/ Language: Русский / Genre:det_action, / Series: Инспектор Климов

Дойти до ада

Олег Игнатьев

В центре повести ставшая уже привычной ситуация — нападение террористов на небольшой городок и захват заложников из числа мирных жителей. Противостоит бандитской группировке, за которой стоят высокопоставленные правительственные чиновники, следователь Юрий Климов. В кровавой игре сильных мира сего он ставит на кон свою жизнь и…

Олег Игнатьев

ДОЙТИ ДО АДА

1

«УМЕРЛА БАБА ФРОСЯ ПРИЕЗЖАЙ ПОХОРОНЫ ПЕТР»

Климов тяжело вздохнул, потер рукою лоб и отложил бланк телеграммы в сторону.

Это извещение в который раз доказывало, что течение жизни не всегда зависит от человеческой воли.

Смерть, с ее безумной логикой, вносит свои коррективы.

На какое-то мгновение Климов потерял ощущение реальности, слушал и не слышал, что говорит ему жена, как будто с головой ушел под воду, пока с улицы до него не донесся вой сирены.

Смерть близкого, родного человека все равно что ожог. След остается на всю жизнь. О своей смерти Климов думал так же, как о насморке: ничего страшного. Но смерть родных и близких…

Рука, на которой Климов когда-то вскрыл себе вену, заныла, и он, мучительно поморщившись, согнул ее в локте, потер от кисти до плеча. Вспомнились страдания в психушке, страх сойти с ума, стать трупом под иглою Шевкопляс…

В вагоне, уже устроившись на верхней полке, Климов вдруг подумал, что на похоронах могут понадобиться дополнительные деньги и той скромной суммы, которой он располагал, возможно, будет мало.

Цены на товары и услуги за последний год так подскочили, что в магазины заходить он просто-напросто боялся, а к бытовым услугам старался прибегать как можно реже. К тому же зарплату в срок не выдавали, били на сознательность и на острейший дефицит наличности.

Стыдно сказать, но жена радовалась, как ребенок, когда соседка, завотделом гастронома, угощала литром молока или пакетом макарон.

«Ты не готовишь на кухне и не знаешь, как это мучительно, гадать, что приготовить мальчикам на ужин и чем их накормить в обед, — отмахивалась она, когда Климов говорил о неприятии подобных угощений. — Вот холодильник, вот плита. — Жена швыряла тряпку или нож на стол, в зависимости от того, что было у нее в руке, и приглашающе показывала на кастрюли: — Действуй! Корми жену и сыновей, добытчик…»

Эта реплика была ее козырной картой, и Климов отступал, мол, да, конечно, хотя слово «добытчик» звучало унизительно.

Он добывал следы, отпечатки пальцев, приметы, доказательства вины — совсем не то, что можно было потушить, сварить или поджарить…

Поезд набирал скорость, вагон шатало, под ритмичный стук колес думалось о грустном.

Вот и отжила свое на свете баба Фрося… Ефросинья Александровна Волынская. Совестно сказать, но Климов по сей день не знал, кем доводилась ему умершая. То ли двоюродная тетка, то ли первая жена родного прадеда. Ей было, если посчитать, наверное, лет девяносто… да, не меньше.

Раньше баба Фрося жила с ними, но к старости ей посоветовали жить на юге, поближе к минеральным водам. Отец помог ей с переездом. Так баба Фрося оказалась в Ключеводске, а вернее, в абонентном ящике «ноль-сорок три», или в «соцгородке», как он тогда именовался.

«Ноль-сорок три» был обнесен колючей проволокой, имел два пропускных пункта: для жителей и для рабочих, на картах обозначен не был и таил в себе какой-то жуткий государственный секрет.

Выходить и уезжать из городка практически не дозволялось.

Вот в этот «ноль-сорок три» и приезжал Климов с отцом проведать Ефросинью Александровну. Она тогда еще работала уборщицей в школе, в торцевой пристройке которой ей и выделили комнатушку.

Со временем баба Фрося переселилась в глинобитную хибару на задворках городка, где власти разрешили ей занять четыре десятины «под картоплю».

Второй раз Климов приехал один.

Что там у отца и матери произошло между собой в тот год, какие обстоятельства охладили их сердечную привязанность друг к другу, он так и не понял, но на семейном совете было решено, что восьмой класс ему придется заканчивать в «соцгородке», а жить он будет, разумеется, у бабы Фроси.

Климов тогда с ребячьим бешенством переживал за мать, хотя во всем старался быть похожим на отца.

В сердцах он даже плюнул на родительский порог. И стыдно вспоминать, и позабыть нельзя.

…Ритмичный стук колес и поскрипывание полки в такт раскачивающемуся вагону затягивали в дрему, в забытье, переходящее в сон. Мысли становились вязкими, текучими, как время.

Очнулся он от шума драки, крика и звука разбивающегося стекла.

Дверь его купе была закрыта, но в соседнем, за перегородкой, возбужденно гомонили голоса.

Климов спрыгнул на пол, выглянул в проход.

Высокий старик в полосатых пижамных штанах и вылинявшей майке описывал налет, которому подвергся.

Судя по его словам, минуту назад в дверь постучали. Он подумал, что из ресторана вернулись попутчики, муж с женой, и спокойно открыл дверь. И тут же получил удар в голову кастетом. В самое последнее мгновение нырнул в сторону и дал отпор, въехав локтем в переносицу тому, кто нападал, другого ударил ногой.

— Однако дали деру, — нервно встряхнул старик ушибленной рукой, и на скулах выступил лихорадочный румянец. — Тварюги подлые.

Голос у него был напряженно-гудящим, низким, чувствовалось, что он все никак не может отойти от происшедшего.

Толпа вокруг него сочувственно гудела:

— Паразиты…

Проводница, пышнотелая блондинка с веником в руке, протиснулась ближе.

— Что украли? — деловито спросила она.

— Вроде ничего. — Досадливо сконфузившись, старик небрежно вытер кровь над бровью. — Надо посмотреть.

— Не трогайте тут ничего, — распорядилась проводница и, все так же держа веник в руке, побежала по проходу.

Климов пропустил ее мимо себя, шагнул поближе к старику:

— Кого-нибудь запомнили?

Старик посмотрел на испачканные кровью пальцы и стал вытирать их платком.

— Второго. Сытый такой, гладкий. На руке стальной браслет.

— Еще костюм на нем спортивный, темно-синий, — раздался чей-то подозрительно знакомый голос, и Климов посмотрел на подошедшего свидетеля. Взглянул и мгновенно опустил глаза: старика с презрительной усмешкой разглядывал амбал Сережа, санитар из психбольницы. — Яркий, модный, все видели?

— Еще бы! Разумеется, все видели, все подтвердят, — ответила от имени столпившихся зевак приятная на вид стройная дама и стрельнула взглядом в сторону Сережи. — Один в костюме, а другой…

— Другого не было, — вальяжно прогудел Сережа, распечатывая целлулоидную пачку «Филипп Моррис». — Я бы с ним столкнулся. И прижал…

Кто-то подхихикнул.

— Это верно? — спросил у собравшихся Климов.

После этого вопроса в коридоре сразу поубавилось народу. Остались только амбал Сережа и, видимо, ехавшие с ним два мордоворота.

Климов усмехнулся.

Сейчас начнется протокольная бодяга, потом сверка показаний, затем выяснится, что свидетелей вообще-то нет, что они так, сочувствующие больше, вместе едут, и получится, что старику приснился сон, и он свалился с полки… Стукнулся башкой о столик, вот и привиделось… мать его так… Людей только зря разбудил, перебаламутил.

Сережа с друзьями повернул налево, Климов — направо.

«Убийство еще будут раскрывать, а неудавшееся ограбление навряд ли», — подумал Климов и почувствовал боль в зубе, под коронкой. Зуб давно не беспокоил его, а тут заныл, напомнил о себе тупой болью.

Климов решил прополоскать рот теплым чаем и пошел за кипятком. Красный столбик градусника на титане стоял у отметки восемьдесят. «В самый раз, — подумал Климов. — Кипяток мне и не нужен».

Два мордоворота прошагали в тамбур, широко, уверенно ставя ноги. Проходя мимо Климова, один задел его плечом так, что вода из стакана выплеснулась и больно обожгла руку. Климов стиснул зубы, догадался: приглашали выйти. Приглашали, но прошли, не обернувшись. Почему? Боялись, что узнаю? Одного или обоих.

Подув на руку, Климов заново набрал в стакан воды и, постояв еще немного перед тамбуром, рванул на себя дверь.

Сквозняк, табачный дым, лязг буферов… Мордоворотов не было. Наверное, нервы у него сдают, шалят после психушки…

Возвращаясь в купе, Климов вспомнил, как давным-давно, когда они с Оксаной только поженились, его в подъезде поджидали трое… Двоих он просто завязал узлом, а третий упал и сам уже не мог подняться.

Мрачная работа.

2

От полустанка, на котором поезда стояли только две минуты, до «соцгородка» — или Ключеводска, названного так в угоду перестройке, — добраться можно было на автобусе часа за полтора, а если взять такси, то и быстрее. Ступив на знакомую платформу, залитую лужами и кое-где уже прихваченную наледью, Климов полной грудью вдохнул пахнущий сырой листвой и терпко отдающий хвоей воздух.

Горы начинались сразу же за зданием железнодорожной кассы и путевой службы, к которому вел ряд каменных ступеней.

Климов попытался взглядом отыскать тот горный кряж, за чьей громадой в небольшой теснине затерялся Ключеводск, но темные, разорванные ветром тучи цеплялись за вершины скал, накрывали влажным сумраком деревья. Дубы, чинары, клены вспыхивали в утренних лучах случайно прорывавшегося света и тут же гасли в тени наплывавших туч. Теплые деньки сходили на нет, уступая место слякоти и холодам.

Мордовороты, выпрыгнувшие из головного вагона, быстро пересекли пути и с явным усилием — плечи их оттягивали сумки — взобрались по откосу к черному «рафику», стоявшему неподалеку.

Теперь они поглядывали в сторону Климова, а может, поджидали амбала Сережу, которого он пропустил вперед, только бы не встретиться с ним взглядом!

Унижения, которым Климов подвергался в психбольнице, не давали уснуть ночами, ожесточенно требуя мести. Он и не думал, что настолько злопамятен.

Сделав вид, что торопиться некуда, да и вообще ему в другую сторону, Климов поднял воротник плаща, поправил шляпу и, проводив взглядом своего обидчика, севшего в «рафик», направился к стоянке такси.

Хрустко-влажная дорожка привела его к забитому горелой фанерой ларьку и газетному киоску с выбитыми стеклами. По небольшому пустырю ветер гонял пивную банку. На стоянке не было ни одного такси. Щит автобусного расписания валялся в луже. Мусор, грязь…

На черной от дождей дощатой лавочке сидел мужик в облезлой, во многих местах зашитой кожаной куртке. Один глаз у него заплыл в фиолетово-желтом синяке, и от этого казалось, что природа приклеила мужику слишком большие уши, да и те наобум — одно ухо выше другого. Ветер то и дело сбрасывал ему на лоб гривасто-длинные нечесаные космы. Он откидывал их, точно дятел, дергая затылком.

Увидев Климова, мужик достал из-под полы телогрейки морской бинокль и, явно рисуясь, окинув Климова нагло-задиристым взглядом, спросил:

— В гости или как?

— Да нет, — уклончиво ответил Климов. — Так, по делу.

— Ха! — Мужик скривился, поиграл-подкинул и поймал бинокль, глянул на присевшего с ним рядом Климова сквозь окуляры, усмехнулся: — И — херов, как дров! Ты бабу Фросю едешь хоронить.

Через минуту Климов уже знал, что нового его знакомого зовут Федором Дерюгиным, а можно обращаться просто Ибн-Федя, что приметы Климова ему дал Петр, а сам поехал к цыганам за негашеной известью.

— Ремонт затеял? — поинтересовался Климов и двинулся вслед за Ибн-Федей к обшарпанному трактору «Беларусь».

— Какой ремонт? — Федор посмотрел на Климова в бинокль, как смотрят на блоху.

Климов смутился:

— Я подумал, если известь, значит…

— Веник ты ореховый! — оторвал бинокль от глаз Федор и пригласил в кабину трактора. — Под бабу Фросю, чтоб не завоняла. Кстати, — он щелкнул пальцами по горлу, — у меня имеется. Помянем. Так, по махонькой, и двинем…

Климов согласно кивнул головой.

3

На въезде в город двигатель забарахлил. Пришлось остановиться.

— Гад ползучий, — спрыгнул на землю Федор и картинно развел руки. — Смотрите секс по телику.

Он полез под сиденье, начал выгребать оттуда инструменты. Надеясь, что поломка легкая, Климов взял бинокль, заботливо уложенный Дерюгиным в картонный ящик с ветошью, поднес его к глазам, настроил резкость… Вот «жигуленок» ползет в гору, вот знакомый угол школы, двор, в котором жили и учителя, и баба Фрося, а потом их расселили…

Оптика была прекрасной, соответствовала цейсовскому знаку, и Климову внезапно захотелось увидеть весь Ключеводск.

Он вылез из кабины и увидел горы.

Ветер разорвал сплошную облачную пелену, и солнце высветило две вершины горы Ключевой.

Климов вновь поднял бинокль.

Тучи задевали своими рваными краями пик Орлиных Скал. Представив, как должно быть там сейчас тоскливо наверху, он взглядом стал перебираться ниже.

Кряжистые дубы и вековые сосны тоже не стремились к небесам, оставляя каменно-ребристые уступы ясеням, осинам и терновнику. Им в низине не хватало места, света, и они были согласны мерзнуть от ветров наверху, только бы и им досталось летом солнца и тепла. Молодой кизил и мощные кусты шиповника цеплялись за любой, даже самый маленький, клочок земли. Кое-где уже встречались голые, с опавшей листвой деревья. Мелькнула поляна с черным пятном от костра, оттуда они с Петькой запускали планеры. На Климова нахлынули воспоминания детства. Небольшой покосившийся домик, чисто выметенный двор и баба Фрося…

Мысль о том, что Ефросинья Александровна, хотя и умерла, но все равно еще лежит в своем доме и ждет его, укором отозвалась в сердце.

Надо было поторапливаться. Да, Ключеводск хотелось увидеть весь, целиком: с центральной площадью, базаром и задворками, и он решил, что обойдет весь город потом, когда освободится.

Вернув бинокль на место, Климов, нерешительно переступая с ноги на ногу за спиной Дерюгина, который целиком ушел в работу, кашлянул для приличия в кулак, сказал, что ему надо поторапливаться.

— Дуй, — с обидой в голосе разрешил Дерюгин, но руки не подал.

— Еще увидимся.

— Рупь за сто.

— На похороны придешь?

— Всенепременно.

Климов хлопнул по могучему плечу Дерюгина, повернулся в сторону города и тут увидел мчавшийся прямо на него на полной скорости «КамАЗ». Еще секунда, две… Рывок назад. Откат. Переворот через голову… удар…

Очнулся Климов на асфальте. Сначала в глазах все плыло и двоилось, потом стало легче. Машинально глянул в сторону умчавшегося трейлера. И след простыл. Бандюга…

Климов увидел над собой лицо Дерюгина.

— Ну, Кукрыниксы… — сказал Федор, помогая Климову подняться.

— Ты их знаешь?

— Нет.

— А номер?

— Я ж спиной стоял.

— Ну да…

Климов ощупал голову, вроде цела. Затылком только ударился черт знает обо что… А, вон, о придорожный камень, над кюветом. Затем, осмотрев себя, он огорченно вздохнул… Плащ был испорчен, весь в грязи, в мазутных пятнах… не отмыть.

Дерюгин сокрушенно возмущался:

— Вот козлы! Не наши, говорю, не наши! Я тут всех… без слов, но от души.

— Да, ладно…

— Ни хрена! Узнаю — пропишу. Воткну для поддержания штанов.

Ветер раздувал волосы Федора, и Климов вспомнил, что еще должна быть шляпа. Сам он был острижен коротко, и голова озябла.

После поисков шляпу нашли в кювете.

Замыв ее и плащ в ближайшей луже, Климов попрощался — теперь за руку — с Дерюгиным и медленно поплелся вдоль шоссе.

Баба Фрося жила на противоположной стороне города. При хорошей ходьбе за полчаса можно было добраться. А то, глядишь, какой-нибудь автобус подберет, но это вряд ли…

Редкие прохожие, дворовые собаки, мотоцикл… Мало, мало жителей осталось в Ключеводске. Как только режимность сняли, рудники закрыли или выработали, кто там разберет, народ стал разъезжаться. Климов помнил, что, когда из штолен выезжали вагонетки, полные руды, хотелось лечь и не вставать, и голова болела, как при гриппе. Даже глаза слезились. Учителя в такие дни всех распускали по домам. Наверное, у них раскалывалась голова! Зато врачи все объясняли просто: акклиматизация, высокогорье, случайность совпадений…

«Что-то слишком много случайностей, — взбешенно подумал Климов, вспомнив происшествие в пути, налет на старика, толчок в спину у титана с кипятком, амбала Сережу и его дюжих молодцев. И вот сейчас… что это? Пьяный водитель? Неудавшийся наезд? В кабине, Федор говорил, сидели двое… вроде как в беретах… или это Климов сам смог разглядеть?

Федор стоял спиной, видеть не мог… А если Дерюгин специально заглушил мотор, все по сценарию?.. И что это за парни с сумками на станции? Торговцы, челноки? Тогда причем тут санитар из психбольницы? Кто все эти люди? Что им надо здесь? И водка, выпитая с Федором… Находят сбитого на трассе, запах алкоголя, присутствие в крови… все ясно! Пьян! А пьяных так и тянет под колеса. Мало ли их гибнет на Руси? И все же, все же, все же… Ключеводск — город тупиковый. По какой дороге въедешь, по такой и выедешь. «Соцгородок» планировался как тупик. Спецзона. Как говорится, по газонам не ходить. Гуляйте мимо.

Климов вспомнил, что еще «соцгородок» частенько называли просто «Попал и пропал». «А что, если наезд «КамАЗа» был заказан? И старика в купе оглушили по ошибке? Торопились. Стучали не в ту дверь. Все может быть. И когда толкали на титан, предупреждали: еще вырубим. Сочтемся. Кто они? Что им здесь надо? Что?»

Климов почувствовал во рту солоноватый привкус, провел языком по зубам. Все в порядке. Просто губа рассечена. От удара, решил он, и дважды сплюнул. Сплевывая, обернулся. Никого. Да и кому он нужен, если уж на то пошло, обыкновенный опер.

4

Зажатый полукружьем гор, затянутый туманом, Ключеводск мог сойти за село, когда бы не каменные сваи бывшей городской Доски почета, да не кафе «Уют», работавшее вечером как ресторан, о чем гласила яркая табличка на дверях, в которых — мистика и чудо! — стоял дородный швейцар в ливрее с галунами и в фуражке с золотым околышем.

Климов усомнился в остроте своего зрения и подошел поближе. Вблизи швейцар больше смахивал на футболиста, принимающего мяч на грудь.

Климова он не замечал.

Видимо, пока Климов отсутствовал, жил вдалеке, растил детей, рос в чинах, стрелял, преследовал, бегал и догонял, в «соцгородке», маленьком, как арена заштатного цирка, замечать друг друга стало дурным тоном. На улицах, по крайней мере. Все были заняты.

Иллюзия большого делового центра, где всем ни до кого, ни до чего и все о'кей. Простительный, конечно, предрассудок для столь крохотного скопища людей. Движимый скорее любопытством, нежели сосущим чувством голода, Климов коснулся своей шляпы:

— Добрый день. Кафе открыто?

Даже не посмотрев на Климова, швейцар бросил короткое:

— Проходите.

Оттаявшие ступеньки лесенки были скользкими, как кожура апельсинов или бананов, раздавленная чьими-то подошвами. Если Климов правильно понял, эти фрукты теперь не были диковинкой для Ключеводска. Впрочем, как и не были в диковинку здесь сигареты «Филипп Моррис», пачку от которых он заметил в урне.

Войдя в кафе и задержавшись возле гардероба, Климов огляделся. Ничего особенного. Просторный зал, узкие немытые окна. В углу, возле раздаточной, сидели пять парней, широкоплечих, крупных. Больше никого не было видно… Вдруг дверь сбоку приоткрылась, и глазам Климова предстало длинноногое, белокурое создание в передничке и кокошнике с узорчато-пятнистой оторочкой.

— Вы к нам? Что-то хотели?

— Да, позавтракать.

— Пойдемте.

Нежный запах духов, толстый слой яркой губной помады, лаково блеснувшие ухоженные ногти и перстень с изумрудной капелькой. Всем своим видом официантка показывала, что цену себе знает. И не собирается объяснять такие простые истины, как чрезмерная загруженность красивой девушки на этой каторжной работе, где каждый норовит щипнуть и оскорбить.

Климов сразу почувствовал себя виноватым за все несовершенство мира и, на ходу стащив плащ, быстро вывернул его наизнанку. Шляпу спрятал под плащ.

Указав на столик около окна, официантка приняла заказ, сосредоточенно-сговорчиво кивнула и пошла-пошла-пошла… как по ниточке… на шпильках. Идеальный разрез сзади.

Делая вид, что не может оторвать взгляда от ножек девушки, Климов осторожно посмотрел в угол. Двое, в черных кожанках, склонились над столом, усиленно работая вилками. Остальные медленно потягивали пиво из фужеров. Один, сытый, гладкий, со стальным браслетом на руке, властно поманил к себе официантку. Что-то приказал, она кивнула. Отошла. Но как-то неуверенно, напряженно.

Заметив любопытный взгляд, сытый глянул так, что Климов приказал себе в угол больше не смотреть. Не стоит напрашиваться на неприятности. Лучше задрать голову и посчитать плафоны на потолке. Огромные блестящие светильники напомнили о кабинете стоматолога и о неожиданно разболевшемся зубе. Он понимал, что идти к врачу все равно придется и от бормашины не убежишь, но боли сейчас не было, а там еще посмотрим!

Белокурая официантка выставила перед Климовым тарелку с гуляшом и, улыбаясь, спросила, будет ли он кашу? Неизвестно почему, Климов ответил «нет». Тогда она нахмурилась и посоветовала больше есть.

— А то вас дома не узнают.

По ее разумению, мужчины должны были питаться основательно, чтоб женщины на них не обижались. Она и хмурилась лишь для того, чтоб тут же улыбнуться. Идеальная улыбка.

— Тогда: две курицы, три каши и четырнадцать оладий.

— Вы серьезно? — удивилась белокурая, округлив глаза.

— Совершенно.

— Подождите.

В ее ответе прозвучала благодарность. Так надоедает день за днем разъяснять особенно дотошным, почему у пива запах тины, а цыпленок табака по вкусу как минтай, и то мороженый. Не говоря уже о салфетках на столах, которых нет.

Пятеро еще сидели за столиком в углу и о чем-то говорили.

Климов отвернулся, делая вид, что они его совершенно не интересуют.

Заботливость официантки, пожелавшей, чтобы женщины всегда были довольны, усилила в нем чувство близкого родства и с Ключеводском, и с его людьми. Ему вообще показалось, что у людей здесь были кроткие, наивные и жизнерадостные мысли. Хотелось, чтобы это было так. Он вспомнил город летним, в зелени деревьев и в цветах, услышал щебет птиц, и тайное родство со всем прекрасным в мире подсказывало, что люди здесь добры.

Умяв заказанные блюда, он выпил три стакана компота и с благодарным чувством любви и добра оставил на столе лишние деньги. На чай.

5

Смерть утомляла.

Климов смотрел на лицо бабы Фроси, на воздух, чуть колеблющийся тихоструйным пламенем свечи, и с горьким чувством сопричастности к сгоревшей жизни ловил себя на мысли, что созерцание чужой смерти — это не что иное, как неясное желание убить свои проблемы, уйти от самого себя, от сволочной действительности, изматывающей любого человека. Ведь не зря же у гроба происходит странная метаморфоза: даже красивые лица становятся тусклыми и невыразительными. Как будто бы в них отражается тоска от невозможности заглянуть туда, откуда нет исхода.

Климов почувствовал, как снова заныл зуб. Подперев щеку ладонью, он печально подумал, что еще одну бессонную ночь вряд ли вытерпит, а поэтому надо заранее принять пару таблеток анальгина. Климов встал со стула, и тут услышал хрипловатый бас Петра:

— Ну что, Ириша, не приехал дядя Юра?

— Приехал, там сидит, — услышал Климов голос девочки и вышел в коридор.

— Здорово, брат.

— Здорово.

Последний раз они встречались, если память Климову не изменяла, восемь лет назад — как летит время! — да и то случайно, на вокзале в Сочи. Оказалось, рядом отдыхали семьями, только Петр дикарем, а Климов в санатории. Годы совершенно не сказались ни на внешности Петра, ни на его характере. Все тот же богатырский разворот в плечах, порывистость, открытость. Он был на голову выше Климова, хотя и того Бог ростом не обделил. Темно-серая куртка-«канадка» с капюшоном делала его еще внушительней. Большие залысины зрительно увеличивали лоб, а прямые, с легким разлетом брови как бы подчеркивали выразительность голубых глаз. Мозолистая рука Петра мощно захватила ладонь Климова для рукопожатия.

— С приездом.

— Спасибо.

— Вот видишь, — Петр извиняющимся тоном начал было фразу, но Климов взял его под локоть, подтолкнул к дверям на улицу.

С виноватой напряженностью Климов спросил, когда «это случилось», как произошло? Петр ответил, что, как минимум, два дня назад: соседка принесла кефир, но…

— Бабы Фроси уже не было. Скончалась.

— И ты сразу дал мне телеграмму?

— Как только узнал.

Когда люди чего-нибудь не понимают, у них резко меняется выражение глаз. И вообще лицо становится другим. Одни хмурят брови, другие поджимают губы, третьи начинают улыбаться, словно извиняясь за свою недоуменность и растерянность.

Петр остановился:

— Ты это к чему?

Климову стало неловко. В самом деле, что это он так, словно ведет допрос.

— Прости. Привычка доконала. Я ведь просто так и говорить-то разучился…

— Ладно, понял.

Оправдываясь за свою дотошность, Климов повинился:

— Я профан по части похорон.

— Я тоже, — ответил Петр. — Чиновники меня в упор не видят.

— А что надо?

Петр, хмыкнув, пожал плечами:

— Ерунду. Справку о смерти из загса.

Климов потер лоб ладонью. Голова без шляпы мерзла. Удивился:

— И всего-то?

— Да, — ответил Петр. — Представь себе. Для того чтобы зарегистрировали акт о смерти, нужно принести справку из поликлиники о болезни бабы Фроси и причине смерти, а покойница ни разу в поликлинику не обращалась.

— Никогда?

— По крайней мере, в Ключеводске.

— Тогда, — Климов замялся, — должны дать в милиции…

— По шапке…

— Нет, я точно говорю, как же иначе?

— А вот так, — довольно мрачно сказал Петр. — У нас все через… другие двери.

— Отказали? — не поверил Климов.

— Выставили вон.

Мрачный вид Петра и тон, каким он подчеркнул смысл сказанного, озадачили Климова.

— А в чем загвоздка?

