил он на корабль, мы снялись с якоря, и попутный ветер вывел нас из гавани. Во время пребывания на Уналашке погода была довольно теплая, приближение зимы возвещалось только снегом, покрывавшим вершины гор. В Уналашке меня уверяли, что самый безопасный путь в океан идет через пролив между островами Акун и Унимак.

15 сентября на рассвете мы обогнули оконечность о. Акун и находились в проливе, казавшемся чистым и безопасным. О-в Унимак был ясно виден; величественно высокий конический пик, занимающий середину острова, не был покрыт облаками. Противный ветер задержал нас здесь; прекрасная погода, позволявшая производить наблюдения долготы и широты, помогла составить верную карту. Этот пролив я считаю безопасным и могу рекомендовать его каждому мореплавателю. 16-го числа в 8 часов утра мы находились в океане.

1 октября. Крепкий ветер от N и NW, переходивший иногда в шторм, помог совершить очень быстрое плавание от Уналашки в Калифорнию. Около полуночи мы увидели при лунном сиянии мыс Рейес, а в 4 часа пополудни бросили якорь в порту Св. Франциска напротив дома президии[93]. Казалось, что наш небольшой корабль привел президию в немалое смущение, ибо когда мы приблизились к крепости Св. Иоакима, устроенной на косе, образующей южный вход в порт, то увидели множество пеших и конных солдат; в самой же крепости занимались заряжанием пушек.

Вход в порт так тесен, что нужно проходить мимо крепости на расстоянии ружейного выстрела. Поскольку здесь российский военный флаг неизвестен, то нам был задан через рупор вопрос, к какой нации мы принадлежим. Ответив, что мы русские и их друзья, велел я сделать пять пушечных выстрелов и был салютован из крепости равным числом выстрелов. Мы бросили якорь, и целый час после этого никто об нас не заботился; все войско вышло из крепости и стало на берегу напротив корабля.

Наконец я вспомнил, что Ванкувер не нашел здесь ни одной лодки и послал лейтенанта Шишмарева с Шамиссо на берег, чтобы сообщить коменданту о моем приходе. Комендант, дон Луи Д’Аргуелло, лейтенант кавалерии, принял посланных весьма дружелюбно и обещал снабжать «Рюрик» свежими припасами. Так как он уже имел о нас повеление своего правительства, то сегодня же отправил курьера в Монтерей для извещения губернатора Калифорний о нашем прибытии.

3 октября. Сегодня утром посетил меня присланный от коменданта артиллерийский офицер президии вместе с одним священником миссии. Первый предложил нам от имени коменданта всю возможную помощь, а священник сделал то же от лица миссии. Приняв эти благосклонные предложения с благодарностью, я выразил только желание получать ежедневно свежие припасы для всего моего экипажа. Требование мое они нашли весьма умеренным и повторили еще раз обещание снабжать нас всеми произведениями своей страны; в тот же день получили мы двух жирных быков, двух баранов, капусту, тыквы и множество других плодов.

После долговременного во всем этом недостатка мы теперь жили в изобилии, и я истинно радовался, что наш экипаж, пользуясь здоровой пищей, подкрепит свои силы перед предстоящим продолжительным плаванием. Хотя все, по-видимому, наслаждались совершенным здоровьем, однако у некоторых могло скрываться начало цинги; перенесенные в Беринговом заливе трудности, недостаток в свежих продуктах и сырость в самом деле могли положить основание этой болезни. Для предупреждения такого зла я велел раздавать матросам ежедневно после обеда большое количество арбузов и яблок, которые здесь весьма хороши.

На следующий день миссия праздновала день Св. Франциска, и священник пригласил нас к обеду. Сегодня после обеда я предпринял в сопровождении всех своих товарищей прогулку в президию; комендант дон Луи Д’Аргуелло встретил нас у ворот, салютовал восемью пушечными выстрелами и повел в свое жилище. Президию я нашел совершенно такой, как ее описал Ванкувер: гарнизон состоит из одной роты кавалерии, шефом которой является комендант, имеющий под своим начальством только одного артиллерийского офицера.

4 октября в 8 часов утра отправились мы все на берег и пошли в президию, чтобы ехать с комендантом в миссию. Лошади были уже оседланы, и мы отправились в путь, имея в конвое 10 кавалеристов, людей прекрасных собой и ловких, которые владели карабинами и дротиками так же искусно, как и наши казаки. Такую ловкость они приобрели беспрестанным упражнением; известно, что войско в Калифорнии служит только для защиты миссий от нападений диких народов; кроме того, оно помогает духовенству обращать дикарей в христианство и удерживать обращенных в новой вере.

Наше путешествие совершили мы при чрезвычайно хорошей погоде в час времени, хотя более половины дорога шла через пески и горы. Только изредка бесплодные возвышения украшались мелким кустарником, и лишь вблизи миссии мы вступили в прелестнейшую страну и узнали пышную природу Калифорнии. Проехав дорогу, заселенную индейцами, мы остановились перед большим строением около церкви, в котором жили миссионеры. Пятеро духовных вышли к нам навстречу; трое из них принадлежат к здешней миссии, а двое приехали сюда из миссии Св. Клары для празднования нынешнего торжества.

Миссионеры ввели нас в большую, просто убранную и не весьма опрятную комнату. Ровно в 10 часов вступили мы в обширную каменную хорошо украшенную церковь, в которой увидели несколько сот стоящих на коленях полунагих индейцев, которые со времени их обращения не пропускают ни одной службы, хотя не знают ни испанского, ни латинского языка. Так как миссионеры не заботятся об изучении языка индейцев, то мне непонятно, каким образом внушили им христианскую веру.

Глубочайший мрак должен царствовать в умах и сердцах этих бедных людей, могущих перенимать только наружные обряды и потом подражать им. Обращение диких народов в христианство распространяется ныне по всему Южному морю, но жаль, что миссионеры никогда не помышляют о просвещении людей прежде их крещения; таким образом то, что должно доставить им и счастье и спокойствие, подает повод к кровопролитным войнам.

Так, например, на островах Дружбы христиане и язычники непрестанно истребляют друг друга. Мне показалось странным, что некрещеным не было позволено вставать с колен в продолжение всей службы, но за такое напряжение они были награждены церковной музыкой, которая, казалось, доставляла им большое удовольствие и которую они, вероятно, одну только и понимали из всего богослужения. Оркестр состоял из одной виолончели, одной скрипки и двух флейт; на них весьма несогласно играли маленькие полунагие индейцы. Из церкви мы пошли к столу, где не было недостатка ни в кушанье, ни в вине, которое приготовляют сами миссионеры.

После обеда нам показывали жилища индейцев, состоящие из длинных и низких домиков, выстроенных из сырого кирпича и образующих несколько улиц. Нечистота в этих казармах ужасная, и, вероятно, она является причиной большой смертности: из 1000 индейцев, находящихся в миссии Св. Франциска, ежегодно умирает 300. Индейские девушки, которых здесь 400, живут отдельно от мужчин в таких же казармах; как те, так и другие принуждены производить тяжелую работу. Мужчины обрабатывают поля; жатву получают миссионеры и сохраняют ее в магазинах, а индейцам выдают только необходимое для сохранения их существования. Этим хлебом питаются солдаты президии, но они должны платить за муку дорогую цену. Женщины прядут шерсть и ткут из нее грубую материю, частью употребляемую на их одежду, частью же отсылаемую в Мексику для промена на другие потребные товары. Одежда здешних индейцев изображена ясно на рисунках Хориса.

По случаю праздника индейцы были свободны от работы и, разделясь на группы, занимались всякими играми, в числе которых одна требовала особенного искусства. Она состояла в следующем: двое садятся на землю один против другого, каждый держит в руке множество маленьких палочек и кидает их вдруг высоко вверх; другой должен угадывать чет или нечет; возле каждого игрока сидит писец, записывающий выигрыш и проигрыш. Не играя даром и не имея ничего, кроме одежды, которую проигрывать не смеют, они с большим трудом и искусством обделывают белые раковины и применяют их вместо денег.

Берег Калифорнии населен таким множеством разноплеменных народов, что в миссии часто бывают люди более чем из 10 различных племен, из которых каждое говорит своим особенным языком. Оставив миссию, мы встретили две толпы индейцев также различных племен. Они шли в воинском наряде, т. е. совершенно нагие и раскрашенные пестрыми красками; головы у большинства были убраны перьями и другими украшениями, некоторые прикрыли пухом свои длинные спутанные волосы; лица были ужасным образом расписаны. В их воинственных плясках не было ничего примечательного, и я сожалел, что не понимал их песен.

Лица этих индейцев грубы и выражают глупость и зверство; впрочем, они стройны, довольно высоки ростом и смуглы. Женщины малы ростом и чрезвычайно безобразны; лицами имеют они большое сходство с неграми, которых, однако, в сравнении со здешними жителями можно назвать красавцами; существенное отличие от негров состоит в том, что индейцы имеют чрезвычайно длинные и гладкие черные волосы.

Миссионеры уверяли нас, что этих дикарей весьма трудно обучать из-за глупости, но я полагаю, что эти господа не много заботятся об этом. Кроме того, они рассказывали нам, что индейцы приходят из дальних внутренних частей этой страны и добровольно им покоряются (в чем мы, однако, также усумнились), что немедленно по прибытии их начинают наставлять в христианской вере и что по мере приобретаемых ими сведений одни ранее, другие позже, удостаиваются крещения. Калифорния причиняет испанскому правительству большие издержки и не приносит других выгод, кроме той, что несколько сот язычников обращаются в христиан, которые, однако, вскоре после обращения умирают, поскольку не могут привыкнуть к новому образу жизни.

Два раза в год они получают позволение посетить свою родину; это краткое время для них самое счастливейшее, и я сам видел, как они толпами с радостными криками спешат восвояси. Больные, не могущие предпринять странствия, провожают своих счастливых земляков до берега, где последние садятся на суда, и потом просиживают там целые дни, устремляя горестные взоры на отдаленные вершины гор, окружающие их жилища; на этом месте проводят они несколько дней безо всякой пищи; до такой степени новообращенных христиан пленяет взгляд на потерянное отечество.

В залив Св. Франциска изливаются две большие реки, большая из которых течет с севера и именуется испанцами Рио-Гранде. По описанию миссионеров, другой подобной реки нет во всем свете; самые большие корабли могут свободно ходить по ней, берега ее плодоносны, климат приятный, и население чрезвычайно большое. Миссионеры часто предпринимают путешествия по этой реке на больших, хорошо вооруженных гребных судах, чтобы обращать людей в христианство.

Выпив еще по чашке шоколаду и поблагодарив миссионеров за дружественный прием, мы пустились в обратный путь; вечером прибыли на «Рюрик» в то самое время, когда явился курьер из Монтерей от дона Паоло Винченте де Сола, губернатора Старой Калифорнии. Он вручил мне письмо губернатора, в котором этот последний, распространяясь в учтивостях, поздравлял меня с благополучным прибытием и обещал сам приехать в Св. Франциско, как только позволят дела, чтобы удостовериться, что все мои желания не только исполняются, но и предупреждаются. В то же время комендант получил по моей просьбе позволение отправить нарочного к Кускову[94]. Я немедленно написал ему о доставке некоторых необходимых мне вещей, которые он легко мог получить, находясь в торговых сношениях с американскими кораблями.

5 октября. Надлежало оконопатить «Рюрик», починить паруса и переменить обветшалые снасти; прекрасная погода благоприятствовала проведению этих нужных работ. Попечение о них принял на себя лейтенант Шишмарев, а я занимался инструментами, которые были перенесены в палатку, разбитую на берегу, где я ежедневно поверял ход хронометров. Наши естествоиспытатели также деятельно работали по своей части, Хорис прилежно рисовал. Во всех этих делах дни проходили весьма быстро; по вечерам собирались мы вместе с офицерами президии. Войско, кажется, недовольно как правительством, так и миссией, чему и дивиться нельзя, поскольку оно уже семь лет не получает жалованья и претерпевает большой недостаток даже в одежде. Жители не имеют никаких европейских товаров, ибо купеческим кораблям не позволено входить в какую-либо гавань Калифорнии.

Приходится сожалеть, что этой прекрасной и плодоносной страной не пользуются. 16 октября в 5 часов вечера семь пушечных выстрелов из крепости служили сигналом приближения губернатора, а вскоре сделано было восемь выстрелов из президии, возвещающих о его прибытии.

17 октября, к величайшей радости, прибыла от Кускова большая байдара, нагруженная всеми затребованными вещами. Мы угощали губернатора с его свитой обедом в нашей палатке. Благородное, вежливое и непринужденное его обращение чрезвычайно нам понравилось; ему, по-видимому, приятна была беседа с нами, и мы ежедневно собирались либо в президии, либо у меня. Он предупреждал все наши желания, и мы весьма ему обязаны за приятно проведенное в том краю время.

18 октября. Воспользовавшись обратным отходом байдары в порт Бодегу, я сообщил Кускову желание губернатора иметь с ним здесь свидание для личных переговоров о тамошнем поселении Американской компании. Я изумился, услышав от губернатора, что в Калифорнии находится в плену немалое число русских; оказывается, один корабль Американской компании подошел к берегу для торговли, но так как это нарушило испанские законы, то находившаяся на берегу и не помышлявшая ни о какой опасности часть экипажа была схвачена солдатами и заключена в темницу.

По строгому предписанию мексиканского вице-короля губернатор не смел возвратить тех людей Кускову, но хотел выдать их мне, если б я мог их взять с собой. К несчастью, по малости корабля я мог взять только трех человек. Кроме того, я поместил к себе на корабль Эллиота, чтобы высадить его на Сандвичевых островах, где он мог найти случай отправиться в Ситку и возвратиться к Баранову. Джон Эллиот де Кастро, португальский уроженец, прибыл на американском корабле в Ситку, был там приглашен Барановым к сопровождению в звании суперкарго [приемосдатчика грузов] купеческого корабля, назначенного в Калифорнию, и попал здесь в плен вместе с другими людьми из экипажа.

23 октября губернатор доставил нам любопытное зрелище, устроив бой быка с медведем; последних здесь так много, что стоит только пройти в лес на одну милю от жилищ, чтобы встретить их во множестве. Здешние медведи отличаются от наших остроконечной головой и серой шерстью; к тому же они живее и смелее наших. Здешние драгуны в ловле их столь искусны и отважны, что посылаются верхом в лес за медведем точно так, как мы послали бы повара за гусем в хлев. Трое конных драгунов с арканами весьма просто одолевают медведя, которого стараются во время ловли держать между собой и беспрестанно раздражать.

Если разъяренный зверь захочет броситься на одного драгуна, то другой накидывает на его переднюю ногу аркан, привязанный к седлу, погоняет свою лошадь и таким образом валит медведя на землю; другой драгун, пользуясь этим, накидывает аркан на заднюю ногу зверя и направляет свою лошадь в противную сторону; когда медведь лежит растянутый, третий запутывает ему все ноги. Таким образом достали драгуны медведя и сегодня. В то же время и теми же способами другие притащили дикого быка. Домашний скот остается в продолжение целого года на пастбище без всякого присмотра и так дичает, что и его ловят арканами. Бой дикого быка с медведем был довольно любопытен, и хотя первый часто поднимал своего разъяренного противника на рога, однако же был побежден.

29 октября. По прибытии Кускова губернатор с ним переговорил; удовлетворив все наши желания и видя, что «Рюрик» готов к отплытию, он отправился обратно в Монтерей. Один из находившихся здесь в плену русских, взятый на корабль, Иван Строганов, на охоте до такой степени изувечился от нечаянно загоревшегося пороха, что умер, несмотря на все старания нашего искусного и заботливого врача.

1 ноября. «Рюрик» был теперь приведен в хорошее состояние, ход хронометров поверен, и все инструменты перенесены на корабль. Свежими припасами жители снабдили нас с избытком, все матросы были здоровы. Пользуясь NО-ветром и отливом, мы снялись в 9 часов с якоря, салютовали крепости и в 10 часов находились уже вне залива. Пройдя морем около двух миль, мы еще слышали пронзительный вой сивучей, лежавших на камнях у берега. Морские бобры попадаются во множестве у берегов Калифорнии; так как прежде здесь их не видали, то, надо полагать, они перешли сюда с Алеутских островов и северной части Америки, избегая тамошних преследователей. По удалении нашем от берега настал крепкий NW-ветер, который обыкновенно господствует здесь, и мы быстро поплыли вперед.

Из наблюдений на берегу я вывел следующие определения: широта 37°48'33'' с., долгота по расстояниям Луны от Солнца 122°12'30'' з. Наклонение магнитной стрелки 62°46'. Склонение 16°5' восточное. Среднее из наблюдений в порту Св. Франциска над приливом и отливом дает прикладной час в 1 час 50 минут. Самая большая разность между полной и низкой водой составляла 7 футов.

Глава X. Плавание от берегов Калифорнии к Сандвичевым островам и пребывание на них

2 ноября 1816 г. – 14 декабря 1816 г. Похождения Эллиота де Кастро. – Приближение к о. Овайги. – Смущение островитян при появлении русского военного корабля. – Приближение к заливу Теататуа. – Аудиенция у короля. – Жалоба короля на врача Шеффера. – Посещение королевских жен. – Посещение королевского сына. – Обед у Камеамеа. – Условие с ним о поставке припасов для экипажа. – Плавание к о. Вагу. – Трудный вход в гавань Гана-Рура. – Беспокойство жителей при появлении русского военного корабля. – Корабли Камеамеа. – Опись гавани и волнение народа. – Моды сандвичан. – Пляски в честь малолетнего королевского сына. – Пешее путешествие к Жемчужной реке. – Поля таро, насаждения сахарного тростника и бананов, рыбные сажалки. – Возвращение на корабль. – Бой копьями. – Острова, недавно открытые американцами близ берегов Калифорнии. – Торг невольниками, производимый купцами Соединенных Штатов. – Отплытие из гавани Гана-Рура. – Первый салют крепости со времени ее постройки. – План дальнейшего путешествия.

Одиннадцатого ноября. Широта 25°5'55'' с., долгота 138°1'16'' з. В прошедшую ночь мы лишились благоприятного ветра от NNW и NО; вместо него наступили при весьма пасмурной погоде и беспрестанном дожде сильные порывы ветра от SW. 13 ноября мы находились уже в широте 23°36' с., не встречая, однако, пассата; напротив, SW-ветер дул постоянно и сделался, наконец, столь сильным, что мы взяли у марселей два рифа. Продолжительный SW-ветер в таком большом отдалении от берега у тропика был неизвестным мне доныне явлением, поэтому я счел не лишним упомянуть о нем.

16 ноября. Широта 22°34' с. Долгота 140°25' з. Наконец, после совершенного безветрия поднялся ветер от NО, настал давно желанный пассат. Мы ежедневно замечали по вечерам сильную зарницу на юге.

Весьма приятным было общество Эллиота де Кастро, одаренного проницательным природным умом; страстное желание обогатиться в короткое время заставило его искать счастья во всех частях света; но едва лишь он успевал приобрести небольшое состояние, как терял его на отважных и необдуманных предприятиях; дважды был он в плену, сперва в Буэнос-Айресе, а потом в Калифорнии. Я весьма обрадовался, узнав, что Эллиот два года тому назад был лейб-медиком и первым наперсником короля Камеамеа и долгое время находился на Сандвичевых островах. Король подарил ему большой участок земли, которую он и теперь считал своею собственностью; положение его там было весьма хорошо, но страсть к сокровищам и к корысти побудили его отправиться на о. Ситку к Баранову, где он надеялся приобрести золотые горы. Эллиот действительно имеет сведения во врачебной науке и служил в продолжение нескольких лет лекарем при госпиталях в Рио-[де]-Жанейро. Знакомство его с королем Камеамеа было для нас весьма полезно впоследствии.

21 ноября в час пополудни мы находились в 50 милях от о. Овайги [Гавайи] и усмотрели гору Мауна-Роа [Мауна-Лоа]. По совету Эллиота я решил обойти сперва северный берег о. Овайги, чтобы получить от англичанина Юнга, живущего в заливе Токайгай [Кавайхае], известия о состоянии острова и о месте пребывания короля. Эта предосторожность казалась мне тем более нужной, что в случае смерти Камеамеа надо было убедиться предварительно в расположении жителей к европейцам. Кроме того, король часто пребывает на о. Вагу [Оаху], да и путь значительно сокращается, если не огибать южную оконечность о. Овайги, где высокая гора Мауна-Роа, заслоняя ветер, задерживает мореплавателя. Эллиот уверял меня, что необходимо вступить в торг с самим королем, поскольку жители не имеют права снабжать мореплавателей.

С закатом солнца мы подошли к острову, всю ночь держались близ его восточного берега и на другое утро взяли направление к северной оконечности, которая находилась 22-го числа в полдень на SW от нас в 11 милях. Северо-восточная часть о. Овайги представляет мореплавателю живописное, но не привлекательное зрелище. Берег поднимается мало помалу до высоты, исчезающей в облаках. Уверяют, что эта часть острова не плодородна, но, судя по множеству виденных нами дымов, она должна быть весьма населена. Эллиот рассказывал мне, что свою землю в этой части острова он может использовать только для пастьбы свиней.

К нам приблизилась лодка с двумя гребцами, и когда я, надеясь получить некоторые известия, велел лечь в дрейф, один из островитян взошел на шканцы и предложил купить у него курицу. Эллиот, понимавший язык дикаря, который тотчас узнал в нем Наю (так именовал его король), с трудом мог выведать от него, что король находится в губе Каракакоа [Кеалакекуа], а Юнг на о. Вагу. Молчаливость и недоверчивость дикаря заставили нас сомневаться в справедливости его показаний. Эллиот полагал, что на острове было какое-то неприятное происшествие и потому нужно соблюдать величайшую осторожность. Пока мы занимались с островитянином, его лодка, привязанная к кораблю, опрокинулась, сидевший в ней его товарищ упал в воду, но успел схватиться за веревку и волочился за кораблем, несмотря на то что мы плыли очень быстро.

Мы удивлялись чрезвычайной силе этого человека; я велел лечь в дрейф, торгаш бросился в воду и отвязал лодку; потом оба употребили крайние усилия, чтобы ее перевернуть и вылить воду. Они должны были делать все это вплавь, и читатели могут составить себе некоторые понятия о совершенстве, которого они достигли в этом искусстве. Наконец, сели они в лодку, но не имели весел, которые уплыли, когда она опрокинулась. Европеец не скоро нашел бы средство помочь себе в таком случае, но островитяне начали грести руками и таким способом быстро поплыли вперед.

В 2 часа пополудни мы обогнули северную оконечность и поплыли вдоль берега в 1/4 мили от него к заливу Токайгай.

