/ Language: Русский / Genre:love_detective,

Синдром Дездемоны

Ольга Егорова

Юля, крошечная дочурка преуспевающего бизнесмена Тихона, похищена. Похитители требуют за возвращение ребенка фантастическую сумму… Тихон готов на все, лишь бы получить свою дочь обратно целой и невредимой. Незадолго до встречи с бандитами он видит в парке молодую красавицу с коляской и узнает в ребенке… похищенную Юлю! Вот тут-то и начинается все самое интересное. Зачем незнакомка похитила ребенка? Или она ни в чем не виновата? Тогда каким образом Юля оказалась у нее дома? Загадок – тьма-тьмущая. И Тихону предстоит их решить. Справится ли он? Время покажет…

ru M_Lenny M_Lenny m_lenny@mail.ru ExportToFB21, FB Editor v2.0 26.05.2009 http://litres.ru/ Текст предоставлен правообладателем 4330ff85-97fd-102c-b202-edc40df1930e 1.0 Ольга Егорова. Синдром Дездемоны АСТ, АСТ Москва Москва 2009 978-5-17-058948-7, 978-5-403-01407-6

Ольга Егорова

Синдром Дездемоны

– …и вообще, ну неужели так трудно это понять?! У меня съемки для журнала «Вог» в четверг! У меня встреча с Татьяной Романюк в пятницу! У меня показ в Доме моды Славы Зайцева на следующей неделе! У меня, наконец, контракт на два года с «Луи Вуиттон»! С «Луи Вуиттон», если тебе, конечно, это хоть о чем-нибудь говорит! Мне в начале мая в Милан лететь! Мне работать надо, карьеру делать, понимаешь?! Ну и на кой черт он мне сдался, этот ребенок?! А ты – его отец!

При слове «ребенок» голос Натальи, и без того от природы очень высокий, сбился на настоящий поросячий визг. Колоратурное сопрано в чистом виде!

«Тебе бы в оперном театре партию Кармен исполнять, – лениво подумал Тихон, – а не ногами на подиуме дрыгать».

Впрочем, оперной певицы из Натальи не могло получиться по определению. На большой сцене, кроме голоса, еще и голова нужна, чтоб все эти арии наизусть запоминать, да и актерский талант не помешает. У Натальи же не было ни мозгов, ни таланта, а были одни только ноги, растущие от шеи, и непомерные глупые амбиции.

И угораздило же его влюбиться в эти ноги три года назад! А главное, угораздило же на этих ногах жениться! Слава Богу, хоть хватило мозгов спустя два с половиной года с этими ногами развестись. И откуда он мог знать, что спустя шесть месяцев после развода обнаружатся столь неприятные последствия его глупого брака?! Ребенок! Он ей не нужен, видите ли! Можно подумать, он нужен ему! Можно подумать, ему не надо работать и делать карьеру! Она, видите ли, летит в Милан, где у нее контракт на два года с каким-то Луи Вуиттоном, чье имя, конечно же, Тихону ни о чем не говорило. А он, значит, должен все бросить и засесть дома, как в крепости, с пеленками, памперсами, сосками и бутылками с молочной смесью. С игрушками, погремушками и… с чем там еще?

Вот ведь не было печали! Ребенок!..

Ребенок, завернутый в синее атласное одеяло и перевязанный атласной же синей лентой с большим бантом посередине, лежал на диване в гостиной, не обращая никакого внимания на горячие споры родителей о своей судьбе. Половину его лица закрывала соска с большим кольцом и пластмассовой основой в виде сердечка, на котором были нарисованы премерзкие голубые медведи. Эти медведи ужасно Тихона раздражали, и он все время хотел спросить у Натальи, почему они голубого цвета, ведь таких медведей не бывает в природе! Но она все говорила и говорила, все объясняла и объясняла, и в ее истеричный монолог невозможно было вставить ни слова, ни полслова. Когда же наконец Тихону удалось поймать паузу на вдохе и вклиниться в этот словесный понос, ничего хорошего из этого все равно не вышло.

– Я только не понимаю, почему… – начал было он задавать вопрос про голубых медведей, который почему-то в данной ситуации волновал его больше всего, как Наталья тут же завизжала:

– Потому что! Потому что ты его отец!! Ты!! Ты!! Неужели непонятно?!

Тихон вздохнул. Ребенок продолжал мирно спать, время от времени потягивая соску.

Странный какой-то был ребенок, совершенно не реагировал на громкие звуки.

– Он что, глухой? – озабоченно поинтересовался Тихон, разглядывая сверток. Вот ведь, не зря говорят: пришла беда – открывай ворота. Не хватало еще, чтоб этот ребенок, и без того ему совершенно ненужный, оказался еще и больным. Не хватало еще таскаться с ним по больницам и снабжать его слуховыми аппаратами.

– Не знаю, – оторопело проговорила Наталья, от удивления слегка понизив голос. – А почему ты решил?

– Потому что ты тут орешь так, что штукатурка с потолка сыплется. А он спит, не просыпается. Значит, не слышит ничего?

– Не знаю, – задумчиво повторила Наталья. – Может, и глухой. – Помолчала секунду и снова вернулась на атакующие позиции: – Значит, если он глухой, то он тебе не нужен, да?! Значит, надо сдать ребенка в детдом, если он родился больным, да?! Бросить его, сиротой оставить?! Тихон, опомнись, ведь ты его родной отец!! Ребенок не виноват в том, что у него дефект слуха!!

Тихон снова вздохнул.

Он не видел Наталью ровно полгода и даже не знал, что она беременна. И вообще-то это еще нужно было доказать, что именно он – родной отец. Родным отцом этого ребенка мог теоретически оказаться кто угодно. Потому что в то время, когда он был зачат, они с Натальей были на грани развода и спали в одной постели крайне редко. Можно сказать, совсем не спали. А сама Наталья почти не скрывала того, что у нее роман с каким-то там оператором из редакции новостей Первого канала. А также с фотографом из Дома моды Славы Зайцева. А также с самим Славой Зайцевым и еще…

И какого черта он теперь должен воспитывать ребенка какого-то там фотографа, оператора или даже всемирно известного модельера? К тому же еще и глухого?! Ему что, делать больше нечего? Или у него здесь приют для бездомных глухих детей?!

Ничего этого он Наталье, конечно же, не сказал. Столь длинный монолог был технически невозможен. Ему удалось лишь, снова поймав ее на вдохе, напомнить:

– Но ведь ты его мать, Наташа!

Наталья от такой неслыханной наглости поперхнулась воздухом, с видимым усилием проглотила очередную автоматную очередь бранных слов и горестно вздохнула:

– Ну что ты, Тиша! Я – мать! Ну какая же я мать?!

– Как – не мать?! Не ты, что ли, его родила? – ошалевшими глазами уставившись на бывшую жену, осведомился Тихон. Интересное кино! Притащила в дом ребенка, совершенно чужого, глухого, непонятно кем и от кого рожденного, и требует от него, чтобы он теперь этого ребенка воспитывал. Совсем, что ли, крыша съехала у бывшей супруги на почве закулисных подиумных интрижек? Или бесконечные вспышки фотоаппаратов ей разум ослепили?

– Да я, я, – успокоила Наталья. – Я родила, не переживай! Я имела в виду другое! В том смысле, что какая из меня мать-то? Я же модель, манекенщица, понимаешь?

– А, – выдохнул Тихон, – вот в чем дело. Ну а зачем же ты тогда его… В общем, зачем рожала, если ты не мать, а манекенщица? Можно ведь было…

– Да нельзя было, Тиша! В том-то все и дело, что нельзя! Так вышло, понимаешь, что я о беременности узнала слишком поздно, когда уже нельзя было… Ну организм у меня такой… странный, понимаешь?

Тихон кивнул:

– Понимаю. И организм у тебя странный, и сама ты странная. Только ведь это, дорогая, твои, а не мои проблемы.

Ситуация начинала действовать на нервы. Тихон достал из кармана штанов пачку сигарет, щелкнул зажигалкой и с жадностью затянулся.

– Не надо курить при ребенке, – укорила Наталья. – Ему это вредно.

– Он все равно спит, – невразумительно ответил Тихон, поискав взглядом пепельницу. Она обнаружилась на стеклянном журнальном столике метрах в пяти от дивана. – Лучше подай пепельницу, больше толку от тебя будет.

Наталья покорно зашагала, покачивая тощими бедрами, в сторону стеклянного столика, вернулась и подала Тихону пепельницу с неким подобострастием. Надо же, удивился он, какие мы стали покорные! Прямо как восточная женщина, у которой муж – господин.

– Ну, Тиш, что ты решил? А, Тишенька?

– Не называй меня Тишенькой. Терпеть не могу эту кошачью кличку. Сто раз уже тебе говорил.

– Хорошо, Тихон, не буду. Ну, что ты решил?

Тихон вздохнул в третий раз. Кажется, здесь все давным-давно без него уже решили. А ему только и остается покориться судьбе. Ну не выбрасывать же, в самом деле, этого ребенка на улицу? Не котенок и не щенок все-таки. Придется, наверное, его все-таки оставить.

– Эх, Наталья, – задумчиво проговорил он себе под нос. – И откуда ты взялась такая… вывихнутая? Ну скажи, чего тебе от жизни надо, а?

– Мне, Тиша, от жизни надо всего, – охотно и сразу откликнулась бывшая супруга. – Всего, понимаешь? Богатства, славы, острых ощущений, эмоций, чувств! Я родилась, чтобы жить, а не прозябать, влачить существование! И я только теперь почувствовала, что живу наконец! Только после того, как от тебя ушла… Ты уж не обижайся!

– Понятно. – Тихон обижаться не стал. Смял в пепельнице половину сигареты и поставил пепельницу на пол. – Значит, только теперь жить начала. А со мной прозябала и влачила существование.

– Я знаю, тебе неприятно это слышать. Но ты, Тиша, не настоящий мужчина. Настоящий мужчина прежде всего должен быть способным обеспечить своей женщине… все.

– А я тебе не все обеспечивал? – лениво поинтересовался Тихон, в глубине души совершенно не согласный с подобным определением цели жизни настоящего мужчины. – Квартира эта огромная в престижном районе, машина ценой в пятьдесят тысяч баксов, заграничные курорты по пять-шесть раз в год, шмотки от-кутюр, цацки, салоны твои бесконечные… Это – не все?

Во рту от сигаретного дыма было кисло, а от сказанных слов на душе стало тяжело. Не надо было начинать все это. Не по-мужски как-то, в самом деле, женщине о потраченных на нее средствах напоминать. Все равно что куском хлеба попрекать, а это ведь самое последнее дело!

– Это все ерунда, Тиша. И ты сам это прекрасно знаешь. Сегодня этим никого не удивишь, каждая пятая малолетка такую же машину, как у меня, имеет и в тех же салонах, куда Филипп Киркоров ходит, маникюр себе делает!

– Значит, – Тихон усмехнулся, – Филипп Киркоров для тебя не авторитет. Что ж, это обнадеживает.

– В каком смысле? – не поняла Наталья.

Она ведь всегда была такой, не понимала самых простых вещей. И чувство юмора у нее отсутствовало в принципе. И угораздило же его на ней жениться!

– Ни в каком. Проехали, Наташа.

– Проехали так проехали. Ну, так что с ребенком-то? Ты его возьмешь? Тиш, решай быстрее, я на массаж в салон записалась, опаздываю! Мне массаж нельзя пропускать. У меня после родов… В общем, не важно! – Наталья нахмурила тонкие черные брови, хлопнула длинными черными ресницами, упакованными в тушь от известного французского производителя, сложила бантиком пухлые губы, покрытые полупрозрачной лиловой помадой от не менее известного производителя, наполнила сладкой грустью большие синие глаза, переступила длинными ногами в прозрачных чулках.

До сих пор, наверное, думает, что от этих ее гримас он способен потерять голову. Странная женщина.

– А твоя мама? Она не может взять его… себе? – Тихон выложил свою последнюю карту, заранее догадываясь, что окажется в проигрыше.

– Мама?! – Синие глаза округлились и стали похожими на блюдца. – Моя мама?! Ну что ты, Тиша! Маме разве сейчас до этого? Ей личную жизнь нужно устраивать, она ведь со своим Альбертом месяц назад развелась и теперь совсем одна! Ты хочешь, чтобы моя мама на всю жизнь осталась одинокой? Подумай, ну кому она будет нужна с маленьким ребенком?! В ее-то годы!

Логика у бывшей жены была железной и непробиваемой. Тихон даже и не попытался ей возражать: конечно, он не хотел, чтобы ее мама осталась совсем одинокой. И чтобы она осталась неодинокой, тоже не хотел. Он вообще ничего не думал о ее маме. Ему, Тихону, эта самая мама вообще была по барабану, но не станешь же сейчас объяснять все это Наталье, провоцируя очередной всплеск истерики?

– Я не знаю, Наташ. Все это так неожиданно и… совсем некстати. У меня ремонт в квартире…

– Собственный ребенок ему некстати! – снова взвилась Наталья. – Ремонт у него в квартире! Да другой бы радовался на твоем месте, пел и плясал от счастья! Другие мужики после развода только и мечтают о том, чтоб бывшая жена хоть раз в неделю разрешила ребенка повидать, пообщаться с ним! И не каждая – слышишь, не каждая! – бывшему мужу предоставляет такую возможность! По разным причинам. А ты!.. А тебе!.. На блюдечке, можно сказать, с золотой каемочкой… Тиша, Тихон, ну я прошу тебя… Это же не навсегда, всего лишь на два года! Два года пройдут, потом я вернусь из Италии… И заберу его к себе, правда-правда! Ну неужели у тебя нет совсем никаких отцовских чувств, Тихон?!

– Ладно. Все. Заткнись, пожалуйста, – не выдержал Тихон. – Надоела уже эта свистопляска. Не нужен тебе ребенок – оставляй. Я… придумаю что-нибудь.

– Конечно! – Наталья едва не прослезилась от счастья, услышав наконец то, что так надеялась услышать. Грубости его она и не заметила, а если и заметила, то простила сразу по такому радостному случаю. – Конечно, Тишенька… То есть я хотела сказать, Тихон! Конечно, Тихон, ты что-нибудь придумаешь! Да тут и придумывать-то нечего! Нужно позвонить в агентство, и они сразу тебе пришлют няню! Няня будет ребенка воспитывать, а ты будешь спокойно жить своей жизнью, и ничто твой покой не нарушит! И ремонт свой ты доделать успеешь, пока он ползать начнет… Да и вообще, воспитывать ребенка – это не так уж сложно, наши родители ведь нас воспитали?!

– Особенно тебя, – буркнул Тихон. – Ну, хватит уже разговоров бестолковых. Зовут-то его как, этого ребенка?

– Его зовут Юлька.

– Юлька?!

Тихон аж дар речи потерял от такого поворота событий.

По логике вещей это нечто, потягивающее соску, разрисованную голубыми медведями, должно было оказаться мальчиком.

– Это что – девочка?

– Ну да, девочка. Юлька если – значит, девочка! Непонятно, что ли? – изумилась Наталья.

– А почему же ты… Зачем же ты его… то есть ее… в голубое-то нарядила? Ведь в голубое же обычно… мальчиков?

– Что было, в то и нарядила! – отрезала Наталья. – Какая разница? Мне на УЗИ сказали, что мальчик будет. Я и купила голубое все. Потом девочка родилась. Что, надо было идти и заново все покупать, что ли? А это куда девать? Выбрасывать?! Ну все, Тихон, я побежала! Меня внизу шофер ждет, массаж через двадцать минут, а на дорогах сам знаешь какие пробки!

– Эй! – Тихон поймал бывшую жену за рукав коротенькой норковой курточки уже на пороге гостиной. – Ты хоть скажи… Скажи, что с ним делать-то? В смысле, с ней? Она же проснется… Есть захочет, наверное…

«Это сон, – подумал про себя Тихон. – Это такой кошмарный сон, который, наверное, сейчас кончится. Этого не может быть на самом деле, я же не дурак, не идиот какой-нибудь клинический, чтобы вот запросто взять и согласиться… Взять и согласиться на такую… авантюру…»

– Ну, захочет есть – покормишь! – Наталья вскинула брови и смотрела на него как на умственно отсталого.

– Да чем кормить-то?! – взревел Тихон. – Чем? Грудью, что ли?!

– Ты что? Грудью сейчас никто не кормит, плохая экология! Вот же, я тебе целый пакет еды оставила. И вот еще один пакет, там памперсы и погремушки! И свидетельство о рождении там же! И карточка медицинская! Не видишь, что ли?

– Вижу, – тихо ответил Тихон. – Даже о погремушках позаботилась…

Два огромных пакета на самом деле стояли возле двери в прихожей. Просто он их сразу не заметил. До пакетов ли ему было, когда, открыв дверь, он увидел бывшую жену с младенцем на руках!

– Наташ, – поинтересовался он, когда та уже схватилась за ручку входной двери, даря на прощание бывшему мужу одну из своих фирменных ослепительных улыбок. – А скажи, если бы… Если бы я, предположим, не согласился его оставить. Отказался бы от него… Ты бы что с ним сделала? Куда бы его дела?

– Не знаю. – Наталья пожала узкими плечами, задумалась на минуту. – Отдала бы в детский дом, отказ написала бы. Мать-одиночка, меня никто бы и осуждать не стал. Но я вообще-то не сомневалась…

«… в том, что мой бывший муж – клинический идиот», – прочитал Тихон в ее глазах.

– …не сомневалась, что ты не откажешься. И еще, знаешь, Тихон, я что сказать хотела… Ты не думай, пожалуйста, что я… В общем, что я тебя подставила, ребенка чужого тебе на шею повесила… Я бы никогда не стала, если б не была уверена, что он твой… Он твой, ты не сомневайся! Глазки черные, точь-в-точь твои!

– Она, – поправил Тихон, отводя взгляд.

– Какая разница? – равнодушно пропела Наталья с порога. – Ну все, пока! Удачи вам!

– Привет Луи Вуиттону, – буркнул в ответ Тихон.

Наталья весело рассмеялась и захлопнула дверь.

Некоторое время Тихон постоял в оглушающей тишине огромной полупустой квартиры. Эту квартиру на Балаклавском проспекте два года назад они выбирали вместе. Долго ходили по этажам строящейся многоэтажки, вместе сидели ночами над чертежами с планировкой, рассуждая, какую мебель купят в гостиную, в каком стиле оформят холл и какой формы зеркало будет висеть в спальне. Неужели все это было с ними? А раньше, еще раньше, за год до покупки квартиры – неужели это она, совсем юная, невероятно красивая, забавная девчонка-провинциалка держала его за руку на Пушкинском мосту и, смущаясь, тихо рассказывала о том, что давным-давно увидела во сне его лицо? Что именно поэтому, встретив его случайно, сразу узнала…

Он верил, верил, верил всем этим глупостям, как настоящий осел.

И теперь ненавидел себя за это.

И думал – интересно, все мужики такие ослы, или он такой один, единственный в своем роде экземпляр человека с мозгами парнокопытного? Ему ведь тогда было уже двадцать девять, и на своем веку он женщин повидал, и был уже сто раз обманут, и сам сто раз обманывал, и был уверен, что больше никогда, ни за что в жизни…

Тогда, в период влюбленности и в первый год брака, они называли друг друга Тиша и Таша.

«Тиша и Таша, мать вашу!.. – мысленно выругался Тихон. Получилось в рифму. – Цветочки-лютики!»

Возвращаться в гостиную, где на диване лежал сверток, именуемый Юлькой вопреки голубому цвету атласного одеяльца, категорически не хотелось. Часы на экране мобильного телефона, скучающего на полке в прихожей, показывали пятнадцать минут шестого. А Наталья пришла, кажется, около половины пятого. Получается, для того чтобы заставить его окончательно и бесповоротно сдать боевые позиции, бывшей жене потребовалось всего-то несчастных сорок пять минут. Сорок пять минут назад он был совершенно свободным, счастливым и, главное, бездетным мужчиной. Теперь – ни свободы, ни счастья, одни только проблемы…

«Надо позвонить няне! – напомнил себе Тихон. – Пока он не проснулся. То есть она…»

В коммерческой справочной службе ему достаточно быстро удалось узнать номер телефона агентства, занимающегося подбором домашнего персонала. Тихон и не ожидал, что все получится так легко. Оставалось только позвонить в это агентство и попросить, чтобы они прислали няню немедленно. Кто знает, если она успеет появиться здесь, к примеру, через полчаса – может, ему и не придется подходить к свертку, пеленать его, кормить и… что там с ними еще нужно делать?..

«В крайнем случае, – утешил себя Тихон, набирая заветный номер, – отправлю его к родителям в Сургут. Они давно уже хотели внуков… Вот и пусть радуются…»

Родители Тихона переехали на Север уже много лет назад. Сначала отец подрядился работать вахтовым методом, но с годами здоровье стало сдавать, а бесконечные перелеты и переезды сводить с ума. Тогда и решено было, оставив повзрослевшего Тихона доучиваться в Москве в своем институте, переехать в Тюменскую область окончательно. Тихон с родителями виделся редко, но созванивался часто, почти каждую неделю, и почти каждую неделю выслушивал рассуждения матери о том, что они с Натальей живут неправильно, «для себя», а надо ведь и о будущем думать! Пора, давно пора уже детей заводить. И себя, и стариков порадовать…

«Вот и порадуются! – снова с некоторой мстительностью подумал Тихон. – Отправлю им… бандеролью!»

Телефон агентства по подбору персонала был тотально занят. Видимо, всем срочно требовались няни.

Тихон включил систему автодозвона и, прислонившись к дверному косяку, стал ждать. Уходить из прихожей по-прежнему не было никакого желания. Поставить себе, что ли, раскладушку в прихожей?..

Нет, он, конечно, хотел ребенка. Даже не одного, а двух. Обязательно двух – одного мальчика и одну девочку. О мальчике с девочкой они с Натальей мечтали в первый год брака, но все как-то не получалось. А потом, на исходе этого первого года, она уже с головой ушла в свой модельный бизнес. Мальчика с девочкой пришлось отложить на неопределенное время…

Конечно же, он хотел детей. Он даже очень часто представлял себе, как гуляет по Битцевскому парку с коляской, а в коляске – классический розовощекий, упитанный, улыбающийся беззубым ртом карапуз. На ногах у карапуза – модные кроссовки из магазина «Адидас», на белобрысой голове – прикольная бейсболка. Веселый и добродушный, он называет Тихона папой и все время смеется.

В этих своих мечтах Тихон представлял будущего ребенка именно таким, какими показывают маленьких детей в рекламных роликах по телевизору. Ему и в голову не приходило, что до карапуза ребенок еще должен дорасти и что с самого начала он будет никаким не карапузом, а совершенно невразумительным свертком, у которого вместо нижней половины лица – соска с голубыми медведями, а верхняя половина лица закрыта оборками от чепчика…

«Люди – как бабочки, – подвел Тихон лирический итог своим размышлениям. – Те тоже сперва никакие не бабочки, а мерзкие куколки, потом противные гусеницы, потом…»

Что происходит с бабочками потом, он так и не успел додумать: из гостиной послышалось слабое кряхтенье, и сердце Тихона упало.

«Все, – подумал он. – Это конец. Сейчас ребенок будет орать. Вот сейчас наберет побольше воздуха в свои крошечные легкие и завопит так, что мало не покажется. Лучшая модель автомобильной сигнализации отдыхает на помойке…»

Слабое кряхтенье послышалось снова. Тихон покосился на дисплей телефона: дозвон все продолжался, пока – безрезультатно. Придется проститься с мечтами о немедленном появлении в квартире доброй волшебницы, именуемой няней, и… И, черт возьми, идти разбираться с ребенком самому!

Глубоко вдохнув, как перед прыжком с парашютом, он решительно направился к дивану. Остановился возле свертка, внимательно его разглядывая, надеясь, что от этого разглядывания в душе всколыхнутся какие-нибудь эмоции. Отеческие чувства – кажется, так это называется. Отеческие чувства… Бред какой-то! Ничего, кроме раздражения и легкого испуга, Тихон не чувствовал. Ну может быть, еще испытывал невесомое чувство жалости, только вот непонятно было к кому: к свертку или все-таки к самому себе.

– Проснулся? – серьезно поинтересовался он у ребенка, открывшего глаза. Глаза и в самом деле оказались темными, темно-карими, такого же цвета, как у Тихона, хотя это еще не факт… – Проснулась, спрашиваю?

Ребенок в ответ снова закряхтел. Поднатужился, и личико, и без того темно-розового цвета, стало почти багровым. Было совершенно очевидно: ребенок какает.

– Ну и дела, – присвистнул Тихон. – Ты что же это? Ты что же, няньку подождать не могла, да? Вот ведь, приспичило тебе, елки зеленые!

Беспомощно оглядевшись вокруг, он убедился: помощи ждать неоткуда. В этот момент гудки, доносящиеся из прихожей по громкой связи мобильного телефона, умолкли и послышался женский голос:

– Алло!

Тихон подорвался с места так, будто собирался поставить мировой рекорд в беге на расстояние три метра. Схватил трубку и закричал:

– Алло! Девушка, здравствуйте! Это агентство… Агентство?!

– Агентство, – спокойным голосом подтвердила трубка. – «Помощница». Здравствуйте.

– Здравствуйте! То есть я хотел сказать… В общем, мне нужна няня! Срочно!

– Срочно? Насколько срочно?

– Как можно быстрее. Желательно, прямо сейчас!

Трубка замолчала ненадолго, потом поинтересовалась:

– Вам нужна няня временно или постоянно?

– Постоянно, конечно же, постоянно! Мне нужна няня, чтобы она жила со мной!

– Чтобы она жила… с вами? – Трубка отчего-то смутилась.

– Ну не со мной, а у меня! У меня дома, я хотел сказать! Всегда!

– Понятно. Няня с проживанием. Сколько лет ребенку?

– Ему… – Тихон категорически растерялся. – Ему… пока еще нисколько… лет.

– Понятно. Еще нет года. Сколько месяцев?

– И месяцев, – вздохнул Тихон. – Месяцев – тоже.

– Что – тоже? – Казалось, трубка сейчас взорвется у него в руках.

– Тоже нисколько! Он родился недавно! И вообще, это она!

– Недавно – это когда?

«Спокойно, – приказал он себе. – Досчитай до десяти, как учила в детстве мама. Досчитай до десяти, а потом отвечай…»

На счете «восемь» его собеседница не выдержала:

– Вы что, дни считаете?

Только теперь до него дошло, что он считает вслух. Вот ведь что получается! Он-то думал, что нанять няню будет проще простого. Никак не ожидал такого допроса с пристрастием!

– …десять! – выдохнул Тихон. – Примерно десять! Девушка, а что, это имеет значение?

– Конечно, имеет. Специфика возраста – это главное. Мы подбираем няню с учетом…

В этот момент ребенок на диване запищал. Тоненьким, слабеньким голоском. И это, по всей видимости, было только началом кошмара.

– Девушка, я прошу вас, давайте решим этот вопрос побыстрее. Мне нужна няня, и чем скорее, тем лучше.

– Да, вы это уже говорили, – напомнила трубка. – Минимальный срок – это завтра. Завтра вы должны будете подъехать к нам в агентство, где наш юрист заключит с вами договор и возьмет предоплату.

– А что, пораньше никак нельзя?

– Нет, – сочувственно вздохнула трубка. – Нельзя.

– Но я… Я ведь не смогу подъехать к вам в агентство! – вдруг понял Тихон. – Я не смогу, у меня же ребенок! Он маленький! То есть она! Я не могу оставить ее дома одну…

– Вам не с кем оставить ребенка?

– Конечно, не с кем!

Ну до чего же непонятливые сотрудники работают в этом агентстве!

Трубка притихла на секунду, потом прошелестела:

– Оставайтесь на линии! – и окончательно замолчала.

Несколько минут томительного ожидания Тихон провел у дивана. Сунул обратно вывалившуюся изо рта у ребенка соску, когда тот уже был близок к истерике. Соска помогла – ребенок замолчал, а Тихон при этом испытал гордость.

«Может, на самом деле все не так уж и страшно?» – подумал он, воодушевившись своим первым педагогическим успехом. Про то, что совсем скоро ему придется менять ребенку испачканный памперс, он даже забыл.

– Фамилию и адрес свой назовите, – прорезался в эфире голос его собеседницы.

Тихон назвал.

– Это недалеко… Совсем близко от метро «Чертаново». На пересечении Севастопольского и Балаклавского, рядом с парком!

– Хорошо. Завтра в половине десятого ждите нашего сотрудника. Заключите договор и… Да, вот еще что. Пожелания какие-нибудь у вас насчет няни есть?

– Какие… пожелания? – растерялся Тихон.

Трубка снисходительно усмехнулась его дремучести.

– Мужчина, вы ведь не корову покупаете, а няню для собственного ребенка выбираете! Вам что, все равно, что это будет за человек?

– Нет, – подумав, решил Тихон. – Мне не все равно. Просто я… понимаете, в первый раз выбираю няню. И поэтому…

– Понятно, – бесцеремонно прервала трубка. – Возраст, образование?

– Тридцать два года. Московский химико-технологический институт! – бодро отрапортовал Тихон.

– Да не ваши! – взмолилась трубка. – Не ваши, а вашей будущей няни! То есть няни вашего ребенка!

Мозги у Тихона медленно закипали. От нервного истощения зачесалась спина. Он поскреб ее, неловко вывернув свободную от телефонной трубки руку.

– Возраст не важен. Образование… пусть будет высшее.

– Педагогическое? – уточнила трубка. – Или лучше медицинское? Учитывая возраст ребенка, медицинское было бы лучше!

«Да хоть ветеринарное, – подумал Тихон. – Пусть даже ПТУ – лишь бы побыстрее, черт возьми, они ее прислали!..»

– Ну, если можно…

– Понятно. Минуточку, я посмотрю в базе данных…

Когда этот мучительный разговор наконец был окончен и Тихон положил нагревшийся телефон обратно на тумбочку в прихожей, ребенок уже опять успел потерять соску и начинал жалобно попискивать на диване. Позволив себе несколько секунд передышки, Тихон направился к нему. От мысли, что сейчас придется разворачивать пеленку, снимать с ребенка памперс и соприкасаться с его какашками, становилось дурно.

– Ну что? – поинтересовался он у ребенка. – Ну что тебе не спится, а? Спал бы себе мирно до утра, а утром бы пришла няня, и тогда… тогда орал бы сколько хочется. Я бы все равно на работе тебя не услышал… Эх!

Разворачивать ребенка все же пришлось. Под атласным одеяльцем обнаружилась фланелевая пеленка все того же голубого цвета, под ней – еще одна, тонкая, в голубых цветочках, пеленка. «Как капуста, честное слово, – подумал Тихон, – и зачем, спрашивается, в такое количество пеленок детей заворачивать?» А вслух сказал:

– Да не ори ты! Ну пожалуйста!

И снова попытался засунуть в рот ребенку соску.

На этот раз номер не прошел – соска была отвергнута, и рев продолжался.

Он с удовольствием зажал бы уши, да только руки были заняты.

Развернув последнюю пеленку, Тихон остолбенел.

Он, конечно, догадывался, что маленькие дети бывают… маленькими. Но когда увидел, насколько маленький этот ребенок, то просто не поверил, что такое может быть. Это существо с птичьими лапками вместо рук и ног и грудной клеткой размером с кулак взрослого человека не могло быть жизнеспособным.

«Недоношенный, – тут же понял он. – Глухой, к тому же еще и недоношенный! Еще и орет, еще и обкакался! Господи, за что мне это?!»

Проклиная все на свете, и в первую очередь – себя самого за собственный идиотизм, он попытался стянуть с ребенка памперс. Памперс не стягивался, покрасневший ребенок заливался горьким плачем, и на лбу у Тихона выступил холодный пот, прежде чем он догадался потянуть за липучки по бокам. Противный трескучий звук, и – вот она, награда за его усилия. Жиденькая, бледно-коричневого цвета…

По дороге в ванную, придерживая орущего ребенка двумя руками и пребывая в абсолютной уверенности – сейчас он его сломает или уронит, Тихон понял: еще один такой день – и он сойдет с ума. Еще два таких дня – и он просто умрет. Он умрет, не выдержав этого кошмара.

– Ну не ори, – умолял он, взывая к совести ребенка. – Не ори, прошу тебя, девочка. Ты же у нас хорошая… Хорошая девочка. И имя у тебя такое замечательное… Такое замечательное имя… Кажется, Оля? Или… Оксана? Или… как там тебя?

Со всеми этими переживаниями Тихон начисто забыл имя ребенка.

И от этого разозлился еще сильнее.

Появившаяся на следующий день няня оказалась субтильной девицей с короткими, модно подстриженными ярко-рыжими волосами. На вид ей было слегка за двадцать пять. Она имела, как и пообещали в агентстве, медицинское образование и небольшой стаж работы в детской поликлинике в должности медсестры. Имя у няни было необычное и красивое – Лана. Представившись и поставив свою подпись в документах, которые привез юрист, она сразу же приступила к своим непосредственным обязанностям. Подошла к ребенку, который, к небывалому счастью своего отца, все еще спал посередине разложенного дивана, кое-как завернутый в пеленку, и начала с ним разговаривать.

– Это кто тут у нас спит, а? Это кто тут у нас спит такой хороший? Такой славный? Кто-о-о такой маленький тут у нас спит?..

Тихон, занятый в это время беглым просмотром договора с фирмой о предоставлении услуг, от удивления выронил ручку. Кажется, ему прислали сумасшедшую няню.

– Девушка, он же спит!

– Спит, конечно! – елейным голоском отозвалась няня. – Я же говорю! Спит, маленький…

– Вот именно. А зачем же вы его будите? – сердито спросил Тихон.

Пожалуй, стоило еще три раза подумать, прежде чем заключать договор с этой странной няней.

– Я его не бужу. Я с ним просто разговариваю, – пояснила няня тоном, каким врачи психиатрических клиник разговаривают со своими пациентами в стадии обострения.

– А зачем вы с ним разговариваете, если он спит? Вы же его разбудите!

– С детьми нужно всегда разговаривать. Даже когда они спят.

– Круглые сутки, что ли? – обалдел Тихон.

Восседающий за журнальным столиком юрист – крупный краснолицый мужчина с густой бородой и безнадежной проплешиной на макушке – наблюдал за их разговором с большим интересом.

– По мере возможности, – пояснила няня. – Он слышит даже во сне.

«Это еще вопрос, слышит ли он вообще что-нибудь!» – подумал Тихон, а вслух сказал:

– Это она вообще-то. Девочка. Я вчера, кажется, говорил об этом вашей… сотруднице.

– Да, конечно. Я знаю, девочка. Хоро-о-шая девочка! – Вместо человеческой речи опять послышалось гнусное сюсюканье. Тихон сглотнул подступившую к горлу тошноту. – И как же нашу девочку зовут? А? Как зовут нашу ма-а-ленькую девочку?

– Вы… меня спрашиваете, да? – обреченно поинтересовался Тихон.

– Вас, кого же еще! Девочка же спит, и она при всем желании не может мне ответить! Она еще не умеет разговаривать!

Тихон некоторое время растерянно молчал. Проблема заключалась в том, что он со вчерашнего вечера так и не смог вспомнить, как же зовут эту девочку, которую про себя продолжал называть исключительно ребенком и никак больше.

Тихону было удобно, а ребенку все равно.

Пауза затягивалась. Девушка по имени Лана и юрист с проплешиной смотрели на диковинного папашу во все глаза. С каждой секундой становилось все более очевидным: имени своего ребенка он не знает. Левая лохматая бровь юриста подозрительно поползла вверх: что-то здесь не так, уважаемый папочка. Няня нетерпеливо постучала костяшками пальцев по гипсокартонной панели.

Нужно было что-то делать.

Тихон растянул губы в глупейшей улыбке и продекламировал с выражением:

– «Что в имени тебе моем? Оно умрет, как шум печальный волны, плеснувшей в берег дальний… Как звук ночной в лесу… глухом…» Вы любите Пушкина?

– Вы что, не знаете имени собственной дочери? – изумленно спросил юрист.

«Эх, – подумал Тихон, – если бы ты только мог себе представить, каким образом эта самая дочь у меня появилась… Не изумлялся бы так!»

– Да знаю, знаю я имя собственной дочери, – примирительно сказал Тихон, вспомнив, что где-то там, в пакете, набитом памперсами и бутылками, должно было находиться и свидетельство о рождении, в котором непременно будет написано имя ребенка!

Заветный пакет по-прежнему, еще с вечера, валялся в прихожей, и Тихон стрелой помчался к нему. Не церемонясь, вывалил на пол все содержимое, отыскал заламинированый светло-голубой прямоугольник, схватил его в руки. Выпрямился, улыбнулся, развел руками, совершил еще с десяток ненужных движений, мысленно обозвал себя тупым идиотом и сообщил, что его дочь зовут Юлия Тихоновна.

– Юлия Тихоновна? Какая прелесть! Мне ее так и называть? По имени-отчеству, да? – восторженно поинтересовалась няня.

– Да. Ей очень нравится, когда ее называют по имени-отчеству, – буркнул Тихон. – Давайте уже подпишем наконец этот договор и… Мне на работу пора.

На работу в тот день Тихон попал очень не скоро.

Закончив формальности с юристом и оплатив аванс, он наконец-то вырвался из квартиры, за последние несколько часов превратившейся для него в настоящую камеру пыток. Но поехал не на работу, а по магазинам. Няня, сделав ревизию в пакетах с детскими вещами, сообщила, что вещей этих совсем мало, что в пакетах отсутствуют такие совершенно необходимые мелочи, как…

Далее следовал список «мелочей», который проворная нянька накатала на листе формата А4 убористым почерком. И Тихону ничего не оставалось делать, как ехать с этим списком в «Детский мир». С трудом припарковавшись, он влетел в здание универмага, поймал первую попавшуюся девушку-продавщицу, вручил ей список и предоставил полную свободу выбора. Девушка-консультант, совсем молоденькая, чем-то напуганная, попыталась робко объяснить Тихону, что вещи для ребенка должны выбирать сами родители.

– Разве вам все равно, какого цвета, например, будет у малыша распашонка? Или ползунки? Вдруг вам не понравится то, что я выберу?!

Тихон уверил, что ему абсолютно все равно и что ему непременно понравится все то, что она выберет, потому что сразу видно, что у нее отличный вкус… и вообще она отличная, просто замечательная девушка.

Смущенная таким натиском, замечательная девушка отправилась в торговый зал выбирать вещи по списку, а Тихон дал деру из магазина, почувствовав, что от одного только вида бесконечных пеленок, ползунков, носочков и чепчиков начинает испытывать позывы к тошноте.

Через час он уже запихивал в машину «мелочи», самой крупной из которых оказалась коляска бледно-розового цвета. Коляска с большим трудом поместилась на заднем сиденье джипа, ванночку для купания пришлось запихнуть в багажник, туда же рядами он уложил упаковки с памперсами, а на переднем сиденье рядом с местом водителя взгромоздился фирменный пакет с пеленками, клеенками, чепчиками, сосками и прочими атрибутами счастливого детства.

«Это только на два года, – утешал он себя по дороге к дому, сатанея от громыхания погремушек при каждом торможении. – Всего лишь два года мучений, а потом – полная свобода. Ну представь, что тебя на два года посадили в тюрьму. По ложному обвинению. Обидно, конечно, но ведь ничего уже с этим не поделаешь. Нужно просто набраться терпения и ждать, когда закончится положенный срок… Два года – совсем немного. Год… и еще один год. Триста шестьдесят пять дней и… и еще триста шестьдесят пять… всего семьсот тридцать… В самом крайнем случае – семьсот тридцать один, но это если не повезет и один из двух годов окажется високосным… Да, нужно будет обязательно посмотреть в календаре…»

В радиоприемнике, словно в насмешку, то ли мужской, то ли женский голос распевал лирическую песенку о том, как какой-то там малыш «растет не по годам и уже читает по слогам… озорной и добрый мальчуган…». Старая песня, Тихон и раньше ее слышал и не обращал на нее никакого внимания. Но то ведь было раньше, не сейчас. А сейчас, торопливо и со злостью выключая приемник, он едва не сломал его. Все, все будто сговорились против него! И песню эту на радио наверняка специально заказала Наталья, чтобы поздравить своего бывшего мужа с успешной сдачей экзамена на степень клинического идиота…

Выгружая в прихожей вещи из магазина, Тихон очень надеялся, что его приход останется незамеченным. Из-за закрытой двери когда-то супружеской спальни доносился рев младенца и улюлюканье няньки.

«Нашли общий язык», – удовлетворенно подумал Тихон, потирая уставшие руки. Розовую коляску он задвинул в угол, рядом поставил малиновую ванночку, в нее накидал кучу белья вперемешку с сосками и памперсами и пулей выскочил из квартиры, постаравшись неслышно закрыть за собой дверь. В этот момент впервые за последние сутки он испытал чувство, похожее на легкое облегчение.

Один день был позади.

Оставалось еще семьсот двадцать девять.

Если, конечно, ему повезет и следующий год не окажется високосным…

На работе Тихона ждала целая прорва дел. И это было настоящее счастье.

Вообще-то это была не самая лучшая идея – брать отпуск в марте.

В марте, когда бледно-желтое солнце еще совсем холодное, когда вместо белого снега под ногами – серая слякоть, а трава в редких просветах земли на газоне – мертвая, прошлогодняя, колючая, и темнеет совсем рано. Не зима уже, не весна еще, а что-то не очень приятное, половинчатое и неопределенное. В такое время года только на диване лежать, укрывшись пледом, попивать горячий чай и шелестеть книжными страницами. Приятно, конечно, но быстро надоедает. Скучно дома, а на улицу лишний раз выйдешь – каблук сломаешь или, неудачно спустившись по обледенелой горке к подъезду, шишку на голове набьешь! Небо темное, низкое, неприветливое. Оттого и настроение плохое. Грустно и тоскливо на душе! И в гости не сходишь – все на работе, и к себе не позовешь – все по той же причине, что звать некого. Вот и получается, что от этого мартовского отпуска в жизни у Альки – никакой радости, а только одна сплошная печаль!

Но с другой стороны, выхода-то другого у нее не было? Не было! Небольшой антикварный магазин, где она работала экспертом-оценщиком, – конечно же, не какая-нибудь важная правительственная организация, но все же график отпусков и там существует! Сотрудников – двадцать человек, а летних месяцев – восхитительно жарких, многоцветных, радостных, до краев наполненных солнцем – только три! И конечно, Альке, у которой в прошлом году был отпуск в июле, а в позапрошлом – в августе, в этом году пришлось потесниться. Сентябрь тоже оказался занятым, поэтому Алька махнула рукой и предоставила отделу кадров решать судьбу ее отпуска самостоятельно: в марте так в марте!

А теперь вот, уже на второй день отпуска, пожалела: уж лучше надо было выбрать какой-нибудь снежный зимний месяц, декабрь или январь. Можно было бы уговорить Пал Палыча съездить на лыжную базу в Лосиноостровский заповедник или на коньках вдоволь покататься в Сокольниках. Или в «Меге»… В крайнем случае просто выйти во двор и слепить снеговика!

Алька улыбнулась своим мыслям: услышал бы сейчас Пал Палыч про снеговика, поднял бы ее на смех! Напомнил бы, что ей двадцать два года и в этом возрасте нормальные тетки снеговиков лепят уже не для себя, а для своих детишек! А Алька бы обиделась на него и сказала, что никакая она не тетка, что двадцать два года – это еще не старость, и вообще – разве она виновата в том, что до сих пор никак не может проститься с детством?

Пал Палыч, Алькин младший, восемнадцатилетний, брат, в последнее время ее тревожил. И даже непонятно было, в чем причина этой тревоги, ведь внешне-то все было нормально: Палыч исправно посещал занятия в университете, недавнюю зимнюю сессию, первую в своей жизни, сдал прилично, среди четверок даже одна пятерка затесалась. В свободное от учебы время, как всегда, братец торчал в «Империи фитнеса», истово наращивая мышечную массу, по выходным забегал в гости, по будням – звонил. Внешне все было нормально, да… Но все-таки что-то изменилось! Задумчивый он стал какой-то, нервный, забывчивый. Вот, к примеру, в прошлые выходные: они сидели у Альки в кухне, пили чай горячий с медом и мелиссой, и Алька Палычу рассказывала про русскую икону семнадцатого века, которая долгое время считалась потерянной, а совсем недавно была обнаружена в частной коллекции какого-то английского лорда. Палыч вроде бы ее слушал, а потом вдруг – ни с того ни с сего! – поднялся из-за стола и начал прощаться.

– Ты подожди, Паш, – растерялась Алька, – я же тебе еще не закончила про икону…

Пашка посмотрел на нее как-то странно и спросил:

– Про какую икону?..

Это было примерно месяц назад, и с тех пор Алька не раз с тревогой замечала за братом такие вот странности. Однажды он даже закричал на нее – по какому-то совершенно пустяковому поводу спор у них возник, – и Алька обалдела от неожиданности. Сколько лет она помнила Палыча, он никогда в жизни на старшую сестру голоса не повышал! Подтрунивал над ней иногда, разыгрывал, занудой обзывал, но все это было как-то… по-доброму. А в тот день настоящая злость у Паши в голосе звенела. И Альке не по себе стало. Палыч, правда, сразу же извинился и даже поцеловал ее в макушку, но в памяти все равно осталось его злое лицо, его незнакомый, срывающийся на фальцет, голос и глаза – серые, потемневшие и холодные, как мартовский лед.

С чего бы это?..

Алька все думала-думала и поняла только одно: странности в поведении брата обнаружились примерно в то самое время, когда он начал заниматься бизнесом. «Бизнес» – это было его, Пашкино, словечко. На самом деле все было гораздо проще: восемнадцатилетнему отпрыску надоело сидеть на шее у родителей, и он решил немного подзаработать честным путем. Отец помог взять кредит в банке, и Пашка арендовал в большом магазине маленький павильон для торговли разными компьютерными железками, апгрейдом и дисками с программным обеспечением. Свой бизнес Пал Палыч начал примерно месяц назад, и вот именно с тех пор и стал нервным и озабоченным. Хотя, по его словам, все было «о’кей» – торговля шла полным ходом и никаких проблем не возникало в принципе. Но ведь Палыч мог и приврать, боясь огорчить родителей! Алька, решив во что бы то ни стало выяснить, что происходит с братом, и, если нужно, помочь ему, не втягивая в это дело родителей, решилась на хитрость: отпросившись с работы на пару часов, отыскала большой универмаг, в котором, по словам брата, находился его павильон, и решила понаблюдать, как там идет торговля. Бродила-бродила по универмагу, а павильона не нашла. Палыч потом долго смеялся над Алькой: оказалось, что она просто перепутала названия! Ну разве виноват был Палыч в том, что в Москве существуют два магазина с очень похожими названиями?

– А вообще, – сказал ей тогда, отсмеявшись, Пашка, – брось ты, сестренка, эту затею! Тебе больше делать, что ли, нечего, кроме как торчать полдня возле прилавка с железками? И с чего ты вообще решила, что у меня какие-то проблемы? Нет у меня никаких проблем и не было! А если бы были, то в первую очередь к тебе бы за советом и помощью прибежал, ты уж не сомневайся!

Алька не сомневалась, конечно, но все же…

Все же предчувствия были нехорошими.

И вот в первый же день отпуска они, кажется, оправдались…

Два часа назад от Пашки пришла эсэмэска. «Будь дома через час, – прочитала Алька на экране мобильника. – НУЖНО СРОЧНО ПОГОВОРИТЬ!!!»

Последние три слова были написаны заглавными буквами, и после них стояли целых три восклицательных знака!

Нет, дело, конечно же, было не в этом. Просто Пал Палыч никогда и никому не писал эсэмэсок. Его ужасно раздражало «это тупое тыканье пальцами по клавишам», и поскольку мобильная связь давно уже стала не слишком дорогостоящим удовольствием, всегда предпочитал набрать номер и позвонить. Поэтому сам факт получения мобильного сообщения от Палыча выглядел странно.

Алька не долго думая сразу же набрала его номер, чтобы узнать, что случилось. Но телефон оказался почему-то «вне зоны доступа»! Алька раз пять подряд нажимала на клавишу повтора вызова, но результат был прежним. Получалось, что Пашка, отправив сообщение на ее мобильник, зачем-то сразу же отключил телефон!

Все это выглядело непонятно и настораживающе. Оставалось надеяться, что через час Палыч приедет, живой и здоровый, и сам ей все объяснит. Алька ждала его, то и дело тревожно поглядывая на часы. Время ожидания, как это всегда бывает, тянулось катастрофически медленно. Стоя возле окна, она разглядывала пласты сизого льда на дороге, спускающейся вниз, к набережной, и бесконечную серость мокрого снега на крышах домов. С карниза время от времени падали капли мутной воды, стучали о подоконник, оставляя мелкие брызги на стеклах. Алька, чтобы убить время, начала считать эти капли, а про себя все приговаривала: «Все будет хорошо. Все будет хорошо, и никак иначе!»

Где-то в районе двухсотой капли она сбилась со счета, посмотрела на часы – прошло всего лишь двадцать минут, еще целых сорок ждать оставалось! Тогда она села на краешек дивана, зажмурила глаза и стала вспоминать стихи. Эта привычка еще с ранней юности выручала ее в подобных ситуациях, когда время тянулось слишком медленно, а занять его было нечем. Когда-то давно, когда Алька еще была восьмиклассницей, учительница по алгебре и классная руководительница Татьяна Семеновна сказала ей: «Если хочешь перестать о чем-то думать и никак не можешь – начни решать сложное уравнение с несколькими неизвестными. Или строить какой-нибудь алгебраический график. А если не любишь математику, а любишь литературу – начинай вспоминать стихи. Самый верный способ успокоиться и убить время».