— В этом самом, — Петр постучал себя по голове. — В холопстве нашем и законах наперекосяк.

— Ладно, — видя угнетенное состояние друга, сказал Климов и самоуверенно шагнул вперед. — Пошли.

— Куда?

— В милицию.

— Тогда пойдем. У меня машина.

Перейдя площадь, Климов глянул на группу парней, куривших около кафе, отметил, что швейцара в дверях не было, зато у входа красовался темно-синий «мерседес-600».

«Кто-то со свитой», — уклоняясь от ветра, подумал Климов и, завернув за почту, оказался во дворе, тесно застроенном верандами, мансардами и сараюшками. Давно предназначенные под снос, эти хибарки чудом уцелели в центре города, должно быть, оттого, что каждый год подновлялись, красились во всевозможные цвета, белились густо насиненной известью, кряхтели от дождя и сырости, как и жильцы, но все еще цеплялись крыльцо к крыльцу, верандочка к сараю. Медленно врастая в землю, они тащили за собой прогнившие в подпольях доски, старые фанерные комоды, помятые картонные коробки, сырость, хлам и запах плесневелых огурцов. Во многих окнах стекла были скреплены замазкой. Строения ветшали, подгнивали, осыпались.

Картина была одинакова и на окраине, где доживала свои годы баба Фрося, и здесь, в центре, в непосредственном соседстве с центральной площадью. Климов чувствовал, что Ключеводск серьезно болен. Обречен на вымирание. Болезнь шифровала свои письмена, но ее тайнопись уже читалась во всем. Вон как образно подметил Петр: «Хоть иди и зарывайся в землю». Безработица…

Горотдел милиции располагался в двухэтажном крепеньком особнячке, подъезд к которому был усыпан опавшими листьями. Ветер шевелил их, встряхивал, перебирал и, не найдя красивых, сбрасывал к бордюру, отметая под водосточную трубу.

Зайдя в горотдел, Климов спросил капитана Слакогуза. Паспортистка, выглянувшая из своей каморки, подсказала, что он будет здесь с минуты на минуту.

Зная, что это такое «с минуты на минуту», тем более в заштатном городке, где время забывает про свой бег и переходит на размеренно-неспешный шаг, Климов сел в указанное кресло, тяжело вздохнул, потер щеку: зуб снова начал беспокоить. Надо удалять. Климов полез в карман за анальгином, но таблеток не нашел. Должно быть, потерял, когда переворачивался через спину, спасаясь от «КамАЗа»…

Главное, что паспорт с ним и пистолет на месте.

Чувствуя, что ждать начальника милиции придется слишком долго, Климов дернул на себя дверь каморки паспортистки:

— Долго мне еще? Где капитан?

Та едва не поперхнулась от неожиданности, прихлебывая чай.

— Я же сказала… А вы кто?.. Вы, собственно, чего это орете? — Она, похоже, справилась с испугом и наливалась гневом возмущения. — Закройте дверь! — И двинулась из-за стола.

— Сейчас закрою, — ласково пообещал Климов и действительно закрыл, но не перед собой, а за собой. — Где капитан? Я ваш коллега.

Его стремительность и резкость тона лишили паспортистку дара речи. Она защитно выставила руку.

— Н-не-не под… ходите.

— И не собираюсь.

— Тогда, — она махнула на него, — уйдите! А не то…

— Что то?

— …я позвоню ему! Он вас упрячет…

— Вот и позвоните. Окажите милость.

Не веря в то, что ей позволили осуществить угрозу, паспортистка рывком подняла трубку телефона.

— Простите, Михаил Сергеевич, тут вас, — она замялась, исподлобья зыркнула недобрыми глазами, — требуют… не знаю… я им говорила… угрожают, — она победно вздернула свой подбородок, — да, один… простите, хорошо… — И положила трубку на рычаг. Не опуская подбородка, проговорила: — Сейчас будет.

Климов вышел.

Прошелся по приемной, подошел к окну, оперся пальцами о подоконник.

От нахлынувших размышлений оторвал скрип половиц.

Толстогубый капитан с отвислым брюхом пропихнул в дверной проем свое большое тело и внимательно окинул взглядом нарушителя покоя.

Покачнувшись на складках мешковины, заменявшей половик, он буркнул паспортистке, выскочившей из своей каморки, чтобы она навела порядок, и скрылся в кабинете.

Пистолет в кобуре, а кобура под брюхом. Климов его узнал. Они учились вместе в восьмом классе. Мишка Слакогуз, известный ябеда, подлиза, обжора и лентяй.

Естественно, теперь ходит в начальстве, пусть даже в подчинении у него одна лишь паспортистка.

Интуитивно чувствуя, что Слакогуз не скоро позовет его к себе, Климов решил дать ему возможность выпендриться.

Он вновь оперся пальцами о подоконник.

Мишка Слакогуз. Ну надо же! Какая встреча… Жаль, что нет оркестра и цветов. Да… кстати, нужно бы спросить Петра о музыкантах… Кто-то же играет здесь на случай похорон… еще венки и траурные ленты… но главное, конечно, это справка.

Заслышав за спиной чьи-то шаги, Климов невольно обернулся: в каморку паспортистки заглядывал Сережа-санитар из отделения для буйных.

— Здравствуй, лапонька.

— Сережка!

Целование, объятия и шепот:

— Дверь закрой…

У Климова надсадно-гулко застучало сердце. Все это ему уже не нравилось, хотя… чего только на свете не бывает!

6

Слакогуз делал вид, что не узнавал, даже сесть не предложил, а только рявкнул:

— Документы, живо!

Климов улыбнулся, подал паспорт бабы Фроси и свое удостоверение:

— Смотри и узнавай, а то я тебя живо выдерну из-за стола…

Он сам почувствовал, что тон шутливой фразы был холодноватым.

Сладкогуз пролистнул паспорт, изучил удостоверение, сдвинул их на краешек стола. Поерзал, поскрипел кожзаменителем казенного кресла, откашлялся и равнодушно, с чувством превосходства подал руку. Дал возможность подержаться за свои негнущиеся пальцы.

— Каким ветром?

Климов сел, закинул ногу на ногу и объяснил цель своего визита. Пухлая, влажная ладонь Слакогуза вызвала желание сухо-насухо вытереть пальцы, и Климов исподволь разгладил полу плаща на колене.

— В общем, нужна справка.

Слакогуз почесал за ухом, мельком глянул на часы, дескать, выставить тебя из кабинета я всегда успею. Выдержав довольно продолжительную паузу, нахмурился:

— Я объяснял уже Петру: не мое дело.

Климов отвел глаза от жирного двойного подбородка и взял свое удостоверение. Придвинув поближе к столу стул, на котором сидел, решил подольстить:

— Насколько понимаю, ты здесь царь и бог. Твои и подпись и печать весомее других. Они что гвозди в крышку гроба: раз! — и на века.

Климов безотчетно тронул узел галстука, внезапно подумав, что трудно сходится с людьми.

Глаза у Слакогуза потеплели, но все равно он смотрел с недоверием. Жаль, что Климов не обладал способностью читать чужие мысли по выражению лица.

— Все так, но и не совсем, — вальяжно протянул Слакогуз. — Закон. Инструкция. Порядок. Я тоже, знаешь ли, стараюсь быть внимательным и милосердно-чутким, но и ты пойми: не вправе я причину смерти устанавливать. Закон. Такое дело. Езжай в район.

— А что в районе?

— Судмедэкспертиза.

Климов хмыкнул:

— Это значит… труп нужно везти?

Маслянистые глаза смотрели на него бесстрастно.

— Как захочешь. Можно судмедэксперта сюда… Деньгами помани.

Раньше Слакогуз себе такое не позволил бы, знал, что удар у Юрки Климова тяжелый.

Приглушив приступ ярости, Климов позвонил в район, воспользовавшись телефоном Слакогуза, узнал, что судмедэксперт выехал на место происшествия, попросил передать тому, как только он появится, связаться с Ключеводском, непосредственно с начальником милиции и снова обратился к Слакогузу:

— Может, все-таки оформишь?

— Не могу.

— Не канючь.

Слакогуз умостился в кресле, за своим большим столом в своем служебном кабинете, и у ног его потрескивал большой немецкий электрический камин. Туфли он расшнуровал. Сказал, что ноги отекают. С трудом, но все же подавил зевоту. Передернулся всем телом. Потянулся к шариковой ручке, вспомнил, что нет стержня, полез в стол…

Пренебрежительное выражение лица Слакогуза, казалось, говорило всякому, что принимать чужих за близких он считает лишним. Он не из тех, кто ходит пятками вперед.

Когда зазвонил телефон, Климов первым поднял трубку. Голос был мужской, с приятной хрипотцой:

— Здравствуй, Миша.

Климов отдал трубку.

Слакогуз налег локтями на столешницу.

— Я слушаю… Привет… Ну, да… давно… да так, один… ему ни до чего… бабку хоронит… да… Приехали… достали… Разместили… Сделаю… О'кей.

Он осторожно опустил трубку и поднялся. Губы посерели.

— Ты свободен.

— В каком смысле?

Слакогуз в глаза старался не смотреть.

— Не до тебя. — И указал на дверь. — Сам понимаешь, служба. Некогда мне разбираться в твоих делах. Бывай!

Короче и обиднее не скажешь. Климова, словно щенка, вышвыривали вон.

— Ладно, до встречи.

Он все же запомнил номер телефона судмедэкспертизы.

7

«Верно Петр сказал, с ним говорить, что в гнилой требухе ковыряться», — покидая кабинет, с ожесточением подумал Климов и, выходя на улицу, выругался в адрес Слакогуза.

— Краб лупоглазый.

Шедший впереди здоровый парень повернул голову:

— Чи-и-иво?

Квадратный подбородок двинулся вперед. Глаза с мутнинкой, чуть раскосые, в прищуре. Бык на бойне.

— Ты это… мне-е-е? — спросил амбал и начал отводить плечо для локтевого выпада.

У Климова и так внутри все клокотало, а тут еще нарочно задевают… Он не выдержал:

— Гуляй, — и сделал шаг в сторону, — не до тебя.

Удар, задуманный здоровяком, не получился. Климов опередил его, и амбал исчез под грудой досок, балок и битой черепицы. Задавленно вскрикнул петух, и две хохлатки вырвались на волю. Хлипкий был курятник, что и говорить. Взметнувшаяся пыль и перья оградили Климова от любопытных.

Отряхиваясь на ходу, он быстро завернул за почту, перемахнул через забор, отбился от собак, метнувшихся за ним, спокойным шагом пересек задворки кафе. Заглянул в аптеку, купил упаковку анальгина. Две таблетки разжевал сразу — зуб беспокоил. Вышел из аптеки вслед за стариком в зеленой шляпе, глянул в сторону кафе — парней и «мерседеса» уже не было, только швейцар никак не мог принять на грудь футбольный мяч.

«Приехали… Достали… Разместили…» — вспомнились Климову отрывистые фразы Слакогуза.

8

Когда после очередного поворота диска в трубке щелкнуло и раздался мужской голос: «Экспертиза», Климов невольно переспросил:

— Это район?

— Район, район, что надо?

Климов извинился и рассказал о проблеме со справкой. Попросил помочь.

На другом конце провода возникла пауза, довольно продолжительная, тягучая, лишь изредка потрескивало в трубке и раздавался шорох. С ответом явно тянули. Потом все тот же мужской голос бодро произнес:

— Але! Нормально слышите?

— Улавливаю смысл.

— Так вот, после семидесяти не вскрываем. Есть предписание.

— А как же, — Климов что-то недопонимал, — обходятся в тех случаях, когда…

— На основании диагноза поликлиники…

Климов взорвался:

— Это бред какой-то! Два рубля одной бумажкой! Я вам говорю: она не обращалась в поликлинику…

По-видимому, его поняли:

— Не горячитесь. Я согласен сделать вскрытие…

— Кому платить? — вспомнив подсказку Слакогуза, спросил Климов и услышал:

— Никому. Пусть из милиции нам пришлют следственное направление.

— Почему следственное? — Климов сам их написал не меньше сотни. — Дело, что ли, будут возбуждать?

— Конечно! — подтвердил догадливость обрадованный голос. — А вдруг вы бабушку… того? Решили, так сказать, ускорить ее смерть. Хотите завладеть ее богатством.

Климов усмехнулся. Все богатство бабы Фроси состояло из трех стульев, кухонной утвари и продавленного дивана. Возможно, были сбережения, но банки прогорели, государственный по крайней мере, инфляция сожгла сберегательные вклады, и в который раз ограбленный народ остался в дураках.

— Я спрашиваю, собственность была? Вы меня слышите?

— Не знаю…

— Дача, дом, машина…

Климов начал понимать, обрадовался, крикнул:

— Домик! У нее был домик. Она в нем…

— Вот и отлично. Оцените его срочно и — вперед! В смысле в милицию.

— А те — вам — следственное направление на вскрытие?

— Да. И никаких проблем. Еще вопросы есть?

Вопросы были, но уже не к судмедэксперту.

Климов сумрачно потер виски.

Мысль о том, что баба Фрося могла оставить завещание, показалась ему дельной… Надо узнать. Кто заверял его? Не сам ли Слакогуз?

9

— Наверное, сегодня не получится, — сокрушенно сказал Климов, устроившись около Петра. — Не везет так не везет.

Он рассказал все, что узнал у судмедэксперта, и замолчал.

— Такие, брат, дела.

Он понимал, что надо снова обращаться к Слакогузу, терять время, обивать пороги. Хотелось все обмозговать и разложить по полочкам, все упорядочить и завершить. Порядок в голове — порядок в деле. Идеалист. Сейчас за это никто копейки дореформенной не даст. Все любят исключения. Все поняли, что исключения важнее правил. Всем подавай рабочий беспорядок гения.

— Надо Слакогуза брать за жабры, — сказал Петр, кладя руки на руль. — Все от него зависит.

— Да пошел он! — Раздражение переполняло Климова, и он повысил тон. Даже кулаком пристукнул по колену. — Написал бы, как это водится в больницах, какой-нибудь там заворот кишок, несовместимый с жизнью, да любой диагноз, применимый к старикам, и все в ажуре. Мы-то ведь не против.

— Это так, — подтвердил Петр. — Что нам возражать. Мы люди сбоку, нам наследство не обломится.

— И это нас роднит, и это же нам ставится в вину.

— С какой же это стати? — Петр резко повернулся, стукнувшись локтем о руль. — Мы делаем добро, хороним одинокую старушку.

— Представь себе, эксперты говорят, что стариков, после семидесяти лет, никто и не вскрывает. Их как бы списывает государство. Дожил до семидесяти лет? Вот тебе пенсия, вот поликлиника, а дальше — как судьба распорядится. Юридической защиты старики лишаются!

— Ты что?

— Я?.. Ничего. Лишаются, и все.

— Как это? Объясни.

Петр потер локоть и повернулся лицом к Климову.

— Объясняю. Живет, к примеру, баба Фрося. Ей восемьдесят лет. Имеет домик, садик, сбереженьице.

— Какие там у бабы Фроси…

— Я к примеру.

— Ну, допустим. — Петр отодвинулся ближе к двери, чтоб чувствовать себя свободней. — Продолжай.

— Так вот. И есть у этой старенькой бабульки сердобольные наследнички, больно им смотреть, как мучается человек на склоне лет, и тяжко ей, и трудно ей, и зажилась она на белом свете. Можно сказать, просится душа ее на небеса. Так отчего же не помочь родному человеку? И вот дают старушечке снотворное, подмешивают в чай, хороший, настоящий, только что из Сингапура или из Малайзии, ну, в общем, самый лучший…

— Самый лучший чай из Кении, запомни.

— Ты откуда знаешь? — удивился Климов. — Покупал?

— Нет, угостил один товарищ. Вместе Афган прошли. Дома угощу.

— Ладно, попробуем. Слушай сюда.

— Я слушаю.

— И пьет эта старушка чай и мирно засыпает, окруженная заботой домочадцев, а ночью — ей подушку на лицо и прижимают. Дернется бедняжка раза два и успокоилась навеки.

— Но это же убийство! — возмущенно воскликнул Петр. — Чистой воды убийство.

Климов усмехнулся:

— Кто это тебе сказал?

Петр ударил себя в лоб ладонью.

— Да ты сам подумай, ведь юрист, сам сыщик, а такое…

— Что «такое»? — медленно, с растяжечкой переспросил Климов. — Кто это докажет?

— Экспертиза…

— А она не проводится, если усопшей больше семидесяти. В поликлинике берется карточка, а там: во-о-от такой список диагнозов — от ревматизма до цирроза, вместе с геморроем и склерозом. Родственнички вызовут врача, расплачутся, мол, как же они будут жить без родненькой бабулечки. Да, жаловалась, да, на сердце, задыхалась, бедная, и «скорую» вызывали, уж незнамо сколько раз, и сами иногда кололи, приглашали медсестру, расходы, знаете. В общем, доктор, как нам теперь быть? Куда везти? С чего начать? Ужасно все это, ужасно, похороны, кладбище, венки… Быть может, вы подскажите, какие нужно при себе иметь бумаги? Мы… мы просто в шоке — и глаза на мокром месте. А доктор им и говорит: «Не надо, мол, расстраиваться, человек пожил, пора и честь, как говорится, знать. Сейчас я вам спишу диагноз из ее амбулаторной карточки, тот, что встречается чаще всего в справках о причине смерти, ну, хотя бы, этот… тэк-с, тэк-с, тэк-с… А, вот он! Атеросклероз… обширный…» И никаких проблем. Все шито-крыто. Дальше в ЗАГС за справкой для кладбища. И можно приглашать оркестр. Словом, идеальное убийство.

— Старушки, которой за семьдесят и которая болела.

— А может быть, и не болела. Просто обращалась в поликлинику. А там любому лапши на уши навешают, зайдешь здоровым, а уйдешь больным.

Петр засмеялся:

— Это верно. Во мне здоровья на троих: одной рукой, ты знаешь мою руку, до сих пор двоих за шкирку поднимаю. А зашел однажды к терапевту, на права сдавал, когда купил вот эту тачку, — он похлопал по рулю, — гоняли по врачам, дело известное, а врач и говорит: милейший, а у вас цирроз, ни в коем случае не пить, и не курить, и не…

— Вот, вот… старушка та, может быть, и не болела, но карточка была, склероз установлен, вот и причина смерти. Ни волокиты, ничего… По желанию трудящихся. А в поликлинику не обращалась, значит, была здорова. А здоровые не умирают, пусть им даже под сто лет, как нашей Ефросинье Александровне, но если все же умерли, надо узнать причину смерти, а узнать причину можно лишь при вскрытии. На этот случай есть медэкспертиза, а медэкспертиза говорит: после семидесяти вскрываем только по справке из милиции…

Петр озадаченно почесал лоб:

— И как эта справка называется?

— Следственное направление. Труп такого-то (такой-то) направляется для судебно-медицинской экспертизы на предмет установления причины смерти и все такое прочее…

— Значит, надо идти к Слакогузу.

— Его на месте нет, куда-то вызвали.

— А ты откуда знаешь?

— Мишке при мне звонили, и он выехал куда-то по звонку. Кого-то принимает, размещает, суетится.

— Любит начальство, и оно его, естественно, оценивает по заслугам, — съехидничал Петр и сказал, что увидел бы машину Слакогуза, если бы он проезжал в сторону дома. — Он тут рядышком живет, в Подгорном переулке, за аптекой. А так, обычно не вылазит из «гадиловки».

Климов удивленно глянул на Петра, невольно хмыкнул:

— Ты, как блатной, отдел милиции по-свойски именуешь.

Петр смутился:

— Извини. На руднике, сам знаешь, кто вкалывал… Нахватался… Одно название «соцгородок» о многом говорит.

Помолчали.

— А ты там, во дворе, кому-то морду набил, что ли?

Климов повернулся:

— А что, кто-то громко плакал? Петр кивнул:

— Да, жаловался маме.

Пришлось рассказать о происшедшем.

— Я так и не понял, что к чему. Вроде парень веселый, а усмешка грустная. — Климов вспомнил мрачного амбала, развернувшегося для удара. — Но я не дал ему повеселиться. Грешен. Каюсь. — Климов иронически приложил к сердцу ладонь. — Лишил парня возможности пересчитать мне зубы, зато приветствовал его стремление попасть в курятник.

Петр расхохотался:

— Ай-ки-до?

— Оно, родное.

— А я смотрю: ты завернул за почту, потом куда-то запропал и вышел к площади со стороны аптеки.

— Избегал досужих репортеров.

— Э-эх! — Петр могуче расправил плечи, насколько это позволяли габариты «москвича». — Где наша молодость и удаль? — Ответа он от Климова не ждал, поскольку тут же сообщил, что Климова искали. — Я понял, что тебя, но они спрашивали про двоих.

— Когда?

— Как только ты ушел звонить в район.

— Сколько их было?

— Трое.

— Опиши.

Все это уже было интересно. Петр посмотрел в свои ладони и согнул левый мизинец.

— Первый: подбежал, спросил, не видал ли я где двух мужчин, одного в сером плаще, высокого, другого чуть поменьше, с короткой стрижкой. Парень был одет в черную куртку, у него перебитый нос, на указательном пальце — золотая печатка. Похож на рэкетира. — Климов не перебивал, хотя «похож на рэкетира» — не примета. — Второй стоял поодаль. — Петр загнул безымянный палец. — Сытый, гладкий. Тоже в черной куртке. Вроде как их старший. А у третьего — железная коронка на резце. Он все стоял и схаркивал. Ко-о-озел вонючий. Как мне показалось, самый опасный. — Петр непроизвольно сжал кулак.

— Да, это парни из кафе. Значит, амбал, которому я двинул, из их компании. Я их утром видел, — сказал Климов, — когда завтракал в кафе. Они тебе знакомы?

— Нет. Это чужие.

«И в кабине трейлера были чужие. Странно. Даже очень», — подумал Климов и потер переносицу.

— А «мерседес» кому принадлежит? Возле кафе стоял. Заметил?

— Тоже не наш, — ответил Петр. — Заезжий.

— Я так и думал. Кто-то из гостей. И не простых. Узнать бы, кто они и зачем приехали.

Петр скривил губы. С тайной обидой в голосе спросил:

— Ты что, серьезно? Может…

— Нет, — перехватил ход его мыслей Климов. — Я приехал поклониться бабе Фросе и похоронить ее. Так что не думай… Просто склад характера такой, ну и работа, понимаешь, накладывает отпечаток: кто? куда? зачем? Словом, сыскарь. Ищейка. Сам от себя порою устаю, а тут еще после психушки никак не отойду.

— Какой еще психушки?

— Да вечером сядем, и я все расскажу.

— Так мы и так сидим.

— Нет, Петр, мы едем, — сказал Климов. — Едем.

Петр посмотрел недоуменно:

— Куда едем?

— В поликлинику.

Почувствовав, что Климов что-то не договаривает, Петр завел двигатель, переключил скорость, искоса глянул:

— Зачем?

— Ты сходишь, узнаешь, что с тем дурнем… из курятника.

— А почему ты думаешь, что он именно там?

— Когда я вышел из аптеки, мимо промчались «жигули» первой модели, красные…

— Это Валерка Глазев, мой сосед.

— …и в них, на заднем сиденье, мотал башкой тот весельчак, что завалил курятник. Держался за глаза, руки в крови. Куда они спешили? Видимо, к врачам, оказывать бедняге помощь. А после поликлиники разыщешь Федора…

— Хорошо, поехали.

— А я, — Климов потер щеку, — зайду, наверное, к стоматологу…

— Болит? — Петр надавил на газ, и «москвич» послушно увеличил скорость.

— Беспокоит.

10

Сумма, которую назвал стоматолог, оказалась чудовищной, но и терпеть зубную боль не было сил. Как говорится, прямая зависимость. Сильнее боль — солиднее оплата.

Убедившись в реальной платежеспособности Климова, стоматолог искренне обрадовался и приступил к священнодействию.

— Откройте рот пошире, — сказал врач и шершавыми пальцами бесцеремонно залез в рот Климову. Вгляделся и оттянул щеку.

Климов непроизвольно скосил глаза на руку врача и поймал себя на мысли, что испытывает одно-единственное желание: забиться в угол, чтобы к нему никто не прикасался.

— Зубы ровные, да челюсть кривовата, — словно продолжая прерванный разговор, проворчал стоматолог, явно намекая на то, что лицо человека лепят папа с мамой, а долепливает жизнь: челюсть у Климова была когда-то перебита. Брали одного грабителя, вот он и удружил.

Постучав по зубам Климова никелированным крючком, стоматолог взялся за бормашину, и в этот момент слепящий свет, бивший в глаза, погас. Машина не включилась. Бор оставался неподвижным.

— Это называется: мы жили, — неизвестно чему восхитился зубной врач и полез в тумбочку. Пока он в ней что-то искал, прицокивая и постукивая неизвестными предметами, Климову стало известно, что в Ключеводске свет — большая редкость, даже роскошь, а уж про воду и говорить нечего.

— По два-три дня! Поверите? Сутками и без воды — это возможно? Вот, пожалуйста, — он указал на заурчавший кран, — опять отключили.

Стоматолог снова полез в тумбочку и достал из нее изящный портативный аппарат, напоминающий карманный диктофон.

— Чудо техники, но, к сожалению, не нашей, — пояснил он Климову, влезая пальцем в его рот. — Остался от периода застоя, когда здесь действовал рудник. — Климов напрягся и сглотнул слюну. — Не бойтесь. — Стоматолог понял состояние Климова и успокаивающе предупредил: — Аппарат этот автономен, работает на батарейках, фирма «Мицуета». Скорость вращения сверла такая, что больной не чувствует никакой боли.

— А… э… — хотел сказать Климов, но стоматолог уже включил японский бор и стал оттягивать щеку.

11

В комнате Ефросиньи Александровны все было по-прежнему. Чувствовалось присутствие смерти. Свечка в сложенных на груди пальцах, тускло освещающая кончик носа и выступающие скулы бескровного лица, медленно тянула свое пламя вверх, точно указывала путь еще одной, отмучившейся на земле женской душе.

Все так же пахло тленом, сыростью и комнатной геранью.

Когда от двери потянуло сквозняком и кто-то вошел в коридорчик, Климов поднялся со стула. Шаги были мелкими, легкими, как бы извиняющимися. Климов пошел навстречу и увидел пожилого человека с робким взглядом.

— Проходите…

Тот кивнул, шагнул было вперед, но тут же спохватился и представился:

— Простите. Здравствуйте. Меня зовут Иван Максимович. Фамилия Петряев. Может, слышали?

Климов смутился.

— Нет.

— Ну, ничего. Я, собственно, проститься. Царство ей небесное, голубушке.

Он широко перекрестился, склонил голову и лишь тогда подошел к гробу.

Старик молчаливо и скорбно коснулся губами запястья покойной, тихо всхлипнул и вышел в коридор. Климов пошел его проводить.

— У меня десять лет назад внезапно отказали ноги. Совсем не мог ходить, — удрученным голосом давно болеющего человека произнес Иван Максимович, и Климов, присмотревшись к его лицу, невольно для себя отметил, что верхняя губа, плотно прижатая к зубам, придавала ему такое выражение, словно он вот-вот расплачется. — Думал, помру, — вздохнув и приложив ладонь к груди, он сморгнул слезы, — да Ефросинья Александровна спасла, вернула к жизни. — Он еще раз вздохнул и благодарно посмотрел на Климова. — Как много доброго и нужного несла она в себе… уму непостижимо!