Теперь мы уже могли ясно различать все предметы на берегу и наслаждались приятным зрелищем зеленеющих полей, осеняемых банановыми и пальмовыми деревьями. Мы видели несколько капищ (мурай), которые можно узнать по каменной ограде и по идолам, за ней находящимся. К нам гребло несколько лодок, наполненных девицами, но я не имел времени оказать должную учтивость прекрасному полу и поплыл быстро вперед, чтобы как можно скорее прибыть в Каракакоа, где я надеялся застать Камеамеа. Вблизи этой страны пассатный ветер прекращается, и надо ожидать то морского, то берегового ветра, часто прерываемого либо совершенным безветрием, либо слабыми ветерками со всех направлений.

Это случилось и с нами у залива Токайгай, где ветер совершенно стих. Тут мы увидели поселение Юнга, состоящее из нескольких белого камня домов в европейском вкусе, окруженных банановыми и пальмовыми деревьями. Земля кажется тощей и неудобна, как мне сказывали, для возделывания, поскольку состоит большей частью из лавы. Безветрием воспользовались шестеро островитян, подъехали к нам и взошли на корабль; они все узнали в Эллиоте Наю; один из них, служивший матросом на американском корабле, говоривший немного по-английски и казавшийся довольно ловким, остался по просьбе Эллиота у нас на корабле лоцманом.

Он также полагал, что король находится в Каракакоа, а Юнг послан по делам на о. Вагу; он рассказывал, что у о. Вагу стоят два корабля, а в Каракакоа один, все под американским флагом, и что последний во время сильного шторма лишился всех мачт близ Сандвичевых островов. Когда наш лоцман узнал, что находится на русском корабле, то крайне обеспокоился; на вопрос Эллиота о причине этого он отвечал, что пять месяцев назад здесь были два корабля Российско-американской компании («Илмена» и «Открытие»), что между русскими и здешними жителями случились раздоры (в которых повествователь старался совершенно оправдать последних), что находившиеся на кораблях, оставляя Сандвичевы острова, грозили вскоре возвратиться с большой силой и говорили о военном корабле, который прибудет сюда для нападения на жителей.

Теперь мы поняли причину поведения первого сандвичанина. Наш лоцман хотел броситься в воду, чтобы спастись от нас; с трудом Эллиот удержал его, уверяя, что мы прибыли сюда, чтобы загладить проступки наших соотечественников. Мне было важно получить все эти известия прежде свидания с Камеамеа, который в раздражении против русских легко мог счесть наш корабль за ожидаемый неприятельский. Теперь я вдвойне ценил Эллиота, который некоторым образом мог сделаться нашим покровителем. Совершенное безветрие удержало нас сегодня на одном месте.

23 ноября. При слабом ветре мы за весь день весьма мало подвинулись вперед. Сегодня утром нас посетила лодка для осведомления, к какой нации принадлежит наш корабль. В то же время мы получили известие, что король оставил Каракакоа и отправился в Теататуа [Кеаухоа], небольшую губу, лежавшую на несколько миль далее к северу, где он только переночует, а наутро будет продолжать путь к северу вдоль берега; целью этого путешествия была ловля бонитов, которую король страстно любит. Я немедленно отправил лодку обратно к королю с извещением, что русское военное судно прибыло с дружественными намерениями, и его командир, желая переговорить с его величеством, просит не оставлять Теататуа, куда корабль надеется прибыть завтра; Ная также велел известить короля о своем прибытии. Свежий ветер позволил нам приблизиться в ночь к Театпуа.

24-го числа на рассвете мы приблизились к губе; несколько отправленных королем лодок пришло к нам, и я воспользовался этим случаем, чтобы послать Эллиота с естествоиспытателями на берег уведомить короля о цели нашего путешествия. Поскольку на о. Овайги нет удобной гавани, то я решил, условившись с королем о поставке жизненных припасов, плыть к о. Вагу, где, по уверению Эллиота, находится безопасная гавань, еще не описанная ни в одном путешествии; поэтому я остался под парусами, лавируя короткими галсами вблизи берега. Эллиот окончил данное ему поручение весьма счастливо и выгодно для нас; в 8 часов утра он возвратился на корабль с двумя из знатнейших местных начальников, которые приветствовали нас от имени короля (один из них был брат королевы).

Оба они были чрезвычайно высокого роста и отменно крепкого сложения; их наряд (по новейшей овайгийской моде) показался весьма странным и состоял только из черного фрака и небольшой белой соломенной шляпы. От Эллиота я узнал, что король действительно ожидает неприятельский военный корабль и немедленно приказал расставить по берегу войско; 400 человек, вооруженных ружьями, уже находились в готовности. Король велел сказать, что, к крайнему сожалению, он не может посетить корабль, поскольку недоверчивый народ не позволяет ему этого; узнав от Наи о цели нашего путешествия, он в доказательство дружественного расположения приглашает меня в свой лагерь, где угостит изжаренной в земле свиньей. Для доказательства совершенной безопасности он велел одному из начальников оставаться на корабле все время моего пребывания на острове.

В 10 часов я отправился на берег в сопровождении Эллиота, Шишмарева и одного из начальников, именуемого Дятон Адамс[95]. Королевский лагерь скрывался позади узкой утесистой косы; как только мы ее обогнули, нас поразил прелестный вид. Мы находились на очень спокойной воде в небольшом заливе, защищенном от морских волн; берег украшался пальмовой рощицей, в тени которой стояло несколько хорошо отделанных соломенных шалашей; справа сквозь зеленые банановые листья были видны отличавшиеся чрезвычайной белизной два каменных дома в европейском вкусе. Влево подле самой воды находилось на искусственном возвышении капище короля, окруженное большими деревянными статуями, представляющими в карикатурах человеческие фигуры.

Позади этой долины лежит величественная гора Мауна-Воррари [Хуалалай]; она с этой стороны поднимается довольно круто, и ее склон покрыт то зелеными полями и равнинами, то прекрасными лесами, между которыми нередко примечаются огромные утесы. По берегу стояло множество островитян, вооруженных ружьями. Король с несколькими знатнейшими воинами пришел к нам навстречу до самого места нашего причала; когда мы вышли из шлюпки, он подошел ко мне и дружески пожал руку. Любопытство привлекло множество народа; при всем том царствовал величайший порядок, и шума, равно как и докучливости, не было.

Итак, я стоял перед знаменитым Камеамеа, обратившим на себя внимание всей Европы[96]. Он повел меня в свой соломенный дворец, состоявший по здешнему обычаю только из одного обширного зала и построенный подобно всем здешним домам таким образом, что береговой и морской ветер может свободно продувать его и умерять жестокость здешней жары. Нам подали красивые европейские стулья и поставили перед нами стол красного дерева; в этом состояла вся мебель здешнего дворца. Хотя король и имеет каменные дома в европейском вкусе, но предпочитает это простое жилище, чтобы не нарушить обычай; он подражает всему, что признает полезным, и старается вводить это в своем народе; каменные дворцы кажутся ему излишними, он же печется только о счастье своего народа, а не об увеличении его потребностей. Странным показался мне наряд Камеамеа, состоявший из белой рубашки, синего исподнего платья, красного жилета и черного платка на шее; в своем воображении я представлял его совершенно в ином уборе.

Сказывают, однако, что он иногда одевается весьма пышно, ибо имеет несколько мундиров, шитых золотом, и разное другое одеяние. Наряд знатных вельмож, присутствовавших при нашей аудиенции и сидевших на полу, был еще страннее; было чрезвычайно смешно видеть их в черных фраках, надетых на голое тело; к тому же фраки редко бывают им впору, ибо вымениваются на американских кораблях, на которых люди не бывают такого высокого роста и так дородны, как знать на Сандвичевых островах. У одного из министров фрак застегивался с большим трудом; он потел в этом узком наряде, по всему видно было его страдание, но мода запрещала освободиться от этой тягости. Удивительно, что дикари превосходят европейцев в перенесении неудобств, налагаемых силой моды. Стоявшие у дверей часовые были совсем нагие; сумка и пара пистолетов привязаны были к телу, а ружье в руках.

Когда король попотчевал нас хорошим вином и сам выпил за наше здоровье, я объяснил ему мое желание запастись здесь свежими припасами, водой и дровами. Король имел при себе только одного белого; это был Кук, ловкий молодой человек, не без образования, весьма хорошо говоривший на здешнем языке; он служил прежде штурманом на одном корабле, но несколько лет назад поселился на этом острове, где пользовался особенной милостью короля и владел значительным участком земли; он-то служил нам теперь вместо толмача. Камеамеа велел сказать мне следующее:

«Слышу, что вы начальник военного корабля и совершаете путешествие, как Кук и Ванкувер; следовательно, не занимаетесь торговлей. Поэтому и я не намерен производить с вами торг, но хочу снабдить вас безденежно всеми произведениями моих островов. Это дело решенное, и нет более надобности о нем упоминать. А теперь прошу сказать мне, по воле ли вашего императора его подданные обеспокоили меня в преклонных моих годах. С того времени, как Камеамеа воцарился на этих островах, ни один европеец не имел причины жаловаться на какую-либо несправедливость, причиненную ему здесь.

Из моих островов я сделал убежище для всех народов, и каждый корабль, нуждающийся в припасах, снабжается ими честно. Несколько времени тому назад сюда прибыли русские из Ситки, с которыми я до этого никаких сношений не имел; они были приняты дружелюбно и снабжены всем нужным; но они воздали мне злом, поступив неприязненно с моими подданными на о. Вагу и угрожая военными кораблями.

Русский врач, именем Шеффер, прибывший сюда несколько месяцев тому назад, объявил себя посланным от императора Александра для ботанических изысканий на моих островах; так как я наслышался много хорошего об императоре Александре, и особенно нравилась мне его храбрость, то я не только позволил Шефферу производить свои изыскания, но обещал ему всякую помощь и подарил участок земли с крестьянами, так что он никогда не мог иметь недостатка в жизненных потребностях; словом, я старался сделать его пребывание здесь как можно приятнее и не отказывал ему ни в каких его требованиях.

Что, однако, было ответом на мое гостеприимство? Уже на о. Овайги показал он свою неблагодарность, но я терпеливо это перенес; потом он стал путешествовать с одного острова на другой и, наконец, поселился на плодородном о. Вагу, где показал себя самым злым моим врагом. Он разрушил там наше святилище, мурай (капище), а на о. Атуай [Кауай] возмущает против меня короля Тамари, с давних лет покорившегося мне. Там находится Шеффер и теперь и угрожает моим островам».

Таково повествование короля, за справедливость которого я могу ручаться только в том, что Камеамеа в самом деле дает преимущества каждому европейцу с хорошим поведением, поселяющемуся у него, и что он вообще известен как честный и прямодушный человек. Шеффера лично я не знаю, но впоследствии узнал, каким образом он попал на Сандвичевы острова. Он служил доктором на корабле «Суворов» Российско-американской компании, который в 1813 г. был отправлен под командой лейтенанта Лазарева из Кронштадта в Ситку; там командир судна оставил его, решась совершить обратное плавание в Россию без доктора. Баранов, главный правитель всех российско-американских поселений, принял Шеффера под свое покровительство и отправил его на Сандвичевы острова, но неизвестно с какой целью.

Я клялся Камеамеа, что дурное поведение Шеффера нельзя приписывать воле государя императора. Уверение мое, что государь император отнюдь не имеет желания овладеть островами, его обрадовало; он сделался еще искреннее прежнего, и мы поистине не могли желать более приятного хозяина. С удивительной для его лет живостью он вел разговор, спрашивал нас о России и на получаемые ответы делал свои замечания, которые однако, Кук не всегда мог переводить, поскольку они делались особенными, свойственными [только] овайгийскому языку выражениями; я заметил, что замечания короля должны быть довольно остроумны, ибо его министры нередко громко смеялись. Одна из жен Камеамеа, проходя мимо шалаша, приветствовала меня у дверей, но войти не смела, поскольку здесь была трапеза короля. С его позволения мы предприняли прогулку в сопровождении Кука; нам был дан почетный караул из пяти нагих солдат.

Мы посетили любимую жену короля, Кагуману, о которой упоминает Ванкувер, встретили у нее двух других жен и были приняты дружелюбно. Дом Кагуманы очень красив и внутри отменно чист; пол, на котором все трое сидели по-азиатски, был покрыт тонкими, искусно сплетенными циновками; сами они были закутаны в тончайшую здешнюю материю. Кагумана сидела в середине, а по сторонам две другие жены; они пригласили меня сесть на пол напротив них, задавали мне разные вопросы, на которые я отвечал через Кука. Между тем подали несколько арбузов; Кагумана, соблюдая учтивость, сама разрезала один арбуз и поднесла мне кусок. Главнейшее занятие королевских супруг состоит в том, что они кушают, курят табак, расчесывают волосы и отгоняют мух опахалами.

Один Камеамеа не курит табак, но этот обычай так распространился на Сандвичевых островах, что младенцы курят прежде, чем научатся ходить, а взрослые неумеренны в курении табака настолько, что часто падают в обморок. Табак, привезенный сюда европейцами, выращивается с большим попечением и сделался здесь природным растением; он чрезвычайно крепок, и запах его весьма приятен. Кагумана закурила трубку с большим наслаждением, глотала даже дым, выпускала его через ноздри и, когда дошла почти до бесчувственности, то подала трубку мне; я, поблагодарив ее за учтивость, отказался; удивляясь моей европейской глупости, отдала она трубку своей соседке, которая, покурив, передала третьей королевской супруге; выкуренную трубку набивали вновь, и она опять переходила из рук в руки.

Второе занятие дам состоит в уборке волос, коротко остриженных; только над самым лбом оставляют они волосы длиной дюйма в два, намазывают их каким-то белым клейким составом и зачесывают вверх; такие белые, как снег, лучи, торчащие над темно-смуглым лицом, придают ему весьма странный вид. Все три королевы были очень высокого роста, чрезвычайно дородны, имели каждая лет более пятидесяти от роду и, кажется, никогда не были красавицами. Наряд их отличался от наряда прочих дам тем, что они имели на себе несколько шелковых платков.

Перед дверьми сидела на циновке дочь короля, довольно красивая; позади нее стоял мальчик и держал над ее головой шелковый зонтик для защиты от солнечных лучей, два другие мальчика отгоняли мух пучками красных перьев; вся группа представляла довольно приятное зрелище. Когда я хотел встать, то Кагумана удержала меня и начала с большим участием осведомляться о Ванкувере (по той именно причине, что он, прибыв сюда, застал Камеамеа в раздоре с Кагуманой и примирил их). Известие о его смерти, казалось, ее опечалило.

Оставив супруг короля, мы посетили его сына. Кук рассказал мне, что этот принц, будучи наследником престола, вступил уже во все права, состоящие в исполнении важнейших табу[97]; Камеамеа установил это по политическим видам, чтобы по его смерти не произошел какой-либо переворот; коль скоро сын совершает важнейшее королевское табу, то особа его делается священной, он вступает в союз с жрецами и никто не дерзает оспаривать престол. Принц, вступая в права родительские, получает наименование Лио-Лио, т. е. Собака Всех Собак; таковым нашли мы его на самом деле. Мы вступили в довольно опрятный шалаш, в котором Лио-Лио, высокое, весьма дородное нагое создание, лежал распростертый на брюхе и с трудом поднял голову, чтобы взглянуть на своих гостей; вокруг него сидели несколько вооруженных ружьями нагих солдат, которые стерегли это чудовище.

Молодой прекрасный сандвичанин отгонял от него мух пучком красных перьев; я скорее его принял бы за королевского сына по приятным чертам лица и по благородному обращению. Камеамеа, прославившемуся мудрым правлением и положившему основание развитию и просвещению своего народа, надлежало иметь наследника, который ревностно и благоразумно продолжал бы начатое родителем дело. Для мореплавания было бы весьма важно, если бы просвещение на Сандвичевых островах достигло степени европейской образованности. Англичанам, принявшим эти острова под свое покровительство, надо было бы заблаговременно заботиться, чтобы Камеамеа имел благоразумного преемника.

Камеамеа заслуживает, чтобы ему был воздвигнут памятник. Наконец, «Собака Всех Собак» поднялся с крайней неповоротливостью и, зевая, вытаращил на нас глаза, выражающие одну глупость и невежество. Казалось, что шитье на моем мундире ему понравилось, ибо он обстоятельно говорил об этом с некоторыми окружающими его нагими камергерами. Я не мог узнать, сколько ему от роду лет, такого счета здесь не ведут; с виду ему казалось около 21 лет; его безмерную дородность я приписываю лежачему образу жизни.

В полдень мы возвратились к жилищу Камеамеа, где я был крайне удивлен, увидя у берега грузовые лодки, имеющие в длину около 60 или 70 футов, построенные по образцу европейских и употребляемые для перевозок между островами. Камеамеа старается привлекать к себе европейских корабельных мастеров и платит им весьма щедро. Во время нашей прогулки нас окружало множество мужчин и женщин, которые хотя много шумели и шутили, но вели себя благопристойно. Камеамеа принял нас очень ласково и, сделав несколько вопросов о том, как нам понравилась страна, велел поднести вина и повел нас в построенный подле самого мурая весьма красивый шалаш, где уже был накрыт стол по-европейски.

Он нам сказал, будто в том доме, в котором мы находились, нельзя есть свиного мяса, поскольку его супруги живут поблизости, но Юнг, который знал короля и проникал его мысли, объяснил это совсем иначе; он был того мнения, что король выбрал дом подле капища, в котором он обыкновенно совершает жертвоприношения свои идолам, потому, что желал изжаренную для нашего угощения свинью принести в жертву своим богам в знак благодарности за примирение с русскими.

Женщинам под страхом смертной казни запрещено обедать вместе с мужчинами, поэтому каждая семья должна, кроме жилого, иметь еще два дома – один для стола мужчин, а другой – для стола женщин. Стол был накрыт только для одних нас, европейцев; король и его министры ничего не ели по той причине, что, по его словам, свиное мясо в нынешний день для него табу, т. е. запрещено. Назначенная к жертвоприношению свинья была поставлена на пальмовой ветви посреди стола, один из министров разложил ее с большими церемониями; кроме этого, угощали нас сладкими земляными яблоками, ямсом и таро. Король во время обеда был весьма разговорчив, беседовал со мной, обращался к своим министрам, которые от его выдумок не переставали смеяться. Он любит вино, но не употребляет его в излишестве; выпив за здоровье каждого из своих гостей порознь, он предложил выпить за здоровье нашего государя императора; после этого один из его министров вручил мне сделанный с большим искусством из пестрых перьев воротник, который король сам носил в торжественные дни, например в военное время. Король, хотя и сам изрядно говорил по-английски, сказал мне через Кука следующее: «Я слышал, что ваш монарх великий герой; поэтому я люблю его, будучи сам таким, в доказательство моей любви посылаю ему этот воротник».

Отобедав, мы вышли из дому, а король стал заботиться о том, чтобы и гребцы мои были хорошо угощены; он возложил это на одного из начальников: стол был немедленно накрыт снова, матросы сели, и им прислуживали с той же внимательностью, как и нам. Я уверен, что матросы во всю свою жизнь не угощались с такими почестями, как здесь: позади каждого из них стоял, как и у нас, канак с пучком перьев и отгонял мух. Вслед за этим Камеамеа отправился к мураю, обнял одну из статуй, которая больше других была обвешана плодами и кусками свиньи, и произнес: «Вот наши боги, которым я поклоняюсь; заблуждаюсь ли я или нет, не знаю, но исполняю правила своей веры, которая не может быть дурна, поскольку запрещает мне быть несправедливым».

Это заявление дикаря, самостоятельно достигшего какой-то степени образованности, обнаружило весьма здравое рассуждение и поразило меня. Когда король находится в мурае, никто не смеет туда войти. Мы удивлялись колоссальным деревянным идолам, представлявшим страшнейшие карикатуры. Вскоре Камеамеа опять возвратился к нам и повел в дом, где принимал нас сначала; мы сели, как и прежде, на стулья, а знать расположилась на полу. Теперь приближалось время обеда Камеамеа; он извинился перед нами, что будет обедать в нашем присутствии, и сказал: «Я видел, как русские обедают; теперь вы можете удовлетворить ваше любопытство и посмотреть, как обедает Камеамеа».

Стол не был накрыт; кушанья стояли в готовности в отдаленном углу на банановых листьях, служивших вместо блюд; особые служители приносили кушанье ползком, его принимал один из вельмож и ставил на стол. Обед состоял из вареной рыбы, ямса, таро и жареной птицы величиной несколько больше воробья, водящейся на вершинах гор, очень редкой и подаваемой только к королевскому столу. Король ел весьма быстро, с большим аппетитом, и разговаривал непрерывно; вместо хлеба он употреблял тесто, сделанное из корня таро, которое, будучи разведено водой, обращается в кисель; оно стояло по правую сторону в выдолбленной тыкве (несмотря на то, что он имеет прекраснейшую столовую посуду); когда он кушал рыбу или мясо, то брал указательным пальцем немного киселя и ловко клал его в рот. Таким неприятным образом едят все, от короля до самого простого человека.

Камеамеа, употреблявший в продолжение всего обеда одни только пальцы, заметил, что я с вниманием смотрел на каждое его движение, и сказал: «Таков у нас обычай, и я от него отстать не хочу». Носитель его плевательной чашки не отходит ни на минуту и держит ее всегда в готовности; она сделана из дерева наподобие табакерки с крышкой. Такое тщательное сохранение королевских слюней основывается на суеверии, что доколе они будут обладать этим сокровищем, дотоле неприятели не в состоянии занести к ним чародейством какую-либо болезнь.

После обеда было решено, какие припасы я получу на о. Вагу; они состояли из 43 свиней, соразмерного числа кур и уток, плодов всякого рода и потребного количества дров. Камеамеа сказал мне, что послал за доверенным чиновником, который должен проводить меня на о. Вагу и наблюдать за точным исполнением королевских повелений; кроме того, мне нужен, как он говорил, проводник, чтобы войти в гавань о. Вагу, поскольку вход туда запрещен всякому русскому кораблю. Такое отменно великодушное обращение полудикого монарха превзошло мои ожидания, и я все более и более убеждался, что трудно будет заменить короля Камеамеа, поскольку его царствование столь блистательным образом отличается правосудием, просвещением подданных и введением разных полезных искусств.

Чтобы хоть некоторым образом выразить мою благодарность, я подарил ему от имени императора две медные 8-фунтовые мортиры со всеми принадлежностями, на лафетах которых было вырезано имя «Рюрик». Этот подарок доставил ему большое удовольствие. Кроме того, я доставил ему вина, поскольку имевшийся у него запас истощился, и обещал прислать с о. Вагу полосу железа, которая была нужна при постройке лодок. Мне было очень приятно отдарить его такими вещами, которые были полезны. Несколько отменно хороших больших яблок, привезенных мною из Калифорнии, король кушал в первый раз в своей жизни; он уделил часть их своим министрам; так как яблоки всем понравились, то они сберегли зерна, чтобы развести здесь эти деревья.