Алька зажмурилась и начала мысленно проговаривать стихотворения любимых поэтов: Ахматовой, Есенина, Цветаевой, Гумилева. У нее с детства была прекрасная память, а на стихи – особенно. В последние годы, правда, не так уж и часто она открывала затертые томики поэзии: страсть к стихам медленно остывала в душе, проходила вместе с юностью, словно была ее неотъемлемой частью. И сейчас многое из того, что она знала когда-то, забылось, стерлось из памяти полностью или превратилось в обрывки, по которым уже невозможно было восстановить целое.

Но это было не главное. Напрягая память, концентрируясь на процессе вспоминания, Алька отвлекалась от своих дурных предчувствий, забывала о времени. Строчки, когда-то щекочущие душу, она сейчас повторяла про себя абсолютно без эмоций, как автомат. Главное сейчас было – отвлечься…

Алька взглянула на часы и испугалась: прошло уже больше часа. Целый час и еще двадцать минут – а Палыча все не было!

– Да что же это такое, в самом деле! – В отчаянии она шлепнула рукой по диванной подушке и снова схватила в руки мобильный телефон. Дозвониться по-прежнему было невозможно…

Отложив в сторону сотовый, она перебралась к стационарному, набрала номер родителей. Ведь не исключено, что младший братец сидит себе спокойненько дома у телевизора, а то сообщение отправил ей просто ради шутки. Хотя глупые шутки для Палыча были нехарактерны… А тем более – жестокие шутки!

Трубку взяла мама.

Стараясь голосом не выдать своего волнения, Алька начала разговор издалека, а потом как бы между делом спросила, чем там занимается Пашка.

– А его дома нет, – ответила мать. – Наверное, опять в тренажерном зале железки тягает. А может, бизнесом занимается…

– Наверное, – согласилась Алька. С большим трудом ей удалось еще несколько минут поддерживать разговор. Повесив трубку, она едва не разрыдалась: что делать? что думать? где искать Пашку?!

Не звонить же, в самом деле, в милицию? Да ее там на смех поднимут! Скажут: ждите трое суток, а уж потом, если не появится, звоните! Но ведь если и в самом деле придется Пашку ждать трое суток – она просто с ума сойдет!

«Я его убью, – решила в отчаянии Алька. – Самое главное, чтоб он только пришел, живой и здоровый, и я его точно убью! Сразу же!»

Еще целый час она бесцельно ходила по квартире, садилась на диван, пересаживалась в кресло, хватала в руки мобильный телефон и со злостью швыряла его в сторону, услышав в очередной раз: «Телефон абонента находится вне зоны действия сети…»

Когда спустя еще два часа, уже поздним вечером, наконец раздался звонок в дверь, Алька даже боялась ее открывать. Боялась, что вместо брата увидит… каких-нибудь милиционеров, которые пригласят ее в морг на опознание, или каких-нибудь Пашкиных друзей, которые принесут плохие известия…

Но за дверью оказался Пашка. Долгожданный Пашка, живой и…

Нет, сказать о Пашке «здоровый» было невозможно.

На него просто смотреть было страшно! Новая, купленная недавно в спортивном магазине куртка – грязная и порванная, все лицо в пятнах засохшей крови, над бровью – огромная красная ссадина, глаз подбит, в спутанных волосах – комки слипшейся грязи.

– Палыч?! – ахнула Алька, отступая от него. – Что с тобой?! Господи, да кто же тебя так…

– Потом, – шепеляво проговорил Пашка, осторожно снимая куртку. Было заметно, что движения причиняют ему сильную боль. – Потом, Алька. Дай я сперва в ванную. А ты пока поищи в аптечке… йод или спирт какой-нибудь… и таблетки болеутоляющие. Анальгин или… Есть у тебя?

– Есть, – затараторила Алька. – Есть и анальгин, есть и посильнее кое-что! И йод, и спирт, и бинты есть! Тебя били, да?! Палыч, скажи, тебя били? Тебе ведь к врачу нужно срочно! Вдруг у тебя перелом какой-нибудь или внутренние органы… повреждены? Паш, да кто же это тебя так…

Он не ответил – только махнул рукой и прошел мимо нее в ванную. Обернулся на пороге, с видимым усилием превозмогая боль в шее, и сказал строго:

– Только ты не вздумай «скорую» вызывать, слышишь? Со мной все в порядке. Так, синяки кое-где, и… И все. Сами справимся. Поняла?

– Поняла, – пролепетала в ответ Алька, хотя на самом деле категорически ничего не понимала.

Пашка хлопнул дверью, зашумела вода в ванной. Алька какое-то время так и стояла в прихожей, уставившись в одну точку и не понимая, что ей делать. А потом бросилась в комнату, раздвинула дверцы шкафа-купе, где на полке стояла коробка с лекарствами. Коробка была большая, картонная, из-под обуви, доверху набитая пузырьками и капсулами на все случаи жизни. Алька схватила ее дрожащими от волнения руками, потянула на себя и уронила.

Лекарства рассыпались, пузырьки зазвенели, покатились по полу в разные стороны.

– Да что же… – Алька всхлипнула. Она и так держалась из последних сил, чтобы не расплакаться, а тут еще эта коробка! – Да что же это такое!

Опустившись на колени, она принялась торопливо собирать лекарства обратно, откладывая в сторону те, что могли пригодиться сейчас Пашке. Одной рукой собирала лекарства, а другой – вытирала слезы, которые все текли по щекам и никак не хотели останавливаться. И бинт, и йод, и баночка с медицинским спиртом нашлись сразу, а вот болеутоляющие таблетки куда-то подевались. Алька уже была в полном отчаянии и собиралась бежать в аптеку, когда обнаружила, что сидит на упаковке темпалгина!

– Палыч, ты уверен, что тебе к врачу не надо? – спросила она брата, когда тот вышел из ванной и появился на пороге комнаты.

– Уверен, – глухо ответил Палыч. – А ты не реви.

Не глядя, он прошел мимо нее к дивану и, поморщившись от боли, улегся, вытянув свои длиннющие ноги.

«И в кого это, – некстати подумала Алька, – он у нас такой длинный? В семье ведь все среднего роста, не выше ста семидесяти, а он под два вымахал!»

Пашка прикрыл глаза, положив на лицо согнутую в локте руку, что означало: сейчас к нему не надо приставать с расспросами. Алька вздохнула, снова вытерла слезы и все так и продолжала сидеть на полу, окруженная рассыпавшимися лекарствами. Собирать их уже просто не было сил, да она и забыла про лекарства в тот момент, когда брат появился в комнате.

Теперь, после того как он вымыл лицо и волосы, снял с себя порванную грязную куртку, на него по крайней мере можно было смотреть не ужасаясь. Или… почти не ужасаясь. У Альки сердце в груди разрывалось и начинали чесаться кулаки при мысли о том, что кто-то посмел вот так избить ее Палыча. Гады, подонки, нелюди! Палыч ведь не мог причинить никому зла, он в жизни и мухи не обидел! Когда мальчишкой был, вечно тащил домой какую-нибудь несчастную живность! То котенка с отрубленным хвостом, то каких-то птиц с перебитыми крыльями. Сам их лечил, выхаживал и отпускал потом на волю. В школе ни разу ни с кем не подрался, да и вообще был как-то в стороне от мальчишеской компании – все больше сидел на диване с книжкой, его даже ботаником дразнили. Именно поэтому он два года назад и пошел качаться в тренажерный зал, чтобы доказать всем и себе самому в первую очередь, что он настоящий мужик, а не какая-нибудь тряпка. Ну разве можно предположить, чтобы Палыч кого-нибудь так сильно обидел, чтобы этот кто-то потом его вот так, до полусмерти, избил?!

Алька уже не плакала – успокоилась, отвлеклась, думая о брате. А тот все лежал на диване, закрыв рукой лицо, словно наложил на себя обет молчания и собирался вот так вот молча лежать всю оставшуюся жизнь.

– Так, – не выдержала Алька. Поднялась с пола, заметила разбросанные вокруг лекарства и раздраженно отшвырнула их ногой подальше. – Знаешь что, хватит! Мне это надоело! Во-первых, тебе ссадины обработать нужно, а во-вторых, рассказывай, что случилось! Ты что, молчать сюда пришел? Ну, я с кем разговариваю?

– Алька, перестань. Не надо изображать мамочку…

– А ты не изображай из себя… идиота! – вскипела Алька. – И не делай вид, что не замечаешь моего присутствия! И не думай, что мне все равно!

– Да я не думаю, – примирительно сказал брат, по-прежнему не убирая руки с лица. – Я не думаю, просто…

– И никаких «просто»! – Она сгребла в горсть отложенные в сторону два пузырька с йодом и спиртом, другой рукой схватила бинт и решительно двинулась в направлении дивана.

Ссадина над бровью у Палыча все еще сочилась светло-розовым соком. Алька сперва протерла ее куском бинта, смоченным в медицинском спирте, а потом приложила к Пашкиному лбу другой кусок бинта, щедро смоченный йодом. Брат, надо было отдать должное его мужеству, даже не поморщился от ее прикосновений.

– Вот так. А теперь полежи, я поищу лейкопластырь. Приклею тебе на лоб повязку, будешь как новенький! И лед к синяку надо приложить. А то совсем заплывет глаз-то!

– Они мне еще зубы выбили. Два, – доверительно сообщил брат.

– Да кто они-то?! – не выдержала Алька. – Кто тебе зубы выбил? Если будешь молчать, предупреждаю, выбью тебе еще два! Сама, лично!

– И рука не дрогнет? – с любопытством глядя на Альку из-под бинта, поинтересовался Палыч.

– Не дрогнет, можешь не сомневаться!

Окинув ее придирчивым взглядом, он слабо улыбнулся:

– Силенок маловато у тебя будет, чтоб с моими зубами совладать. Тем более с двумя.

– Все шутишь! – Алька махнула рукой.

Сбегала на кухню, принесла замороженный кусок мяса, завернутый в полиэтиленовый пакет, отдала Пашке и велела прикладывать к синяку. Зафиксировала бинт, покрывающий ссадину, лейкопластырем и, вздохнув, уселась рядом с ним на диване.

Злость на брата, внезапно появившаяся, точно так же внезапно куда-то исчезла. Осталась только жалость, которая снова захлестнула ее волной. Осторожно, стараясь не причинить боли, она положила голову ему на грудь и закрыла глаза. Пашка, подумав несколько секунд, погладил ее по волосам и сказал отеческим тоном:

– Не реви.

Хотя она уже и не думала реветь. Он пришел, он был здесь, живой – пусть немножко побитый, главное – живой! Радоваться надо, а не плакать!

– Тебе чаю согреть? Будешь? – спросила она, поднимая голову.

– Согрей, – согласился Пашка. – Буду.

– С бутербродом?

– Нет. С анальгином. Башка болит страшно. Невообразимо просто.

– Может, у тебя сотрясение мозга?

– Не думаю.

– Может, все-таки… к врачу, а, Палыч?

– Не может. Все у меня в порядке, а царапины заживут скоро. Как на собаке. У меня организм молодой и выносливый. С хорошими способностями к регенерации тканей.

– «К регенерации тканей»! – поднимаясь, с грустной усмешкой повторила Алька. – Все-то он знает!

Заварив на кухне крепкий черный чай – с мелиссой, как они оба любили, – Алька, решив не тревожить брата, принесла чашки в комнату на подносе, вместе с вазочкой инжирного варенья. Пашка приподнялся, сел на диване по-турецки, а Алька устроилась рядом, на полу, усевшись на диванную подушку. Она дала брату возможность сделать пару глотков чая, проглотить две таблетки темпалгина, а потом строго потребовала:

– Ну, рассказывай.

Брат вздохнул, отвел глаза в сторону и виновато сказал:

– В общем, дело такое, сеструха. Денег я задолжал… одному человеку. Очень много денег. А отдать не могу. Не получается.

– Палыч, ну ты даешь! – ахнула Алька. – Что же раньше не сказал? Взял бы у меня взаймы или… да не обязательно взаймы, я бы тебе и так дала! У родителей попросил бы! Я тебя не понимаю!

Палыч криво усмехнулся:

– Не понимаешь – потому что не слушаешь. Я же ведь сказал тебе: много денег. Очень много.

– Очень много – это сколько?

– Двадцать тысяч.

– Ну… – задумалась Алька. – Не мало, конечно, но не так уж и…

– Долларов, Алька. Долларов, не рублей.

– Двадцать тысяч… долларов?! – Алька даже чаем поперхнулась и сразу брату не поверила. Жили они не бедно и не богато, средне, как большинство живет, и все-таки сумма в двадцать тысяч долларов была для нее астрономической.

Палыч молчал, давая сестре возможность переварить информацию.

– Но как же… Зачем же ты брал взаймы такие деньги? И на что ты их потратил? Ты ведь потратил их, если отдать не можешь, я правильно понимаю?

– Правильно, – откликнулся Палыч. – Потратил.

– На что?! Ты что, машину себе купил? Или… квартиру?

– Квартиру на такие деньги не купишь, – усмехнулся Палыч. – Если только комнату в коммуналке где-нибудь на окраине… Да она мне и не нужна.

– Значит, ты… – внезапно догадалась Алька. – Значит, ты их вложил, да? В свои железки вложил, чтобы прибыль потом получить? И что-то у тебя там не сложилось?

Пашка молчал, хмурил брови и отворачивался. Не нравилось, ох как не нравилось все это Альке!

– А ну говори! – приказала она. – В железки вложил? В бизнес свой, да?

– Нет. Нет, Алька. Понимаешь, на самом деле… На самом деле нет никаких железок. И никакого бизнеса нет тоже. Я это все придумал…

– Как? – поразилась она. – Как – придумал?!

– А вот так – взял и придумал. Просто мне уже тогда были нужны деньги. Срочно. Вот и уговорил отца взять кредит в банке. Думал, смогу расплатиться… А теперь… – Он безнадежно махнул рукой. – В общем, я дурак. Я последняя скотина. Я…

– Я все равно не понимаю. Паш, ты куда деньги-то дел? Это ж столько денег… Столько денег, что с ума сойти можно!

– Вот я и сошел… с ума. – Недобрая усмешка скользнула по лицу брата. – Я эти деньги, Алька, в казино проиграл. Все, до копейки. Все думал – отыграюсь. А теперь…

В то, что рассказывал Пашка, даже и поверить было невозможно! Алька сначала и не верила, сердилась на брата, требовала, чтобы он не «пудрил ей мозги» и сказал наконец правду! Но потом, когда он, пряча глаза, в подробностях рассказал ей всю историю своего «падения на дно», ей пришлось поверить. Поверить и от отчаяния схватиться за голову.

– Понимаешь, я сперва думал, что это все так, ради забавы… Ну, проиграл пятьсот рублей, потом отыграл, потом еще и еще пятьсот выиграл… Потом азарт появился… А потом… В общем, попал на пятьдесят тысяч. Из тех денег, что отец в банке взял, часть ушла на уплату долга, а часть… Пойми, Алька, я отыграться хотел! Я думал, получится, ведь на моих глазах люди в рулетку знаешь какие суммы выигрывали?

– Но ведь и проигрывали тоже, – потерянным голосом проговорила Алька.

– Проигрывали, – согласился Палыч. – Только…

– Что – только, Паша?!

– Ну и что ты мне теперь нотации читаешь?! – вскинулся Палыч, сверкнув на нее неожиданно злыми глазами. – Думаешь, я без тебя не знаю, что такое хорошо, а что такое плохо? Правильная ты наша! Вся такая правильная, что аж… тошнит!

– Тошнит – иди в ванную и суй два пальца в рот! А на меня орать нечего, я тебе не…

– Ладно, – проговорил брат куда-то в стену, не поворачивая лица. – Ладно, прости. Сорвался.

– И давно ты в эту свою… рулетку играешь?

– Не очень. Месяца два.

– И за два месяца спустил двадцать тысяч долларов и еще сто тысяч рублей?!

– Спустил. Некоторые, кстати, за один вечер такие суммы проигрывают.

– А ты молодец, – похвалила Алька, – на целых два месяца растянул! Не то что эти некоторые!

– Ну, не ерничай!

– Ладно. Что дальше-то? Тебя за деньги, значит, избили сегодня, да? За то, что вовремя не вернул?

– За это, – кивнул Пашка. – Понимаешь, этот мужик, который мне их одолжил, он… Он очень крутой и серьезный. Для него эти деньги мелочь, конечно, но он таких мелочей не прощает. Его ребята меня сегодня возле института поймали, в машину кинули и отвезли в подвал. То есть это не совсем подвал, а… в общем, склад какой-то.

– Ты хоть видел, что за склад? Где он?

– Да видел. Я это место знаю, как раз в том доме, где казино «Звездная пыль»… И там со мной серьезно, – губы Палыча снова скривились в печальной усмешке, – поговорили. Дали срок – еще неделю. Если через неделю деньги не отдам, то…

– То что? – спросила Алька упавшим голосом. Сердце билось где-то внизу, в районе желудка, и билось как-то подозрительно медленно. Как будто засыпало и собиралось вот-вот остановиться. Душу разрывало на части сложное чувство – злость и досада на брата и страх за него. Хотелось накричать на него, ударить, забить до смерти и… умереть за него.

Пашка на ее вопрос ничего не ответил – да и не обязательно было отвечать, и так понятно, что если эти двадцать тысяч долларов Палыч «крутому и серьезному» мужику вовремя не отдаст – в живых его просто не оставят. И хорошо, если сразу убьют, не став предварительно отрубать пальцы, уши и выкалывать глаза.

Ужас, ужас, ужас какой-то!..

– И что ты думаешь делать?

– Я думаю, – помолчав немного, серьезно ответил брат, – сваливать мне надо. И побыстрее. Другого выхода пока нет.

– Сваливать? Как это – сваливать? Куда?

– А за границу. В Испанию, например.

– В какую еще Испанию?! Почему в Испанию?

– А что? – Пашка покосился на сестру подбитым глазом. – У нас полподъезда в Испанию уехало, ты не знаешь? Позвоню Григорьевым, они там, под Барселоной, уже пятый год живут. Благоустроились, жилье в кредит купили. Приютят меня на первое время, помогут работу подыскать. На апельсиновой плантации, на стройке или… еще где-нибудь. Поживу год-два, денег заработаю, вернусь обратно… Ну, что ты так смотришь?..

– Дурак. – Алька покачала головой. – Какой же ты дурак все-таки, Палыч!

– Да почему дурак?!

– Потому что! – рявкнула Алька. С грохотом опустив на пол чашку с недопитым чаем, она поднялась и прошлась по комнате. Дошла до окна, развернулась, вернулась к дивану. Потом снова к окну и снова к дивану. И так – раз пять подряд.

Пашка, насупив брови, молча и выжидающе на нее смотрел. Знал, что когда сестрица начинает совершать вот такие бессмысленные путешествия по комнате – она нервничает, а когда Алька нервничает, трогать ее нельзя. Только хуже будет!

– Значит, так, – сказала она решительно, перестав ходить. – Вся эта твоя идея насчет Испании – дурацкая. Ты это понимаешь, надеюсь?

– Не очень, – робко признался Пашка. – Почему она дурацкая?

– Потому что дурацкая! Тоже мне, эмигрант! Кому ты там нужен, в этой Испании? Григорьевы – они тебе что, родня? Соседи, которых ты пять лет не видел! Они уже и не помнят, наверное, как ты выглядишь, они и имени твоего уже не помнят давно! Апельсиновые плантации – придумал ведь! – Алька возмущенно фыркнула.

– Можно на оливковых, если тебя апельсиновые не устраивают!

– Меня никакие плантации не устраивают! Ни апельсиновые, ни оливковые. Ты о родителях подумал? А институт как же?

– Приеду – закончу институт…

– И ничего ты не приедешь! – От переполнявшего ее возмущения Алька даже стукнула кулаком по стене. – Не приедешь, потому что ты никуда не уедешь! Не уедешь, и точка! Все, забыли! Тебе вообще нельзя никуда уезжать! Неужели ты не понимаешь, ведь если ты деньги вовремя не отдашь, а сам смоешься… Они ведь могут с родителями что-нибудь сделать! Или со мной…

Брат смотрел на нее вытаращенными глазами. Видимо, такой вариант развития событий он как-то упустил из виду.

– Они ведь не знают адреса. Ни родителей, ни твоего…

– Не знают – так узнают! Эх, ты! В рулетку играть ума хватило, а до таких простых вещей додуматься не можешь!

– Алька, но что же… что же теперь делать?.. Как же?..

Алька снова уселась на пол, подняла глаза и посмотрела на Пашку снизу вверх. Вспомнила, как в детстве, когда Палычу было четыре, а ей – восемь, он нечаянно, заигравшись в комнате с мячом, разбил мамину любимую керамическую вазу. Тогда, четырнадцать лет назад, в глазах у него было то же отчаяние и та же надежда. И Алька, которая сама от страха готова была спрятаться в шкаф и просидеть там до конца жизни, достала из тумбочки тюбик с клеем и целый час, пыхтя, склеивала вазу. Пыхтела, глотала слезы и успокаивала брата – все будет хорошо…

– Все будет хорошо, – повторила она, отвлекаясь от воспоминаний. – Мы отдадим деньги, и тебе не придется никуда уезжать. За неделю, думаю, можно успеть…

– Что успеть?

– Продать квартиру. Что же еще, по-твоему?

– Как это – продать квартиру? Чью квартиру?

– Дяди Пети с третьего этажа! – язвительно проговорила в ответ Алька. – У него квартира большая, четырехкомнатная, за нее кучу денег дадут! А все его семейство временно у вас поселим, раз такое дело! Эх, Палыч! Ну конечно, мы продадим мою квартиру! Чью же еще?

– Аль, ты чего придумала-то? Как же мы можем продать твою квартиру? А жить ты где будешь?

– Продать мою квартиру мы можем очень легко. Мне ее баба Таня оставила по завещанию, не помнишь разве? Это моя собственная квартира, и я имею полное право делать с ней все, что мне только заблагорассудится. В том числе и продавать ее. А жить я буду… Ну, некоторое время поживу где-нибудь… Сниму себе что-нибудь или в крайнем случае к вам переселюсь. Ненадолго. А потом куплю себе однокомнатную. У меня же куча денег останется!

– Аль, ты с ума сошла? – предположил Пашка.

– Это ты сошел с ума, – напомнила Алька. – А я теперь пытаюсь устранить последствия этого твоего сумасшествия.

Они помолчали некоторое время. Потом Пашка подал голос:

– Скажи еще, что тебе одной все равно двухкомнатная была ни к чему.

– Ага, – ответила Алька. – Конечно, ни к чему. Зачем мне одной двухкомнатная? Ты лед-то не забывай к глазу прикладывать, я тебе зачем лед принесла? И чай пей!

– Я выпил уже, – хмуро сообщил Пашка.

– Еще налить?

– Да не надо мне ничего… наливать. Я… Алька, я…

– Ну что – ты?

– Я потом обязательно… Когда институт закончу и работать буду… Я тебе куплю квартиру! Новую! Где-нибудь в центре, на Ленинском проспекте! Большую, трехкомнатную!

– Ну конечно, – с видимой серьезностью ответила Алька. – Конечно, купишь. Обязательно трехкомнатную, и обязательно – на Ленинском проспекте. Я бы ни за что в жизни не стала жертвовать имеющейся жилплощадью, если б не была уверена, что за мою доброту и щедрость ты мне точно так же щедро отплатишь! Я же тебе не дурочка какая-нибудь и не лохушка!

– Алька…

– Ну все, хватит. Сейчас… сейчас уже поздно. – Она посмотрела на часы, которые показывали начало девятого. – А завтра с утра поищу в газете номер телефона какой-нибудь риелторской фирмы и попрошу, чтобы как можно быстрее покупателя подыскали. Если, конечно, смогу найти риелторскую фирму, которая работает в воскресенье.

– А родителям что скажешь?

Алька пожала плечами:

– Моя квартира. Что хочу, то и делаю. Скажу, что в этой квартире полов было слишком много. Вот я и решила купить другую, в которой полов поменьше. Все ведь знают, что я терпеть не могу мыть полы. Что для меня, чем их меньше – тем лучше!

– Логично. Аль, ты точно решила? Не жалко тебе квартиру? Все-таки…

– А если тебя этот твой крутой и серьезный дядька пришьет в том самом подвале и в лесу потом закопает – думаешь, мне тебя не жалко будет? – перебила Алька.

Пашка в ответ на ее вопрос скривил физиономию.

Квартиру Альке, конечно же, было жалко.

Прежде всего потому, что это была совсем не простая квартира. С ней у Альки были связаны самые теплые и самые светлые детские воспоминания.

Аромат пирогов, которые пекла каждое воскресенье к приходу внуков бабушка. Большие, пахучие, мягкие, покрытые блестящей светло-коричневой корочкой – с капустой, с грибами, с мясом, – эти пироги она уплетала целыми днями, запивая их теплым молоком из большой синей кружки. Никто не умел печь такие вкусные пироги, как бабушка! Уже потом, позже, когда Алька выросла, а бабушка стала совсем старой, та поделилась с ней секретом: оказывается, перед тем как сунуть пирог в духовку, сверху его обязательно надо намазать тонким слоем меда. Если мед слишком густой – то с водой его перемешать, а если жидкий, и так сойдет. И сладковатый вкус, и блестящая коричневая корочка – все от меда!

Сказки по вечерам – долгие, неторопливые, замысловатые. Иногда бабушка рассказывала их сама, а иногда, надев очки с толстыми стеклами в роговой оправе, читала из книги. Алька до сих пор хранила эту книгу в старом, пожелтевшем от времени переплете. На выцветшей обложке – озерцо, заросшее камышами, лягушка с короной на голове держит во рту стрелу. И надпись красивым витиеватым шрифтом – «Русские народные сказки». Внутри, на истончившихся с годами страницах, множество волшебных и ярких рисунков, на полях некоторых страниц – смешные и важные закорючки, выписанные то карандашом, то шариковой ручкой. Это уже их совместное с братом творчество, за которое бабушка на Альку с Пашкой ужасно сердилась. Не по-настоящему, конечно, а в шутку. Бабушка вообще не умела сердиться по-настоящему, и Алька с Пашкой как-то очень быстро это пронюхали и стали использовать в своих целях…

Она умерла, не дожив всего недели до Алькиного девятнадцатого дня рождения. Ушла тихо, никого не побеспокоив. Жила тихо и умерла тихо…

И только через год Алька смогла заставить себя переселиться в эту квартиру из крошечной родительской двушки, в которой им вчетвером давно уже было слишком тесно. А еще через полгода затеяла в ней ремонт, который не делался здесь уже лет пятнадцать. Денег на то, чтобы оплатить услуги рабочих, было немного, поэтому основную часть работы они вчетвером взяли на себя. Сами выравнивали потолки и стены, клеили новенькие обои, заменяли старые дверные рамы, утепляли полы на лоджии, превращенной в эркер, укладывали паркет на пол и плитку на стены в ванной…

Целых четыре месяца делали ремонт – но оно того стоило!

Особенно здорово получилась спальня. Бывшая лоджия теперь была превращена в прекрасный будуар, полный цветов и солнечного света. Оставшаяся часть стены сверху обита деревом цвета ореха, мелкий лепной орнамент над изголовьем кровати – Пашкина идея! – перекликается с декоративной штукатуркой на противоположной стене. Цвета мягкие, пастельные, не раздражающие глаз – от светло-бежевого до золотисто-желтого.

Красивый, уютный, дорогой сердцу уголок.

Конечно же, Альке жаль было с ним расставаться.

Но что теперь поделаешь, когда такое случилось? Разве в радость будет ей эта светлая спальня, эти цветущие на подоконнике фиалки, эта лепнина у изголовья кровати, если Палыча искалечат, а то и убьют за долги?

Алька отвлеклась от воспоминаний, коротко вздохнула и ободряюще улыбнулась брату:

– И вот еще что. На всякий случай тебя нужно будет спрятать. Мало ли, вдруг за неделю продать квартиру не получится. Или, например, им в течение недели вздумается еще раз тебя уму-разуму поучить… В общем, так: будешь жить у моей подруги.

– У какой еще подруги? – недовольно пробурчал в ответ брат.

– Он еще возмущается! – фыркнула Алька. – Нет, Палыч, я тебя точно убью! Я весь вечер тебя убить собираюсь, и все никак не могу решиться, но теперь, кажется, решилась!

– Аль, зачем мне жить у подруги? Я же тебе говорю, они адреса не знают…

– Узнают! Думаешь, так сложно узнать твой адрес? Или мой адрес? В адресное бюро пойти и узнать! Да им и адресное бюро не нужно! У них свои информационные каналы…

– Ну ладно, ладно, успокойся. Как скажешь… Где скажешь, там и буду жить. Раз ты считаешь… А подруга эта, она, думаешь, не против будет? Все-таки…

– Да ее сейчас нет. Повезло тебе, подруга моя, Ирина, только вчера как раз на две недели в Египет отдыхать уехала. А ключи от квартиры мне оставила, чтоб я цветочки там у нее поливала. Вот ты и займешься цветочками как раз. Она здесь недалеко, в соседнем доме живет. Будешь сидеть и из дома не высовываться. До тех пор, пока я деньги за квартиру не получу… Понял?

– Понял, понял. Мне сейчас уже туда идти? – покорившись судьбе, спросил Палыч.

– Сейчас не надо, – подумав, разрешила Алька. – Завтра с утра пойдешь. А сегодня у меня останешься. Нужно только родителям позвонить и сказать, что ты сегодня у меня, чтоб не волновались. А потом для родителей что-нибудь придумаем. Ну, можно, например, сказать, что ты решил некоторое время пожить у своей девушки…

– У какой из них? – хмыкнул Пашка. – У меня их четыре.

– Великий Казанова! – сердито сказала Алька. Потом, не выдержав, рассмеялась: – Ну скажем, что живешь у всех четырех девушек по очереди. Это эксперимент такой, который поможет тебе наконец определиться с выбором… В общем, все это будет завтра, не сейчас. А сейчас звонить родителям и – спать! Я себе на полу постелю в той комнате, а ты…

– Давай лучше я на полу в той комнате, – героически предложил Пашка.

– Лежи уж! Куда тебе с твоими битыми боками на пол-то! Я уж потерплю одну ночь ради спасения любимого брата…

Долго уговаривать Пашку не пришлось.

– Ладно, – сказал он, задумавшись всего на секунду. – Как скажешь. Эх, Алька, и что бы я без тебя делал?

– Пропал бы, – согласилась она. – Без меня – пропал, это точно. Ладно, давай звони родителям. Или… лучше я сама позвоню. А ты тут пока себе постели. Сможешь сам-то? Или ты вообще двигаться не в состоянии?

– В состоянии, – ответил Пашка. – Я ведь сам, своими ногами, к тебе пришел!

– Своими ногами он пришел, – пробормотала Алька. На душе после того, как она придумала выход из жуткой ситуации, в которую попал брат, полегчало. И теперь снова захотелось взять и надрать Палычу задницу – чтоб впредь неповадно было делать глупости! Наверное, если бы Пашка не выглядел таким несчастным, если бы не ссадина на лбу и синяк под глазом, она бы так и поступила. Но бить битого было как-то… негуманно. Поэтому пришлось отложить порку до лучших времен.

После разговора с матерью на душе немного полегчало. Она изо всех сил старалась голосом не выдать своего волнения, и, кажется, у нее получилось. Мать, правда, удивилась слегка, что Палычу вздумалось вдруг переночевать у сестры. Алька соврала, что брат принес диск с фантастическим сериалом и они будут вместе смотреть этот сериал до утра.

– Завтра же воскресенье, – напомнила Алька. – Днем отоспимся.

Она повесила трубку и едва успела отойти от телефона, как тот снова зазвонил. Зазвонил как-то тревожно и… угрожающе.

«Мама, – подумала Алька. – Что-то забыла…»

– Алло, – произнесла она в трубку и услышала в ответ женский голос, не показавшийся ей знакомым.

– Алла, это ты?

– Я…

– Привет, это Света.

Младший брат сидел на диване и, нахмурившись, смотрел на сестру. Алькина тревога, которую она не могла скрыть, передалась и ему тоже. Вроде бы не было ничего необычного в этом телефонном звонке. И если бы не жуткая история, случившаяся с Палычем, Алька бы разговаривала сейчас совершенно спокойно и наверняка сразу вспомнила бы эту Свету…

– Какая Света? Извини, я…

– Ну, Света, с третьего этажа, Покровская Света! Не помнишь меня, что ли?

– А, с третьего этажа… – протянула Алька, вспоминая. – Помню, конечно. Извини, я просто сонная… не выспалась сегодня, голова плохо работает…

Палыч с дивана подавал Альке какие-то сигналы: мол, в чем дело, что за звонок, нужно уже начинать бояться или можно пока сидеть спокойно? Алька ободряюще улыбнулась, махнула рукой: бояться нечего, все в порядке!

«Интересно, – подумала она в этот момент. – Мы теперь все время будем так на телефонные звонки реагировать? До тех пор, пока вся эта история не закончится – все время?»

Света Покровская, которую с таким трудом вспомнила Алька, когда-то была ее приятельницей и соседкой по подъезду. Не подругой, а именно приятельницей – близких отношений между ними никогда не было, так, заходили друг к другу на чашку чаю или кофе и иногда вместе ездили на метро на работу, потому что было по пути. Алька переехала из родительской квартиры два года назад, Светлана примерно через год после этого вышла замуж и переехала к мужу в Тушино, и с тех пор они не виделись. Пару раз, может быть, встречались случайно в подъезде, когда Алька приезжала навестить родителей, здоровались, обменивались дежурными репликами, и все на этом. Кажется, Алька даже не оставляла Светлане номера своего телефона. Хотя, может быть, и оставляла, просто забыла.

– Как у тебя дела? – вежливо поинтересовалась Алька. – Мама говорила, кажется, ты вышла замуж?..

Альке не слишком сильно хотелось поддерживать разговор, не в том состоянии она сейчас была, но просто так отшить бывшую соседку было неудобно.

Светлана вместо ответа на ее вопрос неожиданно всхлипнула:

– Замуж… В том-то все и дело, в моем замужестве…

Далее последовала история, от которой у Альки мурашки пошли по коже!

Муж Светланы оказался настоящим садистом. Встречались они недолго, поженились почти сразу, не успев друг друга даже узнать как следует. Света влюбилась в своего красивого и богатого избранника с первого взгляда и была жутко счастлива, когда он предложил ей выйти замуж! Проблемы начались почти сразу после свадьбы, когда Света из своей однокомнатной квартиры переехала к мужу: он оказался страшно ревнив. Ревновал жену буквально к каждому столбу, ко всему, что движется! К любому мужчине в возрасте от пятнадцати до семидесяти лет, оказавшемуся в радиусе пяти метров от жены, и даже к женщинам! Ревновал и бил ее каждый раз так, что Света после этих побоев неделями не могла выйти на улицу. Но вскоре после свадьбы она забеременела и надеялась, что с рождением ребенка, о котором муж так мечтал, он успокоится, перестанет ее ревновать!

Однако вышло все совсем не так. В первый же вечер, как только Светлана с малышкой выписалась из больницы, муж закатил ей скандал с побоями. В результате она оказалась в больнице с сотрясением мозга. После выписки решительно заявила мужу о своем намерении развестись…

– И что ты думаешь?.. – рыдая в трубку, спросила Света. – Что, ты думаешь, он мне ответил? Он ответил: «Убирайся ко всем чертям, потаскуха грязная, а о ребенке и думать забудь!» Представляешь, Алька, он хочет оставить девочку себе… Он хочет отобрать у меня ребенка!

Алька, и сама готовая уже разрыдаться под впечатлением от рассказа, неуверенно спросила:

– Но ведь существует закон, Света? Если ты подашь на него в суд, расскажешь, как он издевался над тобой все это время… Суд будет на твоей стороне, он не оставит ребенка с этим моральным уродом!

– Суд! – Света горестно всхлипнула. – Да что ты, Аллочка! У него все суды давно куплены! Как он скажет, так и будет! У него все и везде схвачено, за все давным-давно заплачено…

– Но что же делать? – озабоченно спросила Алька.

Пал Палыч, пристроившийся на диване в ожидании окончания затянувшейся телефонной беседы, уже успел заснуть. Жевал губами во сне и мирно посапывал. Алька, на минуту отвлекшись от всхлипываний приятельницы, подумала о нем с нежностью: «Ребенок… совсем ведь еще ребенок…» И, подумав, вспомнила вдруг со всей отчетливой ясностью о том, что случилось сегодня с Пашкой…

Сплошные беды и несчастья кругом! Сплошная злоба и ярость! Куда катится мир?!

Вопрос этот, конечно, был риторическим и ответа не предполагал в принципе.

– …пойми, Аллочка, мне больше не к кому обратиться! Всех моих подруг – да их почти и не осталось у меня, подруг-то! – он знает наперечет. Я поэтому и вспомнила про тебя, ведь ты единственная, кого он ни разу в жизни не видел… Ты ведь переехала раньше, чем мы познакомились…

– Подожди, Света, я что-то не совсем понимаю… Чем я тебе могу помочь?

– Если я сейчас не уйду от него – не знаю, чем дело кончится. Он ведь убить меня может, понимаешь? Но уходить официально – это значит потерять ребенка, забыть о нем навсегда… А дочь для меня смысл жизни, понимаешь? Без нее…

Света снова заплакала. Алька не торопила, понимая, что успокаивать ее сейчас бесполезно, а слезы в некоторых случаях действуют на человека как лекарство. Поплакал – и, смотришь, вроде бы на душе легче стало, хоть ничего и не изменилось.

– В общем, – наконец послышался в трубке хриплый голос несчастной Светланы, – в общем, я решила от него сбежать. У меня в Питере подруга живет… Зовет к себе, обещает и с жильем помочь, и с работой, и с деньгами на первое время… Если я туда уеду – он ни за что в жизни меня найти не сможет…

– Хорошая идея, – одобрила Алька. Она по-прежнему не понимала, чем может помочь Светлане, если уже нашлась в Питере подруга, которая предлагает ей помощь.

– Хорошая, – согласилась Света. – Только я ведь сразу туда поехать с ребенком не могу! Нужно сначала разведать обстановку, решить вопрос с квартирой, с работой, няню подыскать, а потом уже везти в Питер дочку! Кто знает, вдруг на самом деле все окажется не так просто?

– Сомневаюсь, – задумчиво ответила Алька, – чтобы твой муж отпустил тебя в Питер «на разведку»…

– Еще бы! – горестно вздохнула в трубку Светлана. – В том-то и дело, что мне уходить из дома нужно сразу с ребенком… Чтобы уже больше не возвращаться! А на время своей поездки в Питер я не могу дочку никому оставить – ни родителям, ни подругам… Никому, кроме… тебя!

– Кроме меня… – как автомат, повторила Алька.

В трубке воцарилось тяжелое молчание.

Так вот, оказывается, в чем дело! Света хочет на время своего отсутствия в городе оставить ей на попечение своего ребенка. Растерявшаяся Алька чувствовала, как бегут секунды, и не знала, что ответить. В принципе, наверное, ничего страшного не случится, если она согласится приютить у себя ребенка на несколько дней… Тем более она сейчас все равно в отпуске и на этот отпуск у нее нет никаких грандиозных планов. Кроме разве что продажи квартиры и спасения брата!.. Но ведь ребенок не может ей помешать? Или все-таки может? Вот ведь как не вовремя обратилась к ней Света! Еще вчера она бы согласилась ей помочь, почти не задумываясь! Страха перед мокрыми пеленками и ночными кормлениями Алька не испытывала – хотя никакого опыта ухода за младенцами у нее не было, она в принципе не сомневалась, что справится. Нет, дело совсем не в этом…

– Аллочка, я прошу тебя, – со слезами в голосе проговорила Света.

Алька вздохнула. Ну как отказать? Не станет же она сейчас объяснять Светлане – чужому в общем-то для нее человеку, – что ее брат задолжал каким-то «крутым и серьезным людям» двадцать тысяч долларов, что теперь его хотят убить и Альке нужно срочно заниматься продажей квартиры, чтобы этого не случилось!

– А… когда ты планируешь уехать? – осторожно спросила Алька, прощупывая почву.

– Вообще-то я собиралась дня через два-три, – неуверенно ответила Светлана. – Понимаешь, мне тянуть с этим никак нельзя. Тем более Олег что-то чувствует, о чем-то догадывается, мне кажется…

– Олег – это твой муж? – спросила Алька. Спросила только для того, чтобы протянуть время.

– Муж, – ответила ее собеседница и замолчала в ожидании.

– А сколько ей… твоей дочке, месяцев? Или недель?..

– Вот буквально вчера месяц исполнился! Да она у меня очень спокойная, спит все время, с ней, Аллочка, никаких проблем! Кушает хорошо, никогда не срыгивает, газами в животике не мучается!

– Не срыгивает, – повторила Алька.

Нужно было решаться.

– Хорошо, Света, – сказала она, вздохнув. – Я… В общем, можешь привозить свою девочку ко мне! Ты адрес знаешь?

– Нет, – оживилась Светлана. – Адреса не знаю, я только знаю, что ты неподалеку от Битцевского парка живешь, мне мама твоя давно уже говорила…

– Записывай адрес, – велела Алька. – Значит, дня через три ты ее ко мне привезешь? И надолго?

– Нет-нет, что ты! Я туда и обратно… Ну максимум дня на три!

Пока Светлана записывала адрес, Алька соображала: в принципе через три дня, если очень постарается, она уже успеет продать квартиру. По крайней мере взять залог – это уж точно! Жилье сегодня хорошо раскупается, только цену нужно приемлемую поставить и риелтора хорошего, бойкого подыскать. Сразу из квартиры ее выселять не станут, хотя бы неделю ведь дадут на переезд! И даже если предположить, что Света в Питере задержится, она все равно успеет приехать до тех пор, пока Альке придется переезжать к родителям…

Голова у Альки шла кругом.

Ну и отпуск, подумала она. Самый яркий и запоминающийся отпуск за всю ее жизнь! Думала, будет целый месяц скучать под тоскливый аккомпанемент мартовской капели. А оказалось…

Повесив трубку, она долго сидела в тишине, прислушиваясь к тихому дыханию заснувшего на незастеленном диване брата. В окно стучали капли – то ли снег, то ли дождь, и ветер тихонько завывал, раскачивая голые ветки деревьев. В тусклом свете вечерних фонарей эти деревья казались какими-то загадочными, сказочными существами, заколдованными посланниками мрака…

Все будет хорошо, напомнила себе Алька. Главное – успеть до конца недели отыскать нужную сумму денег. Главное – спасти Палыча, а уж с ребенком она как-нибудь справится… Подумаешь – ребенок!

– Ничего, Тихон Андреич, не переживайте! Вот увидите, пройдет неделя-другая, и отеческие чувства непременно в вас проснутся! Вы свою дочку полюбите так, что просто жить без нее не сможете! – месяц назад пообещала Тихону няня, необычное имя которой он все никак не мог запомнить.

Называл ее все время неправильно – то Ладой, то Адой, то Аней, а имя Лана все никак не хотело приживаться в его памяти. Тихон злился, а няня с необычным именем реагировала спокойно, даже когда поправляла его в сто двадцать девятый раз. Нервы у нее были просто железные. И неудивительно – с обычными человеческими нервами на такой работе человек бы просто не выдержал!

В первый же вечер совместного проживания Тихон с няней заключили пакт о ненападении и поделили территорию. Няне досталась лучшая половина квартиры – гостиная и бывшая супружеская спальня с огромной кроватью, на которой она разместилась с ребенком. Кровать была настолько большой, что при желании на ней можно было разместить еще пару-тройку таких вот нянь и дюжину младенцев. Покупать детскую кроватку Тихон наотрез отказался, мотивировав свой отказ тем, что ребенок находится в квартире временно. Тихону же досталась половина квартиры, практически непригодная для жизни, – две комнаты, в которых шел ремонт. Одна из них по окончании ремонта должна была превратиться в его личный кабинет с кожаной мебелью, письменным столом и кучей оргтехники, другая – в комнату для гостей с широким диваном, телевизором и шкафом для одежды. Пока же ничего этого не было – ни дивана, ни телевизора, ни оргтехники, ни шкафа. А были только одни голые, ободранные стены, от которых каждый звук отражался гулким эхом, и две раскладушки, на которых иногда ночевали задержавшиеся допоздна в квартире рабочие. Вместо телевизора – оконный проем и затянувшийся до бесконечности сериал под названием «Серое небо». «Серое небо» менялось в зависимости от времени суток на черное, голубое или розовое, в остальном же не было никакого разнообразия.

Тихон скрепя сердце терпел все эти неудобства, надеясь от всей души на то, что рано или поздно рабочие поимеют совесть и закончат наконец ремонт, который длился уже без малого пять месяцев. Рабочие – это была отдельная грустная песня, и Тихон, у которого с появлением в квартире ребенка и без того нервы были на пределе, старался поменьше обращать внимание на их отлучки и неявки, справедливо рассудив, что толку от этого не будет никакого.

Территория, на которой проживала няня с ребенком, и территория, на которой поздним вечером и ночью обитал Тихон, а днем – полупьяные работяги, были отделены друг от друга большим холлом и кухней, что делало совместное существование если не приятным, то по крайней мере возможным. Одна беда – ванная и туалет были общими. Иногда, входя туда по утрам, полусонный, взъерошенный, с ломящими от непривычки спать на раскладушке боками Тихон натыкался либо на запертую дверь, либо на младенца в компании давно уже бодренькой няни, обмывающей ему попу. В розовых, мокрых и щуплых ягодицах ребенка отражался свет потолочной лампы, на лице няни сияла улыбка, недвусмысленно намекающая на то, что нет в жизни большего счастья, чем отмывать по утрам эту розовую блестящую попу от какашек. От этого зрелища к горлу подступала тошнота, и общее состояние и без того расстроенного здоровья Тихона резко ухудшалось. Няня, увидев в ванной Тихона, заливалась радостным улюлюканьем:

– Это кто к нам пришел? Это папочка к нам пришел! Да! Папочка! А ну-ка, Юленька, давай поздороваемся с папочкой! Ну-ка, давай скажем папочке: привет, папочка!..

Папочка сверкал злобными глазами из-под насупленных бровей и уходил на кухню пить гадкий растворимый кофе. Она и в самом деле была какой-то странной, эта няня, полагавшая, что новорожденный ребенок по ее просьбе способен вдруг заговорить, начать здороваться с «папочкой»…

Или, может быть, это она так шутит?..

В любом случае от слова «папочка» Тихона передергивало. Кофе казался кислым, небо за окном хмурилось, почистить зубы и побрить физиономию, не опоздав при этом на работу, было невозможно, и жить от всего этого просто не хотелось.

А хуже всего было в выходные. В выходные было вообще ужасно. Тихон старался поменьше времени проводить дома. То заседал на работе, поражая своим рвением подчиненных, то торчал у приятелей, ходил с ними в боулинг и бильярдную, а однажды даже от тоски поперся в Большой театр и два с лишним часа смотрел балет, к которому был более чем равнодушен и в котором разбирался примерно так же, как в письменности древних протоиндийских племен. Раньше Тихон и не подозревал даже о том, что выходные дни в отличие от дней рабочих имеют гораздо более длительную временную протяженность! Если понедельник, вторник или какая-нибудь среда вполне комфортно умещались в отведенных природой двадцати четырех часах, то суббота с воскресеньем, как казалось Тихону, тянулись часов сто. Или, может быть, двести.

Когда жены приятелей начинали недвусмысленно намекать на то, что гостям надоели хозяева, когда от бесконечного катания шаров перед глазами начинали уже летать мушки, приходилось идти домой. Отсиживаться до ночи на кухне или плескаться в ванной, которую, кстати, теперь «ни в коем случае нельзя!» было занимать надолго, Тихон не мог, поэтому приходилось, робко постучав в дверь когда-то любимой гостиной, заходить внутрь. И тут начинались «вечерние свистопляски», как называл про себя Тихон эти ежевечерние по выходным дням посиделки в кругу «семьи».

Если ребенок спал – это было настоящее счастье. Убавив до минимума громкость на телевизоре, Тихон, с удовольствием расположившись в уютном, мягком кресле, вытянув на пушистом ковре уставшие босые ноги, успевал посмотреть новости, а если уж совсем повезет – половину футбольного матча или пару-тройку раундов боксерского поединка. Но такое случалось крайне редко, гораздо чаще новости срочно прерывались ревом из-за закрытой двери, улюлюканьем няни и последующим «явлением» неразлучной компании. Ненавистное слово «папочка» взрывалось в воздухе водородной бомбой, младенец водружался к папочке на колени – «на минуточку, только на минуточку! Тихон Андреич, ну вы только посмотрите, какая она очаровательная! Какая замечательная девочка наша Юленька! Какие крошечные у нее ручки! А ножки! А пальчики! Да вы только посмотрите, Тихон Андреич!..»

Крошечные ручки были похожи на лягушачьи лапки и вызывали в душе содрогание. От созерцания крошечных пальчиков Тихон впадал в настоящую панику: не может, ну не может у человека быть таких маленьких пальцев! Этот ребенок просто больной, недоношенный, он родился наверняка месяцев на пять раньше срока! Тихон не находил Юленьку, которую продолжал упорно именовать «ребенком», ни очаровательной, ни замечательной, ни вообще какой бы то ни было. А няньку в такие моменты ему вообще хотелось уволить. Уволить к чертям, чтобы впредь неповадно было заниматься тем, о чем ее никто не просит! Разве просил он ее заниматься «пробуждением» его отцовских чувств, разве за это платил он ей деньги? Хотелось не только уволить ее, но еще и ударить. Но няня, видимо, обладала каким-то звериным инстинктом самосохранения, потому что именно в тот момент, когда доведенный до отчаяния Тихон намеревался ударить ее или уволить, она забирала у него с коленей ребенка и, что-то там про себя напевая, уходила с ним обратно в спальню или тащила его на кухню. А вернувшись, больше уже не клала на колени к «папочке», за что Тихон готов был ей ноги целовать.