Он, видимо, хотел перекреститься, но лицо его внезапно побледнело, рот раскрылся, и дыхание стало глубоким и прерывистым.

— Простите… что-то голова… и сердце, — внезапная одышка затрудняла его речь, — боюсь, что не дойду…

— Я помогу, — заверил его Климов, — только вот записку напишу, чтобы товарищ мой не волновался.

Иван Максимович кивнул:

— Да-да, конечно… я здесь рядом… в переулке. Терновый, восемнадцать… А товарищ?..

Климов оторвал листок настенного календаря и оставил для Петра записку.

— Хорошилов…

— Петр? — обрадовался Иван Максимович и сообщил, что он вместе с Петром облазил здесь все горы. — После того как Ефросинья Александровна поставила меня на ноги…

Климов взял старика под руку. Они вышли на улицу и двинулись вперед по темной улочке.

— Дочунь? — позвал Иван Максимович, входя в свой небольшой, но как-то очень ладно выстроенный дом. — Я не один, встречай… — Он указал Климову, куда повесить плащ и шляпу, предложил пройти на кухню, помыть руки. — Сейчас нам Юленька поставит чай.

Иван Максимович улыбнулся в сторону двери, и Климов обернулся.

В комнату вошла девушка, и Климов узнал в ней официантку из кафе.

— Знакомьтесь, это моя младшая…

— Юля, — представилась девушка и улыбнулась. Она тоже узнала Климова.

— А я Юрий Васильевич по прозвищу Четырнадцать Оладий, — подмигнул ей Климов и пояснил свою шутливость старику: — Ваша дочь меня сегодня утром, — он едва не брякнул «обслужила», — весьма сытно накормила… так что мы уже знакомы… визуально.

— Сейчас я угощу получше, — покраснела Юля и лукаво погрозила пальцем. — И попробуйте оставить «чаевые»!..

— Извините.

— Юрий Васильевич, дочунь, внук Ефросиньи Александровны, — пришел на помощь Климову хозяин дома, — он мне помог дойти…

— А… — протянула девушка, — тот самый… — Она еще раз, но теперь гораздо пристальней глянула на Климова, еще доверчивее улыбнулась, — Ефросинья Александровна вас частенько вспоминала. Обижалась, что вы редко пишете.

Чтобы не затягивать внезапно возникшую паузу, Юля деликатно удалилась.

Проводив Юлю взглядом, Климов сел на предложенный ему стул и подумал, что детали своей одежды дочь Ивана Максимовича продумывала и подбирала весьма тщательно и с большим вкусом. Всякий раз, когда Климов видел подобный тип красавиц, ему казалось, что некоторые женщины были бы намного счастливее, если бы не их ошеломляющая красота. В девичестве они об этом не подозревают, гордясь тем, что всех мужчин просто сносит в сторону от этого превосходства юной красоты над человеческой толпой. Они ликуют, чувствуя дистанцию между собой и всеми остальными, торжественно неся, как нимб над головой, свет женственности и земного совершенства. Но проходят годы, и душа начинает тосковать, ища понимания, тепла и материнства, а рядом — пустота. Утром, в кафе, и теперь, в доме Ивана Максимовича, Климов отметил про себя, что Юля откровенно гордилась своею красотой, но в ее ослепительной улыбке он угадывал душевное томление по счастью и любви.

Сославшись на головокружение, Иван Максимович лег на диван, поправил подушку, положил руку на грудь, закрыл глаза, стараясь сбить одышку медленным, глубоким вдохом и таким же сдавленно-протяжным выдохом. Немного полежав, взглянул на Климова и улыбнулся:

— Вот так и горы дышат… Вдох и выдох… Только вдох у них сильнее, глубже, продолжительнее… От нескольких минут до многих суток.

Климов не поверил:

— Это образ?

— Нет… На самом деле. Я ведь горный мастер.

Иван Максимович с трудом поднялся, встал с дивана, подошел к книжному шкафу, выдвинул ящик и, немного покопавшись в нем, вернулся с большой картонной папкой, напоминающей папку чертежника. Раскрыл ее и положил на стол.

— Вот, посмотрите. Это наши горы. Окружающие Ключеводск… Вернее, их разрез… А это, — его палец начал двигаться по линиям на схеме, — штольни и туннели рудника, все его штреки и забои… Внутренности, так сказать… Пустоты.

— И довольно много, — удивился Климов.

— Да, бурили вкривь и вкось… Особенно вот здесь, под Ключевой… смотрите…

— Да, я вижу. — Климов придвинулся к столу, держа перед глазами схему-карту. — Очень интересно… Надо же!.. А я вот сюда лазил, когда был мальчишкой…

— Правильно, это скала Улитка, а под ней, вот здесь, — Иван Максимович дышал уже пореже, говорил быстрее, — мы столкнулись с очень странным проявлением природы: закупоренной внутри гор чашей воды. Мы называем эти чаши «линзами». Не знаю, сколько тысячелетий она дремала, если можно так сказать, покоилась. Этакая спящая красавица. Понятно, в ее жилах-трещинах процессы шли чисто химические, состав воды менялся постоянно… в известняке вода словно в бутылке… И запечатана эта бутылка была крепко, действительно навеки. Когда в пробитый туннель, по-нашему — горло, ушла значительная часть воды, гора стала «сердиться»: в прорубленных отверстиях возник «воздушный люфт». Взрывчатку просто вырывало у забойщиков из рук, затягивало в никуда. Гора заглатывала все, что удавалось: фляги, каски, фонари, даже отбойный молоток всосала, как пушинку…

— Вот это сила! — поразился Климов. — А людей?.. Могла бы?

— Людей? — переспросил Иван Максимович. — Свободно! Если трещина позволит… Лишь бы соответствовали габариты, так сказать… Вполне возможно. — В его тоне просквозило удовлетворение. — Как в сказке про чудище, которое сидело в пещере и глотало всех, кто проходил мимо.

Климов посмотрел на Ивана Максимовича.

— А как все это объяснить?

— Элементарно: в замкнутом объеме, там где была вода, образовался вакуум… И воздух из туннеля хлынул внутрь…

— Когда бурили?

— Да… через пробуренные скважины… Гора вдохнула…

Климов еще раз взглянул на карту-схему. Нашел «линзу». Отводной туннель… Спросил:

— И долго длился вдох?

— Четверо суток.

Климов хмыкнул.

— Прямо Змей-Горыныч…

Иван Максимович хотел захлопнуть папку, отнести ее на место, спрятать в ящик, но Климов, еще раз глянув на схему, попросил его продолжить разговор.

— А это что? — он указал на схему родника. — Вот здесь и здесь?

— Седьмая и восьмая штольни. Самые большие. Когда проводили учения по гражданской обороне, в седьмой расставляли скамейки, бачки с водой, отводили две каморки под отхожие места и нарекали все это бомбоубежищем номер один.

— А что, было и второе?

— Было. Но оно, для конспирации, называлось «запасным бункером». Это вот здесь. — Иван Максимович, почти не глядя, ткнул пальцем в квадратик под схематическим прямоугольником шахтоуправления. — Из этого бункера по аварийному туннелю можно попасть в восьмую штольню, где сейчас… — Он поперхнулся, кашлянул в кулак, отвел глаза и деловито крикнул: — Юленька, ты скоро?

— Я уже иду! — послышался радушный голос, и Иван Максимович убрал со стола папку.

Юля успела переодеться в белую полупрозрачную блузку и довольно короткую черную юбку.

Климову пришлось невольно отвести глаза.

На столе были расставлены приборы, чашки, блюдца. Запахло свежеиспеченным пирогом.

Разливая по чашкам горячий, пахнущий душицей, чабрецом и мятой чай, Юля неожиданно спросила:

— Это правда, что вы сыщик?

Климов улыбнулся, аккуратно опустил чашку на блюдце, поблагодарил за необыкновенно вкусный чай, за восхитительный пирог, за теплое радушие хозяйки и ответил:

— Правда.

Если бы не легкий, чисто деревенский стук, в окошко — пришел Петр, — Климову довелось бы объяснять особенности своей службы, а так он еще раз поблагодарил Ивана Максимовича и его дочь за радушный прием, снял с вешалки свой плащ и шляпу. Попрощался с провожавшим его Иваном Максимовичем, поцеловал Юле руку. Она стыдливо наклонила голову, и он заметил у нее на шее крохотную розовую родинку под светлым завитком волос и тайно пожелал, чтоб эта девушка нашла свое счастье и была согрета теплом и любовью.

12

Когда они с Петром вышли на улицу и в лицо ударил ночной ветер, Климову почудилось, что где-то высоко над Ключеводском прокричали журавли. А может, гуси.

«Нет, пожалуй, журавли», — сказал он сам себе, а вслух спросил:

— Нашел Дерюгина?

Петр утвердительно кивнул, сказал, что Ибн-Федя дома.

— А тот ухарь, что башкою раздолбал курятник, жив-здоров, чего и вам желаю.

Климов улыбнулся.

— С кем говорил?

— С врачом. Он, как положено, звякнул в милицию, но там трубку не взяли.

— Парень местный?

— Нет, чужой. Зато вот шрамы у него теперь на роже наши, ключеводские.

— Считай, родня, — пошутил Климов и спросил: — А кто его довез?

— Валерка, — сказал Петр, — я и его проведал.

— И как ты объяснил свой интерес? — насторожился Климов.

— Просто. Спросил про Федьку, не подвозил ли он его до дома?

— И что?

— Да нет, конечно. Федор сам домой добрался. Починил своего стального коня и прикатил. Вдрызг, правда, пьяный.

— Хреново, — сказал Климов и задумался. — А Валерка не сказал, что было дальше?

— После врача? — Петр срезал путь, чтоб выйти прямо к дому. — Валерка говорит, довез побитого до шахтоуправления… А что?

— Я сам пока не знаю. Муть какая-то…

— Забудь. Я тут любому мозги вправлю.

— Как Федор говорит: без слов, но от души?

— Ага. Главное, молча.

Он поднырнул под ветку яблони и взялся за калитку…

— Чур, я бандит!

— И я!

— И я!

Вооруженная до зубов шайка мальцов около соседского забора выбирала главаря.

— А я? — затосковал малыш с пластмассовым ружьем.

— А ты…

— А он…

— А ты, малявка, мил-ца-нер! — надвинул шапку на глаза тоскующего шкета главарь лет девяти. — Нас много, ты один.

— Бежим, ребя!

Климов обогнул обиженного «милцанера» и вошел вслед за Петром во двор.

«Вот так и в жизни», — сумрачно подумал Климов, когда сзади послышался плач: «Так не честно…»

Но ответить было некому: шайка-лейка разбежалась по кустам, и взыскующая справедливость понуро потащилась восвояси…

Предупредив, что у него собаки нет, «сам, как собака», Петр повел Климова к дому.

На крыльце сказал, что всю еду, которую им приготовила соседка бабы Фроси, он уже принес. Осталось только разогреть, сесть за стол, дерябнуть по пятнадцать капель за упокой души, а лучше, нет, сначала выпить все-таки за встречу.

— Столько лет не виделись!

— Считай, вся жизнь прошла.

— Еще не вечер.

Петр включил свет, переоделся, натянув домашние брюки, рубашку. Прошел к телевизору, глянул в программу, громко объявил, что «начался сериал», но «мы его смотреть не будем», опустился на колени, заглянул сначала под диван, затем под тумбочку, нашарил шлепанцы для Климова.

— Бери.

По комнатам он двигался легко, с давно забытой Климовым веселостью, лишь кое-где под его тяжестью поскрипывал паркет. Большие залысины и голубые глаза выдавали в нем человека сильного и страстного. Все в нем казалось основательно-прочным, неколебимым и надежным.

— Мой руки, сейчас все сообразим.

— Ты говори, что делать.

— Ничего. Ты у меня в гостях, а не у жены под каблуком.

Он засмеялся, подмигнул и показал свою «фазенду»:

— Вишь, отгрохал.

В доме, который выстроил для семьи Петр и который он теперь готов был продать за бесценок, «если еще купят», были веранда, кухня и четыре просторные комнаты.

Часть мебели уже стояла упакованная, готовая к отправке.

— Хорошо, что у жены есть тетка в Подмосковье, — ставя миски и кастрюли на огонь, сообщал Петр Климову свои семейные планы, — жена пойдет учительницей в школу, уже нашла работу…

— Кто она по специальности? — отмечая большое количество цветов на подоконниках, поинтересовался Климов, и Петр сказал, что жена по специальности биолог, а точнее, биохимик. Работала на руднике, в лаборатории.

— Дочь большая?

— С меня ростом. — Петр засмеялся, начал резать хлеб. — Пятнадцать лет девахе… Где-то в комнате должна быть фотография, посмотришь… — Заметив удивление в глазах Климова, добавил: — Я шучу, что с меня ростом… На жену похожа… Ладненькая, все при ней, на танцы уже бегает… Невеста.

Он открутил кран на кухне, убедился, что воды нет, поднял крышку с ведра, присвистнул: «Надо же, и здесь…», взял с плиты чайник.

— Я сейчас… К соседям за водой… Забыл набрать.

Климов кивнул, вернулся в комнату, сел на диван. Взгляд уперся в черный ящик телевизора. «Может, включить?» — мелькнула мысль, но двигаться и что-то делать было лень. Сказалась нервотрепка дня. И ночь была бессонной из-за зуба… Спасибо стоматологу, теперь — порядок! «Мои еще не женихи, — подумал он о сыновьях. — А у Петра уже невеста… Бегает на танцы…»

Климов танцы любил. Они с Петром не пропускали школьных вечеров, заглядывали в Дом культуры горняков… Мальчишки они были крепкие, выглядели старше своих лет и не боялись стычек. Не боялись, но старались избегать. Иной раз приходилось сматываться с середины вечера, если танцы затевались у «шахтеров», в клубе или же в общаге. Поэтому, наверное, приглашать на танец Климов научился, а провожать робел. И главное, не знал, куда девать неопытные руки.

«Для женщины прежде всего — ее желание, а не твое, — учил его не по годам все знавший Петр. — Усек? Тогда, вперед! Прикидывайся дурачком, гони волну и знай, что легкий флирт дается острословам и трепачам. Тугодум не станет «ходоком по этой части». А тот, у кого язык подвешен, смело может брать любую крепость. Нужен хищный взгляд и легкий разговор, а всякий там серьезный тон — мура… Серьезные слова требуют поступков, соответствующих тону, глубоко достойных и продуманных… Это ужасно, согласись, — заглядывал Петр в глаза и хлопал по плечу обескураженного Климова, — все время быть на высоте благоразумия… — это не для баб! Им нужно что? Зажал, помял, на ушко ля-ля-ля… И раз-два-три-с… Какие они скрипки? — Петр возмущенно потрясал руками. — Ба-ла-лай-ки! Как настроишь, так и зазвучит».

Заслышав, что Петр вернулся, Климов поднялся с дивана, выпрямился и, направляясь на кухню, с невольной улыбкой подумал, что «ходоком по этой части» он так и не стал. Женщина в сознании Климова так и осталась существом божественным, созданием нежным, тонким и чувствительным, чью душу и сравнить-то не с чем, разве что со скрипкой.

— Что это ты такой? — разливая по рюмкам «Столичную», поинтересовался Петр и передал вилку с наколотым соленым огурцом.

— Какой? — повертел рюмку в пальцах Климов и вздохнул.

— Смурной.

— Устал, наверное. — Он пожал плечами, и Петр потянулся к нему рюмкой, чтобы чокнуться.

— За встречу, брат! Чтоб все путем…

— За встречу.

Ни у Петра, ни у Климова братьев не было, и это их роднило. Как роднила и сближала их и служба на границе, а затем в Афгане, в разведроте. Зной, песок, тарантулы и скорпионы… Бои, засады, схватки…

Словно ухватив ход его мыслей, Петр взялся за бутылку:

— Может, за ребят?

— Не надо, — сказал Климов. — Они здесь, — и указал на сердце. — Не в желудке. Я ведь, как? Первую пью, вторую — отставляю.

— Я сам обычно пропускаю, — согласился Петр.

Он завинтил бутылку, повернулся к газовой плите, усилил пламя. Огонек едва горел.

— И газ теперь не подают, а цедят.

— Я заметил.

Тихо переговариваясь, они вспомнили, какою была жизнь давным-давно, посетовали на реформы, превратившие всех в загнанных лошадей — или в «волков», добавил Петр, или в «волков», устало согласился Климов.

— Ты еще майор? — облокотился Петр о стол.

— Еще майор, — ответил Климов и сказал, что подполковника дадут хоть завтра, но не хочется перебираться в другой город.

— А я, — Петр усмехнулся, — массажист… Езжу в район, калымлю… Надоело.

— Трудно?

Климов имел в виду поездки, ежедневные челночные рейсы в район и обратно, в общей сложности за сто двенадцать километров. Да плюс расходы на бензин, амортизацию машины, всевозможные поломки, но Петр по-своему истолковал его вопрос. А может, захотел увидеть Климова веселым, прежним, не таким понурым.

— Ха! Весь день в поту… Так за ширинку и держусь!

Петр откинулся на спинку стула и неожиданно расхохотался.

— Отхватят, не заметишь… Баб много, я один. Разденешь и не знаешь, что с ней делать. То ли массаж поясницы, то ли массаж спины. Написано врачом: поясница, а где поясница — не написано. Вот и массируешь… пониже. Ха-ха-ха!..

Петр смеялся весело и безоглядно, подмигивая Климову и смахивая слезу. Это у него с самого детства: если смеяться, то до слез.

Климов сам невольно засмеялся, представив, как могучий Петр справляется с очередной клиенткой.

— Представь себе, — описывал «объект» массажа Петр. — Вот мой закуток, кушетка, на кушетке — телеса. Иначе не скажешь. Все в перетяжках жира, как в фуфайке. Рейтузы до колен, чулки до пола. Настоящая «квашня в макитре». В общем, цирк!

Они еще немного посмеялись, вытирая слезы, а потом Климов спросил:

— Но ты ведь в руднике работал?

— Да. Пахал, как вол. А после под зад коленом. — Петр недовольно отодвинул от себя тарелку, посерьезнел. — Никому мы не нужны. Лишние люди.

Климов вздохнул, поддакнул и спросил:

— А массажу учился? Петр кивнул.

— Конечно. Целый месяц на платные курсы ходил.

Он взял из раковины тряпку, и Климов отодвинулся, чтобы дать ему стереть со стола крошки.

— А не думал, — Климов передал Петру свою тарелку, — бизнесом заняться или же устроиться в охрану, по контракту?

— Я? — Петр налег тяжелым кулаком на стол.

— Ну, да. — Климов накрыл салфеткой мельхиоровую сахарницу.

— Не надо мне. — Петр бросил тряпку в раковину. — Ни Слакогуза, ни кого другого… Понимаешь? — Он повысил тон. — В гробу я их видал! Ты понял, Юр, в гро-о-обу! И тех, и этих! И хороших, и плохих! Я жить хочу. Обыкновенно: жить! Нормально, как все люди. — Гримаса отвращения скривила губы. — А крови я в Афгане нахлебался — во! — под самую завязку!

Ребро ладони чиркнуло по кадыку.

Климов понимающе кивнул, вздохнул и, видя не на шутку рассердившегося на него Петра, примирительно сказал:

— Не обращай внимания на психа. Это у меня, братишечка, после дурдома. — Он повертел пальцем у виска. — Сдвиг по фазе.

13

Климов всегда просыпался рано, а сегодня вообще практически не спал. Лежал на предоставленном ему Петром диване, ворочался, крутился с боку на бок, потирал виски и шею, садился, поджимая под себя пятки, и, запрокидывая голову, катал ее от одного плеча к другому так, что слышал хруст между лопаток. Даже накрывался одеялом с головой, как это делает жена, и не уснул. Сказалось накопившееся напряжение минувших суток.

После соленых огурцов хотелось пить, но лень было вставать, а когда он все-таки решил сходить на кухню, встал и двинулся вперед, его шатнуло, повело, и он свалился на пол.

Одновременно что-то грохнулось на кухне, а в комнате Петра нещадно зазвенел будильник. Сразу заломило затылок и заложило уши. Климов никак не мог разобрать, что ему говорит из своей комнаты Петр, и сделал несколько глотательных движений, как в самолете при посадке.

— Юр, не спишь? — негромко позвал Петр, и Климову почудилось, что пол под ним поехал, а диван крепко встряхнуло. Он схватился за него, как тонущий за мачту корабля, поднялся на ноги, расставил их пошире…

— Нет, проснулся.

— Баллов пять, не меньше, — сказал Петр, и звон будильника прервался. — Третий раз за этот год.

— Трясет? — расслабил ноги Климов и зажмурился от света: Петр вошел в комнату и щелкнул выключателем.

— Да еще как!

Убедившись, что телевизор цел, Петр сходил на кухню, собрал осколки вазы в мусорное ведро, налил из чайника воды, дал Климову, сам выпил, посмотрел на потолок, заметил трещину, махнул рукой, мол, все равно мне здесь не жить, зевнул, глянул на часы, висевшие над телевизором.

— Будем досыпать. Еще рано.

Петр еще раз посмотрел на потолок, прицокнул языком, выключил свет и направился в свою комнату.

Климов так и не уснул. Лежал, прислушивался к шуму ветра, к похлестыванию дождя по стеклам, отмечал шорохи и скрипы поколебленного дома. Казалось, что вокруг шмыгают мыши.

В голове гудело, а в мозгу крутилась надоедливая фраза: «Земля не треснет — черт не выскочит», которую когда-то обронила баба Фрося. Климов давно забыл, запамятовал эту присказку, а тут она вдруг вспомнилась.

«Земля не треснет, черт не выскочит».

Утром воды в кранах не было, Климов толком не умылся, и это раздражало, как раздражало радио, которое вопило прокуренным фальцетом неизвестной никому певички.

Подъехав к милиции, Климов попросил Петра припарковать машину возле загса и никуда не уезжать.

Как только Климов шагнул в приемную, дверь паспортистки тотчас же прикрылась, давая тем самым знать, что начальство у себя.

Слакогуз благодушествовал в своем кресле, слушал томные стенания певички, медленно затягивался и блаженно выдыхал из себя дым, играя твердой пачкой «Кэмела», перегоняя ее по столу из угла в угол.

Увидев Климова, он медленно уперся рукой в стол. Посмотрел холодно.

Серые крупного разреза глаза и тяжелая изломная морщина меж бровей заведомо внушали всякому, что капитану Слакогузу и без слов предельно ясно, кто чего стоит.

Он ждал приветствия.

Удовлетворенный тоном здравицы и речью, с которой обратился к нему Климов, а также выражением его лица, он откинулся на спинку кресла.

— Так, говоришь, дать следственное направление на вскрытие?

— Ну да, — подтвердил Климов. — Медэксперт подсказал.

— А с какой стати?

Простота и непосредственность, с которой это было сказано, ошеломили Климова.

Подождав, пока поток эмоций иссякнет, Слакогуз выпятил губы, загасил окурок.

— Я не собираюсь возбуждать дело. Ты свободен.

Это была оплеуха.

Климов вскочил, недобро сжал кулак.

— Значит, так: для погребения тела Волынской Ефросиньи Александровны нужна заверенная тобой, то есть милицией, справка о причине смерти, и ты мне эту справку не даешь…

— Не могу дать, — поправил Слакогуз.

— Ты обязан что-то сделать! Ситуация ведь идиотская! Ты обещал…

Сам Климов редко прибегал к посулам, потому что привык их выполнять, и теперь злился на себя за то, что угораздило поверить Слакогузу: попасться на удочку со всей этой медэкспертизой.

— Обещал, но сделать не могу, — ответил Слакогуз, и его ответ напомнил Климову забытую присказку: «Мы там два пирожка оставили: один не ешь, а другой не трожь».

— Врешь, — протянул Климов, — все ты можешь…

— Закон все может, я лишь исполнитель…

— Вот и выполняй: решай проблему. — Спазм раздражения перехватил горло. Климов свирепел: — В конце концов…

Толстый подбородок Слакогуза наплыл на ворот форменной рубашки.

— Не пыхти…

— Я сам…

— …как геморрой…

— Что ты сказал? — противясь возникающему чувству гнева и обиды, внезапно тихо спросил Климов. — Повтори.

На жирных щеках Слакогуза проступили мелкие сосуды.

— Ведешь себя по принципу: я вылез — вы со мной носитесь.

— Не я, а ты! — взорвался Климов. Он старался успокоиться и не смог. — Бобер вонючий!

Климов стукнул по столу, взбешенный собственным бессилием и гневом.

— Видишь всю абсурдность ситуации и продолжаешь унижать меня, как сявку.

Климов чувствовал, что задыхается от злобы.

Слакогуз поправил у себя под брюхом кобуру.

— Чего слюною брызжешь? За собакой бежишь, что ли?

Он уже явно провоцировал на то, что в протоколах именуют «оскорбление действием». Колол издевками и ждал реакции.

Климов вскочил:

— Ну, вот что!

Слакогуз невольно отшатнулся, вжался в кресло, и рука его легла на пистолет.

— Но-но… Схлопочешь срок.

Климов еле удержал себя от мощного рывка вперед: он уже чувствовал «Макаров» Слакогуза у себя в руке… Скрипнул зубами. Перевел дыхание. Глянул в окно. Увидел дождевые капли. Мокрые, исхлестанные ветром листья тополя. Почувствовал, что остывает, успокаивается… как перед схваткой.

— Значит, так… — сказал он листьям за окном, — я сам ее похороню… Без всяких справок…

— И тебя посадят. — Слакогуз по-прежнему держал ладонь на кобуре. — За самовольное захоронение — три года.

Климов смерил его взглядом так, что тот сглотнул слюну.

— А брать, сажать кто меня будет? Ты? Тогда бери! А я пока пошел.

Он двинулся к двери и на ходу услышал:

— Я предупредил. Геморрой…

Ух, как ему внезапно захотелось обернуться, врезать от души, но Климов только поправил узел галстука и резко толкнул дверь.

14

Как мальчишка, взявший без спроса деньги на кино, ощущает стыд, раскаяние и злость за совершенный унизительный проступок, так и Климов казняще выговаривал себе за то, что все-таки не удержался, не смолчал, ответил на его издевки вспышкой ярости, вместо того чтоб выжать, выклянчить, пусть даже и ценою унижений, столь необходимую для погребения на кладбище покойной бабы Фроси распроклятую справку. Все еще видя перед собой глаза Слакогуза, Климов бодро сбежал по лестнице, с дурацким вежливым полупоклоном пропустил мимо себя кокетливую паспортистку, заглянул в машину Слакогуза, желто-синий горбатый «УАЗ». Под зеркалом заднего обзора кичливо крутилась на цепочке плюшевая макака с похабно вытертым задом. Отметив сходство макаки с хозяином машины, Климов несколько повеселел. Хорохорясь и петушась перед собой: а что нам будет, кроме нагоняя, пересек уныло-мрачный двор и отметил, что курятник так никто чинить и не собрался.