Нашему живописцу удалось нарисовать несколько чрезвычайно схожих портретов здешних вельмож. Все до крайности удивлялись его искусству, сам Камеамеа с изумлением смотрел на работу Хориса, но долго противился моим просьбам позволить перенести себя, как здесь говорят, на бумагу, поскольку он с этим искусством, вероятно, соединял мысль о чародействе. К величайшему моему удивлению, Хорис успел написать весьма похожий его портрет, несмотря на то, что, вопреки всем моим просьбам, Камеамеа, желая затруднить его работу, ни минуты не сидел спокойно и беспрестанно искривлял лицо.

В 5 часов вечера мы откланялись королю, который еще раз повторил, что на о. Вагу мы ни в чем не будем иметь недостатка. Так как наш проводник еще не прибыл, то я ожидал его под парусами вблизи берега. Множество мальчиков утаптывали песок на берегу и с большим искусством чертили на нем палочкой фигуру корабля «Рюрика» под парусами. Хотя Эллиот де Кастро и обещал проводить меня на о. Вагу, однако, к крайнему моему прискорбию, я был принужден расстаться с ним, поскольку король желал иметь опять при себе своего лейб-медика Наю.

Уже часа два мы крейсировали в ожидании проводника; так как солнце уже заходило, а у берега мы могли в темноте подвергнуться опасности, то я велел сделать несколько пушечных выстрелов, чтобы напомнить королю о себе. Наконец, в 8 часов вечера явился Кук с нашим проводником, который не мог прибыть ранее. Имя его было Мануя, он был живого характера и одарен природным разумом; хотя он и не принадлежал к числу вельмож, но пользовался высочайшей доверенностью короля, обнаруживаемой особенно тем, что ему вверялись для хранения драгоценные европейские товары из королевской сокровищницы.

Кук рассказывал мне, что Камеамеа никогда не принимает в уважение знатности происхождения своих подданных, избирает обыкновенно своих доверенных из низших сословий и редко ошибается в своем выборе. Хотя он оказывает своим вельможам всю должную справедливость, но поступает с ними строго; так как он мало доверяет им, то они обязаны сопровождать его в путешествиях, чем отнимается у них возможность составлять заговоры. Они не забыли, что Камеамеа завоевал их земли и сделался самодержавным властелином, а потому без сомнения, старались бы вновь овладеть своею собственностью, если бы он не сумел удержать их в повиновении.

При помощи слабого берегового ветра, постоянно наступающего на несколько часов после захода солнца, мы предприняли плавание к о. Вагу. Каждому мореплавателю, отправляющемуся с о. Овайги на о. Вагу, я советую держаться вблизи берега, где и береговой и морской ветры бывают довольно свежие; напротив, в нескольких только милях от берега господствует безветрие. Коль скоро достигнешь канала, находящегося между островами Овайги и Муве [Мауи], то встречается настоящий пассат, – тогда можно смело направить курс к о. Вагу.

25 ноября мы имели безветрие почти весь день, острова Овайги и Муве были ясно видны; оба имеют величественный вид: три высокие горы на о. Овайги вместе с горой на о. Муве гордо поднимаются выше облаков.

Ночью настал пассатный ветер, и мы проплыли мимо о. Тауроа [Кахоолаве] так близко, что могли видеть множество огней на берегу. 26-го на рассвете мы находились вблизи о. Ранай [Ланаи]; ветер сделался столь слабый, что только в полдень стала видна SW-оконечность о. Вагу, а к вечеру была еще в 5 милях. Поскольку я не мог достичь гавани еще сегодня, то решил держаться в продолжение ночи в близости залива Вагитити [Уайкики], известного по описанию Ванкувера. На о. Овайги мне говорили, что из-за сильного течения, стремящегося близ о. Вагу к W, надо остерегаться попасть под ветер острова, но я нашел обратное, ибо с наступлением дня определил, что течение увлекло нас на SО на 8 миль, несмотря на то, что дул свежий ветер от SО и сильные волны с той же стороны беспокоили корабль.

Мой проводник Мануя заболел в нынешнюю ночь морскою болезнью, так же как и слуга его, молодой 14-летний сандвичанин, который не мог даже повернуться. Поскольку Мануя держался очень прилично и не затруднялся в употреблении ножей, вилок и ложек, то я пригласил его к своему столу; он с большим аппетитом ел все, что ни подавали, охотно пил по нескольку рюмок вина и вел себя так хорошо, что казалось, будто он уже часто бывал за европейским столом.

27-го утром я направил курс к западной оконечности залива Вагитити, которую весьма легко можно узнать по горе[98], возвышающейся на ней наподобие пирамиды, но слабый ветер не позволял нам обогнуть ее прежде полудня. Природными жителями и европейцами Вагу считается плодороднейшим островом всей группы, называется садом Сандвичевых островов и действительно заслуживает это название по превосходному возделыванию, сочетающемуся с прелестнейшей природой. Крутые острые утесы, образующие юго-восточную часть острова и возвышающиеся над морем, заставляют приходящих сомневаться в чрезвычайном плодородии острова, но едва успеешь обойти желтый Алмазный холм, как поражают приятнейшие виды.

На самом берегу видны зеленые, поросшие банановыми и пальмовыми деревьями равнины, по которым рассеяны жилища; позади них возвышаются горы, покрытые густой зеленью; всюду видны следы тщательного трудолюбия. По прямой линии от О к W на 20 миль вид везде одинаковый.

В северо-западной части о. Вагу видна величайшая гора острова. Мы миновали деревню Вагитити, близ которой Ванкувер имел весьма опасную якорную стоянку, даже не подозревая, что неподалеку находится весьма удобная гавань; вслед за этим мы увидели в подзорные трубы местечко Гана-Руру [Гонолулу], к которому примыкает гавань того же имени. Лодка с тремя людьми шла к нам навстречу. Мануя, прокричав им несколько слов, бросился в воду и вскоре достиг лодки, на которой отправился к берегу известить тамошних начальников о нашем прибытии и выслать к нам лоцмана.

Мы находились уже в близости Гана-Руры и видели несколько домов, построенных в европейском вкусе и составлявших разительную противоположность с хижинами природных жителей. Окрестности Гана-Руры прелестны; в гавани есть крепость, на которой развевается флаг Камеамеа; вблизи нее стояло несколько кораблей, и всю это вместе имело бы европейский вид, если бы пальмы и банановые деревья не напоминали, что мы находимся в другой части света. В 2 часа дня губернатор прислал лоцмана по имени Геботтель. Он родом англичанин, находился на службе у короля, и его обязанностью было проводить приходящие корабли в гавань. Мы подошли к входу в нее и должны были по его требованию бросить якорь. Глубина составляла 8 саженей, а грунт был коралловый и песчаный.

Ветер здесь всю ночь дует из гавани; корабли должны ожидать перед нею наступления рассвета и, пользуясь безветрием, бывающим перед самым восходом солнца, буксироваться в гавань. Было очень неприятно стоять здесь на якоре; в случае сильного южного ветра, довольно часто дующего здесь, наша гибель была бы неизбежна, поскольку не далее 100 саженей от нас находился риф, о который с яростью разбивались волны. Однако место это было единственным, где можно стоять на якоре (несколько далее невозможно достать дно), но и тут грунт столь дурен, что за 12 часов наши канаты потерпели большое повреждение.

Весь берег окружен коралловыми рифами, простирающимися в некоторых местах на одну милю и более в море; позади них природа образовала прекраснейшую гавань Гана-Рура, которая со стороны моря защищена рифами и которую можно было бы назвать первой в свете, если б вход в нее не был слишком мелок для больших кораблей. Взгляд на карту даст читателю точное понятие об этой гавани. Как только мы бросили якорь, я поехал на берег засвидетельствовать почтение губернатору Кареймоку. Хотя Мануя прибыл туда прежде нас и объявил о нашем дружественном расположении и о повелениях короля, однако появление русского военного корабля произвело большое беспокойство среди жителей и побудило их вооружиться.

У причала меня встретил англичанин Юнг[99], между тем как вооруженные островитяне производили ужаснейший крик; когда я медлил выйти из шлюпки, то Юнг сказал, чтоб я ничего не спасался, и сам помог мне взойти на берег. В сопровождении множества солдат, ограждавших нас от докучливости народа, мы пошли в его красивое и чистое жилище, куда вскоре прибыл и Кареймоку со знатнейшим дворянством. Он и его свита были одеты по здешнему обычаю в род широкого белого плаща из материи, вытканной из древесной коры, перекидываемого, по обычаю римлян, через правое плечо; по нагому телу были повязаны сумка и пара пистолетов. Они пришли сюда прямо из крепости, где на случай нападения уже были сделаны все приготовления к обороне. Римский наряд очень шел к геркулесовому стану и важному виду Кареймоку; лицо его обнаруживало ум, а так как он действительно умный человек, то здешние англичане дали ему имя «Питт».

Он приветствовал меня по-европейски, пожав руку. Когда он пригласил меня сесть и сам сел со своей свитой, первой моей заботой было убедить его оставить недоверчивость. Юнг объяснил ему цель нашего путешествия; тогда его лицо несколько прояснилось, и он велел сказать мне следующее: «Боги тому свидетели, что мы не причинили русским никакого зла». Я уверял его, что все здешние поступки Шеффера (на которого он более всего жаловался) совершены против воли государя императора; вместе с тем я старался успокоить его и на будущее время, так как он не оставлял еще опасения. Разговор кончился тем, что он обещал исполнить священные для него повеления Камеамеа и сказал, чтоб я завтра утром в 4 часа дал пушечным выстрелом сигнал лодкам, назначенным буксировать меня в гавань; затем мы дружественно расстались.

В гавани стояло три корабля, два из них – большое трехмачтовое судно и прекрасный бриг принадлежали Камеамеа, который выменял их на сандаловое дерево. Трехмачтовый корабль «Альбатрос» служит для перевоза съестных припасов с Вагу на Овайги, но впоследствии будет отправлен с сандаловым деревом в Кантон для вымена там китайских товаров. Английское правительство обязалось уважать повсюду флаг Камеамеа и покровительствовать его торговле в Кантоне. Бриг наименован по королеве «Кагумана»; по своей величине он может быть вооружен 18 пушками, построен по образцу военного корабля и занимает ныне такое место у Камеамеа. Бриг этот, который, как утверждают, ходит весьма быстро, построен французами, чтобы служить капером; он был взят англичанами и продан английским купцам; этот корабль, на котором капитан Пиккорд предпринимал частые путешествия из Западной Америки в Кантон, пришел сюда, где его выменял Камеамеа.

Когда корабль был продан, то второй офицер Пиккорда, Александр Адамс, поступил на службу короля, сделался командиром брига и в этом звании получает по 50 пиастров ежемесячного жалованья и все припасы, которые без всякой платы ежедневно посылаются ему; экипаж состоит из шести европейцев и нескольких природных жителей. Третий корабль – шхуна под американским флагом. Его хозяин Вилькокс, брат которого служит американским консулом в Кантоне, посетил меня. Вилькокс несколько лет тому назад вышел из Кантона, где нагрузил свой корабль китайскими товарами с намерением производить потаенную торговлю в испанских поселениях на западном берегу Америки; его постигли разные несчастья: в Вальпараисо он едва не лишился корабля, и только счастливый случай избавил его самого от плена.

После многих тщетных сопряженных с опасностью попыток сбыть свой товар в Южной Америке он пошел в Ботанибей[100]. Тут губернатор порта Джексон снабдил его письмом английского короля к Камеамеа и разными подарками для него, в числе которых находились также богатые, шитые золотом мундиры. Вилькокс рассказывал мне, что в порту Джексон строится по повелению английского правительства красивый корабль для Камеамеа.

Из всего этого можно заключить, что англичане, приняв Сандвичевы острова под свое покровительство, может быть, уже считают их втайне своею собственностью и, конечно, не упустят удобного случая овладеть ими совершенно. Он известил меня о группе островов, открытой северо-американским кораблем «Америка» под командой капитана Андрея Валтера во время плавания от Маркизских островов в Кантон. Эта группа состоит, по словам его, из низменных коралловых островов, поросших густым лесом и имеющих в окружности около 30 миль. На западной стороне этой группы капитан корабля нашел удобное якорное место и вышел на берег, чтобы оставить на острове несколько коз. Широта этого острова определена по наблюдениям 3°48' с., а долгота по хронометрам 159°15' з.[101].

28 ноября на рассвете был сделан пушечный выстрел; вскоре явился королевский лоцман Геботтель в сопровождении восьми двойных лодок, на каждой из которых было от 16 до 20 человек гребцов. В каждой лодке находился хозяин, наблюдавший за порядком во время буксирования; старик Юнг сидел в маленьком легком челноке и распоряжался всем делом. На лодках люди шутили и смеялись; работы производились, так сказать, шутя, и взрослые сандвичане показались нам играющими детьми. Господствовал совершенный штиль, мы снялись с якорей, и лодки буксировали нас с такой быстротой, что «Рюрик» проходил по лагу три мили в час. Спустя полчаса достигли мы гавани и бросили якоря в расстоянии пистолетного выстрела от берега, напротив самой крепости, найдя там 8 саженей глубины.

Юнг взошел к нам на корабль и объявил, что лодки принадлежат не королю, и мы должны заплатить каждому хозяину по 3 пиастра, взамен чего я, как командир военного корабля, освобождаюсь от платежа за якорное стояние[102]. Едва только мы бросили якорь, как множество сандвичан окружило «Рюрик», частью вплавь, частью на лодках; все хотели взойти на корабль и чрезвычайно рассердились, когда это было воспрещено. Для проведения некоторых нужных работ я объявил корабль на несколько дней табу; милые нимфы пропели нам еще несколько любовных песен и возвратились, удивляясь нашему жестокосердию.

29-го. Сегодня начали снабжать нас, по повелению Камеамеа, съестными припасами; ежедневно получаем мы в избытке таро и ямс, кокосовые орехи, бананы, арбузы; свиньи столь велики, что весь экипаж не в состоянии съесть и одной в два дня; у нас осталось из обещанного числа больше половины; я велел часть их посолить, часть же взять живыми с собой.

Сегодня недоразумение возмутило народ против нас; он уже взялся было за оружие, и дело это имело бы дурные последствия, если б не вступился Юнг. Причина была следующая: поскольку, как мне известно, еще никем не была сделана опись гавани Гана-Рура, и она, без сомнения, только малому числу мореплавателей известна, то я вознамерился снять ее план и послал подштурмана Храмченко для установления в разных пунктах длинных жердей с флагами. Появление этих флагов привело жителей в отчаяние, ибо Шеффер поднял здесь русский флаг, сказав: «Я принимаю остров во владение». Поэтому они более не сомневались, что я теперь сделал первый шаг к завоеванию. Когда ко мне пришел Юнг и настоятельно просил снять флаги, то я объяснил ему свое невинное намерение и велел переменить флаги на голики [венки]; спокойствие было восстановлено. Чтобы еще более приобрести доверенность, я просил Кареймоку пожаловать завтра отобедать на «Рюрике».

30 ноября. Кареймоку, приняв мое приглашение, прибыл около полудня со своей женой, Юнгом и знатнейшими дворянами («гери»), между которыми находился брат королевы Кагуманы; Юнг привел свою жену, близкую родственницу Камеамеа. Суровость Кареймоку, недоверчивость которого исчезла, превратилась в ласковость; он несколько раз дружески пожимал мне руку. Гости мои нарядились в праздничные одежды, и я едва узнал Кареймоку, щеголявшего в одежде английского штурмана, в смазных сапогах и с треуголкой на голове; вся эта одежда была столь тесна для него, что он почти не мог делать движений и во время полуденного зноя подвергался опасности задушиться; с неменьшей гордостью, но с таким же затруднением поворачивались в европейской одежде и «гери», в странном смешении представляя то матроса, то модного щеголя.

Одежда министров Камеамеа, состоящая из одного только фрака, гораздо предпочтительнее. Мода здесь владычествует до такой степени, что даже люди низшего сословия считают необходимым иметь что-либо из европейской одежды; поэтому и встречаешь на этих островах самые смешные фигуры: иной ходит в одной рубашке, другой в панталонах, а третий щеголяет в одном жилете. Нет сомнения, что американцы скупают в своих городах все вышедшие из моды платья и продают их здесь с большим барышом. Один из моих гостей имел на себе предлинный фрак с пуговицами величиной в чайную чашку, которым он беспрестанно любовался.

Женщины совершенно закутываются в материю (тапа) собственного произведения и только на шее имеют шелковый платок; одна г-жа Юнг, будучи женой европейца, одевается по-европейски в богатые китайские шелковые ткани. Ее приятное лицо и весьма скромное для полудикарки обращение особенно нам понравилось; напротив, супруга Кареймоки, женщина высокого роста и чрезвычайно крепкого и плотного сложения, была и в лице, и в поступках весьма мужеподобна.

Из-за тесноты каюты я велел приготовить стол на шканцах; но все усиленные старания наших поваров дать сандвичанам высокое понятие о русском пиршестве были тщетны, ибо они ничего не ели. К несчастью, я не знал, что свинина должна быть освящена в мурае; по этой самой причине не только свинина, но и все прочие кушанья были табу, поскольку они приготовлены на том же огне. Итак, гости мои, сидя в своих смешных нарядах, остались тощими зрителями европейского обеда, пока наконец, по моим настоятельным просьбам, не решились покушать сухарей, сыра и плодов; вино и водка, казалось, не были табу, ибо рюмки часто опоражнивались. Надо сожалеть, что островитяне страстно преданы употреблению крепких напитков; европейцы не преминули распространить и здесь этот яд и подать дурной пример.

Весьма легко выпивают они разом целую бутылку рому и могут выдержать невероятно большое его количество. Дамы, которые в присутствии мужей не могли ничего есть, с тем большим усердием налегали на вино. Корабль понравился всем, особенно Кареймоку, который рассматривал все с бо́льшим вниманием. Прекрасно написанный портрет моего отца, висевший в каюте, ввел всех моих гостей в большое заблуждение: они посчитали его за живое существо и только прикосновение уверило их в обратном. Хорис показал им портрет Камеамеа, которого они немедленно узнали и которому чрезвычайно обрадовались (когда на острове стало известно, что мы имеем Камеамеа на бумаге, то нас ежедневно посещало множество людей, желавших его видеть). В 4 часа гости оставили корабль и были весьма довольны моим приемом, особенно потому, что я старался вознаградить неудачу моего обеда разными подарками.

Сегодня с закатом солнца наступает для Кареймоку и знатнейших дворян табу, продолжающийся одну ночь и два дня. Здесь чем знатнее кто-либо, тем более строгие обязанности возлагаются на него; с каждым полнолунием и новолунием наступает такое табу: как только солнце склоняется к закату, они идут в мурай и выходят оттуда только по прошествии назначенного срока. Шамиссо получил от Кареймоку позволение оставаться в мурае во все продолжение табу; нет сомнения, что он первый европеец, которому это удалось.

Посещение Кареймоку уверило жителей в моем миролюбии, так что я без всякого опасения свободно мог осматривать остров. Как только гости мои оставили «Рюрик», я отправился в Гана-Руру, где жители обращались весьма скромно и радовались, когда я из любопытства входил в их дома; все домашние собирались вокруг меня, подносили мне разные закуски, много говорили и забавлялись, как дети. Ни в какой хижине нет недостатка в курительных трубках, и курение табака здесь, кажется, главнейшее наслаждение. Дома в Гана-Руре, стоящие в иных местах один подле другого в прямых и длинных линиях, а в других рассеянные, похожи на дома Овайги. Несколько поселившихся здесь европейцев построили себе дома, которые образуют, так сказать, середину между нашими и тамошними строениями. Испанец Морини, построивший здесь каменный дом, может быть рекомендован каждому посещающему о. Вагу; он развел тут многие полезные растения и заботится об их преуспевании; доныне он один имеет значительные стада быков, коров и овец, у него имеются также лошади, полученные из Америки.

Во внутренности острова водится много рогатого скота, давно уже привезенного сюда европейцами; он размножается здесь, как меня уверяли, очень сильно, но до такой степени одичал, что на него охотятся в горах. Лет уже около 30 живет на этом острове один англичанин, по имени Гомс (который раньше занимал место Кареймоку), честным поведением заслуживший всеобщее уважение. Все поселяющиеся здесь европейцы женятся на сандвичанках; поэтому и вероятно, что со временем племя коренных здешних жителей вовсе исчезнет[103].

Я было намеревался войти в крепость, но часовой закричал мне «табу», и я должен был возвратиться; впоследствии я узнал, что вход в нее запрещен каждому иностранцу. Кареймоку имеет пребывание в крепости, в которой все еще продолжаются работы; так как здешние уроженцы в такой постройке неискусны, то в коменданты определен англичанин Георг Беклг, который прежде служил на купеческом корабле; крепость четырехугольная, стены имеют две сажени в вышину, построены из кораллового камня. Я посетил Юнга, который дал мне прочесть письмо английского короля к Камеамеа, привезенное Вилькоксом из порта Джексон. Письмо это написано на английском языке; Камеамеа почтен в нем титулом величества.

Главное содержание его состояло в следующем: Георг, король английский, изъявляет его величеству, королю Сандвичевых островов, искреннюю свою благодарность за присланный ему на фрегате «Корнваллис» плащ из перьев. Он уверяет его в своей дружбе и покровительстве и извещает, что всей английской морской силе дано повеление оказывать всякое уважение кораблям, носящим флаг его величества короля Камеамеа. В заключение упоминается о корабле, строящемся для него в порту Джексон, и о подарках, отправленных его величеству. Из письма видно, что Камеамеа признан английским правительством настоящим королем. Все бумаги, получаемые им, отдаются на сохранение Юнгу, который пользуется особой доверенностью короля и уважением его народа.

Солнце приближалось к закату, когда я проходил мимо мурая, в который только что вошел Кареймоку в сопровождении Шамиссо и нескольких «гери». Мурай этот, находящийся в небольшом расстоянии от Гана-Руры, построен наскоро, поскольку жители разрушили старый мурай, оскверненный вторжением людей Шеффера. Ярость их тогда была безгранична; если бы Юнг не вступился, то нет сомнения, что подчиненные Шеффера заплатили бы жизнью за свой дерзкий поступок.

Во время вступления в мурай все соблюдали глубочайшее молчание; потом вскоре несколько человек вышло из всех четырех сторон, воздели руки к небу и громким криком, казалось, призывали кого-то с небес; повторив это несколько раз, пошли обратно в мурай. Вслед за тем, как бешеные, выскочили двое мужчин и побежали изо всех сил в противоположных направлениях вокруг мурая; я удалился, чтобы к ним не прикоснуться, ибо в таком случае мне сообщалась бы их святость, и я был бы должен вместе с ними совершать в мурае таинства табу, от чего я охотно отказался, поскольку мое любопытство могло быть удовлетворено через Шамиссо.