Только однажды она не успела сделать этого вовремя. Ребенок уже лежал на коленях у Тихона какое-то невероятное количество времени – минуту, а то и больше! Терпение Тихона было на исходе, и он уже набрал воздуха в легкие для того, чтобы сообщить няньке о ее увольнении. Вдохнул – и выдохнул, не сумев сказать ни слова, потому что вдруг почувствовал, как подозрительное тепло разливается у него в области живота и течет дальше по направлению к коленям.

Ребенок описался у него на руках!..

Тихон даже выругаться не смог! Он сидел, хватал ртом воздух и думал о том, что нужно, наверное, поскорее подыскать и снять отдельную квартиру для няни с ребенком, что дальше так продолжаться не может, что совсем скоро он или сойдет с ума, или покончит с собой, а если не с собой, то с кем-то из этих двоих покончит – это уж точно…

– Ах! – всплеснула руками няня, по выражению его вытянувшегося лица, видимо, догадавшаяся, что случилось. И расплылась в своей идиотской улыбке: – Это что же ты у нас, хулиганишь? Хулиганишь, да, Юленька? Это кто папе брюки намочил, а? Это Юленька намочила, да?

– А кто же еще, по-вашему?! – взревел Тихон. – Кто же еще, кроме… Юленьки? Да заберите вы ее уже от меня, честное слово!

Няня с радостной улыбкой обещала постирать Тихону штаны и удалилась с ребенком в ванную.

А Тихон в ту ночь долго, очень долго вертелся на своей раскладушке, ворочался с боку на бок, все думал и думал – об одном.

Нет, не оправдались предсказания няни о том, что по прошествии двух-трех недель он полюбит ребенка. Уже четыре недели прошло, пятая была на исходе, а Тихон по-прежнему ничего, кроме раздражения и корябающей душу жалости к этому непонятному, слишком крошечному, слишком беспомощному, никому не нужному существу, не испытывал.

И еще, шевельнулась в ту ночь где-то на самом дне души далеко-далеко запрятанная грусть.

Грусть от осознания чувства собственной неполноценности отца, который не способен полюбить своего ребенка…

Так прошел февраль, наступил холодный март с мокрым снегом и скользкими дорогами. Ремонт в Тихоновой половине квартиры, который он затеял себе на беду от тоски сразу после развода, потихоньку продвигался. Присутствие в квартире ребенка и посторонней, не большого ума, кстати, девицы, Тихона по-прежнему раздражало, и единственным позитивным моментом в ситуации было то, что Тихон потихоньку стал привыкать к своему раздражению. Он уже почти не чувствовал его и начинал верить, что раздражение – это вполне естественное, нормальное состояние человека, с которым он рождается на свет и живет всю жизнь, а спокойствие и умиротворение – это состояния души придуманные, существующие только в сказках.

Жизнь текла, как по написанному сценарию, повторяющемуся день за днем, скучно и однообразно. Однажды позвонила Наталья и обещала зайти как-нибудь, забрать какие-то диски с давнишними фотографиями для портфолио. Поинтересовалась здоровьем ребенка, и Тихон сразу повесил трубку, потому что знал, что сейчас начнет ругаться матом, а в кабинете в тот момент находились женщины, при которых ругаться матом было неприлично.

Тихон ловил себя на мысли, что завидует всем вокруг. Прежде всего – мужикам, у которых нет ни бывших жен, ни детей. Завидует и тем, у которых есть бывшие жены, но нет детей. Сходит с ума от зависти к тем, у которых есть дети, но при этом есть еще и нормальные жены, которых они любят так же сильно, как и своих детей. А еще… Еще Тихон отчаянно завидовал медведям, которые способны на целых три месяца уйти в спячку. И сожалел, что сам не медведь и поэтому не способен так долго и беспробудно спать, не имея понятия о том, что происходит в окружающем мире. Неплохо, очень неплохо было бы вырубиться месяца на три… Хотя бы на три месяца!..

Но все изменилось в один день.

В считанные минуты или даже секунды.

В тот день был вторник, на улице стояла мерзкая погода. По серому небу плыли свинцовые тучи, в окно стучал то ли снег, то ли град. Тихон сидел на работе, в своем уютном, теплом и светлом кабинете, изредка поглядывал в окно и изучал заказы, поступившие из магазинов на итальянскую мебель «Анджело Капелли», официальным и единственным по стране дилером которой и была его фирма «Соната». Фирму он открыл семь лет назад не без помощи родственников со стороны матери, проживающих в Вероне, и не без денежных вливаний со стороны некоторых заинтересованных в этом бизнесе лиц. Уже через три года удалось фирму выкупить, а географию поставок мебели существенно расширить. Если сначала «Соната» сотрудничала только с несколькими крупными московскими магазинами, то теперь она поставляла мебель и в Питер, и в Самару, и в Волгоград, и даже на Север, в Тюмень, чем Тихон особенно гордился. Работа ладилась и приносила Тихону не только большой доход, но и большое удовольствие. А в последние два года – с тех пор как не заладилась семейная жизнь – работа стала для него панацеей от душевных страданий, которых Тихон в глубине души очень стеснялся и обзывал «бабской лирикой».

Факсов с заказами пришло в этот день много, и Тихон спокойно сортировал их, собираясь передать вместе со своими ценными директорскими указаниями старшему менеджеру по продажам. Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда Тихон заканчивал формировать последнюю, третью стопку с факсами и уже собирался просить секретаршу принести ему кофе.

На столе у Тихона стояли три телефонных аппарата. Один внутренний, для связи с сотрудниками, два других – городские. Один из них – темно-красный «Панасоник» с радиотрубкой – общий, для всех, соединенный с приемной интеркомом, другой – черный и строгий «Самсунг» – для личных или особенно важных звонков, которые, минуя секретаря, поступали непосредственно Тихону в кабинет. «Самсунг» на столе звонил очень редко, в последнее время так и вообще почти не звонил, поскольку его функции благополучно выполнялись двумя мобильными телефонами, расфасованными по карманам Тихонова пиджака.

Услышав переливчатую трель, Тихон некоторое время смотрел на телефон, лениво раздумывая, кто же это может ему по этому номеру звонить. Никаких предчувствий, никаких сигналов подсознания не было – Тихон взял трубку и спокойно, достаточно вяло произнес «алло». А в ответ услышал:

– Твой ребенок у нас. Сообщишь в милицию – живым его не увидишь, понял? Сумму выкупа назовем вечером. Запомни: пикнешь – сразу убьем.

– Что?! – только и успел спросить Тихон, но ответа не получил: в трубке побежали противные торопливые гудки. – Что?! – снова спросил Тихон и вдруг услышал, как отчаянно забарабанила в оконное стекло дробь капель то ли дождя, то ли града.

Он долго еще смотрел на трубку, как будто ожидая, что прерванная связь возобновится и незнакомый голос снова станет объяснять ему…

Объяснять ему что-то такое, чего он понять никак не мог.

Потом он положил трубку на стол и снова стал смотреть на нее, уже ничего не ожидая, а просто боясь почему-то пошевелиться. Ему казалось, что трубка сейчас взорвется. Взорвется трубка, а следом за ней – и весь офис, и весь мир взорвется к чертовой матери, потому что… Потому что случилось что-то страшное. Случилось что-то такое, чего не могло, не должно было случиться.

Почувствовав боль в пальцах, он разомкнул тесно сжатые кулаки и зачем-то поднес к глазам потные ладони. Пальцы дрожали – то ли от перенапряжения, то ли от физической слабости, вдруг охватившей всего его.

«Сообщишь в милицию – живым его не увидишь, понял?» – эхом прозвучали в памяти странные и страшные слова.

– Это же девочка, – подумал Тихон, не замечая, что проговаривает свои мысли вслух. – Почему «его»? Это же девочка… Юлька…

Услышав свой голос, он вздрогнул и в этот момент почувствовал, как что-то огромное и ледяное с треском и грохотом обрушивается внутри его. Стало трудно дышать, в глазах защипало едкими и колючими слезами.

– Девочка, – повторил Тихон и вдруг заорал что есть мочи, на весь кабинет: – Александра! Александра! Да сколько же можно…

И даже стукнул кулаком по столу. Ненавистная трубка подпрыгнула и едва не свалилась на пол.

Перепуганное лицо секретарши показалось в дверном проеме. Тихон онемел, увидев ее. Он просто не понимал, как она здесь оказалась.

Девушка, в свою очередь, с таким же непониманием смотрела на Тихона, и ее круглое приятное молодое лицо вытягивалось от удивления.

– Вы меня… звали, Тихон Андреевич?..

– Нет, – коротко ответил Тихон. – Не звал.

Секретарша исчезла с той стороны точно так же тихо, как и появилась. И в тот момент, когда за ней закрылась дверь, Тихон вдруг со всей отчетливостью осознал: Юльку, его дочь, кто-то похитил. И этот кто-то собирается убить ее – в том случае если Тихон сообщит о похищении в милицию или если Тихон не заплатит за Юльку денег.

«Она же маленькая, – подумал Тихон. – Она же такая маленькая. Недоношенная. Зачем же?.. Как же?!»

И вспомнились вдруг ее ручки, похожие на лапки маленького пухлого лягушонка, и крошечные пальчики с едва заметными ногтевыми пластинками, и влажно-розовый беззубый рот, и глаза, такого же темно-карего цвета, как у него, у Тихона, и пухлые ножки со смешными ступнями, которые его так раздражали, и мокрая розовая попа, отражающая свет потолочной лампы в ванной комнате…

«Нет, – тупо подумал Тихон. – Нет, этого быть не может».

И еще долго стоял возле стола с деловитыми стопочками факсов. И все время повторял про себя: нет, нет, нет. Как заклинание – несмотря на то что ни в какие заклинания не верил с самого раннего детства, с той поры, когда верить в заклинания еще полагается в силу возраста.

Из сомнамбулического состояния его вывел очередной телефонный звонок. На этот раз звонили по общему городскому номеру. Тихон сорвался с места, схватил трубку с базы, проорал «алло!» и услышал всего лишь голос секретарши:

– Тихон Андреевич, из Волгограда звонят, соединить?

– Нет, – ответил Тихон, удивляясь тому, что в мире за эти долгие секунды ничего не изменилось. Что кто-то может звонить ему из какого-то Волгограда… Волгоград – что это, где это?.. – Нет, Саша, не соединяй. И ни с кем не соединяй меня в ближайшие… в ближайшее время.

Он повесил трубку, в очередной раз оставив секретаршу в полном недоумении, а сам достал из кармана пиджака мобильник и принялся торопливо пролистывать телефонную книгу. Искал, сам не зная, что ищет – имя няни в очередной раз было забыто, – и злился на себя, и готов уже был от злости зашвырнуть телефон в дальний угол кабинета, когда наконец нашел то, что искал. Няня, не мудрствуя лукаво, оказалась записана в телефонной книге под именем «Няня».

Гудки пошли сразу, но телефон не отвечал.

Он набирал номер снова и снова, раз сорок или пятьдесят. Безрезультатно. От долгих усилий трубка села и отключилась. Дрожащими от нетерпения руками Тихон разобрал ее, извлек сим-карту, поставил ее в другую трубку, дождался, пока телефон неторопливо загрузится, снова отыскал в телефонной книге номер и снова начал звонить.

Безрезультатно.

Тогда он набрал, уже ни на что не надеясь, домашний номер, и почти сразу же, после первого гудка, услышал знакомый голос.

– Вы… – прошипел Тихон, чувствуя, что готов просто убить ее – сквозь расстояние, одним только голосом своим. – Вы почему трубку не берете?! Я вам звоню!! Я звоню вам, а вы не берете трубку!!

– Я… – Голос дрогнул, послышалось всхлипывание. – Я не слышала, Тихон… Андреевич. Я… я здесь… плакала…

– Какого черта?!

Няня в ответ на этот его вопрос зарыдала в голос.

– Так, – приказал Тихон, сам удивившись прозвучавшему в голосе ледяному спокойствию. – Прекратите. Немедленно прекратите плакать, слышите? Возьмите себя в руки и расскажите, что случилось.

– Я… – пролепетала няня, с трудом удерживаясь от рыданий. – Я… Вы лучше приезжайте, Тихон Андреевич! Лучше приезжайте, и как можно скорее! Я не смогу… Просто не смогу вам… по телефону… рассказать!..

Тихон швырнул трубку в сторону базы. Та пролетела мимо, приземлилась на край стола, сползла с него и упала на пол.

Всего этого Тихон даже и не заметил.

Через минуту он уже ехал по перегруженным городским транспортом и машинами московским дорогам в сторону Чертанова, проклиная пробки.

Когда он приехал домой, из-за двери гостиной все еще доносились ее всхлипывания. Не раздеваясь и не снимая ботинок, Тихон промчался по коридору в спальню, оставляя на паркетном полу мокрые и грязные следы. Распахнул дверь так резко, что та с глухим стуком ударилась о стену, ворвался в комнату и застыл посередине.

Он все еще надеялся, до последней минуты надеялся на то, что вся эта история окажется глупым розыгрышем, первоапрельской шуткой, которую затеяли, перепутав даты на календаре, его веселые коллеги по работе. И даже в тот момент, когда, открыв входную дверь и первым делом не увидев в коридоре привычного атрибута присутствия в доме ребенка – ярко-розовой с малиновыми вставками детской коляски, – он все еще не хотел верить. Не хотел и продолжал про себя твердить упорное «нет», когда мчался по коридору в спальню, – и вот только теперь, застыв посреди этой спальни, ощутив внезапно тяжесть рук и ног, услышав вдруг оглушающее биение собственного сердца, он понял – нет, это была не шутка.

Спальня, недавно отремонтированная, выполненная в розово-коричневых тонах, была пуста. На кровати поверх светло-бежевого покрывала в беспорядке валялись какие-то детские вещи – разорванная упаковка с памперсами, пустая бутылка с прозрачной соской на конце и пара штанов нечеловечески маленького размера. На туалетном столике сидел мохнатый темно-коричневый медведь – огромный, с черным носом и черными лукавыми глазами. Этого медведя он сам, кажется, покупал по совету продавщицы из «Детского мира» месяц назад. С тех пор как купил, Тихон медведя ни разу не видел, а теперь, увидев, поразился его размерам. «Такой огромный, – тупо подумал он. – Зачем я купил ей такого огромного и страшного медведя? Она же боится его, наверное…»

Боль полоснула по сердцу, отдалась в висках.

Все эти мелочи, которых он раньше просто не замечал, теперь словно кричали. Кричали так громко и отчаянно, что хотелось зажать уши.

Ноги и руки стали ватными. На этих ватных, негнущихся ногах он прошел через комнату к туалетному столику, взял в деревянные, негнущиеся руки медведя и долго его рассматривал. Потом поставил на место, почувствовав, что сейчас выронит, и без сил опустился на застеленную бежевым покрывалом кровать. Резкий пищащий звук едва не оглушил его – приподнявшись, Тихон увидел, что уселся на игрушку-пищалку, желтого резинового щенка, расплющившегося под весом его тела. Некоторое время, держа игрушку в руках, он наблюдал, как она наполняется воздухом, принимает нормальную форму и размеры. Искаженная странной гримасой щенячья морда вдруг злобно ухмыльнулась ему – он ясно увидел эту недобрую, свирепую усмешку и даже испугался, и швырнул что есть мочи игрушку в стену. Коротко и отрывисто пискнув, она отскочила от стены, упала на пол и закатилась под кровать.

Вскочив с кровати, Тихон вылетел из комнаты, снова саданув дверью, одним прыжком одолел пару метров, отделяющих его от гостиной, ворвался внутрь и застыл на несколько секунд на пороге. Няня с заплаканным, покрывшимся красными пятнами лицом и распухшим носом, сидела в уголке дивана, поджав под себя ноги, и смотрела на него вытаращенными от страха глазами. Не помня себя от беспомощной и слепой ярости, Тихон бросился к ней, схватил за худые и узкие плечи, поднял с дивана и начал трясти. Он что-то кричал ей, ругался, сыпал обидными словами, но собственных слов не слышал. Только видел, как беспомощно болтается в разные стороны ее голова, как будто она пришита к телу обычными нитками, как будто это и не человеческая совсем, а тряпичная голова игрушечного клоуна с ярко-рыжими волосами и гримасой поддельного ужаса на лице.

Внезапно замолчав – как будто иссяк вдруг запас обидных слов, льющихся из него злым и яростным потоком, Тихон замер на секунду, не разжимая рук, стискивающих плечи готовой потерять от страха сознание няни, и со всей силы швырнул ее на диван.

– О Господи! – простонала она и снова заревела.

Тихон отошел к окну, некоторое время прислушивался к стуку капель о стекло, потом повернулся и хрипло сказал:

– Извините. Я просто…

– Я понимаю, – всхлипнула няня.

Тихону было ее ничуть, ни капельки не жалко. Он убить ее был готов и извинился перед ней не потому, что на самом деле чувствовал вину, а просто механически.

– Перестаньте плакать, – жестко приказал он. Растерянность и страх постепенно начинали отступать: нужно было что-то делать, предпринимать какие-то шаги, криком и руганью дела не поправишь, Юльку от беды не спасешь…

Сердце снова сжалось при этом слове – Юлька, Юлька. Какое же замечательное, ласковое имя у его дочери, как же оно подходит ей, ее темно-карим глазам, ее светлым реденьким кудряшкам, ее крошечным пальцам, вечно сжатым в микроскопические кулачки, как же подходит!..

– Перестаньте плакать, – повторил он жестко. – Перестаньте и расскажите наконец, что… то есть как это случилось.

– Ее украли, – сообщила няня, сжавшись в комок и глядя на Тихона затравленным взглядом дикого животного.

– Да знаю я, – раздраженно оборвал ее Тихон. – Знаю, знаю уже!..

– Мы гуляли в парке… Как обычно, вышли на прогулку в одиннадцать часов, после кормления… Юленька спала… Тихон Андреич, если бы я знала!.. – снова заголосила няня.

– Да перестаньте, – скривился Тихон. – Перестаньте же, я прошу вас, и расскажите все по порядку!

– Да что рассказывать-то? – помолчав несколько секунд и предприняв очередную бесплодную попытку успокоиться, продолжила девушка. – Мы гуляли по парку… Возле пруда сперва гуляли, там воздух приятный, влажный… Утки летом плавают, а сейчас…

– Утки летом плавают – это важно?!

– Н-нет… нет, не важно… Потом дальше пошли… то есть я пошла дальше с коляской по мостику через Чертановку… и… там, недалеко от комплекса, скамейки есть. Я села на скамейку, коляску рядом поставила. А потом…

– Что потом?

– Я не заметила, Тихон Андреич, чтобы за мной кто-то следил… А они следили наверняка, потому что ведь если бы не следили, то… В общем, я сидела на скамейке, читала книжку и даже не услышала, как кто-то сзади ко мне подошел. Вы только не думайте, Тихон Андреич! Не думайте, я не потому не услышала, что книжку читала, а просто он подошел очень тихо! Он специально тихо подошел, чтобы… чтобы врасплох меня застать! А дальше я только помню, как кто-то сзади меня руками обхватил и к лицу мне плотно так что-то прижали… Какую-то тряпку, и все… И все! Я заснула или сознание потеряла, не знаю. Это наркоз был! Потом, когда очнулась, увидела женщину… Какая-то женщина пожилая рядом со мной стояла, за плечо меня трясла и все спрашивала, что со мной… Я вначале только голос ее слышала, не видела ее… Потом увидела, она очень большой мне показалась! То есть не сама она, а голова… Голова у нее была очень большая… Я подумала…

Тихон уже не слушал.

Информация была скудная, но ее все же нужно было обдумать. Итак, если верить рассказу няньки – да, собственно, почему не верить-то? – похищение его дочери кто-то спланировал заранее. Лана – он вдруг вспомнил ее имя, ну надо же! – гуляла с ребенком в парке каждый день, иногда два раза, и всегда – в одно и то же время. Она сама ему как-то об этом говорила, но Тихону тогда было наплевать на эти прогулки с высоты Останкинской башни. Ему тогда было все равно – сколько раз в день они там гуляют, два или сто двадцать два, и где они гуляют, в Битцевском парке или на Марсе… Черт, ему ведь было абсолютно все равно, его совершенно не волновала судьба крошечной Юльки!.. Если бы он знал, если бы он только подумать мог, что такое может случиться!..

Стоп, приказал он себе. Лирика пусть будет потом. А сейчас нужно думать. Нужно шевелить мозгами и не раскисать.

Итак, за его няней следили. Точно выяснили график ее прогулок, понаблюдали за маршрутом, заметили ее привычку сидеть на лавочке с книжкой, пока ребенок в коляске спокойно спит и дышит воздухом, – вот, собственно, и все. А дальше – наркоз и спокойное путешествие по полупустому в это время года парку с коляской до машины.

Оказывается, нет ничего проще – посреди бела дня украсть ребенка в оживленном районе Москвы. Было бы желание и чуть-чуть сообразительности.

Надеяться вычислить похитителей было бы глупо, но Тихон все равно начал перебирать в уме возможные варианты. Человек, организовавший похищение ребенка, должен был прежде всего знать, что этот ребенок у Тихона есть. О том, что у Тихона месяц назад появился ребенок, знали все – начиная с соседей по подъезду и заканчивая сотрудниками фирмы. Были еще знакомые Натальи, которые тоже знали про ребенка, и были еще знакомые этих знакомых…

Но далеко не все они знали номер его офисного телефона!

Вот на этой мысли Тихон и приказал себе остановиться.

Мелькнула надежда – а вдруг, черт возьми, получится? Вдруг ему удастся вот так, не сходя с места, не выходя из квартиры, решить эту загадку, с той самой ленивой грацией, присущей любимому герою детективных романов Рекса Стаута Ниро Вульфу?

Бред, отмахнулся Тихон. Сущий бред. Непонятно, зачем вообще он этого придуманного сыщика сейчас вспомнил. Нужно было думать совсем о другом…

И он думал. Заставлял себя думать, мысленно проверять какие-то версии, подозревать кого-то из знакомых и тут же опровергать подозрения. Он знал прекрасно, что ни до чего не додумается, что никого не сможет вычислить, но упорно продолжал строить версии.

Ему это было необходимо – чтобы не думать о том, о чем думать было слишком страшно. Чтобы не дрожали колени и не покрывались потом ладони от ужаса: что они могут сделать с Юлькой. С его маленькой Юлькой, которая успела прожить на свете всего лишь несколько недель, с Юлькой, слишком беспомощной для того, чтобы даже попытаться защитить себя. Ни в коем случае нельзя позволять себе думать о том, что они могут мучить ее, могут издеваться над ней и даже, в том случае если Тихон обратится в милицию или не даст за Юльку требуемого выкупа, могут убить ее…

«Убить» – это слово не давало ему покоя.

Время шло, минуты слагались в часы, а он все стоял у окна, невидящими глазами глядя в мутное стекло, сжимая до боли кулаки и повторяя про себя это слово. Я найду ее и спасу ее, говорил себе Тихон. Говорил так, как говорят себе обычно герои каких-нибудь лихих приключенческих фильмов или боевиков, абсолютно уверенные в том, что все так и будет. И на душе было страшно и горько от того, что он-то на самом деле не знал, как все сложится. Найдет ли? Спасет ли? А если…

– Тихон Андреич, – откуда-то из небытия донесся до него почти забытый голос. – Я пойду домой, наверное? Если вы…

– Иди, – глухо ответил Тихон.

Тонкая теплая струйка стекла вниз по лицу, коснулась подбородка. Последний раз он плакал, кажется, когда ему было одиннадцать…

Из глубины квартиры до него еще какое-то время доносились звуки. Няня открывала и закрывала дверцы шкафа – собирала, видимо, свои вещи. Без лишних слов догадалась, что работать здесь она больше уже не будет.

Независимо от того, чем закончится эта история с похищением.

Остаток дня он провел в бесконечных раздумьях и хождениях по квартире. По коридору – от спальни до гостиной, снова и снова, наматывая бесконечные метры, не замечая вокруг ничего. Садился на диван и снова вставал, останавливался на минуту возле окна и снова начинал ходить, как будто боялся остановиться. Телефон изредка звонил, и каждый раз Тихон кидался к нему как сумасшедший, ожидая известий. Но известий не было – два раза позвонили с работы, один раз позвонили родители и один раз кто-то ошибся номером, попросив к телефону какого-то Сашу. Оба мобильника лежали рядом, на тумбочке, и тоже периодически звонили, но он просто не снимал трубку, замечая на дисплее определившийся номер кого-то из приятелей, сотрудников офиса или партнеров по бизнесу.

Ему ни с кем не хотелось обсуждать случившееся. Ни с кем, даже с самыми близкими людьми. А поскольку думать сейчас ни о чем другом, кроме Юльки, Тихон не мог, пытаться вести беседы на посторонние темы было бы бесполезно. Звонки действовали на нервы, но отключить телефон было нельзя, приходилось терпеть, зажав уши, настойчивую вибрацию.

Наконец, уже в начале восьмого вечера, один из мобильников вздрогнул, поерзал на месте секунду-другую и затих. Это был не звонок – мобильное сообщение.

Вот оно, подумал Тихон, отчего-то медленно, слишком медленно подходя к телефону. Ему никогда и никто не посылал сообщений – уже года три, наверное, с тех пор как у них с Натальей завершился период букетно-конфетных отношений. Он подошел к телефону, дрожащими от нервного напряжения пальцами взял его в руки и прочитал короткое послание, отправленное через Интернет: «1000000. Купюры не больше 50. В четверг вечером».

За Юльку требовали миллион долларов.

Миллиона долларов у Тихона, конечно же, не было.

При всей широте и размахе его бизнеса, квартиру в новом доме возле Битцевского парка три года назад он купил в кредит и до сих пор этот кредит выплачивал. За этот миллион, если очень постараться, можно было бы, наверное, продать фирму, общий капитал которой составлял сумму, примерно в два раза большую. Но в четверг вечером – это значило через два дня, а за два дня успеть продать фирму невозможно.

И все-таки, получив это короткое сообщение, Тихон немного успокоился. Тревога и страх, сжимающие душу железными тисками, никуда не исчезли, но теперь он мог надеяться, что от него хоть что-то зависит. Он понятия не имел, откуда возьмет этот миллион, каким образом за два дня сумеет собрать такую огромную сумму, но в том, что сделает это, ни секунды не сомневался.

Только бы не обманули, твердил он себе, торопливо натягивая через голову теплый свитер, застегивая «молнию» на куртке. Только бы они не сделали ей ничего плохого. Первую часть их требований он выполнил – сообщать о похищении в милицию не стал. Выполнит и вторую! Непременно выполнит, из-под земли достанет эти чертовы деньги, только бы они не причинили ей зла!

Прежде чем выйти из квартиры, он достал из кармана мобильный телефон, открыл меню сообщений и снова несколько раз прочитал короткое послание.

Миллион долларов.

В четверг вечером.

Это значило, что в запасе у него было двое суток.

И время уже пошло.

Часы показывали четверть двенадцатого. Алька смотрела на циферблат и не верила – не может, ну никак не может этого быть, чтобы всего лишь четверть двенадцатого! Она была на ногах с семи часов и за утро успела уже переделать столько дел, что они, дела эти, ну никак не могли уместиться в такой короткий временной промежуток!

Наскоро приготовленный бутерброд состоял из ломтя позавчерашнего хлеба и куска задеревеневшей копченой колбасы. Дожевав его по пути из кухни в спальню, Алька упала на диван и, по привычке, оставшейся с детства, развернулась поперек, вытянула ноги, подняла их вверх, к потолку, и уперлась пятками в стену. Пошевелила растопыренными пальцами и усмехнулась. Увидел бы ее сейчас братец – непременно бы прочитал очередную лекцию о том, что пора взрослеть…

Кстати, о братце! Нужно же позвонить ему, вспомнила Алька. Сам он уже три раза напоминал о себе звонками на ее мобильный, но Альке все время было некогда и неудобно с ним разговаривать – она была то в ЖКО, то в БТИ, то в риелторской конторе, то еще в какой-то организации с труднопроизносимой и не запечатлевшейся в памяти аббревиатурой.

Палыч схватил трубку после первого же гудка, как будто специально сидел у телефона.

– Привет, – поздоровалась она уставшим голосом.

– Наконец-то, Алька! Слушай, я тут точно от тоски с ума сойду! Зашла бы ко мне, что ли, как-нибудь! – заскулил в трубку несчастный братец. – Сижу, как в тюрьме в одиночной камере!

– Как-нибудь зайду, – пообещала Алька. – Но не сегодня, Палыч, и не завтра. Ты же знаешь, мне сейчас некогда! Или забыл?

В голосе ее едва заметно прозвучали те самые нотки, которые Пашка ненавидел и называл «педагогическими».

– Знаю, Аль, – покорно пробормотал он, моментально вспомнив, что сам является причиной собственных бед и несчастий.

Алька вдруг представила себе его – веснушчатого, белобрысого, губастого своего братца, увидела ясно перед собой его виноватые синие глаза, длинные белесые ресницы и поняла, что просто не может на него сердиться.

– Я сегодня полдня как белка в колесе. С утра в БТИ моталась, потом оценщик приходил, потом в ЖКО метраж уточняли, потом в риелторскую контору ездила, какие-то бумажки там без моего участия никак нельзя было подготовить! Потом снова домой приехала, квартиру показывала, потом еще в одно место надо было поехать. В общем…

– Нашла покупателя?

– Кажется, да! Окончательно он, правда, еще не решился, но квартира его очень заинтересовала… То есть не квартира, а цена на квартиру, – поправила себя Алька. – В квартире-то нет ничего особенного. Старый фонд, маленькая площадь, не самая удачная планировка… и ремонту уже лет пять будет, знаешь же. В общем, сказал, что завтра уже точно решит, будет покупать или не будет. И если будет, то в четверг уже залог оформим…

– А если передумает?

– Да не передумает, – успокоила Алька. – Он мужик явно не бедный и квартиру покупает только для того, чтоб деньги вложить. А где он еще по такой цене квартиру найдет? Я же почти даром отдаю!

Алька вспомнила, с каким придирчивым интересом пожилой, лет под шестьдесят, мужчина, представившийся Петром Чурляевым, изучал документы на квартиру, оглядывал комнаты, ища подвох. Хотя на его вопрос о том, почему квартира продается так дешево, Алька ответила честно и сразу: потому что срочно нужны деньги.

«Купит, – сразу решила Алька, едва увидела припаркованную у подъезда блестящую новенькую шикарную «тойоту». – Деньги есть, если на такой машине ездит. И жилье есть наверняка – значит, просто капиталы вкладывает. А цена за квартиру очень располагает к вложению капиталов…»

В принципе, кроме Чурляева, за два неполных дня на квартиру нашлось еще три претендента. Правда, те были не настолько активны и что-то все себе раздумывали, сомневались. Но до воскресенья время еще оставалось, и Алька духом не падала. Да и риелторша, бойкая и энергичная дамочка слегка за сорок, была абсолютно уверена: найти покупателя за такую цену будет очень легко, к субботе квартира уйдет непременно!

– Ну вот и хорошо, – сказала она брату, отвлекаясь от своих мыслей.

– Что хорошо? – возмутился Пашка. – Как хорошо? Что же в этом хорошего? Ты меня не слушаешь, что ли?

Алька и правда его не слушала некоторое время, погрузилась в свои мысли.

– Ну отвлеклась, прости.

– Я говорю, телик у меня тут не показывает! Ни один канал поймать не могу! Ты бы мне хоть какую-нибудь… литературу принесла почитать, что ли!

– А что, у Иринки дома совсем нет литературы?

– Есть, – хмуро пробасил Пашка. – Сплошные «Космополитены» и «Гламуры». И прочие журналы для домохозяек!

– «Космополитены» и «Гламуры», – развеселилась Алька, – это журналы не для домохозяек, а для успешных женщин!

– Для успешных дур, – не сдавался Пашка. – Аль, может, зря я в подполье-то ушел, а? Они же сказали, неделю будут ждать, а пока не тронут…

– Все! – не в силах больше терпеть этот цирк, во весь голос рассмеялась Алька. – Все, хватит! Палыч, ладно, давай уже прощаться! Мне еще нужно по-быстрому успеть в душ сбегать и хотя бы чашку чаю выпить. А времени не остается…

– Ты уходишь опять, что ли?

– Ухожу, – соврала Алька.

Хотя на самом деле уходить никуда не собиралась.

Просто почему-то не захотела посвящать Пашку в подробности этой истории с ребенком бывшей соседки. Знала, что брат не одобрит ее согласия, начнет подтрунивать, обзывать ее матерью Терезой. А она сейчас была не в том состоянии, чтобы выслушивать его шуточки. Да и зачем в принципе рассказывать про ребенка Пашке, если к тому времени, когда брат освободится из своего временного заточения, никакого ребенка и в помине уже не будет? Светлана обещала забрать девочку в четверг, в самом крайнем случае – в пятницу.

В воскресенье Алла дала свое согласие присмотреть за девочкой во время отсутствия Светланы, в понедельник договорилась с ней, что та привезет ребенка во вторник, часов в двенадцать… И вот этот вторник наступил, и стрелки часов почти сошлись уже на вершине цифер-блата. Самое время ждать гостей…

Алька все же успела, как и собиралась, принять душ и выпить чашку крепко заваренного чая. Сполоснула чашку – и, услышав звонок, пошла открывать дверь, догадываясь, что за этой дверью увидит Светлану и ее маленькую новорожденную дочку.

Алька не ошиблась – это они и были. Свету она сразу узнала, хоть та и изменилась со времени их последней встречи достаточно сильно – коротко остригла и покрасила в ярко-рыжий цвет свои когда-то длинные русые волосы. И похудела очень, кажется.

«Неудивительно, – подумала Алька, пропуская гостью в квартиру, – с таким-то мужем-садистом похудеешь тут!»

Хотя, несмотря на видимую худобу и бледность лица, выглядела Светлана очень неплохо. Волосы тщательно уложены, губы под цвет шевелюры накрашены ярко-оранжевой перламутровой помадой. Общее впечатление портил лишь страх, застывший в ее глазах. Светлана была очень испугана – это чувствовалось на расстоянии, ее словно окружал невидимый ореол панического страха.

«Испугаешься тут», – снова однообразно подумала Алька, а вслух сказала бодрым голосом:

– Привет, проходи. То есть проходите!

Света, неуверенно улыбнувшись, вкатила коляску со спящим ребенком в коридор и подозрительно оглянулась по сторонам:

– Ты одна?

Алька в ответ кивнула.

Коляска была очень красивой, теплой и, сразу видно, дорогой. Бледный розовый ее цвет гармонично сочетался с яркими малиновыми вставками по бокам. Светлана неуверенно улыбнулась, глянула внутрь – ребенок, закутанный в одеяло, спокойно спал.

– Заснула на свежем воздухе, – зачем-то объяснила она Альке то, что и без объяснений было понятно. – Еще час, а то и больше проспит. А потом…

– Проснется, – весело подсказала Алька, стараясь хоть как-нибудь ободрить Светлану. – Да ты не переживай, все с ней будет нормально! Я ведь в отпуске, у меня времени навалом.

– Да-да, я знаю… Вот, здесь, в пакете, все необходимое. – Света указала глазами на большой желтый пакет, пристроенный на специальной сетке под коляской. – Несколько пеленок, распашонки, памперсов упаковка, молочная смесь… Кормить ее шесть-семь раз нужно, через каждые три часа примерно… Ночью она редко просыпается, специально для кормления будить не надо… Купать перед сном желательно. Вот только ванночку я не смогла… принести.

– Ну что ты, зачем! – улыбнулась Алька. – Как-нибудь уж приспособимся без ванночки купаться! Не переживай, грязью не зарастем!

Света закивала, явно о чем-то думая.

– И вот еще что, Алла, – почему-то шепотом сказала она. – Ты только, пожалуйста, ни в коем случае с ней не ходи гулять!

– Как это? – удивилась Алька. – Почему? Она болеет, что ли?

– Нет-нет, она здорова! Не в этом дело! Просто, понимаешь… Я боюсь, что вас кто-нибудь увидит. Знаешь, Москва – город маленький…

– Я бы не сказала, – робко возразила Алька.

– Аля, я прошу тебя! – Света умоляюще сложила руки под подбородком. – Я тебя умоляю! Пообещай мне, что ты с ней на улицу не пойдешь!

– Света, но ты ведь сама говорила, что твой муж в Тушине живет и о моем существовании понятия не имеет! – в последний раз попыталась возразить Алька. – Ну скажи, каким образом он может оказаться на скамейке возле моего дома? Или даже в Битцевском парке, предположим? Он лошадьми увлекается?

Ей как-то не улыбалась перспектива просидеть с ребенком взаперти целых три дня. И потом, ей ведь квартиру продавать нужно! Мало ли, куда выйти понадобится – не оставит же она дома ребенка одного!

– Нет, нет! – Света испуганно мотала головой и смотрела на Альку огромными, расширившимися от страха глазами. Ярко накрашенные апельсиновой помадой губы с опущенными вниз уголками, рыжие волосы и неестественно бледное лицо – все эти черты придавали ей сейчас сходство с грустным клоуном, который не мог заставить себя изобразить перед зрителями радость.

«Вот ведь твари мужики! До какого состояния женщину довести своими припадками ревности могут, а?» – подумала Алька, вдруг совершенно отчетливо осознав: попадись ей на пути эта сволочь, Светланин муж, она просто задушила бы его своими руками!

– Ладно, – вздохнув, сказала она. – Как скажешь. Нельзя на улицу – значит, нельзя. Будем на балконе гулять.

Света задумалась на секунду над ее словами, потом кивнула неуверенно, разрешив гулять на балконе.

– И вот еще что, – добавила Света, по-прежнему шепотом. Алька все не понимала: она просто боится ребенка разбудить или думает, что ее супруг установил у Альки в квартире высокочувствительное подслушивающее устройство? – У меня поезд через два часа. Я мобильный телефон уже выключила, чтоб он мне дозвониться не мог. Так что ты мне на этот номер не звони…

– Не буду. Я и не знаю его, этот твой номер.

– Я тебе сама позвоню. Из Питера. Завтра. Хорошо?

– Хорошо, – согласилась Алька.

Какое-то странное ощущение вызывал у нее этот разговор. Странное и неприятное…

Ребенок в коляске завозился, зачмокал соской, но не проснулся.

– Ну все, я побежала. Мне еще до Ленинградского вокзала нужно добраться…

– На метро быстро успеешь.

– Да, успею, – согласилась Светлана, явно думая о своем. – Спасибо тебе, Аллочка! Ты даже не представляешь, как ты меня выручила! Если б не ты…

– Да ладно, – махнула рукой Алька. – Подумаешь, великое дело, с ребенком три дня посидеть. Тем более с таким маленьким… Кстати! Ты ведь мне, кажется, так и не сказала, как твою дочку зовут!

– Юля, – робко улыбнулась в ответ Светлана. – Разве я тебе не говорила?..

– Юля, – повторила Алька. – Замечательное, очень красивое имя.

Уходя, Света еще раз поблагодарила Альку и еще раз пообещала позвонить ей завтра из Питера. Алька в ответ пожелала ей удачи.

Первые несколько минут в роли няни Алька чувствовала себя не очень удобно. Ребенок по-прежнему спал, потягивая смешную соску, и она первым делом осторожно выкатила коляску на балкон – на свежем воздухе дети спят крепче и дольше, об этом Алька как-то прочитала в журнале. Пока Юлька спала, Алька успела разобрать вещи из пакета. Сложила стопочкой в шкафу несколько отглаженных пеленок, отдельно положила распашонки и ползунки, бутылки для кормления и молочные смеси отнесла на кухню. Начала складывать пакет, чтобы убрать его вместе с другими вещами в шкаф до приезда Светланы, и вдруг заметила, что внутри еще осталась какая-то вещь, то ли пеленка, то ли распашонка…

Забытой вещью оказались мягкие фланелевые ползунки, белые в желтый горох. Алька достала ползунки, расправила их и оглядела.

«Господи, до чего же маленькие! – с испугом подумала она. – Как будто на куклу, а не на ребенка! Разве могут быть у человека такие маленькие ноги?! Девочка, наверное, недоношенная…»

Выйдя из подъезда, Светлана быстро огляделась по сторонам и торопливо зашагала в сторону арки, замыкающей проем между двумя высотными домами. В лицо летела мелкая и колючая снежная крупа, обжигая и без того горящие от страха щеки.

Это было страшно – то, что они сделали.

Это было так страшно, что от страха она готова была умереть. Но и от любви, от любви к этому человеку, который уже ждал ее там, за углом кирпичной многоэтажки, она была готова умереть тоже. За эту любовь она готова была умереть сотни, тысячи раз самой мучительной смертью. За один только его поцелуй…

Эх, будь что будет! Он – мужчина, он умный и сильный, и он знает, что делает. Ее дело – лишь подчиниться и этим подчинением заслужить его любовь, его преданность, его восхищение, его терпкие, с ароматом крепкого табака и винным привкусом, поцелуи…

Представив, что ждет ее вечером – холодный шелк простыней, его горячая гладкая обнаженная кожа под пальцами, его мягкие и сладкие губы, блуждающие неторопливо по самым сокровенным уголкам ее тела, его требовательный, хриплый, всегда грубоватый шепот, все эти сумасшедшие ласки, от которых она таяла, таяла, как последний апрельский снег под лучами горячего солнца, – Светлана сразу забыла все свои страхи. Торопливо скользя каблуками по обледенелому асфальту, она мчалась к нему, и сладкое предчувствие долгожданной ночи после долгой разлуки несло ее, словно на крыльях.

Он заметил ее издалека. Сделал вид, что они не знакомы – так было задумано! – и медленно пошел вдоль тротуара по направлению к автобусной остановке. Поравнявшись с ним, она тихо проговорила:

– Все нормально. Она взяла ребенка и обещала побыть с ним до четверга. Или дольше, если потребуется.

Он молча курил, отворачивая лицо от сыплющейся с неба колючей снежной крупы.

– Сережа, – жалобно проговорила она. – Сережа, я все правильно сделала?.. Почему ты не отвечаешь?..

– Все правильно, – проговорил он в сторону. – Я только не понимаю, отчего у тебя вид такой перепуганный. Чего ты боишься?

Он проговорил это, как показалось Светлане, презрительно, даже с издевкой. От одной только интонации его голоса глаза ее наполнились слезами.

– Не знаю. Я не боюсь. Просто…

Он резко остановился и посмотрел ей в глаза.

– Что – просто?

Светлана не выдержала, опустила взгляд.

– Юлька… Она такая, знаешь, и… Это ведь плохо. То, что мы сделали…

– Ах вот что! – Его рот, большой, чувственный, с нечетким контуром нижней губы и ярко прорисованной верхней, скривился в усмешке. Его ладони, замерзшие на холодном ветру, крепко обхватили ее лицо и подняли вверх. Теперь она уже не могла спрятаться от его взгляда, прожигающего всю ее насквозь, как рентгеновский луч.

– Мне больно, – пробормотала Светлана. Он не услышал.

– Да, это плохо, – сказал он ей в лицо. Она почувствовала его дыхание, глотнула его и вдруг поняла: ей безумно хочется, чтобы он сделал ей еще больнее. Чтобы он стиснул своими ладонями ее лицо еще сильнее, чтобы от этой боли заискрилось в глазах…

– Сережа, – выговорила она.

– Но вот что я скажу тебе. Я скажу тебе то, что говорил уже неоднократно. Не всем и не всегда в этой жизни бывает хорошо. И это от нас самих зависит. Ты ведь хочешь, чтобы тебе… чтобы нам было хорошо? Чтобы нам… было хорошо вдвоем?

Произнеся последнее слово, он отпустил ее лицо и быстро проник холодной рукой ей под куртку. Дернул за край свободного джемпера, пробрался внутрь и накрыл ладонью ее горячую грудь под тонким кружевом бюстгальтера.

Застонав, Светлана закусила нижнюю губу, сразу почувствовав, как выступила из ранки кровь, и прижалась к нему, обхватив руками за шею. У нее просто не нашлось сил, чтобы что-то сказать. Одним только движением, одним-единственным прикосновением он превращал ее в послушную свою рабыню.

«Пусть», – подумала она и снова застонала, отозвавшись на новую его ласку.

– Мы уедем. – Горячим шепотом он коснулся мочки ее уха, и по всему телу пробежала сладкая дрожь. – Мы получим эти деньги и уедем, слышишь? Миллион долларов! Это большие деньги! Мы сможем хорошо, очень хорошо их потратить! Мы уедем за границу… В Париж… Вспомни, ты же хотела в Париж… Ну, чего же ты испугалась, глупышка? Он никогда не узнает, что это была ты… Даже если что-то заподозрит – не сможет найти никаких доказательств… Даже если станет искать ее у тебя дома – не найдет… Да он и не заподозрит, ведь ты так хорошо все это время ухаживала за малышкой… Так хорошо…

– Хорошо… – повторила Светлана, прижимаясь к нему еще теснее. – Да, хорошо… Да…

– Мы получим деньги и уедем, – повторил он. – А с ребенком все будет в порядке… Мы ведь все продумали… Мы придумали гениальный способ его спрятать… Эта твоя подруга, она ведь никогда не догадается… Ты ведь сказала ей, чтобы она не выходила с ребенком на улицу?

– Да, – снова прошептала Светлана, плохо соображая, о чем он ее спрашивает. Тело колотила дрожь, голова кружилась, низ живота стал каменным и горячим. – Да…

Его рука уже проникла под пояс ее джинсов и теперь приподнимала кружевную оборку трусиков. Другой рукой он взял ее за подбородок, поднял лицо и поцеловал в губы.

«Какое счастье… Какое же это счастье! – думала Светлана, отвечая на поцелуй. – Он любит меня, любит! Он сходит по мне с ума, он хочет меня…»

Резко оборвав казавшийся глубоким поцелуй, он отстранился. Светлана удивленно вскинула брови, ощутив леденящий холод в тех местах, где только что были его руки.

– Ты что?..

– Не здесь, детка, – шепнул он, подмигивая. – Не здесь и не сейчас. У нас с тобой впереди еще очень много времени. У нас с тобой целая жизнь впереди, моя малышка… Моя сладкая малышка! А сейчас тебе надо идти. Идти домой и ждать, когда он приедет. Постарайся… Прошу тебя, постарайся, чтобы все выглядело правдоподобно. Поплачь…

– Я… постараюсь.

– Вот и хорошо. А вечером я к тебе заеду. И целая ночь, вся ночь будет нашей…

Он улыбнулся, снова притянул ее к себе и, быстро поцеловав в щеку, отвернулся и быстро зашагал в противоположном направлении.

– Сережа! – крикнула она вслед. – Сережа, постой! Скажи…

– Что? – Он нетерпеливо оглядывался на нее из-за плеча.

– Скажи, – тихо и нерешительно пробормотала Светлана. – Скажи, мне это очень важно… Ты… любишь меня?..

– Конечно, – ослепительно улыбнувшись, ответил он. – Конечно, люблю!

Через несколько секунд он скрылся, смешавшись с толпой спешащих по делам людей. А Света долго стояла и смотрела ему вслед, как будто надеялась, что он вернется и снова поцелует ее. Вернется… и больше уже никогда не уйдет. Еще несколько месяцев разлуки она просто не сможет вынести…

На самом деле все оказалось не так уж и страшно.

Хотя сначала, разворачивая и извлекая из многочисленных пеленок и одеял плачущую Юльку, Алька ужасно растерялась и испугалась. Ей вдруг показалось, что она никогда не сможет эту Юльку успокоить. Та набирала обороты с каждым вдохом, краснела, кричала все громче и отчаяннее, и никакие ласковые слова и обещания на нее совершенно не действовали.

– Ну… – приговаривала Алька, пытаясь, с одной стороны, перекричать ребенка, а с другой стороны – сделать это так, чтоб не вышло, будто она на него орет. Совместить одно с другим не очень-то получалось. – Ну что ты расплакалась? Не нужно плакать, девочка… Девочка моя маленькая! Сейчас мы тебе поменяем штанишки, проветрим тебя и… И накормим! Обязательно накормим… Ну, немножко, совсем немножко подожди… Юленька…

Юленька в ответ задрыгала ногами.

«Я же с ума сойду, – подумала Алька. – Точно сойду с ума, если она не перестанет орать минут хотя бы… через десять…»

Юлька так и продолжала надрываться все время, пока Алька настырно занималась ее «туалетом» – протирала, промокала, обсыпала душистым тальком и смазывала детским кремом. Откуда-то она знала, что ребенка нужно обрабатывать именно таким образом, и чем чаще – тем лучше. То ли в журнале каком-то прочитала, то ли в программе «Здоровье» увидела… К тому же Светлана накануне по телефону подробно ее обо всем проинструктировала.

Приготовленная на кухне бутылка с молочной смесью остывала на столе до нужной температуры, дожидаясь своего часа. Только на эту бутылку Алька и надеялась. И, как оказалось, надеялась не зря – едва только она поднесла соску к орущему рту, рот тут же замолчал, энергично сомкнулся вокруг заветной соски и принялся вытягивать из нее молоко.