Редкие капли не по-осеннему короткого дождя еще срывались с листьев и ветвей, но дождь уже прошел. Небо нависало низкой, влажной зыбью, и Климову казалось, что облака непосильной ношей ложатся на загривки гор.

Переходя площадь, Климов пропустил мимо себя два туристских «икаруса» с задернутыми шторками на окнах и один длинный фургон с прицепом в сопровождении черного «рафика». После них остался густой шлейф дизельной гари. Плохо переносивший автомобильный чад и копоть — сказалось отравление угарным газом в армии: горел в Афгане, в бронетранспортере, — Климов уткнулся в воротник плаща, надолго задержал дыхание и перебежал площадь. Выдохнув, еще раз глянул вслед проехавшим машинам. Хотя дорога впереди была свободна, «рафик» по-прежнему тянулся за фургоном, словно замыкал колонну.

«Странная экскурсия», — подумал Климов, проводив взглядом «икарусы», фургон и черный «рафик». В том, что они шли одной колонной, он не сомневался: слишком строго соблюдался интервал.

Интересно.

Петр тоже ничего не понял. Когда Климов сел в «москвич», он сразу обратил внимание на странную колонну.

— Видел?

— Видел.

— Кто бы это мог быть, непонятно. — Петр включил мотор и стал выруливать на площадь. — Летом, я бы понял, но сейчас. — Он недоуменно хмыкнул и, прибавив скорости, словно решил догнать прошедшие машины, посмотрел на Климова. — Ну, как наши успехи?

Климов ответил.

Петр переключил скорость, молча сплюнул в приоткрытое окно, притормозил возле базарчика, где никого пока что не было: ни покупателей, ни продавцов, «икарусы» свернули влево, к шахтоуправлению, а «рафик» и другой фургон продолжили путь по прямой. Петр спросил у Климова:

— Куда? — И, видя, что тот смотрит в сторону проулка, повернул направо.

— Значит, сами похороним.

Он не сказал: «Решай, тебе виднее», не промолчал, как это сделал бы другой, а истинно по-братски разделил тот тяжкий груз, что лег на сердце Климова.

— Спасибо, брат.

— За что?

— За все, — ответил Климов и благодарно сжал руку Петра.

15

Вечером, когда все разошлись, похоронив и помянув усопшую, Климов перебрал бумаги бабы Фроси. Никакого завещания, конечно же, не обнаружил. Пересмотрел с десяток блеклых фотографий, отыскал свой снимок: он взбирался на скалу при помощи одних лишь пальцев. Поразился своей смелости в те годы.

За иконой нашел связку писем, перевязанных дешевой ленточкой от шоколадного набора. Письма были из Афганистана…

Ефросинья Александровна писала ему часто, почти каждый день, а Климов отвечал гораздо реже: в связке было лишь четырнадцать конвертов, проштемпелеванных военной почтой. Отложив их в сторону — потом прочтет, в дороге, Климов вынул из-за сундука картонную коробку со своим мальчишеским богатством. О ней он, разумеется, давным-давно забыл и вряд ли бы когда-нибудь вспомнил. А сейчас вот, надо же, нашел…

Сломанная готовальня, клей «БФ» в помятом тюбике, груда радиодеталей, стеклорез, алмазный диск размером с пять копеек, гитарная струна… Алмазный диск он сразу положил в карман — вещь редкая и, между прочим, ценная, а остальное можно выбросить на свалку…

Климов еще немного покопался в коробке и хотел уже нести ее на улицу, как пальцы нащупали сверточек со стержнями-фитилями, тонкими, как елочные свечи… Развернув папиросную бумагу, в которую были завернуты фитили, два синих и один зеленый, Климов вспомнил… Увлекшись химией, он стал интересоваться и учением о ядах, и фармакологией, и древними рецептами ацтеков, египтян, китайцев… У него тогда была идея стать гигантом, обладающим феноменальной силой… Гигантом он не стал, но мышцы накачал, упорно занимаясь боксом, акробатикой, восточными единоборствами… Со временем, с годами, а тогда… Тогда он все же изготовил снадобье, которое проверил на себе: в течение пятнадцати минут вдыхал немного тошнотворный дым сгорающего стержня, чей тоненький фитиль пропитан был особой смесью… Наверное, подобный дым вдыхали воины-индейцы племени дакота перед битвой… В тот вечер Климов вышел на «тропу войны» и в схватке одолел своего давнего врага, вооруженного ножом Витьку Рачка, по кличке Зяма, уже имевшего три привода в милицию за «хулиганку»… Климов сам себя в той драке не узнал… Как будто это был не он, а кто-то другой. Ему потом сказали, что у Зямы сломаны два ребра, отбиты почки и вообще он не жилец… Климов никогда больше тем дымом не дышал, боялся сесть в тюрьму, нечаянно убить кого-нибудь, или, что хуже, стать сознательным убийцей.

Повертев в пальцах стержни-фитили, он сунул их в бумажник, но они торчали, и тогда им нашлось место в пиджаке, во внутреннем кармане. В действенную силу снадобья он, разумеется, не верил — столько лет прошло! Да и эффект самовнушения не надо забывать, пожалуй, это главное, — но отчего-то захотелось взять на память, как алмазный диск.

Отобрав все то, что захламляло ящики стола, комода и фанерной колченогой тумбочки, Климов увязал ненужный лом и мусор в найденную под диваном тряпку, отволок на свалку.

Возвращаясь, он заметил, как на глиняном валу свежеотрытой траншеи, ведущей к огороду соседей, толклись мальчишки и каждый сосредоточенно-настырно стремился спихнуть в нее приятеля.

Климов невольно остановился, засмотрелся… Ему внезапно показалось, что где-то высоко, над темнеющими облаками сливались с ветром крики журавлей. Климов запрокинул голову, пытаясь в сумерках увидеть птичий клин, и тут ему до боли стало ясно, что и ватажка малышей, галдящих над траншеей, и мокрые деревья, шумящие редкой листвой, и ветер, налетающий на Ключеводск слева и справа, темный бугорок могилы с воткнутым в него крестом — все они загадочным образом перекликались с тревожным криком птиц, роняющих почти что осязаемое эхо своего прощания с родным простором в душу бабы Фроси. В одинокую душу Ефросиньи Александровны Волынской, которая, конечно же, все слышит и все помнит. «Не может не услышать», — сам себе негромко сказал Климов, и ему, как никогда раньше, стали близки и мокрая дорожка в желтых пятнах сорванной листвы, и черный бугорок могилы с упавшим на него последним листом, и сбивчивая грустная разноголосица журавлей.

16

Сигнал тревоги застал Климова на кухне.

Местное радио сообщило, что в областном городе произошел взрыв крупного реактора.

Климов как раз собирался набрать в чайник воды, но кран захлебисто сипел, и даже полстакана нацедить не получилось: воды не было. Климов раздосадованно поставил чайник на плиту, и в этот миг заговорило радио. Всем жителям Ключеводска указывалось место сбора: шахтоуправление.

Климов машинально глянул на часы: четверть восьмого. За окном еле забрезжил рассвет. Через полчаса должен заехать Петр, отвезти на станцию, помочь с билетом. Теперь их планы полетели к черту!

Сдернув с гвоздя плащ и шляпу, Климов поспешил к Петру: может, успеют, вырвутся из городка, хотя…

По улице бежали люди.

— Господи, еще один Чернобыль!..

— Кровопийцы…

Плач детей, испуганные крики женщин, тихие ругательства мужчин…

Какая-то старуха с растрепанными волосами вцепилась в руку Климова:

— Помогите! У меня муж-инвалид…

— Не могу! Я очень спешу.

— Будьте вы прокляты!

Измученная собственным бессилием, старуха плюнула с такой самозабвенностью, что Климов еле уклонился от плевка. Ни удивления, ни возмущения он, разумеется, не выразил. Эмоции сильнее этикета.

Смятение, озлобленность, тоска. Крик, ругань, ссоры…

Климов вбежал в знакомую улочку, но Петра дома не застал. Калитка на запоре, дверь на замке, «москвича» нет.

Проклятие.

Времени, чтоб ждать, не оставалось. Поезд отходил в девять-пятнадцать, но, судя по творившейся в городе панике, уйти или выехать из Ключеводска не удастся. Одна надежда на Петра. Человек обязательный. Как ни крути.

Сунув руки в карманы плаща, Климов посмотрел на облачное небо, проводил взглядом жилистого мужика с собакой на руках, который держал спину по-армейски прямо и покрикивал на семенившую следом жену, навьюченную рюкзаком и двумя сумками, подумал об ущербности людского быта и заметил въехавший в проулок черный «рафик».

Невольно насторожившись, он спрятался за ствол раскидистого абрикоса, росшего возле соседского забора, и проверил пистолет. Скорее по привычке, чем по надобности.

Из «рафика», затормозившего у дома бабы Фроси, легко и деловито выскочили трое — в касках и десантном «камуфляже», с автоматами наперевес. Судя по массивности фигур, на всех были бронежилеты. Они распахнули калитку и, слегка пригибаясь, побежали к дому. Один присел за окном, другие замерли возле двери, потом исчезли в ней.

«Группа захвата», — решил Климов и, предугадывая действия «гостей», попятился назад. Он отодрал две планки от соседского забора, осторожно, чтоб не поцарапаться о гвозди, пролез в дыру, вернул планки на место и на корточках, гусиным шагом двинулся сперва к собачьей будке, потом к сарайчику. Неспешно обогнув летнюю кухню, побежал по каменной дорожке в угол сада — спрятался за туалет. Нарочно распахнул пошире дверь. Смотрите: внутри пусто. Все ушли. Хозяев нет. Если «захватчики», как окрестил он парней в касках, нагрянут в дом Петра, значит, дело серьезное. Климова ищут. Целенаправленно и методично.

Стоя за дверью дощатого туалета, он напряженно вглядывался в щель. Отсюда хорошо просматривались веранда и гараж Петра, и в случае опасности можно было уйти через малинник в заросли терновника — и в горы. А можно обогнуть проулок и задворками добраться до шахтоуправления. Там толчея, давка, паника, а главное, что там — автобусы, машины, транспорт, на котором будут вывозить людей из городка, там явный шанс уйти от Слакогуза. В том, что «рафик» прислан им, Климов не сомневался. Непонятно только было, почему ребята в касках без противогазов? Подсумков у них он не увидал. Возможно, выдадут потом, хотя… тревога атомная, облако радиоактивное…

Зарядил дождь, противный… и пить хочется, и все планы насмарку, и Петра нет, надо же, куда он мог уехать? Непонятно…

Звук работающего мотора заставил Климова насторожиться. Машины он не видел, но ясно понимал, что это не «москвич» — выхлоп другой. И точно, показался «рафик». Во двор Петра вбежали трое. Те же, в касках. Действовали тихо, выверенно, профессионально. Настоящие спецназовцы.

Ждать, что они будут делать дальше, Климов не собирался. Слишком много чести. Наверняка схватил гамма-излучения больше всякой нормы. А у него и так здоровье не ахтец после психушки. Хуже не придумаешь. Климов повернулся, присел и скрылся в зарослях малины.

Двор шахтоуправления был полон растревоженного люда. В центре, стоя на крыше милицейского «УАЗа», возвышался капитан Слакогуз. В руках у него был мегафон. Он разъяснял собравшимся план действий городского штаба гражданской обороны, который возглавил в этот час.

Говорил он сухо, жестко, без обиняков:

— По моим данным, в городе прописано девятьсот двадцать человек. Из них — сто сорок семь детей, триста семьдесят мужчин, а остальные — женщины. Всем им занять места в автобусах. В красных «икарусах» — дети, в городских «ЛИАЗах», вот они, — он указал рукой на три автобуса, стоявших на улице, — поедут женщины…

— Куда? — раздался голос из толпы, и Слакогуз сразу ответил: — Пока под землю. В руднике у нас бомбоубежище.

— Это в седьмую штольню? — поинтересовался тот же голос, и Климову показалось, что интонация спрашивавшего ему знакома. — Туда можно пешком дойти…

— Запрещено! — категорически отрезал Слакогуз. — В автобусы будем сажать по спискам, чтобы никто у нас не пострадал…

Толпа довольно загудела:

— Правильно!

— Чтобы порядок…

— Стариков, детей…

Общая беда объединяет, как бы напоминая людям, что они не вечны, что в минуты паники им всем необходим один указ, один-единственный распоряжающийся. Человек, которому известно: что? куда? зачем?

Непоправимое произошло. Вот и дождались своего Чернобыля. Какие могут быть вопросы, недовольства, прения? Толпа притихла. Затем разом колыхнулась, двинулась к автобусам.

Женщина, которой Климов помог донести вещи до автобуса, забыла что-то дома, но, махнув рукой, обреченно посмотрела на небо, отчего лицо ее сразу покрылось каплями дождя, и пошла к автобусу, вытянув пальцы вперед, как слепая, хотя до двери оставалось шагов пять. Климов не мог смотреть, как дверь за ней закрылась. Свои вещи — сумку и тяжелый чемодан — она оставила в толпе.

Бойцы гражданской обороны, парни в касках, «камуфляже», с автоматами в руках, стояли возле каждого автобуса по двое, скорее наблюдая за посадкой, нежели пытаясь навести порядок. На водительских местах тоже сидели военные. Даже в тех автобусах, которые считались городскими.

Вообще военных было многовато.

Возле шахтоуправления стояли человек двенадцать, тесной группой, восемь человек редкой цепочкой растянулись вдоль железобетонных плит забора, окружавшего просторный двор, на улице и у ворот стояли шестеро, и у фургонов рядом с гаражом топтались четверо.

Когда два красных «икаруса» с зашторенными окнами выехали со двора и повернули к руднику, оставив за собой шлейф черной гари, Климов увидел в толпе женщин Жанну Георгиевну, соседку, помогавшую на похоронах бабы Фроси, и старенькую учительницу по химии, которая ничуть не изменилась с тех пор, когда у Климова проснулась тяга к пиротехнике. Он хотел было подойти к ней, поздороваться, напомнить о себе, но в этот миг мимо него бойцы гражданской обороны провели Юлю, вежливо держа ее под локти. Она была чем-то встревожена, гораздо сильнее, чем другие во дворе.

Видимо, взгляд Климова был такой пристальный, что Юля невольно посмотрела в его сторону. Узнала, попыталась улыбнуться, задержаться.

— Здравствуйте, Юрий Васильевич…

— Здравствуйте, Юля.

Климов шагнул к ней — и тут же в бок ему уперся ствол:

— Гуляй, укроп. Не до свиданок.

Боец, державший Юлю под руку, смотрел в упор пустыми блеклыми глазами.

Климов отступил.

— А где Иван Максимович?

— Он дома, — на ходу сказала Юля, — у него сердечный приступ. Я сделала укол, хочу просить…

Последних слов Климов не понял. Не расслышал. Но то, что у бойца гражданской обороны со спецназовской эмблемой на груди в руках был не десантный и не самозарядный карабин Симонова, которыми вооружались спецкоманды, уловил четко. Пустоглазый ткнул его стволом охотничьего карабина «Тигр». Можно допустить, что для гражданской обороны выделили этот тип оружия, но как тогда понять десантный «камуфляж», значки, эмблемы и шевроны спецподразделений.

Климов проводил взглядом Юлю, увидел, что подвели ее сперва к «УАЗу», но сказавший что-то Слакогуз махнул рукой и указал на шахтоуправление.

Юля уже сама заторопилась к зданию.

«Значит, за ее отцом пошлют машину, — отходя от толпы женщин, решил Климов, — вон как облегченно-радостно, почти вприпрыжку, побежала Юля. Вроде как и не было аварии, тревоги и немедленной эвакуации. Совсем еще ребенок. Идеальный разрез глаз».

Федора Дерюгина Климов заприметил возле старика, который был на похоронах бабы Фроси. Он что-то говорил Дерюгину, а тот лишь кивал время от времени головой. Гривасто-длинные нечесаные космы Федора спутались и намокли. Дождь усилился, ветер крепчал и становилось зябко.

— Мотать тебя набок! — обрадовался Федор Климову и тотчас обнял, шепнул на ухо: — Махнем по маленькой?

— Потом, — ответил Климов, — будет время.

Федор на поминках вел себя довольно сдержанно, пил мало, но сейчас дохнул таким перегаром, что у Климова свело губы гримасой отвращения. Все-таки он пьяниц не терпел. Чтобы скрыть неприязнь, спросил:

— Петра не видел?

Федор тупо посмотрел на Климова и даже отстранился:

— Здрасте вам, ведь вы в соседях, а не… Откуда мне… — Он вскинул голову, забросил волосы назад, пьяно качнулся. — Я же сразу за базарчиком живу, мотать тебя туда, четвертый дом под цинком…

По-видимому, чтобы Климов лучше понял, он взял его под локоть и повел к воротам, показать оттуда, где его «фазенда». Климов хотел спросить, куда так рано мог уехать Петр, но в это время впереди в воротах показался черный «рафик». Климов сразу шагнул в сторону и спрятался за спину Федора, благо, тот был шире в плечах.

— Иди вот так, — шепнул Федору Климов, и они пропустили мимо себя микроавтобус. — Теперь замри.

— Ты че? — стал поворачиваться Федор. — Когти рвешь?

— В прятки играю.

— С кем?

— Со Слакогузом, — в спину Федора ответил Климов и скомандовал, чтоб тот двигался прямо. — В толпу, Федор, в толпу.

Федор уловил суть сказанного и вразвалочку стал пробираться ближе к центру сгрудившихся мужчин. Многие его знали, пропускали вперед, здоровались, просили закурить, подмигивали, щелкали по горлу. Климов делал вид, что движется сам по себе, и вскоре оказался у машины Слакогуза, в первых рядах толпы. Федора он по-прежнему держал перед собой.

В отличие от своего окружения, Слакогуз одет был в милицейскую форму, выглядевшую весьма невзрачно на фоне темно-пятнистых «камуфляжей» десантников и агрессивно-черных костюмов спецназовцев. В этой форме Слакогуз ходил по городу, в этой форме его знали, в этой форме ему верили…

Сейчас он вытирал лицо платком и слушал, что ему докладывал боец из «рафика».

— У Хорошилова искали? — Да.

Слакогуз сунул платок в карман брюк, одернул полу мокрого плаща и спрыгнул с крыши милицейского «УАЗа».

— Все проверили?

— Под ключ.

Парень в каске и бронежилете ответил не по форме. Не «так точно», а «под ключ». Климов это сразу уловил, насторожился. Шепнул Федору: «Вот так и стой», вжал в плечи голову, чуть присел, стал ниже, меньше, незаметней, осторожно продвинулся вперед, проталкивая Федора поближе к Слакогузу. Маневр удался. Они были почти рядом.

Парень, докладывавший Слакогузу, перекинул автомат из левой руки в правую, и Климов увидел на его кисти несколько татуировок. Четыре «перстня», один крест и кличка Кент. Судя по кресту и «перстням», парень был осужден за воровство по статье сто сорок четвертой, а до заключения два года провел в дисциплинарном батальоне за преступление, совершенное в армии.

Прошел тюрьму, да не простую, а «особого назначения». Кличку дали в камере.

Климов еще раз глянул на парня и подумал, что бойцы в гражданской обороне очень милые ребята. Просто класс!

Он хотел уже было выбираться из переднего ряда, как из-за «УАЗа» быстро, уверенным шагом вышли двое: оба в «камуфляже», но без касок и оружия — санитар Сережа и сам Климов, собственной персоной. Что рост, что плечи, что посадка головы — все поразительного сходства. А главное, лепка лица… глаза… их цвет, разрез и выражение… Даже небритый подбородок — один к одному он, старший инспектор угро Юрий Васильевич Климов, только с усами.

Яицкий Анатолий Дмитриевич. Он же Бейцал Виктор Григорьевич. Он же Фельдюга, Бондарь, Чистый. Главарь воровской банды. Считалось, что за ним десятки трупов, но взять его с поличным не могли, он уходил от следствия легко и просто, всегда чистым: компромата на него не водилось. Банда была крепкой, сплоченной. Не зря он довольно рано стал авторитетом. Климов знал его в лицо по фотографиям, да и, когда Климов учился в Высшей школе, коллеги из московского «угро» говорили, что у него среди блатных есть копия-двойник, считай, близнец. Шутка природы. А может, папа невзначай… использовал копирку… Смех смехом, но теперь Климов узнал, что значит истинное сходство, как будто в зеркало смотрел. Убедился воочию.

Чистый стоял, скрестив на груди руки, а санитар Сережа диктовал приказы:

— Весь списочный состав в автобусы и в штольню!

Слакогуз с готовностью кивнул.

— Сейчас вторую партию отправим.

— Чтоб ни одной души, ты понял? Ни одной! Ни на улицах, ни в домах, ни в подвалах…

— Понимаю.

— Сараи, чердаки проверит Чистый.

Тот и ухом не повел. Стоял как вкопанный, слегка расставив ноги, скрестив руки. Пристально смотрел на Федора. Наверное, оттого, что он был выше всех, шире в плечах, и сам стоял, скрестив на груди руки, растопырив локти, и покачивался, встряхивая головой. Климов притих за спиной Федора и вдруг услышал его голос:

— В плен не брать, косых достреливать.

Кто-то хохотнул.

— Молчать! — прикрикнул на Федора боец гражданской обороны, по-прежнему стоявший возле Слакогуза. — Вшивота…

Смех оборвался.

— Бичей, гостей, командированных, — начал опять приказывать Сережа, — в мой отсек. Для регистрации.

— Проверим, кто есть кто, — подал свой голос Чистый.

Федор сразу оглянулся, посмотрел на Климова, мол, это ты сказал или я что? Того? Крыша поехала? Климов приложил палец к губам, зажмурил один глаз и показал, что прячется. Даже голос у Чистого один в один как у него.

Федор стоял с растерянным видом. Хмыкнул, посмотрел на Чистого, еще раз оглянулся на Климова, убедился в схожести черт, помедлил и сказал:

— Адажио под майонезом.

«Вот-вот, — подумал Климов, — черт-те что», — и тихо прошептал:

— Я тоже так считаю.

— Жениться и повеситься, — откинул волосы со лба к затылку Федор, и Климова обдало брызгами. — Брательник твой?

— Троюродный, — ответил Климов так, чтоб Федор понял: никакой он не брательник.

— А похож, как близнец. — Федор стоял уже вполоборота.

— Бывает, — недовольно буркнул Климов. — Стой прямо. Дай послушать.

— Вода, продукты — это на тебе, — ткнул пальцем в Слакогуза санитар Сережа, — а я займусь охраной, транспортом, постами, связью с центром. — Он указал на рацию в кармане куртки. — Отловлю могильщика, проверю пропускные пункты, заколпачу зону. — Он загибал поочередно пальцы и вскоре сжал два кулака, как будто угрожал или же требовал свое. — Залижем слезы и кранты с фифуром!

Последнюю фразу, сказанную в сердцах Сережей, можно было перевести как своеобразный девиз и целевое указание: «Получим деньги и сожжем трупы!»

От удивления Климов застыл на месте. Все стало ясным. Город захватила банда.

17

Если интеллигент держится за шляпу, значит, он боится, что ее унесет ветер. А если за нее хватается матерый сыщик? Это значит лишь одно из двух: или его крепко по ней стукнули, или он желает от нее избавиться.

Запахло жареным, и Климов это уловил мгновенно. Только загорелось в другом месте, совсем не там, где он предполагал. Не Слакогузу он понадобился, а Сереже. «Могильщиком» тот явно нарек Климова. «Ну что ж, придется оправдать данную кличку. Честь обязывает», — так про себя подумал Климов и, присев, стащил с головы шляпу. Вид у него при этом был такой, точно он решил просить на пропитание. Климов прижал шляпу ногой, тщательно вытер об нее подошвы и отпихнул как можно дальше, в сторону. Затем дернул Федора за локоть, показал глазами, мол, пошли, все уже ясно. Присев еще ниже в самой толчее толпы, снял с себя плащ.

— Держи, — сказал он Федору, проверив предварительно карманы. — Баш на баш. — И показал на облезлую, зашитую в нескольких местах кожаную куртку.

— Угу, — все понял Федор и снял куртку. — Мне лучше босиком, чем без лаптей.

Плащ был ему коротковат, узок в плечах, но он выпятил грудь и вздернул подбородок:

— Граф Табуреткин собственной персоной.

— Князь, — подыграл ему Климов и надел куртку. Она была как раз, в том смысле, что нисколько не стесняла. Это для его дальнейших действий подходило. Избавившись от шляпы и плаща, Климов решил уйти из загона, вырваться из мертвого угла, в который его подло заманили, впрочем, как и всех жителей этого маленького городка. Но уходить надо одному, брать с собой Федора нельзя. Он пьян еще после вчерашнего, да и могут начать стрелять.

— Стой тут, — шепнул Федору Климов. — Я сейчас…

Во двор стали въезжать опустевшие автобусы. Столпившиеся возле Слакогуза люди развернулись и пошли навстречу автобусам. Климов нырнул в зазор между двумя «икарусами» и, на минуту скрытый от любопытных глаз их кузовами, в один момент перемахнул через забор. Затем стремительно повернул за шахтоуправление и побежал в сторону гаражей и свалки старой техники и вагонеток. Он пару раз останавливался и прислушивался, но никто его не преследовал. Климов перешел на шаг.

Миновав пустырь и свалку старой техники, он свернул к автогаражам, обогнул слесарные мастерские, перебрался через ров, перелез один забор, другой, увидел впереди базарчик, повернул направо, отсчитал четвертый дом «под цинком», неказистое строение с длинной трубой из белого металла. Климов остановился и посмотрел на часы: на поезд он уже никак не успевал. Он огляделся и решительно толкнул калитку. Сейчас ему нужен был цейсовский бинокль.

Ветер разгонял на небе тучи, моросивший с утра дождь внезапно прекратился. Климову хотелось взглянуть на Ключеводск сверху, осмотреть его весь целиком, проверить свои мысли и догадки. Если банда начнет грабить город, жителей и их дома, то это полбеды, лишь бы обошлось без жертв, но если произойдет что-то другое… Он еще не знал, что это может быть, но кое-какие предположения хотелось проверить.

После непродолжительных поисков Климов обнаружил бинокль в прихожей, небрежно брошенный за дверь на замасленные ватные штаны.

Там же он нашел старую кепку и подумал, что в такую погоду она ему явно пригодится. Воды на кухне Климов не нашел: ведро, кастрюли, чайник — все было пустое. Зато в урчавшем холодильнике стояла банка с кислым молоком, которое прекрасно утолило жажду.

…Подъем на небольшой скальный монолит, куда вела едва приметная тропинка от задворок федоровского переулка, занял полтора часа. Но Климов не жалел. Отсюда, со скалы, весь Ключеводск был словно на ладони. Воздух после дождя очистился, ветер слегка утих, но солнце так и не показалось из-за трехзубчатой вершины Острогорки, высокой сумрачной гряды базальта и гранита. Это было на руку. Линзы бинокля не блестели, их отсветы или блики невозможно было обнаружить.