4 декабря. Так как я давно уже изъявил желание видеть пляски жителей о. Вагу, то Кареймоку сегодня пригласил нас на такое увеселение. Нас повели к его дому, перед которым было приготовлено обширное место, уже окруженное множеством зрителей; для нас были постланы в середине круга циновки. Весьма странным показалось мне, что я не застал тут хозяина; вскоре, однако, подошел ко мне Юнг и сказал: «Губернатор просит извинения в том, что не будет, поскольку супруга его до такой степени напилась, что он не может ее оставить». Как ни странно было такое извинение, но оно справедливо, и я им удовольствовался. Женщины здесь вообще более преданы пьянству, нежели мужчины.

Мы сели, и вслед за тем начались пляски. Оркестр состоял из четырех человек, которые маленькими палочками били по выдолбленным тыквам и таким образом производили глухие звуки. Три публичных плясуна, переходящие с одного острова на другой и показывающие свое искусство за деньги, выступали вперед совершенно нагие, имея только кольца из кабаньих клыков на руках и полулаты из собачьих зубов на ногах. Плясуны стали против нас один подле другого и разными искусными телодвижениями выражали значение распеваемой песни.

В особенности умели они производить мгновенные перемены в своих лицах и согласовать их вид с движениями тела. Зрители были в восхищении и при каждом отдыхе входили в круг, чтобы одарить плясунов; восторг их достиг наконец того, что они отдавали фиглярам даже свои шелковые платки. Когда мужчины достаточно отличились, то сцена переменилась, и множество молодых девушек стало в три ряда. Головы и плечи были у всех весьма красиво убраны венками из цветов, шеи украшены бисером и разными чудесными вещами, и только нижняя часть тела была покрыта пестрой материей тапа; группа эта была очень изящна, производя под одноголосую музыку самые прелестные движения. Задние ряды подражали переднему и повторяли те же самые движения. Все зрелище носило на себе печать непорочной природы и увлекало меня более самого искусного европейского балета.

Неподалеку одно место было обнесено плетнем из тростника; позади него стоял небольшой домик, перед которым прогуливалась большая свинья, охраняемая двумя канаками; каждый из проходивших мимо дома знатных особ нежно поглаживал эту свинью; такие ласки меня удивили, но я узнал от Юнга, что в этом доме находится девятимесячный сын Камеамеа, воспитание которого поручено Кареймоку, а свинья эта есть табу и будет принесена в жертву богам, когда молодой принц совершит в мурае свои первые священные обязанности. Нынешнее торжество и пляски были даны в честь королевского сына, ибо, хотя он и не имеет права принимать участия в этих увеселениях, да и вообще до известного возраста не смеет показываться, но знатность происхождения требует, чтобы в честь его часто давали такие празднества.

7 декабря. Работы на корабле производились с успехом, но мы нашли, что медная обшивка в некоторых местах опять повреждена, особенно на такой глубине, где для починки нужен самый искусный водолаз. Когда все старания нашего самого искусного пловца прибить медный лист оказались тщетными, то Кареймоку прислал мне одного из своих людей, который счастливо совершил эту работу. К нашему удивлению, он оставался под водой целые 3 и 4 минуты, потом выплывал только на одно мгновение, переводил дух и снова погружался. Этот искусный водолаз нашел при освидетельствовании всего корабельного киля, что имеется множество повреждений, могущих быть исправленными только килеванием корабля.

Обращение с нами жителей Гана-Руры было весьма хорошо; ежедневно посещали нас многие «гери» (им одним было позволено посещать «Рюрик» во всякое время); они часто приносили подарки, не принимая взамен от нас ничего. С утра до вечера корабль был окружен прекрасным полом. Матросы наши, остававшиеся по целым дням на берегу, никогда не имели причины жаловаться на природных жителей, встречавших их всегда с большим гостеприимством. Итак, не предвидя ни малейшей опасности на берегу, я решил предпринять пешком небольшое путешествие к реке, именуемой англичанами Жемчужной и отстоящей от Гана-Руры к западу на полдня. Добывание жемчуга запрещено здесь под страхом смертной казни, и только король пользуется выгодой от него. Кареймоку подарил мне несколько прекрасных жемчужин из этой реки. Я велел известить Кареймоку о моем желании предпринять туда путешествие; он охотно дал мне позволение и для вящей безопасности снабдил двумя проводниками. Шамиссо предпринял между тем прогулку во внутренность острова и также получил одного проводника.

8 декабря, в 9 часов утра, я пустился в путь с доктором Эшшольцем и подштурманом Храмченко, который должен был помогать мне при съемке берега; для этого взял я с собой маленький компас и карманный секстант. Мы пошли в дом коменданта крепости Бекли, который вознамерился нас провожать, и застали там уже ожидавших нас двух солдат, людей крепкого сложения; для большего удобства они сняли всю одежду, имея при себе только кортики в серебряной оправе. При выходе из гавани Гана-Рура надлежало переправиться через реку того же имени [Хууану], вытекающую из гор и окружающую западную часть местечка. Ширина ее в некоторых местах достигает 15 саженей, глубина же достаточна, чтобы поднимать лодки.

Только в одном этом месте можно запасаться водой, и оно было бы весьма удобно, если бы при устье реки не образовывалась мель в низкую воду. Поэтому надо обращать внимание на прилив и отлив при отправлении лодок и распоряжаться так, чтобы предпринимать обратный путь в высокую воду, в противном случае надо будет простоять 12 часов на одном месте. Мель эта точно обозначена на нашей карте. Вода вкусна и здорова. От реки дорога шла к W через прекрасно обработанную долину, которая, будучи окружена с северной стороны поросшими лесом горами, представляет взору путешественника прелестную дикую пустыню.

Засаженные таро поля, которые свободно можно назвать озерами, привлекли мое внимание. Каждое из них, величиной около 160 квадратных футов[104], образует правильный четырехугольник и, наподобие наших бассейнов, выложено вокруг камнями. Поле это (или пруд, ибо и так можно его назвать) покрыто фута на два водой, и в этом болотном грунте садят корень таро, произрастающий только в такой влажности; каждое поле снабжено двумя шлюзами, чтобы с одной стороны впускать воду, а с другой выпускать на соседнее поле. Поля постепенно понижаются, так что одна и та же вода, вытекающая из возвышенного водоема, куда она проведена из ручья, орошает обширные плантации.

Во время посадки вода обыкновенно спускается так, что ее остается не более как на полфута; в это болото сажают траву с растений, с которых корни уже сняты; трава скоро окореняется, и по прошествии трех месяцев поспевает новая жатва.

Таро требует большого пространства, поскольку пускает сильные корни; оно имеет длинные стебли и большие листья, которые кажутся плавающими на поверхности воды. Находящиеся между полями промежутки, имеющие от 3 до 6 футов в ширину, обсажены с обеих сторон сахарным тростником или бананами, которые образуют приятнейшие тенистые аллеи. Эти поля таро доставляют жителям еще и ту выгоду, что рыба, которую ловят в отдаленных ручьях и садят в эту воду, весьма хорошо водится здесь.

Точно таким же образом островитяне поступают и с морской рыбой в море, где они иногда пользуются наружными коралловыми рифами и, проводя от этих последних к берегу стенку из коралловых камней, образуют в самом море удобные сажалки [запруды]. Такая сажалка требует, правда, много труда, но отнюдь не требует того искусства, как поля таровые, для устройства которых нужны и труд, и искусство. Я сам видел большие горы, покрытые такими полями, через которые постепенно спускалась вода; каждый шлюз образует небольшой водопад, низвергающийся в соседний пруд между аллеями из сахарного тростника или бананов и представляющий чрезвычайно приятное зрелище.

На пути мы встречали то сахарные плантации, то поля корня таро, то рассеянные жилища, и неприметным образом прошли 5 миль до большой деревни Мауна-Роа [Моаналуа], лежащей в прелестной долине на скате горы. Здесь в море впадает быстро текущая река того же имени, которая самым живописным образом извивается между горами и утесами. Перед деревней, состоящей из маленьких красивых хижин, построенных из тростника, находятся две рощицы кокосовых и хлебных пальм; мы прошли через эти рощицы и расположились отдохнуть на лежащем позади них кургане. Здесь нам представился обширный вид на гавань; компас был поставлен, и я взял несколько углов секстантом; это ввергло бежавших с нами жителей в большое смятение, ибо теперь они ожидали, как мне сказал Бекли, какого-либо чародейства. Здешние островитяне редко видят европейцев, поэтому и рассматривали нас с большим любопытством; этот весьма добродушный народ все свое внимание обратил на наблюдение всех наших движений и поступков, радовался получаемым от нас мелочным подаркам, не переставал петь и плясать, но люди эти мгновенно переходили к неудовольствию, когда их оставляли.

Мы слышали раздававшееся в нескольких домах громкое рыдание и узнали, что в них находятся больные мужья, оплакиваемые женами. Здесь существует обычай, что, как только муж заболеет, его жены и родственницы собираются вокруг ложа, громко стонут, рвут на себе волосы и раздирают лицо, надеясь этими способами доставить ему не только облегчение, но и исцеление. Здесь не отменен обычай погребать с умершим знатным «гери» и живого его любимца. Бекли рассказывал мне, что жрецы уже определили, кому следовать с Камеамеа в могилу, и не скрыли от них этой участи, поскольку жертвы, гордясь таким назначением, с радостью искупают эту честь ужаснейшей смертью. Я сам видел на о. Вагу одного из этих обреченных, который был всегда спокоен и весел. По смерти короля их ведут связанных в королевский мурай, где они при многих торжественных обрядах принимают смерть от руки жреца.

Против деревни находится, как утверждают, удобная гавань, но вход в нее между рифами весьма опасен. Гавань эту я видел совершенно ясно, поэтому и обозначил ее на своей карте, ибо, может, сыщется когда-либо мореплаватель, который пожелает ее исследовать. Отдохнув, предприняли мы дальнейший путь, оставили берег и пересекли вдающуюся далеко в море косу, где дорога шла через одну высокую гору. На этой высоте томительный жар несколько умерялся NО-пассатным ветром, который дул иногда столь сильно, что угрожал сбросить нас с крутого возвышения. Мы заметили здесь несколько насаждений дерева, из коры которого делается здешняя материя. Изготовление ее очень трудное, ибо кору надо колотить в воде до тех пор, пока она не получит надлежащую тонкость. Только старые женщины занимаются этой работой, а молодые имеют право проживать в праздности и употреблять все свое время на волокитство. Таким образом к бремени старости здесь присоединяется еще тяжкая работа, и бедным старухам остается только воспоминание о проведенной в веселье юности.

Пройдя часа два, вступили мы в прелестную долину и расположились под тенью хлебных деревьев у соленого озера [Солт-Лейк], берега которого покрыты прекраснейшей солью, приносящей владельцу озера, одному знатному «гери», большие доходы. На озере были нырки, которых, несмотря на то что они не могут летать, весьма трудно убить, поскольку они ныряют в воду в то самое мгновение, когда увидят огонь на затравке [запале]. Желая иметь несколько таких птиц для нашего собрания животных, я послал одного из моих проводников, и он, убив пару нырков, доказал, что сандвичане весьма хорошие стрелки.

Отдохнув немного, мы перешли через одну высокую гору и очутились в прекрасно возделанной равнине, занятой полями таро, плантациями сахарного тростника и насаждениями бананов. В таком отдалении от главного города Гана-Руры мы были для местных жителей предметом величайшего удивления. Маленькая хорошенькая девочка лет 6-ти прыгала вокруг нас и кричала другим, бывшим гораздо боязливее: «Подойдите и посмотрите на этих странных белых людей; какая на них прекрасная тапа и что за блестящие на них вещи; не будьте так глупы, подойдите поближе!» Бойкость этого ребенка мне понравилась; я повесил ей на шею нитку бисера, и этот драгоценный подарок привел ее в замешательство. Здешняя страна чрезвычайно приятна; нашим взорам представлялись то поля и деревни, то рощи кокосовых и хлебных пальм, то открывался обширный романтический вид, то тихая долина. Мы проходили мимо владений Юнга и Гомса, полученных в подарок от короля, и заметили, что они были чрезвычайно обширны и хорошо обработаны. Хотя солнце стояло еще высоко, воздух наполнен был маленькими летучими мышами, отличными от наших. Одну из них я застрелил на полете, и когда мышь пала мертвая, то все поселяне крайне удивлялись моему искусству.

Пройдя около 10 миль, мы в пять часов достигли нашего ночлега, прекрасной деревушки, принадлежавшей Кареймоку и получившей название свое – Вауяу – от быстрого потока, изливающегося здесь в море[105].

Я вознамерился переночевать здесь, чтобы на другое утро отправиться водой к близлежащей Жемчужной реке, и поручил проводникам немедленно нанять лодку, но их старания были тщетны, поскольку жители отлучились с берега на несколько дней для рыбной ловли. Здесь была только одна лодка, принадлежавшая одному «гери» в Гана-Руре; так как люди его не отваживались ссудить меня ею, то я должен был набраться терпения до следующего дня. Жителям деревни Кареймоку велел угостить нас порядочно, потому первой заботой их было приготовить нам обед.

В земле был испечен поросенок с корнем таро и земляными яблоками; с таровых полей получена была рыба, вином мы запаслись сами и так как были весьма голодны, то обед показался нам царским. Любопытство привлекло к нам множество зрителей; некоторым из них мы давали вино, которое им чрезвычайно понравилось, хотя они пили его в первый раз; все наши гости были в веселом расположении духа, и вечер прошел в пении и плясках. Впоследствии оказалось, что, несмотря на всю нашу осторожность, у нас был украден нож; проводники, долженствовавшие отвечать за поведение жителей, тщетно старались отыскать вора. Сандвичане редко крадут что-либо друг у друга, – такое преступление наказывается общим презрением, а нередко даже смертью; но похищение чего-либо у европейца не считается таким тяжким грехом.

Островитяне имеют высокое понятие об искусстве писать; письмо кажется им весьма важной вещью, и Бекли рассказывал мне следующий пример. Находясь на о. Овайги, он писал к одному другу на Вагу и отдал письмо отправлявшемуся туда канаку, который с радостью обещал исполнить это поручение, но вместо того, удержав письмо, хранил его как сокровище. По прошествии нескольких месяцев прибыл европейский корабль; канак поспешил отправиться на него со своим сокровищем и предложил его за высокую цену капитану, который был старый друг Бекли и, узнав его почерк, купил письмо, которое таким образом возвратилось в руки хозяина.

Нам приготовили постели на весьма опрятных циновках, но крысы, прыгавшие через наши лица, лишили нас сна; после так неприятно проведенной ночи мы еще имели неудовольствие узнать, что никак нельзя найти для нас лодки, и поэтому были принуждены возвратиться, не видав Жемчужной реки. Устье этой реки, где находится несколько островов, настолько глубоко, что самые большие линейные корабли могут стоять на якоре в нескольких саженях от берега; притом оно так широко, что вмещает до 100 кораблей одновременно. Вход в реку такой же, как и вход в гавань Гана-Руры, но изгибы между рифами делают проход еще затруднительней. Если бы это место находилось во владении европейцев, то они, конечно, нашли бы средства сделать гавань эту одной из лучших в свете[106]. На обратном пути я с удивлением увидел висевших на разных деревьях почти истлевших свиней; я узнал, что пастухи делают это, чтобы доказать своим господам, что свиньи пали, а не убиты и съедены. Вечером мы благополучно возвратились на «Рюрик».

9 декабря Кареймоку пригласил меня смотреть учение с копьями; Юнг чрезвычайно удивился, что губернатор согласился удовлетворить мою просьбу, считал это за особенное благоволение и думал, что я обязан этим только моему званию командира первого военного корабля, вступившего в гавань Гана-Руры. Впоследствии я довольно часто замечал, что сандвичане делают большое различие между военными и купеческими кораблями. С последними они обращаются довольно смело, ибо, поняв старания европейских купцов обманывать их всеми мерами, потеряли всякое к ним уважение. Кареймоку имел важную причину отказать мне в просимом мною зрелище, ибо с того времени, как Камеамеа овладел о. Вагу, между жителями непрестанно господствует дух возмущения, и они пользуются всяким удобным случаем, чтобы на него покушаться.

Только одни знатные особы могут участвовать в этом упражнении, которое обыкновенно оканчивается неприятными последствиями, ибо никогда не обходится без раненых и убитых. Когда за два года перед этим Камеамеа посетил о. Вагу и устроил такое воинское учение, то имел при себе своих солдат с заряженными ружьями, которые вскоре принуждены были прекратить его из-за разгоравшейся ярости бойцов. Из этого видно, что Кареймоку был прав, когда согласился устроить это зрелище только по получении от меня обещания подкрепить его моим корабельным экипажем.

Заблаговременно назначается день, в который это учение должно быть произведено, чтобы дворяне могли отовсюду собраться. Часто съезжается более ста человек, которые, разделясь на две равные партии, выбирают обширную площадь для поля сражения. Обе партии занимают свои позиции, и от каждой выступает предводитель на середину площади. Эти последние начинают бой тем, что, имея в руках по нескольку дротиков, бросают их друг в друга; каждый, увертываясь самым искусным образом, старается избежать удара своего противника; оба находятся в беспрестанном движении, прыгая то в ту, то в другую сторону, всячески наклоняясь и изгибаясь и метая свои копья.

Оба войска, ожидая исхода, стоят между тем тихо и неподвижно; мужество одушевляет ту партию, предводитель которой одержит победу, что считается благим предзнаменованием. После этого введения оживляются войска; одна партия наступает на другую, в одно мгновение все приходят в движение, и воздух наполняется бесчисленным множеством притупленных копий (только такие позволено употреблять в этом учении). Их воинское искусство состоит в том, чтобы пробить неприятельские линии, нападать на разделенные таким образом части и брать воинов в плен; поэтому искусный предводитель никогда не упускает случая воспользоваться ошибками своего противника и старается хитростью побудить его отвлечь большую часть сил на одну сторону, в каком случае слабейшая часть делается его жертвой.

Когда такая хитрость удается, то победа решена, и перехитренная партия остается побежденной. Точно таким же образом поступают они в действительных сражениях, но тогда копья довольно остры и могут пронзить человека в 10 шагах; кроме того, они во время сражения бросают камни и употребляют дубины, сделанные из крепкого дерева. Так как ныне введено здесь огнестрельное оружие, то, вероятно, копья скоро выйдут из употребления. Камеамеа считается искуснейшим копейщиком; чтобы показать свое искусство, он часто заставлял целить сразу 14 копьями прямо в свою грудь и, хотя каждый удар мог бы быть смертельным, всегда с большой ловкостью умел отразить их или ускользнуть.

Слава о его храбрости способствовала ему в завоевании островов. Когда он появился со своим флотом перед о. Вагу, то тамошний король бежал в горы, будучи уверен, что над ним также исполнится общий обычай умерщвлять побежденного. «Я должен умереть, – сказал он окружавшим, – но умру не от руки моего победителя, которому не хочу доставить этого торжества. Я сам хочу принести себя в жертву богам». Впоследствии тело его было найдено в пещере на вершине одной горы.

После обеда отправились мы на берег и нашли на сборном месте более 60 дворян, уже собравшихся для состязания; однако копья их, сделанные из сахарного тростника, были довольно безвредны. Они разделились на партии, состязание началось; и хотя Кареймоку не допустил до решительного сражения, однако по окончании нашлось несколько человек тяжело раненных. Впрочем, это зрелище доставляет большое удовольствие.

10-го и 11 декабря. «Рюрик» был готов к отплытию, и только дурная погода, препятствовавшая в продолжение этих двух дней перевезти заготовленные припасы на корабль, удерживала нас еще на о. Вагу.

13-го опять настала хорошая погода, благоприятствовавшая нам все время нашего здесь пребывания, и мы поспешили перевезти на корабль припасы, которых было такое множество, что мы не в состоянии были поместить все на «Рюрике». Нам отпустили таро, плоды хлебного дерева, ямс, земляные яблоки, кокосовые орехи, сахарный тростник и арбузы, кроме того, 17 свиней, несколько коз, кур и уток; здешняя свинина по вкусу гораздо лучше европейской, что, вероятно, происходит от корма, состоящего из сахарного тростника.

Сегодня обедал у нас капитан Александр Адамс, благоразумный человек, много путешествовавший. Он рассказал мне, между прочим, что американцы Соединенных Штатов за несколько лет перед этим открыли близ берегов Калифорнии остров, который из-за громадного числа найденных там морских бобров был назван Островом морских бобров [Сан-Николас]; его южная оконечность находится под 33°17' с. ш., а долгота, выведенная из лунных расстояний, 119°10' з.; окружность составляет около 50 или 60 миль. К NNW от этого острова находится, как утверждают, опасный риф.

Далее он говорил, что, между тем как в Европе заботятся об уничтожении торга невольниками, американцы Соединенных Штатов употребляют все старания к усилению его. Для покупки невольников американские корабли отправляются к NW-берегу Америки до 45° широты, где население весьма большое. Тамошние дикари, видя, что за людей платят гораздо дороже, нежели за пушные товары, занялись этой ужасной ловлей; так как американские купцы снабдили их огнестрельным оружием, то они легко одолевают несчастные племена, живущие внутри материка, и променивают корабельщикам плененных ими людей на различные предметы одеяния. Нередко обнаруживаются при этом трогательнейшие черты сыновней любви, и даже этой последней пользуются бесчеловечные гонители для своей корысти.

Когда, например, сын узнает о пленении своего отца, то бежит к победителю и предлагает себя в замену родителя; варвары охотно принимают такое великодушное предложение, поскольку молодой человек для них выгоднее, чем старик. Когда корабль достаточно нагружен невольниками, то отправляется к северу до 55° широты, где береговые жители принимают этих несчастных в свое услужение, променивая их на меха морских бобров, которых европейские купцы продают по дорогой цене в Китае, восхищаясь прибылью, столь постыдно приобретенной.

Они употребляют также во зло доверчивость Камеамеа; так, например, один американский корабельщик, которому он вверил однажды судно, нагруженное сандаловым деревом для доставки его в Китай, вовсе не возвратился. Ежегодно с проходящих кораблей высаживается на этих островах по нескольку матросов за плохое поведение; так как они могут преподать только дурные примеры, да и вообще творят только зло, то, надо ожидать, добронравие сандвичан таким образом вскоре совершенно исчезнет.