От резко наступившей тишины у Альки в ушах стало щекотно.

– Вот, – выдохнула она. – Молодец…

И стала с замиранием сердца ждать, когда молоко в бутылке кончится. Что, если после кормления ребенок снова начнет реветь? Что ей тогда с ним, то есть с ней, делать?

Пока Юлька опустошала бутылку – к счастью, не слишком быстро, – Алька разглядывала ее, удивляясь размерам ребенка. Даже не верилось, что из такого вот крошечного человечка когда-нибудь вырастет большой взрослый человек. Что эта самая Юлька, почти полностью умещающаяся у нее на предплечье, когда-нибудь, возможно, будет высокой и длинноногой. Хотя, если пойдет в мать, высокой уж точно не будет. А отца Алька никогда не видела…

Вспомнив про этого самого отца, Алька снова испытала смешанное чувство ярости и брезгливости. Садист, животное, а не человек! И как только таких земля носит? Все-таки правильно Света поступила, что сбежала от него. Раньше надо было это сделать! Но уж лучше поздно, чем никогда! Ведь с его-то замашками лет через пять, а то и через четыре он бы и Юльку лупить начал, если так привык кулаками размахивать, если для него поднять руку на женщину – это как выпить утром чашку кофе, – просто, естественно и, главное, обязательно.

– Да, – сказала она Юльке. – Плохой у тебя папка. Нехороший! Не нужен тебе такой папка… Вот уедешь с мамой в Питер, и там вы себе другого папку найдете… Хорошего, доброго… Который вас по-настоящему любить будет… Да, Юленька…

Юленька, уже не так активно потягивающая из бутылки остатки молока, молча таращилась на Альку своими красивыми темно-карими глазами, обведенными короткими, но очень густыми, прямыми ресницами. То ли она уже наелась, то ли просто выдохлась от усилий, но с каждой секундой еда интересовала ее все мьше и меньше.

– Ну вот, – вздохнула Алька. – Сейчас наешься и снова кричать начнешь. Начнешь ведь, да? Или нет? Слушай, давай не будешь кричать…

Юлька уже забавлялась с соской, выталкивая ее изо рта и снова захватывая ленивыми розовыми губами. Наконец, когда молока оставалось уже совсем чуть-чуть, окончательно от соски отвернулась, давая понять, чтобы ее убрали.

– Наелась? Вот и хорошо… – Алька убрала бутылку, осторожно поставила ее на тумбочку и продолжала сидеть с ребенком на руках, боясь его потревожить. Ребенок не плакал и плакать не собирался – внимательно, со свойственной новорожденным детям жадностью, изучал обстановку вокруг и разглядывал склонившееся над ним лицо чужой тети.

– А меня Аллой зовут, – сообщила тетя с улыбкой. – Можно просто Алька. И без всяких там «теть»!

В тот день Юлька так больше и не заплакала. Полежала некоторое время на диване, подвигала руками и ногами, поразглядывала потолок, понаблюдала за ярко-розовой погремушкой и минут через пятнадцать благополучно заснула. И после этого уже вела себя как настоящий ангел до самого вечера – только спала и ела, безропотно перенося процедуру смены памперсов и мытья попы под краном в ванной. Вечером Алька снова упаковала ее в пеленки и одеяла и вынесла на балкон. Как раз вовремя – в дверь позвонили, приехала Рита, риелтор, вместе с очередным претендентом на покупку Алькиной квартиры.

Претендент оказался большим и шумным мужчиной средних лет. Внимательно все осмотрев, сунулся на балкон, увидел спящего ребенка и долго над ним умилялся. Алька робко улыбалась, боясь, что от громкого голоса Юлька сейчас проснется и снова начнет плакать. Но Юлька ничего даже не заметила, осмотр квартиры благополучно завершился, клиент ушел, обещав подумать и позвонить завтра-послезавтра.

Риелторша Рита, увидев ребенка, было встревожилась и начала спрашивать у Альки, где ребенок прописан.

– В Тушине, – улыбнулась в ответ Алька. – Да это вообще не мой ребенок. Подруга оставила на несколько дней, попросила присмотреть.

Успокоенная ее ответом, Рита вместе с клиентом ушли, а ребенок еще долго спал на балконе, на свежем воздухе. Алька успела кучу дел по дому переделать, позвонить брату и родителям и даже посмотреть половину комедийного боевика, который шел весь вечер по Первому каналу…

В общем, все оказалось не так уж и страшно.

Спокойно прошла и среда – Алька занималась потихоньку своими делами, с утра принимала очередного кандидата в покупатели, в обед даже умудрилась, оставив спящую Юльку на балконе, по-быстрому сбегать в магазин поблизости, купить продуктов и стирального порошка. Вернувшись, застала ребенка спокойно спящим.

Только две вещи тревожили Альку.

Во-первых, в среду почему-то, несмотря на данное обещание, так и не позвонила Светлана. В принципе ничего страшного в этом не было. Ну мало ли как складывались дела у нее там, в Питере? Может, на работу устраивалась, бегала весь день с одного собеседования на другое, даже минуты свободной не нашла, чтобы позвонить. Или, вполне возможно, просто дозвониться не могла – телефон у Альки в тот день трезвонил почти без передышки, риелторша Рита почти постоянно была на проводе, да и Палыч, окончательно, похоже, свихнувшийся от тоски и одиночества, звонил практически каждый час и требовал Альку к себе. В общем, Алька не придала большого значения тому, что Светлана не позвонила. Это было не страшно. Правда, немного странно… Если бы Юлька была ее, Алькиным, ребенком, оставленным где-то в далеком городе с почти чужим ей человеком, Алька бы наверняка от телефона не отходила…

Но думать о странностях Юлькиной матери и осуждать ее Альке не хотелось. Да и голова была забита другим – тем, что на данный момент тревожило ее гораздо сильнее.

С понедельника, за три прошедших с момента выставки квартиры на продажу дня, ее успели посмотреть семь человек. Целых семь – и ни один из них почему-то до сих пор не дал окончательного ответа! Всем нравились квартира и цена. Особенно цена, она нравилась даже тем, кому квартира казалась тесноватой и темной. Но почему-то никто не торопился ее покупать. Даже Петр Чурляев, пообещавший в среду позвонить и сообщить о своем решении, куда-то исчез. Риелторша Рита целый день звонила ему на мобильный, но мобильный был безнадежно отключен. А между тем до окончания недели, отведенной «крутым и серьезным» дядькой Палычу на изыскание суммы долга, оставалось четыре дня. А если учесть, что в воскресенье оформить сделку было нереально, то вместо четырех получалось три…

От мысли, что ей не удастся в отведенное время успеть взять залог за квартиру, Альку бросало в дрожь. Становилось страшно по-настоящему, до ломоты в коленях, до замирания сердца, и где уж ей было думать о причинах, по которым какая-то там Светлана забыла справиться о самочувствии своего ребенка и рассказать, как продвигаются у нее дела?

«Все будет хорошо», – успокаивала она себя, без конца повторяя эту фразу. И, как ни странно, успокоиться помогала ей именно Юлька. Стоило той проснуться, Алька начинала суетиться вокруг нее, разговаривать с ней, кормить, переодевать или просто наблюдать, как та лежит на диване, двигая крошечными ручками и ножками, о чем-то своем лопоча.

Наступил четверг. Светлана так и не позвонила, и в душе шевельнулась тревога. «Неужели с ней что-то случилось?» – со страхом думала Алька, глядя на уже проснувшуюся, энергично потягивающую молоко из бутылки Юльку. Воображение рисовало картины одна страшнее другой. Что, если еще на вокзале Светлану перехватил муж? Увез домой и… Хорошо, если живую оставил! Или, может быть, с ней что-нибудь произошло по дороге в Питер? Заболела? Случился инфаркт или инсульт?

Юлька тем временем допила свое молоко, оставив, как обычно, совсем чуть-чуть на дне бутылки. Алькина тревога передалась и ей – целый час после кормления она не могла уснуть, хныкала, возилась на диване, не реагировала на погремушки. Потом все-таки заснула, но сон, чувствовалось, был тревожный, не крепкий. Альке приходилось то и дело поправлять сбившееся одеяло и успокаивать похныкивающую во сне Юльку, трогать лоб – нет ли температуры? – и с тоской поглядывать на телефон, который молчал все утро как убитый.

Зато ближе к обеду все пошло на лад. Телефон зазвонил и принес самую радостную, самую долгожданную новость – Петр Чурляев решил купить квартиру и намерен оформить залог прямо сейчас!

– …прямо сейчас! – радостным голосом повторила в трубку риелтор Рита, и Алька едва не захлопала в ладоши! Сдержалась только потому, что побоялась разбудить еле-еле заснувшую несколько минут назад Юльку. – Он уже ждет нас у нотариуса! Я сейчас еду, и вы, Алла, думаю, минут за двадцать – тридцать успеете добраться. Нотариальная контора совсем близко от вашего дома, на Тютчевской аллее, знаете? Только документы, пожалуйста, не забудьте… Алло? Вы меня слышите?

– Я… – проговорила Алька и замолчала. Потому что просто не знала, что сказать в ответ!

Нотариальная контора на самом деле была неподалеку. И дойти туда можно было минут за двадцать, максимум – за полчаса. Плюс еще обратно столько же времени идти – получается час. Оформление займет еще минут тридцать, никак не меньше…

Оставить дома Юльку на полтора часа было невозможно!

Тем более в таком состоянии, когда она просыпается и хнычет почти каждые пять минут…

– Алла? В чем дело? У вас что-то случилось?

– Я… – снова повторила Алька. – Нет, ничего, я просто… Мне просто, кажется, не с кем оставить ребенка…

– А зачем его с кем-то оставлять? – удивилась Рита. – Берите с собой, заодно по парку прогуляетесь! Вы только посмотрите, какая замечательная погода! Солнце светит, как летом!

– С собой, – повторила Алька, раздумывая.

Нет, нет и нет.

Это было невозможно.

Ведь она дала слово Светлане! И хотя вероятность именно сейчас и именно здесь, в районе Смоленского проспекта, встретить Юлькиного папашу, проживающего в Тушине, сводилась практически к нулю, все-таки… Все-таки она обещала! А вдруг?.. Мало ли что бывает! В жизни порой случаются самые невероятные совпадения! Ведь если на самом деле по дороге в нотариальную контору она встретит Светиного мужа или кого-то из его знакомых, она все испортит и… И потом уже никогда, никогда себе этого не простит!

«Стоп! – притормозила себя Алька. – Ну даже, допустим, я его встречу. Его или кого-то из его знакомых… И что дальше? Ни Светкин муж, ни его знакомые меня не знают. Никогда не видели. И если даже… Если даже мы случайно пересечемся сегодня в Битцевском парке – хотя быть этого не может, но все же, если предположить такое, – я их не узнаю, а они не узнают меня. Они увидят незнакомую девушку с такой же коляской, как у Юльки, – только и всего! Коляска хоть и дорогая, качественная, но не эксклюзивная, это видно сразу. Значит, в городе Москве никак не меньше тысячи точно таких же колясок! А может, гораздо больше! Никто ведь не будет бежать за мной и требовать, чтобы я предъявила ребенка! А если потребуют – милицию позвать можно… Что за глупость, почему я вообще должна скрываться? Ну ладно еще, если бы по собственной прихоти, ничем не обоснованной… Так ведь вопрос продажи квартиры для меня – это вопрос жизни и смерти! А по большому счету я ничем не рискую!..»

– Алла, да что с вами? – Недоумевающий голос Риты вывел ее из состояния задумчивости. – Вы что, передумали продавать квартиру?

– Нет! – всполошилась Алька. – Нет-нет, что вы, как же я могла передумать?!

– Тогда в чем же дело?

– Ни в чем. Я… я приду. Обязательно, через полчаса… Приду!

– Документы не забудьте, – прохладным тоном напомнила Рита, которой определенно не понравилось Алькино замешательство.

Повесив трубку, она посмотрела на часы. Через полчаса – это значило в половину первого, сейчас часы показывали двенадцать десять. Пять минут на сборы, двадцать пять – на дорогу неторопливым шагом… И ничего страшного не случится!

Алька быстро оделась, подкрасила губы и расчесала волосы перед зеркалом в прихожей. Потихоньку выкатила с балкона коляску и… застыла в нерешительности: а вдруг?..

Сердце отчего-то громко забилось, дублируя стремительный бег секунд и напоминая Альке о том, что время идет. Нужно было решаться…

Быстро взвесив все «за» и «против», она поняла: оставлять ребенка в квартире без присмотра нельзя. И если взять его с собой тоже нельзя, остается только один выход – перепоручить его на время соседям. К примеру, Ирине Михайловне, добродушной пенсионерке из квартиры напротив, на которую вполне можно положиться!

Стремительно выскочив на лестничную площадку, она позвонила в соседскую дверь, думая только об одном: только бы Ирина Михайловна оказалась дома! Послышались шаги, но Алька не успела обрадоваться – дверь открыла незнакомая молодая женщина с длинными светлыми волосами, заплетенными в косу. Открыла и уставилась на нее вопросительно.

– Я… – От неожиданности Алька потеряла все слова. – А Ирина Михайловна… дома?

– Дома, – спокойно подтвердила блондинка. – А что вы хотели?

– Я хотела… ее увидеть.

– К сожалению, это невозможно, – с тенью сочувствия в голосе произнесла молодая женщина. – Ирина Михайловна плохо себя чувствует. Она сейчас лежит под капельницей под моим наблюдением. Я – приходящая медсестра. Ей что-нибудь передать?

– Передайте… передайте ей, чтобы выздоравливала!

– Спасибо, – скупо улыбнулась женщина и закрыла дверь.

Несколько секунд Алька стояла на лестничной площадке, едва не плача от досады. Что делать? В принципе из всех немногочисленных соседей в подъезде пятиэтажного дома она более или менее общалась только с двумя – с так некстати заболевшей Ириной Михайловной и еще с одной Ириной, своей ровесницей, к которой иногда забегала то за спичками, то за солью, то просто так – поболтать.

Но шансов застать Ирину дома в четверг в половине первого дня практически не было.

Алька, конечно же, спустилась этажом ниже и позвонила в дверь. В ответ – мертвая тишина. Позвонив еще несколько раз, она убедилась в своих предположениях и поняла, что выход у нее теперь только один – брать ребенка с собой. И будь что будет!

«Да ничего не будет!» Она приказала себе не думать о плохом и начала собирать Юльку. Та сразу проснулась и принялась хныкать. Не помогали ни ласковые слова, ни яркие погремушки, разбросанные по дивану, не спасала и соска, которую Юлька настырно выплевывала. Пытаться накормить ее было бесполезно – она поела всего лишь полчаса назад и явно еще не успела проголодаться.

– Ну прости меня… Не обижайся, Юлькин… У меня просто не было другого выхода, понимаешь? Пришлось тебя разбудить… Да ничего страшного, сейчас снова заснешь… Вот выйдем с тобой на улицу, на свежий воздух, и ты заснешь сразу! А там солнышко, там тепло, хорошо… Тебе понравится, вот увидишь…

Юлька на уговоры не поддавалась и продолжала хныкать. Алька вся измучилась, пока ее собирала. А время шло – с тревогой поглядывая на часы, она поняла, что уже никак не успеет уложиться в полчаса и появится в нотариальной конторе никак не раньше, чем через сорок минут. Да, как-то не подрассчитала она время, не учла, что собирать ребенка придется так долго!

Наконец, замотав Юльку в теплую пеленку, уложив в коляску, подоткнув сверху двумя одеялами – одним байковым и другим теплым, шерстяным, – Алька уже на грани нервного срыва вышла из квартиры. Закрыла дверь ключами и тут столкнулась еще с одним неожиданным препятствием – поскольку лифт в пятиэтажном доме отсутствовал, коляску надо было спускать вниз по лестнице!

– Юлькин, солнышко, не плачь… Не плачь, я прошу тебя, – все уговаривала Алька, осторожно преодолевая ступеньки. – Ты что у меня сегодня расплакалась, а? По маме скучаешь? Не переживай, с мамой все в порядке… Все в полном порядке… Вот увидишь, она сегодня нам позвонит! Непременно позвонит! А может быть, даже приедет! Она ведь в четверг обещала приехать, помнишь? А сегодня как раз четверг!

Вот так, с долгими уговорами и прибаутками, Алька наконец одолела лестничные проемы – к счастью, этаж был второй, а не пятый! – миновала темный «предбанник» в подъезде, открыла дверь и, оказавшись на улице, вдохнула полной грудью.

Погода и в самом деле была волшебная. Солнце светило не по-весеннему горячо, щедро заливало своими лучами ярко-синее, без единого облачка, небо, нещадно палило снег, который таял буквально на глазах и разливался широкими лужами, прожигало в нем радостно-черные земляные дыры. И ветер был влажным, свежим и ласковым. Таким, каким бывает ветер только в марте…

Весна была хорошей и настоящей.

И Юлька, едва вдохнув свежего воздуха, сразу замолчала. Заснула и даже заулыбалась чему-то во сне…

В четверг ему снова позвонили.

И снова – на тот же рабочий номер, который использовался в личных целях или в особых случаях. Тихон с утра не отлучался из кабинета – ждал, прекрасно понимая, что время пришло. Курил за рабочим столом, чего не позволял себе раньше никогда, хриплым, простуженным басом орал без причины на подчиненных, отменял по телефону все встречи и визиты, ругался с заказчиками и, не стесняясь в выражениях, посылал подальше клиентов, просрочивших сроки выплаты за реализацию.

В этот один-единственный день фирма понесла такое количество финансовых потерь, каких не случалось за все время ее существования.

Но Тихону на это было наплевать.

Ему вообще на все было наплевать. Гори они синим пламенем, этот бизнес, эти заказчики, эти поставщики! Пусть исчезнет с лица земли маленький городок Фолиньо на восточном побережье Италии вместе с мебельной фабрикой…

Не церемонясь в выражениях, он с утра успел объяснить все это своей секретарше, которая ничем таких слов не заслужила. Секретарша тихонько плакала у себя за столом часа два, потом исчезла куда-то и вскоре появилась с лицом, похожим на маску из японского театра кабуки. На припухших от слез щеках – толстый слой пудры, узкие щелочки глаз и опущенные вниз уголки губ дополняют картину.

«Нужно будет прибавить ей зарплату, – подумал Тихон, увидев это лицо. – Увеличить в два раза. Или в три. И отправить в отпуск куда-нибудь на Мальдивы. Но это – потом…»

Три дня Тихон почти не спал, не ел и не брился.

Смотреть на него было страшно.

А разговаривать с ним – еще страшнее.

Трубка запиликала как раз в ту минуту, когда он уже сам потянулся к ней, чтобы звонить в милицию. От отчаяния и страха он чуть было не сделал того, чего делать было нельзя. Ни в коем случае…

В трубке что-то щелкнуло, зашипело, и чей-то голос, похожий скорее на мужской, чем на женский, отчетливо произнес:

– Сегодня в восемь часов вечера. В Битцевском. Зайдешь с Балаклавского, с восточной стороны лесопарка. Пройдешь метров двести, сядешь на любую скамейку. Незаметно опустишь в урну пакет с деньгами, встанешь и пойдешь обратно к выходу. Через полчаса после этого получишь ребенка.

– Где?! Где она будет? – прохрипел Тихон в трубку.

После паузы услышал короткий ответ:

– Узнаешь.

И следом потянулись гудки.

Гудки, у которых при всем желании нельзя уже было ни о чем спросить. Нельзя было узнать, что там с Юлькой, как там она, жива ли, в порядке ли…

Он посмотрел на часы. До восьми вечера оставалась еще целая вечность. Миллиарды световых лет, если перевести время в то измерение, в котором жил сейчас Тихон. И эту вечность нужно было чем-то заполнить. Оставаться на работе он не мог – умом понимал, что вреда от него в этот злополучный четверг гораздо больше, чем пользы. Еще пара часов на работе – и у фирмы вообще не останется ни клиентов, ни поставщиков, ни сотрудников. Идти домой, где в спальне, в кухне, в ванной и даже в гостиной – везде и все напоминало о Юльке, – было тоже нельзя. Бестолково наматывать по городу километры после трех суток практически непрерывного бодрствования значило подвергать риску не только свою жизнь, но и жизни других людей.

Нет, ни то, ни другое, ни третье.

Поднявшись из-за стола, Тихон несколько раз прошелся по периметру кабинета, задержался возле стола, прикурил сигарету и тут же потушил ее в пепельнице.

Они ведь не могут убить ее, в тысячный раз сказал он себе. Не могут. Им незачем это делать, у них нет причины ее убивать. Полуторамесячный ребенок – не свидетель, он не может никого опознать, не может дать никаких показаний, он совершенно не опасен как свидетель.

У них нет причины…

Тихон снова оказался у стола, снова увидел сигаретную пачку и снова закурил, смутно припоминая, что, кажется, курил совсем недавно. Телефон внутренней связи зазвонил на столе, Тихон не двинулся с места.

Стены просторного кабинета показались вдруг тесными, высокий потолок словно давил на него всей тяжестью одиннадцати этажей офисного здания. Решившись наконец, он вышел из кабинета, на ходу бросив секретарше, что до завтра его не будет, и через пять минут уже нажимал на педаль газа, сидя в салоне машины и раздумывая по дороге, куда бы повернуть.

Деньги были уже подготовлены к передаче и лежали дома. В сейфе, где когда-то его жена Наталья хранила свои побрякушки. С большим трудом Тихону все же удалось их собрать, подняв на ноги всех знакомых и малознакомых людей, обнулив свой личный счет в банке и порядком потрепав лицевой счет фирмы. Купюрами не крупнее пятидесяти долларов, как требовали похитители.

Он сделал все, что мог. И теперь уже от него ничего не зависело. Теперь оставалось только ждать.

Погрузившись в привычные мрачные мысли, он и не заметил, что по привычке, выработавшейся за два последних года, свернул с Каховки на Азовскую. Это значило, что он едет домой. И только уже подъезжая к Балаклавскому проспекту, он вдруг понял, что находится всего лишь в нескольких метрах от восточного входа в лесопарк…

Понял и резко сбавил скорость.

Зачем – он и сам не мог себе этого объяснить. Какая-то неведомая, странная сила, видимо, сродни той, что тянет убийцу на место преступления, заставила его припарковать машину неподалеку от восточного входа. Сопротивляться было бесполезно.

«Пройдешь двести метров. Сядешь на любую скамейку», – прозвучало в голове как приказ.

Голос был ни мужской, ни женский. Какой-то странный голос, видимо, специально скорректированный таким образом, чтобы узнать его было невозможно.

«Я просто посмотрю, – сказал себе Тихон. – Просто зайду и посмотрю на эту… скамейку…»

В парке было безлюдно – по крайней мере в той его части, где начинался конноспортивный комплекс. Редкие прохожие медленно шли вдоль аллеи, старательно обходя тонкие ручейки тающего снега и радуясь весеннему солнцу. Как-то незаметно, в один день, пришла весна, и Тихон только теперь это заметил. Заметил – и сразу перестал о ней думать, увидев неподалеку начинающийся ряд выкрашенных свежей краской деревянных лавочек.

Тихон остановился.

«Не нужно этого делать, – сказал он себе. – Не нужно. Ведь они могут следить за тобой. Они могут увидеть твои маневры и истолковать их неправильно. Они могут подумать, что ты что-то замышляешь…»

Подумав о том, что сейчас совсем рядом, в нескольких метрах от него могут находиться эти люди, Тихон вдруг запаниковал. Расшатанная нервная система дала сбой. Он стоял посреди дороги, не понимая, что ему делать дальше, и пристально вглядывался в лица проходящих мимо людей.

И подозревал – каждого.

Это был какой-то виртуальный, неестественный мир, в котором все подчинялось законам игры и в котором каждое действующее лицо – или союзник, или противник. Или друг, или враг, третьего не дано, и отличить одного от другого – ох как сложно! В этом, наверное, и состоит цель игры…

Навалившееся оцепенение быстро прошло. Тихон развернулся на сто восемьдесят градусов и быстро зашагал в противоположном направлении, к выходу. Ветер ударил в лицо, словно пытаясь заставить его вернуться назад.

«Нет, – мысленно сказал Тихон ветру, – ничего у тебя не получится».

В последнее время он часто разговаривал вот так – с предметами и явлениями природы. С двигателем своей машины, с телефонными аппаратами, с ночным небом, с тенями на потолке…

У выхода на Балаклавский проспект перед воротами лесопарка разлилась огромная лужа. Жалкие клочки серого снега по краям дороги таяли на глазах и ручьем текли вниз, заставляя прохожих пробираться вперед по самому краю, нелепо поднимая кверху носки ботинок, жаться к тротуару или идти вброд, рискуя промочить ноги. Третьего было не дано.

Тихон опустил глаза вниз – ботинки оказались мокрыми. Он пошевелил замерзшими пальцами и почувствовал, как внутри противно хлюпает вода. Видимо, и сам не заметил, как вброд перешел это маленькое озеро, и не почувствовал, как промочил ноги…

До того ли ему было!..

Солнце светило в глаза, ослепляя. Плескалось в луже и, видимо, насмехалось над Тихоном, который не придумал ничего лучшего, чем снова переходить эту лужу вброд, раз уж он все равно промочил ноги и испачкал ботинки. Ему было все равно по большому счету. Он и не замечал даже, как заледенели и скрючились пальцы.

Машину он оставил неподалеку от входа в парк. И уже достал из кармана распахнутой настежь спортивной куртки пульт от сигнализации, когда вдруг увидел совсем рядом, слева от себя, девушку с коляской.

Вернее, девушку он сначала не заметил. Заметил коляску. Бледно-розовую, с малиновыми вставками, точно такую же, как та, что стояла еще позавчера утром у него в прихожей и безумно его раздражала. Коляска была не просто похожей, а точно такой же.

Все это, конечно, ничего не значило. Половина города Москвы отоваривается в «Детском мире», и Юлькину коляску туда завезли уж точно не в единственном экземпляре.

Это было ужасно глупо – стоять вот так и пялиться на эту коляску. Но Тихон не мог ничего с собой поделать – стоял и пялился. А девушка как раз остановилась в замешательстве напротив лужи.

Девушку он тоже разглядел. Вернее, заставил себя ее рассматривать, чтобы только отвлечь свое внимание от проклятой коляски, которая, на беду, оказалась точно такой же, как Юлькина. Девушка была молодая, обыкновенная, в короткой меховой курточке, в голубых джинсах, узких ботиночках с круглыми носами и в смешном берете темно-синего цвета. Берет показался Тихону смешным потому, что был девушке как будто великоват. Но вполне возможно, это была такая мода сейчас…

«Только не смотреть, – приказал себе Тихон. – Только не смотреть на коляску. Иначе ты, приятель, просто сойдешь с ума».

Застыв как вкопанный и не понимая, что ему уже давно пора идти своей дорогой, он продолжал рассматривать девушку. Волосы ее, длиной чуть ниже плеч, волнистые, каштановые с золотом, лежали на воротнике куртки и, наверное, слегка щекотали девушке шею. Почему-то он подумал, что прикосновение таких вот волнистых и шелковистых прядей при каждом движении головы должно вызывать именно такие ощущения.

Он подумал об этом и тут же забыл и снова уставился на коляску как последний дурак.

Через секунду она обернулась, не выдержав, видимо, настойчивого его взгляда. И уставилась на него – немного растерянно и немного вопросительно.

А он все смотрел на коляску и только краем глаза заметил, что у девушки, кажется, большие зеленые глаза.

«А сейчас, – сказал он себе, – ты просто подмигнешь ей и пойдешь дальше своей дорогой. Сейчас ты сделаешь так, как делал всегда, встречая молодых симпатичных девушек».

Он сказал себе это один раз и повторил еще раз, и третий раз, совсем строго. Но ничего не получалось. Глаз не подмигивал, словно разучился делать это нехитрое движение. Ноги не шли ни вперед ни назад, ни вправо ни влево.

– Вам помочь? – услышал он голос, который, по всей видимости, был его собственным, несмотря на то что звучал как-то по-другому.

Девушка в ответ пожала плечами. Прядь золотисто-каштановых волос выскользнула из-под воротника и свернулась пружинкой. Лицо у девушки было очень расстроенным.

– Если бы я знала… – сказала она непонятно.

– Что? – спросил Тихон, украдкой еще раз взглянув на коляску.

Точно такая же. Розовая с малиновыми вставками. Почему?.. Почему она – точно такая же?..

– Если бы я знала, что здесь лужа, – объяснила девушка, – пошла бы другой дорогой.

– Идите по снегу с краю. А я перевезу коляску.

Она опустила взгляд, разглядывая его ботинки. Тихон для наглядности задрал вверх и снова опустил носки.

– Они все равно мокрые. Я два раза уже здесь прошел. Один раз туда и еще один раз… обратно, – объяснил он и зачем-то поскреб пальцами затылок.

Несколько секунд девушка раздумывала, разглядывая Тихона, словно пыталась решить для себя, можно ли доверить ему коляску. Потом наконец решилась:

– Хорошо. Спасибо вам.

– Не за что. Я пока еще ничего не сделал.

Она отпустила пластмассовую малиновую ручку и сделала неуверенный шаг в направлении тротуара. Тихон ободряюще улыбнулся, схватился за ручку, чувствуя ладонями тающее тепло ее рук, и сделал шаг вперед, приказав себе не заглядывать внутрь.

Ни в коем случае не заглядывать.

Заглянешь внутрь – и сразу же начнется паранойя. Маленькие дети очень похожи, они все практически на одно лицо, их и отличить-то друг от друга невозможно при всем желании, поэтому нельзя, ни в коем случае нельзя заглядывать в коляску, иначе…

Он все-таки заглянул в коляску.

И увидел в коляске Юльку.

Увидел и мстительно сказал себе: «Так тебе и надо, идиот. Так тебе и надо, кретин несчастный. Маленькие дети – они так похожи, что отличить их друг от друга…»

Но сердце уже отчаянно билось внутри, кричало, умоляло и требовало. Сердце шепнуло – это она.

Это она, Юлька.

– В чем дело? – послышался рядом чей-то голос.

Тихон, с большим трудом отводя взгляд от крошечного лица спящего в коляске ребенка, посмотрел в том направлении, откуда донесся голос, и увидел девушку с большими зелеными глазами.

– Почему вы так… – начала было она и вдруг замолчала, нахмурила брови, глянула на него испуганным взглядом, схватилась за ручку коляски и торопливо забормотала: – Не надо. Спасибо, не надо… Я… я сама… Сама, мне не трудно…

Но пальцы Тихона приклеились к коляске намертво. Их словно свело в предсмертной судороге, и оторвать его от этой коляски теперь можно было, только отрубив ему руку…

Ребенок, что-то почувствовав во сне, беспокойно зачмокал губами. И в эту секунду Тихон заметил соску, краешек которой выглядывал из-под оборки розового атласного одеяла. Соска была белая, с большой пластмассовой основой в виде сердечка, расписанного нелепыми медвежатами голубого цвета.

– Это мой ребенок, – хрипло и удивленно сказал он, продолжая разглядывать соску и только краем глаза замечая, как в ручку коляски вцепились тонкие, побелевшие от холода девичьи пальцы. – Это мой ребенок!

И посмотрел на нее – взглядом, в котором смешались тысячи оттенков человеческих чувств, но в котором все же преобладали растерянность и ярость.

– Не говорите глупостей, – торопливо забормотала она, пытаясь отобрать у него коляску. Напрасно пыталась, Тихон и под пытками бы теперь не выпустил ее ни за что в жизни. – И отпустите… Да отпустите же! Я сейчас милицию позову!

– Зовите, – настырно ответил он, в глубине души все еще не веря в происходящее. – Это мой ребенок. Откуда он у вас?

– Прекратите!.. Вы… вы сумасшедший! Отдайте мне… отдайте сейчас же…

Злые, потемневшие зеленые глаза смотрели на него с такой испепеляющей ненавистью, что Тихон на долю секунды успел усомниться в своих предположениях. Откуда-то из глубины сознания донесся до него голос рассудка: таких колясок в Москве тысячи. Таких сосок в Москве десятки тысяч. Все младенцы похожи как две капли воды…

Некоторое время они смотрели друг на друга, молча и пристально, словно ожидая, кто первым не выдержит и отведет взгляд, кто окажется сильнее, а кто – слабее.

– Вы украли моего ребенка, – проговорил он отчетливо, продолжая смотреть ей в глаза.

И она сдалась.

Быстро-быстро захлопала ресницами, свела на переносице тонкие рыжеватые брови, сглотнула тяжелый ком, застрявший в горле, и опустила глаза. И в эту секунду, поняв, что предположения его подтвердились, несмотря на всю их вопиющую нелепость и дикость, несмотря на огромное количество одинаковых колясок, сосок и детей, несмотря на все доводы рассудка… В эту секунду Тихон вдруг ужасно захотел ее ударить.

Он не раздумывал над своим желанием, не мог ему сопротивляться – размахнулся и ударил ее наотмашь, чувствуя, что бьет слишком сильно, понимая, что перед ним женщина…

Женщина, которая украла его ребенка!

Не человек – просто алчное и бездушное существо, дьявол, принявший лишь облик человека.

От удара она вскрикнула и отлетела в сторону. Попыталась удержаться на ногах, порывисто вскинула руки, махнула ими, как беспомощная глупая курица, и шлепнулась прямо в лужу. Вскочила сразу же – мокрая, грязная, злая, лицо в серых каплях, беретка съехала на затылок – и кинулась на него с кулаками. По лицу ее быстро-быстро потекли вниз тонкие струйки то ли слез, то ли воды из лужи.

– Ах ты, сволочь! – кричала она, молотя крепко сжатыми кулаками его плечи и грудь. – Изверг, садист ненормальный! Тебя убить… убить мало! Слышишь ты, гадина?!

– Слышу, – ответил он тихо, дал ей возможность обрушить на него еще несколько ударов, которых он и не чувствовал совсем, а потом сказал: – Ну все, хватит.

Одной рукой он скрутил ей руки, не обращая внимания на тонкий и пронзительный вскрик боли. Огляделся по сторонам – на его счастье, людей вокруг не было, только чета пенсионеров наблюдала за ними издалека, не решаясь, видимо, подойти ближе.

«Еще милицию позовут, – подумал Тихон. – Надо быстрее».

Милиция была ему ни к чему.

Он хотел сам разобраться с этой маленькой рыжей сучкой. Она была его собственной, личной добычей, которую он заслужил и которой не собирался ни с кем делиться.

– Пусти! – взвизгнула она, резко наклонила подбородок и укусила его за запястье. Следы от ее зубов отпечатались на коже темными точками, и через секунду очертания их размыла выступившая кровь.

Боли он даже не почувствовал.

Одной рукой подхватив коляску, другой рукой Тихон тащил за собой отчаянно сопротивляющуюся и кричащую от боли и ярости девушку.

– Заткнись, – прошипел он сквозь сомкнутые губы. – Заткнись, иначе убью.

До машины оставалось всего лишь несколько метров, когда она каким-то хитрым образом вывернулась, выскользнула у него из рук и стрелой помчалась в противоположном направлении. Тихон, оставив на секунду коляску, догнал ее в два прыжка, снова вывернул руки, заломил их за спину, почувствовав хруст в запястьях, и пинками загнал на заднее сиденье джипа. Ярость клокотала внутри, разливалась по всему телу обжигающей вулканической лавой. Он был готов убить ее. Переломать в крошку и руки, и ноги, превратить в месиво из костей и крови лицо, которое с первого взгляда показалось ему симпатичным. Он даже и не подозревал о том, что способен на такое. Но теперь знал точно – да, способен.

Почувствовав, видимо, всю серьезность его намерений, ощутив всю степень безвыходности ситуации, она почти сразу примолкла на заднем сиденье его машины, забилась в угол, испуганно прижав к себе согнутые в коленях ноги, закрыла лицо ладонями.

Бережно достав из коляски ребенка, он увидел знакомое байковое одеяло, бледно-желтое в синих разводах. И в тот момент, когда разбуженный его прикосновениями ребенок открыл глаза – темно-карие, с четкой линией густых недлинных ресниц, «его» глаза, – вдруг почувствовал, что земля уходит у него из-под ног.

– Юлька, – сказал он, вглядываясь в лицо своей дочери.

Почти сразу же оно перекосилось – уголки губ поползли вниз, невидимые припухлости на месте очень светлых бровей сошлись на переносице, глаза зажмурились.

– Юлька, – повторил он, неловко прижимая к себе плачущего ребенка. – Ну что же ты плачешь? Глупая… глупая ты… Плакать не надо, я ведь тебя нашел! Я нашел тебя…

Он так радовался, что просто не находил слов.

Он ужасно радовался тому, что она плакала у него на руках.

Еще неделю назад он и представить себе не мог, что когда-нибудь будет так радоваться, и прижимать ее к себе, и слушать ее плач как музыку и знать, что большего счастья в жизни не бывает.

Ногой отпихнув в сторону коляску, он уложил Юльку на переднем сиденье машины, которое для этих целей не пришлось даже раскладывать. Она все плакала, а Тихон все приговаривал, торопливо лавируя между машинами, объезжая так некстати случившуюся короткую пробку на Смоленском проспекте:

– Я нашел тебя… Нашел тебя, Юлька, ты представляешь?..

Притормозив у подъезда, он вышел из машины. Забившаяся в угол девица его сейчас не слишком сильно волновала – из закрытой двери ей не убежать, затонированные стекла опущены, а телефон…

Мобильный телефон она сама отдала ему по первому требованию. Не пришлось ни бить ее, ни обыскивать, чему Тихон несказанно обрадовался. Ненависть, ослепившая его в первые минуты, теперь отступила под натиском безумной и бесшабашной радости – поднимаясь в лифте на пятый этаж, прижимая к себе плачущего ребенка и убаюкивая его, Тихон все еще не мог поверить, что все случившееся с ним – не сон и не бред воспаленного сознания.

Может быть, он сошел от горя с ума? Ушел из реальной жизни в свой придуманный мир, в котором ему так быстро удалось отыскать Юльку?

Нет, тут же подумал он, растягивая губы в блаженной улыбке.

Юлька была такой теплой и орала так по-настоящему, что ни это тепло, ни этот надрывный плач не могли быть принадлежностью никакого иного мира.

На минуту Тихону пришлось оставить ее на диване – чтобы спуститься вниз и забрать из машины девушку… «Эту тварь» – так и только так именовал про себя Тихон свою пленницу.

– Куда… куда вы собираетесь меня вести? – глухим голосом спросила она, злобно сверкнув на него глазами из темноты неосвещенного салона машины.

– В гости, чай пить. Удрать попробуешь – пристрелю сразу. У меня пистолет есть, поняла?

Поверила она про пистолет или не поверила, Тихон так и не понял, но сопротивления никакого не оказывала. Шла рядом, низко опустив голову, как на расстрел.

«Куда ее девать?» – вяло раздумывал по дороге Тихон.

Ни одна комната в квартире, кроме будущего кабинета, находящегося на стадии вялотекущего ремонта, не запиралась на ключ. Ванная с туалетом еще запирались, но не станешь же лишать себя из-за этой дряни нормальных человеческих удобств? Отпускать ее он пока не намерен. До тех пор, пока не добьется «чистосердечного» признания. До тех пор, пока не узнает, кто были те люди, что похитили его ребенка, где они ребенка держали и что с ним делали.

До этих самых пор пусть поживет в пустой комнате, где, кроме раскладушки, только голые стены да потолок!

Распахнув дверь, Тихон снова услышал Юлькин плач. На лице расплылась глупая улыбка – все-таки он был чертовски, нереально счастлив! Не говоря ни слова, он препроводил лохматую и грязную свою пленницу в пустую комнату, слегка подтолкнув ее на пороге, запер дверь и бросился к Юльке, понимая, что сейчас самое главное – успокоить ее, накормить, поменять пеленки и памперсы и… что там еще обычно делала с ней няня?

«Кстати, о няне, – сразу же подумал Тихон, разворачивая плачущего ребенка. – Мне снова она теперь понадобится…»

На этой мысли он застопорился. Какая няня, о чем это он вообще? Неужели теперь, после всего, что случилось, он сможет доверить Юльку какой-то незнакомой тетке из агентства?! Совершенно чужой тетке, которая, конечно же, совсем не будет любить его Юльку, а будет просто выполнять свои обязанности, и еще не известно, хорошо или плохо! Тетке, которая может пойти с Юлькой в парк, зазеваться над книжкой и… И Юльку снова украдут!

Какая теперь может быть няня? Никакой няни!

Твердо решив, что никакую няню для Юльки он приглашать больше никогда в жизни не станет, Тихон вздохнул облегченно, достал из ящика в шкафу новый памперс, ползунки и рубашечку в цветочек и принялся наряжать плачущую Юльку в чистую одежду. Получалось плохо, совсем ничего не получалось – крошечные ножки никак не хотели лезть в штанины ползунков, крошечные ручки активно болтались в воздухе и отказывались нырять в рукава рубашечки. Минут пятнадцать у Тихона ушло на переодевание. Зато потом, когда все закончилось, он почувствовал себя настоящим героем. Снова взял Юльку на руки и пошел с ней на кухню готовить молочную смесь.

Инструкция по приготовлению, к счастью, оказалась написана на упаковке и была очень простой. Юлька все ревела и ревела до тех пор, пока рот ее не сомкнулся вокруг заветной соски. Сделав первый глоток, она замолчала, успокоилась и принялась с таким удовольствием сосать молоко, что Тихон ей даже позавидовал: вот ведь как мало надо человеку для счастья!

Накормив, он отнес Юльку в гостиную. Достал из диванного короба подушку, прилег на нее с краю, устроив рядом, на байковом одеяльце, уже задремавшего ребенка. Наплакавшись и наевшись, уставшая и сытая Юлька заснула почти сразу, даже не допив из бутылки остатки молока.

– Спокойной ночи, – шепнул он ей серьезно и робко ткнулся губами в теплую розовую щеку, застеснявшись своего движения, как первоклассник.

На улице был день, и до ночи оставалось еще много часов, но все это Тихона особенно не волновало.

«Сейчас полежу с ней немножко, – подумал он, зевнув сладко, во весь рот. – Минут пять… Или десять… Полежу рядом, а потом пойду… Пойду разбираться с этой…»

На «этой» мысль обрывалась.

Тихон, практически не спавший последние трое суток, провалился в глубокий и спокойный, почти младенческий, сон. И проспал, не двинувшись на кровати, целых три часа. Спустя три часа Юлька завозилась рядом, хныкнула пару раз для порядка и положила маленькую растопыренную пятерню ему на лицо.

Тихон открыл глаза, увидел ее крошечные пальцы и счастливо улыбнулся.

– Я нашел тебя, – сообщил он Юльке в сто двадцать пятый раз и, приподнявшись на локте, принялся внимательно рассматривать свою полуторамесячную дочь.

Та лежала на байковом одеяльце совершенно спокойно, ясными и любопытными глазами рассматривала склонившееся над ней лицо небритого и страшного, почти незнакомого дядьки. И дядьку этого совершенно не боялась. Видимо, что-то такое было у него в глазах, что давало ей основания быть уверенной: этот дядька ее не обидит.

– Ну и как я тебе? – спросил он, снова, во второй раз в жизни, целуя ее в щеку и теперь уже ничуть не смущаясь фактом поцелуя. – Ничего? Красивый, да? Нравлюсь? Ты погоди, вот я побреюсь, умоюсь, приведу себя, в общем, в порядок… Ты тогда увидишь, что папка у тебя еще ничего! Очень даже ничего! Слушай, а ты помнишь вообще, как мне на коленки надула?..

Разговаривать с Юлькой оказалось легко и приятно! А тому, кто сказал бы сейчас, что она ни одного слова, обращенного к ней, не понимает, Тихон просто рассмеялся бы в лицо. То есть плюнул бы в лицо…

Рассмеялся бы, а потом плюнул!

Юлька отвечала ему, покряхтывая, издавая совершенно понятные Тихону, легко переводимые на человеческий язык звуки. Беседа завязалась интересная, содержательная. Они бы так и проболтали с Юлькой до утра или как минимум до позднего вечера, если бы не громкий и настойчивый стук, раздавшийся из дальней половины квартиры.

Тихон вначале не понял, что это за стук и откуда он идет. А потом, окончательно проснувшись, вдруг вспомнил все – залитый солнцем парк в островках серого снега, чернота мокрой и свежей земли под ногами, огромная лужа перед входом и девушка с коляской…

Ярость зашевелилась на самом дне разомлевшей от счастья души.

«Черта с два! – подумал он. – Стучи, стучи сколько тебе хочется! Тоже мне, кавказская пленница!» Ждет, что ли, что он сейчас войдет в комнату с подносом в руках и гвоздикой в зубах? Не дождется!

– А коляску нам с тобой теперь придется новую покупать, – задумчиво сказал он Юльке.

Настырный стук в дверь послышался снова.

– Старая твоя так там и осталась. Наверное, подобрал уже кто-нибудь, – продолжал Тихон, убеждая себя, что никакого стука в дверь он не слышал.

Тихон не слышал, зато услышала Юлька. Замерла, перестала болтать в воздухе руками и ногами и заметно встревожилась.

– Да не обращай внимания. Это… это дятел на дереве стучит. Дятел, птичка такая. Тук-тук-тук… Хорошая птичка… Слушай, а ты помнишь, как я в первый день решил, что ты у меня глухая? Ты так крепко спала, совсем ничего не слышала, вот я и подумал… Подумал… Эх!

В дверь забарабанили так, будто не один, а целая стая гигантских дятлов с отбойными молотками вместо клювов решила взять эту дверь победным революционным штурмом.

Тихон скривился.

– Вот что, принцесса, ты полежи здесь… Совсем недолго полежи без меня… Я сейчас с этим дятлом разберусь быстренько и сразу к тебе вернусь! И пойдем с тобой на кухню варить твою кашу… Ну, договорились?

Юлька издала гортанный звук, означающий, что они договорились.

– Вот и умница! Молодец! Я быстро вернусь, вот увидишь!

Нехотя он поднялся с дивана, повел затекшими плечами, вздохнул полной грудью и решительно направился в ту часть квартиры, откуда шли звуки.

В тот момент, когда Тихон открывал крошечным ключиком нехитрый замок, его пленница с обратной стороны отчаянно колотила в дверь руками и, по всей видимости, даже не слышала, как замок повернулся. Резко распахнувшаяся дверь по инерции отбросила ее назад. Войдя в комнату, Тихон не без злорадства некоторое время наблюдал, как она – лохматая, грязная, несчастная и жутко злая – неловко поднимается с пола, стараясь при этом сохранить на лице выражение гордой независимости.

Картина была впечатляющей и наверняка рассмешила бы Тихона, если бы на месте его пленницы оказалась какая-нибудь другая девушка.

Не та, которая украла его ребенка.

Он стоял молча, сложив на груди руки, и наблюдал за ней с отсутствующим выражением на лице. Некоторое время и она молчала, пытаясь прожечь его горящим ненавистью взглядом. Когда прожечь Тихона не получилось, она все-таки заговорила, задав ему весьма странный вопрос:

– Что вам здесь нужно?

Он рассмеялся бы, наверное, честное слово, если бы… если бы не обстоятельства!

– Кажется, это ты колотила в дверь, а не я. Значит, это тебе, а не мне что-то нужно, – сказал он сухо. – Или, думаешь, я и правда тебя на чашку чаю пригласил? Так извини, у меня заварка вчера закончилась. И сахара нет ни крупинки. Ну что уставилась? Так и будешь молчать?

Она смотрела на него исподлобья и, кажется, совсем его не боялась. Тихон даже изумился, поняв это. Подумал: ну надо же, ведь он и ударил ее, и в квартире у себя запер, и сделать с ней может теперь все, что только пожелает – и убить, и изнасиловать даже! – а она его совсем, ни капельки не боится!

– Зачем вы меня сюда привезли? – прошипела она сквозь зубы. – Что вам… Что тебе нужно от меня?

– Миллион долларов, – грустно пошутил Тихон.

Она шмыгнула носом и шутки не поняла.

– У меня нет миллиона долларов. Напрасно надеешься.

– Зато у меня есть. Ровно миллион, купюрами не больше пятидесяти. В сейфе лежит, в пакете. Хочешь, покажу?

Его собеседница, по всей видимости, была очень хорошей актрисой: на лице ее не дрогнул ни один мускул.

– И это дает тебе право издеваться над людьми, да?! Думаешь, если ты такой богатый…

– Да я вовсе не богатый, – почти развеселился Тихон. Этот театр одного актера и в самом деле начинал уже его забавлять. – Ну и не бедный, конечно. Я такой… средний. Очень средний. И мне этот миллион знаешь с каким трудом удалось собрать?

Она пялилась на него своими круглыми зелеными глазами, изо всех сил изображая непонимание.

– Ладно, – устало вздохнул Тихон. – Некогда мне тут с тобой. Меня там дочь ждет, между прочим. Ты чего стучала-то?

– Выпустите… выпусти меня отсюда! – потребовала она. – Немедленно!

Тихон ухмыльнулся: Жанна д’Арк, героиня французского народа, ну честное слово!

– Ага, – ответил он. – Сейчас. Только пирожков напеку в дорогу, чтоб ты не проголодалась. Сложу в корзинку и выпущу сразу.

– Это юмор у тебя такой, да? – Она презрительно скривилась, наморщила нос, как будто нечаянно в кучу дерьма наступила.

Этим самым дерьмом, надо понимать, и был он, Тихон Андреевич Вандышев, собственной персоной.

– Я ведь и ударить могу, между прочим, – напомнил он вполне серьезно.

Реакция на его последнюю фразу оказалась бурной и непредсказуемой:

– Можешь не напоминать! Знаю прекрасно, что ты можешь ударить! Сволочь! И как только таких, как ты, земля носит?!