Укрывшись в терновом кустарнике, Климов приложил бинокль к глазам. Два дня назад он просто так смотрел на горы, теперь он изучал театр военных действий. Вполне возможно… боевых. На въезде в город, там, где его едва не раздавил «КамАЗ», прохаживались четверо «бойцов» в десантном «камуфляже», касках и бронежилетах. Еще двое находились рядом, сидели на мешках, наверное с песком… Такими же мешками и шлагбаумом была перегорожена дорога. Перед шлагбаумом, блокируя дорогу, стоял автофургон. В таком фургоне с металлической обшивкой вполне могло быть восемь-десять тонн взрывчатки: аммонала или же тринитротолуола. Вполне достаточно, чтобы взорвать нависшие над въездом в город скалы. Еще в таком фургоне можно привезти два полевых орудия, не говоря уже о минометах… Без них в горах не обойтись, особенно при обороне. Те двое, что уселись на мешки, скорее всего, профессиональные артиллеристы или взрывники, а может быть, то и другое вместе.

Климов отнял от глаз бинокль, потер бровь. Сделал в уме подсчет. Бандитов он насчитывал уже с полсотни. Да еще наверняка были посты на трассе, да засады, в каждой минимум по два человека, а всех засад наберется около десятка, а может, больше… В здании милиции, в здании администрации, возле сберкассы, в его доме, то есть в доме бабы Фроси…

Он снова приложил бинокль к глазам. Оптика была великолепной, и он увидел их. Один сидел за летней кухней, во дворе соседей, что напротив, караулил вход в калитку. Другой поглядывал на улицу из дома через небольшой зазор между занавесками. Ждут-поджидают. Ловят. Один, вон, даже у Петра на гараже залег по-снайперски… Пусть полежит, если устал… если забыл, что фраера по крышам не гуляют. Климов напомнит. Когда-то же их надо учить…

Климов перевел свой взгляд чуть дальше, в сторону… Нет, больше никого… Значит, еще один в сарайчике, а другой в доме… тоже ждут… И Климов вдруг повеселел. Выходит, и Петра найти не могут! Видимо, и он бандитам наступил на хвост.

Сознание того, что Петр где-то рядом, в городе, что его тоже ищут, как и Климова, что он  с в о б о д е н, придало решительности и веселого азарта. Ох, они с Петром, когда сойдутся… расквитаются за маскарад, гусиный шаг и ползанье на брюхе… за все сочтутся, как в Афгане… с душманами.

Память бросила под ноги Климову гранату, он успел отбить ее ногой, перелететь через дувал, упасть, подняться, встретить блоком нож, сломать душману руку и вогнать в него по рукоять чужой клинок с густой арабской вязью. А в это время Петр ломал главарю Байярбеку шею — рассчитывался с ним, взимал должок… Такие игры…

Климов отогнал от себя воспоминания: дело прежде всего. Самая большая роскошь — это пребывать в давно минувшем, отболевшем прошлом.

Климов потер веко, вновь приник к биноклю. Двор шахтоуправления был пуст. Трупы собак и кошек «бойцы» сволакивали за ворота. Расставание «эвакуирующихся» со своими четвероногими друзьями было ужасным. Кошки заглядывали детям в глаза, собаки выли, плакали, скулили, пытались влезть вместе с людьми в автобусы, истошно лаяли и дико огрызались, когда их выволакивали прочь.

Слакогуз запретил брать домашних животных в бомбоубежище: для всех не хватит места и воздуха, а главное, шерсть у животных может быть уже радиоактивная, ведь многие из них были на улице, когда случился взрыв на атомной… Теперь-то Климов понимал, что это был спектакль, большая ложь — и больше ничего. Блеф! От постоянного вранья все превратились в идиотов. Сказали, что тревога, все поверили. Хотя как не поверить? В Чернобыле ведь было то же самое… даже еще хуже: три дня не говорили людям, что они уже облучены и продолжают облучаться. Тоже ложь…

На крыше шахтоуправления четыре человека устанавливали пулемет — зенитную четырехстволку. Явно снятую с какого-то противолодочного катера или эсминца.

Это уже было непонятно.

Климов все-таки надеялся, что жителей запрут в бомбоубежище, возможно, под каким-нибудь предлогом отберут все золото и деньги, потом обчистят дома, все городские кассы, магазины, погрузят все в фургоны, и максимум через семь-восемь часов банда исчезнет, заметет следы, ляжет на дно… Оказывается, не тут-то было. Устраиваются всерьез.

Один из пулеметчиков сел на турель, припал к прицелу, поводил стволами, показал другим, что все о'кей и можно задать жару.

«Готовятся к налету сверху. Значит, чистить будут основательно. Если не что-нибудь другое», — сказал сам себе Климов и стал отыскивать в бинокль двор рудника.

То, что задумал Климов, нужно было сделать чисто. Чтоб все прошло без сучка и задоринки. Подогреваемый мыслью о том, что Петр тоже где-то в городе, а не в бомбоубежище вместе с остальными, он стал спускаться со скалы, почувствовав в себе мальчишескую драчливость, желание поозоровать. Отсиживаться не собирался.

При спуске Климов еще раз посмотрел на город в бинокль, теперь увидел лишь базарчик, угол поликлиники, дом Федора, спуск центральной улицы и перекресток. На перекрестке двое с автоматами стояли у вишневых «жигулей», курили и поглядывали по сторонам.

«Еще один пост, — отметил Климов. — Многовато».

Сейчас необходимо было узнать, где в городе можно раздобыть химические реактивы, йод и кислоту? Желательно синильную.

Спуститься со скалы, спрятать бинокль в кабине трактора и пробраться к школе ему удалось за двадцать семь минут. Почти рекорд. Обойдя пристройку, Климов осторожно тронул дверь школы, прислушался. Дверь была закрыта. Чтоб долго не маячить на крыльце, он вынул из пиджачного кармана ключ-универсал, который есть у каждого уважающего себя вора и честного сыщика, свободно вставил его в скважину замка, легонько повернул… один, два оборота… толкнул дверь — она открылась.

Вестибюль был пуст. Никого.

Кабинет химии располагался на втором этаже, но реактивов, нужных Климову, в нем было слишком мало для его задумки. Надо было где-то раздобыть хотя бы еще столько же.

В поисках нужных веществ Климов спустился в подвал, обшарил в нем все закоулки — благо, обнаружил фонарик в комнате завхоза, — в ящике военрука нашел немного тесный для себя противогаз с подсумком, прихватил с собой; добрался до складского помещения, подергал дверь, сорвал замок, вошел. Мерзкая тварь с глазами-бусинками кинулась бежать. Климов посветил фонариком. Пыль, паутина, грязь.

Когда-то он здесь помогал завхозу, наводил порядок, подметал, вытаскивал и чинил стеллажи. Вознаграждением за труд стала гитара, списанная несколько лет назад, но все еще валявшаяся на складе. Климов починил ей гриф, проклеил корпус, залакировал, натянул струны…

На одном из стеллажей в старом рундуке он нашел все, что искал. И даже больше. За исключением одного препарата, но его он найдет в аптеке.

Осторожно смешав красный фосфор с бертолетовой солью, он нарезал бумаги, сделал около десятка взрыв-пакетов, напоминающих аптечные, в которых продаются порошки от кашля или живота. Затем взял баночку с перекисью бария, флакон с притертой пробкой, в котором находился алюминий: пыль, напоминающая тальк, но только с блеском чистого металла, — и желтую банку с окисью железа. Из смеси этих трех веществ получался термит. Испытанное средство. Если нужно что прожечь, как автогеном.

Климов осмотрелся. Пока вроде все.

Сложил все приготовленное в угол рундука, захлопнул крышкой. Сверху на нее поставил связку книг, обглоданных, должно быть, крысой. Вот еще мерзость! От отвращения он даже сплюнул.

— Тьфу!

Разведчик, сыщик, стреляный воробей и битый опер, Климов просто-напросто не выносил крысиный злобный взгляд, особенно не мог смотреть на голый хвост — его отвратно передергивало, словно било током.

Добравшись до верхних стеллажей, он спрятал в коробку из-под глобуса противогаз и фонарик, отряхнул руки от пыли и покинул школу.

Теперь ему нужна была аптека. На улице опять начался дождь, ветер крутил листву, гнул тонкие деревья, яростно гремел железом крыш.

Боясь напороться на засаду, Климов шел дворами. Все время был настороже. И это утомляло: действия казались глупыми, абсурдными, ненужными, предосторожность — лишней, поскольку город опустел. Не было видно даже кошек и собак.

У здания милиции и возле почты постов не было, зато на площади Климов увидел три машины: черный «рафик», желто-синий «УАЗ» Слакогуза и красный «москвич» Петра. В нем никого не было. Когда и где его нашли, ответить было трудно. Осматривая городок в бинокль, Климов его не заметил. Видимо, стоял в одном из тупичков или в каком-нибудь дворе, скрытый навесом.

Двое автоматчиков прохаживались около машин, поглядывали вверх, видимо, чего-то ждали. Больше на площади никого не было.

«Слакогуз и его дружки, должно быть, в здании администрации, — подумал Климов. — Теперь у города другая власть: бандиты и один продавшийся мент». Мысль о Слакогузе приводила его в бешенство. Холуй несчастный. Мусор. Яркий представитель тех, кому все «по фигу». Лучше будут жрать свое дерьмо, чем на рожон полезут. Торчать на виду у автоматчиков не было смысла, и Климов крадучись пробрался поближе к аптеке. Подошел к служебному входу, но входить пока не стал: в аптеке кто-то был.

18

Чтобы не искушать судьбу, Климов прижался к стене и осторожно завернул за угол, потом метнулся за сарайчик, спрятался за голубятню.

Из аптеки вышли трое, вытащили на крыльцо служебного входа два тяжелых сейфа. Один из них, довольно потирая руки, исчез в дверях и вскоре появился вместе с Чистым. Тот выдернул антенну портативной рации, что-то сказал, и через несколько минут во двор аптеки въехал черный «рафик». Из него выскочил водитель, открыл заднюю дверцу и стал помогать загружать сейфы. Пока проходила погрузка, у Климова родился дерзкий план. Аптека располагалась на первом этаже трехэтажной «хрущобы», занимала весь подъезд, а второй и третий этажи, судя по разнообразным занавескам и горшкам с цветами на окнах, занимали жильцы. Они входили в дом через второй подъезд. В него и нырнул Климов, воспользовавшись затянувшейся погрузкой сейфов. Прислушался. Все тихо. Бесшумно — через две ступени — взбежал наверх. Климов определил квартиру, окна которой выходили во двор. Приник к двери: ни голоса, ни шума. Достал свой ключ-универсал и отомкнул замок. Дверь слегка скрипнула и медленно открылась. Захлопнув за собой дверь, Климов заглянул на кухню, в ванную и в туалет, нигде никого не было, открыл дверь в комнату, прошел к окну: все верно — из окна был виден двор.

Квартирка — то, что надо. Софа, телевизор, ковер на полу. Раскрытый платяной шкаф. Выдвинутые ящики стола. Следы поспешных сборов.

Раздернув занавеси, Климов сдвинул в угол стола газеты, книги, лампу, встал на стол и выглянул в форточку. Погрузка закончилась, водитель запер дверцу, сел в кабину, рядом с ним умостился один из «бойцов», и «рафик» задним ходом выехал на улицу.

На крыльце остались Чистый и его подручные. Неспешно закурили.

Теперь Климову нужно было торопиться. Он спрыгнул со стола, проверил, есть ли свет: включил настольную лампу, подошел к телевизору и включил его, заранее прибавив громкости. Сразу же всю комнату заполнили мужские голоса. Депутаты ратовали за сирый, обездоленный, униженный русский народ. Все подтвердилось окончательно. Никаких тревог и катастроф на атомных электростанциях. А Климов еще втайне сомневался, верно ли он действует в условиях «эвакуации». Нет, никакой опыт не проходит даром. Предвосхищение — плод опыта и чувств. И он сейчас предвосхищал события. Предвидел их и сам ими управлял.

В дверь постучали требовательно, нагло:

— Эй, кто там?

Климов, притворившись в стельку пьяным, сбросив кепку на пол, рывком распахнул дверь.

— Ка-кая бля-я-дь?

Перед ним стояли двое. Как он и ожидал. Чистый, конечно же, сам не поднялся. Курит внизу. Но это даже лучше.

Климов пьяно шатнулся и свалился, увлекая за собой «бойца» по кличке Кент. Рванувшийся было к ним второй «десантник» потерял точку опоры и с размаху выбил себе зубы о чужой приклад. Взревел от боли и внезапно умолк.

Никогда не обижайте пьяных, никогда.

Климов держал на мушке пустоглазого Кента, который от неожиданности потерял дар речи.

— Ну, ты чего в распятие-то впал? Чего задумался? — на воровском жаргоне спросил Климов. — Грызи землю! — Он сделал вид, что вскидывает автомат, и Кент мигом лег на брюхо. Удар в висок был для него приказом. Он пополз.

— Кто внизу с Чистым?

— Он один.

Кент шевельнулся, попытался поднять голову и сплюнуть. Второй удар лишил его сознания.

Климов затащил его обмякшее, бесчувственное тело в квартиру. Беззубого «десантника» он отволок за ноги на кухню. Спи, не кашляй.

В холодильнике Климов нашел кусочек льда, в аптечке нашатырный спирт и привел в чувство Кента. Впервые рассмотрел его внимательнее. Злобная ухмылочка садиста, казалось, навсегда застыла на его губах. Нос, как у боксеров, переломан. Сразу было видно, что он ненавидит все вокруг и всегда готов к отмщению и зверству.

— Расхомутаешься — пришью, — как можно внятнее, но тихо сказал Климов. — Вставай на погоны, базлай в ширинку, — он указал на форточку и вырвал из розетки штепсель. Звук пропал, и телевизор отключился.

— Че базлать? — тоже негромко спросил Кент и встал на ноги.

— Кричи: «Могильщик здесь!»

У Кента перекосило рот. Он, кажется, впервые посмотрел на Климова осознанно, в упор и тотчас закивал.

— Да, да… Я понял.

— Вот и хорошо. Люблю послушных.

Кент подошел к окну, двумя руками уперся в подоконник и… Реакция Климова была незамедлительной, он не дал ему сделать рывок, сильно ударив. Кент осел, свалился на пол.

— Не могу…

Второй удар заставил его встать.

— И чтоб без кипиша…

— Все, все… — У Кента уже дрожали руки. — Я зову.

— Я слушаю, — спокойно сказал Климов.

Проорав положенную фразу, Кент безвольно свалился на ковер, которым в комнате был застлан пол, и горько заблажил:

— Уроет меня Чистый…

Климов оборвал его вопли одним ударом. Подействовало, как сильное снотворное.

Автоматы Кента и его кореша он зашвырнул под ванну. Пошире раскрыл дверь: входите, будем рады. Затем выхватил из ножен Кента клинок, положил его на шкаф, стоявший у софы, снял с его пояса гранату, сунул в куртку. Как только послышался скрип внизу, Климов бесшумно повалился на ковер, нелепо раскинув руки. Мертвее мертвого.

Теперь бы только Кент не очнулся, да его дружок на кухне. Легкий шорох известил о госте. Наверняка обескуражен бессознательным видом своих «бойцов». Сейчас он постарается узнать, где лежит третий. Почти неслышный, легкий, мягкий шелест. Проверил туалет, заглянул в ванную, скользнул на кухню. Идет назад. Уже смелее, раскованней. Климов расслабился. Представил себя в озере, потом — лежащим на воде, затем… вобрал в себя покой горного озера, сам превратился в воду… в воду, отражающую свет и все на свете.

Ни боли, ни злобы — покой.

Легкий сквозняк взъерошил его волосы. Потом на лоб легла пушинка — его били. Может, Чистый, может, кто другой. Пинали труп. Пытались высечь искру жизни — смертельный стон, гибельный вздох или крик.

Климов молчал. Не издавал ни звука. Вода не слышит слов, не знает боли. Она лишь отражает… отражает все. Он даже не сглотнул натекающую в рот кровь, лежал пластом.

Его перевернули на спину, небрежно распахнули куртку, и — Климов раскрыл глаза, разинул рот.

Счастливый и довольный, как придурок.

— И-хи-хи!

Его безумный хохот и сведенные к носу зрачки ошеломили Чистого, и Климов кошкой вскочил на ноги, выбил пистолет и сплюнул кровь.

— Хий-я!

Мысли его были четкими, мозг ясен. Безумие и хохот прекратились. Улетучились, как пар. Он стал самим собой. Чистый ошалел.

— Ухечу, зухер!

Особо опасен при задержании, вспомнилось Климову. Очень опасен! Его широкий, с разворотом и ударом ноги выпад был ужасен, но Климов юркнул, заскользил стремительно змеей, ударил Чистого в пах, в молниеносном развороте отбил ему плечо, нырнул, присел.

Пока был за спиной Чистого, два раза мог подсечь, но лишь захлопнул дверь.

Неожиданный сокрушительный удар убил бы Климова на месте, если бы он вовремя не сел на шпагат. Перекатился и подсек в подкате Чистого. Он сразу понял, что такого бить в живот — пустое дело. Легче вышибать из стен кирпич.

С бешеной резкостью Чистый спружинил, выхватил финку. Его глаза неистово горели.

Климов закружил. Ни злости, ни обиды. Раз-раз! Блок-блок. Еще. Хлыст.

— Ий-я-а!

Климов поймал в блоке руку Чистого, дернул и переломил в суставе.

Финка из рессорной стали отлетела в угол.

Глаза Чистого налились кровью, он заорал и зажевал свой крик губами.

— Пад-ла…

Второй удар лишил его сознания.

Климов не заметил, как очнулся Кент. Должно быть, вопль Чистого подействовал на нервы, да и финка валялась у него в ногах. Грех было не воспользоваться такой удачей. Он бесшумно вскочил на ноги, но тоненький листок местной «районки» с шелестом свалился на ковер. Климов, спасаясь от смертельного удара ножом, упал на распластанного на полу Чистого, рванулся вбок, перекатился на лопатки, стукнулся плечом о ножку стула. Стремительно поднявшись, он левой рукой, как ломом, саданул по ребрам Кента, финка выскользнула у того из рук.

Профессиональная внимательность и на этот раз выручила Климова.

Чистый, на которого сначала рухнул Климов, а потом свалился Кент, хрипло застонал, стал подниматься…

Климов схватил стоявшую на столе лампу, собираясь обрушить ее на голову Чистого, но в это мгновение заметил, что поднявшийся Кент сделал шаг к двери, и с размаху запустил в него настольной лампой. Не дал уйти, позвать на помощь.

— Хочешь слинять? А как же Чистый?

Кент с ненавистью посмотрел на Климова:

— Не твое дело.

Стекло разбившейся лампы изрядно посекло его лицо, особенно правую щеку. Глаза под каской выдавали зверя.

Климов дал возможность Чистому сесть на пол. Пусть послушает, посмотрит на дружка своего, бойца, телохранителя. Оценит преданность и верность.

Климов улыбнулся. Психологически он победил. И знал наверняка, что произойдет через пять-десять секунд.

— Уссался, гребень? Моча по голеням течет? Очко жим-жим?

Климов подзадоривал, дразнил, бил Кента по нервам, по чувствительному воровскому самолюбию, одновременно следил за реакцией Чистого, и тот подал свой голос: — Завалю, падла!

И секущий взмах руки подтвердил слова главаря, метко брошенная финка попала точно в сонную артерию Кента, из горла хлестнула кровь. Чистый, сидевший на полу и нянчивший свою изломанную руку, в приступе бешенства «взял» Кента «под красный воротник». Пустил в расход.

19

Климов вырубил Чистого одним ударом руки, поднял и положил финку на шкаф рядом с ножом Кента, выглянул на кухню и, увидев, что очнувшийся «десантник» держится за голову, тихонько причитает, выдернул ремень из пояса Кента, связал бандиту руки. Затем заставил его лечь, снял с него каску и обрушил на лежащего тяжелый холодильник. Ноги завалил столом, забитым банками с вареньем. Так было спокойней.

Проверив, заперта ли дверь, Климов прошел в комнату, подхватил под мышки Кента и отволок его в кухню, бросил труп на голову беззубого «десантника».

Проходя мимо входной двери, глянул в глазок, удостоверился, что на площадке пусто, вернулся в комнату, прикрыл за собой дверь, отшвырнул ногой разбитую вдрызг лампу, дождался, когда Чистый поднял голову, и вытащил из-под стола его тяжелый «магнум». Сел на стул. Приказал Чистому отползти к шкафу. Тот повиновался. Оценил сложившуюся ситуацию. Взялся за локоть. Было видно, что ему не сладко.

«Статья сто восьмая: нанесение тяжких телесных повреждений», — усмехнулся Климов и спросил:

— Какова цель банды?

— Ну, — потянул Чистый, — ты горячий…

— Как сосиска, — безобидно и устало сказал Климов, передернул затвор «магнума».

Чистый все понял.

— Ладно. Что базар мазать на стену? Объясняю.

— Не тяни.

— Городок на кон Медик поставил. Требует у эмвэдэ и контрразведки полмиллиарда баксов.

— Пятьсот миллионов долларов? За Ключеводск? — Климов не верил. — Что-то многовато.

— Все подсчитано.

— А кто он такой — Медик?

— Братан местного мента. Санитар.

— Сережа?

— Да.

«Ну-ну, — подумал Климов. — Это новость. Выходит, санитар Сережа, то бишь Медик, двоюродный брат Слакогуза. Все понятно».

— Сколько в банде?

— Чего сколько? — Чистый подтянул под себя ногу и скривился.

— Человек.

— Семьдесят восемь.

— Кто ведет переговоры с контрразведкой?

— Медик.

— Что он требует еще?

— Два вертолета, один «Боинг» и четыре «МИГа».

— Срок ультиматума?

— Двадцать четыре часа.

Заметив, что здоровая рука Чистого ощупывает рацию, лежавшую в кармане, Климов встал и отобрал ее.

— А ну…

Рация была японской, мощной, с большим радиусом действия. Климов встал спиной к окну, включил «прием». В динамике раздался голос Медика:

— Мишань, где Чистый? Слакогуз ответил:

— С медвежатами в аптеке ищет наркоту.

— Давно?

— Да с полчаса.

— Увидишь, передай: пусть ко мне едет.

Рация умолкла, и Климов выключил ее.

— Где схрон у Медика?

— Какой там схрон, — презрительно ответил Чистый. — От кого здесь прятаться?

— Хотя бы от меня.

— Кончай понтить, — впервые усмехнулся Чистый. — Здесь все схвачено.

— Пока что мной, а не тобой, — напомнил Климов.

— Это как сказать. — Глаза у Чистого налились злобой. — Если бы не Кент, сундук с клопами…

— Хватит! — оборвал его тираду Климов. — Отвечай по существу. Где Медик?

— В шахтоуправлении.

— Конкретней! Где?

— Третий этаж. Четвертый кабинет налево…

— И?..

— Потом направо.

— Сколько в охране?

— Трое.

— Кто они?

— Омоновцы.

— Уволенные?

— Да.

— Где Петр? — вопрос был задан в лоб и неожиданно.

— Который?

— Хорошилов. Вы взяли его красный «москвичок».

— А… этот… — Мрачные звериные глаза подернулись туманом. — Он…

Рука Климова с тяжелым «магнумом» напряглась.

Заметив это, Чистый торопливо ответил:

— …ушел от пули.

Климов облегченно выдохнул.

— Хорошо! Хорошо иметь двойника, который сообщает радостные вести, — сказал он и приступил к выполнению следующего пункта намеченного им плана.

20

Сняв с Чистого его «камуфляж», Климов примерил его ковано-тяжелые ботинки, убедился, что они ему как раз: не жмут, не давят, закинул кепку Федора на шкаф, надел на голову афганку. Посмотрел на себя в зеркало, слегка прищурил взгляд. Теперь он походил на Чистого как две капли воды, вот только усов не было.

Наблюдавший за его действиями Чистый, в одних трусах сидевший на полу, не смог сдержать ухмылку:

— Кого ты хочешь фраернуть, Бельмондо хренов? Да Медик каждый жест мой знает, как себя!

— А я с блудой! — пошутил Климов и, взяв со шкафа клинок Кента, засунул его в ножны. Разумнее, конечно, было взять финку Чистого, но встречаться один на один с Медиком он не собирался. Сейчас ему важнее было иметь при себе нож диверсанта со смещенным центром тяжести. Такой можно метать и на большое расстояние, и на короткое.

Приказав Чистому вытянуться на полу, он еще раз поразился его атлетическому сложению. Крепкие грудные мышцы, мощные плечи, прекрасные бицепсы. И ни одной татуировки. Спортсмен, а не вор в законе.

— Сколько твоих бойцов в деле? — спросил Климов, когда закатал Чистого в ковер, лежавший на полу.

— Пятьдесят два, — морщась от боли и своей беспомощности, просипел Чистый. — Остальные Медика.

«Не может быть такого, — подумал Климов. — Чем крупнее авторитет, тем больше у него обязанностей перед сильными мира сего, а те без присмотра «духовных» не оставляют. Имеют в бандах своих представителей, наемников-убийц, секретных киллеров. Чуть что не так, и «центровому» крышка».

— Кто за тобой?

Климов приставил к виску Чистого его хромированный «магнум».

— Только живо. Я спешу.

— Я же ответил: Медик.

— А может быть, есть еще один «мытый»?

Уловив издевку, Чистый хмыкнул:

— Нет.

— А кто за Медиком?

— Не знаю.

Климов ткнул ствол «магнума» в рот Чистого.

— Я тебя сейчас живьем сожгу… Полью бензинчиком и зажгу спичечку… Ну, быстро!

— Я… — из рассеченной губы Чистого потекла кровь, — не знаю.

— Ладно, — встал с колена Климов. — Разберемся.

Он приподнял софу, подсунул под нее свернутый кокон с бандитом так, что на виду торчали одни ноги, повесил куртку Федора на стул, заглянул в кухню, там было спокойно. Включил рацию, послушал. В городе искали Климова-Могильщика и Шило. Это была школьная кличка Петра. Из разговора Климов понял, что поимкой «беглецов» руководит Слакогуз по распоряжению Медика.

Закрывая за собой дверь и поворачивая в замке ключ, Климов с досадой ощутил внезапное сопротивление: замок заклинило, он не поворачивался ни вправо, ни влево.

«Черт подери», — выдернув ключ из скважины, ругнулся Климов, плотнее притворил дверь и выскользнул из дома незамеченным.

В школу он вернулся через тридцать шесть минут. По дороге Климов зашел в квартиру, где жила учительница химии. Будучи ее любимцем, Климов нередко бывал у нее дома и хорошо ориентировался «на местности». В свое время она проговорилась, что боится умереть от опухоли мозга — у нее частенько побаливала голова — и что, когда врачи предложат операцию, она с собой покончит. Выпьет яд. Мышьяк или цианид калия. Скорее — цианид, он у нее есть. Судя по убожеству обстановки и запущенности в комнате, учительница жила одна, и Климов сразу нашел яд — темный флакончик скромненько стоял рядом с пузырьком корвалола в аптечке.

Обрадованный удачей, Климов заспешил в школу. Пока добрался, промок, начался сильный дождь.

Проник в подвал тем же путем, что и раньше, подбадривая себя тем, что план должен сработать, поскольку он был до гениальности прост. Климов рассчитал химическое уравнение, надел противогаз, отмерил реактивы и приготовил отравляющий состав. Этим составом пользовались многие, особенно в дворцовых кулуарах. Формулу ядовитого состава Климов узнал на лекции по токсикологии, когда учился в Высшей школе милиции. Сказалось юношеское увлечение алхимией.