Адамс пользуется особенной доверенностью короля и послан на бриге, стоявшем прежде в Овайге, на о. Вагу, для предотвращения всякого возмущения. Король не страшится о. Овайги, поскольку он там родился и самими богами, по уверению жителей, облечен в царский сан; напротив, обитателей о. Вагу он считает весьма опасными, поскольку они им покорены.

В Гана-Руро стало известно, что мы намерены завтра оставить о. Вагу; по этой причине сегодня посещали нас многие знатные особы, приносили подарки и желали счастливого пути. Весь день корабль был окружен плавающими женщинами, которые нежно прощались со своими друзьями. Кареймоку просил меня через Бекля, чтобы я, вступя под паруса, салютовал крепости; этим хотел он некоторым образом ее освятить, и я охотно обещал исполнить его желание.

14-го числа, в 6 часов утра, мы потребовали пушечным выстрелом лоцмана, который немедленно явился с несколькими большими лодками. Мы снялись с якорей, и «Рюрик» выбуксировали из гавани; Кареймоку прибыл на корабль, и я велел салютовать крепости семью пушечными выстрелами; это доставило ему большое удовольствие и он несколько раз меня обнимал. Из крепости не замедлили ответить на мою учтивость, а когда закончили, то начали салютовать с брига «Кагумана», на что мы отвечали равным числом выстрелов. Таким образом, этот европейский обычай введен на Сандвичевых островах; мне было весьма приятно, что я первый европеец, который взаимно салютовался с тамошней крепостью. Если Гана-Рура сделается со временем цветущим городом, то тогда можно будет сказать, что русские освятили эту крепость и что первый выстрел был сделан ею в честь русского флага[107].

В 8 часов мы были уже вне гавани; Кареймоку обещал умолять богов, чтобы днем нам сопутствовало солнце, а ночью луна, и затем оставил нас со своими проводниками, которые, отваливая, прокричали троекратно «ура». При слабом восточном ветре удалились мы от берега; я велел править на SW и с полудня мы потеряли из виду самую вершину о. Вагу.

По инструкции надлежало нам провести зимние месяцы в стране весьма мало известных коралловых островов для открытий. Я нe делал никакого подробного плана путешествия, зная из опыта, как редко можно в точности следовать ему; если только главные пункты выполнены, то недостатки сами собой весьма легко пополняются во время путешествия. Я задумал направиться от Сандвичевых островов так, чтобы увидеть два небольших острова, открытых в 1807 г. с фрегата «Корнваллис» во время плавания его от Сандвичевых островов в Кантон.

Я имел причины думать, что положение их определено неверно, поскольку капитан Крузенштерн в 1804 г., когда эти острова не были еще открыты, прошел на корабле «Надежда» через то самое место, где они ныне показаны на карте. Множество морских птиц, летавших тогда вокруг «Надежды», заставляли предполагать близость земли. Я располагал, осмотрев это место, плыть к островам Кутузова и Суворова, обитатели которых имеют большие парусные лодки, почему я заключал о нахождении поблизости других островов, которые надеялся открыть; затем я решил отправиться к Каролинским островам.

Наблюдения, произведенные во время нашего пребывания нa о. Вагу: из многих полуденных наблюдений выведена широта нашего якорного места 21°17'57'' с. ш.; среднее из лунных расстояний, взятых несколько дней подряд, показало долготу 157°52' з.; склонение компаса 10°57' О; наклонение магнитной стрелки 43°39'. Прикладной час 2 часа 55 минут. Самое большое возвышение воды 6 футов. Средняя высота барометра 29,80 [756,9 мм]; средняя температура 75° по Фаренгейту [около 24 °С].

Еще должен я упомянуть, что во время нашего пребывания на о. Вагу Мануя точно исполнял повеления короля. Никогда не оставлял он корабля без моего позволения, охранял его от всякого воровства и всегда способствовал нам при покупке здешних редкостей. Когда я имел в чем-либо надобность, то он, нимало не мешкая, бросался в воду и отдыхал на берегу только по исполнении моего поручения. Чтобы снабдить меня дровами, он немедленно собрал 100 островитян, которые рубили, доставляли и кололи их; эта работа в таком жарком климате была бы весьма изнурительна для моих матросов. Прощаясь, мы щедро одарили его, он же посчитал за особенную честь, что я ему вверил вещи, пересылаемые Камеамеа.

Глава XI. Плавание от Сандвичевых островов ко вновь открытым группам островов Радак

14 декабря 1816 г. – 6 февраля 1817 г.

Тщетные поиски островов «Корнваллиса» и С.-Педро. – Открытие нового острова, названного о. Нового года. – Определение положения и описание его жителей. – Открытие группы островов, окруженных коралловыми рифами. – Проход «Рюрика» между рифами. – Описание якорного места в гавани Рождества. – Описание Козьего острова и его обитателей. – Посев разных семян и оставление на острове животных. – Плавание на восток и опасность, в которой находился корабль. – Свойства и образование островов, состоящих из кораллов. – Посещение шестого острова этой группы. – Знакомство с Рариком, начальником группы. – Описание тринадцатого острова, названного Птичьим. – Поселение семнадцатого острова, именуемого Ормед. – Посещение Рариком корабля. – Посещение о. Отдии. – Знакомство с Лагедиаком. – Обучение у него языку дикарей и объяснение им положения окружающих островов. – Закладка сада на о. Отдиа. – Наклонность дикарей. воровству. – Посещение о. Эгмедио. – Приготовления к отплытию из группы Отдиа.

Со времени нашего отплытия от о. Вагу до 17 декабря мы имели либо совершенное безветрие, либо весьма слабый SO-ветер; сильное течение от SW отнесло нас в три дня на 45 миль к NО; теперь же течение приняло направление к SW. Широта была 19°44' с., долгота 160°7' з.

21 декабря, в 6 часов вечера, мы находились в широте 16°55' с. и долготе 169°16' з., следовательно, на самой параллели островов «Корнваллиса», в 5 милях от них. На салинге беспрерывно сидел матрос, но не мог открыть земли, хотя в близости ее убеждало множество летавших вокруг нас морских птиц. После захода солнца я привел корабль к ветру и лавировал всю ночь под немногими парусами, надеясь открыть эти острова.

22-го на рассвете я велел править к W и ежеминутно ожидал извещения с марса об открытии берега, но тщетно. В 8 часов утра находились мы, по корабельному счислению, в широте 16°56' с. и долготе 169°21' з.[108], следовательно, почти на том самом пункте, где должны находиться упомянутые острова, но ничего не открыли. Однако я еще не терял надежды, глядя на множество морских птиц, окружавших нас; когда в полдень наша долгота гораздо превосходила показанную долготу тех островов, я уже не надеялся отыскать их, ибо теперь стало очевидным, что на фрегате «Корнваллис» ошиблись в определении положения[109].

Широта наша по наблюдениям в полдень была 17°3' с., а долгота 170°1' з., следовательно, течение увлекло нас в сутки на 6 миль к N; итак, если бы широта островов «Корнваллиса» была верно определена, то мы должны были бы проплыть мимо на таком близком расстоянии, что нельзя было бы не увидеть их, как бы низки они ни были. В полдень оставил я дальнейшие поиски, будучи уверен, что мы их уже миновали, что подтверждалось также уменьшением числа морских птиц; теперь я стал править к SW, намереваясь достичь о. Св. Педро, долготу которого желал определить, если только остров этот в самом деле существует. Крепкий О ветер ускорял наше плавание; погода была ясная; однако казалось, что туман закрывал горизонт. Эта необыкновенная между тропиками погода имела влияние и на барометр, в котором ртуть стояла на одну линию [2,5 мм] ниже обыкновенного, чего я во время прежнего плавания в этих местах не замечал.

24 декабря в широте 14°42' с. и долготе 173°10' з. настал сильный ветер, который продолжался до 27-го, когда мы находились под 11°3' с. ш. и 179°28' з. д. С 26-го по 28-е мы проплыли по параллели о. Св. Педро 2° от О к W, но его не открыли; надо полагать, что он или вовсе не существует, или же находится в другом месте[110]. Отсюда я взял курс южнее, чтобы достичь параллели 10° с., по которой хотел плыть к W. С того времени, как мы оставили страну, где будто бы лежат острова «Корнваллиса», мы ежедневно видели морских птиц и предполагали, что здесь непременно должны находиться еще не открытые острова; хотя от самого восхода солнца до заката на салинге находился матрос, однако я не имел счастья сделать какое-либо открытие.

Подумают, может быть, что мы ошиблись в определении долготы, но мы имеем ряд взятых с 23-го по 29 декабря лунных расстояний; эти наблюдения, конечно, указали бы на малейшую неправильность в ходе хронометров. 29-го. Широта 9°52' с., долгота 173°26' в. Чтобы не миновать цепи островов Мульграва, я пролавировал всю ночь под немногими парусами и с рассветом продолжал плыть к W.

30 декабря. Широта 9°48' с., долгота 172°51' в. Сегодня дул свежий ветер от N, и была чрезвычайно большая зыбь от NtW. Течение унесло нас со вчерашнего дня на 27 миль к W; птиц летало вокруг корабля больше обыкновенного.

31-го. Широта 9°49'57'' с., долгота по корабельному счислению, исправленному по последним наблюдениям хронометров, 171°27' в. Весь день стояла пасмурная погода и шел мелкий дождь, что, впрочем, редко случается между тропиками; ветер переменялся и был то N, то NNO и NNW; эта непостоянная погода давала большую надежду на открытие здесь берега, но тщетно озирался я во все стороны. В 3 часа пополудни находились мы на 15 миль севернее прошлогоднего нашего курса и вторично пересекли цепь Мульграва, не видав ее. Я взял теперь такое направление к северу, какое только позволил ветер, желая достичь островов Кутузова, которые я обещал исследовать подробнее; мы лавирировали ночью под немногими парусами, чтобы, с одной стороны, не подвергнуться гибели, а с другой – не миновать земли.

1 января 1817 г. Широта 10°11' с., долгота (выведенная 2 января по хронометрам) 170°6' в. Слабый переменный NNO– и NNW-ветер сопровождался мелким дождем. В 4 часа пополудни погода прояснилась, и с салинга меня обрадовали приятной вестью, что на NNW виден берег. Это был низменный поросший лесом остров, простиравшийся от N к S на3, а в ширину на 3/4 мили. Поскольку в этой стране неизвестен ни один отдельный остров, то я счел его за вновь открытый и назвал о. Нового Года, потому что открытие сделано в самый день Нового года[111]. Слишком слабый ветер не позволил предпринять сегодня подробнее исследование; бесчисленное множество рыб играло вокруг «Рюрика»; птиц видели мы не в очень большом числе, из чего я заключил, что этот остров обитаем. Мы лавировали в продолжение ночи, погода была чрезвычайно хорошая, полный месяц великолепно сиял на небе, усеянном блестящими звездами.

2 января на рассвете остров лежал на WtN от нас в 5 милях, а так как от его северного берега простирался к N весьма длинный риф, то я направил курс к южному берегу, где не было видно буруна и где, следовательно, можно было надеяться пристать к берегу; прекрасная погода продолжалась, ONO-ветер был весьма слабый. Остров, покрытый прелестнейшей зеленью, имел прекрасный вид; вздымавшиеся столбы дыма увеличивали желание выйти на берег. По приближении к южной оконечности острова мили на две мы внезапно увидели семь лодок, которые имели по 5–6 гребцов и шли прямо к нам.

Эти лодки были построены точно так же, как те, которые мы видели в прошлом году у цепи островов Кутузова, только здешние гораздо меньше и сплочены из большого числа самых маленьких дощечек. Этот способ сколачивать лодки обнаруживает недостаток в строевом лесе; они имеют то неудобство, что необходимо беспрестанно выливать проникающую в них воду; так как они отходят от берега только при совершенном безветрии, то не снабжены ни мачтами ни парусами. Приблизившись к нам на расстояние 100 саженей, островитяне стали грести весьма слабо.

Поведение их было весьма благоразумное; мы не заметили ни крика, ни тех смешных движений, которыми обыкновенно отличаются дикари при первом свидании с европейцами; они занимались только кораблем и с большим удивлением рассматривали его от самого клотика и даже до киля в глубине воды. С неменьшим любопытством смотрели мы на этих дикарей, которые на вид все были высоки ростом и худощавы; в некотором отдалении они казались черными, поскольку при уже и без того темном цвете все тело, кроме лица, у них татуировано.

Высоким лбом, орлиным носом и живыми черными глазами жители о. Нового Года выгодно отличаются от прочих островитян Южного моря; свои длинные черные волосы натирают они кокосовым маслом, связывают на маковке и убирают цветами и венками из раковин; на шее носят разные украшения, сделанные из красных раковин. Одежда их была различная: у одних повязаны были вокруг тела две или три тонкие циновки; другие имели сплетенный из травы пояс, концы которого висели до самых ног и таким образом совершенно прикрывали человека.

Всего более удивили нас пробитые у них в ушах дырки, имевшие более трех дюймов в поперечнике, в которые они втыкали зеленые свернутые листья; иные носили в них круглые куски черепахи в 3 дюйма толщиной. На каждой лодке находился предводитель, который отличался от гребцов тем, что, не участвуя в гребле, только отдавал приказания; он всегда сидит, подогнув под себя ноги, на возвышении, устроенном на одном боку лодки, что придает ему несколько важный вид. Один из этих старейшин, рослый и весьма стройный мужчина с большой бородой, казался татуированным более прочих; в руках он держал большую раковину, из которой нередко извлекал громкие и чистые звуки; какое он имел намерение, я не знаю, помню только, что я видел такие же раковины на Маркизовых [Маркизских] островах, но там они употребляются только во время войны. Часто подавая знаки и показывая куски железа, мы приманили их к кораблю, но взойти на него никто не отважился.

Между тем начался меновой торг и мало-помалу оживился; за маленькие обломки железа от старых обручей они охотно отдавали искуснейшие и труднейшие свои изделия; старейшина расстался даже со своим прекрасным рожком и отдал его за небольшой обломок старого железа, который он рассматривал с восхищением и спрятал в свой пояс. При торге островитяне поступали весьма честно; вообще казались они людьми веселого и даже шутливого нрава; плохое оружие, состоящее из дурно сделанных копий, доказывает, что они не воины, тогда как прочие их изделия красивее всех виденных мною у других островитян Южного моря. Кажется, что этот остров производит весьма мало плодов и других жизненных потребностей; по крайней мер, е прибывшие к нам жители не имели при себе ничего, кроме небольшого количества панданов, которые они беспрестанно жевали. Если основываться на беглом обозрении, которое мы успели сделать островам Кутузова, то мне кажется, что обитатели их и о. Нового Года одного племени.

Море не было обеспокоено ни малейшим ветерком, и поэтому мы сделали удачные наблюдения; SW-оконечность острова лежала к N от нас в трех милях; широта середины острова найдена 10°8'27'' с.; долгота по хронометрам, исправленным по недавно взятым лунным расстояниям, 170°55'4'' в. Я воспользовался безветрием и отправил лейтенанта Шишмарева в сопровождении ученых на двух вооруженных байдарах на берег. Через несколько часов они возвратились, не исполнив своего намерения.

Донесение лейтенанта Шишмарева:

«Когда островитяне, прибывшие к “Рюрику” на лодках, увидели, что мы направляемся к их острову, то немедленно последовали за нами; мы приблизились к месту, которое казалось удобным для приставания, ибо больших волн не было, и, конечно, вышли бы на берег, если бы островитяне не воспротивились. На берегу собралось очень много жителей, вооруженных копьями со щербатыми железными наконечниками, а на воде нас окружило множество лодок; поэтому я решил предпринять меновой торг на воде вблизи берега; они толпами бросались в море, приплывали к нам и приносили циновки, ожерелья из раковин, кокосовые орехи, пандановые плоды и свежую воду в кокосовых чашках. Они также предлагали свои копья и два небольших, лука, сделанных из дощечек.

Число плавающих островитян беспрестанно увеличивалось; около нас был образован круг их лодками, которым мы, однако, запрещали подходить близко к нашим судам; они сделались смелыми до бесстыдства и подносили нам кокосовые чаши, наполненные морской водой; один старик непременно хотел влезть в мою байдару, и хотя я бил его по рукам и грозил саблей, он не оставлял своего намерения, пока, наконец, я не ударил его кулаком по голове; тогда он поплыл к берегу. Другой старик хотел присвоить руль от байдары и так раздражил штурмана, что он хотел по нему выстрелить, но находившиеся на байдаре ученые удержали его от этого; поэтому, для избежания неприятных происшествий, я решил возвратиться на корабль.

Остров этот окружен рифами из красного коралла; на том месте, где мы стояли, вода имеет не более одного фута глубины, у самого рифа 5 саженей; далее же, примерно в 15 саженях от берега, мы не могли достать дна.

Нас окружало около 18 лодок; ни на одной из них не было более шести человек, а на иных по одному, по два; все лодки были без мачт. Число островитян на лодках и на берегу доходило до 200, но между ними мы заметили очень мало женщин, а детей вовсе не видели. Остров очень лесист, на нем множество пандановых деревьев, а кокосовых, напротив, весьма мало, и притом они невысоки. Все здешние островитяне татуированы и носят в ушах свернутые листья, как и те, которые подходили к кораблю».

Открытие в самый день Нового года казалось счастливым предзнаменованием и несказанно обрадовало всех нас. Я теперь переменил свое предположение плыть к цепи островов Кутузова; поскольку можно было заключить, что вблизи о. Нового Года находится еще несколько групп островов, то я велел править к SW, чтобы опять вступить в параллель 10° и по ней идти к западу. На Арросмитовой карте место под 10° с. ш. и 171° в. д. усеяно таким множеством островов, что я никак не мог миновать их, если бы только десятая часть их действительно существовала. С заходом солнца мы потеряли из виду о. Нового Года, хотя находились на небольшом расстоянии; чтобы удержать корабль на одном месте, мы всю ночь лавировали под немногими парусами.

3 января, находясь в широте 9°59'47'' с. и долготе 170°22' в., мы продолжали плыть к W, видели много куликов, но берега не открыли. Вскоре мы находились по корабельному счислению в широте 10°2' с. и долготе 170°20' в.; удостоверясь, что показанные на Арросмитовой карте острова, по крайней мере, на этом месте не находятся, я счел излишним плыть далее к W и велел поворотить к SO, чтобы испытать счастье в этом направлении.

Продолжая следовать этим курсом, в 7 часов вечера мы находились в широте 9°37' с. на 7 миль к западу от нашего прошлогоднего курса, не открывая с салинга берега ни с какой стороны. Перед самым солнечным закатом один пеликан летал так близко, что мы могли бы словить его руками; будучи убит из ружья, он упал в море, и я, несмотря на сильные волны, отправил ялик, чтобы получить эту редкую добычу для нашего собрания произведений природы. Во время ночи, лавируя под немногими парусами, мы удержали свое место. В этой стране редко бывает ясный горизонт, он всегда кажется покрытым густым туманом.

4-го. Широта 9°43' с., долгота 170°7' в. Я решил провести в этой стране еще один день и с рассветом велел поставить все паруса, чтобы до полудня продолжать курс к WtS, а потом поворотить к SО. Свежий ветер от NNO способствовал нашему плаванию, «Рюрик» шел по 7 узлов; время уже приближалось к полудню, и наша надежда почти исчезла, когда радостный крик с салинга возвестил, что на StW виден берег. В час пополудни мы видели уже со шканцев в 6 милях от нас цепь небольших поросших густым лесом островков, соединенных между собой рифами; они простирались, насколько хватал глаз, и я насчитал их до 20-ти. Я плыл вдоль цепи на расстоянии двух миль, и видя, с какой силой бурун свирепствовал между островами, заметил, что по ту сторону цепи море гладко как зеркало.

В 4 часа пополудни мы достигли западной оконечности группы; здесь острова оканчивались, но предлинный риф, едва показывавшийся над поверхностью воды, простирался к SW и потом на необозримое расстояние к SO. Обогнув западную оконечность рифа, мы находились под ветром на совершенно спокойной воде; так как можно было надеяться открыть проход между рифами, то я приблизился к ним на 200 саженей и продолжал плыть вдоль них на этом расстоянии.

Из опыта я уже знал, что подле самых коралловых рифов глубина моря бывает весьма значительная, а потому и отважился подойти на близкое, угрожавшее опасностью расстояние. Такое приближение есть единственный способ исследования рифов, ибо уже на расстоянии полумили нельзя увидеть прохода; Дантркасто при описи берегов Новой Каледонии, надеясь найти проход между рифами, приблизился к ним, как сам пишет, не ближе чем на 3 мили, а потому и не мог сделать желаемое открытие.

Такое опасное плавание требует, конечно, большой предосторожности: один матрос должен безотлучно находиться на салинге, другой на бушприте и третий на баке, а штурман с хорошей подзорной трубой на марсе. Капитан Флиндерс, повествуя о своем исследовании пролива Торреса, также усеянного бесчисленным множеством рифов, справедливо говорит, что, кто не одарен крепкими нервами, не должен предпринимать такое исследование. Но мой характер позволял пускаться на такой риск, хотя, впрочем, каждая внезапная перемена ветра угрожала гибелью. По этой самой причине я принял все возможные меры осторожности, а команда непрестанно находилась в готовности поворотить корабль. Приняв все эти меры, мы быстро плыли вперед, и никакие проходы или же изгибы рифа не могли скрыться от нашего внимания.

Цепь островов лежала в шести милях к N от нас, но путь к ней был загражден рифом, имеющим две сажени в ширину; по ту сторону его вода была спокойная, и глубина казалась значительной. Риф простирался к SO, насколько было видно, а с салинга мы заметили, что в конце рифа находится небольшой, однако возвышенный более прочих, островок, который, вероятно, состоит в соединении с рифом. Наконец, мы имели удовольствие открыть два прохода и, хотя они были весьма узки, надеялись пройти ими. Это открытие, которое важно не только для нас, но и для каждого мореплавателя, непременно укрылось бы от наших взоров, если бы мы не приблизились к рифу на расстояние ружейного выстрела. Время было уже слишком позднее для исследования, а потому мы удалились на ночь от этого опасного места.

5 января. Широта 9°27'55'' с., долгота 169°48'30'' в. Течение увлекло нас в продолжение ночи так далеко к NW, что мы потеряли берег из виду, но в 7 часов опять увидели остров, а в 9 часов находились на том месте, которое вчера оставили. Я отправил лейтенанта Шишмарева для исследования лежащего к северу прохода; хотя он и нашел в проходе значительную глубину, но ввод в него корабля признал невозможным, поскольку фарватер только в немногих местах имел 50 саженей ширины при крутых поворотах; притом вход имел такое направление, что ветер дул из него. Поэтому надо было исследовать проход, лежащий на 4 мили далее к югу, и мы достигли его в полдень; пока лейтенант Шишмарев измерял с ялика глубину прохода, мы делали полуденные наблюдения для точного определения долготы и широты пролива.