– Сам удивляюсь, – меланхолично пробормотал в ответ Тихон, разглядывая свою пленницу с любопытством ботаника, обнаружившего редчайший экземпляр насекомого. Вот интересно, за что это она его так возненавидела? Ну ударил, понятное дело, в лужу толкнул, прическу испортил, одежду испачкал. Так ведь не просто же так ударил! За дело! За такое дело, между прочим, на его месте кто-нибудь другой и посильнее ударить мог бы, и не один раз! Избить до полусмерти, все ребра переломать, все зубы выбить! Она ведь ему спасибо должна сказать, что он добрый такой оказался, а не обзывать сволочью и не спрашивать, «как только таких земля носит».

«Как надо, так и носит, – подумал Тихон. – И очень даже хорошо носит, и не возмущается. В отличие от некоторых…»

– Подонок, – процедила она сквозь зубы.

Тихон устало вздохнул:

– Знаешь что, хватит. Я сейчас уйду и закрою дверь с той стороны. А ты тут обзывайся сколько тебе влезет. Хоть до утра. А утром я приду и мы снова поговорим.

– О чем? О чем мне с тобой говорить-то?!

– А вот ты и придумай тему для разговора, – снова разозлившись, предложил Тихон. – Времени у тебя навалом. Я никуда не тороплюсь, так что можешь думать хоть до завтрашнего вечера. Или до следующего года, это уж как тебе будет удобнее…

– Выпусти меня отсюда! Ты не имеешь права… не имеешь права меня здесь держать! Я в милицию позвоню! Я…

– Звони, – резко оборвал ее Тихон. – Если найдешь здесь телефон, можешь звонить куда только пожелаешь…

– Ну постойте!

Тихон, обозлившийся на нее за весь этот нелепый концерт, развернулся уже к двери и замер на пороге. Ну актриса! Теперь в ее голосе вместо ненависти звучали жалобные нотки. Чертенок за считанные доли секунды превратился в ангелочка…

– Чего тебе? – спросил он грубо, повернувшись вполоборота.

– Постойте! – Она робко шагнула ему навстречу, сделала еще один неуверенный шаг и остановилась посреди комнаты, видимо, решив для себя, что дальнейшее сокращение дистанции может оказаться небезопасным.

«И правильно решила, – злобно подумал Тихон. – К таким выродкам рода человеческого, как я, вообще нельзя подходить на расстояние ближе пяти метров».

– Я… я вас очень прошу. Пожалуйста, отпустите меня. Поймите, ведь вы же человек… Не животное!

Она сделала короткую паузу, оглядела его с ног до головы придирчиво, словно и в самом деле пытаясь найти в нем человеческие признаки. Нашла, наверное, потому что снова попросила жалобно:

– Отпустите! Мне очень нужно! Мне именно сегодня очень, очень нужно…

– Именно сегодня? – Тихон скривил губы в усмешке. – Ну надо же, какое совпадение – именно сегодня!

– Я… я правду говорю!

– Не сомневаюсь.

– Но что вам от меня нужно? Ребенок у вас… Вы ведь из-за ребенка! Я-то вам зачем?!

При одном только упоминании о ребенке Тихон озверел окончательно.

– Знаешь что, дорогая? Ты прекрати мне здесь концерты устраивать! И ты только посмей еще раз… еще раз при мне произнести слово «ребенок»! Ты только попробуй! Я тебя… я тебя, честное слово, убью!

Она закусила нижнюю губу, захлопала глазами и устало опустилась на раскладушку – ту самую, на которой спал Тихон почти полтора месяца, проклиная бывшую свою жену Наталью, а вместе с ней весь мир. Раскладушка легонько скрипнула, принимая тяжесть.

– Вы маньяк, да? – грустно спросила она, поднимая глаза.

– Да, – так же грустно ответил Тихон. – К сожалению, таким меня создала природа.

– Лечиться не пробовали?

– Пробовал. Не помогает.

– Что вы собираетесь со мной делать?

– Я еще не решил. Но могу обещать, что поиздеваюсь над вами от всей души. Мало не покажется, не переживайте.

– Я не переживаю. То есть я не по этому поводу переживаю…

Как-то незаметно они вдруг перешли на вы.

«С чего бы это?» – лениво подумал Тихон.

– Может быть, вы хотя бы разрешите мне… зайти в ванную?

– Извольте, – секунду подумав, разрешил он. – Если вам будет угодно.

– Вы издеваетесь надо мной, да? – серьезно спросила она.

– Да, – ответил Тихон так же серьезно, – издеваюсь. Я же маньяк, забыли уже?

– Нет, – вздохнула она, – не забыла.

– Вы можете пойти в ванную и даже в туалет, если вам очень хочется. Но предупреждаю – не вздумайте попытаться удрать. У вас все равно ничего не получится, так что лучше меня не нервировать.

– Хорошо, – ответила она голосом послушницы из монастыря. – И все-таки, может быть, вы мне скажете, с какой целью меня здесь держите и до каких пор собираетесь…

Из спальни послышался тихий плач. Тихон сорвался с места и умчался к Юльке, не сказав ни слова в ответ.

– Идиотка! Ты вообще понимаешь… Ты хотя бы понимаешь, что ты наделала?! Что ты натворила, тупая курица?!

Светлана сидела на краешке табуретки, втянув голову в узкие плечи.

– Я…

Он не слышал.

Не пытался даже услышать ее.

Сергей…

Нет, это был уже не Сергей. Это был уже другой, совершенно другой человек – с диким взглядом, перекошенным от злобы лицом. Этот другой человек ходил по квартире широкими размашистыми шагами, курил сигарету за сигаретой и не замечал ничего вокруг.

Этот человек только что ударил ее по лицу.

Звук пощечины до сих пор витал в воздухе. Светлане казалось – она видит искры и слышит треск разрывающейся кожи. Ей было больно… Больно и обидно. Ведь она была не виновата в том, что все случилось именно так…

– Я не виновата, – в сотый раз повторила она. – Пойми, я не знаю, что случилось. Куда она делась, куда делся ребенок…

– А кто?! – снова закричал на нее Сергей, близко склонив искаженное яростью лицо. – Кто же, по-твоему, виноват?! Да ты хоть понимаешь, что это значит?! Миллион долларов! Миллион! Он мог бы быть нашим! Слышишь, нашим! А ты все испортила! Ты…

Светлана почувствовала вдруг, как горячая тонкая струйка потекла по щеке, побежала вниз быстро-быстро, а за ней еще одна и еще…

Она сумела сдержать слезы в тот момент, когда он ударил ее. Когда выплеснул на нее множество обидных и горьких слов. Когда увидела ненависть, полыхающую в его глазах.

И вот теперь, услышав одно-единственное слово, она разрыдалась…

«Нашим». Он сказал – «нашим».

И это значило…

Это значило, что до сих пор, несмотря ни на что, он не отделяет себя от нее.

Он считает их двоих единым целым…

По-прежнему единым целым!

Господи, да только ради этого стоило проглотить обиду! Стерпеть… Стерпеть все, что угодно, и жить дальше, оставаясь рядом… рядом с ним, с любимым…

– Сережа… – пролепетала она, слизывая с губ соленые слезы. – Сережа…

И не сразу поняла, почему вдруг лицо снова обожгло кипятком. Почему голова резко дернулась назад, откуда этот тупой звук удара и резкая боль в затылке…

– Перестань, – тихо прошептала она. – Прошу тебя, перестань меня бить. Ты ведь…

Перед глазами шли темно-фиолетовые круги, голова кружилась. Светлана закрыла лицо руками, больно, в кровь, прикусила губу. На смену эмоциям пришло тупое и холодное равнодушие. Она закрыла глаза, откинулась назад, ощутив затылком прохладную поверхность кафеля. И стала вспоминать…

Они познакомились два года назад на вечеринке у общих знакомых.

Светлана в тот вечер была не в лучшем расположении духа – на работе поругалась с начальством, к тому же по дороге в толкучке метро кто-то порезал ей сумку и вытащил оттуда новенький дорогой мобильный телефон. Она сидела за столом и целенаправленно напивалась – опрокидывала коньяк рюмку за рюмкой, почти не принимая участия в разговорах за столом.

Сергея она сразу и не приметила…

Приступ дурноты накатил как-то внезапно – еще секунду назад казалось, что все в порядке, и вдруг потолок и стены замелькали перед глазами, желудок скрутило… Стало так плохо, что захотелось умереть. Лучше умереть, чем терпеть все это…

На ватных ногах она еле-еле добрела до ванной, открыла кран с холодной водой и…

Что было дальше – Светлана помнила плохо. Чьи-то теплые и заботливые руки умывали ее лицо, плескали прохладной водой на шею и обнаженную грудь, настойчиво приставляли к губам стакан с какой-то прозрачной, сладковатой на вкус жидкостью. А потом было утро.

Она проснулась… и обнаружила себя в чьей-то чужой постели, совершенно обнаженной. Рядом лежал мужчина… Лицо было знакомым, но лишь отдаленно. Темные, слегка взъерошенные волнистые волосы, глубоко посаженные серые глаза и густые брови, почти сросшиеся над переносицей.

– Кто вы? – в испуге спросила Светлана.

Вчерашний вечер отпечатался в памяти какими-то мутными обрывками без всякой хронологической последовательности. О ночи же Светлана не помнила вообще ничего.

Мужчина в ответ засмеялся, погладил ее по голове и… поцеловал в губы.

Этот поцелуй решил все. Он перевернул все в ее жизни, он дал этой жизни новый заголовок и новый, единственный смысл.

Сергей…

Они встречались ровно три месяца. Это были три месяца страсти. Светлана бросила работу – только для того, чтобы не разлучаться, чтобы быть круглые сутки рядом с любимым. Дни и ночи они проводили в постели, и казалось, что насытиться друг другом невозможно – едва утолив очередной приступ желания, оба чувствовали, как в глубине тела уже нарастает новый, еще более яростный…

А потом он вдруг исчез.

Внезапно, не сказав ни слова: просто однажды вечером вышел из квартиры за сигаретами – и больше не вернулся.

Квартира была чужой, съемной. Вещей Сергея в ней почти не было. Открыв шкаф и обнаружив в нем лишь одну пару джинсов, водолазку и пару сменного белья, Светлана как-то сразу поняла – он сюда больше не вернется…

За долгие восемь месяцев разлуки она похудела на десять килограммов. Стала похожа на скелет, обтянутый кожей. Она думала, что не выживет – она уже и не собиралась выживать, надеясь только, что ее мучения прекратятся вскоре вместе с жизнью.

Но спустя восемь месяцев он позвонил.

И как ни в чем не бывало предложил встретиться.

«Видишь ли, – сказал он тогда. – У меня такая жизнь. Сегодня я здесь, а завтра там. Мне нужно было… на какое-то время уехать из города. Но ты не переживай. Думаю, такого больше не повторится…»

«Ведь я не смогу жить без него, – подумала Светлана, возвращаясь из дня вчерашнего в день сегодняшний. – Просто не смогу…»

– Сережа? – спросила она, с большим трудом шевеля языком. – Скажи мне… Ответь мне только на один вопрос: ты все еще… любишь меня?

– Идиотка, – процедил он сквозь зубы. – Ты просто идиотка. О какой любви ты вообще говоришь?

– О той, которая… – едва не теряя сознание, проговорила Светлана, – которая была…

– Была! Была да сплыла! Вместе с миллионом долларов… – Он махнул рукой, выругался в сердцах и снова закурил сигарету. Пристально и зло посмотрел на Светлану и скомандовал: – Проваливай. Слышишь – проваливай отсюда!

– Но как же… – проговорила она умоляюще и не смогла закончить фразу.

Она хотела спросить – как же наша любовь? Как же мы будем жить дальше, поодиночке, без этой любви?

Хотела – но не смогла почему-то. Как будто что-то треснуло, сломалось внутри ее. Как будто сама душа ее, сжавшись в комок, вылетела наружу легким и крошечным облаком и поднялась в небо, оставив внутри одну лишь пустоту…

– Прости меня, – сказала она не глядя, поднимаясь с табуретки. – Прости за все. Я правда не хотела… Так получилось.

В ответ он промолчал.

Не помня себя от боли и ужаса, не замечая ничего вокруг, Светлана вышла из квартиры, так и не услышав слов прощания. Шатающейся походкой она добралась до проезжей части, взметнула вверх руку, пытаясь остановить такси.

Машина остановилась уже через минуту. Открыв дверь, она упала на сиденье рядом с водителем.

– Куда едем? – слегка удивленно поинтересовался средних лет мужчина с проседью в висках.

Светлана не знала, что ответить.

Она не слишком понимала суть вопроса.

Она просто отвернулась к окну и вдруг зарыдала в голос, больше уже не в силах сдерживать свои чувства.

…а хуже всего было думать о Пашке.

О Пашке думать вообще было нельзя. Когда Алька думала о Пашке, она чувствовала, как внутри у нее начинает что-то рваться по швам. Как будто сама она от горя и страха начинала медленно распадаться на кусочки. И невозможно было усидеть на месте – она вскакивала с раскладушки, в сотый раз слушая ненавистный скрип железных креплений, бросалась к окну, мчалась к двери, начинала проверять замок, хотя знала прекрасно, что дверь заперта, а окно пятого этажа – это путь к смерти, а не к спасению.

Умирать же Алька, несмотря на все свалившиеся на нее беды, пока не собиралась.

В огромной пустой комнате, длину и ширину которой она сотни раз уже измерила своими шагами, кроме раскладушки, вообще ничего не было. Только голые стены, покрытые мазками штукатурки, выкрашенный белой краской потолок над головой и окно с радостным, словно в насмешку, ярко-голубым небом.

«Что ему от меня нужно? – в который раз спрашивала она себя, вглядываясь в это молчаливое небо. – Что он собирается со мной сделать? Неужели и правда хочет убить?»

В то, что этот жестокий и странный человек собирается ее убить, Альке почему-то не верилось. Может быть, просто не хотелось верить, срабатывал инстинкт самосохранения, не давая впадать в отчаяние. Но главная причина была не в этом.

В чем – Алька и сама не понимала.

Просто он почему-то не производил на нее впечатления человека, способного убить.

Он вообще произвел на нее какое-то странное впечатление. Очень странное и загадочное.

В первые минуты, когда Алька вдруг осознала, что та случайная встреча у ворот парка оказалась роковой, той самой единственно возможной встречей, которой ей всеми силами следовало избегать, она жутко испугалась. В самом деле испугалась за свою жизнь и за жизнь маленькой Юльки, которую не смогла уберечь от деспота отца. И когда он ударил ее, когда она, не удержавшись, упала в лужу, этот страх ослепил ее, лишил разума, и она бросилась на своего обидчика с кулаками, вместо того чтобы, поднявшись, бежать со всех ног, кричать и звать на помощь, используя свой последний шанс спастись.

В эти первые секунды она просто не почувствовала своего страха. В состоянии шока она не успела сразу сообразить, что нужно делать. А потом, когда он, больно вывихнув руку, тянул ее к машине, было уже поздно. Забившись в угол на заднем сиденье его огромного джипа с тонированными стеклами, Алька думала, что проживает последние минуты своей жизни. Некоторое время, оглушенная болью, страданием и страхом, она ничего не слышала. А потом, когда звуки окружающего мира постепенно стали проникать в сознание…

Именно тогда ее страх внезапно отступил перед каким-то новым чувством, которому сложно было дать название.

Все дело было в том, как он разговаривал с ребенком.

Этот человек, про дикую жестокость которого она знала уже по рассказам Светланы и которую успела познать на себе, внезапно изменился до неузнаваемости. Она не видела его лица, но слышала его голос, и в этом голосе было столько нежности, столько счастья, столько боли и радости, что Алька опешила.

«Я нашел тебя. Я тебя нашел, представляешь? Теперь все хорошо будет, не плачь! Не плачь, пожалуйста, моя принцесса… Все уже позади, я нашел тебя!» – всю дорогу только и твердил он, совершенно забыв об Алькином присутствии у себя в машине. Забыв, кажется, обо всем на свете…

Сидя сзади, она видела перед собой его широкую, немного сутулую, спину и знала, что это спина человека, который может убить ее, или избить до полусмерти, или изуродовать до неузнаваемости. Но голос… Этот голос, эти слова и эти интонации никак не могли принадлежать тому, которого она так боялась!

«Он любит ее, – подумала в тот момент сбитая с толку Алька. – Он любит ее так сильно, так… отчаянно!»

Взрослый, большой и сильный мужчина в проявлениях своей любви оказался очень похож на беззащитного перед жизнью ребенка.

Поняв это, Алька совершенно растерялась. Эта жестокость и эта беззащитность никак друг с другом не сочетались, исключали друг друга, они просто не могли вот так запросто существовать в одном человеке!

Вывихнутая рука начинала ныть, от удара после падения на голове вздулась шишка, мокрые волосы противно щекотали шею, ладони были грязными, а в душе боролись странные ощущения…

Уже в его квартире, из-за двери закрытой комнаты фиксируя происходящие за стеной события, различая в его голосе все те же интонации бесшабашной и отчаянной радости, любви и боли, Алька вдруг почувствовала себя перед ним виноватой!

Это было странно, непостижимо и дико, но это было так!

Она внезапно поняла, что у этого человека – который издевался над ее приятельницей, превратив своими побоями жизнь Светланы в ад, который только что ударил ее, а потом больно скрутил руки, который похитил ее, привез домой, сделал своей пленницей и, возможно, очень скоро убьет ее или изнасилует, – у этого человека ей хочется попросить прощения!

За что – она и сама не могла понять.

Синдром заложников, подумала в тот момент Алька.

Кажется, именно так это называется – когда человек, целиком и полностью находящийся во власти другого человека, своей волей определяющего возможность для него жизни или смерти, начинает вдруг преклоняться перед своим мучителем, почти любить его… А ведь она и есть заложница и испытывает сейчас этот самый синдром. Другого объяснения своим чувствам Алька придумать не могла, как ни пыталась…

Но долго копаться в себе не было ни желания, ни сил. Да и смысла никакого в этом самокопании не было. Когда она вспоминала о Палыче, все остальное становилось не важным, второстепенным. Ей нужно во что бы то ни стало вырваться отсюда, чтобы спасти брата! Сделка, намеченная на сегодня, сорвалась благодаря дикому стечению обстоятельств. Но есть еще шанс продать квартиру и получить необходимую сумму денег завтра или послезавтра. Если же она проторчит в этой квартире до воскресенья…

Об этом даже думать было страшно!

Одно утешало: Пашка спрятан в надежном месте. Если он не будет дураком и не станет высовывать нос на улицу, у него есть все шансы остаться целым и невредимым. Пусть не в воскресенье, пусть несколькими днями или даже неделями позже – она все равно получит деньги и отдаст тот злополучный долг, лишь бы только вырваться отсюда, лишь бы остаться в живых!

Сидя на скрипучей раскладушке в пустой залитой солнцем комнате, Алька только об этом и думала. Гадала: убьет или не убьет ее странный похититель, так нежно любящий своего ребенка и так жестоко обращавшийся с его матерью?

Убьет – или нет?..

Наверное, если бы хотел убить, то сделал бы это сразу. Не стал бы тащить в квартиру, это и дураку понятно. Кому охота избавляться от трупа? Дело это хлопотное и чревато самыми опасными последствиями! Нет, не для этого он привез ее сюда и заточил в этой ужасной комнате с раскладушкой и тусклой лампочкой на потолке. Не для этого…

Но для чего же тогда?!

Алька терялась в догадках и не могла придумать никакого внятного объяснения. На подоконнике, покрытом тонким слоем строительной пыли, лежал вниз разворотом журнал «Космополитен», с обложки которого ослепительно улыбалась Альке неземной красоты блондинка с синими, как африканская ночь, глазами. За час, прошедший с момента ее заточения, Алька десятки раз подходила к окну, сквозь пыльные стекла разглядывала уютный двор с качелями и скамейками, свежевыкрашенными яркой голубой краской, а потом невольно переводила взгляд на журнал, встречаясь с глазами блондинки.

«Ну что, – читала она в этих глазах, – попалась, глупая курица? Ах, бедняжка… Что ж, впредь будешь умнее и не станешь вешать на себя чужие проблемы, вмешиваться в чужую жизнь… Если, конечно, живой останешься…»

Блондинка – невыносимо прекрасная, окутанная сверкающим облаком недостижимого для простого земного человека счастья – словно насмехалась над ней. Алька, не выдержав, перевернула журнал. Уложила его вниз обложкой, чтобы не видеть больше этих сияющих счастьем кобальтово-синих надменных глаз. Но лицо с обложки не исчезало, стояло перед глазами, словно отпечаталось в их сетчатке, и невозможно было с этим ничего поделать!

Больше часа она просидела в запертой комнате, не подавая признаков жизни. Прислушивалась к звукам за стеной, которые спустя какое-то время стихли, а еще минут через десять раздался совершенно спокойный и тихий храп.

«Спит», – догадалась Алька, почувствовав, как тревожно застучало сердце в груди. Дрожащими руками вытянула из волос невидимку, неслышно подкралась к двери и принялась тихонько ковырять в замке…

Но замок так и не поддался. Она и сама не знала, сколько времени, сжав губы, настойчиво пыталась его открыть. Слезы уже текли по щекам, и с каждой уходящий секундой таяла надежда на спасение. Отчаявшись, Алька отбросила в сторону невидимку. Ударившись о стену, та отскочила и упала на раскладушку. А вслед за невидимкой туда же упала и Алька и принялась тихо и горько плакать…

Потом у нее просто не выдержали нервы. Вскочив, она начала барабанить в дверь кулаками. И в эту минуту ей было уже все равно, что с ней будет дальше. Она прекрасно понимала, что за такое поведение ее по головке не погладят. Но отчаяние оказалось сильнее страха, сильнее инстинкта самосохранения, сильнее всего на свете…

Заспанная, помятая физиономия с шапкой взъерошенных волос на голове показалась в проеме двери, и в этот момент Алька вдруг снова ощутила то самое чувство вины, которому так отчаянно она сопротивлялась вот уже несколько часов подряд. Где-то внутри оно опять проснулось и принялось тихонько царапать грудную клетку, как маленький слепой котенок, потерявший кошку-маму.

«Эх, – подумала в тот момент Алька, – утопить бы его, этого котенка!..»

Переговоры с похитителем ни к чему не привели – он только разрешил ей сходить в туалет, предупредив, чтобы она не смела даже пытаться убежать. Алька пообещала, что пытаться не будет, но все-таки…

Все-таки она попыталась!

Но попытка эта оказалась смешной. Еще смешнее, чем попытка открыть замок своей одиночной камеры невидимкой. Заходя в ванную, Алька заметила, что дверь не скрипит, открывается абсолютно беззвучно, а комната, в которой тихонько хнычет Юлька, находится в дальней половине квартиры, из которой нельзя увидеть ни ванную, ни коридор.

– Только не трусь, – сказала она своему отражению в зеркале и ободряюще улыбнулась.

Отражение улыбнулось в ответ, попытавшись скопировать ее улыбку, но получилось как-то жалко и неубедительно.

– Ничего, – подытожила Алька. – Из любой ситуации есть выход. По крайней мере один…

Выход из ситуации находился у нее за спиной, буквально в трех метрах от сияющей белизной раковины. Алька закрутила воду, некоторое время постояла в тишине, разглядывая баночки с лосьонами для бритья и скрученный посередине тюбик «Блендамеда». Вдруг отчаянно захотелось почистить зубы – так захотелось, что она на секунду обо всем на свете забыла, ощутив себя нормальным человеком с нормальными человеческими потребностями. И даже потянулась рукой к тюбику с зубной пастой, и даже успела рассеянно пожалеть о том, что, кажется, в этом доме у нее нет собственной зубной щетки…

Рука повисла в воздухе, нерешительно застыв в нескольких сантиметрах от заветного «Блендамеда». Отражение в зеркале сердито нахмурилось, напоминая ей, что пора бы вернуться с небес на землю.

«Бежать же надо, тупая ты голова! Бежать, а не зубы чистить!..»

Слегка приоткрыв дверь, Алька оглядела пространство прихожей. Никого, только издалека доносится счастливое и растерянное бормотание странного папаши и довольное агуканье ребенка. Юлька – молодец, прямо-таки боевой товарищ, отличный отвлекающий маневр придумала! Чудесная девочка, жаль только, с родителями ей не повезло… В частности, с папочкой…

Бесшумно преодолев расстояние до входной двери, Алька замерла, переводя дыхание. Сердце стучало предательски громко. На всю квартиру стучало! И унять это биение было никак невозможно. Да и не было времени у Альки разбираться со своим сердцем – каждый его удар уносил с собой бесценные секунды, которых на побег было отпущено совсем немного…

Дверная ручка из желтого металла легко поддалась нажатию, но дверь не открылась. До боли закусив нижнюю губу, Алька принялась тихонько поворачивать дверную щеколду. Первый поворот дался легко и беззвучно. Второй пошел туже, задвижка скользила во влажных пальцах, не хотела поддаваться. А когда наконец поддалась, издала противный клацающий звук. Алька замерла, вся съежившись в комок. Сейчас…

Секунды летели, но ничего не менялось.

Ее похититель то ли не услышал звука, то ли не придал ему значения.

Оставалось только снова нажать на ручку двери, открыть ее и… бежать, не останавливаясь и не оглядываясь!

Алька даже боялась верить в свое счастье. Она и подумать не могла, что все будет так легко. Кроссовки, правда, остались в комнате, но это Альку ничуть не смущало – она была готова бежать отсюда не только босиком, но и без одежды, если бы ей представился такой шанс!

Ручка опустилась вниз. Алька легонько толкнула дверь…

Но дверь не открылась!

Снова нажав на ручку и снова толкнув дверь, она вдруг поняла, что не сможет ее открыть. Никогда и ни за что в жизни не сможет открыть эту чертову дверь, даже если простоит возле нее до конца своей жизни, бесконечно дергая ручку и наваливаясь на проклятый железный лист всей тяжестью своего тела!

Захотелось заплакать. Закрыть лицо ладонями и зареветь в голос, глотая соленые струйки, стекающие вниз между пальцами. Захотелось умереть, только чтобы не чувствовать разрывающего душу отчаяния.

Но слезы почему-то не лились из глаз. Ладони не поднимались к лицу, и желанная смерть почему-то не наступала, а дверь по-прежнему не открывалась, несмотря на то что Алька снова туда и обратно повернула щеколду и снова, раз пять или шесть подряд, дернула за ручку.

– Не получается? – раздался сочувственный голос из-за спины.

Вздрогнув, Алька обернулась и увидела ненавистное лицо.

Ее похититель, в домашних тренировочных штанах и свободной белой футболке навыпуск, стоял в двух шагах и вертел на пальце связку ключей.

– Они здесь лежали, – невозмутимо продолжил он свой монолог, глазами указывая на деревянную этажерку в углу стены. – На верхней полке. Что, роста не хватило дотянуться? Или мозгов?

– Пошел к черту! – проинформировала Алька, злобно сверкнув горящими от ярости глазами. – Подонок.

– Это мы уже слышали, – кивнул он в ответ почти радостно. Причина радости была Альке совершенно непонятна. – Только, позволь напомнить, это не я похищал чужих детей. Не я, а ты. Тогда как назвать тебя, если я – подонок?

Алька молчала, не совсем понимая, о чем идет речь. Правая рука ее до сих пор отчаянно сжимала ручку двери, словно в предсмертной судороге.

– Я тоже не похищала чужих детей, – выдохнула она хрипло и отвернулась, чтобы не видеть больше ненавистного довольного лица. – Юлька – дочь моей подруги, и тебе прекрасно известно…

– Что-о?! – послышался в ответ веселый и удивленный голос. – Ты хочешь сказать… хочешь сказать, что ты– подруга моей бывшей жены?

На слове «ты» было сделано смысловое и очень эмоциональное ударение.

Наверное, Алька сказала что-то очень глупое и очень смешное.

– В это так трудно поверить? – Она все-таки подняла глаза и снова увидела перед собой его довольное небритое лицо. Недоверие в глазах казалось искренним.

«Впрочем, – тут же оборвала себя Алька, – этот человек в принципе вряд ли способен испытывать какие-либо искренние чувства. Да и не человек он вовсе. Зверь в человеческом обличье!»

– В это не трудно поверить. В это поверить невозможно, – проинформировал он насмешливо, смерив ее взглядом с головы до ног. От этого взгляда у Альки по спине мурашки пробежали – как будто по телу скользнула мокрая и противная ящерица! – Если бы ты, девочка, когда-нибудь видела мою жену, ты бы не стала говорить таких глупостей. Даже учитывая удручающе малое количество мозгов в твоей голове, все равно бы не стала.

– Допустим, мы не подруги. Просто знакомые. Раньше, до тех пор пока она к вам не переехала, жили в одном подъезде в доме на Профсоюзной улице…

– Все, хватит! – рявкнул он, теряя терпение. Алька съежилась от страха, подумав: сейчас, вот сейчас он ее точно убьет… – Моя жена никогда не жила в доме на Профсоюзной! Никогда, ясно тебе? И не надо мне рассказывать сказки!

– А что… что вам от меня надо? – тихо спросила Алька, удивляясь своей способности разговаривать. Внутри все окаменело, страх притупил все эмоции и исчез, оставив после себя только холодное равнодушие.

– Мне от тебя надо, чтобы ты мне рассказала! – с прежней злостью в голосе, четко, почти по слогам, проговорил он. – Рассказала, кто организовал это похищение! Имена, адреса, номера телефонов, пароли и явки! Чтобы ты мне все рассказала, понятно? И тогда, может быть…

– Я не понимаю, – так же медленно – с чувством, с толком, с расстановкой – произнесла в ответ Алька. – Я не понимаю, о чем вы меня спрашиваете.

– Ах не понимаешь! Не понимаешь, значит! Прекрасно… Замечательно, просто замечательно!

– Что – замечательно?

– Все! – снова рявкнул он и стукнул кулаком по стене. – Все, хватит! Марш обратно в комнату!

– Да не нервничайте вы так, – посоветовала Алька. – Нервничать вредно, от нервов все болезни. А вам еще ребенка воспитывать…

– Храбрая? Храбрая, значит, да?

Алька в ответ ничего не сказала.

Только вздохнула и медленно побрела в комнату. Сама добровольно направилась в свою одиночную камеру. А что еще оставалось делать? Не дожидаться же, в самом деле, когда этот псих снова скрутит ей руки и волоком потащит ее по паркету? Все, что угодно, только не это!

– Вы мне хотя бы позвонить разрешите? У меня брат дома волнуется, – спросила она без надежды.

– Разрешу, – он холодно кивнул в ответ, – обязательно разрешу позвонить брату, чтобы он не волновался. Только после того, как ты мне расскажешь, кто организовал похищение. И где мне его найти.

– А, – сдерживаясь изо всех сил, чтобы не наброситься на эту сволочь с кулаками, с деланным равнодушием произнесла Алька. Для пущей убедительности широко зевнув, проговорила: – Ну тогда до завтра. Спокойной ночи! – и скрылась за дверью.

Дверь через пару секунд распахнулась. Горящий яростью взгляд едва не прожег ей спину, но Алька так и не обернулась. Опустилась на ненавистную раскладушку и улеглась, демонстративно отвернувшись к стене.

И конечно, заплакала. Но уже после того, как дверь захлопнулась и звук уходящих шагов смолк в глубине квартиры. Заплакала тихо-тихо. Так тихо, что даже сама своего плача не услышала. Сдерживать рыдания было трудно, и все же она не собиралась давать своему похитителю ни малейшего шанса позлорадствовать.

Алька и сама не заметила, как заснула.

Полночи лежала на раскладушке, ворочалась, изучала то тени на потолке, то черное небо в оконном проеме. На неподвижном небе сияли белые звезды – как будто кто-то расплескал молоко на черный и влажный бархат. Уныло-желтый огрызок луны заглянул в окно, с ленивым любопытством поразглядывал комнату и скрылся за набежавшей полупрозрачной тучей, похожей на кружевную вуаль. Потом луна снова появилась, засияла ярче и увереннее, полезла в глаза, и Алька зажмурилась.

Зажмурилась и увидела перед собой лежащего на полу прямо в комнате доисторического динозавра. Но не испугалась его, а подошла ближе и погладила по спине, пробежала пальцами по круглым позвонкам, размерами напоминающим средней величины арбузы.

– Есть будешь? – спросил динозавр у Альки.

Алька испугалась.

Нет, дело было не в том, что динозавр оказался говорящим. Во сне ведь и не такое может присниться, а Алька хоть и спала, но все же догадывалась, что это всего лишь сон. Дело было не в самом динозавре, а в его голосе.

Голос динозавра ей не понравился категорически.

Он был подозрительно похож на голос человека, которого следовало опасаться. Алька во сне не успела сообразить, что это за человек и почему именно его нужно опасаться. Просто почувствовала опасность, исходящую от этого голоса, испугалась и сразу проснулась от страха.

– Завтракать будешь, спрашиваю? – снова раздался голос у нее за спиной.

На полу, конечно же, никакого динозавра не было.

Зато в дверном проеме стоял кое-кто пострашнее. Прищурившись, Алька молча разглядывала сонными глазами своего похитителя. Отглаженные черные брюки с безупречными стрелками, двубортный пиджачок, галстук в полоску. Гладко выбритое лицо поблескивает от не успевшего как следует впитаться крема, волосы, гладко зачесанные, открывают высокий лоб с перпендикулярной морщинкой. Темно-карие глаза смотрят равнодушно, жесткая складка губ неумолима, подбородок выдвинут вперед.

Полная боевая готовность. Еще и духами несет от него, ну прямо сейчас или на подиум, или под венец!

– У вас сегодня свадьба? – поинтересовалась она, садясь на раскладушке. Вывихнутая рука от движения заныла, затекшие от неудобного положения мышцы закололо иголками. Алька поморщилась.

– Нет. Деловые переговоры, – ответил он сухо. – Я спрашиваю: ты есть будешь? Третий раз, между прочим, спрашиваю!

– Мне, право, льстит ваше внимание. Даже не знаю, чем я его заслужила.

– Ничем ты его не заслужила. Я просто не хочу, чтобы ты у меня тут с голоду померла. Не люблю возиться с трупами.

– А приходилось?

– Приходилось, можешь не сомневаться. И неоднократно.

Окончательно проснувшись, Алька забыла про свой испуг и тут же вспомнила про Пашку.

«Пятница», – щелкнуло в голове. Сердце заныло.

– Где мой телефон? – спросила она без всякой надежды.

– Я его утопил. В реке. Устраивает?

– В какой еще реке?

– В Миссисипи.

Алька вздохнула и опустила глаза. И угораздило же ее вляпаться! Но с другой стороны, разве можно было предположить такое удивительное стечение обстоятельств? Чтобы человек, живущий на другом конце огромного города, вдруг так некстати оказался у нее на пути? Что заставило его вчера именно в половине первого приехать из далекого Тушина в Чертаново, остановить свою машину на пересечении Севастопольского и Балаклавского? Интуиция, шестое чувство? Или он знал, что Светлана оставила Юльку где-то в этом районе? Откуда он мог об этом знать?

И кстати, почему…

Алька вдруг осеклась, почувствовав: что-то в ее рассуждениях неправильно. Что-то не укладывается в нарисованную схему стечения обстоятельств… И уже через секунду поняла, что именно: Тушино.

Светлана сказала, что у ее мужа большая квартира на Светлогорском проспекте.

Квартира, в которой находилась сейчас Алька, тоже была большой. И было совершенно очевидно, что до Светлогорского проспекта от этой квартиры – как до Пекина лесом. В машине от лесопарка они ехали минут пять—семь, не больше, и ехали все время по Севастопольскому проспекту, никуда не сворачивая…

Она только сейчас вдруг поняла, что находится совсем близко, в паре километров от собственного дома! Но почему?..

– Это что за квартира? – спросила она, вскинув глаза на своего похитителя.

Похититель вопроса не ожидал и явно удивился.

– В смысле? – нетерпеливо спросил он, пряча руки в карманах брюк.

– В смысле… В прямом смысле! Чья это квартира?

– Моя, – ответил он, подозрительно сощурившись и устало вздохнув. – Ты есть-то будешь, а?

– Не ваша. – Алька подозрительно сощурилась. – Вы снимаете ее, да? Вы ее специально сняли для того, чтобы…

– …чтобы заточить тебя в ней, как фаулзовский коллекционер заточил в подвале свою Миранду, – продолжил он, криво усмехнувшись. – Не много ли чести для тебя – снимать такие апартаменты в престижном районе?

Теперь его глаза смотрели на Альку с любопытством ботаника, обнаружившего редкий вид насекомого и немного жалеющего о том, что через пару минут это насекомое придется наколоть на иголку.

– Это не ваша квартира, – упрямо повторила Алька. Вопрос про квартиру почему-то казался ей важным. Почему – она и сама не понимала. – Вы в Тушине живете. В Тушине, на Светлогорском проспекте. Я знаю, мне Светлана сказала…

– Все, – он разозлился и уже ее не слушал, – хватит уже этой дурацкой лирики. Мне ли не знать, где я живу! Я понятия не имею ни о каком Тушине и ни о какой Светлане. Я сейчас ухожу на работу и предупреждаю… предупреждаю вас: дверь заперта на ключ. Никаких пожарных лестниц здесь нет. Телефона нет…

– Вы его тоже утопили? В Миссисипи? – поинтересовалась Алька, с любопытством разглядывая его лицо. Оно было не злым, а сердитым. Именно сердитым, без всякой агрессивности. Такое лицо бывает у родителей, которые отчитывают сына-первоклассника за его первую в жизни двойку.

Странный тип все-таки, подумала Алька.

Странный и… интересный. Наверное, он смог бы ей даже понравиться, если бы не обстоятельства…

От последней своей мысли она пришла в тихий ужас.

– Я его запер. В сейфе. И сейф тоже запер. Так что для побега у вас только один путь – через окно пятого этажа. Но я вам его искренне не советую, потому что не наблюдаю крыльев у вас за спиной.

Он называл ее то на ты, то на вы, заметно нервничал, и это тоже сбивало ее с толку.

– Послушайте, отпустите меня, – серьезно попросила она, поддавшись мимолетному чувству расслабленности. Попросила и даже поверила в то, что он может исполнить ее просьбу. – Отпустите, а? Я правда ни в чем не виновата. Я не организовывала никаких похищений. Меня просто попросили приютить у себя ребенка.

– Кто попросил? – Он заметно напрягся и сжал в кулаки спрятанные в карманы руки. Алька увидела, как вздулись эти карманы и как побледнело его лицо.

– Ваша жена. Я же уже говорила…

Громким вздохом он выразил все свои эмоции по поводу ее реплики. Постоял некоторое время, пристально изучая ее лицо, подумал о чем-то и спросил:

– Вы меня совсем не боитесь, да?

– Да, – храбро ответила Алька, которая в глубине души до сих пор его все же боялась. И очень сильно.

– Хорошо, – сказал он коротко, и было непонятно, о чем это он вообще и что может быть хорошего в сложившейся ситуации. – Очень хорошо. Я обязательно сегодня же свяжусь со своей… женой. И спрошу у нее… Вас как зовут, кстати?

– Алла… Алла Корнеева, – с запинкой ответила Алька.

– Спрошу у нее, знакома ли она с Аллой. Корнеевой, – с нажимом на фамилию проинформировал он. – И просила ли она эту самую Корнееву Аллу приютить у себя на время мою дочь. И если просила, то с какой целью. И если моя жена скажет, что ни с какой такой Корнеевой Аллой она не знакома, то…

– То что?

– То вы еще пожалеете! Очень сильно пожалеете… О том, что родились на свет!

Резко развернувшись, он вышел из комнаты и хлопнул дверью. Алька не успела перевести дыхание, как дверь снова открылась и в проеме показалось его рассерженное лицо.

– Еда в холодильнике! – прошипел он сквозь зубы и снова исчез.

Через пару минут Алька услышала, как осторожно повернулся ключ в замке входной двери. Целых четыре оборота, с грустью посчитала она.

Да если бы даже один оборот – разве ей от этого было бы легче?

Некоторое время она так и сидела на своей раскладушке, тупо разглядывая мазки штукатурки на противоположной стене.

А потом вдруг с огромным удивлением поняла, что ужасно хочет есть. Желудок гневно заурчал, подтверждая ее худшие подозрения. Поднявшись с раскладушки, прекрасно понимая, что поступает сейчас вопреки здравому смыслу и в ущерб чувству собственного достоинства, Алька вышла из комнаты и медленно побрела по коридору в поисках кухни.

В кухне и обнаружился тот самый заветный холодильник, в котором была еда.

Главный и единственный офис фирмы «Соната» располагался в Марьине, в новом офисном здании на Новочеркасском бульваре. Чтобы добраться туда по битком набитым машинами московским улицам от Чертанова, Тихону требовалось не меньше часа. Самым трудным был участок дороги от Варшавского до Каширского шоссе, а дальше по Борисовским прудам до Новочеркасского было ехать относительно легко и приятно.

Спящую, завернутую в два теплых одеяла Юльку он уложил на переднем сиденье, откинув спинку назад, и ехал в то утро очень осторожно, избегая малейшей тряски и резких торможений. Всю дорогу Тихон боялся, что Юлька расплачется, станет требовать к себе внимания, а какое внимание он может уделить Юльке, сидя за рулем на оживленной городской трассе, где даже на секунду нельзя отвлечься от дороги и припарковаться практически негде?

Но Юлька на этот раз оказалась молодцом и всю дорогу только и делала, что спала.

Появление в офисе директора фирмы с грудным ребенком на руках вызвало всеобщий переполох. Все, начиная от охранников и заканчивая уборщицей, прямо-таки столбенели на месте, удивленно таращили глаза на впечатляющую композицию и начинали заикаться, пытаясь выяснить у Тихона, что все это значит.

Тихон отбивался от них, как звезда телеэкрана отбивается от репортеров, которые застигли ее без макияжа. Он только приставлял к губам указательный палец руки, в которой держал портфель, давая понять окружающим, чтобы они так громко не орали. Портфель вместе с указательным пальцем тоже задирался вверх, поэтому другой рукой приходилось защищать от портфеля Юльку, которую он мог нечаянно задеть и разбудить. Тихон с младенцем, с портфелем и указательным пальцем возле рта выглядел на самом деле весьма впечатляюще и таинственно.

– Что это, Тихон Андреевич? – ахнула секретарша, встречая его в приемной. Восточные глаза ее округлились, и она сразу же потеряла весь свой шарм, из Шамаханской царицы превратившись в обыкновенную русскую Машу.

То есть Сашу, поскольку звали секретаршу Тихона Александрой.

– Ребенок, – коротко ответил он, пересекая приемную и на ходу нашаривая в кармане ключ от кабинета. Поскольку в руке по-прежнему был портфель, лезть в карман было ужасно неудобно.

– Ребенок, – повторила Александра загадочно, словно пробуя это простое слово на вкус.

Вкус, видимо, показался ей странным.

– А чей это… ребенок? – на выдохе поинтересовалась она нерешительно.

– Мой. – Тихон был сама лаконичность и упорно продолжал попытки засунуть руку в карман.

– Да вы чемоданчик-то положите, – робко посоветовала Александра. – Или ребенка… дайте мне.

– Ну уж нет. – Тихон помотал головой и поставил портфель на пол. – Спасибо.

– За что?

– Саша, – Тихон обернулся и пристально взглянул в округлившиеся карие глаза, – ну зачем так смотреть? Вы ведь, кажется, пять лет у меня работаете. Что, только сегодня заметили, как я чертовски привлекателен?

– Я… нет, – отрапортовала окончательно смутившаяся секретарша, и было непонятно, к чему относится это «нет»: то ли работает она не пять лет, то ли не сегодня, а уже давно оценила чертовскую степень привлекательности своего босса, то ли он вообще не казался ей чертовски привлекательным.

Было непонятно, но Тихон выяснять не стал. Открыл наконец дверь кабинета, подхватил портфель и вошел внутрь.

Нужно было сделать еще целую кучу дел по обустройству Юльки в папином офисе, и времени у него было не так много, и работа ждала. Тихон слегка нервничал, и тут как назло в кабинете снова нарисовалась секретарша, которую в этот кабинет никто не звал.

«Надо же, – лениво размышлял Тихон, уставившись на нее неподвижным взглядом, – ведь и в самом деле она у меня пять лет работает. И все эти пять лет казалась умной. Вменяемой. А теперь вот…»

– Тихон Андреич, вы извините, я просто… Я просто хотела спросить… То есть узнать… Вам, наверное, помощь нужна?

– Нужна, – кивнул Тихон. – Но не сейчас. Я вам, Александра… Сергеевна, позвоню, когда потребуется.

Года четыре он не называл ее уже по имени-отчеству. И теперь вспомнил только потому, что звали его секретаршу точно так же, как великого русского поэта Пушкина. Об этом все на работе знали и первое время над Александрой подшучивали.

– Хорошо, – кивнула тезка великого русского поэта, нерешительно потопталась на пороге, а потом проговорила: – Вы извините, Тихон Андреевич. Просто как-то неожиданно… видеть вас…

– Я понимаю, – терпеливо проинформировал Тихон.

– Значит, это… э… ваш ребенок?

– Мой, я же сказал.

– А откуда… откуда он у вас…

– Он у меня родился, – жестко прервал Тихон, которому вся эта свистопляска уже надоела по самое не хочу. – Обычным способом, как все дети рождаются. Еще вопросы есть?

– Нет. – Секретарша попятилась назад и так и вышла из кабинета спиной, едва не споткнувшись на пороге.

Тихон шумно вздохнул.

Юлька добросовестно и тихо спала и тепло дышала ему в подмышку. Некоторое время он постоял с ней возле окна, поразглядывал крошечное лицо, едва различимое среди укутывающих его одеял и чепчиков, поудивлялся тому, как она повзрослела за те три дня, что он ее не видел. Потом легонько чмокнул ее в крошечный нос и отправился в соседнее с кабинетом помещение.

Соседним помещением был тоже кабинет, изначально предназначенный для деловых встреч в неформальной обстановке. В нем не было ни стола, ни компьютера, никакой другой офисной техники, а был только широкий диван в кожаной обивке, три кресла и круглый стеклянный столик. На полу – несколько глиняных ваз с композициями из сухих цветов, на окне вместо скучных жалюзи – тонкий бледно-кремовый тюль и тяжелые занавески, на стене – пара репродукций в дорогих деревянных рамках.

Для деловых встреч Тихон использовал это помещение не часто, зато оно очень пригодилось ему в тяжелую пору «предразводных» скандалов с бывшей супругой. Когда совсем не хотелось идти домой, он просто оставался на работе и спал в этом чудесном кабинете на чудесном и мягком кожаном диване. Никто из сотрудников офиса об этом не знал, кроме охранников, которые были, конечно же, не в счет. А Тихон, просыпаясь рано утром, успевал даже побриться в туалете на этаже и к восьми часам утра был уже как новенький. Ни у кого и мысли не возникало, что свеженький и бодренький директор фирмы ночами бомжует в офисе.

Теперь этот замечательный кабинет с мягким диваном и бледно-кремовым тюлем на время должен был превратиться в Юлькину комнату. На какое время – Тихон не знал, да и не хотел пока об этом думать, справедливо рассудив, что проблемы нужно решать по мере их возникновения.

Одна из них возникла сразу же, как только Тихон с Юлькой на руках переступил порог смежного кабинета. Юлька проснулась, открыла глаза, наморщила нос, хныкнула пару раз жалобно и начала какать.

Любила она это дело, Тихон давно заметил. С пищеварением у его дочери было все, слава Богу, в порядке.

– Ну вот и хорошо, – сказал он Юльке. – Вот и молодец. Здоровый ребенок – хороший ребенок, с какашками твоими мы уж как-нибудь справимся.

Какашки его теперь уже в самом деле не страшили, как раньше, а вызывали в глубине души идиотический приступ трепетного умиления – чувство, знакомое всем на свете счастливым мамашам и некоторым отцам вроде Тихона.

Набрав по мобильному номер обалдевшей секретарши, Тихон строго приказал позвать к нему в кабинет Анну Федоровну.

Анна Федоровна работала у Тихона уже третий год и вообще-то была поварихой. В небольшой комнатке, оборудованной микроволновой печкой, холодильником, шкафчиком с посудой и удобной раковиной, она разогревала и раскладывала по тарелкам свои фантастически вкусные обеды, которые потом разносила по кабинетам по первому требованию желающих перекусить на рабочем месте сотрудников. Анна Федоровна была личным, можно сказать, изобретением Тихона – именно он три года назад, осатанев от голодной из-за нехватки времени жизни, придумал завести в офисе собственную повариху и выкупил для этой цели небольшую пустующую комнату на нижнем этаже. И сам же пригласил на хорошую зарплату свою старую знакомую, бывшую соседку по этажу в родительской квартире.

Анна Федоровна знала Тихона с младенчества и единственная из всего многочисленного штата фирмы имела законное право называть директора Тишей и отвлекать его от работы пустыми разговорами. Правда, нужно было отдать ей должное – делала она это крайне редко и никогда не была многословной. Тихон же, соответственно, тоже один из всего штата звал ее по детской привычке тетей Аней.

Теперь на нее, на тетю Аню, и была вся надежда.

То, что надежда его оправдается, Тихон понял сразу, как только слегка растерянное тети-Анино лицо показалось в дверном проеме. Она – одна-единственная из многочисленного штата имеющая право задавать Тихону любые, даже самые глупые, вопросы – только всплеснула руками, увидев склонившегося над плачущим ребенком Тихона, и сразу же засеменила своими короткими и быстрыми шагами к нему на подмогу.