Как это ни странно, но в кабинете химии нашлась вода, целый двухведерный бак, должно быть, приготовленная для опытов, и Климов мысленно поблагодарил школьную уборщицу: воду для уроков запасала, видимо, она.

Слив приготовленный в колбе состав в мерный стакан, он вырвал из классного журнала мелко исписанный и разграфленный плотный лист, напоминающий по плотности ватман, ему как раз такой и нужен, сложил его вчетверо, погрузил в ядовитую смесь. Пока лист намокал, Климов включил электроглянцеватель, найденный им в кабинете, где находился фотокружок, развернул целлофановый пакет, прихваченный из дома учительницы, нагрел на спиртовке металлическую спицу, валявшуюся в ящике стола, и, захватив пинцетом мокрый лист, просушил его на глянцевателе. Еще чуть влажный, лист был снова сложен вчетверо, по старым сгибам, всунут в целлофановый пакет и запечатан: нагревшаяся спица хорошо заплавила открытый край.

Выключив глянцеватель, Климов выплеснул из колбы остатки в раковину, сполоснул ее водой; чтоб не повредить пакет, спрятал его в нагрудном кармане «камуфляжа», вышел из кабинета и стянул с себя противогаз, в нем было слишком душно.

Пройдя по вестибюлю, он зашел в учительскую, обшарил все ящики, шкафы, тумбочки, даже заглянул за старый кожаный диван, но все же не нашел того, что искал. Постоял, подумал… Поднялся на второй этаж и за кулисами актового зала, отодвинув дощатую трибуну с гербом Советского Союза, обнаружил ящик драмкружка. Климов потер ладони: все было на месте! Парики, грим, художественная гуашь, немного загустевший биоклей, а главное — трое усов: рыжие, отвислые — для роли деда Щукаря, которого когда-то играл Климов, закрученные вверх — гусарско-казачьи и тоненькие, «в ниточку» — для роли Хлестакова. Правда, черный волос «ниточки» изрядно поредел и растрепался, но это уже мелочи.

Запершись в учительской, Климов спокойно поработал над своим лицом и с легкой душой вышел в вестибюль. Его план должен сработать.

Пусть он безумен, но безумие — нормальное явление во время экстремальных ситуаций, катастроф и государственных переворотов. Ну, пусть не государственных, всего лишь местных, городских, но все-таки переворотов.

Покидая школу и выходя на улицу, снова под дождь и ветер, Климов убедил себя, что сработать может лишь простой и четкий план. Чем проще, тем лучше. Так дилетанты в шахматы обыгрывают мастеров. Да и вообще, чтобы иметь успех у зрителя, надо играть. Играть в полную силу. И он не только сыграет, но и выиграет. Он одним выстрелом убьет двух зайцев: лишит банду руководства и освободит заложников: Федора, учительницу, соседей, Юлю… ее отца.

Вспомнив об Иване Максимовиче, Климов решил, что непременно зайдет к нему, посмотрит схему горных разработок, штреков, лифтовых колодцев.

В свой план Климов верил, но нужно было учесть все.

А холод, дождь, посты, засады, радиопереговоры, схватки, рискованные действия, смертельная опасность давно стали для него той средой обитания, в которой он чувствовал себя как рыба в воде.

Совершенно спокойно Климов миновал два бандитских поста, на виду у них включая рацию и ускоряя шаг, подошел к площади, отметил, что «москвич» стоит теперь возле кафе, а черный «рафик» у аптеки. Поправив в кобуре «магнум», который был взведен, он машинально посмотрел на небо, на вершину Ключевой, где по приезде он заметил флюгер. Несмотря на дождь, он был виден. Вертелся, как заводной: над городом несся ветер со скоростью курьерского поезда, которому зажгли зеленый свет.

Водитель «рафика» — верткий сутулый крепыш — выскочил из кабины и с тревогой на лице побежал навстречу Климову.

— Там, это, Медик ждет, базар на стену мажет.

Климов кивнул и, не задерживая шаг, включил рацию.

— Я Чистый, что за кипиш?

Стараясь идти быстро, чтобы водитель остался позади, Климов услышал голос Медика, буркнул: «Сейчас» — и сел в кабину. На водительском месте лежала зеленая каска, обтянутая сеткой, над лобовым стеклом, в специальных пазах-зажимах, находился пистолет-автомат «скорпион», чешского производства. В бардачке лежали «Макаров» и три гранаты.

«Под сиденьем тоже кое-что имеется», — подумал Климов и начальнически-коротко ткнул пальцем впереди себя.

Водитель поджал губы, по-видимому, ждал от Климова каких-то слов, нажал на газ, переключил скорость, и на тыльной стороне его правой ладони Климов прочел синюшную татуировку: «Я прав».

— Чифаря и Музгу ждать не будем?

— Нет.

— Тогда поехали.

На повороте «рафик» занесло, и они юзом въехали во двор шахтоуправления. Остановились возле двойной стеклянной двери, чьи ручки представляли собой большие металлические лепестки.

Охранники на входе расступились, пропустили Климова, кивнули на его кивок ответно.

«Третий этаж. Четвертый кабинет налево», — приказал он сам себе и деловым шагом прошел к лифту. Пересекая вестибюль, поразился его великолепию. Пол выложен большими плитами из бело-голубого мрамора, стеклянные двойные стены были обращены на север и на юг, а разноцветная керамика на декоративных перегородках, деливших вестибюль на несколько отсеков, могла украсить любой выставочный зал. Трудно было представить, что двумя этажами выше сидит тот, кто волен уничтожить в этом городе любого, и не одного, а всех.

Войдя в кабинку лифта, Климов проверил, хорошо ли держатся усы, расстегнул кобуру, надвинул на глаза кепку-афганку и похлопал себя по карману, где лежала граната.

«Если что, живым не дамся», — эту фразу он сам себе сказал на третьем этаже, а вышел на последнем, четвертом. В левом и правом концах коридора, там, где были запасные выходы и лестничные спуски, стояло по охраннику. Стерегли выход на крышу. Напротив лифта стена была стеклянной. Двойное, в палец толщиной, рифленое стекло плечом не выбить.

Чтоб осмотреться и наметить путь отхода, Климову достаточно было секунды.

Сделав вид, что перепутал этажи, Климов нажал кнопку, но, махнув рукой, мол, долго ждать, быстро прошел по коридору, включил рацию, приложил к уху и с выражением суровой озабоченности на лице поправил нож на поясе «спецназовца».

— Давно стоим?

— Два часа.

— А там, — он показал на потолок, — кто из парней на стреме?

— Сармак и Чалый.

«Спецназовец» со вздернутой, почти заячьей губой и мелкими кудряшечками на висках отвечал четко и быстро, без тени замешательства или тревоги.

«Значит, я верно угадал, — подумал Климов. — Это парни Чистого».

— Сменишься, зайдешь. Вы с Чифарем мне пригодитесь.

— Жмуриков мылить?

— Узнаешь.

Сказав, что он сейчас будет у Медика, Климов сбежал по лестнице, выключил рацию и сделал мрачный вывод: переговоры террористов с эмвэдэ и контрразведкой ничего пока не дали. Заложников стали расстреливать. Скорее всего, по одному… устрашают правительство.

Климов вспомнил Федора и пожалел, что не рискнул бежать с ним вместе. Теперь казнил себя за собственную трусость.

Кабинет директора шахтоуправления находился за темно-вишневой с черными прожилками дверью, перед которой стояли двое «спецназовцев».

По тому, как они приветственно кивнули Климову, он понял, что и это «его парни».

— Музгу и Чифаря увидите, пусть не уходят.

— Ясно.

«Ничего вам, чугунки, не ясно», — подумал, проходя мимо них, Климов и, даже не глянув на троих амбалов, куривших в приемной, резко поправил кепку-афганку.

— Медик здесь? — спросил он воздух впереди себя и дернул дверь.

Войдя в кабинет, невольно сощурился: яркие, сияющие хрусталем и позолотой люстры ослепляли.

Прямо напротив двери за большим столом сидел Сережа-Медик.

Он с кем-то говорил по рации, и Климов услышал лишь последнюю фразу:

— Да, Зиновий. В час по жмурику. Климов невольно глянул на часы и, предупреждая все возможные вопросы, ускоряя шаг и напуская на себя озлобленность, вытащил из нагрудного кармана письмо в целлофане.

— Могильщик подбросил. Тебе.

— Что это? — занятый какой-то своей мыслью, спросил Медик и отключил рацию.

— Письмо.

— Давай, — протянул руку Медик и, хмыкнув при виде четвертушки бумаги в пакете, кинул письмо рядом с собой, на стол.

Затем придавил его рацией, достал из кармана «камуфляжа» сигареты «Филипп Моррис», повертел в руках спичечный коробок с этикеткой, на которой большая красная капля падала на четкий лозунг: «КРОВЬ ВОЗВРАЩАЕТ ЖИЗНЬ!», посмотрел куда-то за ухо Климова, прикурил, дунул на пламя, сбил его, подержал в пальцах полуобгоревшую спичку и, помедлив, сунул ее под крышку коробка.

— Где Чифарь и Музга? — сосредоточенно потирая пальцами левую бровь, затянулся сигаретой Медик и передвинул рацию немного вправо. Пакет потянулся следом, заскользил по гладкой полированной поверхности стола.

— Увязались за легавым.

— Справятся?

— Догонят.

— Я спрашиваю, да ты сядь, — текущий сизый дым на миг закрыл лицо нахмуренного Медика, — им помощь не нужна? Куда он мотанул?

Климов не ответил. Перед ним стоял выбор: на какой стул сесть? Три стула вдоль стола, три стула вдоль глухой стены, два стула — рядом с Медиком и восемь стульев — вдоль такой же широкой, стеклянной, как и в вестибюле, двойной стены, заменяющей окно в роскошном кабинете. Эта стена-окно выходила не во двор, а панорамно открывала взору Ключеводск: навесы автотранспортного предприятия, базарчик, поликлинику, хозяйственный и книжный магазины… Климов сел на стул около стеклянной стены, напротив света. Все меньше шансов, что его узнают.

— Твой зухер мотанул за город. Но Чифарь его смарает. Без булды.

— А он мне с биркой на левой ноге не нужен. Я живого его жду. Ты понял?

При каждом блаженно-замедленном выдохе Медик махал перед собой ладонью, и разгоняемый дым слоисто обтекал его лицо. Глаза с бесовской зеленцой и темные, с ранней проседью, волнистые жесткие волосы напоминали Климову какого-то актера, но какого, он сказать сейчас не мог. Безукоризненно правильный нос красиво сочетался с моложавыми губами.

«А в психбольнице, в халате, он совершенно был другим: тупым, отвратным, злобным».

— Ладно, — сказал Климов. — Чифарь знает, не запорет.

Медик кивнул, затянулся, нажал кнопку на столе.

Дверь распахнулась. Вошли двое, подошли к столу. Оба «спецназ». В черных беретах, в черных костюмах, в черных ботинках. Классные бронежилеты, автоматы, кортики на поясах. Один сразу же стал рядом с Медиком, другой подпер спиной высокий сейф, возле которого стояла кадка с пальмой, направил автомат на Климова.

«Какое счастье, что здесь нет Слакогуза, — ощутив под сердцем холодок, подумал Климов и поднялся, разминая плечи. — Он бы меня сразу раскусил. Хитрая тварь».

— Давай, читай, — сказал Климов, подходя ближе к Медику, — что там в писульке ментовской? Может, что дельное.

Медик докурил сигарету, вздохнул, небрежно взял пакет и передал стоящему с ним рядом парню.

— Огласи.

— Может, ты сам? — стараясь не смотреть на Медика, взялся за спинку стула Климов.

Но услышал лишь краткое:

— Нештяк.

Равнодушие в глазах Сережи навело Климова на мысль, что судьба благоволит тем, кто ненавидит тайну мира, кто презирает жизнь и продал душу дьяволу.

Стоявший рядом с Медиком рослый бугай зубами надорвал пакет, вынул лист бумаги, развернул и — близоруко! — вперился в него глазами.

— Муть какая-то, — заметил он негромко и поднес письмо ближе к лицу.

— Читай, читай, — приказал Медик, но близорукий вдруг смертельно побледнел, широко раскрыл рот и, покачнувшись, рухнул на пол. Виском он зацепил угол стола, а локтем сбил на ковер рацию.

— Он что, наркоша у тебя? — озлобленно взъярился Климов и, не давая Медику ответить, стукнул кулаком по спинке стула. — Набрал чердачников чумарных! Говорил тебе: моих бери! Музгу того же! Ну, чего стоишь? — накинулся он тут же на охранника, застывшего у сейфа. — Поднимай шланбоя, дай воды…

— А у…

— Тогда я сам! — выкрикнул Климов и побежал к двери, приказывая на ходу: — Лепилу вызывай, врача, тащи медичку!..

Убить двух зайцев одним выстрелом не удалось.

21

— Вода у тебя где? — спросил Климов у водителя, переводя дыхание и сдерживая шаг.

— В канистре, — повернулся тот и начал шарить за сиденьем.

— Волоки ее наверх! Живее!

— Кому?

— Медику.

— А…

Водитель хотел что-то сказать, но Климов уже дернул дверцу на себя:

— Не мельтеши! Выпуливайся! Дуй!

Водитель подхватил канистру, спрыгнул наземь и скрылся в вестибюле.

Завести «рафик» и включить скорость было секундным делом. Рванув с места так, что задние колеса взвизгнули, «рафик» точно с цепи сорвался. Климов выехал на улицу, помчался к центру. Теперь оставлять Чистого в живых было опасно.

Благополучно миновав охранный пост на перекрестке около базарчика, он понял, что его пока что не хватились, хотя водитель, разумеется, вот-вот запаникует.

Включив рацию, Климов узнал, что Слакогуз загнал Петра в Змеиное ущелье, преследует его с шестью «бойцами».

«Ну, это ничего, — резко свернул в проулок Климов и подлетел к аптеке со двора, прямо к подъезду. — Петр в горах как у себя на кухне».

В подъезде и на лестнице никого не было, на лестничных площадках тоже, а в квартире… Саданув ботинком дверь, Климов припал к стене, готовый к выстрелам и рукопашной схватке, но дверь, спружинив, опять закрылась, как будто кто-то толкнул ее рукой назад или подставил ногу.

Если Климов второй раз ударит, могут выстрелить. Перережут очередью пополам.

«Придется лечь», — подумал Климов и после второго удара по двери сразу же откатился в сторону.

Что-то не давало двери открыться или кто-то забаррикадировал ее. «Беззубый? Нет, — подумал Климов. — Он из-под завала выбраться не мог, а если бы и выбрался и помог Чистому освободиться, они бы здесь устроили засаду».

Климов локтем осторожно отворил подавшуюся дверь, насколько это было можно; просунул руку в щель, как опытный тихушник, крадущий обувь из незапертых прихожих, пальцами нащупал волосы: густые, жесткие, волнистые… Невольно отдернул руку.

«Голова, — определил Климов и налег плечом на дверь. — Вот только чья?»

Дверь еще немного приоткрылась, и в нос ударил запах псины.

Климов двумя руками приналег на дверь и смог протиснуться в прихожую.

На полу в луже крови лежал огромный сенбернар.

Сильно подранный ковер валялся у софы. Чистого не было.

Стол и холодильник громоздились на беззубом «десантнике», но теперь он их не чувствовал, не мучился бедняга, под их тяжестью. Вместо горла у него зияла черная дыра.

Кент перевернут вверх лицом. Брюк и ботинок на нем не было. Куртка залита кровью, шея располосована ножом.

Плохо дело. Надо уходить.

Кепки и финки на шкафу не было. Стул валялся в углу комнаты. Куртка Федора исчезла. Так же, как и автоматы из-под ванны.

Сбегая по лестнице, Климов уже решил, что спрячется в аптеке… Но прежде нужно к Ивану Максимовичу и в поликлинику. Потом у него времени не будет. И так уже двенадцать минут первого. А террористы каждый час расстреливают одного… или одну… Вспомнилась Юля… Идеальный разрез глаз… Милая девушка…

Двор был пуст, лужи пузырились от дождя, ветер гремел железом крыш.

Климов сел в кабину «рафика». «Значит так, — сказал он сам себе. — Замок заклинило, я дверь не запер, вскоре вернулся хозяйский пес. Учуяв запах крови и чужих в квартире, озверел. Набросился на Кента, но он уже был мертв, стащил его с беззубого «десантника» и начал рвать непрошеного гостя, быть может, того самого, который разлучил его с хозяином. Затем ринулся в комнату, вцепился зубами в ковер и выволок из-под софы вместе с Чистым. Разорвал веревки, разодрал ковер, растеребил, растаскал его по полу и погиб от ножа Чистого. Тот видел, куда Климов бросил кепку Федора и догадался, что на шкафу может лежать и финка. Его кровное оружие. Такие пироги».

Климов выдернул из пазов «скорпион», проверил его магазин, обойма была полной, положил рядом с собой.

Протер лобовое стекло, зеркало.

Подумал о воде. Несмотря на полную экипировку, фляжек у бандитов он не видел. Здесь они жестоко просчитались. Хотя пиво тоже утоляет жажду. Баночное, импортное… могут взять в кафе, в буфете шахтоуправления… и все же…

«Про воду надо не забыть», — заметил себе Климов и, развернувшись во дворе, поехал в поликлинику.

Придерживая руль левой рукой, включил рацию. Переговаривались посты.

— Тормозите «рафик».

— Черный?

— Да.

— Но в нем же Чистый.

— Это сыч.

— Могильщик?

— Да.

— А Шило взяли?

— Еще нет.

— А как быть с опером?

— Стрелять по скатам. Брать живым.

— О'кей. Отловим падлу.

«Ну-ну», — подумал Климов и свернул в проулок за продмагом. Впереди и сзади — никого. Все спокойно.

Выключив рацию, он затолкал ее в нагрудный карман куртки, открыв бардачок, обнаружил в нем гранаты. Потом надел каску, затянул потуже ремешок, выдернул связку ключей из замка зажигания и, прихватив с собой «скорпион», вышел из машины.

Первым делом Климов сорвал усы, хотя поморщиться пришлось. Затем подкрался к перекрестку и спокойно, из-за мусорного бака, застрелил двух постовых. Нисколько не таясь, сел в их вишневый «жигуленок», включил рацию, сказал, что видел «рафик» возле рудника, и завел двигатель.

Объехав трупы, неспешно разогнал машину в гору и, выехав на площадь, разорвал гранатой трех «десантников» в бронежилетах.

На все про все ушла минута сорок семь секунд.

Возле здания старенькой библиотеки увидел еще двоих, но проскочил мимо них на предельной скорости. Зато для тех, кто заблокировал въезд-выезд в город, устроил маленькое шоу: сунул две гранаты в бардачок, открыл с двух сторон дверцы «жигуля», застегнул кобуру с «магнумом», проверил, хорошо ли сидит рация в кармане на груди, и, когда стрелка на спидометре застыла возле цифры сто пятьдесят пять, прижал акселератор к полу подобранным на перекрестке автоматом Калашникова. Проделав все это, Климов глянул на часы, до въезда-выезда осталось семь-восемь секунд. Он выдернул чеку гранаты, проскочил поворот кошмарным юзом, кинул гранату в бардачок и выбросился из кабины на газон. Рассчитал так, чтобы упасть на тугие кусты туи, росшие вдоль трассы.

Брошенный вперед на скорости, неуправляемый автомобиль воткнулся бампером в мешки, перевернулся через крышу, перелетел через шлагбаум и взорвался, стукнувшись со всего размаху о фургон. Через мгновение раскат безудержного эха потряс горы: это взорвался фургон со взрывчаткой. Откровенно говоря, на это Климов не рассчитывал.

Деревья вокруг вспыхнули и запылали. Шоссе завалило обломками камней.

От спецкоманды, охранявшей въезд-выезд в город, осталась лишь полосатая труба шлагбаума, отброшенная в сторону взрывной волной. Все остальное было завалено и погребено под кусками известняка, базальта, гранита.

Климов потер ушибленное при падении плечо, ощупал тело — ничего не пострадало, только в ушах стоял тяжелый звон, да плыли яркие круги перед глазами.

«Пятнадцать бандитов долой», — поднимая пистолет-автомат «скорпион» с мокрой земли, подвел он свой первый итог и скрылся в ближайшей подворотне.

До истечения срока ультиматума оставалось девятнадцать часов тридцать шесть минут.

Перебегая школьный двор, влетел с разгону в глубокую и грязную лужу. Набрал в ботинок дождевой воды. Чтоб не натереть ногу, остановился, выкрутил носок, быстро переобувшись, услышал шорох, что-то вроде кашлянья. Припал к стене, огляделся вокруг.

На узловатой ветке тополя простудно перхала горбатая ворона. Так еще перхает собака, подавившись костью.

Климов усмехнулся и поспешил к дому Ивана Максимовича.

Карту-схему горных разработок он нашел в той же папке, которую ему показывал хозяин квартиры.

Понимая, что после кратковременного замешательства бандиты начнут методично прочесывать город и, прежде всего, его окраины в поисках возмутителя спокойствия, Климов быстро отыскал в папке нужную ему схему и постарался ее запомнить. Зрительная память никогда его еще не подводила: глянет, как сфотографирует — раз и навсегда. Без хорошей памяти, особенно на лица, в уголовном розыске не обойтись…

По карте-схеме было видно, что в бомбоубежище можно было попасть через главный вход в рудник и через бункер под шахтоуправлением. «Соцгородок» был объектом стратегического назначения, и почти все его жизнеобеспечивающие коммуникации: бассейны-резервуары для воды, электроподстанция и газопровод — находились под землей.

Седьмая и восьмая штольни представляли собой почти единое целое, разделенные лишь тонкой перемычкой. Скорее всего, железобетонной или металлической. Что находилось в восьмой штольне, которая была раза в четыре меньше, чем седьмая — приспособленная под бомбоубежище и где сейчас томились заложники, — по схеме понять было нельзя. В эту малую восьмую штольню можно было также попасть из запасного бункера по аварийному туннелю, как и в седьмую. Под аварийным туннелем шел еще один. Соединялись они узким переходом. Этот аварийный туннель вел куда-то в глубину гор, под Ястребиный Коготь. Этот район был обозначен на схеме целой сетью скважин, штреков, вентиляционных ходов. Один ход почти вертикально шел к скале Улитке, которой давно уже не было, а другой — намного уже первого, но тоже вертикальный — поднимался за Ястребиный Коготь. Судя по крохотной горизонтальной черточке на контуре горной гряды, там была небольшая площадка или что-то вроде этого. Местные жители называли такие участки «каменными столами». Поговаривали, что площадки эти рукотворные, сделаны зеками, но для чего — никто не знал. Зона запретная. Да и добраться до такой площадки было сложно. Отвесные скалы Ястребиного Когтя считались неприступными. И вот второй вертикальный ход вел к одному из «каменных столов», но выходил на поверхность чуть левее и ниже. Если Климов верно судил о масштабе карты, от вентиляционного хода до «каменного стола» было не меньше километра вертикальной горы.

Климов посмотрел в окно: на улице никого не было. Найдя в духовке газовой плиты два сухаря, сгрыз их с превеликим удовольствием. Открыл кран на кухне и тотчас завернул его. Слушать клокотание пустых водопроводных труб желания не было.

Покидая дом Ивана Максимовича, Климов думал о том, что добраться до Ястребиного Когтя, перевалить его хребет, отыскать безвестный вентиляционный люк и спуститься по нему в туннель и не заблудиться в лабиринте скважин, штреков и пустот — дело совершенно нереальное. Взять самому кого-нибудь в заложники, потребовать освободить жителей города — вообще наивно. Медик никогда на это не пойдет. Что ему жизнь какого-то «бойца» или того же Чистого, когда он собственную жизнь поставил на кон. Человек — это та птица, которая сама себе ставит силок и подрезает крылья. Цинизм предусмотрительнее оптимизма. Климов сразу отметил немногословие и расчетливость Медика вместе с тонкой интуицией и осторожностью. И откуда в нем эта нахальная уверенность, что все получится, как он задумал? Откуда эта вера в собственную исключительность? И кто этот Зиновий, с которым говорил Медик, когда вошел Климов? Японский полевой радиотелефон, которым пользовался Медик, имеет преимущество секретного диапазона. Подслушать разговор нельзя, настроен он на частоту того, с кем говорят. Радиус действия, как минимум, пятнадцать километров. А если это так, то неизвестный Климову Зиновий может находиться далеко за городом, скорее всего, в горах.

Заметив метнувшуюся тень, Климов мгновенно пригнулся, прыгнул в сторону, перекатился через спину, выхватил «магнум» и выстрелил. Пуля попала точно в цель: проломила нос одного из «десантников».

Из-за сарая рубанула очередь, выпущенная из крупнокалиберного автомата, расщепила несколько сосновых бревен, вылущила из поленницы с десяток чурок.

«Он меня не видит, но знает, что я здесь», — подумал Климов, толкнув поленницу, перевалился через забор. Под грохот осыпающихся дров и новой автоматной очереди свернул за угол гаража, подпрыгнул, ухватился за ветку ореха, добрался по ней до крыши гаража и выглянул в проулок.

На выстрелы бежали трое. Сунув пистолет в кобуру, Климов распластался на крыше и поймал троицу в прорезь прицела «скорпиона».

Подпустив «бойцов» поближе, он нажал на спусковой крючок.

Одного, по-видимому, спас бронежилет, второго — каска, но третий упал и больше не поднялся.

Тот, кто сидел за сараем и крошил дрова из автомата, тотчас перевел огонь в сторону гаража.

Климов спрыгнул на землю и рванулся в глубь соседского двора.

«Трое — это ерунда, — подбадривая сам себя, переметнулся через сетчатую загородку Климов и побежал к соседнему проулку. — Так даже веселее».

Определив, что выстрелы все время раздаются сзади, Климов дал небольшой крюк, зашел в тыл преследователей, подкрался к дому Петра.

Взобравшись на соседскую яблоню, отметил, что засады нет. Наверное, «бойцов» отправили к Змеиному ущелью, под командование Слакогуза. Спрыгнул наземь, добежал до туалета, затаился за дощатой будкой.

Двор был пуст.

Выждав время, Климов подбежал к веранде, обошел дом со стороны сада, где стояла лестница-стремянка, взобрался по ней на крышу и оттуда увидел, что в переулок въехал красный «москвичок», заполненный «бойцами».

«Может быть, взяли Петра, — подумал Климов и приготовился к стрельбе. — Хотят использовать как приманку».

«Москвич» подъехал к дому. Из него выскочили двое без бронежилетов. Поразив их короткой и точной очередью, Климов саданул по лобовому стеклу, за которым дернулся «десантник» в каске, и, видя, что никто из «москвича» больше не выскочил и не выполз, для верности прошил его еще раз из автомата, спрыгнул на гараж, оттуда в палисадник и подбежал к машине.

Водитель был серьезно ранен: пуля раздробила ему челюсть, он схватился было за оружие, но Климов быстрее вскинул автомат.

На заднем сиденье корчился «спецназовец», скрипел зубами и просил не убивать. Нырнув в машину, Климов схватил «спецназовца» за шиворот и поволок во двор.