Мы видели, что лейтенант Шишмарев благополучно прошел между рифами; после этого он дал нам знать, что в самом проливе глубина недосягаема, на том месте, где он находился, она составляет 100 саженей, а по ту сторону рифов 26 саженей, грунт коралловый; в самом узком месте проход имеет 125 саженей ширины. Это известие несказанно меня обрадовало; теперь я мог надеяться проникнуть туда с кораблем. Острова эти возбуждают большое любопытство уже по своему свойству, будучи образованы единственно морскими животными; я решил отважиться на все возможное, чтобы проникнуть внутрь цепи. Я отозвал ялик, ибо поднявшийся свежий ветер затруднял дальнейшее исследование, и положение наше было опасно, поскольку день уже кончался; я должен был помышлять о способах сохранить корабль во время ночи в этой любопытной и опасной стране.

Наконец, пришло мне на ум одно средство, которое мы, при всей его опасности, решили применить, лишь бы только не оставлять настоящее место. Оно состояло в следующем: лейтенант Шишмарев отправился к рифу с верпами, которые и укрепил на нем; когда же он дал нам знак, что это ему удалось, тогда я подвинул туда «Рюрик», на расстояние 50 саженей, стал под ветром, закрепил все паруса и прикрепил корабль к верпам посредством кабельтова длиной в 175 саженей. Пока пассатный ветер удерживал направление от NО, мы не подвергались никакой опасности, но если бы он зашел к SO, что здесь довольно часто случается, тогда наша гибель была неизбежна.

Итак, «Рюрик», прикрепленный посреди океана к коралловой скале, был вверен единственно счастливому случаю; в этом странном положении мною овладело необъяснимое чувство: взгляд на свирепеющее море заставлял трепетать, но, когда я обращал взоры на проход, тогда оживляла меня приятная надежда. Рифы состоят большей частью из серого коралла, изредка смешанного с красным; во время низкой воды эти скалы возвышаются фута на два над поверхностью моря, как было при укреплении верпов, но во время высокой воды все рифы покрыты водой. В близком расстоянии от рифов мы нашли 40 саженей глубины, которая дальше так увеличивалась, что нельзя было достать дна.

На восточной стороне пролива образовался небольшой песчаный остров, который, конечно, со временем распространится и, покрывшись растениями, примет вид прочих островов. Нас окружало множество акул, которые с жадностью пожирали все, что бросалось за борт; казалось, что они держатся преимущественно вблизи прохода, вероятно потому, что множество рыбы проходит через него взад и вперед. Летучие рыбы часто взлетали на воздух, очевидно, для спасения от преследований хищников. Акулы напали на ялик, посланный для измерения глубины пролива; две из них были пойманы без затруднений, ибо они тотчас хватаются за уду, едва ее бросят в море.

Мы успели довершить исследование; жестокий шквал от ONO, который за полчаса перед этим очень бы нам помешал, обеспокоил нас теперь мало, ибо корабль, удерживался кабельтовым. В полночь мы заметили течение из пролива, самая большая скорость составляла один узел.

6 января в 4 часа утра, когда еще господствовала совершенная темнота, ветер зашел к О, потом вскоре к OtS, отчего «Рюрик» так приблизился к рифу, что можно было бросить камнем в бурун. Глубина была тут 23 сажени. Поскольку при самом малом еще дальнейшем повороте ветра к S корабль неминуемо был бы разбит о скалу, то я оставил это место, покинув даже верпы, вытаскивание которых из воды заняло бы нас слишком долго. Кабельтов был отвязан, все паруса поставлены, мы воспользовались О– и OtS-ветром и без лавирования, быстро идучи в бейдевинд, вступили в узкий канал. В 9 часов 40 минут мы находились в середине канала; на корабле господствовала глубочайшая тишина, в которой был слышен с обеих сторон грохот разбивающихся о скалы волн; каждый стоял на своем месте.

Наконец, штурман закричал с марса, что опасности никакой уже нет, ибо вода становилась темнее; «Рюрик» плыл по совершенно гладкой воде, бурун был уже позади нас, мы в восторге поздравляли друг друга с завершением отважного предприятия и с любопытством взирали на острова, которых надеялись вскоре достичь. Течение, проходившее в самом узком месте по два узла, быстро провело нас мимо всех опасностей, и мы в 15 минут проплыли весь пролив от начала до конца. Этот проход получил название пролива «Рюрика».

Ветер позволил взять прямой курс к лежащим наиболее на запад островам, на четвертом из которых, считая от W к О[112], мы увидели поднимавшийся дым, а в подзорную трубу разглядели и людей; это увеличило наше торжество. Несмотря, однако, на страстное наше желание познакомиться с обитателями этих неизвестных островов, мы плыли медленно и осторожно и часто бросали лот, чтобы не попасть на мель. По выходе из пролива «Рюрика» мы нашли глубину в 26 и 27 саженей, а грунт из живых кораллов; по мере приближения к островам глубина постепенно и правильно уменьшалась и в двух милях от берега составляла 18 саженей. Грунт, местами состоявший из мелкого кораллового песка, подавал надежду найти вблизи островов хорошее якорное место. Лейтенант Шишмарев, шедший впереди на ялике, вскоре дал знать сигналом, что нашел глубину в 10 саженей на грунте, состоящем из кораллового песка; поэтому мы направились туда.

В 200 саженях к N от нас находился риф, соединяющий третий остров с четвертым; с восточной стороны мы были защищены другим, находившимся на таком же расстоянии рифом, который во время низкой воды виднелся над поверхностью моря; итак, мы находились на совершенно спокойной воде и на этом месте не могли быть обеспокоены даже самым жестоким ветром. Взоры наши ограничивались теперь с О цепью островов, на W был виден риф, который мы обошли с наружной стороны, на S расстилался чистый горизонт; даже с салинга нельзя было видеть риф, через который мы прошли, был приметен только небольшой песчаный остров, о котором я говорил выше.

Дальнейшая география этой группы островов была еще скрыта от нас; можно было только полагать, что на востоке должно существовать какое-либо соединение, поскольку с той стороны не шло больших волн. Я решил не оставлять это место, пока не определю его положения астрономическими наблюдениями, не поверю свои хронометры для дальнейшего плавания и не произведу на корабле некоторые работы, которые нельзя было предпринять в открытом море. На нашем якорном месте нашли мы воду настолько чистой и прозрачной, что дно было видно на глубине 10 или 12 саженей.

Естествоиспытатели, предпринявшие поездку на третий остров, возвратились вечером и привезли значительное количество раковин и растений, будучи весьма довольны своей прогулкой. Острова первый, второй и третий необитаемы, хотя везде были приметны человеческие следы. В 3 часа пополудни увидели мы шедшую от О под парусом лодку, приставшую к четвертому острову, выгрузившую там что-то и поплывшую к нам. По большому парусу и искусным поворотам мы нашли большое сходство между этой лодкой и судами жителей островов Кутузова. Лодка приблизилась к «Рюрику» на 50 саженей, парус был убран, и сидевший на корме старик, вероятно начальник, показал нам несколько плодов, говоря при этом очень много; часто повторяемое слово «Айдара» привело на память о. Нового Года, где мы часто слышали это же слово.

Нам не удалось приманить их ближе к кораблю, который они рассматривали с большим любопытством, на нас же не обращали ни малейшего внимания. Наконец, попытался я отправить к ним небольшой ялик, но только они увидели его, как тотчас удалились; когда ялик их нагнал, то, испугавшись до крайности, они бросили в него плоды хлебного дерева, кокосовые орехи и бананы; однако предложенные им обломки железа уменьшили их боязнь, и они охотно приняли эту уплату.

С обеих сторон теперь стали много говорить, но никто друг друга не понимал. Наконец, дикари оставили нас и направились к четвертому острову, куда приглашали знаками и нас. Из этой первой встречи можно было заключить, что мы встретились с добродушным народом. Они татуируются и одеваются точно так же, как и жители острова Нового Года; вероятно, и те и другие принадлежат к одному племени. Погода сделалась пасмурная, настал крепкий ветер; мы считали себя счастливыми, что находимся в столь безопасном месте.

7-го утром я послал баркас и байдару за обезглавленными верпами, которые после полудня были благополучно привезены на корабль. Наши новые знакомые и сегодня плавали вблизи, в своих лучших нарядах, украшенные венками из цветов. Я отправил лейтенанта Шишмарева и Шамиссо на четвертый остров, чтобы, если возможно, снискать лаской доверенность его обитателей; как только старик заметил, какое направление взяла наша шлюпка, то последовал за ней с громкими изъявлениями радости. Мы видели, как оба судна пристали к берегу; дальнейшее описано самим лейтенантом Шишмаревым в его донесении.

Донесение лейтенанта Шишмарева:

«Во исполнение Вашего приказания я отправился на Козий остров, чтобы познакомиться с его жителями. Я правил к одному месту, которое казалось удобным для привала; островитяне лавировали туда же на своей лодке; приблизясь к острову, я увидел нескольких человек, гулявших около своих хижин; заметив нас, они убежали в лес. Я вышел на берег неподалеку от одной хижины; не найдя в ней никого, я пошел далее и остановился в ожидании лодки островитян, которые пристали к берегу на 1/4 мили далее. Оставив моих гребцов в шлюпке, я пошел к ним один; из лодки вышло 6 человек; некоторые из убежавших подошли к ним, но вскоре опять удалились, и с ними трое из вышедших на берег; остальные трое повернули навстречу мне. Я никак не мог угадать, что побудило жителей бежать в лес – боязнь или намерение сделать на меня нападение, которое меня, однако, не страшило, поскольку я имел при себе пару пистолетов, да и моя вооруженная команда находилась поблизости.

Когда эти три островитянина приблизились, то я увидел, что они совершенно безоружны и боялись меня; они остановились в 20 шагах от меня. Один пожилой островитянин держал в руках что-то белое на древесных листьях, по-видимому, предназначенное для меня, но не решался подойти. Он отломил от дерева ветвь с листьями, вероятно в знак миролюбия, я немедленно сделал то же и подошел к нему; сначала устрашившись, он отступил назад, но, наконец, поднес мне свой дар, беспрестанно повторяя слово: “Айдара”; я принял подарок и, хотя не понимал значения этого слова, повторил: “Айдара”.

За этим женщина стоявшая подле дикаря, поднесла мне пандановую ветвь[113], а третий, молодой человек лет 20, не приготовивший для меня никакого подарка, поднес свое ожерелье, которым я украсил свою шляпу. Потом пожилой островитянин снял со своей головы венок из цветов, а я тотчас надел его себе на голову; казалось, что это их ободрило, и мы вместе пошли к хижинам, где к нам присоединился естествоиспытатель, которого также одарили.

Я велел подать железо и отдарил их за подарки; тогда явились укрывавшиеся в лесу и также получили куски железа, чем они были весьма довольны, выражая радость и благодарность частыми восклицаниями и очень веселым видом. Островитяне, которых было всего 13, окружили нас и обращались дружественно и откровенно, но немного боязливо; все они были безоружны.

Общество состояло из одного мужчины лет сорока, двух пожилых и одной молодой женщины, трех молодцов лет по 20-ти и детей от 9 до 15 лет; один ребенок имел только три года от роду, и его носили на руках. Пожилой человек имел небольшую черную бороду и такие же короткие волосы на голове; около живота у него была повязана короткая циновка; молодые люди не имели бороды и также носили циновки, а дети были совершенно голы. Женщины были окутаны от живота до ног в циновки; все вообще имеют цвет довольно темный, худощавы и слабого сложения.

Они показались мне довольно опрятными; мужчины татуированы разными четырехугольниками темно-синего цвета, как жители о. Нового года; женщины изукрашены гораздо меньше, только на шее и на груди; у всех были воткнуты в дырки в ушах свернутые листья; на шеи надеты украшения из раковин, а на головах венки из цветов. Они имеют большое сходство с жителями о. Нового Года; на их лицах изображается добродушие. Все найденные нами здесь островитяне составляли одно семейство, главой которого был упомянутый пожилой человек. Наш естествоиспытатель дал отцу семейства семена арбузов и учил его, как их сажать, а я, объясняясь знаками, осведомлялся, где они берут воду, которую нашел у них в кокосовых чашках; они меня поняли и привели к месту, лежащему почти посередине острова, где находится яма, в которую стекает дождевая вода с возвышенных мест.

Затем мы пошли к берегу, где нашли несколько больших деревьев, похожих на дуб, принесенных сюда водой. По возвращении к жилищам старшина пригласил нас войти в его хижину, состоявшую из навеса на четырех столбах; внутри были расстелены две циновки, на которые посадили нас. Одна женщина била камнем плод пандана, чтобы его размягчить, потом ее муж стал выжимать сок в раковину; хотя все это делалось руками, но очень опрятно; когда старик поднес мне сок и заметил, что в него попала соринка, то стал вынимать ее не пальцами, а лучиночкой; между тем нашего матроса угощали в другой хижине.

Я подарил хозяину два ножа и несколько кусков железа, а Шамиссо – удочки. Мы пригласили его к себе на корабль, и он, казалось, был весьма доволен. Таким образом мы заключили дружбу, и слово “Айдара” часто повторялось между нами. Наши новые приятели проводили нас до берега и помогли спустить шлюпку на воду».

Судя по малому числу людей, найденному Шишмаревым на острове, я должен заключить, что их постоянное жилище должно быть еще где-либо, а этот остров они посещают только по временам.

Мне принесли белый комок, похожий на рыхлый мел. Познакомившись с островитянами короче, я узнал употребление его; здесь есть растение, именуемое жителями «могомук», корень которого, имеющий вид небольшого картофеля, высушивают на солнце и потом мелко растирают так, что получается мука, которая в комьях долго сберегается без порчи. Когда надо приготовлять пищу, то отламывают часть кома, растирают с водой в кокосовой чаше и варят, пока не получится густой кисель; вкус его недурен и имеет сходство с нашим картофелем; растение это дикое.

8-го рано утром увидели мы, что лодка наших приятелей отправилась к О и вскоре скрылась из вида. Вероятно, они отправились на дальние острова для извещения тамошних жителей о прибытии большого корабля с белыми людьми. После полудня я поехал на берег, надеясь найти там людей, но никого уже не застал, о чем крайне сожалел, ибо взял с собой полезные для них подарки, как-то: 6 коз, петуха, курицу, разные семена и ямс; я полагал, что они не имели всех этих вещей и надеялся обогатить их. Мы привалили к берегу напротив хижин, в которых вчера столь дружелюбно приняли лейтенанта Шишмарева; козы были пущены на волю и поспешно бросились на тучную траву подле самых хижин; петух с курицей взлетел на крышу, громким пением возвестил, что вступил во владение хижиной, и, поймав ящерицу, нежно разделил ее со своей подругой. Я посадил корень ямса вблизи жилищ; во время прогулки во внутренность острова Шамиссо посеял в разных местах привезенные нами семена. Исследовав почву, мы нашли, что этот остров, подобно всем прочим, состоит из разрушившегося коралла.

Это животное строит свое здание вверх из глубины моря и погибает, когда достигнет поверхности; из этого здания образуется серый известковый камень, который, кажется, и составляет основание всех таких островов; мало-помалу этот камень покрывается песком, и образуется песчаный остров. Со временем этот последний увеличивается и посредством наносимых морем семян покрывается растениями; спадающие с них листья удобряют землю и создают наконец черную и плодоносную почву. Я не могу входить в подробнейшее объяснение происхождения коралловых островов; это дело ученых, от которых читатель и должен ожидать обстоятельнейших истолкований. Остров был покрыт в некоторых местах непроходимым лесом, в котором более всего приметны панданы, распространяющие приятный ароматический запах; также часто встречается хлебное дерево, достигающее здесь чрезвычайной толщины и вышины (но время созревания плодов, кажется, уже прошло).

Кокосовых пальм здесь мало; однако мы нашли несколько недавно посаженных молодых деревьев этого рода. Из животных мы видели только довольно больших крыс и ящериц; первые настолько смелы, что без малейшего страха бегали около нас; береговых птиц мы не заметили. В одном низменном месте мы нашли в четырехугольной яме чистую воду столь хорошего вкуса, что я ежедневно посылал за нею. Оставляя остров, названный мною Козьим, мы заметили, что козы, петух и курица находятся там же, где сначала остановились; жители, конечно, до крайности удивятся этим новым гостям и вместе с тем удостоверятся, что мы были здесь только с добрыми намерениями; в доказательство этого я оставил там также обломок железа.

Вечером и в следующую ночь нас беспокоили жестокие шквалы от OtN, сопровождавшиеся дождем; 9-го числа утро прошло в разных работах и в тщетном ожидании островитян. После полудня я отправил гребное судно за водой и в то же время поручил штурману Храмченко измерить на острове основную линию для описи[114] и взять несколько углов. Вечером судно возвратилось с известием, что на острове были найдены люди, прибывшие туда, вероятно, в прошедшую ночь. Штурман донес, что он был принят весьма дружелюбно; невзирая на отказ, его принудили взять некоторые украшения, угощали соком плода пандана и всячески старались забавлять; там не было ни женщин, ни детей, а находился один старик, которого он прежде не видал. Храмченко видел оставленные нами на острове подарки для жителей. Козы и козел заняли для ночлега небольшую хижину около главного жилища.

Островитяне кидали боязливые взоры на этих животных и при каждом их движении собирались бежать. Можно представить, какое впечатление должно было произвести на дикарей такое, никогда ими не виданное рогатое животное с длинной бородой; неудивительно, что, когда хотели подвести одну козу к ним поближе, то они с громким криком разбежались. Описание их испуга привело на память Робинзонова Пятницу, который также до крайности устрашился, увидев козла. Штурман старался втолковать им, что козы подарены нами и назначены в пищу; казалось, что они, наконец, это поняли, потому что часто повторяли слово «Айдара»; этим словом они выражают не только свое дружественное расположение, но и благодарность.

Кур они знали, петуха именовали «кагу», а курицу «лиа-лиа-кагу». Оставленный нами вчера в хижине кусок материи лежал на том же месте и вызвал неописуемую радость, когда штурман разделил его между ними. Поскольку они ни до чего не касались, то мы сочли их весьма честными людьми (но, познакомившись с ними покороче, мы увидели, что они большие воры, а первоначальная их воздержность происходила единственно от страха).

10 января. Определив с большой тщательностью долготу и широту нашего якорного места, я решил следовать вдоль цепи островов далее к О и отрядил в 5 часов утра лейтенанта Шишмарева на баркасе для приискания якорного места, которого мы могли бы достичь отсюда в один день; поскольку днем здесь обыкновенно дует восточный, довольно свежий ветер, то нельзя пройти далеко в этом направлении. Утром была прекрасная погода, но с полудня поднялся жестокий шторм, принудивший баркас возвратиться. Лейтенант Шишмарев проплыл 7 миль, не найдя безопасного якорного места; хотя в некоторых местах глубина и грунт позволяли стоять на якоре, но нигде не было защиты от волн, идущих с востока и производящих сильную качку, отчего якорные канаты легко могут быть перерезаны кораллами.

В этой поездке он усмотрел несколько коралловых мелей, находящихся к S от цепи островов; грунт подле самых рифов, соединяющих острова, состоит из мелкого песка, а напротив островов – из живых кораллов. Когда лейтенант Шишмарев плыл мимо Козьего острова, то видел людей, которые, пользуясь отливом, переходили с одного острова на другой по соединяющим их рифам. Все прочие виденные им острова казались необитаемыми.

11-го. Так как было затруднительно произвести исследование на баркасе, то я решил при первой хорошей погоде сделать опыт на самом «Рюрике». Нынешний день не благоприятствовал этому, и я остался на месте, предприняв после полудня поездку на Козий остров для наблюдений над склонением магнитной стрелки. Людей я там не видел. Множество крыс очень мешало наблюдениям, и я должен был их отгонять. Одна коза издохла, вероятно от перемены корма. Нашу якорную стоянку я наименовал гаванью Рождества, поскольку мы провели здесь этот праздник, считая по старому стилю.

12-го. Ветер был сильный от OtN и, казалось, не благоприятствовал моему предприятию; однако уже в 6 часов утра мы были под парусами, ибо я надеялся, что с восходом солнца наступит хорошая погода, как это часто случалось прежде. Сначала мы лавировали довольно успешно, но радость наша была непродолжительна: ветер беспрестанно усиливался и погода сделалась настолько пасмурной, что мы часто теряли берег из виду; надлежало зарифить марсели, отчего марса-шкоты часто рвались и отнимали у нас много времени. Однако все эти неприятности мы перенесли бы мужественно, но, только лучи солнца на одно мгновение осветили окружающие нас предметы, как в ту же минуту матрос с салинга и штурман с марса закричали: «Мы окружены мелями, мы находимся посреди коралловых рифов!».

В одно мгновение мы поворотили корабль, и в самом деле нельзя было терять ни малейшего времени, так как мы плыли прямо на мель, которая скрывалась от нас из-за пасмурной погоды; едва лишь мы успели осознать свое положение, как солнце скрылось за облака, и мы снова были в опасности.

Большая часть этих мелей едва достигает поверхности моря; они не обширны и отвесно вздымаются из глубины моря. В ясную погоду их можно заметить в довольно большом отдалении, поскольку каждая мель отличается темным пятном на поверхности воды; но когда погода бывает пасмурная, то вся поверхность моря имеет темный цвет, и опасность усматривается только тогда, когда ее почти уже нельзя избегнуть; то же самое произошло и с нами. Несколько раз мы поворачивали корабль; наконец, пошел дождь, скрывший от нас окрестности, и наступили шквалы, опять разорвавшие марса-шкоты. Я уже более не думал о дальнейшем плавании, а заботился единственно о том, чтобы возвратиться в прежнюю гавань.

Наконец, после бесчисленных поворотов между коралловыми утесами и мелями, нам удалось счастливо достичь нашего якорного места; все люди были до крайности утомлены, целых три часа находясь в самом напряженнейшем труде. В продолжение этой неудачной экспедиции мы подвинулись на 7 миль к О; с салинга видели в этом направлении берег и заключили, что находимся посреди кругообразной цепи островов.

13-го числа мы также имели дурную погоду; нас беспрестанно беспокоили шквалы, которые иногда были столь жестоки, что я опасался повреждения якорных канатов; после проливного дождя ветер несколько поутих. После полудня я послал на Козий остров за водой, чтобы сберечь взятый нами с Сандвичевых островов запас ее. Мы видели, что шедшая от О лодка привалила к Козьему острову, а унтер-офицер, возвратясь с водой, доложил, что он нашел там людей, принявших его дружелюбно, и что несколько женщин старались забавлять его пением и плясками. Сегодня мы отдыхали, празднуя Новый год [по старому стилю], а я занимался приготовлениями к поездке на гребных судах, как только погода немного прояснится.