Через десять минут чистенькая, сверкающая намазанной детским кремом попой Юлька уже агукала на диване, неумело хватая Тихона за пальцы, а тетя Аня уже спешила с нижнего этажа обратно в кабинет с теплой бутылкой молочной смеси.

– Сколько ж девочке-то? Месяц есть уже? – усевшись в представительское кресло для переговоров с партнерами по бизнесу, деловито поинтересовалась она.

Тетя Аня, несмотря на свои семьдесят лет, вид имела вполне современный и фигуру подтянутую. В темных джинсах и бежевом пушистом свитере, с тонкой оправой очков на породистом носу и крашенными в натурально-русый цвет короткими волосами, она вполне могла бы сойти и за партнера по бизнесу.

Тихон, одной рукой прижимающий к себе пыхтящую от усилий Юльку, а другой поддерживая заветную теплую бутылку, тихо и с гордостью отозвался:

– Скоро два уже будет.

– Большая совсем, – заключила тетя Аня. – Смотри, как ест хорошо!

– Она все хорошо делает, – убежденно проинформировал Тихон. – И ест тоже. Она вообще у меня, теть Ань, молодец.

– Что ж на работу-то ее принес? Дома оставить не с кем?

– Было бы с кем – не принес бы на работу.

– Не принес бы, – согласилась тетя Аня. – А Наталья твоя, значит…

– У Натальи контракт на два года в Милане. С этим, как его… Луи, кажется, звали, а фамилию забыл.

– Да что с нее возьмешь, – понимающе кивнула тетя Аня. – Фотомоделья, они все такие!

– Фотомоделья, – усмехнулся Тихон. Слово ему понравилось. – Теть Ань, я вот вас хотел попросить за Юлькой присматривать, пока она… пока мы с ней здесь, на работе. Я ведь не могу все время, а она маленькая еще, внимания требует. Поможете?

– Отчего ж не помочь? Помогу, Тиша, конечно! Только, может… – Она задумалась на секунду, по-стариковски пожевала губами и предложила: – Может, я ее домой к себе лучше возьму? Здесь ведь, на работе… как-то неудобно получается, Тиша. Ты ведь директор…

Тихон вздохнул.

Он все понимал прекрасно: что директор, что неудобно на работе, что странно и смешно, но…

Ничего не мог поделать! После случившегося страшно было отпускать от себя Юльку. Оставлять даже с таким надежным человеком, как тетя Аня, все равно страшно. Может, потом, позже, когда пройдет время и пережитый кошмар забудется как ужасный сон, он сможет отнестись к разлуке с Юлькой спокойно. Сможет оставить ее на целый день у тети Ани или даже, снова позвонив в агентство, нанять очередную няню. Сможет уходить на работу, не думая, что с ребенком в его отсутствие что-то случится.

Может быть…

Потом, но не сейчас!

Не сейчас, когда воспоминание о случившемся все еще жжет сердце и страх сидит в глубине души мелким царьком-наместником и правит ею, не желая выкидывать белый флаг ни при каких обстоятельствах!

Нет, только не сейчас!

– Я не могу, теть Ань, – объяснил он коротко. – Не могу ее сейчас пока вам отдать.

– Не можешь, значит, – тихо повторила Анна Федоровна и больше не стала задавать вопросов. Юлька, не допив по привычке последние капли молока из бутылки, заснула на руках у Тихона.

Вместе они переложили ее на мягкий кожаный диван, подоткнули подушками, которые вместе с кучей других необходимых вещей привез на работу Тихон. На должность повара временно решено было пригласить подругу Анны Федоровны. Она позвонила ей сразу же, проявив заботу о сотрудниках фирмы, которым, по ее твердому убеждению, без повара в офисе грозила неминуемая голодная смерть.

На все эти хлопоты ушло чуть больше часа, по истечении которого Тихон наконец приступил к делам, которых за время его фактического отсутствия на работе накопился целый воз и маленькая тележка.

Прежде всего нужно было заняться подготовкой к международному форуму дилеров «Анджело Капелли», который буквально через две недели должен был состояться в Фолиньо. Еще неделю назад Тихон был уверен, что полетит в Италию сам, что существенно упрощало задачу. Теперь же, в свете сложившихся обстоятельств, нужно было решать, кого из сотрудников отправлять в качестве руководителя делегации, и уже с ним обсуждать и планировать деловую программу.

Затем предстояло решить наконец вопрос о поставке крупной партии новой коллекции мебели в стиле этно в Самару. Переговоры с дирекцией сети магазинов велись уже давно, но до сих пор так и не дали конкретного результата. Тихона не устраивали сроки оплаты, клиенты же настаивали на своем, умоляя уступить. Но и закрывать еще не успевшее открыться новое окошко в сети поставок по стране очень не хотелось, поэтому решительно отказать Тихон не мог. Однако и поставщики из Фолиньо уже ждали ответа. Ситуация осложнялась с каждым днем, и необходимо было наконец как-то разрешить ее в кратчайшие сроки. И именно он, Тихон, должен был ее разрешить.

Он чувствовал себя вполне готовым в бою. К трудовым будням своего бизнеса, к великим свершениям, к восхитительным импровизациям. Он был готов ловить удачу за хвост и не сомневался ни секунды в том, что именно теперь, именно сегодня, где-то между половиной десятого и половиной одиннадцатого утра, она к нему прилетит. Сядет на подоконник между пластиковыми рамами, распушит перья и будет ждать терпеливо, пока он накинет сачок…

Хотя, кажется, ведь сачком ловят не птиц, а насекомых?

Тихон поскреб пятерней затылок, задумавшись на минуту, при помощи чего ловят птиц вообще и птиц счастья в частности. Глянул на циферблат наручных часов – без пяти минут десять, самое продуктивное время для работы. Потом уселся в кресло, ахнувшее под ним, шумно отодвинул верхний ящик стола, достал прозрачную папку с прайсами и многочисленными фотографиями новой коллекции мебели, разложил ее перед собой, подвинул поближе телефонный аппарат и…

И вдруг совершенно некстати вспомнил про Аллу Корнееву.

Кстати, о том, что ее зовут Алла Корнеева, он узнал еще вчера. Не церемонясь, обыскал карманы смешной пушистой куртки, пока хозяйка ее плескалась в ванной. Куртка была похожа на мягкую игрушку – странного голубого зверя из детской сказки – и пахла какими-то свежими, с едва уловимым ароматом, духами. У куртки было два внутренних кармана, в одном из них Тихон и отыскал паспорт на имя Корнеевой Аллы Павловны, одна тысяча девятьсот восемьдесят шестого года рождения, проживающей по адресу улица Керченская, дом двенадцать. С фотографии Алла Корнеева смотрела на него глазами школьницы-восьмиклассницы, широко открытыми и немного лукавыми. Трудно было даже представить, что по прошествии нескольких лет этот ангелоподобный ребенок с кудряшками рыжих волос на высоком лбу превратится в киднеппера.

Паспорт Тихон сунул в ящик стола – на всякий случай.

Утром, собираясь на работу и попутно занимаясь Юлькой – ее утренним туалетом и завтраком из бутылки, – Тихон напряженно прислушивался к звукам из-за закрытой двери. Но, как ни прислушивался, никаких звуков не слышал. И это его слегка нервировало.

Он и сам не понимал почему.

Казалось бы, в чем проблема? Нет никаких звуков – значит, спит человек, время-то раннее, семь часов утра только. А если даже и не спит, а просто лежит себе на раскладушке и молча потолок разглядывает – ему-то какое дело? С какой стати его вообще должно волновать, чем она там занимается? Для того, что ли, он ее похитил, чтобы о ней теперь беспокоиться? Делать ему больше нечего?

Пока Юлька завтракала у него на руках, Тихон все уговаривал себя не прислушиваться к звукам из-за запертой двери и все ругал себя за то, что все равно к ним прислушивается, и снова и снова раздраженно спрашивал себя, почему это его так волнует, и никак не мог найти ответа на этот вопрос и злился еще сильнее.

Пришлось признаться, что в роли похитителя он чувствует себя неуютно. Теперь, когда эмоции улеглись, когда теплая и сонная Юлька была рядом, у него на руках, и сосала, причмокивая, теплое молоко из своей бутылки, вчерашняя сцена у ворот лесопарка показалась ему отвратительной.

И сколько бы ни уговаривал себя Тихон, что женщина, которую он вчера ударил, заслуживает худшего – гораздо худшего! – на душе все равно было муторно и гадко. Такое было с ним лишь однажды – много лет назад, еще по студенчеству. Они с приятелями-однокурсниками напились тогда, что называется, в хлам, отмечая в общежитии сдачу зимней сессии. Пили весь вечер и половину ночи, а утром Тихон проснулся от тяжести навалившегося на него грузного и потного тела и обнаружил себя, абсолютно голого, лежащего на куче наваленных на полу матрасов в компании аж двух совершенно незнакомых и таких же голых девиц. К горлу подступила тошнота – то ли от похмелья, то ли от отвращения к этим неподвижным, незнакомым, неприятным телам. Освободившись от навалившегося груза, Тихон помчался в туалет, но не добежал. Его вырвало по дороге. Желудку полегчало, но воспоминания этого утра еще долго томили его, снова и снова вызывая в душе чувство гадливости и физического отвращения к самому себе.

То же самое он переживал и теперь.

Внутренняя порядочность, воспитание ли, чувство собственного достоинства – черт знает, что это было, но оно давило и жгло изнутри, не оставляя возможности оправдания совершенного поступка. Ударив женщину, он почувствовал себя грубой скотиной и все утро не мог отделаться от ощущения, что теперь по крайней мере должен попросить у этой женщины прощения.

И презирал себя за это, и ругал разными словами, и понимал прекрасно, что прощения у нее просить не станет ни за что в жизни, и снова и снова злился – на самого себя, на нее, на весь мир и даже на Юльку, которая срыгнула ему на чистую рубашку.

Рубашку пришлось застирать под краном и переодеться.

Переодевшись, Тихон некоторое время постоял возле запертой двери, а потом решительно толкнул ее, напомнив себе, что девушка за стеной – его пленница и церемониться с ней в общем-то не пристало.

Он собирался просто сказать ей, что уходит, предупредить, чтобы вела себя спокойно и не вздумала бежать. А еще, может быть, дать ей шанс оправдаться…

Хотя какие могут быть оправдания, ведь все и так очевидно! Именно у нее, ни у кого-то другого, он отобрал вчера Юльку! Значит, она не могла быть непричастна к похищению! Непонятно только было, почему она молчит до сих пор, почему так настойчиво не хочет выдавать своих сообщников – или по крайней мере одного сообщника. Ведь поняла же уже, наверное, что пока не заговорит, пока не выложит Тихону все как есть, он ее отсюда не отпустит!

В том, что у Аллы Корнеевой был сообщник, Тихон не сомневался. Голос похитителя, который он слышал по телефону в первый раз, в тот роковой и ужасный вторник, однозначно был мужским.

«Любовник, наверное, – рассудил Тихон. – Такой же урод… Моральный урод, как и она сама…»

Без лишних церемоний он толкнул дверь, засунув подальше чувство неловкости от сознания того, что заходит без стука в комнату к чужой женщине, которая спит. И набрал уже воздуха в легкие, собираясь выдать заранее заготовленную фразу, но замер и выдохнул воздух, почему-то вдруг начисто забыв, что вообще собирался сказать.

Алла Корнеева спала.

Она лежала к нему спиной, свернувшись клубком на раскладушке, закутав ноги в свой пушистый полушубок вместо одеяла, которого почему-то не было. Голова лежала на подушке – он видел только розовую щеку и тонкую волнистую прядь волос на этой щеке, которая спускалась вниз и терялась где-то в районе шеи. Первые лучи заглянувшего в незашторенное окно солнца касались щеки и путались в медно-золотых волосах, создавая совершенно необычную игру света, даря им сотни едва различимых оттенков живой огненной вспышки.

«Рыжая», – подумал он с каким-то странным чувством.

Захотелось укрыть ее одеялом. Только осторожно, чтобы не разбудить. Захотелось зашторить окно, чтобы солнце ее не тревожило.

И еще захотелось дать в морду себе самому за эти дурацкие желания.

Тихон только не мог понять, чего же ему все-таки хочется больше.

Так и стоял, раздираемый этими противоречивыми желаниями, а солнце все светило в окно, по-летнему яркое и горячее, и прикасалось к розовой щеке, и играло золотой прядью, и невозможно было ему, солнцу, не завидовать, и не чувствовать себя полным кретином тоже было невозможно.

Нужно было что-то делать. Нужно было или уйти, закрыв дверь, или разбудить спящую Аллу Корнееву, сказав ей о том, что… О том, что…

Слова начисто вылетели из памяти. Уйти, закрыв дверь, тоже не получалось – ноги, кажется, разучились ходить.

Тихон зачем-то зажмурился. А потом откуда-то из глубины услышал собственный голос. Голос прозвучал тихо, хрипловато и как-то растерянно. А фраза, которую этот голос произнес, оказалась до невозможности глупой:

– Есть будешь?..

Стоя в проеме двери, на время потеряв способность двигаться, разговаривать и рассуждать здраво, он казался сам себе каким-то неуклюжим доисторическим животным. Просто динозавром каким-то!..

Она проснулась, конечно же, сразу, как только услышала его голос. Видимо, спала некрепко. И неудивительно, разве может человек крепко заснуть, зная, что за стеной, в нескольких метрах от него, притаилось чудовище, в любой момент готовое зайти в комнату и растерзать на части?..

«Это она, – напомнил себе Тихон, – украла твоего ребенка!»

Потом они о чем-то разговаривали.

О чем – Тихон не помнил. Он только и делал, что злился.

Злился на нее – за ее розовую помятую щеку, за сонные глаза прозрачно-зеленого, как фруктовые леденцы, цвета, за скрученную тонкой спиралью прядь волос, щекочущую длинную белую шею, за насмешливый голос, чуть хрипловатый то ли ото сна, то ли от испуга.

И еще сильнее злился на себя. За что именно – он даже мысленно не уточнял, потому что если бы уточнил, разозлился бы еще сильнее…

Телефонная трель, прозвучавшая настойчиво и пронзительно, вернула его в настоящее. Он вздрогнул, услышав звонок, и, прежде чем взять трубку, снова посмотрел на часы.

Часы, по всей видимости, сошли с ума. Они утверждали, что с тех пор как он сел за стол и, вместо того чтобы работать, начал заниматься черт знает чем, прошел почти час.

Пятьдесят три минуты, если уж быть точным.

Ровно пятьдесят три минуты он сидел за столом и думал об Алле Корнеевой. Вспоминал ее щеку, прядь волос и бог знает что еще.

Пятьдесят три минуты?!

Телефон зазвонил снова.

«Этого не может быть, – успокоил себя Тихон, протягивая руку к трубке. – Это или часы сломались, или я в прошлый раз неправильно время посмотрел. Или еще что-нибудь…»

– Алло! – рявкнул он в трубку достаточно грозно, чтобы испугать и без того уже напуганную с утра секретаршу.

– Самара на проводе. Соединить, Тихон Андреич? – робко поинтересовалась та.

– Соединить, конечно! – ответил он и принялся лихорадочно рыться в папке с прайсами и фотографиями.

Как школьник, застигнутый врасплох на уроке с «Камасутрой» под партой вместо учебника физики…

Переговоры о поставке мебели, однако, завершились удачно.

Да и вообще в этот день работа ладилась. Тихон занимался делами без перерыва на обед с энтузиазмом новичка, делающего свои самые первые и самые важные шаги в бизнесе.

Где-то на задворках памяти маячила мысль о том, что нужно позвонить Наталье. Зачем – он так и не вспомнил, поэтому и не позвонил.

Посуду мыть Алька не стала из принципа.

Еще чего не хватало – мыть здесь посуду!

Она не жена и даже не домработница, не обязана торчать у раковины двадцать четыре часа в сутки. И даже двадцать четыре минуты в сутки не обязана, и вообще не обязана!

Да и посуды-то было всего ничего. Одна-единственная фарфоровая чашка на блюдце, ложка чайная и нож. Еще были крошки на столе, но стол она все же вытерла тряпкой, а чашку с ложкой и ножом демонстративно оставила. Ну, позавтракала, и что дальше? Почему она обязана это скрывать? Во-первых, он сам ей предложил. Настойчиво, три раза. А может, даже и четыре раза, Алька уже не помнила. Во-вторых, даже если бы и не предложил – что ей, умирать теперь от голода, что ли? Кто знает, что на уме у этого сумасшедшего и сколько дней он еще ее здесь держать собирается. Может, до конца жизни? Своей или ее – не важно. И что же ей теперь, спрашивается, до конца жизни не есть?! Да и съела она совсем немного. Кусок хлеба с ломтем колбасы съела и чашку кофе растворимого с ложкой сахара выпила. Подумаешь, колбаса несчастная! От него не убудет, он вон какой богатый! Одна люстра в гостиной стоит, как три Алькиных зарплаты!

В гостиную она заглянула сразу после завтрака. А заодно и в спальню. Не из любопытства – больно нужно ей разглядывать чужие хоромы! – а в поисках телефона. Он, конечно, предупредил ее про телефон, что искать его не стоит, но Алька все же поискала на всякий случай. Везде – в шкафах, под кроватью, даже в духовке и в барабане стиральной машины! Но нашла только розетку от него. И сейф – тот самый злополучный металлический сейф, открыть который было невозможно…

Хоть и не собиралась Алька разглядывать чужие хоромы, а все же пришлось. Волей-неволей пришлось разглядывать, пока телефон искала! Гостиная была очень светлая и уютная. Все вокруг свежее, чистое, новенькое – видно сразу, что ремонт совсем недавно сделан! И сделан не по-кустарному, своими силами, а профессионалами, которые потрудились на славу.

Повсюду Алька натыкалась на предметы детского гардероба – пеленки, ползунки, чепчики и кофточки. В каждой жилой комнате попадались погремушки – как минимум пять штук на квадратный метр! – а также бутылочки с прозрачными сосками, клеенки, упаковки с памперсами и влажными салфетками, яркие резиновые игрушки для купания, присыпки и тюбики с кремами и маслами. В квартире царил жуткий беспорядок, но смущало Альку не это.

Смущало то, что квартира была жилой.

Глядя на весь этот калейдоскоп разноцветных детских вещей, становилось очевидным: маленькая Юлька жила именно здесь до того, как Светлана забрала ее из дома и передала на ее, Алькино, попечение. Здесь, а ни в каком не в Тушине. И ее отец, Алькин похититель, имени которого она до сих пор не знала, тоже жил именно здесь. Судя по количеству вещей в шкафу – на все времена года и на любые случаи жизни! – посуды, бытовой техники и разных мелочей, однозначно указывающих на принадлежность квартиры ее владельцу.

Все это было как-то… странно.

Получалось, что Светлана то ли напутала что-то, то ли обманула Альку. Сознательно. Зачем? Этот вопрос теперь волновал Альку больше всего. На некоторое время она даже отвлеклась от мыслей о Пашке, самых тягостных и страшных своих мыслей. Можно, конечно же, было предположить, что муж Светланы втайне от жены купил и обустроил лично для себя эту квартиру в районе Битцевского парка. Средств у него, похоже, достаточно, чтобы хоть десять таких квартир купить. А молодому и обеспеченному женатому мужчине… «Симпатичному», – чуть не сказала мысленно Алька, но оборвала себя на полуслове. То есть на полумысли. Нет, не дождется этот подонок от нее комплиментов! Даже не высказанных вслух – все равно не дождется! И никакой он не симпатичный, а страшный, как обезьяна!.. Как целых десять самых страшных на свете обезьян!

Рассердившись, Алька долго не могла восстановить ход мыслей.

«О чем же я думала… до этого? – спрашивала она себя, лениво разглядывая вчерашнюю красотку на обложке журнала. Та продолжала смотреть на Альку с некоторой жалостью и презрением. Высокомерная, неприятная, хоть и красивая, а какая-то холодная. – Ах да, о женатых мужчинах… Молодых и обеспеченных, которые вполне могут позволить себе втайне от жены купить скромную квартирку… где-нибудь подальше от семейного гнездышка и использовать эту квартирку в определенных целях…»

Допустим, сказала себе Алька, эта квартира – как раз то самое, о чем она подумала.

Но тогда как объяснить присутствие в ней детских вещей? Ползунков-распашонок-чепчиков? Зачем, для какой непонятной цели нужно было оснащать квартирку таким количеством погремушек? Что за странный антураж для любовного гнездышка? Или его хозяин – патологический извращенец?

А больше всего Альку смутили грязные пеленки.

В барабане стиральной машины, где она искала телефонный аппарат, этих грязных пеленок была целая куча. Юлька за неполные сутки своего присутствия в квартире физически не могла испачкать такое количество! Значит, она испачкала их раньше! И именно здесь, а не в Тушине. Если бы в Тушине – спрашивается, зачем везти грязные пеленки через весь город и складывать их в барабане стиральной машины? И еще на балконе, где Алька тоже искала телефон, а вместо телефона нашла сушилку для белья, тоже висели давно уже высохшие пеленки.

Женских вещей в квартире Алька не обнаружила. Складывалось ощущение, что здесь, кроме Юлькиного отца и самой Юльки, вообще никто не живет. Увлеченная своим расследованием, Алька тщательно осмотрела квартиру и не нашла никаких следов присутствия в ней женщины. Конечно, уезжая в Питер, Светлана наверняка забрала с собой кучу вещей, в том числе и одежды. И все же она не могла забрать абсолютно все! Какая-нибудь мелочь – полупустой пузырек с жидкостью для снятия лака, тюбик с кремом, пара стоптанных домашних тапочек, да мало ли что еще! – непременно должна была остаться в квартире!

Нет, нет и нет.

Светлана в этой квартире, определенно, никогда не жила.

Альке вдруг стало страшно. Так страшно, что даже сердце замерло, почти перестало биться, а висках зашумело. Что все это значит?! С какой целью Светлана ее обманула?

Вспомнилось тут же неприятное и жуткое слово – «похищение».

Именно его все твердил и твердил бесконечно Юлькин папаша. А Алька все не могла взять в толк – о чем это он? Что, если на самом деле Светлана вообще не была матерью Юльки? Просто похитила каким-то образом чужого ребенка и очень удобно спрятала его у Альки в квартире, придумала историю про изверга-мужа и убедила в том, что с Юлькой ни в коем случае нельзя показываться на улице?..

Версия о похищении вдруг показалась ей убедительной до дрожи в коленках.

Но ведь тогда получалось, что она, Алька, на самом деле и есть соучастница!

Мысли, одна тяжелее и страшнее другой, гудели в голове, как растревоженный пчелиный улей. И никуда было от этих мыслей не деться: пытаясь перестать думать о Пашке, она начинала думать о похищении. Запрещая себе думать о похищении, она волей-неволей возвращалась к мыслям о брате. Вот такой вот заколдованный круг, и никуда из него не вырвешься!

Пытаясь хоть как-то отвлечься, Алька незаметно для себя начала рассеянно собирать разбросанные по комнатам предметы детского гардероба и спустя примерно час вдруг с досадой поняла, чем она занимается: убирается в чужой квартире! Вот ведь как, с утра посчитала унизительным посуду за собой помыть, а ближе к обеду уже готова за половую тряпку схватиться! Если так и дальше дело пойдет, к концу дня она успешно справится с обязанностями бесплатной домработницы!

Разозлившись на себя, Алька со злостью швырнула об стену попавшуюся под руку погремушку. Погремушка была сделала в виде бублика радостного желто-зеленого цвета. Бублик, с громким звуком ударившись о стену, раскололся на две части. Желтая часть закрутилась колесом и убежала под кресло, зеленая часть замерла, прислонившись ребром к стене. Гремучее содержимое рассыпалось на полу белой снежной крошкой.

«Не стану убирать, – сказала себе Алька, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. – Ни за что не стану! Пусть сам приходит и сам убирает! Не хватало еще!»

Время тянулось ужасающе медленно, и ближе к вечеру Алька почувствовала, что у нее начинается приступ клаустрофобии – огромная квартира будто бы сжалась до размеров спичечной коробки, стены и потолок сдвинулись и вот-вот сомкнутся, а воздуха катастрофически не хватает…

Она открыла все форточки, уселась, поджав под себя ноги, на диван и начала тихо плакать. С улицы доносились голоса, шум машин и радостный птичий гомон. От всего этого просто жить не хотелось!

«Вот так и умру, – сказала она себе, поежившись от холодного воздуха, – сидя на этом диване. Замерзну и превращусь в сосульку. И Пашка никогда не узнает, что…»

О чем именно никогда не узнает Пашка, Алька додумать не успела.

И умереть, превратившись в сосульку, не успела тоже.

Из-за стены со стороны коридора послышались какие-то звуки.

«Пришел», – догадалась Алька, внезапно растерявшись и возненавидев себя за эту дурацкую растерянность.

Вспомнилась вдруг девушка с обложки журнала. Та самая, синеглазая, самоуверенная и насмешливая блондинка. Окажись блондинка в подобной ситуации – не вела бы себя как овца, не сидела бы, глотая слезы, на диване! За целый день наверняка нашла бы способ сбежать отсюда, а даже если бы и не нашла, то по крайней мере…

По крайней мере не стала бы как последняя дура убираться в квартире!

Хлопнула входная дверь, из коридора повеяло насыщенным ароматом изысканной туалетной воды. Почему-то женской. Алька, не придав этому значения, продолжала сидеть на диване, поджав под себя ноги, демонстративно не оборачиваясь в сторону двери. Внутри боролись два чувства: страх и надежда. И вдруг – в тот момент, когда из-за спины она услышала голос – оба этих чувства исчезли, уступив место удивлению.

Голос оказался женским!

– Вы… кто? – резко и как будто испуганно произнес голос.

Алька обернулась… и обомлела.

В проеме двери, прижимая к себе серебристый норковый полушубок и удивленно хлопая большими синими глазами, стояла она.

Та самая девушка, фотография которой красовалась на обложке глянцевого журнала и не давала Альке покоя вот уже вторые сутки. Те же волосы, те же глаза, та же матовая кожа с легким налетом искусственного загара, то же надменное выражение лица – с легкой примесью удивления.

«Я сплю, – подумала Алька. – Я сошла с ума. Я сплю или сошла с ума, одно из двух. Это или сон, или галлюцинация».

– Вы кто? – повторила галлюцинация вполне живым человеческим голосом, тембр которого оказался чуть высоковат, отчего общее впечатление от ее неземной красоты несколько портилось.

Алька молчала, словно воды в рот набрала. Опасалась утонуть в пучине безумия.

– Вы что? – изменив слегка – видимо, для разнообразия – форму вопроса, в третий раз поинтересовалась девушка-призрак. – Вы что, немая?

– Я… – слабым голосом пискнула Алька и замолчала.

– Понятно. – Расслабившись, красавица сделала вывод: – Значит, домработница.

Из чего это было понятно, Альке было непонятно совершенно.

– Домработницу новую себе завел, – продолжала девушка, на лице которой теперь вместо удивления блуждала полупрезрительная улыбка. – Молодую. А старую куда дел?

– Вы… меня спрашиваете?

– Нет, – усмехнулась в ответ красавица. – Александра Ивановича Пушкина. Тебя, кого же еще!

– Сергеевича, – механически поправила Алька.

– Что? – Девушка снова замерла и удивленно уставилась на Альку потемневшими и округлившимися глазами.

– Пушкина, – объяснила Алька, чувствуя, что страх и удивление отступают под напором какого-то странного и подозрительно бесшабашного веселья, – звали Александром Сергеевичем. А не Ивановичем.

Помолчав некоторое время, блондинка подвела итог:

– Образованная, да?

– Да. – Алька пожала плечами. – В школе училась.

– В школе, – мстительно повторила блондинка. – Ну-ну.

Небрежно кинув на кресло серебристую шкурку, она молча прошествовала мимо Альки в соседнюю комнату. Послышались резкие звуки – хлопали, открываясь и закрываясь, дверцы шкафа, а затем Алька снова услышала уже знакомый высокий голос:

– Черт, и здесь нет… Да куда же… куда же он их подевал? Эй, идите… Иди сюда, слышишь?! Как там тебя?

Вообще-то отзываться на призыв «Эй ты, иди сюда!» было последним делом. Алька и не отозвалась бы ни за что в жизни – если бы не любопытство.

Некоторое время оно боролось у Альки внутри с чувством собственного достоинства. Но очень быстро его победило.

– Алла, – сказала она, заходя в спальню и останавливаясь в двух шагах от разъяренной красавицы, лицо которой от злости слегка покраснело. Впрочем, пришлось признать, что румянец этому лицу очень шел.

– Что? – Блондинка замерла, сидя на полу у комода орехового дерева. Нижний ящик его был открыт, на пушистом бежевом ковре в беспорядке были разбросаны отглаженные полотенца.

– Алла, – повторила Алька медленно. Почти по слогам, чтобы было понятно.

Напрасно, как оказалось, старалась.

– Что – Алла?

– Вы спросили, как меня зовут. Я ответила.

– Я не спрашивала, как тебя зовут! – искренне возмутилась блондинка. – Я спрашивала, куда ты их подевала!

– Их – это кого?

– Да диски! Диски с моими фотографиями! Они мне нужны срочно, просто срочно…

– Понятия не имею, куда они могли деться. – Алька пожала плечами и даже улыбнулась сочувственно.

– То есть как это? Как это ты не имеешь понятия? А кто же имеет?!

Алька вздохнула.

Ей ужасно хотелось узнать, откуда взялась эта блондинка с обложки журнала. Почему она открыла квартиру своими ключами и почему ищет в комоде с бельем какие-то диски. И кто она вообще такая, эта блондинка, тоже хотелось узнать.

Просто ужасно хотелось!

– Вы кто? – спросила Алька, сдавшись под напором любопытства.

– То есть? – Та прямо-таки опешила от Алькиной наглости.

– Кто вы? – повторила Алька, на всякий случай поменяв местами слова. Чтобы было понятно.

И снова – напрасно.

– Ты издеваешься надо мной, что ли? – Взметнув кверху идеальной формы черные брови – широкие у переносицы и тоненькие у висков, – блондинка несколько раз моргнула синими глазами. – Издеваешься?

– Нет, – честно призналась Алька.

Разговор у них получался интересный и содержательный.

– Они мне срочно нужны, – взяв очередную высокую ноту, затараторила Алькина собеседница. То ли девушка, то ли виденье… Алька так до сих пор и не разобралась в природе этого «явления». – Для портфолио, понимаешь?

– Понимаю, – кивнула Алька.

В синих глазах мелькнула насмешка: ага, так я и поверила, ты и слов-то таких не знаешь – портфолио!

– У меня контракт на два года в Милане, – жалобно продолжала блондинка, продолжая с раздражением выкидывать из ящика махровые полотенца. – С «Луи Вуиттон». Я манекенщица.

– Сочувствую, – кивнула Алька.

– В смысле? – опешила манекенщица. Тонкая рука с полотенцем замерла в воздухе. – Чему ты сочувствуешь?

– Сочувствую, что вы не можете отыскать свои фотографии, которые нужны вам для портфолио, – объяснила Алька.

– Так ты правда не знаешь, где они?!

– Не знаю, – вздохнула Алька, отнимая, видимо, последнюю надежду у своей собеседницы.

– Но ведь ты… ты же… здесь убираешься!

– Да с чего ты взяла? – Не выдержав, Алька перестала церемониться и перешла на дружеское «ты». Вся эта комедия уже начинала ей надоедать. – С чего ты взяла, что я здесь убираюсь?

Вопрос поставил блондинку в тупик. Некоторое время она молча изучала Альку глазами, не понимая, как реагировать на ее последнюю реплику. Потом напомнила осторожно:

– Ты же домработница?

– Нет. – Алька помотала головой, искренне забавляясь реакцией внезапно погрустневшей манекенщицы.

– Как – нет?

– Вот так. Нет.

– Няня? – через паузу догадалась блондинка. И вдруг, вспомнив о чем-то, добавила: – А где ребенок, кстати?

– Понятия не имею, – искренне сообщила Алька.

Манекенщица в ответ чертыхнулась, достала из заднего кармана узких джинсов крошечную серебристую трубку, усыпанную мелкой россыпью камней, и начала набирать номер.

Увидев телефон, Алька почувствовала, как тоскливо сжалось внутри сердце.

– Тиша! – раздался спустя несколько секунд возмущенный высокий голос. Прозвучавшее имя показалось Альке смешным до безобразия. – Тиша, ну сколько можно! Ты еще пятнадцать минут назад сказал мне, что уже подъезжаешь! Эти пятнадцать минут когда-нибудь закончатся?! Что? Нет, я не стою под дверью! Я сижу на полу в спальне и ищу диски! Да, в спальне! Да, конечно, у меня есть ключи! Естественно, они у меня есть! Что? Какая еще девушка? Тиша, ты вообще о чем сейчас со мной разговариваешь? Я тебе еще раз повторяю… Что? Не выпускать из квартиры? Ни в коем случае?.. Тихон, алло! Алло!..

Опустив трубку, блондинка подняла на Альку глаза, смерив ее недоумевающим и придирчивым взглядом. А потом в очередной раз спросила:

– Кто ты такая?

Но Альке было уже не до разговоров.

Только сейчас, в эту минуту, она вдруг поняла, какого дурака сваляла! Ведь все это время – с тех пор как девушка с обложки журнала неожиданно появилась в квартире – дверь уже не была заперта на ключ! Войдя, она наверняка просто задвинула щеколду, как это обычно все и делают! Закрыла дверь с внутренней стороны, и теперь открыть ее ничего не стоит, только бы добраться до этой двери!..

Эх, только бы добраться!

– Я… – Алька сделала шаг назад, не оборачиваясь и не отрываясь глядя в глаза блондинки, которые уже подозрительно сощурились. – Я… я объясню. Я тебе сейчас все объясню…

– Что ты мне объяснишь?..

– Я объясню…

Медлить было нельзя. Поняв это, Алька в одну секунду вскочила и помчалась по коридору в направлении заветной двери. Только бы успеть, только бы выиграть сокровенные секунды! Схватившись за щеколду, она уже начала поворачивать ее и вдруг почувствовала, как хищные длинные пальцы с острыми ногтями впились ей в предплечье.

– А ну-ка постой, моя дорогая!

Обернувшись, Алька попыталась отцепить от себя руку в изящном серебряном браслете. Но куда там – рука вцепилась в Альку мертвой хваткой, и оторвать ее от себя, кажется, можно было только вместе с куском собственного тела! Поморщившись от боли, Алька резко наклонилась и попыталась укусить эту белую холеную руку, но не успела. Ее соперница оказалась куда проворнее и сообразительнее – схватила Альку за волосы и потянула наверх так больно, что из глаз искры посыпались!

От боли Алька на секунду потеряла контроль над происходящим. А придя в себя, обнаружила, что блондинка отшвырнула ее от двери в дальний угол прихожей.

– Воровка, – победоносно произнесла та, сверкая глазами. – Ты воровка, да? Ты как здесь оказалась?

Алька молчала, не обращая внимания на вопросы.

В голове крутились гораздо более важные мысли.

Блондинку ей не одолеть – это факт. Та почти на голову выше и, кажется, значительно сильнее Альки. Хоть и выглядит сушеной воблой, а наверняка регулярно качает железки в тренажерном зале. Алька же тяжелее пакета с продуктами на неделю уже давным-давно ничего не поднимала…

Нет, даже и пытаться не стоит!

Секунды летели, отчаяние нарастало.

Оглядевшись вокруг, Алька не обнаружила ничего, что могло бы сгодиться в качестве орудия нападения. Ни одного тяжелого, ни одного режущего и ни одного колющего предмета. Ничего. Только давнее ведро возле входа в комнату с раскладушкой, а в ведре что-то белое – то ли краска, то ли побелка, то ли еще что-то в этом роде…

Времени на раздумья не оставалось.

Резко шагнув вправо, Алька двумя руками схватила ведро и, почти не прицеливаясь, с шумом опрокинула все его содержимое прямо в лицо своей противницы…

Раздался визг – такой громкий, что у Альки уши заложило! – а вслед за ним автоматная очередь отборной брани. Прислушиваться, а уж тем более извиняться было некогда – ринувшись к двери, Алька легко оттолкнула блондинку в сторону, схватилась за ручку, распахнула дверь, шагнула…

И с разбегу уткнулась лбом во что-то мягкое и теплое, белое с черной полоской посередине.

Черной полоской оказался галстук.

– А теперь обратно. В том же темпе, – раздался сверху суровый голос.

Алька подняла глаза, уже успевшие наполниться слезами ярости, и увидела ненавистное лицо своего похитителя. От досады потеряв над собой контроль, она ударила его кулаком в грудь.

– Не старайся, у меня под рубашкой бронежилет, – проинформировал он равнодушно, подталкивая Альку обратно в прихожую, где продолжала визжать и ругаться страшными словами, утирая с лица потеки белой краски, девушка с обложки глянцевого журнала.

Сейчас, глядя на это лицо, можно было представить себе его только на обложке какого-нибудь строительно-ремонтного издания. «Окраска фасадов: качество гарантируем!»

В прихожей вдруг воцарилось молчание, наполненное великим смыслом.

Хозяин дома удивленно таращил глаза, глядя то на Альку, то на блондинку.

А потом случилось что-то совершенно невероятное.

Остановив наконец свой бегающий взгляд на Альке, он прищурил глаза, набрал воздуха в легкие и начал… смеяться.

Нет, «смеяться» – это слишком слабо сказано.

Он начал просто ржать, как конь! Громко и заливисто.

Так, что от смеха у него даже слезы на глазах выступили.

Ждать дальше уже не было смысла.

«Ну допустим, – рассуждал Пашка Корнеев, сидя на ненавистном скрипучем диване в ненавистной гостиной неизвестной ему подруги своей сестры, – допустим, вчера у нее села батарейка на телефоне. И зарядить этот телефон в течение дня не было никакой возможности. Допустим, что ночевала она у какой-нибудь подруги. Или даже у друга… Допустим, у друга…»

Никакого такого друга, у которого его скромница сестрица могла бы заночевать, у Альки не было.

Пашка знал это совершенно точно.

Все ее, Алькины, романы, можно было по пальцам пересчитать. Мишка Смирнов – одноклассник, первая любовь и первое разочарование. Шурик Потапов – однокурсник, герой очередного, короткого и бурного, романа, ныне благополучно проживающий в Соединенных Штатах Америки. И еще этот, как его… Кинорежиссер. Имени Пашка не помнил, но профессию знал хорошо. Последняя прошлогодняя любовь и последнее разочарование сестрицы. Примерно полгода назад женился на тетеньке, которая на тридцать лет его старше, и укатил со своей старушкой на постоянное место жительства в Европу. В Италию, кажется, или в Испанию. Места последней дислокации кинорежиссера Пашка тоже не помнил, но и это было не важно.

Важно было то, что Алька пропала!

И если вчера он еще мог заставить себя на что-то надеяться, то сегодня надежда умерла окончательно.

Неправду говорят, что надежда умирает последней.

На самом деле она умирает предпоследней. И теперь была его, Пашкина, очередь. Пашка готов был умереть вслед за ней, за своей надеждой, потому что не сомневался: с Алькой случилось что-то страшное.

Он даже догадывался, что именно. И от этого хотелось умереть еще сильнее.

Он, чертов дурак, кретин несчастный, идиот клинический – он один во всем виноват!

Впутал сестрицу в свои проблемы, а теперь отсиживается, как дезертир в кустах, а Алька…

Думать о том, что сейчас происходит с Алькой, было больно и страшно. И терпеть эту боль становилось все труднее и труднее – с каждым часом, с каждой минутой.

В пятницу вечером, в тысячный раз набрав мобильный номер сестры и в тысячный раз выслушав голос автоответчика, сообщающий, что номер абонента находится вне зоны действия сети, Пашка понял – ждать дальше нельзя. Нужно что-то делать. Нужно попытаться Альку спасти.

Он просто не сможет простить себе, если с сестрой по его вине что-то случится.

Где искать Альку, он знал прекрасно. Невозможно было забыть то место, где еще несколько дней назад ему самому пришлось так туго.

«Она же женщина, – подумал он отчаянно. – Даже не женщина, а… девчонка! Девчонка еще совсем. Как же можно…»

Мысли в голове путались.

По-быстрому одевшись, нахлобучив по самые брови спортивную вязаную шапку, Пашка вышел из «бункера», как он назвал про себя эту одинокую и темную квартиру, в которой отсиживался, как крот в норе, пока его сестра пыталась решить его проблемы. Уже захлопнув дверь, он понял, что забыл взять ключи. Подергал ручку – английский замок не пустил его внутрь.

«Ну и черт с тобой, – подумал Пашка. – Все равно я сюда больше уже не вернусь».

Поймав на перекрестке такси, он назвал адрес.

Пробок не было – на дорогу ушло совсем не много времени.

Всего лишь двадцать восемь минут.

Стоя у окна в «своей» комнате, Алька прислушивалась к звукам из-за стены.

Там, за стеной, разыгрывалась настоящая трагикомедия. С множеством действующих лиц – основных и второстепенных, как и полагается в настоящем кино. Хотя нет, это было даже не кино. Это была опера. И главную партию хорошо поставленным колоратурным сопрано в этой опере исполняла Наталья.

Теперь Алька уже знала, что девушку с обложки журнала звали Натальей. Эта самая Наталья оказалась бывшей женой Тихона. Тихоном звали хозяина дома, Алькиного похитителя. Немолодой, но бодрый голос, доносящийся из-за стены, принадлежал необычного вида старушке – потертые джинсы, свитерок в обтяжечку, стильная стрижка на голове! – которая, по всей видимости, была Юлькиной няней. Сама Юлька решила не упускать возможности поучаствовать в «народных гуляньях» и заливалась ревом где-то на границе спальни и гостиной.

Тихон ходил по квартире и на всех орал.

Сначала он орал на Наталью:

– Ты долго еще будешь занимать ванную?! Я тебя спрашиваю, ты долго еще ванную будешь занимать, а? Ты не понимаешь, что мне ребенка помыть надо? Ребенок с дороги, немытый! Что? А я теперь что сделаю, если не отмывается? Мне что теперь, МЧС вызвать надо, чтоб они тебя отмыли? Что?! Я не собираюсь мыть ребенка в кухне! Иди сама мойся в кухне, если тебе так хочется! Да это не краска, говорю тебе! Это клей, обыкновенный обойный клей! Нет, ты долго еще будешь занимать ванную?!

Потом Тихон стал орать на стильную старушку, которую звали тетей Аней.

– Тетя Аня! – орал Тихон. – Я не понимаю, неужели так трудно успокоить ребенка? Она уже минут десять у вас плачет! А ну-ка, дайте ее мне, сейчас же! Нет, уж лучше давайте я ее подержу! Я понимаю, что она голодная! Ну так идите и сварите ей еду!

Потом Тихон снова немного поорал на Наталью. Та все никак не выходила из ванной, и его это страшно нервировало.

Наконец, когда Тихон успокоился сам и успокоил орущую Юльку, в квартире воцарилась тишина, нарушаемая только слоновьим топаньем хозяина. Он, по всей видимости, в суматохе забыл разуться и теперь ходил с Юлькой на руках по квартире, громыхая подошвами по паркету.

Тишина продлилась минуты две, не больше. Выскочив из ванной, Наталья принялась исполнять свою сольную партию. Суть партии сводилась к следующему: ее бывший муж – настоящая сволочь, его любовница – ничуть не лучше.

– Никакая она не любовница! – грохотал в ответ бывший муж.

– Не рассказывай мне сказки! – вопила бывшая жена.

– Не ори! Ребенка разбудишь! Она только что задремала! – орал Тихон.

– Да перестаньте же вы наконец! – кричала из кухни тетя Аня. – Молоко уже готово!

– Да какое молоко? Мне ее сначала помыть надо!

– Где телефон?! Я не понимаю, где в этой квартире телефон?!

– В сейфе!

– Где?!

– Тихон Андреич, да девочка же голодная, лучше сперва покормить!

– Почему телефон в сейфе?!

– По кочану! Не ори!

– Мне позвонить надо!

– Звони с мобильного!

– Тихон Андреич, да что же это, в самом деле! Дайте мне ребенка, я ее сама искупаю!

– Я не могу с мобильного! У меня батарея села! Дай мне ключи от сейфа!

– Вы только осторожнее, теть Ань! Воду попробуйте сперва, чтоб не горячая…

– Дай мне ключи от сейфа!

– Не дам! У меня в сейфе миллион долларов!

– Идиот!

– Сама идиотка!

– И как это меня угораздило…

– Заткнись!

– Дай мне телефон!

– Я же сказал, он в сейфе…

– Да мобильный, мобильный твой телефон дай мне!

Вся эта свистопляска продолжалась больше часа.

Дурдом, заключила Алька. Психбольница на гастролях! От этого бесконечного ора у нее просто голова раскалывалась. Она уже и не знала, плакать ей или смеяться. Участники разворачивающихся за стеной событий, кажется, напрочь забыли о ее существовании. При желании Алька могла бы запросто улизнуть из квартиры… Если бы не чертова дверь, которую Тихон, отсмеявшись, все-таки запер на ключ! А ключ положил к себе в карман пиджака – Алька видела собственными глазами…

И ничего другого ей теперь не оставалось, кроме как стоять у окна в «своей» комнате, разглядывая то пыль на подоконнике, то потемневшее беззвездное небо.

Ближе к концу последнего действия музыкальной драмы на сцене появился новый участник. Вернее, участница – подруга Натальи, которую та вызвала по телефону. Подругу звали Альбиной, и она привезла Наталье чистую одежду. Голос у нее тоже оказался очень высоким и пронзительным. Зажигательным дуэтом они исполнили арию на тему «Все мужики – сволочи». И бывший муж Натальи, Тихон, из всех сволочей оказался самой последней.

Или – первой?..

Тихон к концу действа, видно, посадил голос, потому что в ответ на гневные обвинения подружек-манекенщиц только мычал что-то невразумительное и нечленораздельное.

Устал, решила Алька.

Устанешь тут, столько времени орать!

Громкий хлопок двери прозвучал финальным аккордом.

На бис никто из участников, к счастью, не вышел.

Тишина словно обрушилась с потолка, как снег с крыши. В первую секунду от этой тишины у Альки даже заложило уши.

Некоторое время она еще постояла у окна, почти наслаждаясь этой внезапно наступившей тишиной. Потом, почувствовав усталость, присела на раскладушку, которая знакомо и дружелюбно скрипнула.

Она все сидела и ждала, когда что-нибудь произойдет.

Например, откроется дверь комнаты и Тихон охрипшим от крика голосом сообщит, что отпускает ее на все четыре стороны. Или объяснит, что она будет оставаться его пленницей до конца жизни и рассчитывать на освобождение нет никакого смысла. Предложит ей поужинать или пожелает сдохнуть с голоду. Поблагодарит за уборку в квартире или пригрозит отрубить ей руки, если она еще раз прикоснется к его вещам…

Хоть что-нибудь ведь должно было произойти!

Но время шло, и ничего не происходило.

Вообще ничего!..

Набравшись смелости, Алька поднялась с раскладушки, неслышными шагами подкралась к двери, тихонько отворила ее и выглянула наружу.

В гостиной горел свет и был едва слышен приглушенный звук работающего телевизора.

Похититель, кажется, совсем забыл про свою пленницу…

«Идиот, – мысленно выругалась Алька. – Правильно сказала его бывшая жена – всем идиотам идиот!»

Злость придала ей храбрости. Без лишних церемоний она вошла в гостиную и громко откашлялась, заявив о себе.

Тихон сидел в кресле спиной к двери. Обернувшись на звук, он замер, удивленно уставившись на Альку, словно увидел перед собой летающую тарелку. И в самом деле, видно, забыл о ее присутствии…

– Это я, – сообщила она на всякий случай.

– Вижу. – Он кивнул, жестом приглашая ее сесть.

Алька приглашение проигнорировала – так и осталась стоять в дверях. Ну и что, что ему так неудобно с ней разговаривать? Ей-то какое дело до его удобств? Пусть выворачивает себе шею! Сам кашу заварил, сам пускай и расхлебывает!

– Спасибо, мне и здесь неплохо.

– Да не бойся. Я не кусаюсь.

– Не кусаешься. Только дерешься и руки выворачиваешь! – змеиным шепотом напомнила Алька.

– Иногда, – согласился Тихон. – Если меня очень сильно разозлить. Учти на будущее.

– На какое еще будущее? Вы вообще… Ты вообще меня долго еще здесь держать собираешься?

– Я вообще… не собираюсь тебя здесь держать.

– Тогда открой дверь и выпусти меня отсюда!

– Выпустить, говоришь… – Тихон задумчиво оглядел ее с головы до ног. – Но ведь ты мне так до сих пор ничего и не сказала.

– Да что я должна сказать? Что?!

– Ладно, не прикидывайся. Он тебе кто – муж? Любовник? Или просто так… подельник?

– Какой еще подельник?!

– А тот самый. Тот, который позвонил мне и сообщил про выкуп.

– Про какой… выкуп? – Сердце у Альки упало. Она вдруг поняла, что Тихон сейчас говорит правду. В его уставших глазах она прочитала боль – ту самую, которую уже слышала в его голосе в тот первый день, скрючившись на заднем сиденье его машины. Эту боль невозможно было придумать или сыграть. Она была слишком настоящей.

– Ну, что молчишь? Неужели нечего сказать?

– Я не знаю… – проговорила она не своим голосом. – Я не понимаю, о чем вы…

– Мы на ты перешли, кажется? – спросил он сухо.

– Я не понимаю, о чем ты… говоришь.