— Где Шило?

— Бегает.

По-видимому, скрипевший зубами догадался, что перед ним Могильщик, опер, и не стал кобениться, ответил четко, но довольно слабым голосом, с какой-то обреченностью. Климов затащил его на веранду, затем в дом, посматривая сразу в два окна — во двор и в сад. С минуты на минуту могли появиться преследователи.

— Ты под кем? — спросил он у «спецназовца» и услыхал, что тот под Чистым. Глаза у парня обморочно закатились.

— Кто охраняет штольню?

— Какую? — вопросом на вопрос ответил парень и потерял сознание. Наверное, от потери крови. Только теперь Климов увидел, что тот при смерти.

«Значит, обе охраняют», — решил Климов и выпрыгнул через окно в сад, побежал вдоль проулка. Сообщение о том, что Петр все еще «в бегах», придавало сил, решительности, смелости. Непонятно только было, почему восьмую штольню охраняют. Что там может быть? «Взрывчатка, — преодолевая очередной забор, догадался Климов. — Заминированный склад тринитротолуола. Или аммонала. И охраняют его люди Медика. По крайней мере, человека три. Один минер и часовые. Да плюс охрана бункера, туннеля, восьмой штольни, шахтоуправления… на пушечный выстрел не подпустят».

Нет, в одиночку Климову не справиться. Тут нужны двое. Он и Петр.

Поднимаясь по тропинке в гору, чтобы срезать путь, ведущий к площади, Климов почувствовал, что натирает ногу. Нужно было срочно переодеть носки, найти сухую обувь. С потертостями в горы не идут. Даже в Афгане отстраняли от участия в боевой вылазке. Но там была замена, а здесь Климов один.

Свернув с тропинки и наметив путь к ближайшим жилым домам, он вскоре оказался во дворе пятиэтажки, недалеко от поликлиники.

Присел за мусорными баками, взял автомат наизготовку и, не заметив ничего опасного, нырнул в подъезд. На втором этаже остановился. Перевел дыхание. Попробовал открыть одну из квартир, но не вышло. Замок был с секретом или с изъяном. Пришлось открыть другую дверь, но толку в этом не было: в двухкомнатной квартире жили женщины. Лишь в третьей квартире Климов подобрал себе хорошие добротные ботинки и сухие носки. Прошелся, словно в магазине, оценил обновку и запер дверь. Тут до его слуха донесся шепот:

— Там он…

Пришлось снова вставлять ключ и запирать замок, только теперь изнутри.

Как ни старался Климов все это проделать тихо, легкий щелчок все же раздался.

Не дожидаясь, пока двери выбьют и начнется шум-переполох, быстро пересек большую комнату, открыл балкон и выпрыгнул из квартиры. Ввязываться в бой он не хотел. Не мог собою рисковать, задумав главное.

Решив, что в шахтоуправлении его никто искать не станет, он направился туда, резко сменив маршрут. Надеялся, конечно, и на то, что сможет обезвредить Медика, узнать побольше о Зиновии и о целях террористов.

Перебежав главную улицу, сразу рванулся вниз по лесенке, ведущей к переулку за базаром, прошмыгнул в чью-то калитку, миновал дом Федора, садами-огородами добрался до забора автотранспортного предприятия, пригнувшись, побежал вдоль мастерских, вдоль гаражей, вдоль невысокой каменной стены какого-то разрушенного склада…

Взметнувшиеся впереди него фонтанчики земли и грохот автоматной очереди заставили упасть, залечь, не поднимая головы.

Вторая очередь буквально вжала его в землю.

Стреляли так прицельно-точно, что сомнений не было: еще движение, рывок, попытка шевельнуться — и конец. Пуля — тварь бесчувственная, глупая.

— Вставай! — Голос раздался сверху. Климов повернул лицо и краем глаза увидал фигуру. Кто-то стоял на стене. Властно приказывал:

— Живей!

Для острастки выстрелил и вогнал пулю рядом с локтем Климова. Показывал, что он стрелять умеет и в случае чего не промахнется. Климов поверил. Начал подниматься…

— Лицом к стене! — раздался голос сбоку, и над ржавой бочкой из-под солидола вырос мощный «десантник» с карабином Симонова.

Глаза холодные, внимательные, цепкие.

Климов уткнулся лбом в складскую стену. Едва заметно передвинулся левее, встал на бетонную плиту, лежавшую около стены. Почувствовал, как на голову посыпалась известка или штукатурка.

Боль от удара по печени на мгновение лишила Климова чувств. Дыхание сбилось.

Следующий удар пришелся на щиколотку. Тяжелый ботинок «десантника» отбил правую ногу в сторону, и ствол карабина уткнулся в затылок.

«Один сверху, один сзади, — прикинул в уме Климов. — Не так много. Не было бы третьего».

Когда обшаривавший его «десантник» выудил из-за пояса «магнум», а из наплечной кобуры «Макаров», довольно хмыкнул и забрал клинок, Климов стремительно подпрыгнул, резко взмахнул руками, переместил центр тяжести к лопаткам, спружинил и нанес сильный удар ногой в пах «десантника».

От неожиданности тот нажал на спуск, и пуля-дура сшибла со стены напарника. Пока «десантник» сгибался от удара, Климов ребром ладони — с маху — рубанул его по шее, выхватил «Макаров» из его кармана и… Страшный удар по голове повалил Климова на землю. Все-таки их было трое.

Встать ему они уже не дали.

22

…Подлости он людям не прощал. Никогда не мог понять, что заставляет многих подличать всю свою жизнь?

Тренер ему сразу намекнул: придется уступить. Еще в гостинице, когда приехали на первенство. Мол, так и так, что нам с тобою, дескать, «Юг России»? В этом году мы первенство не завоюем, знаешь сам. Попрыгаешь, покажешь технику, продержишься три раунда, коронный свой прибережешь, высовываться сразу с ним не надо. Пусть тебя заметят, пусть откроют. Судьи любят «открывать». Готового никто не жалует. Вроде ты пришел и требуешь свое. А людям хочется, чтобы у них попросили, а они одаривали и благодетельствовали…

«Они тебя потом в такие жернова запустят, через такую жеребьевку проведут, ни на один чемпионат не попадешь. — Тренер наклонился к самому уху Климова: — Вечный бой со своей тенью. Из тебя на ринге отбивную сделают, пока залезешь на еще одну ступень. А твой соперник — хлопец именитый: мастер спорта. Ему и прочат первенство России. Сто четырнадцать боев — сто восемь выиграл. Не то что у тебя. Из сорока восьми боев — чуть больше половины. Даже если ты его побьешь, — Иван Антонович поскреб себе кадык, — ты в лучшем случае получишь кандидата, ну, может быть, еще наметят в сборную, а у Плахотина все это уже есть. Его на другой уровень выводят».

У тренера был перебит нос и шрамы по всему лицу.

— Парень ты с чутьем, настырный, у тебя все еще впереди… а бокс… не век же лазить под канаты.

Климов резко втянул воздух сквозь зубы. В раздевалке пахло йодом, новой обувью и духом фаворитства.

Как Иван Антонович и предсказал, ему «подсеяли» Плахотина. Ветер дует в одну сторону, а айсберги движутся в другую. Подводные течения сильнее ветра.

Федерация бокса несла в себе признаки океанического происхождения. За Плахотина кому-то могли дать заслуженного, а за Климова?.. Он был слишком «темной лошадкой», чтобы на него поставили.

Пришлось настраивать себя на поражение.

Что ни говори, он волновался. Все казалось, что «боксерки» расшнурованы: нет-нет да и поглядывал на них.

Ему достался красный угол.

— Не дай насесть. Все время уходи, — втолковывал Иван Антонович. — Танцуй, танцуй, и на прямых. Кружи.

Климов только головой кивал да подпихивал перчаткой шлем к затылку.

«В синем углу ринга, — голос комментатора был насморочным и протяжным, — мастер спорта Зиновий Плахотин».

В темноте трибун замелькали, как ночные бабочки, летящие на свет, хлопки, ладони, лица.

Климов старался не смотреть в тот угол, где раскланивался фаворит спортивного Ростова.

«…серебряный призер чемпионата, — гундосил комментатор. — Тренирует его двукратный… обладатель кубка…»

Заревели, заревели! Титул — полпобеды. А вся Европа меньше России.

«В красном углу… — Климов напрягся. — Перворазрядник…»

Все же прозвучало с издевкой. Засвистели. Ждут избиения младенца.

Климов надеялся, что комментатор скажет: «В четырнадцати боях одержал победу нокаутом», но ничего подобного не услышал.

Судья на ринге развел руки. Приглашал к началу боя.

Климов бросил взгляд на тренера, но Иван Антонович повернулся к боковому судье, что-то показывая тому на пальцах. Ткнулись перчатками.

Оп! Климов чуть не принял правостороннюю стойку. Интересно, заметил Плахотин? Вряд ли. Счел за обман или крайнюю степень волнения. У соперника из-под шлема выглядывала челочка патриция, глаза серо-стальные. Он сразу попытался достать Климова коротким ударом в челюсть. Промахнулся.

«Заморишься, — отпрянул Климов. — Костолом».

На ринге было жарко от навязанного темпа и софитов.

Плахотин был «рубака». Бей меня, а я тебя. Климов уходил, подныривал, кружил. Держал противника на расстоянии.

«Что он так спешит? — думал Климов. — Поспорил, что уложит в первом раунде? Решил большие деньги загрести? Не терпится никак?»

— Ты кто? — Плахотин приблизился настолько вплотную, что изо рта его пахнуло.

Рефери раскинул руки:

— Брэк!

Плахотин отвалил.

Климов про себя отметил, что ноги у любимчика тяжеловаты, отстают, а вот руками работает отменно.

Послышалась скороговорка тренера:

— Щелчок, укол и уходи.

Климов кивнул. Дескать, услышал. И еле уклонился от удара в лоб.

— Ты, сука, кто?

Климов сделал вид самый невинный.

— Что, зубы жмут? — наседал Плахотин.

Рефери опять прикрикнул:

— Брэк!

Любимчик бросил корпус влево, вправо, влево, — на какое-то мгновение закрыл собою Климова от надоевшего судьи на ринге.

— Ци-к!

В глазах у Климова слюна. Едучая, слепящая, паскудная. Черно и жутко. Неужели плюнул?

— Хэк!

«Да у него удар — полтонны! — засквозило в голове у Климова. Ему стало душно, липко, тесно. Как будто на голову с размаху насадили глухой мотоциклетный шлем. — Пропустил».

Рефери смотрел Климову в глаза, а он не мог их разлепить.

«Четыре, пять… Руки у пояса… на уровне груди…»

Потускневший на время свет софитов становился ярче, но в голове все еще плыл медный звон.

«Пропустил. Ну, сволочь! — Климов широко раскрыл глаза. — Только бы не прекратили бой».

Пол еще дрожал, но рефери скрестил перед собою руки:

— Бокс!

Удар слева, справа. Климов увернулся, но глаза предательски слезились.

— Бе-е-ей!

— Клади в середку!

— По моргалам!

Казалось, что от криков рухнет потолок.

— Зю-ня-ааа!

Рев отламывался от трибун, как скальный монолит от взорванной горы, но Климов все-таки успел под конец раунда красиво замочить в челюсть любимчику.

Когда расходились, он краем глаза уловил, как у того ослабленно-безвольно чиркнула перчатка по бедру. Еще в свой угол не дошел, а уже размяк.

Полотенце в руке тренера вертелось, как пропеллер. Иван Антонович оттягивал резинку климовских трусов, и воздух холодил горячий пах.

— Умыться! Дайте мне умыться!

Плеснули на лицо.

— Еще! Еще! Плевок горел в глазах.

— Во рту пополощи. Противник серьезный.

Гонг.

— Плахотя-а, бей!

— Круши!

Климов с ожесточенной веселостью парировал свистящую перчатку и, не переставая следить за ногами соперника, делал все, чтобы Плахотин не подошел вплотную.

— Бе-е-ей!

Любимчика спортивного Ростова просто раздирала собственная кровожадность.

Климов прыгнул, ушел от «клинча» и увидел фингал под левым глазом Зюни. Сам не заметил, когда приварил.

«Понюхай, гад, свою губу, — злился Климов, доставая еще раз по корпусу и целя в подбородок. — Сейчас ты мне откроешь диафрагму. Ха! Вот так. Сейчас мы перестроимся и…»

— В угол!

«…по печени и в челюсть».

— В угол!

О том, что удалось заехать любимчику слева, Климов догадался лишь тогда, когда услышал: «Три… четыре…»

Элегантный рефери выщелкивал перед собой наглядно растопыренные пальцы.

— Восемь… девять… Аут!

Плахотин помотал головой и повалился навзничь.

Судья на ринге вскинул руку Климова и объявил победу.

…А били его в душевой. Их было пятеро, а он один. Как раз намылил голову, лицо… Ударили чем-то тяжелым. Вода была напористая, мелкая, и он довольно скоро сломался. Ханыг и след простыл. Сбежали. Бой Климова был заключительный, и в душевую больше так никто и не зашел…

Климов открыл глаза, потрогал голову рукой. Нет, не болела, но свет был таким убийственно-слепящим, что Климов, на мгновение разлепивший веки, вновь закрыл глаза. «Светобоязнь какая-то», — сказал он сам себе, но так, как будто говорил о ком-то постороннем. Отвращение к той реальности, которая вторглась в его сознание и враждебно требовала усомниться в праведном устройстве мира, в непогрешимо-добром восприятии людей, подкатило под сердце такой дурнотой, что Климова стало знобить.

— Я жду, — процедил чей-то голос, и Климов краем сознания уловил, что фраза обращена к нему. Сказана она была таким тоном, что нетрудно было представить себе злой, упрямо очерченный рот палача. Палача, который глумливо-медленно освобождает шею осужденного от спутанных волос или случайно завернувшегося ворота.

Климов даже обернулся, словно ожидал увидеть того, чьи пальцы он почувствовал на своей шее, но увидел лишь угол стены да мутное, истекающее каплями дождя оконное стекло… И Юлю. Она ворожила над стерилизатором, шприцем и ампулой с лекарством.

— Изупрел, полкубика!

Голос принадлежал Медику.

Юля испуганно покосилась на него и сказала, что изупрела нет.

— Тогда кубик эфедрина.

У Климова тоскливо заныло под ложечкой, и туман начал застилать его глаза. Почувствовал, что умирает.

Прерываемый ослабшим, изнуренным сердцем ток недужной крови еще гнал по жилам сокровенное тепло и чудо жизни, но Климов уже почувствовал свою смерть. Беспощадную, жестокую, цинично-подлую в своих помыслах, но очень откровенную вот в эти считанные, как удары его сердца, краткие секунды.

— Атропин.

Кто-то умножал пятнадцать на четыре и никак не мог умножить.

Постепенно пустота под сердцем стала заполняться жаром. Климов выплыл из небытия, открыл глаза.

Юля как раз отшибла пинцетом головку ампулы, и хрустнувший стеклянный звук придавал уверенности в том, что все еще не так плохо.

— Молодечек, Юля, — неосознанно пробормотал Климов и не услышал собственного голоса. Горло словно залито смолой. Да и нельзя узнавать Юлю…

— Что у него? — раздался голос Чистого, и санитар Сережа с подлой ласковостью произнес:

— Сердечко выдохлось… зажмурило глазенки…

Юля сделала еще два укола, потерла Климову виски, дала понюхать нашатырь.

Глаза их встретились.

Летучая тень, скользнувшая по ее лицу, дала почувствовать, что Климова она узнала, но не может это показать, и он ее ответно не узнал. По крайней мере, не заподозрят в сотрудничестве.

«Раскаяние не по греху», — подумал Климов и услышал голос Чистого:

— Очухался, паяльник. Оклемался.

Юля отошла, и дюжие телохранители подволокли Климова к креслу, рывком подняли с пола и усадили, сдавив плечи.

— Как огурчик.

— Вот и хорошо, — скрестил руки на груди Медик и стал напротив Климова. — Продолжим разговор?!

«Значит, меня уже пытали, — промелькнуло в мозгу Климова, — а я совсем не помню. Дело дрянь. Надо базарить, что-то говорить, иначе замордуют».

Подумал, хотел что-нибудь произнести небрежно-легкое, веселое, нисколько не обидное для всех присутствующих в кабинете, но жалкий стыд истерзанного человека, чувство пережитой смерти и обида за свою беспомощность оглушили его немотой, сдавили горло. Климова стало тошнить. Чтобы не вырвало на ковер, решил подняться, но, судорожно глотая воздух, точно астматик, еще глубже осел в кресле. Ничто сейчас не было так отвратительно, как собственная беспомощность.

В ушах послышался садистский хохот Чистого.

— Не любишь быть в замазке, мусорило.

— Не люблю, — внезапно для себя ответил Климов. — Ненавижу.

— Вот и чудненько. Заговорил. Уважил дядю.

Рука у Чистого была на перевязи. Одет он был во все цивильное, изъятое из гардероба какого-то местного босса. А в глазах — лютая ненависть. Желание разорвать на кусочки.

Словно подтверждая ощущение Климова, он повернулся к Медику и с нарочитой вежливостью попросил:

— Отдай ты его мне, а сам возьми девчонку. Вставишь клизму.

Бивший Климова озноб уже прошел, тошнота отпустила, но теперь в ушах стоял смех озлобленного Чистого.

— О'кей?

Медик подумал, посмотрел на замершую в страхе Юлю, перевел глаза на Климова, оценивающе прищурил взгляд, полез за сигаретой.

— Не спеши.

Чистый взревел:

— Да я его, ментяру, на куски… очко распорю!

— Не базлань, — спокойно чиркнув спичкой, сказал Медик. — Он мне нужен.

Чистый врезал Климову ногой по колену, ухмыльнулся. Посмотрел на Юлю, плюнул Климову в лицо, захохотал:

— Ну, я сейчас шахту ей раскурочу… Дойки оборву и жрать заставлю.

Такого бешенства в глазах Климов не видел. Дернулся и получил по скуле.

— Не взыщи.

Не глядя на Медика, Чистый сгреб Юлю за шиворот и выпихнул из кабинета.

— Пошла, курва!

«Медик обменял меня на Юлю. Почему? Что ему надо? Что задумал?» — Климов прикрыл веки.

Жуткий женский крик прервал его мысли. Климов посмотрел на Медика. Тот — на него.

— Все ясно?

В голосе слышалась уверенность в себе и в своих действиях. Медик разогнал рукой слоистый дым и сел напротив Климова. Говорил он сейчас больше для себя, чем для него:

— Теперь ты мой. Не говорю, что наш. Спешить не буду. Но своей жизнью ты обязан мне. Уже в психушке я тебя лелеял. Учил разуму. Оберегал от Шевкопляс. Иначе она, ведьма, выцедила бы всю твою кровь… по капле…

Климов понимающе кивнул:

— Редкая стерва.

— Исключительная, — согласился Медик. — Серости нам не нужны, сам понимаешь. — Он затянулся сигаретой, помял мочку уха пальцем, выдохнул вверх табачный дым. Показывал, что настроение у него отличное. Все движется по плану, приближается к цели.

— Мы с тобой одни, — сказал он дружелюбно Климову, — поэтому я откровенен.

— В чем?

Климов язвительно скривился, склонил голову.

— Во всем, — ответил Медик. — Я тебя давно и хорошо знаю. Научился понимать тебя, и ты мне нравишься. Как личность редкая, неординарная. Беда твоя в том, что ты умный. А умные других считают дураками. Поэтому не я в твоих руках, а ты в моих. И так будет всегда.

— Посмотрим, — сказал Климов.

— Разумеется, — не стал с ним спорить Медик. — Поживем — увидим. По крайней мере, у своих, — он ткнул пальцем наверх, — ты числишься как наш. Я тебя сдал. Спалил. Называй, как хочешь. В общем, действуешь ты согласно нашим планам. — Он впервые улыбнулся. — Заминировал въезд в город, взорвал скалы, начисто отрезал городок от мира. В лоб теперь нас не возьмешь. Мы в кольце гор. А сбрасывать на нас десант — пустое дело.

— Почему? — обескураженно пожал плечами Климов. — Вполне возможно. — Он уже злился на себя за «маленькое шоу».

— Потому, — ответил Медик. — Думай сам. Если они, — он снова показал наверх, — пойдут на это…

— Запросто.

— …мы взорвем штольню.

— Аммонал?

— Зачем? Взрывчаткой ты уже распорядился. Взорвем газ.

Глаза у Медика стали пустыми.

— Какой газ? — не понял Климов.

— Самый настоящий. Боевой. Почти такой, каким ты накачал пакет и отравил парня. — Взгляд Медика стал жестким, беспощадным. — Удушающий газ. «Си-би-зет». Знаком с таким?

Климов пытался понять, каким образом в бомбоубежище или в восьмую штольню попали цистерны с мгновенно действующим смертельным газом. Он потер ушибленное колено, тяжело вздохнул. Десантный «камуфляж» с него сняли, он сидел в своем костюме, без ботинок, босиком. Галстука не было. Брючного пояса — тоже. Нащупав в кармане платок, вытер лицо. Все это он проделал вяло, равнодушно, безвольно.

Сигарета в пальцах Медика дотлела, и он прикурил новую.

— Хороший газ. Двадцать секунд агонии, и все. Спасибо партии.

— На понт берешь, — вяло ответил Климов. — Лапшу вешаешь. Каждый газгольдер «Си-би-зет» на спецучете. Даже если вывезли его из Польши или из Германии ребята ГРУ, охранять боевой газ будут их люди, а не местная вохра или вояки.

— Верно, — протянул Медик. — В идеале так. Но где он, идеал? Союз распался…

— Развалили.

— Это сути не меняет. Главное, что его нет. И все, что было раньше, более не существует, не работает, не действует. Законы, порядки, инструкции… Россия с голой задницей, а ты мне про какую-то секретность, подчиненность, согласованность… херня на постном масле! — Медик стряхнул пепел и швырнул пустую пачку в угол. — А вывезли эти газгольдеры сюда пять лет назад…

— И запрятали в рудник?

— Да, в восьмой штольне.

— И никто не охранял?

— Нет, почему же, — снова затянулся сигаретой Медик, — охраняли. Но уже не так, как было раньше. Всего один пост.

— Дублированный или ординарный? — потирая сердце, глухо спросил Климов и почувствовал, что в нагрудном кармане пиджака что-то есть, кроме бумажника.

— Конечно, дубль. Но подчинен уже не ГРУ, а эмвэдэ; сплошная лажа. Так что никаких проблем. Взяли жену с ребенком одного из постовых, он и увял. Тревогу поднимать не стал. Сказал, где код замка.

— И где он? — спросил Климов. Он припомнил, что лежит в его кармане.

— Постовой?

— Нет, код.

Такого хохота Климову давно не приходилось слышать. Медик всхрапывал, постанывал, сгибался пополам и грохотал голосовыми связками.

— Ох ты, злыдень! Уморил до колик. Ха-ха-ха! Пошел по следу.

Климов сидел молча.

Отхохотавшись, Медик встал, неспешно подошел к большому сейфу, вставил ключ и открыл дверцу.

— Вот он, код. Иди, взгляни.

— Т-ты что, с-серь-езно?

Климов внутренне оторопел. Даже почувствовал симптомы заикания. Так дети, внутренне робея перед школой, начинают вдруг сюсюкать и неправильно произносить слова. Прощание с беспомощностью тела и косноязычием души, чтоб легче было в будущем не чувствовать себя большим, разумным, сильным. Чтоб у черты небытия, у края смерти предстать ребенком, который проживает в памяти прошедшую жизнь, нисколько не испытывая страха перед смертью: человек защищается от нее памятью.

Приглашение взглянуть на код значило многое, и, прежде всего, жест Медика таил в себе смерть. Если тайну знают двое, это уже не тайна.

— Ну, чего же ты? Иди… — Медик приглашающе повел рукой. — Смотри. Запоминай. Я разрешаю.

Нотки садизма прозвучали в его тоне. Любил санитар Сережа держать головы больных, когда на них накладывали электроды. Обожал видеть страдания, мучения, маску смерти.

«Если встану, он меня убьет, — вжался в кресло Климов. — Или отдаст Чистому на растерзание».

— Я пас, — развел руками Климов. — Мне это до лампочки.

— Увял?

— Хочу пожить.

— Похвально, — сказал Медик, но в его горячем одобрении сквозило больше сожаления, чем похвалы. — Не хочешь много знать?

— Считаю лишним.

— Будешь работать на меня?

Медик закрыл сейф, убрал в карман ключи.

— Мотор не тянет, — глухо сказал Климов, — не сейчас.

Запищавший на столе японский радиотелефон заставил Медика прервать разговор.

— Да, Зиновий. Хорошо. Сидит напротив. Что ты… парни Чистого собьют рога любому… Да… И Слакогуз вернулся… пятерых… работают на нас, играют на руку… Да… А как там контрразведка… Дают «Боинг»?.. Только вертолеты?.. Ну, ослы…

Дверь в кабинет открылась, и на пороге вырос Слакогуз.

— Я нужен?

— Заходи. — Медик повел рукой в сторону Климова: — Знакомься. — И снова начал говорить по телефону: — У меня.

Теперь на Слакогузе был такой же «камуфляж», как и на Медике, только промокший, грязный, порванный на локте и бедре.

«Значит, Петр пятерых в горах оставил, — разгадывая смысл отрывистого разговора Медика с Зиновием, решил про себя Климов. — Обошел группу, разоружил крайнего, а там уже убирал по одному. Слакогуз, конечно, не сглупил: тихонько слинял. Брюхо подвело. Вон, как присел на стульчик смирно, глаз не поднимает». Медик глянул на часы, сказал, что «время терпит», пожевал губами, неожиданно повысил голос:

— Решили штурмовать? Включают «Альфу»? Лично преданные президенту спецподразделения? А как же быдло в штольне? Баксов жалко? Ах, не желают выпускать «козырных»? Семьдесят авторитетов для них много? Чеченам больше платят, откупаясь… Вшивота… Ты передай им, передай по-свойски… Если они пожертвуют… ага… теми, кто их любит и им верит, я сам взорву… ты слушай… нет, Зиновий… доберусь… код у меня есть… взорву гранатой… Передай… Да, я спокоен. До эфира.

Медик бросил телефонную трубку на аппарат, взбешенно посмотрел на Слакогуза и припечатал кулаком столешницу:

— Падлы! Им людей не жалко… Было видно, что Медика корежит злоба, он никак не мог прийти в себя. В чем-то он жестоко просчитался, обманулся.

Выходит, руководство эмвэдэ и контрразведка пожертвовали Ключеводском? Всеми его жителями? Решили провести захват всей банды? Провокация чистой воды. Хотя и требования террористов провокационны, практически невыполнимы. Бред какой-то! А он, Климов, тут в одиночку партизанит, всякий миг рискуя жизнью. Ищет ходы-выходы, подходы к штольне… Мечтает спасти заложников, когда они обречены, списаны со счета.

— Кровососы! — снова стукнул Медик по столу и посмотрел на Климова: — Все понял?

— Нет.