14-го утром увидели мы лодку, шедшую от О под парусом и привалившую к Козьему острову; это была уже вторая лодка с той стороны; поэтому я предположил, что настоящее пребывание дикарей должно быть в восточной части группы. Штурман, которого я посылал с поручениями на остров, возвратился с известием, что он нашел там чужих островитян, что его угощали вареной рыбой и печеными плодами хлебного дерева, а женщины увеселяли его пением и плясками. Каждое свидание с дикарями подтверждало наше мнение об их добродушии.

Они все еще боялись коз, из которых одна сегодня особенно их устрашила: когда штурман подошел к хижинам, то старшина поднес ему пук цветов в знак мира; в это же время козел бросился к нему, вырвал цветы из рук испугавшегося дикаря и ударил его рогами; весьма естественно, что дикарь со всеми своими товарищами убежал с громким криком, и штурману стоило много труда приманить их обратно к жилищам, что удалось ему только, когда он прогнал коз в кустарник.

Погода была сегодня очень хорошая и весьма благоприятная для намеченной поездки; в час пополудни я оставил «Рюрика» на двух хорошо вооруженных шлюпках, взяв с собой ученых, лейтенанта Шишмарева и нескольких матросов. Всего нас было 19 человек, и мы запаслись продовольствием на пять дней. В 3 часа пополудни достигли мы пятого острова, где я решил переночевать. Сегодня я совершил столь недальний путь с тем намерением, чтобы матросы, которые должны были беспрестанно грести, на первый случай не истощили свои силы; притом мы все желали удовлетворить свое любопытство исследованием кораллов на острове и рифах.

Случилось так, что мы пристали к берегу во время прилива, а поэтому могли удобно ввести наши суда в канал между пятым и шестым островом; с наступлением отлива они стояли на суше, и мы не могли пропустить время прилива по прошествии 12 часов, чтобы вывести их в море. Мы устроили лагерь на прекрасном лугу под тенью панданового дерева; пока разводили огонь, я прогуливался с ружьем по острову, а естествоиспытатели занимались кораллами. Вскоре я прошел остров во всех направлениях, ибо окружность его не более полумили.

Внутренность его состоит из больших коралловых камней, покрытых слоем чернозема толщиной самое большее в 2 дюйма, между тем как на Козьем острове последний имеет в некоторых местах до трех футов. Эта разница доказывает, что небольшой остров появился гораздо позже; впоследствии мы по всей цепи сделали заключение, что меньшие острова во всем отстают от больших, и на них растительность весьма скудная, поскольку имеется недостаток в земле, которая образуется только в продолжение многих лет от падающих с растений и гниющих листьев.

Мысли мои смешались, когда я подумал, сколько времени потребуется, чтобы такой остров возведен был из неизмеримой глубины моря на его поверхность и сделался видимым. Со временем эти острова примут другой вид, ибо соединятся между собой в одну кругообразную полосу земли, в середине которой будет находиться лагуна; но и этот вид переменится, поскольку животные не перестанут возводить свое здание; таким образом исчезнет вода и в середине круга и получится один большой остров. Странное чувство охватывает человека, когда он ходит по живому острову, в глубине которого господствует величайшая деятельность[115].

Я посетил и шестой остров, на который прошел во время отлива сухим путем; он совершенно подобен пятому, у омываемых открытым морем берегов свирепствует бурун, брызги пенящейся воды взлетают вверх на несколько саженей; по берегу раскиданы в разных местах длинные коралловые камни, которые, вероятно, во время жестоких штормов оторвались от рифов и брошены на берег; множество разнородных раковин и коралловых обломков покрывает берег. Я озирался во все стороны, не найду ли птицы, заслуживающей быть помещенной в нашем собрании редкостей, но тщетно.

Вскоре я возвратился в наш лагерь, где мы все с удовольствием расположились вокруг самовара и сердечно радовались, что находимся на столь достопримечательном, нами самими открытом острове. Шамиссо и Эшшольц возвратились с множеством редких кораллов и морских животных; беседа их была весьма поучительна, и мы слушали их разговор с величайшим вниманием, пока, наконец, крысы и ящерицы, унося наши сухари, не отвлекли нас.

По исследованиям Шамиссо и Эшшольца, здешние крысы и ящерицы ничем не отличаются от европейских; был задан вопрос: откуда они сюда пришли. Эту задачу можно разрешить только предположением, что животные занесены сюда на каком-либо корабле, разбившемся тут. Такой же вопрос был задан, когда наши обыкновенные мухи непрестанно нас мучили. На деревьях видели мы множество ползающих улиток. Посреди многообразных любопытных исследований и замечаний этого рода наступил вечер, и мы сели за ужин, состоявший из английского патентованного мяса.

В продолжение всей ночи у нас горел огонь, и с обоих концов нашего лагеря были поставлены часовые с заряженными ружьями; мы сами спали в полной одежде, имея подле себя оружие. Хотя эти меры казались излишними посреди столь добродушного народа, однако я и тут не хотел отступить от навсегда принятого мною правила соблюдать во всех случаях величайшую осторожность.

Мы спокойно провели ночь, однако я не мог спать: мечты о новых открытиях, к которым я стремился, лишили меня сна. Огонь в лесу темной ночью, оклики часовых, дикое пение островитян на Козьем острове, глухой шум буруна и совершенно чуждое место, на котором я находился, также держали меня в непрерывном бдении, которое заставило некоторым образом завидовать товарищам моим, предавшимся сну в совершенном спокойствии.

В 3 часа утра вода по моему исчислению должна была достигнуть самой большой высоты; я поспешил к нашим судам и, к крайнему моему неудовольствию, нашел, что для вывода их имелось слишком мало воды; это принудило нас ожидать и сегодня прилива, в который мы вчера пристали к берегу. Так как погода была прекрасная, то мы занимались исследованием кораллов; как только вода прибыла, я велел нагружать баркас. В то время, когда мы были готовы отплыть, часовой дал знать, что от О идут две лодки, в том числе одна очень большая; находящиеся на них люди, вероятно, нас заметили, так как правили прямо к острову. Я решил ожидать эти лодки, велел матросам приняться за ружья, а сам с лейтенантом Шишмаревым и учеными стоял на берегу совершенно безоружен в нетерпеливом ожидании.

Вскоре оба судна стали на якорь недалеко от берега; искусство, с которым островитяне привели свои лодки под ветер и убрали паруса, доставило нам большое удовольствие и доказало, что они искусные мореходы. Паруса их состояли из тонких циновок и столь хорошо были сделаны, что лодки могли плыть даже при самом сильном боковом ветре. Большая лодка, на которой мы насчитали 25 человек, имела 30 футов в длину; на коромысле устроен был маленький домик, а на чрезвычайно высокой мачте висело множество снастей.

Окончив свои работы, производимые с большим шумом, четыре человека прыгнули из лодок в воду и поплыли к нам. Один из них, шедший впереди, имел в руках большой рожок, сделанный из раковины; прочие следовали за ним с кокосовыми орехами и пандановыми плодами; оставшиеся в лодках в молчании ожидали успеха этого посольства, которое подошло к нам с большой твердостью.

Предводитель с рожком весьма выгодно отличался во всем от прочих; это был высокий и весьма стройный мужчина лет 30; черные его волосы, красиво связанные на голове, были украшены венком из белых цветов, сплетенных наподобие короны, в чрезвычайно больших дырках в ушах он носил свертки из черепахи, украшенной цветами; на шее висело много пестрых украшений; он был иначе и гораздо более прочих татуирован, отчего имел вид человека, одетого в латы; лицо его оживлялось выразительными глазами и украшалось небольшими усами. Изумление, страх и любопытство попеременно изображались на его лице; наконец, преодолев страх, он величественно подошел ко мне и поднес свой рожок[116], часто повторяя слово «Айдара».

Спутники его положили к моим ногам плоды и с большими усилиями приняли, смотря на нас, веселый вид; все они чрезвычайно дрожали, особенно один, который в робости своей доходил до судорожных движений. Мы старались ободрить посольство, что нам некоторым образом и удалось, исключая только самого робкого человека; кажется, их поразило наше дружелюбное обращение. Я велел разостлать на берегу красное сукно, упросил начальника сесть и сам сел подле него, между тем как прочие окружали нас стоя.

Он сидел весьма благопристойно по азиатскому обычаю; живость его начала мало-помалу увеличиваться, он задавал множество вопросов, показывая то на море, то на солнце и на небо; наконец я догадался, что он желает знать, пришли ли мы из моря или с небес; когда я ему объяснил, что не понимаю его языка, то он выразил сожаление и стал говорить еще громче и проворнее; между тем он непрерывно кидал быстрые взоры на все совершенно новые для него предметы, что, однако, нимало не мешало ему безостановочно продолжать разговор.

Когда какая-либо вещь особенно ему нравилась, то он не мог удержаться, схватывал ее и осведомлялся об ее употреблении; когда нам удавалось объяснить ему, то свое удивление он выражал громким и протяжным восклицанием: «О…о!» Спутники его повторяли это восклицание, а третий отголосок протяжного «О…о!» раздавался на лодках. Он сам громко пересказывал им то, что видел; тогда опять слышался крик: «О…о!», после чего он продолжал свой разговор, пока какой-либо новый предмет не занимал его внимания. Между прочим он схватил жестянку и рассматривал ее со всех сторон с большим любопытством; когда же я снял крышку, то с громким криком «О…о!» отскочил назад. Он тотчас пересказал находящимся на лодках людям о виденном им чудесном происшествии; я стал открывать другие жестянки; тут он был совершенно потрясен, и односложное восклицание не прекращалось.

Я буду именовать этого любопытного человека Рарик, как его звали спутники; было весьма забавно, что имя его только одной буквой отличалось от имени нашего корабля. После довольно долговременной беседы с любезным Рариком, в продолжение которой он вручил мне несколько венков из раковин и разные другие красивые произведения его трудов, я велел подать с наших судов несколько ножей, ножниц и железо; едва лишь успели принести это последнее, состоявшее из обломков старых обручей длиной дюйма в три, как они опять начали выражать свое удивление громким «О…о!», а их пламенные взоры обнаруживали страстное желание обладать этим сокровищем.

Слово: «Мёлль! Мёлль!» (так называли они железо) раздавалось из всех уст, на лодках поднялся ужаснейший крик, и 6 человек, которые не могли воспротивиться привлекающей их силе, бросились в воду и пришли к нам; не слышно было ничего, кроме слова: «Мёлль! Мёлль!» Рарику я подарил несколько обломков железа, нож и ножницы; он схватил сокровище обеими руками, прижал крепко к своей груди, как будто опасался лишиться такой неизмеримой драгоценности, с которой все прочие не спускали алчных взоров; когда, наконец, очередь дошла и до них, то завистливые лица прояснились; восторг был чрезвычайный; все они, держа железо в руках, прыгали, как сумасшедшие, и неумолчно кричали: «Мёлль! Мёлль!»[117]; товарищи их на лодках пришли в смятение, некоторые отважились приплыть к берегу, а когда и эти были одарены, то снова поднялся ужаснейший шум. Таким образом заключен был дружественный союз; дикари становились мало-помалу смелее, они смеялись, шутили и часто нас обнимали.

Я старался растолковать Рарику, что хочу плыть к О, где, как полагаю, должно быть его жилище; он понял меня и охотно сел в мою шлюпку; мы отвалили, Рарик сидел подле меня, дикари с удивительным проворством подняли свои паруса. Когда мы, идучи на веслах, несколько удалились от них, то Рарик оробел; во всяком его движении обнаруживалась боязнь, хотя он всячески старался ее скрывать. С лодок часто кричали ему что-то, разговор между ними и его подданными становился все живее, и страх его возрастал с каждым ударом весел; тщетно было наше старание успокоить его, мы не успели оглянуться, как он бросился в воду со всеми своими сокровищами и поплыл к своей лодке; войдя в нее, он внезапно направился к Козьему острову.

Мы никак не могли полагать, что они, будучи столь щедро одарены, совершенно нас покинули; вероятнее всего, что и до них дошло известие о бородатых и рогатых животных, и они решили их осмотреть. Мое заключение подтвердилось штурманом, который случайно находился тогда на Козьем острове; с большим удивлением они рассматривали коз, со страхом бегали от них, когда те начинали блеять, а после каждый издевался над трусостью другого.

Наши провожатые оставили нас в 3 часа, и мы поспешили грести, чтобы еще до заката солнца исследовать девятый остров, куда прибыли в 7 часов вечера и где я решил переночевать, поскольку матросы устали от непрерывной гребли против ветра. Мы находились теперь в 5 милях от корабля и видели на О открытое море. Мы пошли по острову во всех направлениях, но людей не нашли, а видели только человеческие следы и недавно покинутые хижины. В середине острова стоял дом, похожий на находящиеся на Козьем острове, только гораздо больший; четырехугольная, построенная из камыша и искусно отделанная остроконечная крыша была утверждена в 5 футах над поверхностью земли на четырех столбах и защищала от палящих солнечных лучей, между тем как продувающий между столбами ветер доставлял приятную прохладу.

Пол был вымощен коралловым камнем; внутренность крыши отделена весьма красивой решеткой, в середине которой было четырехугольное отверстие такой величины, что через него можно было удобно пролезать. Крысы, вероятно, заставили жителей этих островов строить дома на столбах, ибо я заметил, что их кладовые находятся внутри решетки, куда крысы по гладким столбам не могут пробраться. Шалаши, в которых они спят, построены на земле и состоят только из крыши с двумя входами, а хижины, в которых они проводят день, так велики, что вмещают от 20 до 30 человек. Дом, в который мы вошли, наполнен был множеством утвари всякого рода: невода, удочки, веревки, сосуды из кокосовой скорлупы и тому подобное лежали разбросанно без всякого порядка.

Этот дом мог бы служить приятнейшим жилищем для пустынника, ибо он находился посреди небольшого лужка, окруженного и осеняемого рощицей хлебного дерева, столь густой, что через нее можно пройти к дому только по узкой тропинке. По пышной растительности и по толщине чернозема мы заключили, что этот остров древнее Козьего. Кокосовые пальмы здесь встречаются редко, но мы везде видели молодые, недавно посаженные деревья; кажется, что эти острова заселены недавно. После долгих тщетных поисков людей я велел расположить наш лагерь на лугу у берега, ибо дневной жар нас утомил и мы все с нетерпением ожидали вечера. Ночи в этой стране прекрасные и перед прочими землями жаркого пояса имеют то преимущество, что тут не бывает росы, поскольку от коралловых островов нет испарения.

Спокойно и беззаботно можно спать под усеянным звездами небом и наслаждаться прохладой пассатного ветра, не встречающего ни малейшей преграды. Мы собрались к веселому обеду вокруг котла с патентованным мясом, а потом расположились на зеленых постелях; синее небо было нашим кровом, Сириус блистал над нами, и чистейший теплый воздух окружал нас. Часовые были расставлены, как и в прошлую ночь, но мы опять подверглись нападениям крыс. Я проснулся на самом рассвете и любовался восходом солнца; мне казалось, будто я нигде не видал столь величественного его появления, как на этом низменном острове: всюду еще господствовал мрак, когда золотой дым на горизонте возвестил скорое появление дневного светила; едва прошло одно мгновение, – и оно появилось во всем своем великолепии; море блистало от его лучей и представляло восхитительное зрелище.

16 января в 6 часов мы были уже в пути, слабый ветер и утренняя свежесть позволяли нам быстро подвигаться вперед. У девятого острова грунт подходит для якорной стоянки; однако здесь не так удобно, как в гавани Рождества. По мере подъема солнца ветер становился свежее, и мы только около полудня достигли тринадцатого острова, отплыв от нашего ночлега 4 мили. Здесь мы подкрепились обедом, и я дал матросам несколько часов отдыха, чтобы освободить их от трудной работы в самое знойное время дня. Остров имеет в окружности одну милю и необитаем: по крайней мере мы не встретили ни хижин, ни водоемов. От этого острова к S простирается риф, образующий в SW-части небольшую гавань, защищенную от О. Мы влезли на довольно высокое дерево и видели на SO берег, чем я еще более укрепился в своем мнении, что мы находимся в кругу островов. В 1 1/2 мили на NО от нас находился небольшой остров, который казался выше всех виденных нами доныне.

Отобедав, мы получили от часовых весть, что три человека идут от W по рифу к нам; отлив позволял им идти этим путем, и, хотя вода в некоторых местах была столь глубока, что надлежало плыть, однако жители пользуются этим путем с такой же благонадежностью, как мы нашими торными дорогами. В подзорную трубу я узнал Рарика с товарищами, которые вскоре были здесь, несказанно радуясь, что опять увидели нас. Мой друг был, как и прежде, весьма разговорчив, и хотя я сначала не понимал ни слова, однако его словоохотливость помогла собрать мало-помалу множество выражений, которые мы записывали, как только думали, что понимаем их; так, например, мы узнали, что мужчина именуется «мамуан», а женщина «реджини», слово «тамон» означает предводителя (которым на всей группе островов был Рарик).

С неописуемой живостью он настоятельно требовал чего-то от меня, но никто не мог понять, чего он желал; наконец, он наименовал всех своих спутников, самого себя и устремил на меня вопросительный взор; тогда мы догадались, что ему хотелось знать мое имя. Рарик весьма обрадовался, увидев, что мы его поняли, и потом назвал себя моим именем, а мне дал свое, стараясь узнать, доволен ли я этим. Так как обычай размена имен при заключении дружественных союзов на островах Южного океана был мне известен, то я охотно принял его предложение и теперь именовался Рарик, а он, не умея правильно произнести мое имя, называл себя Тотабу.

Его товарищи разменялись между тем именами с учеными, и наши отношения стали гораздо искреннее. Теперь снова начались исследования Тотабу: он весьма много занимался моим ружьем, употребление которого, однако, я не отважился показать; одежда наша была предметом величайшего любопытства, а башмаки вызвали непомерный смех, особенно когда один из дикарей, надев их и сделав первый опыт ходьбы, свалился.

Они пришли в величайшее удивление, когда я, скинув с себя куртку, показал им руку: белый цвет тела привел их в такое изумление, что громкие восклицания «О…о!» не прекращались. Все подаренные Рарику сокровища носил он при себе, тщательно завернув в пандановые листья; иногда он раскрывал их, чтобы полюбоваться и поспешно что-либо порезать ножницами, но вслед за тем опять прятал. Маленькое зеркальце беспрестанно держал он в руках, поминутно поглядывая в него, а иногда и своим путникам позволяя смотреться; эти же тогда поспешно хватались за зеркало, надеясь поймать свои отражения. Между тем к острову привалили лодки Рарика; он просил меня прибыть в его жилище, показывая на О; мы условились, что он поедет вперед, а мы отправимся вслед за ним на наших судах.

В 4 часа мы пустились в путь, я правил к лежащему на NО высокому острову, который решил исследовать, поскольку его высота по сравнению с прочими островами казалась примечательной. Через час мы достигли его, но долго не могли отыскать места для привала, поскольку остров окружен рифами, и были вынуждены пройти в брод по колена. Этот остров почти такой же величины, как тот, от которого мы отплыли, но очень мало покрыт землею, а больше громадными коралловыми камнями, беспорядочно нагроможденными и, по-видимому, силой туда брошенными, что могло последовать во время жестокого шторма от N. Несмотря на недостаток земли, между камнями укоренились деревья, которые по высоте и толщине не уступают нашим древнейшим дубам и некоторым образом на них походят.

Так как у этого острова нашлись весьма удобные для якорного стояния места, то я отменил свое намерение посетить Рарика в его жилище, ибо теперь надеялся проникнуть на самом «Рюрике» до конца группы; поэтому, чтобы не терять времени, немедленно отправился в обратный путь, наименовав этот высокий остров Птичьим. К NО от него простирался длинный риф, в конце которого был виден берег; во время нашего плавания заметили мы только малое число коралловых мелей. Между тем Рарик ушел от нас так далеко, что его суда были едва видны на горизонте; мы поставили паруса и, пользуясь свежим ветром, благополучно прибыли к вечеру на корабль.

17-е число мы употребили на приготовления к предстоявшему плаванию; к вечеру ветер повернул в первый раз со времени нашего пребывания здесь к NNO. Мы желали только, чтобы он продолжался и на следующий день и тем самым облегчил бы нам плавание к О.

Наблюдения, сделанные в гавани Рождества: среднее из ежедневных наблюдений определило широту нашего якорного места 9°32'36'' с., среднее из множества взятых в разные дни расстояний Луны от Солнца определило долготу 169°53'10'' в. Склонение компаса – 11° О. Наклонение магнитной стрелки – 17°55'.

6 января, в день, когда мы достигли якорного места, наши хронометры, переведенные по последневзятым лунным расстояниям, показывали следующую долготу: хронометр Варрода – 169°46'30'' в., хронометр Гардиев – 169°53'12'' в.

18 января ветер дул умеренный от NNO. Мы снялись с якоря и в 6 часов утра были уже под парусами. Так как сегодня ветер позволил взять курс вдоль острова, то мы благополучно избежали коралловых мелей, которые при нашей первой попытке причинили такой страх. Спустя почти 3 часа мы находились у одиннадцатого острова; тут ветер зашел к NО и заставил лавировать; у тринадцатого острова наше плавание стало опасным, мы опять были окружены коралловыми мелями, но погода была ясная, да и мы уже приучились спокойно взирать на эти опасности, притом заблаговременно предостерегались с салинга; хотя беспрестанные повороты корабля и утомляли людей, однако надежда достичь намеченной цели воодушевляла нас. Мы уже в полдень находились против Птичьего острова.

Самая большая глубина, найденная в середине круга островов, составляла 31 сажень; грунт состоял из живых кораллов, обломки которых вытаскивались лотом; вблизи одного рифа глубина была от 10 до 20 саженей, а грунт состоял из мелкого кораллового песка. В 4 часа пополудни мы находились у семнадцатого острова, образующего самую северную оконечность всей группы, в 3/4 мили от него бросили якорь на 15 саженях глубины, имея грунт из кораллового песка. Здесь стояли мы, как в самой лучшей гавани, ибо были совершенно защищены от N до О, а вода была гладка как зеркало. Мы могли обозреть теперь всю восточную часть группы, состоящую из множества малых, близко один подле другого лежащих островов, которые, начиная от семнадцатого, принимали направление к SO.