Он помолчал несколько секунд, пристально глядя ей в глаза. Тяжелым и неясным, замутившимся взглядом.

– А ты складно врешь. Очень складно. Глаза такие честные, что поверить так и хочется… В детстве в драмкружке занималась, да?

– А я не вру. И в драмкружке не занималась. Я правда ни о каком выкупе не знаю.

– А о чем знаешь?

– Ни о чем. Я уже сказала…

– Тогда откуда у тебя взялся мой ребенок? – спросил он хрипло и чуть громче, чем, видимо, сам от себя ожидал. – Надеюсь, ты этого-то отрицать не будешь?

– Не буду. Ваш… твой ребенок… Меня попросила побыть с Юлькой… твоя жена.

Тихон шумно выдохнул и спросил сочувственно:

– Ты правда дура? Или притворяешься?

– Да не притворяюсь я! Я говорю то, что было! Она сперва позвонила мне, рассказала…

Алька запнулась. Она чувствовала, что что-то не так, и уже догадывалась, в чем кроется подвох. И до сих пор боялась вслух произнести то, о чем думала почти весь день.

Боялась – но, преодолев свой страх, все-таки спросила:

– У тебя ведь есть жена?

– Бывшая, – кивнул Тихон. – Сегодня ты имела честь с ней познакомиться.

– Нет, не эта… Другая!

– Другая?! Это какая такая другая? Я что, так похож на турецкого султана? – Тихон криво усмехнулся. – Нет у меня никакой другой жены. И не было. И… не будет. Мне и одной вот так хватило.

Последние свои слова он сопроводил красноречивым жестом, полоснув ребром ладони вдоль горла.

– Но… – начала было Алька и замолчала, почувствовав, что слова застряли у нее в горле.

Видимо, что-то такое отразилось у нее на лице, потому что в ту же секунду Тихон резко встал, подошел, требовательно взял ее за руку и потянул за собой. Алька не сопротивлялась – покорно сделала несколько шагов и дала усадить себя на диван. Тихон уселся рядом, крепко взял ее за плечи, развернул к себе и пристально посмотрел в глаза.

В его темных, почти черных, глазах Алька увидела свое крошечное отражение. Его руки сжимали ее плечи крепко и в то же время бережно. Так крепко и бережно, что ей опять захотелось плакать.

– Не реви, – тут же приказал он, обо всем догадавшись. – Реветь потом будешь. Сперва расскажи. Расскажи мне все, как было.

И Алька, вздохнув, начала рассказывать.

Слова почему-то подбирались с трудом – от волнения она позабывала половину слов, путалась в них и все время пыталась не реветь, как велел ей Тихон. Получалось с трудом.

– Светлана, говоришь? – задумчиво произнес он и отпустил ее плечи.

Сразу стало холодно в тех местах, где только что были его руки.

Несколько минут она молча сидела на диване, а Тихон ходил по комнате вперед и назад, совершенно позабыв о ее присутствии.

– Я не знаю никакой Светланы, – наконец сказал он, остановившись у двери. Потом сделал еще несколько шагов, задумчиво сел на диван, запустил растопыренные пальцы в волосы и повторил: – Не знаю. То есть я хотел сказать, что знаю очень много Светлан, но ни одна из них… Я ничего не понимаю!

В его последних словах прозвучало отчаяние.

Алька вздохнула. Она поняла – теперь он верит ей.

– Ничего не понимаю, – повторил Тихон.

– Она молодая, – тихо и медленно сказала Алька. – Примерно моего возраста… Кажется, на пару лет старше. Среднего роста, стройная… То есть очень худощавая. С короткой стрижкой…

– Сколько в Москве таких! – Тихон безнадежно махнул рукой.

– Волосы ярко-рыжего цвета, – продолжала Алька, стараясь не смотреть в его глаза, которые сейчас напоминали глаза побитой и брошенной хозяином собаки. – Не свои, крашеные… С красноватым… нет, скорее, с апельсиновым оттенком… И помада под цвет волос. Оранжевая…

– Стоп, – тихо проговорил он. – Подожди-ка… Я тебе сейчас кое-что… кое-что покажу.

Вскочив с дивана, он выбежал из комнаты и скрылся за дверью спальни.

«Фотография?» – гадала Алька.

Но прогадала, как оказалось.

Вместо фотографии Тихон принес ей маленький перламутровый тюбик с серебряной полоской посередине.

– Оранжевая помада. Посмотри. Я сегодня утром случайно нашел… под кроватью.

Он жутко волновался, протягивая ей тюбик.

И Алька тоже заволновалась, понимая, что этот тюбик может значить очень многое… Или совсем ничего.

– Похожа? – спросил Тихон, едва только оранжевый язычок показался на поверхности. Насыщенный ярко-апельсиновый цвет полыхнул огоньком в вечерних сумерках.

Алька помотала головой:

– Нет, не похожа. Не похожа, а… Это она и есть. Это та самая помада, Тихон… Андреевич.

Она и сама не поняла, почему это вдруг обратилась к нему по имени-отчеству.

Ужинали они на кухне запеченным в микроволновке цыпленком и крупно порезанными помидорами. Тихон сам накрыл на стол, нарезал хлеб, разложил приборы и вытащил из холодильника ополовиненную бутылку с острым кетчупом «Барел».

Болгарский кетчуп «Барел» – съел и еще захотел!

На душе было паршиво.

Ну откуда, откуда он мог знать, что девчонку просто использовали? В то, далекое теперь уже, позавчерашнее утро, увидев ее с коляской в парке и обнаружив в этой коляске Юльку, что еще он мог подумать? Какие еще эмоции мог испытать, увидев своего похищенного ребенка в руках постороннего человека? И как он мог сдержать эти эмоции, не дать им выплеснуться наружу?

Как?..

– Ты ешь давай, – сказал он хмуро. – Нечего тут из себя оскорбленную невинность строить. Вторые сутки без еды – так и ноги протянуть можно.

– Я завтракала, – отозвалась Алла Корнеева, послушно отправляя в рот наколотый на вилку ярко-розовый помидорный ломтик.

– Завтракала она, – все тем же недовольным тоном повторил Тихон.

Он все думал о том, что надо бы перед ней извиниться и сделать для нее что-нибудь хорошее. В качестве компенсации морального ущерба, так сказать. Думал и все никак не мог придумать. Денег ей дать, что ли? Деньги – они всегда хороши, а у него их теперь много. Целый миллион долларов в сейфе лежит – лопатой греби, до утра не справишься!

– Я тебе сейчас такси вызову. Ты где живешь-то?

– Здесь, рядом, живу, – ответила она, упорно разглядывая тарелку. – Недалеко, на Бутлерова. Могу и пешком дойти вообще-то.

– Пешком не надо, – авторитетно заявил Тихон. – Время позднее, мало ли идиотов ночами по улицам шастает…

Сказал – и осекся, поперхнувшись скрытым смыслом собственной фразы.

Алла Корнеева выразительно посмотрела на него своими зелеными глазами из-под пушистых рыжеватых ресниц и ничего не сказала. Тихон вздохнул, отправил в рот очередной кусок безвкусного цыплячьего мяса и принялся энергично жевать.

Глаза у нее и правда были красивые. Он еще в то самое первое утро заметил. И после этого замечал несколько раз. И вот сегодня…

– Ты мне телефон все-таки дай, а? – попросила она, отодвигая тарелку. – Мне правда позвонить надо.

– Да возьми, – разрешил Тихон. – Вот же он, на столе лежит. Звони сколько хочешь.

Протянув руку через стол, она взяла трубку и начала торопливо, с заметным волнением нажимать на клавиши тонкими пальцами.

Пальцы у нее, кстати, тоже были очень красивые. Тонкие и длинные, как у пианистки, а кисть руки – узкая и белая, с нежной матовой кожей, как у ребенка.

Тихон отвел в сторону потяжелевший взгляд, почувствовав, что аппетит у него совсем пропал. И снова почувствовал себя последней сволочью. Ударил девчонку, похитил ее, два дня взаперти продержал – а теперь сидит, разглядывает ее, раздумывает о том, какие у нее руки нежные и какие глаза зеленые!

– Не отвечает? – спросил он сочувственно. Во-прос был глупым, потому что ответ был очевиден – Алла Корнеева уже в третий или в четвертый раз безрезультатно набирала номер. – Может, не слышит?

– Не знаю, – сказала она как-то глухо, в пустоту. – Может, и не слышит.

– Чай будешь? – спросил Тихон, поднимаясь из-за стола. – У меня чай хороший, настоящий. Приятель из Индии привез.

– Нет, спасибо, – ответила она, быстро подняв и опустив глаза. – Я домой пойду. Мне… пора.

Тихон заметил, как полыхнула в ее взгляде внезапно проснувшаяся злость.

– Как хочешь. – Он не стал настаивать. И рассуждать о причинах этой злости тоже не стал. Было бы странно, если бы она сейчас смотрела на него с любовью и обожанием. А в злости ничего странного нет. Она в сложившейся ситуации очень даже уместна и вполне естественна.

«И ничего ты теперь уже с этим не поделаешь», – сказал он себе.

Да и вообще, какая разница? Вряд ли ведь они теперь вообще когда-нибудь увидятся. Пусть злится на него и ненавидит хоть всю жизнь. Ему-то какое дело? У него что, других проблем нет?..

Он взял со стола телефонную трубку, еще не успевшую остыть от тепла ее руки, и набрал номер такси. Машину обещали прислать к подъезду в течение двадцати минут.

Эти двадцать минут нужно было чем-то заполнить.

Тихон снова предложил чай, но она снова от чая отказалась.

А Тихон почему-то вдруг обиделся.

Ну понятное дело, он повел себя с ней не лучшим образом. Ударил, в лужу толкнул, руку вывернул, в пустой комнате с раскладушкой запер… Что там он еще сделал такого ужасного? Ах да, телефон ее мобильный в снег зашвырнул… Да не важно! И что ему теперь, на колени перед ней упасть, ноги мыть и воду пить, а голову посыпать пеплом, ежесекундно повторяя, какое он ничтожество и как велика сила его раскаяния? Или, может, вообще из окна пятого этажа вниз выпрыгнуть – чтобы потешить ее оскорбленное самолюбие? Нет, не дождется! Тоже мне, «одна маленькая, но очень гордая птичка»! Партизан Зоя Космодемьянская перед лицом врага!

Он с шумом наполнил водой электрический чайник, поставил его греться, хлопнул дверцей шкафа, доставая сахарницу с белыми кубиками рафинада, с грохотом водрузил ее на стол и демонстративно развернул перед собой трехнедельной давности газету с программой телепередач и принялся изучать ее с огромным интересом.

Хватило его ненадолго.

– Послушай, Алла, я понимаю… – Впервые назвав ее по имени, он отчего-то смутился еще сильнее. – Я понимаю, что все вышло очень некрасиво. Некрасиво, неприятно и… по-дурацки. Я повел себя очень грубо и должен… попросить у тебя прощения.

Тихон взял паузу, которая отчего-то затянулась.

– И?.. – подняв на него свои большие зеленые глаза, подсказала Алла Корнеева.

– И – прошу! – сообщил Тихон, окончательно растерявшись.

– А, – только и сказала она. Усмехнулась чему-то и рассеянно добавила: – Как в детском садике, честное слово. Да не нужны мне твои извинения. Думаешь, мне от этого легче станет?

– Не думаю. – Тихон вдруг вспомнил о «компенсации морального ущерба». – Я… я сейчас!

Быстро поднявшись, он оставил ее на некоторое время на кухне одну. Полностью опустошив бумажник – точно Тихон не знал, сколько в нем денег, но догадывался, что не слишком мало, – вернулся и положил купюры на край стола.

– Вот, возьми. И не вздумай отказываться. От меня не убудет, а тебе пригодится. Может быть…

Сцена была пошлой и отвратительной.

Тихон почему-то был уверен, что деньги она не возьмет, хотя они и нужны ей – видно сразу, что нужны, но ведь настоящие партизаны даже под пытками не сдаются! И уже придумывал, внутренне протестуя против ее лицемерия, какие-то убедительные, железобетонные аргументы, которые не позволят ей отказаться от «компенсации», и ненавидел за это и себя и ее, как вдруг услышал:

– Сколько здесь?

– Что? – Тихон опешил от такого поворота событий и сразу же начисто забыл подготовленную речь.

– Я спрашиваю: сколько здесь денег?

– Много, – ответил он убедительно.

Ответ ее почему-то не устроил.

– Я вижу, что много. – Она заметно волновалась. – Но мне надо знать сколько.

– Хорошо, – продолжая удивляться, ответил Тихон, – сейчас посчитаем.

И принялся считать.

Денег оказалось целых одиннадцать тысяч рублей, да еще и с копейками. Невеликая сумма, конечно, но на половину зарплаты Аллы Корнеевой, кажется, вполне потянет. А может, даже и больше чем на половину.

– Мало, – заключила она.

– Что? – Тихон уже и не знал, как реагировать на поведение этой «партизанки», которая к тому же оказалась еще и шантажисткой, кажется.

Глаза Аллы Корнеевой лихорадочно блестели.

«Алчно», – вспомнил Тихон подходящее слово.

– Мне нужно больше, – объяснила она торопливо, совсем не задумываясь над тем, какое впечатление производит. – Намного больше!

– Да-а? И сколько же тебе нужно? – вдруг развеселился Тихон. Ничего другого ему уже не оставалось. – Миллион долларов?

– Нет, – скромно сообщила Алла Корнеева, – миллион долларов мне не нужен. И даже миллион рублей не нужен. Всего шестьсот тысяч.

– Всего-то? – серьезно спросил Тихон. Еще секунда – и он бы не выдержал, снова начал смеяться, как несколько часов назад смеялся в прихожей, увидев лицо бывшей супруги, по которому ровными белыми струйками стекал обойный клей.

Неплохо она Наталью отделала, что и говорить.

Вот так девчонка!

Сплошной сюрприз, а не девчонка! Аттракцион какой-то! Американские горки!

– У тебя есть шестьсот тысяч? – спросила она озабоченно, невразумительно добавив: – Завтра уже суббота…

Какая связь между субботой и его деньгами, Тихон так и не понял.

Но он уже и не пытался ничего понять. Просто продолжал с интересом наблюдать за развитием событий.

– Есть, – ответил он серьезно. – Тебе наличными или как? На счет перевести?

– Нет… На счет не надо. У меня нет счета.

– Тогда только в долларах. Наличных рублей в таком количестве не имеем. Уж прости… А вот долларов – целая куча. То есть мешок. Бери – не хочу.

– И вы… и ты сможешь мне одолжить?

– Одолжу, – хмыкнул Тихон, – чего уж там. Гулять так гулять. А надолго ли, позволь узнать?

– Нет, – торопливо забормотала Алла Корнеева. – Нет-нет, совсем ненадолго. На несколько дней всего лишь. На следующей неделе… В понедельник, может быть, уже смогу отдать. Или во вторник, но это в крайнем случае! В самом крайнем!

Тихон смотрел на нее круглыми глазами и ничего не понимал.

И куда только подевался ее оскорбленно-печальный вид!

И зачем ей, интересно, столько денег?

И каким образом она собирается отдать ему такую сумму буквально через три дня? Где она ее возьмет? Заработает, что ли? Или банк ограбит?

– Я квартиру продам, – сообщила она, легко прочитав его мысли. – У меня вообще-то еще на четверг была сделка намечена. Но в четверг… – Сделав красноречивую паузу, во время которой Тихон успел припомнить, что именно случилось с Аллой Корнеевой в четверг, она добавила: – Я правда отдам деньги. Я… я даже с процентами могу отдать, если…

– С процентами? – окончательно развеселился Тихон. – Конечно, с процентами! А ты, что ли, думала, я без процентов тебе в долг давать собираюсь, да?

– Н-нет, – запнулась Алла Корнеева, – не думала.

– И правильно. Это кто же в наше время дает деньги взаймы без процентов?

– Н-никто, – снова согласилась она.

– Вот именно – никто. Или дураки. А я дурак, по-твоему?

Тихон ожидал услышать очередное «нет» с запинкой в начале фразы, но Алла Корнеева почему-то промолчала.

– Тебе зачем столько денег-то? – спросил он серьезно, отчего-то погрустнев.

– Мне надо, – ответила она коротко и вздернула подбородок, давая понять, что более развернутого ответа он от нее не дождется.

– Надо, – повторил Тихон. – Ну что ж, если надо – бери…

– Я отдам! Я правда отдам! – крикнула она вслед Тихону, который уже послушно, как джинн из бутылки, освобожденный от векового плена хозяином-повелителем, топал в дальнюю комнату открывать сейф.

Он и сам не мог поверить, что вот так вот запросто, ни за что ни про что, окажется способным выложить сумму в шестьсот тысяч рублей первому встречному.

Даже в качестве компенсации «за моральный ущерб», даже за красивые зеленые глаза и невозможно тонкие и нежные руки – все равно не мог!

Надо было родиться на свет идиотом и прожить на этом свете идиотом тридцать два года, так ничему и не научившись, чтобы вот так запросто расстаться с кровно заработанными деньгами.

– Спасибо, – скромно сказала она, когда Тихон, вернувшись из дальней комнаты, безропотно вручил ей пачку хрустящих зелененьких долларов.

– Да не за что, – ответил он скромно. – У меня этих долларов как гуталина. Обращайся, если что. Всегда рад помочь.

– Шутишь. – Она оценила юмор и улыбнулась ему.

В первый раз за все время их странного знакомства улыбнулась.

И Тихон растаял от этой улыбки.

Потому что она тоже оказалась необыкновенной. Как тонкий лучик солнца, пробившийся сквозь тяжелый свинец нависших над миром туч. Робкий и нежный, теплый и щекотливый.

Подумаешь, в самом деле, какие-то несчастные шестьсот тысяч рублей!..

Не придумав ничего лучшего, он улыбнулся в ответ.

Так они постояли некоторое время друг против друга, поулыбались друг другу, думая каждый о своем. А потом зазвонил телефон, и голос оператора сообщил, что заказанное такси ждет возле подъезда.

– Подожди, – сказал Тихон уже на пороге. – Я ведь у тебя из кармана паспорт вытащил. Совсем забыл про него. Сейчас отдам.

Он отдал ей паспорт и извинился за телефон, который выбросил в кучу серого снега в тот самый злополучный четверг. Она поблагодарила, скромно опустив глаза, застегнула на невидимые крючочки свою небесно-голубую пушистую курточку, сказала «до свидания» и вышла, аккуратно захлопнув дверь.

– До свидания, – пробормотал Тихон в ответ.

Правда, она его уже не услышала.

– Ты что, дурак? – серьезно спросил его Толик Аникин на следующий день, когда Тихон рассказал ему всю эту историю.

Толик был его давним приятелем и партнером по бизнесу. Семь лет назад он заказал в фирме «Соната» самую первую партию мало кому известной и жутко дорогой итальянской мебели в свой недавно открывшийся магазин. А пятнадцать лет назад именно Толик Аникин оказался первым человеком, с которым познакомился Тихон на вступительных экзаменах в Московский химико-технологический институт. Через две недели они вместе записались в секцию восточных единоборств при институте. С тех пор и началась эта дружба.

– Не знаю. – Обдумав вопрос, Тихон поскреб пятерней в затылке и ответил абсолютно честно. – Дурак, наверное.

– Шестьсот тысяч рублей вот так запросто отдать… черт знает кому! – кипятился Толик, позабыв про остывающий на столе крепкий черный кофе. – Это ж только дурак на такое способен!

– Дурак не способен эти шестьсот тысяч рублей заработать, – снова подумав как следует, возразил Тихон. – А я заработал. Значит, не совсем дурак.

Они сидели у Тихона на кухне и разговаривали шепотом, потому что в дальней комнате спала Юлька. Юльку в принципе в первый час послеобеденного сна невозможно было разбудить и танком. Тихон об этом прекрасно знал, но почему-то все равно опасался повышать голос. К тому же громко разговаривать им строго-настрого запретила тетя Аня, бдительно охраняющая Юлькин сон и между делом наглаживающая пеленки.

– Какая разница… – Толик глотнул кофе и отправил в рот половину внушительных размеров бутерброда с колбасой. – Подумаешь, заработал. Если отдал – все равно, значит, дурак.

– И что мне теперь делать? – полюбопытствовал Тихон. – Повеситься?

– Можно попробовать полечиться, – предложил Толик. – В наше время много хороших препаратов.

– Да она вернет, – после паузы, словно оправдываясь, сказал Тихон. – Обещала же.

– Ага, – Толик энергично закивал, – с процентами. Верь, сын мой, и тебе воздастся! Придурок, ты ведь даже телефона ее не знаешь!

– Адрес знаю, – возразил Тихон. – Я ей такси вызывал. И в паспорте видел, совпадает…

– Что с чем совпадает? – Толик уставился на него своими бычьими карими глазами навыкате.

– Адрес… с адресом совпадает! – выпалил Тихон и шумно глотнул кофе. – Перестань уже, честное слово, издеваться!

Кофе почему-то казался кислым. Странное дело. Уксуса, что ли, ему в чашку кто-то незаметно плеснул? Или лимон выдавил?

– Ты чего морщишься? – полюбопытствовал приятель дружеским тоном.

– Да надоел ты мне. Вот и морщусь. Заладил – дурак, дурак…

– Дурак и есть, – подтвердил Толик. – Ну да ладно. Урок тебе на будущее. Мало, видать, от баб настрадался. Одна ребенка подкинула – взял безропотно, другая на деньги развела…

– Это мой ребенок, между прочим, – окончательно разобидевшись, напомнил Тихон. – Я его отец.

– Свежо предание, – критически заметил Толик.

– Да ну тебя к черту, Фома неверующий!

– Ты бы вывеску, что ли, на дверь повесил: «Благотворительная организация. Приют для бездомных детей и помощь нуждающимся. В особо крупных размерах». А что? Все русские купцы издавна меценатством своим славились… Абрикосовы, Третьяковы… Демидовы… Кто там еще?..

– Мамонтовы, – угрюмо подсказал Тихон.

Оба они были любителями и знатоками русской истории.

У них вообще было очень много общего. И даже внешне они чем-то были похожи.

– Ладно, – миролюбиво заключил Толик, прожевав остатки бутерброда. – Не обижайся. Может, и правда отдаст твоя цыпочка деньги. А если не отдаст – и черт с ней. Не в деньгах ведь счастье, сам понимаешь.

– Не в деньгах, – согласился Тихон.

О деньгах он в принципе не слишком сильно беспокоился. Хотя и не очень-то верил в то, что «цыпочка» их вернет.

«Цыпочка»… Слово-то какое… дурацкое! И совсем, совсем оно к Алле Корнеевой не подходит. Вот На-талью, например, или ее взбалмошную подружку Альбину, с которой Тихон имел честь вчера познакомиться, вполне можно так обозвать. А Аллу – зеленоглазую, с кудряшками золотисто-каштановых волос, с ее тонкими белыми пальцами и теплой улыбкой – совершенно, категорически нельзя отнести к разряду цыпочек!

Тихон вздохнул.

Он со вчерашнего дня только о ней и думал. Не о деньгах своих распроклятых, а именно о ней. И это его больше всего смущало. И в этом он ни за что в жизни не решился бы признаться Толику…

Толик бы его на смех поднял, это точно.

Тихон и сам себя давно уже мысленно поднял на смех. А что толку? Хоть смейся, хоть плачь – мысли из головы не выкинешь. Два варианта – или разбить эту голову о бетонную стену, иди смириться и продолжать думать об Алле Корнеевой, будь она неладна!

Он и сам не мог понять, что заставляет его снова и снова возвращаться к этим мыслям. То ли чувство вины, которое, как ни странно, до сих пор не давало ему покоя, и отвращение к самому себе при воспоминании об их первой встрече поджигало душу раскаленной спицей. То ли чувство искреннего восхищения перед ее непосредственностью и искренностью. А может быть, виной всему были зеленые глаза и пряди волос, каштановые с золотом, и нежная кожа рук, как у ребенка…

Внутри у него все протестовало.

Глаза зеленые – эка невидаль!

Волосы рыжие – да кого же сегодня удивишь рыжими волосами!

Кожа рук нежная – да у кого, простите, она в таком возрасте может быть грубая? У прачки какой-нибудь из прошлого века или у дачницы, всю свою сознательную жизнь посвятившей выращиванию ремонтантных сортов клубники?

Так ведь Алла Корнеева – не прачка из прошлого века и не дачница. И что это за слово такое, кстати, «ремонтантных», откуда он его взял и что оно значит?!

«Дурак». В который раз за последние сутки Тихон поставил себе диагноз, встал из-за стола и потянулся за сигаретной пачкой.

– Много куришь, – заметил Толик, поднося приятелю зажигалку.

Минут через двадцать он ушел, на прощание объяснив Тихону, что ремонтантные сорта клубники – это те, которые плодоносят два раза в год.

– Сперва в начале июня, а потом в августе. Бабка моя Авдотья, царство ей небесное, очень сильно этой самой клубникой увлекалась. Ну, будь здоров, Тихон Андреич. Еще бы посидел у тебя, да обещал Лидию по магазинам свозить. Ей там какое-то новое платье вечернее срочно понадобилось, а сама она за руль сесть боится.

Вяло посочувствовав приятелю, Тихон закрыл за ним дверь и пошел на кухню мыть посуду.

В раковине до сих пор лежали тарелки с остатками цыпленка, изо всех сил напоминая Тихону о дне вчерашнем. Тихон загрузил их в посудомоечную машину в первую очередь – с глаз долой. Но пришлось признать, что легче от этого не стало.

Юлька все спала, Анна Федоровна почему-то занималась уборкой квартиры, хотя он ее об этом и не просил, и Тихон как-то совсем заскучал. Включил было телевизор, отыскав на спортивном канале боксерский матч, но тут же подоспевшая тетя Аня проворно выхватила пульт у него из рук и зашипела:

– Совсем с ума сошел. Телевизор смотреть вздумал. Ребенка разбудишь!

– Да она крепко спит, – попытался сопротивляться Тихон. – От телевизора не проснется, теть Ань, я же знаю…

– Нечего! – Возражения не принимались. – Лучше сходи в магазин, питание купи Юленьке. У нее пачка последняя с молочной смесью на исходе. И памперсы заканчиваются. Еще штуки три или четыре в упаковке осталось, и все. Охота мне, думаешь, в мои семьдесят лет пеленки настирывать?

– Хорошо, – Тихон безропотно согласился, – схожу в магазин.

Тетя Аня хоть и изображала из себя сварливую старушенцию, но на самом деле была ужасно доброй и о Юльке беспокоилась искренне, как будто та была ее родной внучкой. Или правнучкой, не важно. И Тихон был благодарен ей за заботу о Юльке и даже за это ворчание, потому что оно удивительным образом придавало жизни какой-то домашний уют, ощущение счастливого, почти семейного, спокойствия и счастья… И сама тетя Аня прекрасно все это сознавала, потому и ворчала на него, зная, какой волшебный эффект производит ее ворчание.

Уходя, он легонько приобнял Анну Федоровну и даже поцеловал ее в безупречно русую, без проседи, макушку. Отчего та несказанно смутилась, сердито замахала на Тихона руками и сообщила, что он «совсем сошел с ума».

Он и сам, надо признаться, не очень-то и понял, как вообще здесь оказался.

Вроде бы ехал себе мирно, до поры до времени никуда не сворачивая, а предполагая свернуть только на Лобачевского, чтобы потом доехать до «Детского мира» на проспекте Вернадского. Он больше никуда и не собирался, кроме этого «Детского мира», которому теперь, начиная с сегодняшнего дня, суждено было стать самым любимым его магазином. Тихон смутно помнил, что там, на втором этаже, продавали целую кучу совершенно восхитительного детского барахла типа нарядных ползунков и ползунков на каждый день, распашонок тонких и теплых, слюнявчиков и даже платьев на полугодовалых детей.

Помнится, продавщица тогда его очень сильно уговаривала купить платье.

А он от продавщицы отбивался, как от назойливой мухи, искренне не понимая, зачем должен тратить деньги на такую дурь.

Платье, это ж с ума сойти можно! Ну ладно еще штаны да рубахи, но платье-то?! Куда ребенок в нем ходить-то будет? Да и это еще вопрос, ходят ли дети в полгода. Тихон смутно подозревал, что еще не ходят. Ну разве что какие-нибудь особенно одаренные дети, но такие у простых родителей вроде Тихона и Натальи не рождаются. И что же, значит, она в этом платье лежать будет? И зачем оно ей? И какая ей разница, лежать в платье или в штанах? В штанах вообще все делать гораздо удобнее, и лежать в том числе…

Так рассуждал Тихон полтора месяца назад, долго возмущаясь настойчивости продавщицы.

Теперь же он только и мечтал об этом платье.

Время быстро идет, четыре месяца пройдут незаметно, и вот исполнится Юльке полгода, и нарядит он ее в это прекрасное платье с пышными оборками, и будет у него Юлька настоящей принцессой. Красота!

Тихон крутил руль, следил за дорогой, мечтал о платье для Юльки и собирался в «Детский мир».

А потому очень удивился, обнаружив, что припарковывает машину в каком-то незнакомом тесном дворике, напротив старенького пятиэтажного дома, у которого кирпичи когда-то были белыми, а теперь от времени приобрели желто-серый оттенок. Окошки в ряд – маленькие, как в избушке, умытые дождем и блестящие. Рамы где покрашены, а где облупились давно, и почти на каждом подоконнике горшок с цветком стоит. У кого кактус колючий, у кого фиалка нежная. Балконы – вообще отдельная песня. На одном – широкие деревянные рамы, на другом – узкие металлические, третий вообще без рам, четвертый пластиком отделан, с каждого пятого простынки-пододеяльники вниз свисают и развеваются на ветру, как знамена. Где белый флаг колышется, а где и черный – пиратский, но в основном все флаги цветастые и радостные.

Маленькая деревенька внутри большого города.

«Так, – сказал себе Тихон. – И куда это ты приехал?»

На углу дома, совсем рядышком, висела табличка с надписью «Улица Бутлерова». А под ней – еще одна табличка, маленькая, квадратная и кривая, с цифрой «восемь»

Бутлерова, восемь.

Вот куда он приехал.

Впрочем, Тихон на таблички не обращал никакого внимания, будто они его совсем не интересовали. Гораздо интереснее было разглядывать дворик – уютный московский дворик, похожий на сотни точно таких же двориков и в то же время имеющий свое собственное, неповторимое очарование. Этот дворик напомнил ему детство – много лет они с родителями прожили в точно такой же старой многоэтажке с крошечной кухней и подслеповатыми окнами, глядящими на дорогу. Дорога была как дорога, ничего интересного – асфальт да машины. Зато в крошечной кухне был такой же крошечный балкон, под которым разрастался год от года разлапистый вишневый куст. Ранней весной вся квартира наполнялась душистым запахом вишневого цвета, а в середине июля можно уже было выходить на балкон с кастрюлькой и собирать темно-красные тяжелые вишни – на компот, на варенье, а еще лучше – намять в тарелке с сахаром, залить водой и хлебать, жмурясь от счастья, деревянной расписной ложкой сладкую розовую жижу… Ложка непременно деревянной должна быть – так еще бабушка учила, повторяя, что от железной ложки весь вкус портится. Тихон попробовал как-то раз, хлебнул из тарелки железной ложкой – и правда, совсем другой вкус у «тюри» оказался…

Утром солнце вставало из зарослей сирени и катилось по небу медленно, неторопливо – до чего же длинными и светлыми были дни! Тянулись, казалось, бесконечно – летом и осенью золотые, зимой и весной – серебряные. Облака на небе – как стая уток, ночи бархатные и черные, тихие. И были во дворике маленькие уютные скамейки со спинками – как в парке, и деревянный, сколоченный местными мужиками из остатков старой мебели, стол для домино с лавочками по бокам. По вечерам здесь разыгрывались нешуточные партии – с криками и руганью, со смехом и ровненьким рядом темно-коричневых бутылок «Жигулевского» пива и толстобрюхой астраханской воблой. Была рябина, к ноябрю пылающая красным цветом, были грустная ива и веселые кусты боярышника, натыканные вдоль подъездов. Была и береза белоствольная, в тени которой так любили дремать местные коты-бандиты – серый полосатый Васька с оторванным ухом и пятнистый кот Атаман, про которого поговаривали, что он благородных кровей. Коты были – что собаки, разве только не лаяли, а чужих людей одаривали такими злобными взглядами, что страшно становилось. И собаки тоже были – черный, неуклюжий и ласковый кобель Гамлет, нравом и внешностью больше похожий на теленка, чем на собаку, и приземистая сука Нюрка с боками в рыжеватых, словно солнцем выжженных, пятнах, и целый выводок безымянных и разномастных ее щенят, которых с таким удовольствием тискали дети до тех пор, пока щенята не повзрослели. И соседи во дворике все знали друг друга по именам, а встречаясь, не просто здоровались, а подолгу разговаривали и были друг другу почти как родственники.

И была во всей этой неторопливо текущей жизни какая-то невиданная прелесть. Та, которую начинаешь понимать только с годами, уже давным-давно переселившись в новостройку-многоэтажку, погрузившись в суету бешеной московской жизни и успев нарадоваться, что кухня у тебя в квартире теперь большая, что профили пластиковые, ни холода, ни шума не пропускающие, что район престижный и во дворе есть платная охраняемая стоянка. И никакие собаки под ногами не вертятся, и коты по ночам не орут на крышах и спать не мешают…

«Эх, – вздохнул Тихон, – вот ведь жизнь была…»

И даже немного удивился тому, что, оказывается, так близко от его теперешнего дома, буквально в двух шагах, та самая жизнь еще существует, течет себе неторопливо, скрытая от посторонних глаз густо насаженными вдоль дороги тополями да липами. Со скамейками и деревянным столиком для домино, с кустами боярышника, с белоствольной березой, с собаками и кошками, с солнцем, которое словно приклеилось к небу и светит вопреки законам природы часов двадцать в сутки. А может быть, и все тридцать…

Здесь, на улице Бутлерова, дом восемь.

Табличка с надписью сама лезла в глаза. Настырно так лезла, по-хозяйски.

Тихон вздохнул и признал очевидное: это был тот самый адрес. Из паспорта. Улица Бутлерова, дом восемь, квартира… пятнадцать.

Ведь даже номер квартиры запомнил!

Зачем, спрашивается?!

Зачем запомнил? Зачем приехал? Зачем приехал-то, ведь не собирался же, не думал даже!

Не думал – а все-таки приехал. И теперь надо было решить, что делать дальше. Плавно развернуть машину и укатить в обратном направлении или, заглушив мотор, поставить авто на сигнализацию и отправиться на поиски квартиры пятнадцать.

А дальше? Дальше-то что?

Что он ей вообще скажет? Как объяснит цель своего визита? Как объяснит ей, если даже самому себе, как ни старается, объяснить не может?

«Нет, наверное, все-таки уеду. Развернусь и уеду. Блажь все это и глупость несусветная!» – подумал Тихон.

Подумал, заглушил мотор и вышел из машины, поставив ее на сигнализацию.

Как в кошмарном сне сделал пару шагов вперед и вернулся обратно, о чем-то вспомнив.

Где-то в багажнике вот уже почти год валялась коробка с новеньким мобильником, «Самсунгом»-раскладушкой. Тихон купил телефон не для себя – для тещи, Натальиной матери, у которой в мае прошлого года был юбилей. Но на юбилей они в тот день с Натальей не попали – разругались в пух и прах, что частенько случалось накануне развода. После той ссоры они по большому счету так и не помирились. К теще с тех пор Тихон больше не наведывался, про телефон надолго забыл, а когда вспомнил, то решил его подарить кому-нибудь. Правда, так и не придумал кому.

Долго думал и вот теперь наконец придумал. Понял, для кого целый год возил в багажнике машины бессмысленный груз.

В самом деле, ведь некрасиво как-то получается. Ее-то телефон он выбросил, а другого взамен не предоставил. Черт, и как это он раньше не додумался?..

Подъезд с пятнадцатой квартирой оказался крайним, ближним к тому месту, где Тихон оставил машину. Долго идти не пришлось. И домофона на двери не оказалось – только сигнализировал потемневшими тремя кнопками кодовый замок, гостеприимно предлагая нажать на эти самые три кнопки, на все вместе или на каждую по отдельности, это уж кому как нравится.

Тихон нажал на три сразу, и дверь открылась.

До пятнадцатой квартиры было рукой подать – второй этаж, особенно не разбежишься.

«А если у нее муж есть? – вдруг подумал Тихон. – Или жених какой-нибудь, или любовник?.. Она ведь девушка. Молодая и симпатичная. С зелеными глазами, нежными руками и прочими прелестями, как полагается. Наверняка у нее кто-нибудь есть!»

Да и черт с ним. Он только отдаст телефон, попрощается и уйдет сразу. Он ведь, собственно, за этим сюда и приехал – отдать телефон. И нет ему никакого дела до ее мужа, жениха или любовника. Абсолютно никакого дела!

Потоптавшись несколько секунд возле коридорной двери и отругав себя за подростковую нерешительность, он надавил на кнопку звонка, вспоминая, что точно такой же звонок – круглый и белый, с продолговатой черной точкой посередине – имелся у двери старой родительской квартиры. И звенел точно так же, переливистым и звучным колокольчиком.

– Привет. Я вот… телефон тебе принес. Новый. Взамен старого…

– Что?!

Алька мчалась к двери как ошалелая. Думала – а вдруг Пашка?

Вдруг Пашка нашелся наконец, живой и невредимый, зря она волновалась, зря сходила с ума?

Открыла дверь, даже не глянув в глазок – до того ли было! – и увидела… его.

Этого, того самого… Как его там?..

– Телефон, говорю, принес…

Тихон – вспомнила Алька.

Тихон Андреевич Вандышев. Собственной персоной. С какой-то коробкой в руках и дурацким выражением на лице.

– Спасибо, – сказал она, не двинувшись с места.

– Вот, возьми.

– Что?

– Телефон возьми!

– Зачем? – спросила она осторожно. – Зачем мне телефон?

– Новый телефон, – терпеливо объяснил Тихон. – Я ведь твой старый выбросил. Теперь вот новый тебе принес… Возьми!

Она все равно ничего не понимала про телефон. Понимала только одно – это был не Пашка! Не Пашка, а всего лишь Тихон Вандышев, совершенно ей сейчас не нужный, совсем не долгожданный, не любимый, никакой не брат, а абсолютно чужой, не родной человек! И от этого хотелось заплакать и выгнать к черту этого не родного и ненужного Тихона Вандышева вместе с его телефоном.

– Спасибо, – снова сказала она, принимая из его рук коробку.

Некоторое время они постояли в проеме двери, молча тараща друг на друга глаза.

– Ну, я пойду? – спросил Тихон.

– Ага, – согласилась Алька, – иди.

Он посмотрел на Альку как-то странно, скосив глаз, развернулся и собрался уже уходить. Но потом снова повернулся, снова подозрительно на нее посмотрел и спросил:

– У тебя все в порядке?

– Да, – ответила Алька. – То есть нет.

– Так да или нет?

– Нет, – честно призналась Алька.

И снова отчаянно захотелось плакать. Так отчаянно, что она уже не смогла с собой справиться и жалобно всхлипнула, глядя в потемневшие глаза Тихона Вандышева.

– Эй, – спросил он осторожно, – ты чего?

– Я… я ничего. У меня брат… пропал!

– Брат? – Тихон, секунду поколебавшись, решительно перешагнул порог. Взял по-хозяйски у Альки из рук пресловутую коробку, про которую она так до сих пор ничего и не поняла, и поставил ее на пол. – Пропал?

На секунду задумавшись, он взял ее за плечи. Потом легонько провел ладонью по щеке и зачем-то заправил за ухо выбившуюся из «хвоста» на затылке прядь волос. А потом спросил:

– Маленький?

– Маленький, маленький, – закивала Алька. – Восемнадцать всего!

– Восемнадцать?!

– Ага, – она шмыгнула носом, – в ноябре исполнилось!

– Разве это маленький? – удивился Тихон Вандышев.

– А что – большой? – возмутилась Алька.

– Ну, не то чтобы большой… Средний, я бы сказал.

– Средний, – повторила Алька. – Да какая разница! Думаешь, от этого легче?

Она вырвалась у него из рук, почему-то рассердившись. Но стало еще хуже – оказывается, вот так, с его руками у себя на плечах, Алька чувствовала себя спокойнее.

– Я не знаю, что мне теперь делать, – не глядя на Тихона, а обращаясь словно бы к шкафу с зеркалом посередине, пожаловалась Алька.

– Давай вместе что-нибудь придумаем. – предложил Тихон. – Только ты мне расскажи сперва, как и когда он пропал.

Пришлось снова на него посмотреть.

Вид у Тихона Вандышева по-прежнему был дурацкий, но уже не настолько, как в момент его появления. Глаза теперь смотрели почти осмысленно, с выражением участия и тревоги, а в самой глубине этих глаз светилось еще что-то такое непонятное, что Альку немного смущало.

– Ладно, – сказала она, опять отворачиваясь. – Что в прихожей стоять? Проходи…те. То есть ты.

Она и сама разговаривала как-то непонятно и наверняка имела дурацкий вид. Может быть, еще более дурацкий, чем имел Тихон Вандышев. Но у нее хотя бы были оправдательные причины! Во-первых, она его совершенно не ждала и никак не ожидала увидеть. Во-вторых, и это самое главное, у нее же брат пропал!

Алька неладное заподозрила еще тогда, когда он в первый раз не взял трубку. Хотя и утешала себя, изо всех сил старалась не паниковать. Ну подумаешь, не услышал человек, что у него телефон звонит, – редко, что ли, такое бывает? Может, он в ванной был в это время? Или в туалете? Или на кухне водой шумел, посуду намывал? Или спал, или телевизор смотрел? Хотя телевизор там не работает, вспомнила Алька, но это не важно!

Она утешала себя таким образом еще часа два. А через два часа, уже успев сто раз позвонить ему из дома, снова собралась, вызвала опять такси и уже в одиннадцатом часу ночи поехала к нему.

Вот там-то, возле двери в квартиру укатившей на юга подруги Ирины, ее и настигла паника.

Настигла, накрыла с головой, как волна бушующего океана, и Алька этой горькой волной поперхнулась.

Дверь никто не открыл. Сколько ни звонила, сколько ни стучала она – все безрезультатно. За дверью – ни звука, никаких признаков присутствия в квартире человека, ничего!

Главное – ключей у нее не было. Войти внутрь и убедиться в том, что Пашки там нет, она не могла. А вдруг он там? Вдруг с ним что-то случилось – сердечный приступ, обморок, инфаркт, инсульт, язва желудка, что там может еще случиться с человеком? Вдруг он лежит на полу без движения, отчаянно нуждаясь в помощи, слушает звонки и не может подойти к двери?

Алька так испугалась, представив себе эту картину, что собралась уже вызывать МЧС и «скорую помощь» сразу.

Но, подумав, нашла более простой выход.

В кармане лежал мобильник – не тот, что выкинул два дня назад Тихон Вандышев в снег, а другой, очень старенький, запасной, самый первый ее мобильный телефон, купленный лет шесть назад. Она держала его на всякий случай и пользовалась им очень редко. Теперь вот как раз тот самый «всякий случай» настал, и Алька, набрав домашний номер подруги Ирины, прислушалась к звукам за дверью.

Впрочем, можно было и не прислушиваться. Телефон трезвонил так громко, что услышать его из-за закрытой двери можно было и на соседнем этаже. Сбросив вызов, Алька набрала номер брата. И теперь, как ни старалась, как ни вжималась ухом в дверь, никаких звуков не услышала.

Пашкиного телефона в квартире не было.

Значит, и Пашки в квартире не было тоже.

И это было все, что ей удалось выяснить.

Потом была тревожная и бессонная ночь, утро, наполненное тягостным ожиданием, телефонный разговор с родителями – те, как ни странно, были абсолютно спокойны, сообщили Альке, что Палыч звонил не далее как вчера вечером, и даже ни о чем плохом пока не подозревали! И она решила их до поры до времени не расстраивать, а сама разревелась, повесив трубку…

И вот теперь – Тихон Вандышев.

Пришел зачем-то, принес телефон, предлагает помочь.

Как и чем может помочь ей Тихон Вандышев, Алька не знала, но все же теперь у нее появилась хоть какая-то надежда.

– Так, значит, те деньги тебе были нужны, чтобы с его долгами расплатиться? – спросил он задумчиво, когда Алька закончила свой сбивчивый рассказ, и затушил в пепельнице сигаретный окурок.

– Ну да, для него, – подтвердила Алька. И добавила торопливо: – Я отдам, ты не думай. Я за квартиру в понедельник возьму залог и отдам тебе…

– Квартиру она продаст, – со странной интонацией, и насмешливой и уважительной одновременно, повторил Тихон. – С ума сойти можно. Она продаст квартиру!.. Знаешь, что я сделаю с твоим Палычем, когда найду его?

– Что? – спросила Алька испуганно.

– Я надеру ему уши. У него уши как – большие?

– Не маленькие, – подтвердила Алька, с нежностью вспоминая оттопыренные Пашкины уши. – А что?

– Будут еще больше, – строго пообещал Тихон Вандышев. – Это я тебе обещаю. На пару размеров вырастут. И по заднице надаю так, что мало не покажется.

– Еще не нашел, а уже угрожаешь, – грустно улыбнулась Алька. Ей почему-то нравилось, как он ворчит.

– Найду, не переживай. Да его и искать-то нечего. Где, говоришь, этот самый склад находится? В Новоспасском переулке?

– В Новоспасском. Там казино еще рядом. «Звездная ночь».

– Пыль, – невразумительно сказал Тихон.

– Что?

– Пыль, говорю, звездная. А не ночь. Знаю я это место. Приходилось бывать.

– Приходилось бывать? – удивилась Алька. – Ты что, тоже… в рулетку?

– Зачем в рулетку? – безмятежно спросил Тихон. – Я только в карты.

– И сколько же ты там проиграл?

– Почему проиграл? Выиграл. – Тихон Вандышев был само спокойствие. – Знаешь, для того чтобы вовремя остановиться, много мозгов не надо. А у твоего братца, похоже, и того нет.

– Он маленький еще, – напомнила Алька.

– Маленький, да удаленький, – угрюмо пробасил Тихон. – Говоришь, со вчерашнего вечера его нет?

– Со вчерашнего вечера. Часов с семи. Или, может, с шести…

– Не важно. В любом случае, думаю, он еще жив… Ну, что ты так побледнела? Что я такого сказал?

– Н-ничего, – заикнувшись, ответила Алька. – Просто…

– Ладно, – Тихон отвел глаза в сторону, – извини, не хотел тебя пугать.

Поднявшись с табуретки, на которой сидел верхом, Тихон Вандышев отошел к окну и некоторое время стоял возле него, разглядывая голые ветки деревьев, качающиеся на ветру. Алька молча смотрела ему в спину.

Спина была большой, прямой и… надежной.

Или, может быть, ей просто хотелось в это верить?..

– Значит, так, – обернувшись, решительно произнес Тихон, – ты сиди дома и никуда – слышишь, никуда! – не выходи. На звонки не отвечай. Если только я позвоню, мне можешь ответить… Черт, у тебя же телефон не подключен!

– У меня есть… другой телефон. Вот. – Алька извлекла из кармана свой старенький мобильник. – Он подключен.

– Отлично. Номер мне скажи.

Алька продиктовала номер.

– Теперь мой записывай.

Алька послушно записала.

– И не нервничай. Все будет в порядке. Я тебе обещаю, – сказал он коротко и направился уже к выходу. Алька послушно поплелась за ним.

– Ты… туда пойдешь? На этот склад?

– А куда же еще? – удивился он, зашнуровывая ботинки.

Алька промолчала в ответ, просто не зная, что и сказать. Все происходящее напоминало сон – хороший или плохой, она пока не успела разобраться. С трудом верилось в присутствие в ее квартире и в ее жизни этого человека – слишком высокого и широкоплечего для ее маленькой прихожей, слишком не похожего на людей, составляющих ее привычное окружение.

«И на кой черт я ему сдалась? – подумала Алька. – Я, Пашка и все мои проблемы? Сперва денег дал, теперь брата выручать собирается. Странно все это».

– Тебе лет-то сколько? – зачем-то спросил он напоследок, уже взявшись за ручку двери.

– Двадцать два, – ответила Алька. – А что?

– Ничего. Просто выглядишь на шестнадцать. Хорошо сохранилась.

Эту свою последнюю фразу Тихон Вандышев произнес, по всей видимости, вместо «до свидания».

– Тихон, – остановила она его уже на пороге, неловко потянув за рукав серой куртки. – Я…

Он постоял некоторое время в проеме двери, внимательно глядя на нее своими темными цыганскими глазами.

– Да, конечно, я буду осторожен. Я непременно надену свой бронежилет, а на голову – мотоциклетную каску. У меня есть, с юности еще осталась. От нее пули, как горох от стены, отскакивают!

– Нет у тебя никакого бронежилета. И каски тоже нет. А если бы и была…

– Все будет хорошо, – сказал он и коротко дотронулся пальцами до ее щеки. Быстро отдернул руку, как будто обжегся, и спрятал ее в карман. – Все будет хорошо. Не переживай, правда.

– Ты ведь не обязан… спасать моего брата.

– Не обязан, – согласился он. – Просто, знаешь, жизнь – скучная штука, и иногда очень хочется ее чем-нибудь разнообразить. Внести, так сказать, свежую струю. Я понятно выражаюсь?

Алька улыбнулась в ответ.