Труды наши были вознаграждены, ибо мы достигли цели; теперь уже нетрудно было продолжать дальнейшее исследование цепи, взяв курс к SO. Семнадцатый остров, который немного больше Козьего, отличался густой растительностью и высокими деревьями, между которыми было особенно много кокосовых. Мы видели много хижин: люди прогуливались по берегу и удивлялись, как казалось, нашему кораблю; несколько лодок шло на парусах к SO, другие возвращались оттуда, и нам казалось, что мы теперь находимся в населенной части группы. Одна лодка под парусом подошла к нам, и один из спутников Рарика, которого я тотчас узнал, доставил мне несколько кокосовых орехов, беспрестанно повторяя: «Рарик! Тотабу! Айдара!» Радость его увеличилась, когда я подарил ему немного железа, но ни он, ни кто-либо из его товарищей не отважился взойти на корабль.

Я велел снарядить одну шлюпку, чтобы естествоиспытатели могли исследовать остров: дикари поплыли вместе с ними. Я хотел завтра остаться на этом месте, чтобы определить с большей точностью его положение астрономическими наблюдениями. Расстояние от гавани Рождества досюда составляло по прямой 20 миль. К вечеру наши ученые возвратились, весьма довольные ласковым приемом островитян, которых они видели всего только 30 человек. Один старик, казавшийся, судя по его убору, начальником, потчевал Шамиссо, в доказательство своего доброго расположения, кушаньем недурного вкуса, состоявшим из смеси раздавленных пандановых и хлебных плодов.

Островитяне собрались вокруг белых людей и рассматривали их с большим удивлением. Когда наши спрашивали их о Рарике, то они указывали на SO; итак, там должна быть его столица, и мы могли надеяться увидеть большее число людей, нежели доселе. Мы узнали, что они именуют семнадцатый остров «Ормед», а другой, которого, вероятно, я еще не знаю, – «Эни».

19-го. Друг наш с Козьего острова прибыл сегодня сюда, но подошел к кораблю не ближе 20 саженей; показав кокосовые орехи и проговорив многое, он поспешил к о. Ормед. Этот человек отнюдь не был недоволен нами, ибо был щедро одарен, и мы обошлись с ним ласково; он не мог одолеть своей боязни. Островитяне с большим удивлением издали рассматривали наш корабль, делали разные телодвижения и разговаривали с большой живостью, особенно часто повторяя слово «эллипоа» (большая лодка). Я заметил, что жители этой группы спокойным рассуждением и размышлением выгодно отличаются от обитателей о. Пасхи и Пенриновых островов.

Окончив определение положения места, я поехал после полудня на берег; друг мой с Козьего острова уже описал меня жителям как «тамона оа-эллип» (начальник большой лодки), и все поспешили встретить меня на берегу; покрытый сединами старик, имевший весьма почтенное лицо и длинную седую бороду, в котором я, по описанию, узнал начальника, подошел ко мне и, сказав: «Айдара», поднес несколько кокосовых орехов, а потом пригласил в свою стоявшую вблизи хижину, в которой были разостланы красивые циновки.

Я должен был сесть в середине; прочее общество, состоявшее из мужчин, а также из весьма пригожих женщин, имевших детей на руках, расположилось вокруг меня; все они рассматривали меня с величайшим вниманием; господствовало торжественное безмолвие, но внезапно оно было прервано: все островитяне вскочили и с громким криком убежали, как будто гонимые нечистым духом, остался только старик и дрожа держался за мою руку. Причиной всей сумятицы была собачка, приставшая к нам в Чили; она никогда не отставала от меня и в этот раз неприметным образом вскочила в шлюпку; чтобы дойти до меня, она перескочила через плечо одного из дикарей, тесно сидевших друг подле друга. Ее неожиданное появление и вызвало происшествие, которое сделалось еще смешнее, когда эта, в общем боязливая собака, ободренная трусостью своих противников, залаяла и загнала их на деревья, на которые они влезают с проворством обезьян.

С трудом удалось доказать старцу безвредность этого животного; тогда он опять созвал своих подданных, которые мало-помалу тихонько подходили, не упуская однако ж из виду собаки, малейшее движение которой вызывало страх. Не зная никаких четвероногих животных, кроме крыс, которые на их языке именуются «дидирик», они назвали собаку: «дидирик эллип». Лица дикарей прояснились только тогда, когда я отослал их злого неприятеля на шлюпку; тогда старик одарил меня кокосовыми орехами и потчевал чрезвычайно вкусным, приготовленным из панданового сока пирожным, называемым «моган».

Я велел принести свои подарки; большой топор и два ножа привели старика в неописуемое восхищение, тем более что он никогда не видел такого большого куска железа; когда же он расколол топором полено, тогда по всему кругу раздалось часто уже слышанное восклицание: «О…о!» Так как главнейшее их занятие состоит в постройке судов, и они не имеют других орудий, кроме коралловых камней и раковин, то легко можно представить, каким драгоценным показался им топор. Вызвав большую радость у мужчин, подарив им ножи, я еще более осчастливил женщин бисером и зеркалами; они не переставали удивляться этим прекрасным вещам. Наконец они налюбовались на свои драгоценности, и тогда их взоры обратились на меня, но только старик отважился прикоснуться ко мне. Он много рассказывал своим подданным, которые слушали его с разверстыми устами, и здесь я должен был показать им руку, за которую они хватались, чтобы удостовериться, что белая кожа не есть какая-либо материя.

В первый раз я заметил тут у женщин некоторую стыдливость, о которой прочие островитянки Южного моря и понятия не имеют. Тщетно уговаривали мужья своих жен прикоснуться к моей руке: они отказывались с большой скромностью.

Впоследствии я неоднократно замечал природную нравственность здешних женщин. Когда они все уже осмотрели, я захотел еще повеселить их и приложил свои часы к уху старика, который задрожал, услышав их ход; за ним слушали все островитяне; вид золота радовал их, а движение секундной стрелки приводило в изумление; когда я сделал репетицию [нажал на кнопку] боя часов, то они начали страшиться моего чародейства, удалились и долго разговаривали между собой об этом важном предмете, пока я опять не приманил их к себе новыми подарками. Теперь настала их очередь отдаривать: женщины подносили красивые венки из раковин, которые снимали с себя и надевали мне на голову; мужчины дарили свои ожерелья, сделанные с большим трудом из красного коралла; старик подарил большую красивую циновку, стараясь растолковать, чтоб я на ней спал; наконец, мужчины и женщины, обращаясь ко мне, запели песню.

На предпринятой мною прогулке по острову меня провожало несколько островитян, один из них шел впереди и указывал лучшую дорогу. Я не имел при себе никакого оружия, ибо между этими добродушными чадами природы находился в совершенной безопасности. Мне казалось, что этот остров древнее всех виденных мною до этого; здесь находятся пандановые и хлебные деревья чрезвычайной высоты и толщины; только один кокосовые пальмы попадаются редко, да и то недавно посаженные. Около жилищ я заметил растение с прекрасными цветами, которое разводится единственно для украшения. Одна эта черта уже доказывает, что здешний народ не находится в том грубом состоянии невежества, в котором обретаются прочие дикари; я уверен, что благоразумные европейцы весьма легко могли бы довести его до истинного образования.

Проходя мимо одного кокосового дерева, я заметил, что к одной его ветви привязан камень; я спросил моих проводников, для чего это делается. На это мне отвечали «табуи» и растолковали, что этот плод не позволено есть. Слово «табуи» имеет большое сходство со словом «табу», употребляемым островитянами Южного моря, и, кажется, имеет здесь то же значение; но впоследствии я более не слышал его. Весьма любопытно было бы найти здесь слова, которые по их сходству могли бы доказать, что жители этой группы островов, может статься, переселились сюда с востока; но из всех записанных нами доныне слов нет ни одного, кроме вышеупомянутого, которое подтвердило бы эту догадку. На берегу мы увидели простую гробницу в виде четырехугольника из кораллового камня; мне казалось, что жители не смели туда входить; впоследствии я узнал, что здесь погребают только предводителей, а тела всех прочих бросают в море.

Тем временем наступил вечер, я прекратил прогулку и распростился со своими друзьями, которые проводили меня до шлюпки; там они увидели ружье и непременно хотели узнать употребление его; я толковал им, что оно производит сильный треск, но они меня, наверное, не поняли. Старик дал мне на дорогу еще несколько кокосовых орехов и простился со мною словом «Айдара». 20-го рано утром мы были уже под парусами; свежий ветер способствовал плыть SО вдоль цепи островов.

Мы нашли широту нашего якорного места 9°33'16'' с., долготу по хронометрам 170°10'56'' в., склонение компаса 12°14' О.

Не встречая коралловых мелей и плывя быстро, мы через час увидели на SO остров, превосходящий величиной все прежде виденные. Я направился туда; когда на S также показался берег, то я еще более укрепился во мнении, что мы находимся в кругу островов. В 9 часов я велел бросить якорь в 1/4 мили от большого острова, найдя глубину в 8 саженей, а грунт мелкий песок; мы находились в превосходнейшей гавани и на самой спокойной воде. Отвалившая от о. Ормед в одно с нами время лодка плыла, к удивлению, так же быстро, как и «Рюрик».

Не зная достоверно, находимся ли мы действительно перед столицею Рарика, я отправил на берег Шамиссо для выяснения. Спустя час он возвратился с известием, что Рарик в самом деле находится здесь и немедленно посетит меня на корабле; впрочем, на всем острове Шамиссо не нашел ничего, что указывало бы на пребывание знатного человека: все было точно так же, как и на о. Ормед, даже весьма малое население, состоявшее всего из 60 человек. После полудня от берега отвалила лодка, и мы вскоре узнали Рарика, который уже издали кричал: «Айдара!» Он сегодня был великолепнейшим образом убран цветами и венками из раковин, на шее имел разные украшения и укутан был в новые циновки.

Его лодка подошла к кораблю, на который он, к нашему удивлению, взошел, нимало не колеблясь; двое из его провожатых, ободренные его примером, последовали за ним. Тщетно было бы мое старание описать первый момент вступления их на шканцы: они стояли, как окаменелые, а их сверкающие взоры переходили с предмета на предмет; они ни на шаг не подвинулись бы вперед, если б я не взял Рарика за руку и не повел его повсюду. Наконец он несколько опомнился от удивления и как будто снова ожил; я еще не видал его таким проворным, любопытным и ребячливым. Он перескакивал от одной вещи к другой, хватался за каждую обеими руками, спрашивал об употреблении ее, но не дожидался ответа, а хватался тотчас за следующую.

Он ни одной минуты не мог остаться у одного предмета, его внимание привлекало слишком многое сразу; любопытство и боязнь попеременно изображались на его лице. Он, как сумасшедший, прыгал по шканцам, иногда смеялся изо всей силы, а иногда повторял от удивления: «О…о!» Когда же что-либо особенно его поражало, то он кричал: «Эррио! Эррио!» (это слово я часто слышал в подобных случаях). Его спутники принимали живое участие во всем, но не отваживались изъясняться так же громко.

Своей ошибкой я едва не отпугнул моих друзей: из всего нашего запаса остались только две свиньи, которых я хотел оставить на этом острове, и чтобы узнать, известны ли им эти животные, я велел вывести их; свинья появилась с ужаснейшим визгом, и мои гости перепугались несказанно; Рарик схватился за меня обеими руками и, непомерно дрожа, кричал громче свиней; я поспешно велел увести их. Еще долго островитяне бросали дикие взоры вокруг себя, и даже мои подарки не могли вернуть то веселое расположение духа, в котором они взошли на корабль.

Я пригласил Рарика войти в мою каюту, но он, соблюдая осторожность, послал туда сначала своих спутников, которые повиновались с явным страхом и медленно сошли по лестнице; как только они вступили в каюту, их удивление стало беспредельным; множество находившихся там блестящих вещей нравилось им, и с восклицанием: «Эррио! Эррио!» – они закрывали себе лица обеими руками.

Взглянув в зеркало, они сначала чрезвычайно испугались, не говоря ни слова смотрели друг на друга, а потом заглядывали опять; узнав себя в нем, они начали обниматься и, делая разные шутовские движения, смеялись без удержу; Рарик, слыша все это со шканцев, более не мог удерживаться и одним скачком очутился посреди нас; тут его радость превзошла все. Мне казалось, что я окружен дикими детьми, хотя седая борода одного из них обнаруживала его лета.

Я часто замечал, что в этом народе старость не лишает людей ребяческой веселости; некоторые из этих дикарей, едва движущиеся от старости, принимали во всем участие с пылкостью юности, и я никогда не видел их скучными. Прекраснейший климат и состоящая из плодов пища могут быть причиной этого столь редкого явления; растительной пище также можно приписать их высокий рост и легкое строение тела. Кости их тонки, руки и ноги необыкновенно малы. Они немного занимаются работами, требующими напряжения; единственное их занятие состоит в постройке лодок, без которых они не могут обойтись; лодки эти длинны и узки, но глубоки, почему и могут плыть против ветра; паруса и снасти весьма искусно приготовляются женщинами из кокосовой коры. Этот народ кроткого и боязливого нрава, но, кажется, ведет иногда войны, ибо имеет плохо сделанные деревянные копья с приделанными к концам крючьями или зубами акулы, которыми можно наносить жестокие раны.

После долгого рассматривания моей каюты я вывел их опять на шканцы, куда между тем пришло еще несколько островитян, которым они много рассказывали. Я еще раз одарил всех и особенно обрадовал Рарика красивым передником, который повязал ему на пояс; в ответ он велел принести для меня из своей лодки множество кокосовых орехов. Когда он захотел отправиться на берег, то пригласил меня проводить его на его же лодке, на что я согласился, а наши ученые следовали за нами в шлюпке. Рарик повел нас в свое жилище, отличавшееся от прочих только большими размерами; он угощал нас сладким и пряным питьем, сделанным из панданового сока.

Один из нас утверждал, что видел обломок железа, доставшийся им не от нас, и когда я пошел на то место, где строилась лодка, то действительно увидел обломок длиной в 4, шириной в 2 дюйма, который употреблялся строителем вместо топора. Я употребил все свое пантомимное искусство, чтобы узнать, откуда они получили это железо; поняв меня, они растолковали, что от NО приплыло толстое бревно, на котором находился железный обруч; его сняли, разломали на несколько частей и разделили между собой. Киль к новой лодке был уже положен; он выдалбливался с чрезвычайной потерей времени этим небольшим обломком железа.

На сооружение лодки в 20 футов длины потребно по крайней мере один год времени. Киль делается обыкновенно из хлебного дерева, и они охотно строили бы всю лодку из него, если бы плод не был потребен в пищу; поэтому они должны довольствоваться лесом, приносимым от О и бывающим иногда весьма неудобным в отделке.

Так как островитяне своими плохими орудиями не могут вытесывать длинных досок, то для наружной обшивки лодок употребляют небольшие отрубки дерева, скрепляемые веревками из кокосовой коры. На первый взгляд эти суда кажутся старыми и починенными, но островитяне умеют так плотно заделывать все отверстия и щели, что только весьма малое количество воды проникает в лодку; в будущем им, может быть, удастся строить лучшие лодки при помощи подаренных большого и малого топоров.

Рарик и несколько островитян сопровождали меня на прогулке по острову, имеющему 5 1/2 миль в окружности. Здесь нет недостатка в прекраснейшей земле, которая в разных местах образовала даже небольшие возвышения. Хлебных и пандановых деревьев здесь множество; последние имеют очень странный вид, ибо их голые корни, торчащие на несколько футов над землей, придают дереву вид стоящего на ножках.

На обратном пути мы прошли мимо хижины, где старая, наверное столетняя, женщина меня поразила: худая и иссохшая, она походила на мумию, от тяжести лет была сгорблена, но это нимало не влияло на ее язык, и его говорливость была чрезвычайная; казалось, что она обладала остроумием, ибо мои проводники чрезвычайно смеялись. Детей мы видели много и заключили, что население этого острова есть новое.

Один из моих проводников, человек пожилой, который, по-видимому, имел много природного ума, весьма мне понравился. Этот новый друг и учитель именовался Лагедиак; я называю его другом потому, что в несколько часов узнал от него больше слов, чем от других в несколько дней. Подарками я приобрел его доверенность; так как он умел делать себя понятным, то я старался получить от него некоторые сведения об этих островах; так, например, он сказал мне, что остров этот называется Отдиа и что по нему именуется и вся группа. День ото дня их язык делался для меня понятнее, ибо я заметил, что в нем нет соединительных частей речи. Я пригласил своего друга посетить меня завтра на корабле и выразил это следующими словами: «Илдиу, Лагедиак, ваедок оа» (завтра, Лагедиак, прийти корабль); он понял, отвечал: «Инга» (хорошо) и обнял меня от радости, что я понимаю его язык; но я сам обрадовался еще больше его, особенно потому, что такой восприимчивостью приобретал величайшую доверенность дикарей.

Я решил провести несколько месяцев на Отдиа, как для исследования на гребных судах южной части этой группы островов, так и для подробнейшего ознакомления с языком и обычаями этого достопримечательного народа; мне кажется, что при открытии какой-либо земли или острова весьма важно и нужно приобретать также познания о жителях тех земель, об их нравах и обычаях; я в самом деле не имел впоследствии причины сожалеть о потере времени, поскольку это дало мне возможность сделать новые открытия.

21-го я послал на Отдиа за водой, которая собирается там в водоемы и весьма хороша. После полудня меня посетили две лодки; на одной находился Рарик со своей свитой, а на другой начальник небольшого острова, лежащего к югу от Отдиа и именуемого Эгмедио; этот остров отличается небольшим лесочком старых кокосовых деревьев, находящимся посредине и возвышающимся выше всех прочих деревьев. Эгмедио, высокий Птичий остров и еще один, лежащий к югу от нашего якорного места, – вот три главных пункта, которые представляются мореплавателю, когда он достигает восточной части группы. Множество старых кокосовых деревьев на Эгмэдио усугубило мое недоумение, почему только теперь начали насаждать их на прочих островах, когда это могли уже давно сделать.

Рарик представил мне начальника о. Эгмедио, называвшегося Лангин; он имел более 36 лет от роду, был среднего роста и весьма худощав, все его тело было татуировано, одежда весьма красивая, а обращение скромное, но только показался он чрезмерно боязливым. Мой друг Лагедиак, исполняя свое обещание, прибыл с Рариком на корабль; этот последний сегодня уже имел смелость войти в хлев к свиньям, чтобы лучше рассмотреть их, но при малейшем хрюканье был готов бежать. Лангин, будучи боязливее прочих, не отважился подойти так близко, а влез по снастям на марс и с высоты смотрел на свиней.

С маленькой собачкой мои гости скоро до того подружились, что с нею играли, но когда она в резвости начинала лаять, то они стремглав влезали на ванты; за все время нашего пребывания они не могли привыкнуть к ее живости, и им более нравилась другая собака, вымененная мною в Беринговом проливе, которая была гораздо тише; она принадлежала к породе, употребляемой на Камчатке для санной езды; ее шкура походила на шкуру белого медведя; привыкнув к холодному климату, она не могла перенести здешнюю жару и скоро издохла.

Когда взоры дикарей некоторым образом насытились разглядыванием предметов роскоши, тогда железо обратило на себя их внимание. Столь большая масса, как пушка или якорь, казалась им неизмеримым сокровищем; беспрестанно восклицая: «Мёлль! Мёлль!», они исследовали все с большой точностью. К их величайшему удовольствию, я одарил всех, особенно начальников и Лагедиака, дружбу с которым я все более хотел упрочить. Я пригласил его сесть подле себя и, употребив все свои сведения в их языке, спросил, не известны ли ему, кроме этой группы островов, еще и другие. Долгое время мои толкования и пантомимы были тщетны; наконец он понял меня и, указав на юг, сказал: «Инга они еф-еф» (да, острова там); радость моя при этом известии увеличивалась еще тем, что я пониманию языка этих дикарей обязан открытием неизвестной группы островов.

Я приказал поставить пель-компас; все собрались около инструмента и рассматривали его с вниманием: Лагедиак не спускал глаз с магнитной стрелки, которая поворачивалась сама собой без малейшего прикосновения, и несколько расспрашивал меня, каким образом это происходит. Но как я мог дать ему понятие, если бы даже он совершенно понимал наш язык; как объяснить вещь, о которой я сам желал иметь полное знание? Он легко понял, что поворачивается только ящик, а стрелка остается неподвижной, ибо тотчас подметил, что она указывает на N и на S.

Я еще раз попросил его показать положение неизвестной группы островов; он тотчас принялся за компас и вертел его на ножках до тех пор, пока не установил диоптры в определенном направлении, и тогда объяснил, что там находится группа островов. Направление компаса было к SW, и я тотчас записал этот румб на доске. Искусство писать было для дикарей новым явлением, возбудившим у них не только внимание, но и размышление.

Я старался растолковать Лагедиаку, что все наши слова могут быть нанесены на доску, и, написав его имя, сказал: «Это Лагедиак». Он крайне испугался, увидев себя представленным столь странными фигурами, и, казалось, опасался, что посредством этого чародейства примет отныне такой вид. Прочие от всего сердца смеялись над забавным на доске Лагедиаком, а он сам стоял неподвижен в боязненном ожидании страшного превращения. Но я вскоре вывел его из этого мучительного положения, стерев надпись, он с благодарностью обнял меня и просил изобразить теперь на доске Лангина; этот последний, все время только издали с трепетом смотревший на мое колдовство, услышав об этом предложении, с громким криком убежал на другой конец корабля и скрылся; товарищи его издевались над ним, а я прекратил на сегодня свои чародейства.

Я старался втолковать Лагедиаку, чтоб он изобразил на доске всю группу островов Отдиа; он взял в руки грифель и начертил кругообразную трупу, обозначив под ветром пять проходов, которые называл «Тиер»; потом повернул диоптры к высокому острову на SW и сказал: «Еф-еф руо тиер» (там два прохода). Это известие обрадовало меня потому, что теперь мы могли не возвращаться прежним путем, а найти проход удобнее и безопаснее пролива «Рюрика». Я упросил Лагедиака начертить и другую группу островов, именуемую им «Эрегуго»; он сделал круг, состоящий из 17 островов, и обозначил несколько проходов под ветром; потом указал на О и объяснил, что если отплыть отсюда с восходом солнца, то к заходу уже можно быть там. Итак, по его описанию эта группа находилась недалеко от группы Отдиа, и я нимало не сомневался, что открою ее без всякого затруднения.

Мой приятель рассказывал, что на о. Эрегуп растут панданы («боб»), хлебное дерево («мя») и кокос («ни»), но население описал весьма незначительным, уверяя, что там живет только один старик с тремя женами; следовательно, старик господствовал только над своими женами, или же сам был втройне подвластен. Когда наши гости оставляли корабль, то я подарил Лагедиаку еще один топор, в чем, казалось, Рарик ему позавидовал; мы расстались дружелюбнее, чем когда-либо. Некоторые из наших спутников разменялись именами с дикарями: Лангин, особенно подружившийся с лейтенантом Шишмаревым, назвал себя по нему «Тимаро», а друг Шамиссо именовался Тамисо; они не могли произнести эти имена иначе.