Ничего другого ей и не оставалось…

Свернув с Каширского шоссе, Тихон выехал на МКАД, пристроившись в плотный ряд машин ближе к обочине. Улыбка Аллы Корнеевой, подаренная ему на прощание, до сих пор почему-то маячила в зеркале заднего вида и ужасно мешала ориентироваться на дороге.

«Ты не обязан спасать моего брата», – сказала она ему.

Не обязан! А кто же тогда, интересно, обязан спасать этого самого брата, если не он? Сам кашу заварил – сам ее теперь и расхлебывай! Спрашивается, кто продержал целых двое суток у себя дома Аллу Корнееву? Пушкин, что ли? По чьей вине полоумный братец отправился на поиски сестрицы? Разве высунул бы он нос из своего убежища, если бы его сестра не пропала? Вот так-то! Получается, что обязан. Очень даже обязан он, Тихон Вандышев, спасать теперь этого тронутого «маленького» братца!

Но уж зато теперь и права надрать этому придурку уши у него никто не отнимет!

В отношении ушей Тихон был настроен весьма и весьма решительно.

Улыбка Аллы Корнеевой все маячила в зеркале заднего вида и изредка мелькала, отражаясь в стеклах проезжающих мимо машин. И никуда от нее было не деться. Да Тихон и не пытался в общем-то никуда от нее деваться. Улыбка Аллы Корнеевой ему очень даже нравилась.

И вся остальная Алла Корнеева ему нравилась тоже.

Нравилась, приходилось это признать!

Но нравилась как-то странно, как-то по-особенному и совсем не так, как нравились другие женщины.

За тридцать два прожитых года Тихону успело понравиться немало женщин. Несколько десятков, а то, может, и добрая сотня. Ему было с чем сравнивать. Нет, сначала все было нормально и совершенно обычно. Сначала, когда ему понравились ее глаза, руки и… что-то там еще, Тихон уже не помнил. Это была нормальная реакция мужчины, не лишенного эстетического вкуса, на красивую женщину.

То есть девчонку, поправил себя Тихон и принялся рассуждать о природе своих чувств дальше, попутно в десятый или двадцатый раз уже набирая номер телефона Толика Аникина. Толик Аникин, по всей видимости, оглох, и это было совсем некстати. Тихону он был нужен просто позарез.

Девчонку, мысленно повторил он, вспоминая ее – ту, что увидел сегодня, буквально несколько минут назад, на пороге пятнадцатой квартиры в доме номер восемь по улице Бутлерова. Больше шестнадцати ей и в самом деле было дать трудно – бледное лицо без косметики, испуганные зеленые глаза, светлые, с рыжиной, ресницы и губы, искусанные в кровь и оттого яркие, как…

Как те самые вишни, что росли у них под балконом во дворе на старой квартире!

И на вкус такие же – Тихон даже не сомневался. Они и пахли вишнями, эти губы, – он почувствовал запах в ту секунду, когда наклонился к ее лицу, чтобы убрать тонкую спираль рыжих волос со щеки. Почувствовал и с трудом заставил себя отвлечься от мыслей о поцелуе.

Она бы точно выгнала его, если бы он прямо с порога полез целоваться!

Или, может, не выгнала бы?

Может, зря он, дурак, не полез?..

Да что теперь об этом!

Алла Корнеева, какой он увидел ее сегодня на пороге пятнадцатой квартиры, показалась ему сногсшибательной. Именно сногсшибательной, другого слова и не подберешь! В белой футболке, явно с чужого плеча, вытянувшейся от многочисленных стирок, и в коротких шортах из высоко обрезанных старых джинсов она была просто королевой красоты! За три года своего брака с Натальей Тихон повидал множество королев красоты, и ему было с чем сравнивать. Алла Корнеева была всем королевам королева…

А что было в сногсшибательной Алле Корнеевой самым сногсшибательным – так это ее коленки!

Когда она уселась напротив него на диване, скромно, как ученица, поставив рядышком эти самые коленки, Тихон просто обомлел. В жизни он повидал немало женских коленей, и еще ни одни не вызывали у него подобных чувств. Круглые, белые и гладкие, эти коленки были похожи на два яблока сорта «белый налив». И их ему тоже поцеловать захотелось, еще как захотелось! Каждую по очереди и обе вместе. И снова по очереди и снова вместе. И так – раз сто хотя бы. Для начала.

Нет, никогда в жизни он ничего подобного не испытывал.

Вишневые губы, яблочные коленки…

– Алло! – Трубка наконец прорезалась голосом безнадежно оглохшего Толика Аникина.

– Наконец-то, – вздохнул Тихон. – Что у тебя с ушами?

– Уши на месте! – после секундной паузы – видимо, проверив наличие ушей – бодрым голосом отрапортовал Толик.

– Точно?

– Точно.

– Мне нужен пистолет.

– Что тебе нужно?! – У Толика от пережитого шока голос стал похожим на женский.

– А говоришь, уши на месте, – беззлобно пошутил Тихон.

– Нет, я не понял…

– Пистолет. По буквам продиктовать? П – Павел, И – Ирина…

– Какая еще Ирина?!

– Хакамада! Да ты спишь, что ли?

– Нет. Не сплю.

– Мне нужен пистолет, – повторил Тихон в третий раз, разглядывая в боковом зеркале улыбку Аллы Корнеевой.

– Зачем?

– Ну наконец-то!

– Что наконец-то?

– Наконец-то ты понял!

– Я ничего не понял! Зачем тебе пистолет?

– Нужен, Толик. Ну если бы не был нужен – стал бы я спрашивать?

– Не знаю, – глубокомысленно ответил Толик, и Тихон понял, что просто так от него не отделаешься. Придется, хочешь не хочешь, хотя бы в общих чертах поведать ему свою криминальную историю.

Выслушав его, Толик долго молчал и сопел в трубку.

Так долго, что Тихон уже подумал, что приятель задремал, убаюканный его рассказом.

– Ты что, дурак? – наконец проснулась трубка, и голос Толика снова сбился на фальцет.

– Ты уже спрашивал, – напомнил Тихон. – Сегодня.

– Ты влюбился, – заявил Толик, подумав еще несколько секунд. – Влюбился?

Строгие нотки в голосе приятеля ничего хорошего не обещали.

«Только бы дал пистолет, – подумал Тихон. – Только бы дал, все остальное не важно».

– Влюбился, – согласился он безропотно. – Дашь пистолет?

– Нет, – заявил Толик. – Не дам.

– Ну и черт с тобой! – разозлился Тихон. – Не дашь – и не надо. Без пистолета твоего обойдусь!

– Это как же, интересно, ты обойдешься без пистолета? – ехидно поинтересовался приятель. – Как?

– А так, – хмуро ответил Тихон. – Обойдусь, и все. Тебе-то какая разница?

– А ты вообще откуда знаешь, что у меня есть пистолет?

– Так был же, – удивился Тихон. – Ты ведь сам его купил, когда бизнесом начинал заниматься. Рэкетиров отпугивать… Я же сам видел!

– Кого ты видел? Рэкетиров?

– Да пистолет! – окончательно взбесившись, рявкнул Тихон.

– Слушай, ты мне вот что скажи. Ты вообще соображаешь, что делаешь? Сперва деньгами швыряешься, а теперь уже и жизни не жалеешь! И все ради чего? То есть кого? А?

– Бэ, – кисло проговорил Тихон. Похоже, пистолета было ему не видать как своих ушей. И это огорчало.

– Не передергивай! – кипятился на том конце Толик Аникин.

– А ты не воспитывай меня. Меня уже родители воспитали. Дашь пистолет или не дашь? Учти, в последний раз спрашиваю!

– Ты сейчас где?

– Я сейчас на МКАД. Километрах в трех от Волгоградки. А что?

– А то. Доезжай до заправки – знаешь, заправка там есть? Стой и жди меня. Вместе поедем твоего братца Иванушку выручать. Чтоб сестрица Аленушка слез горьких не лила!

– Толь, – удивился Тихон, – тебе-то… тебе-то зачем это надо? Объясни!

– Пошел к черту, придурок, – объяснил Толик. – Жди меня, я минут через двадцать подъеду.

На этом сеанс телефонной связи был закончен.

Тихон так и не понял, привезет Толик пистолет или не привезет.

Стрелять из этого пистолета Тихон, понятное дело, ни в кого не собирался. Но все же с ним было бы как-то спокойнее. Оружие – оно и в Африке оружие, везде власть над человеком имеет. С другой стороны, зачем рисковать? Мало ли что может случиться. Вот так пальнешь нечаянно из пистолета, пристрелишь какого-нибудь подонка, а потом мотай за него срок в тюрьме. Годков этак пятнадцать, а то и больше. Спрашивается, оно ему надо?

Подъехав в условленное место минут на пять раньше Толика, Тихон заглушил мотор, откинулся на спинку сиденья и закурил сигарету. Нужно было обдумать план действий. До самых мелочей, до самых непредвиденных и невероятных случайностей.

Но улыбка Аллы Корнеевой по-прежнему маячила в зеркале. Теперь уже едва различимая, туманная. Маячила и мешала думать о деле. Так и просидел Тихон в машине эти пять минут, вспоминая то вишневые губы, то яблочные коленки и безуспешно пытаясь ответить на вопрос, который в порыве злости задал ему приятель.

Влюбился, что ли, в самом деле?..

Похоже, и правда влюбился!

Сделанное открытие его не обрадовало.

Он влюблялся уже однажды. В свою бывшую жену Наталью. И спрашивается, что хорошего из этого вышло? Да ничего, совсем ничего хорошего! Сплошные проблемы, и ничего больше! Он ведь дал себе зарок – больше не влюбляться ни в кого, никогда и ни при каких обстоятельствах…

Резкий автомобильный сигнал вывел Тихона из задумчивости. В боковом зеркале он увидел темно-вишневую «мазду» со знакомыми номерами. Неловко припарковав машину на обочине, Толик Аникин вылез на свет божий, наклонил по-бычьи голову и широкими, решительными шагами потопал в сторону Тихонова джипа. Грозный вид приятеля ничего хорошего не предвещал.

«Бить будет!» – решил Тихон, распахивая дверцу машины.

Когда Толик начинал напевать себе под нос песню «Врагу не сдается наш гордый “Варяг”», это могло означать одно из двух.

Первое – Толик Аникин несказанно, просто немыслимо счастлив и весел.

Второе – Толик Аникин зол так, что готов кого-нибудь убить.

Сейчас был определенно не первый случай.

– …поща-ады… никто не жела-а-ает! – угрожающе фальшивым басом пропел приятель куда-то в сторону окна, громко откашлялся и повернулся к Тихону.

Тот сидел себе тише воды ниже травы и молча крутил баранку.

– Ты, идиот, хоть представляешь себе, что там вообще за склад такой?

«Идиот» в иерархии Тихоновых званий в этот день упорно держал первое место. Вслед за ним впритирку шли «дурак», «придурок» и «придурок несчастный».

– Представляю, – спокойно ответил Тихон, решив не обращать внимания на «идиота». До поры до времени – не обращать. «А как настанет пора, как придет время – тут уж держись, Толик, мало тебе не покажется!» – Я там несколько раз бывал, в районе этого казино.

– Играл, что ли? – недоверчиво поинтересовался Толик.

– Я что, совсем идиот, по-твоему?

– А то нет? – напомнил Толик.

– Ну играл, – нехотя признался Тихон. – Один раз было. Выиграл, кстати.

– Удивительно.

– Сам себе удивляюсь.

– Так что за склад?

– Обыкновенный оптовый склад какой-то фирмы. В подвале пятиэтажного дома как раз напротив казино. Знаешь, есть такие старые пятиэтажные домишки, которые в эпоху Хрущева строили. С цивильными такими и очень просторными подвальчиками. Туда прямо по лесенке спуститься можно.

– Ну и?..

– Вот такой подвальчик оборудовали под оптовый склад. Я, правда, не совсем понял, что именно там хранится. Химия бытовая, кажется…

– Ты откуда это все знаешь? – подозрительно покосился Толик. – Казино ведь с другой стороны. Ты как вообще этот подвал увидел?

– Да казино здесь ни при чем, – нехотя признался Тихон. – Я там, в этом дворе, был… в гостях, в общем.

– Баба? – коротко поинтересовался Толик.

Тихон в ответ поморщился:

– Девушка, Толик. Де-вуш-ка.

– Баба, значит, – крякнул Толик. – И тут – баба! Ну ты, Тиша, даешь стране угля!

– А ты завидуешь, да?

– Тебе, дураку, завидовать?! – ужаснулся приятель. – Так что насчет склада?

– Ну, я сейчас уже точно не помню. Знал бы, что пригодится, – запоминал бы лучше. Месяца три назад я там был пару раз. По зиме. Склад закрыт наглухо железной дверью с большим замком. Утром туда машина приезжает товар забирать. Водитель и пара грузчиков. И потом еще раз, где-то в районе пяти-шести часов вечера, остатки товара обратно на склад привозят. Та же машина и те же грузчики.

– На рынке, что ли, торгует хозяин? – сам у себя спросил Толик Аникин и, подумав, самому же себе и ответил: – Видать, на рынке.

– Скорее всего не на одном, – поправил Тихон. – Там склад весь подвал занимает. А дом пятиподъездный. Представляешь, какая площадь?

– И где ж мы на этой площади твоего кукушонка искать будем?

– Почему кукушонка? – улыбнулся Тихон забавному сравнению.

– Ну, братца Иванушку, если тебе так больше нравится. Как мы его там найдем? И ты вообще уверен, что его именно там искать надо?

– На сто процентов, конечно, не уверен. Но примерно на девяносто девять… пожалуй, да. Сам посуди, Толик: Пашка исчез через два дня после того, как исчезла Алла.

– Алла – это краля твоя новая?

– Помолчи, а, когда старшие разговаривают.

– Это ты, что ли, старший? – снова закипятился Толик. – Это мне, что ли, помолчать надо?!

– Ладно, давай о деле. Так вот, судя по тому, что исчез Пашка через два дня после исчезновения Аллы, вывод сам собой напрашивается: брат решил, что сестру похитили те самые люди, которым он задолжал денег. Похитили, заперли в том же подвале, что и его, и… и издеваются там над ней, мучают. Вот он и отправился ее выручать. И, судя по тому, что до сих пор не вернулся, получилось у него это не слишком удачно…

– Совсем не удачно, я бы сказал, – согласился Толик, задумчиво прикуривая сигарету.

С Волгоградского проспекта они свернули уже на Воронцовскую улицу, и теперь до Новоспасского переулка оставалось не больше километра.

– Будем ждать пяти часов? – предположил Толик, заметно посерьезнев.

– Пяти или шести, – кивнул Тихон. – Я точно не помню, когда они приезжают. Помню только, что темно уже на улице в это время было. Так зима же, темнеет рано.

– Так и сейчас в шесть уже темно. А подвал этот, кстати, охраняется?

– Да непохоже, чтоб охранялся. И незачем – дверь железная, замки, все как надо. И во дворе жилого дома опять же, автогеном не больно-то пошумишь. А днем бабки на лавочках сидят. Не нужна там охрана.

– Ну что ж, это и к лучшему. Меньшим количеством трупов обойдемся.

– Ага, – согласился Тихон. – Хотя какая разница, одним трупом меньше, одним больше?

– И правда, никакой, – хмуро согласился Толик.

– Ты, кстати, пистолет взял?

– Я тебе дам пистолет! – снова всполошился приятель, на которого слово «пистолет» действовало, как красная тряпка на разъяренного быка. – Я тебе покажу пистолет! Ты даже слова этого при мне произносить не смей, слышишь?! И нет у меня давно уже никакого пистолета! Продал я его сто лет назад, понятно тебе?!

– Правда, что ли? – не поверил Тихон.

– А даже если и не правда, все равно! Все равно – и думать забудь!

– Ладно, – покорно согласился Тихон, сбрасывая скорость: машина поворачивала на Новоспасский, и теперь ехать нужно было медленно, чтобы не пропустить нужный поворот.

Черный тонированный джип они припарковали чуть в стороне от входа в подвал, за электрораспределительной будкой. Часы на панели приборов показывали половину пятого. Заглушив мотор, Тихон откинулся на спинку сиденья и принялся обозревать окрестности.

Дворик этот был тоже очень уютным. Вдоль подъездов тянулся ровный рядок аккуратно подстриженных кустиков с голыми ветками, сквозь проталины серого снега чернела влажная земля. В самой глубине – детская площадка со старыми качелями, которые мерно поскрипывали от дуновения ветра, большая песочница под «грибом», лесенка-паутинка и, чуть поодаль, живописная крошечная беседка с золоченой крышей-луковкой, напоминающей верхушку то ли православного храма, то ли мусульманского дворца. Внутри беседки Тихон разглядел оранжевые огоньки – судя по доносившимся голосам, в это позднее время там обитали подростки, тайком от родителей наслаждались своими первыми в жизни сигаретами и первыми в жизни поцелуями. Напротив крайнего подъезда – два вбитых в землю деревянных колышка, соединенные бельевой веревкой, на веревке – синие спортивные штаны и простынка в цветочек полощутся на ветру по старинке. Вокруг безлюдно, и только рядом на скамейке застыла прямая и ровная чья-то фигура, словно из бетона вылитая и будто неживая. Приглядевшись, Тихон понял, что фигура все-таки живая – двигает иногда руками и даже кашляет. Совсем старый, девяностолетний, дед сидит себе на лавочке, пыхтит сигареткой без фильтра и думает о чем-то своем. Молодость, наверное, вспоминает.

«Да уж, – подумал Тихон. – Мир, тишина и покой. Идиллия прямо-таки! И никто не знает, что в подвале этого безмятежного и тихого дома такие дела творятся!» О наличии во дворе оптового склада даже догадаться было трудно.

– Жрать охота, – сообщил грустным голосом Толик Аникин. – Черт, ведь не догадались жратвы с собой взять, а?

– Мы сюда вообще-то не трапезничать приехали, – напомнил Тихон, у которого в этот момент желудок тоже заурчал призывно, требуя пищи. Словно услышал грустную фразу Толика. И откуда у него, у желудка, уши?..

– А жрать все равно охота, – возразил Толик.

– Жвачку хочешь? – любезно предложил Тихон. – У меня в бардачке целый блок завалялся. Хорошая жвачка, со вкусом черешни. «Орбит», кажется. А может, «Дирол»!

– А со вкусом сосиски нет у тебя жвачки? Я бы целый блок сожрал.

– Со вкусом сосиски нет. Я бы и сам не отказался.

Некоторое время они посидели в тишине. Во двор медленно въехала машина – Тихон напрягся было, но старенький «жигуленок», мигнув фарами, проехал в дальний конец двора, где впритирку друг к другу стояли три металлических гаража, на каждом из которых красовалась выведенная белой краской надпись: «Снести до 1 февраля». Год был не указан, и Тихон очень сильно подозревал, что надписям этим лет примерно столько же, сколько и самим гаражам.

– Я пойду, дверь проверю. Вдруг она открыта? – предложил Толик.

– Да вряд ли. Но, если хочешь, иди проверь.

Толик вышел из машины и тяжелой походкой направился к спуску в подвал. Через минуту вернулся – сиденье джипа ахнуло под его ста двадцатью килограммами – и сообщил, что дверь в подвал закрыта и никаких звуков изнутри не доносится.

– Может, они вообще не приедут? – тоскливо покосившись на часы, предположил Толик после долгого и напряженного молчания. – Двадцать минут шестого уже. Может, у них сегодня выходной?

– Приедут, – уверенно возразил Тихон. Хотя в глубине души уверенности не чувствовал. Но виду не подавал, чтобы не злить приятеля. – Где ты видел, чтоб у оптовиков в субботу выходной был? Тем более если они и правда на рынках торгуют. На рынках выходные дни – самые рабочие!

– Ну да, – вяло откликнулся Толик и снова начал мурлыкать себе под нос тихонько своего «Варяга», который, как известно, очень гордый, пощады не желает и врагу не сдается…

Однако до конца куплета так и не домурлыкал: во двор, тяжело развернувшись на повороте, медленно вползла грузовая «Газель». Вползла, проехала словно по инерции несколько метров и остановилась аккурат возле подвальчика с наглухо запертой железной дверью.

– Они, – сразу определил Тихон. – Полная боевая готовность.

Толик Аникин покосился на него недобро – не нравились, ох, не нравились ему эти словечки! – но ничего в ответ не сказал.

«Газель», неуклюже развернувшись задней частью к входу в подвал, приглушила двигатель. Открылась дверца, из салона выпрыгнули два парня в тренировочных костюмах и коротких кожаных куртках, похожие друг на друга как две капли воды и ростом, и телосложением, и куртками. Лязгнул затвор на кузове. Парни работали привычно и быстро – через секунду один начал уже выгружать из кузова прямо на мокрый асфальт какие-то огромные и непрозрачные полиэтиленовые мешки, другой широкими и стремительными шагами одолел несколько ведущих вниз ступеней и, судя по доносившимся характерным звукам, открыл железную дверь подвала.

Тихон успел заметить, как парень сунул тяжелую связку ключей в боковой карман кожаной куртки.

– Ты отвлекаешь водителя. Я – в подвал. Дальше по обстоятельствам, – коротко бросил Тихон в тот момент, когда, нагруженные мешками, оба парня в кожаных куртках скрылись из виду. Водитель продолжал сидеть в салоне, попыхивая сигаретой.

Оба они вышли из машины. Тихон широкими шагами направился будто бы в противоположную сторону, к выходу из двора. Толик неторопливо, вразвалочку подошел к водительской кабине «Газели».

– Слышь, брат, – донесся до Тихона его голос, – застряли мы тут, с места сдвинуться не можем. Трос есть у тебя – может, подтянешь до ближайшей станции? Или двигатель посмотришь – сам-то я в нем ни черта не разбираюсь.

Хлопнула дверца – две темные фигуры подошли к капоту джипа. Тихон тем временем уже успел проскользнуть, оставшись незамеченным, вдоль подъездов к подвалу, быстро спустился вниз и скрылся за дверью. Замер, прислушиваясь к звукам и щурясь от ослепляющего света свисающей с потолка лампочки, болтающейся у входа на длинном белом проводе.

Голоса доносились издалека, приглушенные, видимо, какой-то стеной. Сделав несколько осторожных шагов, Тихон повернул влево и сразу же наткнулся на эту стену, сплошь состоящую из больших картонных коробок, наставленных друг на друга, как строительные блоки.

– Уволюсь на хрен, – послышался юношеский голос с хрипотцой. – Осточертело уже без выходных, без отпусков три года работать.

В ответ донеслась короткая и будничная матерная тирада.

– Уволишься, и что потом? На бобах сидеть?

– На бобах, скажешь тоже. Что я, в другое место тем же грузчиком не устроюсь, по-твоему? Силы есть!

– Силы есть, – эхом отозвался другой голос. – Только, сам ведь знаешь, Михей нам не только за то платит, что мы тут коробки разгружаем… Сам ведь знаешь…

– Да знаю, знаю…

Тихон, выглянув из-за своего укрытия, заметил вдалеке две фигуры. Неслышно продвинулся вперед еще метра на три-четыре, спрятавшись за очередным бастионом коробок.

В подвале невыносимо воняло химией. Убийственный запах искусственной цветочно-травяной смеси с преобладанием хлорки. От него щипало нос и начинала уже кружиться голова.

Уложив друг на друга полиэтиленовые мешки, парни двинулись в обратном направлении – прислушиваясь к ритму их шагов, Тихон сосредоточился. Первая фигура вскоре появилась совсем рядом, в нескольких сантиметрах от него. Неслышно и неожиданно выступив из темноты, Тихон подсек парня простой подножкой. Тот резко рухнул на пол, чертыхнувшись. Пока первый поднимался, Тихон успел уложить второго – помогли приемы, которые он отрабатывал на пару с Толиком Аникиным в институте, но главную роль, пожалуй, все же сыграла внезапность нападения.

– Э-эй, ты… – Злобно выругавшись, первый «кожаный» резко поднялся с пола и двинулся на Тихона. Он едва успел перехватить и вывернуть ему руку. Послышался вскрик, сопровождаемый очередным потоком матерной брани.

– Скучно с вами, ребята, – невесело сказал Тихон, доставая из кармана штанов кусок скрученной веревки.

О веревке, надо отдать ему должное, позаботился Толик Аникин.

Через пару минут и еще пару не слишком сильных ударов оба «кожаных» уже лежали, хорошенько связанные, рядком вдоль стены и пытались кричать. Получалось неважно, потому что рты были залеплены липкой лентой. О которой, кстати, позаботился все тот же Толик. В сообразительности этому парню отказать было невозможно – он еще и фонариком Тихона снабдил, на тот случай, если в подвале слишком темно окажется.

Одолеть не ожидающих нападения парней оказалось совсем не трудно.

А вот отыскать в темноте подвала еще одну железную дверь, ключ от которой, как предполагал Тихон, болтался на извлеченной из кармана грузчика связке, было гораздо труднее.

Он все плутал и плутал в бесконечных лабиринтах примыкающих и пересекающихся друг с другом коробочных коридоров, то в полной темноте, то при тусклом освещении, и никак не мог найти эту дверь. Время шло, водитель «Газели» уже по идее должен был заподозрить неладное и начать бить тревогу, а Тихон все искал, все ощупывал в темноте холодные стены, стараясь не поддаваться поднимавшейся из глубины души волне отчаяния.

«Нет здесь никакой двери. И никакого Павлика Морозова в этом подвале нет. И черт его знает, где он вообще. И прав был Толик, напрасно я все это затеял. Не зря говорят – чтобы найти черную кошку в темной комнате, нужно прежде всего быть уверенным, что там эта кошка вообще есть…»

Остановившись, Тихон попытался успокоиться.

Если не получается действовать руками, нужно попробовать действовать головой.

Чтобы найти, нужно сначала понять, где искать…

В нескольких метрах от него горела торчащая из стены лампочка. Ничего особенного в этой лампочке не было. Лампочка как лампочка, кругом таких еще с десяток понатыкано. Только все они свисают с потолка, а эта…

Эта почему-то из стены торчит. Словно над входом ее повесили…

Под лампочкой почти до самого верха громоздилась куча коробок с порошком «Тайд», судя по надписям. Тихон подошел, аккуратно снял верхнюю коробку, за ней – еще три и увидел сразу, как блеснул в темноте железный лист, плотно примыкающий к стене.

Так вот оно, значит, то самое место, где содержит скромный частный предприниматель Михей задолжавших ему зеленых юнцов, проигравшихся в рулетку. Ну-ну.

Ключ подошел, замок повернулся – аж на три оборота был заперт! Был еще нижний замок, который тоже был закрыт на три оборота. А за дверью оказалась крошечная каморка размером не больше полутора квадратных метров – бетонный карман, непонятно для каких целей придуманный архитекторами советского периода в подвале дома.

Тихон включил фонарь. Луч света, метнувшись по стенам, спустился вниз и осветил испуганное лицо скрючившегося в углу существа, по ряду признаков напоминающего человека.

Лицо было изуродовано кровоподтеками и синевой вокруг глаз.

– Уши на месте? – вдруг спросил Тихон, сам от себя этого вопроса никак не ожидая.

Просто ему много раз приходилось слышать, что похитители людей отрезают своим жертвам уши. Уши или фаланги пальцев. А потом посылают эти части тела родственникам. Чтобы те поторопились с выкупом, иначе…

– Ш-што? – раздалось в ответ непонятное, насмерть перепуганное воронье карканье.

– Уши, спрашиваю, на месте у тебя?

– Уши?..

– Ладно. – Тихон махнул рукой безнадежно, поняв, что внятного ответа придется ждать слишком долго. Да и не принципиально это было – с ушами ли, без ушей ли, все равно Пашку Корнеева надо было доставить домой. – Ты кто? – уточнил он на всякий случай. Чтоб потом сестрица не предъявляла ему претензий, что привез ей совсем не того братца. – Пашка?

– П-Пашка, – заикаясь, подтвердил парень.

– Корнеев?

– К-Корнеев…

– Ты все время заикаешься? Или от испуга?

– Ш-што?

– Вставай, пошли.

– К-куда?

– Домой, куда же еще! Ходить-то сам можешь? Или на руках тебя тащить придется?

– М-могу, – неуверенно заявил Пашка и попытался подняться.

Встал, сделал шаг, шатаясь на тоненьких ножках, как новорожденный теленок.

– Давай, – Тихон подставил плечо, – опирайся уже и пошли быстрее. Если не хочешь, чтобы нас на пару в этой мышеловке заперли.

– А вы… кто? – снова спросил Пашка. На этот раз уже не заикнувшись.

– Я добрый волшебник, – убедительно объяснил Тихон. – Специализируюсь на спасении таких вот малолетних Иванушек-дурачков, как ты. У которых вместо мозгов мякина.

– Мякина? – переспросил Пашка.

– Да пошли уже, а?! Потом разговаривать будешь!

Не пройдя и половины пути, Тихон услышал звук шагов, спускающихся вниз по ступеням.

– А ну стой, – приказал он Пашке и остановился сам. Потом отцепил Пашку от своего плеча, прислонил его к стене – ровненько и устойчиво, как бревнышко, и попросил: – Не падай только!

– Серый! – донесся громоподобный бас, принадлежащий, по всей видимости, шоферу «Газели». – Серый! Генка! Вы чего там, совсем обдолбались, черти?

В ответ донеслось еле-еле слышное мычание – на большее «кожаные» братья, рты которых были щедро залеплены скотчем, были просто не способны. Водитель «Газели» мычания не услышал и бодрым шагом направился в глубину подвала. Тихон из своего укрытия успел заметить, как вслед за ним мелькнула неслышная тень – это Толик, ясное дело, вышел на подстраховку.

Подстраховки, впрочем, и не понадобилось. Водителя Тихон уложил первым же ударом. Подоспевший Толик с явным сожалением связал ему руки. По лицу его легко можно было прочитать мысли: жалко мужика, мужик-то неплохой! Сигареткой угостил, в двигателе покопался, посочувствовал от души…

– Извини, брат, – сказал он водителю «Газели». – Не могу иначе. Уж так сложились обстоятельства… Телефончик одолжи на пять минут, будь другом, а?

Тихон, снова повесив на себя шатающегося Пашку Корнеева, уже пошел к выходу, не дожидаясь Толика, который замешкался в поисках телефона. Телефон они потом выключили и аккуратно положили на панель в салоне «Газели». Ключ от запертого подвала оставили там же, в бардачке.

Как настоящие Робин Гуды – свое возьмем, а чужого не надо!..

Обратно ехали почти молча, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами.

За время в пути успели перезнакомиться – настырный молодец с заднего сиденья потребовал у них сообщить, кто они такие.

– Я же тебе уже сказал, – беззлобно пошутил Тихон. – Добрые волшебники мы. Я и мой напарник. Меня Тихоном зовут, а его – Толиком.

– Анатолием, – церемонно уточнил Анатолий.

– А где Алька?

– Дома. Не переживай. Ждет тебя, дурака.

– Ждет?

Он был какой-то непонятливый, этот Пашка Корнеев.

То ли родился таким, то ли от испуга у него временно мозги перестали работать. Сидел сзади смирно, но взгляд, который время от времени Тихон ловил в зеркале заднего вида, по-прежнему был напряженный и недоверчивый.

– Да ладно тебе, не дрейфь. Мы правда тебя домой везем, чего ты дрейфишь? – поинтересовался Толик.

– Я не дрей…фю. То есть не дрейфлю!

– Может, сперва не домой, а в больницу его? – раздумывая, спросил Тихон. – Вдруг какие внутренние повреждения…

– Не надо меня в больницу, – тут же запротестовал Пашка. – Нет у меня внутренних повреждений.

– Что, уколов боишься?

– Уколов не боюсь. Мне Альку надо увидеть.

– Да ладно тебе, – вступил в разговор Толик. – Везем домой, а там уж пусть сами разбираются, надо ему в больницу или не надо!

– С ней правда все в порядке?

– В полном, – утешил страждущего Тихон. – Сейчас приедем, сам увидишь.

…Она распахнула дверь сразу же, едва только они успели позвонить.

Все в тех же невероятных джинсовых шортах и в той же неописуемой белой футболке навыпуск. С растрепанными каштановыми волосами и глазами, сияющими от счастья.

И бросилась обнимать своего Пашку.

Тихон стоял в стороне, молча наблюдая картину встречи, с каждой секундой все больше убеждаясь: ему нет места на этом празднике жизни. Третий лишний – это про него придумали. Точно, про него.

– Сумасшедший! – всхлипывала Алла Корнеева, прижимая к себе своего лопоухого братца. – Сумасшедший ты, Палыч! Ну зачем, скажи, зачем ты вышел из дома? Ведь я тебе объяснила, ведь…

– Да я… – невнятно оправдывался сумасшедший Палыч. – Я… То есть ты…

Алла Корнеева в ответ на эту невразумительную фразу закивала радостно. Поняла, видимо, ее скрытый смысл.

Эх, вздохнул Тихон. Кто лучше поймет российских футболистов, чем бразильские хоккеисты? И не пора ли ему домой?

Но уйти не попрощавшись было как-то невежливо и некрасиво. Попрощаться же сейчас, вклинившись в этот беспрерывный диалог, по большей части наполненный междометиями, не было никакой возможности. Оставался один выход – стоять дальше. До победного конца стоять и наблюдать счастливую сцену воссоединения родственников.

Они пообнимались и поохали еще несколько минут, после чего совесть Аллы Корнеевой пробудилась от летаргического сна и обратила внимание на Тихона.

– Тихон… Андреевич! – выпалила Алла. – То есть Тихон! Спасибо вам! То есть тебе!

– Да не за что, – скромно ответил Тихон, вспоминая сцену в подвале. Не слишком большого труда стоило ему уложить тех двух молодцев. Так что, в самом деле, по большому счету и благодарить-то его было не за что…

Алла Корнеева так не считала.

Вскинула на него свои зеленые огромные, блестящие от счастья глаза и сказала с укором:

– Как это – не за что? Не ты, что ли, Пашку спас?

Тихон в ответ скромно промолчал.

– Аль, а кто это? – вклинился в разговор братец, покосившись на своего спасителя почему-то недоверчиво.

– Это Тихон. Он… Ой, Палыч, ты ведь не знаешь ничего! Со мной тут такая история произошла… Да что же это мы в дверях стоим? Палыч, ты марш в ванную! На тебя смотреть страшно, честное слово! А я пока разогрею чего-нибудь… Ты ведь есть хочешь, наверное?

– Ужасно хочу есть, – подтвердил Палыч.

– А тебе, может, в больницу надо?

– Да не надо! Что вы заладили – в больницу, в больницу! У меня ничего не болит! Меня в этот раз и не били совсем…

– Это хорошо. – Алла Корнеева вдруг погрустнела. – Эх, Палыч… Какой же ты, а? Ну разве можно было?.. Ладно, иди уже! Или ты поспать сначала хочешь?

– Я поесть сначала хочу, – напомнил Палыч.

– Тихон, проходи!

– Да нет, спасибо, – отказался Тихон. – Меня там приятель ждет. В машине.

– Так и приятеля зови, пусть поест! У меня котлеты! Много котлет!

– Нет, спасибо, – смутился Тихон, представив, какие кренделя начнет выделывать Толик, если окажется сейчас здесь. Обзывать его дураком и несчастным придурком, изводить Тихона многозначительными взглядами. Еще, не дай Бог, анекдоты начнет рассказывать – это он может! А уж если его за стол посадить – так на него никаких котлет не хватит! Опустошит весь холодильник, с него станется, а братцу с сестрицей ни крошки не оставит!

И вообще – ни к чему все это, заключил Тихон. И сказал, отчего-то сердито:

– Я пойду, Алла.

В первый раз он назвал ее по имени. И почувствовал себя неловко. И за эту неловкость на себя рассердился еще сильнее.

– Значит, не хочешь остаться? – спросила она серьезно.

Тихон успел заметить, как мелькнуло в ее зеленых глазах что-то похожее на огорчение. Или ему показалось?

Они стояли в крошечной прихожей совсем одни – и Алла была так близко, что Тихон вдруг снова почувствовал аромат спелой вишни от ее губ. Нет, значит, не почудилось ему в прошлый раз. Значит, на самом деле бывают в природе девушки, у которых губы сами по себе вишнями пахнут!

– Ты… – глухо спросил Тихон, не узнавая своего голоса. – Ты варенье вишневое… ела?

– Варенье? – одними губами повторила она.

Терпеть больше не было сил.

Ни сил, ни желания, ни возможностей!

Он шагнул к ней, положил руки на плечи, ощутив прохладными ладонями их тепло и удивительную хрупкость. Почувствовал, как напряглась она от этого прикосновения. Взметнула на него зеленые глаза, в которых застыл вопрос…

Тихон не успел расшифровать этот вопрос. Ладони еще крепче сжали ее узкие плечи и медленно стали продвигаться наверх. Наверх – туда, где пульсировала на мраморно-белой шее голубоватая тонкая жилка, и дальше, в шелковое и ласковое море каштановых волос. Пальцы перебирали пряди, ее ресницы дрожали совсем рядом – пушистые, светлые, невозможные ресницы, и Тихон прикоснулся к ним губами, не веря в свое счастье.

А потом наконец поцеловал ее, плотно обхватив затылок ладонями.

«На самом деле, – пронеслась в голове мысль-молния, – на самом деле – вишни. Те самые…»

Невозможно было оторваться от этих губ.

Как будто все свои тридцать два года он только для этого и жил на земле – чтобы однажды в темной крошечной прихожей прикоснуться губами к вишневым губам Аллы Корнеевой.

Когда запасы кислорода в легких уже были на исходе, он наконец открыл глаза, слегка отстранился и увидел перед собой ее лицо.

Алла Корнеева шумно дышала и таращилась на него испуганно.

Так испуганно, как будто бы только что целовалась ни с каким не с Тихоном Вандышевым, совершенно обыкновенным и даже в меру симпатичным мужиком, а с Кинг-Конгом. Тем самым, который жив. Или с графом Дракулой!

– Страшный, да? – спросил он сочувственно.

– Что?..

– Страшный, говорю?

– Кто?..

– Я!

– Ты?..

Дальнейшее выяснение обстоятельств показалось Тихону бесполезным.

Они целовались в прихожей еще несколько минут, которые показались Тихону жалкими секундами, а потом поцелуй был безжалостно прерван настойчивым звоном.

Они отпрянули друг от друга как ошпаренные и долго не могли понять, что это за звон, откуда он доносится и что он вообще значит.

«Конец света? – раздумывал Тихон. – Ядерная война? Всеобщая мобилизация? Бомбежка?»

Это был звонок в дверь.

И Алла Корнеева первой об этом догадалась. Наверное, потому, что очень много раз слышала его раньше.

За дверью ухмылялась знакомая и почти ненавистная физиономия.

Толик Аникин. Собственной персоной.

Это называется – нас не ждали, мы пришли!

У Тихона аж кулаки зачесались – до того захотелось треснуть приятеля в улыбающуюся морду.

– Здравствуйте, – довольно пробасил Толик. По глазам его было видно: он прекрасно понял, чем они здесь только что занимались. – Я Анатолий!

– Очень приятно, Анатолий! – глухо прорычал Тихон. – Рады вас видеть!

Алла Корнеева метнула на него испуганный взгляд. Потом метнула такой же испуганный взгляд на Толика, представившегося Анатолием, и спросила:

– Вы есть будете?

– Мы есть не будем! – моментально среагировал злой Тихон. – Мы ели уже! И вообще, мы пойдем! Нам пора! Мы опаздываем! Правда, Анатолий?

– Нет, – так же моментально среагировал Толик, – не правда.

– Это он так шутит, – объяснил Тихон и шагнул через порог. – До свиданья, Алла!

– Спасибо вам, – ответила она растерянно. – Спасибо…

– Не за что, – в который раз повторил Тихон. – Не стоит благодарности. Я… я тебе позвоню!

Толика, застрявшего в проходе, с трудом удалось сдвинуть с места. И Тихон разозлился на приятеля теперь уже не в шутку, а почти всерьез. Выйдя из подъезда, он молча прошел к своему джипу, сел за руль и демонстративно стал прогревать двигатель, делая вид, что, кроме двигателя, его больше ничто в этой жизни не интересует.

Открылась дверца, и ненавистный Толик грузно плюхнулся на сиденье рядом с Тихоном.

– У тебя своя машина есть, между прочим, – напомнил Тихон. – Вон, рядышком стоит. Не видишь?

– Не вижу, – грустно ответил Толик.

– Ослеп?

– Ослеп…

– Твои проблемы!

– Да нет у меня никаких проблем.

– Оно и видно!

– И чего ты теперь быкуешь?

– А того! Того и быкую!

– Чего – того?

– А потому что нечего было!

– Да что я такого сделал? – Толик хлопал карими, навыкате, глазами, старательно изображая из себя святую невинность. Получалось у него неважно – актерскими способностями Создатель Толика Аникина обделил, зато взамен щедро одарил деловой хваткой. И занудством – в качестве бесплатного приложения…

Тихон вздохнул:

– Нечего было врываться. Сказал же – жди меня в машине. Какого черта приперся?

– «Жди в машине»! – передразнил Толик. – Сколько же тебя можно было ждать? И так полчаса сидел!

– Полчаса? – удивился Тихон. – Не ври!

От удивления он даже злиться на Толика перестал. Как-то сразу позабыл про свою злость, и все. Неужели полчаса? А ему показалось – минут пять—семь, не больше…

Видимо, все мысли Тихона были написаны у него на лице. Толик сразу же прочитал их и подвел невнятный итог:

– Вот так-то. – Помолчал и добавил задумчиво: – А она ничего. Глазастая такая. Рыжая.

– Я рад, – вздохнул Тихон, – что ты одобряешь мой выбор.

– А братец у нее придурочный, – добавил Толик. – И уши у него торчат.

– Какое мне дело до ее родственников? – возмутился Тихон. – Да он не такой уж и придурочный. Просто маленький еще.

– Маленький?!

– Ну да, маленький. Восемнадцать в январе исполнилось только. Большой, что ли, по-твоему?

– Все понятно, – заключил Толик.

Тихону было совершенно непонятно, что именно понятно Толику. Но выяснять он не стал.

– Ладно, хватит уже об этом.

– Хватит, – согласился Толик. – Я жрать хочу – умираю. Здесь поблизости какой-нибудь приличный общепит имеется?

– Имеется. Правда, не знаю, насколько он приличный. За углом кафешка какая-то с таким названием… С восточным каким-то названием.

– Да хоть с западным, – логично рассудил Толик. – Лишь бы еда была. Хоть какая… Знаешь, я сейчас даже лягушек жареных готов есть!

– Очень вкусная вещь, между прочим. Я пробовал как-то раз. В Италии… Не самих лягушек, конечно, а лапки. Жареные… Ладно, поехали. Я и сам уже от голода умираю.

На этот раз уговаривать Толика не пришлось – он моментально перебазировался из машины Тихона в свою и, быстро прогрев мотор, первым выехал за поворот.

Тихон бросил короткий взгляд в окно на втором этаже.

Поразглядывал зачем-то голубенькие занавески и, вздохнув, начал разворачивать джип.

Неслышно отодвинув тяжелую штору, Тихон вышел на балкон с пачкой сигарет в кармане. Прямо перед ним – казалось, только руку протяни – и дотронешься! – висело в темно-синем небе желто-коричневое вечернее солнце. Точнее, не висело, а как будто лежало на крыше соседнего дома, как румяный колобок, только что выпрыгнувший из печки.

За стеной в тишине спала Юлька, которую они с тетей Аней недавно хорошенько выкупали и сытно накормили молочной смесью из бутылки. Купаться Юлька любила – лежала в пластмассовой ванночке всегда очень спокойно, с выражением блаженного счастья на лице, не понимая еще, по всей видимости, от чего это ей вдруг стало так чудесно. Даже жалко было ее вынимать! Тихон по тети-Аниному требованию все подливал и подливал в ванночку теплой воды, тщательно следя за температурой – чтоб не больше и не меньше тридцати семи градусов, с этим у тети Ани всегда было строго.

Юлька накупалась, наелась и заснула на большой Тихоновой кровати в новых фланелевых штанах с лямками и новой ярко-розовой кофточке. Разложив в стороны, на лягушачий манер, толстенькие свои ножки и раскинув широко в стороны руки, словно собираясь обнять весь мир. Уморительное зрелище. Тихон любовался на Юльку минут пятнадцать, удивляясь тому, как же здорово и смешно она спит.

Тетя Аня, погремев несколько минут на кухне посудой, засобиралась домой. Тихон вызвал ей такси, проводил и усадил в машину, засыпав заслуженными благодарностями. Потом вернулся, проверил Юльку – и вот стоял теперь на балконе, рассеянно созерцая солнечный диск, который успел уже почти наполовину спрятаться за крышей соседнего дома.

Небо темнело, а Тихон вспоминал прошедший день.

День как день, ничего особенного – суматошное утро на работе, два деловых визита, сто двадцать два деловых звонка, все как обычно, с той лишь разницей, что в промежутках между деловыми звонками он периодически звонил домой, узнать, как там дела у его дочери и ее новой няни – тети Ани.

В обед он в пух и прах по телефону разругался с юристом из агентства по найму домашнего персонала. Так и не смог доказать ему, что их сотрудница организовала похищение его ребенка. Юрист стоял на своем: раз ребенок дома, значит, его никто не крал. Записей телефонных разговоров с похитителями нет? Нет! Сообщение с указанием суммы выкупа – что вообще означают эти цифры? Как они доказывают факт похищения? Никак!

Никак, Тихон и сам понимал прекрасно.

Плюнул на все и скептически пожелал агентству дальнейшего процветания.

Юрист его за пожелания от души поблагодарил, и на этом разговор был закончен.

Можно было, конечно, пойти в милицию, написать заявление, потребовать расследования и сурового наказания.

Но Тихону некогда было этим заниматься. Не было времени. Да и желания особенного не было – перегорели уже чувства, которые он испытал в тот ужасный день. Махать кулаками после драки было не в его правилах. «Увижу – убью, – решил он для себя. – А по судам таскаться – нет уж, извините…»

И еще весь этот сегодняшний день – впрочем, как и весь день вчерашний – он вспоминал, как целовался в прихожей с Аллой Корнеевой.

Он беседовал с коммерческим директором сети мебельных магазинов из Волгограда, а сам думал о том, как это было здорово – целоваться в прихожей с Аллой Корнеевой.

Он обсуждал с представителями поставщиков из Италии объемы реализации за текущие месяцы – а сам размышлял о том, почему ее губы пахнут вишнями и почему они на вкус как вишни.

Он ругался с агентом из рекламного издания, пытаясь доказать ему, что фотографии для буклета сделаны непрофессионально, не в том ракурсе, – а видел перед собой ее испуганные глаза в тот момент, когда, прервав самый первый, самый сладкий, самый вишневый поцелуй, он спросил ее о чем-то не важном…

И так – весь день.

Весь сегодняшний и весь вчерашний.

С той лишь разницей, что вчера было воскресенье и он не разговаривал ни с коммерческим директором, ни с представителем поставщиков из Италии, ни с агентом из рекламного издания, а почти весь день мотался по магазинам в поисках нарядов и новой коляски для Юльки, а потом выгуливал Юльку в этой самой новой коляске возле дома вместе с Анной Федоровной.

Всего каких-то несчастных пятнадцать минут они целовались в прихожей.

Пятнадцать минут. А воспоминаний – на целую жизнь!

В том, что он всю оставшуюся жизнь будет вспоминать эти поцелуи, Тихон не сомневался. Воспоминания были приятными, доставляли ему удовольствие. А с какой стати, спрашивается, он станет отказывать себе в удовольствии?

Сомневался он в другом.

В своих умственных способностях и в своем психическом здоровье.

Повстречать девчонку на улице, врезать ей хорошенько, запереть у себя дома на двое суток, подарить ей двадцать тысяч кровных долларов, блуждать по темным подвалам, спасая от бандитов ее брата, после чего думать об этой девчонке без перерыва двое суток – это нормально? Это признаки поведения психически здорового человека?!

Сердце у Тихона изнывало в нехорошем предчувствии.

Он злился на себя за все эти глупости, на Аллу Корнееву за ее вишневые губы и яблочные коленки, на весь окружающий мир. А больше всего злился на телефон как часть этого окружающего мира.

Телефон сводил его с ума.

Он ежеминутно попадался ему на глаза и требовал позвонить Алле Корнеевой.

«Позвони Алле Корнеевой! – занудно напоминал телефон. – Позвони, ведь ты же обещал!»

– Пошел к черту! – отвечал Тихон. Вслух.

Он начал уже разговаривать с телефоном. Такое случалось с ним впервые в жизни. И это оптимизма не добавляло.

«Позвони Алле Корнеевой!» – вот уже вторые сутки настаивал телефон.

– И что я ей скажу? – спрашивал Тихон у телефона. – Ну что? «Здравствуйте, Алла! Знаете, мне очень понравилось с вами целоваться! Вы не имеете ничего против, если я сейчас приеду к вам и мы продолжим?»

«Позвони!» – не унимался телефон.

– Я тебя сейчас в сейф обратно спрячу, – грозил в ответ Тихон. – Договоришься у меня!

Испугавшись угрозы, телефон умолкал на время, а потом снова бросался в наступление, поменяв тактику: он начинал звонить. Причем не просто звонить, а заливаться соловьем.

«Сними трубку! – пел телефон. – Сними скорее! Это она, она, она тебе звонит!»

– Она не знает твоего номера! – громыхал в ответ Тихон. – Она не может на тебя звонить! Ты домашний! А она записывала мобильный!

«Ну тогда, – грустно отвечал телефон, – позвони ей сам!»

И все начиналось сначала.

Мобильный телефон Тихон все время держал в недоступном взору месте.