— А что тебе не ясно? — взорвался Медик. — Что-о? Кранты вам всем, ты понял, всем кранты! Тебе и этим, — он показал пальцем вниз, — червям подземным, совкам вонючим… Ненавижу!.. — Воротник его душил, и он рванул его что было силы. Пуговица отлетела. — Да только я устрою фейерверк! Взорву газгольдеры без всякого… Один! Верно, Мишаня? — Он посмотрел на ошарашенного Слакогуза, подмигнул ему и утопил в карманах куртки кулаки. — Поставим на уши Зиновия, ага?

Слакогуз пробормотал что-то невнятное, испуганно примолк. Похоже, на такой исход он не рассчитывал.

Климов пошевелил плечом, зажатым пальцами телохранителя, скривился от жестокого удара в челюсть, застонал. Спросил с хрипом в голосе:

— И сколько нам до смертушки осталось?

Медик помрачнел еще больше:

— Время терпит.

Климов взглянул на часы. Они были разбиты.

— До восьми утра?

— А ты откуда знаешь? — Медик даже склонил голову, слегка откинулся назад. — Засек по сбору?

— Чистый надоумил.

— А… — протянул Медик и чему-то ухмыльнулся. — Пустил слюни.

Судя по внешней скованности, по тому, как он нервно вдавливает кулаки в карманы куртки, можно было предположить, что санитар Сережа, вор в законе, относится к тому типу людей, которые, обладая холодным рассудком, способны принимать мгновенные решения, безотчетно повинуясь интуиции и капризу. Зная за собой зависимость от настроения, они изо всех сил цепляются за логику суждений, боясь проявить в своих действиях слабость характера. Климов напряженно слушал Медика, понимая, что открывшийся ему сейчас человек чем-то очень похож на него самого. А когда знаешь себя, легче понять другого. Понять и повлиять на его действия.

— Значит, подождем, — с надеждой в голосе негромко сказал Климов. — Поживем-подышим.

Складывалось такое впечатление, что он, Климов, спешил преодолеть враждебность и отчужденность Медика.

— Шило взяли?

Слакогуза словно по лицу ударили, так нервно встрепенулся он на стуле.

— Доберемся.

Климов посмотрел на Медика, тот — на него. Возникла пауза.

— Ушел на перевал, — подсказал Климов. — Дохлый номер.

— Верно, дохлый, — согласился Слакогуз. — Но только не для нас, а для него. Там везде мины.

Яд ухмылки обескровил его губы.

— Так что, Климов, — неожиданно и непривычно обратился к нему санитар Сережа, — ты теперь один. Свидетелей, как говорится, нет. Мы все повязаны смертью. Тем более что там, — он показал глазами на потолок, — тебя не ждут. Зиновий сообщил, что двенадцать человек заложников расстрелял ты. Палач и правая рука Зиновия. А он известная фигура. Мафиози. Ему верят. Поэтому и акцию проводит он. Руководит. Ведет переговоры.

— В бункере сидит?

— Да, в изоляции. Не любит дневной свет. Привык к ночному.

Климов сокрушенно застонал, зажал виски руками:

— Что же делать?

Медик усмехнулся:

— Сейчас тебя Мишаня спрячет под замок от Чистого, а то он тебе брюхо вспорет и кишкой удавит, шибко лютый, просто нехороший… А то, что ты босой, — он уловил взгляд Климова, досадно брошенный на ноги, — это даже лучше, босиком до рая, как до бани. Кстати — он достал коробку спичек, сигарету, — можешь помолиться. Свечки я тебе оставил. Там, в кармане.

«Догадливая сволочь!» — стал подниматься Климов и, не распрямляясь, сгорбленно-сутуло, двинулся к двери. На полпути что-то припомнил и обернулся:

— Спички, если можно. Зажечь свечку.

— Это сколько хочешь.

Медик бросил ему в руки коробок и подмигнул:

— А ты мне свечечку взамен, одну хотя бы.

Отказать было нельзя.

— Зачем она тебе? — с укором спросил Климов. — Мне помолиться, поминать покойницу, а ты…

— А я, — ответил Медик, — зажгу ее тогда, когда ты принесешь мне «Магию и медицину».

Климов сник. Позволил себя подхватить под мышки и поволочь к двери.

23

Климова столкнули в лифт, протащили по вестибюлю, выволокли на улицу. Дождь со снегом сразу остудил лицо. Босые ступни стали зябнуть. Ранние сумерки осени со всех сторон зажали двор шахтоуправления, в глубине которого располагались гаражи, подсобки, мастерские. Ветер, такой же сильный, как и утром, уже не разметал сырую хмарь.

Запихнув Климова в милицейский «УАЗ», Слакогуз с подручными довез его до мрачного строения «дробильни» — небольшой рудничной фабрички по выработке щебня и бетона.

Фонарь, висевший под навесом центрального входа в «дробильню», освещал высокие металлические двери, выкрашенные в зеленый цвет, на фоне которых застыл часовой. Злобная ухмылочка садиста, казалось, навсегда застыла на его губах. Климов представил, как такой в потемках просит закурить, и содрогнулся: есть типы, чья внешность внушает ужас.

— В жмурню? — спросил часовой Слакогуза и, услышав утвердительное «да», звякнул ключами, отомкнул замок и пропустил сначала Слакогуза, потом Климова, подталкиваемого телохранителями Медика.

Пройдя по длинному и плохо освещенному коридору, Слакогуз свернул налево, взялся за шаткие ржавые поручни и стал спускаться в узкий подвал, на бетонной стене которого Климов усмотрел подтеки крови. На одной из ступеней лестницы валялся сломанный женский каблук.

Очутившись в подвале, Климов увидел еще один боковой ход, куда его толкнули мимо Слакогуза, задержавшегося возле металлической решетки. Слева и справа от бокового хода находились глубокие ниши, в одну из которых Климова и запихнули.

Ударили так, что он упал на груду безжизненных, холодных тел расстрелянных заложников.

Климов инстинктивно вскочил на ноги. Он много видел трупов, может, даже больше, чем иной служитель городского кладбища, но лежать на них ему еще не доводилось.

Под потолком потрескивали и зудели две люминесцентные лампы, и свет их отбрасывал синюшно-матовые тени на расплывшуюся рожу Слакогуза и злобные лица охранников.

— Держи, — обратился один из них к Климову и бросил ему в ноги пистолет.

Климов недоумевающе пожал плечами, осторожно наклонился, кося глазом на охранника, взял свой «Макаров», сверил номер: правильно, и серия, и номер его личного оружия. Подкинул пистолет на ладони, выщелкнул обойму. Не глядя, понял, что она пустая. Вернул на место, загнал в рукоять. Передернул затвор, спустил курок. И на мгновение ослеп от вспышки, только еще выше вскинул пистолет.

Слакогуз захохотал:

— Еще разочек!

Климов услышал характерный звук сработавшей фотовспышки и вновь зажмурился от яркого света.

— Гад!

Что было силы Климов метнул «Макаров» в Слакогуза. Метил в объектив, но попал в руку. Еле уклонился от удара в пах, отбил ногу охранника.

— Штэмп сытый!

Слакогуз потер ушибленную руку, передал фотоаппарат со вспышкой ближнему мордовороту и ехидно произнес:

— Не стоит прыгать с крыши, чтобы напугать кошку.

По-видимому, эта фраза служила сигналом к избиению, поскольку Климов тотчас получил удар в плечо. Отлетел в угол. Поднимаясь, вынужден был опереться о чье-то бедро. И это подогрело жажду мести, бросило в контратаку. Когда человек ничего не боится, это всегда пугает неизвестностью: какая сила придает ему уверенность в своей живучести и неприкасаемости?

— Отбей ему бубны, — посторонился Слакогуз и спрятался за спину ринувшегося в бой охранника.

Один за другим парировал Климов удары, мгновенно перейдя в стойку «змеи», пропустил бьющую ногу выше себя, ударил охранника в пах кулаком, подсек и увернулся. Ниша была узкая, зато до потолка не сразу и допрыгнешь. И пол был гладкий, залитый бетоном. Климов почувствовал, что сила прилила к ногам, как жестко-прочно пятки ощутили твердь. Им овладело то состояние опустошенности, за которым нет ни страха боли, ни страха смерти.

Тело стало легким, словно ветер.

Уловив запредельность во взгляде Климова, охранник чертыхнулся, откатился к решетке у входа, вскочил на ноги. Его свиные глазки заюлили.

— Скажи спасибо, что я знаю дисциплину. Кабы не Медик, я б тебя… — Он не договорил и взялся за решетку. — Запираем?

Вопрос адресовался Слакогузу.

— Погоди, — ответил тот. — Дай с другом юности потолковать.

— Пошел ты, — сказал ему Климов и заметил в углу ниши банку из-под пива. «Это они зря оставили, — подумал он и понял, что его затейка отравить резервуар с водой, который должен где-то быть у террористов, не дала бы результата. Всех их сразу не опоишь, да и заложников могли поить этой водой. Опять же у них Юля…»

— Послушай, Климов, — обратился Слакогуз, стоя у входа, — что ты веник мочишь? Теперь ты наш и ни-ку-да, — он повел пальцем, — никуда теперь не денешься. Снимки, гарантирую, будут отличные, негативы профессиональные: всю жизнь люблю и занимаюсь фотографией, если ты помнишь. Даже в горах тебя снимал, печатал фотографии, а ты… по дорогому аппарату, который стоит три тысячи гринов, металлическими штучками швыряешься, разбить стремишься и увечье нанести… не совсем умно. Несерьезно. Глупо как-то…

— Что ты хочешь? — подошел к нему поближе Климов, чтобы меньше щуриться от света ламп. — Сработал «компру» и вали. Проваливай к едрене фене. Мусор драный.

Слакогуз рассмеялся. Дружески-беззлобно. Словно показывал всем своим видом: да, я — мент, и ты — мент, я — мусор, и ты — мусор, только я здесь — хозяин, а ты — говно на палочке!

Отсмеявшись, он достал платок и промокнул лицо. Посмотрел мирно:

— Скажешь, где Шило, засвечу пленку.

Для пущей убедительности отшвырнул пистолет Климова к его ногам и забрал у охранника фотоаппарат. «Пентакон», — прочитал Климов. — Вещь солидная».

— Я это у тебя хотел спросить, — так же спокойно сказал Климов. — Утром его дома не было.

— Да, мои парни видели тебя, но не догнали.

— Тяжело в бронежилетах, — съязвил Климов. — Это мы уж босиком, — он посмотрел на свои ноги, — голодранцы…

— Так не хочешь говорить или не знаешь? — Слакогуз посуровел лицом, взялся рукой за решетку. — Снимки — твои, если скажешь, где Шило.

Климов хотел сказать «у тебя в заднице», но передумал. Времени на трепотню у него не было.

— Говорю, не знаю!

— И попугай говорит, — окрысился Слакогуз и с лязгом задвинул решетку, запер вход. — Когда мы придем к власти, я посажу тебя в зверинец, точно в такую клетку, если гэбэшники тебя не вольтанут.

Когда шаги на лестнице и в коридоре стихли, Климов поднял пистолет, снова его проверил, клацнул пару раз впустую, сунул в правый карман пиджака. Затем повернулся к решетке спиной, сел на пол, достал оставшиеся у него две свечки и коробок спичек, открыл его… Пусто. Спичек в нем не было.

«Хитрый мерзавец», — помянул Климов Медика и подумал, что такое сочетание встречается не часто. Если мерзавец, то не хитрый, а если хитрый, то не мерзавец.

Климов посмотрел в тот угол, где лежали трупы. Отца Юли он узнал сразу. Все та же складка губ, напоминающая смех и плач одновременно.

Климов осторожно тронул его лоб, уже холодный, и закрыл ему глаза. Скрипнул зубами. Гады. Высвободил тело Ивана Максимовича из-под трупа неизвестной женщины, увидел на груди кровавое пятно, перекрестился. Иван Максимович не курил, поэтому искать у него спички или зажигалку он не стал. Нашел их в пиджаке шахтера, пожилого мужчины, которого видел у гроба бабы Фроси. Грубые черты лица смягчились, под глазами легли фиолетовые круги. Изрешетили его здорово. Стреляли в спину, добивали в лоб… Из-под его локтя выглядывало мертвое лицо Жанны Георгиевны, а рядом вытянулась Алевтина Павловна — учительница химии. Суровый налет мученичества оттенял тонкие губы, впалые виски покойной. Вот и не пришлось ей принимать от страха перед смертью сильный яд: судьба распорядилась по-другому.

Климов скорбно уронил голову на грудь, мысленно попросил прощения у всех погибших, мстительно порадовался, что хоть как-то расквитался за их жизни, одного даже отправил на тот свет тем же сильным ядом, жалко, что не Медика, но тут уже распорядилась судьба…

Снова усевшись на пол, он зажег свечку, укрепил ее перед собой и почувствовал слабый аромат знакомых трав…

Свеча горела медленно, спокойно, тихоструйно, влияя на течение его тревожных мыслей, на его сознание и душу.

Чем дольше жил Климов, тем больше ему хотелось сделать всех людей счастливыми, но он не мог ответить, отчего? От природной доброты, которой он обязан не себе, а кровным пращурам, или от своей душевной неустроенности?

Пламя свечи колебалось от его дыхания, под потолком зудели дроссели люминесцентных ламп, в воздухе пахло сыростью, известью… Запах трав ощущался отстраненно и нестойко. Время разрушало снадобье.

Реальность откровенно насмехалась над вымыслом задуманного плана. Ее отрезвляющий смех сливался с порочным смехом Чистого, со злобным подхихикиванием Слакогуза, душераздирающим воплем Юли и был невыносим, невыносим, невыносим… Он уже отчетливо звенел в ушах, расширялся, пульсировал…

Климов вскочил на ноги.

Минут через десять должны привезти еще одного заложника, и если этого не произойдет, значит… следующим будет он.

Климов обшарил все свои карманы: алмазного диска, способного перепилить стекло, бетон, металл, не было.

Медик не оставил шансов на спасение. Хотя…

Замок на решетке был навесной, с наборным кодом, можно попытаться набрать цифры… нет, до последнего деления рука не дотягивалась, да и ключа нет.

В сумочке одной из убитых заложниц Климов нашел пилочку для ногтей, сделал с ее помощью из пивной банки что-то наподобие ключа-универсала, но только зря промучился: отмычка поломалась.

Ему стало жутко. Ледяной страх смерти пронзил сердце.

Пламя свечи погасло…

К решетке подходили трое. Один — сытый, гладкий, с металлическим браслетом на руке, другой — амбал с лейкопластырями на носу и подбородке, и здоровый увалень с круглым лицом величиной с тарелку.

Были они веселы и беззаботны.

— Жив, гладиатор? — обратился через решетку сытый и подмигнул Климову. — Соскучился по мордобою? Щас устроим.

Он засмеялся и вставил ключ в замок.

Все трое в костюмах спецназа.

«Главное, не дать им войти внутрь, — подумал Климов. — В тесноте не больно разойдешься».

Крэк… Решетка подалась, стала открываться, и Климов резко бросился на нее всем телом. Металлическая рама угодила сытому по кисти, он взвыл и еще раз получил удар, теперь уже по локтю.

— На пол, суки! — рявкнул Климов и отпрыгнул от решетки с пистолетом сытого, который выдернул у того из-за пояса. — Стреляю!

Сытый и амбал опешили, столкнулись лбами, сели, и Климов, приседая вместе с ними, выстрелил в увальня, чья пуля высекла из металлической решетки лязг и искры.

Два других выстрела оставили амбала с сытым на полу, возле решетки.

Климов перепрыгнул через их тела, взлетел по лестничке и покатился в сторону — в него уже стрелял из автомата часовой. Он бил короткими очередями, двигался зигзагом, падал, вскакивал, стрелял и… неумолимо приближался. Опытно, расчетливо и быстро.

Две тусклые лампочки под потолком «дробильни» Климов так и не разбил, хотя стрелял прицельно — чужой пистолет не слушался руки. Это раздражало, к тому же в обойме оставалось два патрона. Надо было поберечь.

Дождавшись, когда часовой залег за кучей щебня, перезаряжая автомат, Климов вскочил и метнулся в его сторону. Хорошо, что он был босиком, бежал неслышно, а у часового все никак не получалось поменять рожок. Когда он высунулся с автоматом, было поздно — Климов в прыжке ударил его по локтю рукояткой пистолета, выбил автомат. Затем схватил противника за шею, и они покатились по щебенке. Заклинив пальцем спусковой крючок, часовой мешал Климову произвести выстрел, норовил ударить каской, бил коленом. Сильный, ловкий, удивительно бесстрашный. Климов изо всех сил надавил на спусковой крючок и, подломив под себя руку часового, вывихнул ему палец.

— У-у-у! — яростно скрипнул тот зубами и на мгновение ослабил хватку. Этого было достаточно, чтоб вырвать пистолет и ткнуть стволом под каску, но не больше. Озверевший от боли и обиды часовой перекатился через голову и потянулся к автомату. Климов выстрелил, но пулю остановил бронежилет. Часовой уже схватился за рожок, рванул к себе, вскочил на ноги и… не смог выпустить очередь: рожок перекосило. Климов использовал заминку в свою пользу: бросился вперед и влево, в подкате сбил на землю противника, выстрелил ему под мышку, вырвал автомат, переметнулся через кучу щебня, вскочил на ноги и, пригнувшись, кинулся бежать к стоявшему поодаль транспортеру. Из-под зубчатых жерновов «дробильни» на него сыпался щебень. Пока бежал, петляя и пригибаясь, успел защелкнуть перекошенный рожок, взвести затвор. Два раза выстрелил короткими очередями. Пистолет сытого, естественно, полетел в сторону. Лишняя тяжесть.

Подбегая к транспортеру, Климов увидел, как открывается боковая дверь справа, в нее ныряют двое и разбегаются в разные стороны. Оба в спешке не поймали Климова в прицел, зато он короткой очередью свалил первого, метнувшегося к транспортеру. Перепрыгнув через упавшего, Климов укрылся за его телом и открыл прицельную стрельбу из «Калашникова». Патронов не жалел. Рядом валялся автомат убитого и подсумок с рожками.

Не чувствуя ответной реакции, Климов дал еще две длинные очереди в темный угол, где залег второй «десантник», и, захватив подсумок с автоматными рожками, ринулся к выходу.

Уйти ему не удалось. Кто-то упал на спину, повалил и хладнокровно стал душить классическим захватом.

«По перекрытиям подкрался, — догадался Климов и, напрягшись и изловчившись, вывернулся из-под груды стальных мышц. — Зверская сила».

Вывернулся на мгновение и опять попал в железные тиски.

Ударил в пах. Промазал. Двинул локтем. Что слону дробина… Ч-черт… Сверкнуло лезвие — Климов подставил руку, сжал запястье, началась борьба… Тяжелая, мучительная, изнуряющая жутким напряжением и осознанием смертельного конца: напавший был сильнее. Это ясно. Стальной клинок уже коснулся горла Климова…

24

— Хэк! — Чей-то короткий мощный выдох придал силы, а характерный хруст ломаемых костей помог вырвать клинок.

Тиски разжались, и бесчувственное тело чужака упало рядом. Тяжело, глухо, обезволенно.

— Лежи спокойно, — произнес знакомый голос, и до Климова дошло, что его спас Петр. Только он умел так мастерски ломать шеи.

Климов подал ему руку, и тот одним легким рывком поставил его на ноги. Обнялись.

— Как ты? — озабоченно вгляделся в глаза Климова сочувственно-суровый Петр и, услыхав, что «все нормально», круто развернулся: — Ходу!

Выдернув из-под безжизненного тела автомат, Климов рванулся вслед за Петром, наблюдая боковым зрением за центральным входом в «дробильню». Уже выскакивая в темень, поскользнувшись на разжиженной земле и еле удержавшись на ногах, услышал свист пуль и эхо выстрелов.

— Быстрей! На выстрелы не отвечай, держись за мной! — крикнул Петр и растворился в ночном мраке.

— Я босиком.

Климов чудом поспевал за ним.

— Сейчас обую.

Понять, когда Петр говорит серьезно, а когда смеется, было трудно.

Дождь с мокрым снегом, ветер, грязь, какие-то железяки, трубы, доски — все это сбивало с ног, мешало бегу.

«Только бы на гвоздь не напороться, — старался не отстать от Петра Климов и по-кошачьи всматривался в темень, — или на стекло».

Чего боишься, то обычно и происходит.

Торчавшее в земле стекло разрезало ступню. Климов аж вскрикнул:

— О-о-о! — И, разом захромав, замедлил бег.

— Что там?

— Стекло, — шепнул в потемках Климов и наскоро перевязал порез платком.

— Не сильно? — Из кромешных сумерек возникла тень Петра, и Климов, сцепив зубы, побежал навстречу.

— Обойдется.

Только Петр определял сейчас, куда бежать, и только Петр не думал о погоне. Считал лишним. Кто не думает, тот действует. Урок Афгана.

Перебегая шоссе, Климов понял, что они направляются в город. За шоссе тянулся ряд гаражей. Петр подошел к одному из них, нашел слабое место в кирпичной стенке, примерился и проломил ударом кулака приличную дыру. В четыре руки они быстро расширили пролом, забрались внутрь. Следя за действиями Петра, Климов вспомнил его прозвище, полученное в Афганистане, — Дядя Мина. Взрывчатая сила его кулака могла убить любого. А кирпичи он расшибал играючи, словно сырые яйца.

За дверью гаража Петр нашел ломик, сбил замки, завел двигатель «волги» — она принадлежала бывшему директору продмага. Климов сел на заднее сиденье, и машина выехала на шоссе.

Петр, не зажигая фар, промчался мимо шахтоуправления, затормозил на перекрестке, шепнул Климову: «Пригнись» — и вышел из машины.

Властным жестом поманил к себе патрульного, который начал приближаться с видимой опаской. Второй постовой стал за «москвич» красного цвета. Климов узнал машину Петра.

— Могильщик сбежал, — сухо сказал Петр и, глядя на второго автоматчика, нарочно громко спросил первого: — Чистый сообщил об этом?

— Нет, — отозвался второй и вышел из-за «москвича». Петр был без оружия и не вызывал подозрений.

— Рация забарахлила, — уточнил первый и отвел ствол автомата в сторону. — Наверное, батарейка села.

— Ну-ка, покажи, — прошел мимо него Петр, сразу поняв, у кого рация. — У меня есть запасная.

— С нас пузырь, — обрадованно сказал первый и двинулся вслед за Петром.

Климов передернул затвор «Калашникова», чуть приподнялся над сиденьем, приготовился стрелять. Благо, мишени были крупные, отчетливо просматривались в свете фонарей.

«Здоровые бугаи, — забеспокоился Климов, когда постовые оказались нос к носу с Петром. — Таких петь не заставишь».

Взяв рацию, Петр потряс ее над ухом, выслушал необходимые советы, открыл блок питания, передал рацию первому, ткнул в нее пальцем, упрекающе прикрикнул:

— Вот, смотрите!

Когда наклонили свои головы, стукнул их лбами.

— Выбирай обувь, амуницию, — сказал Петр Климову, когда тот оказался рядом. — Только не спеши. Примерь получше.

Продавец в универмаге не бывает столь любезен, как был внимателен в эту минуту Петр.

Один из постовых зашевелился. Петр цепко схватил его за плечи, бешеным рывком поставил на ноги и, мощно развернув гигантский корпус, ударил пудовым кулаком. Климов аж вздрогнул. Постовой пролетел мимо и подрубленно свалился навзничь. На его нос как будто наступили.

— Теперь действуй, — сказал Петр и опечаленно похлопал по капоту «москвича». — Кто его так?

Климов сделал вид, что занят переодеванием. И что можно ответить, когда лобовое стекло разбито вдребезги, а кузов словно кто поковырял большим гвоздем.

— Пацаны, наверное.

Петр оценил шутку, оглядел переобмундированного Климова, спросил, как его нога, сказал, что хорошо бы залить ее йодом, согласился с Климовым, что в поликлинике они найдут все необходимое. Петр затолкал раздетого постового в багажник «волги», а другого, окровавленного, бросил на сиденье сзади, сел за руль.

В поликлинику Климов проник один, нашел в потемках процедурный кабинет, спокойно обработал рану, залил ее йодом и перебинтовал. Затем зашел в регистратуру, отыскал там связку ключей, подобрал один из них к замку стоматологического кабинета. Нашел в тумбочке и сунул в карман «Мицуету» — портативный бор и тончайшие титановые сверла. Немного постоял в задумчивости и вышел из здания поликлиники.

Сев в машину рядом с Петром, который напряженно всматривался в ночь, Климов сказал, что нужно «заскочить в школу».

— Зачем? — не понял Петр.

— Термит забрать и взрывпакеты.

— Откуда они там? — Петр вырулил на улицу, прибавил газу и посмотрел назад: погони не было. Климов вкратце рассказал про заваруху, про попытку отравить главаря банды, про ультиматум террористов.

Петр молчал и сосредоточенно кивал. На площади притормозил и крикнул постовым:

— Чистого не было?

— Не проезжал, — ответил старший.

— Странно, — громко сказал Петр и посоветовал быть начеку. — Могильщик отвязался.

— Знаем.

— Тагды ой, — дурашливо промолвил Петр и, выставив локоть в окно, покатил дальше.

Забрав из школы свои запасы «фейерверка», Климов почувствовал себя готовым к бою. Не хватало только рации, но он ее добудет. Для штурма шахтоуправления и рудника необходимо было обесточить городскую сеть.

Начинать надо было с ее распределительных щитов и главных кабелей. А все это находилось неподалеку от рудника, в усиленно охраняемой зоне.

Чтобы осуществить дальнейший план теперь уже совместных действий, Климов попросил Петра заехать во двор школы, оставить машину и пешком дойти до площади.

— К чему эти маневры?

Климов объяснил свою задумку, и Петр согласно кивнул головой. «Ориент», который Климов снял с бесчувственного постового, отдыхавшего в багажнике, показывал без четверти одиннадцать. Время бежало.

Зайдя к зданию администрации, бывшему горкому партии, со стороны леса, именуемого в городке «центральным парком», Климов осмотрел окна цокольного этажа, никого внутри не обнаружил, подозвал Петра.

Вдвоем они открыли узкое окно горкомовского туалета, помогли друг другу забраться внутрь.

— Где ты был? — шепотом спросил Климов, выглядывая в коридор, и снова закрыл дверь. — Я пришел к тебе домой сразу после тревоги.

— После какой? — не понял Петр. Климов рассказал ему о том, что было утром.

— Теперь все ясно, — сказал Петр. — А я поехал с утра пораньше к знакомому водиле, на автобусе работает, механик, кстати, — во! — Петр одобряюще выставил палец. — Проверить «ходовую» и почистить карбюратор, чтоб затем тебя без приключений отвезти на поезд, а тут меня какие-то козлы в десантной форме тормозят, почти на выезде из города, и грубо так — «выматывайся» — предлагают. Я было: что? куда? кто вы такие? А они, бакланы, давят понт, рвут из машины. Ну, я вышел. — Петр пожал плечами. — Образумил кой-кого. Поставил на уши.

— Сколько их было? — спросил Климов.

— Пятеро, — ответил Петр, потом добавил: — Было.

Климов понимающе кивнул:

— Гнали, как зверя?

— До Змеиного ущелья.

— А потом?

— Я их всех там оставил, потом переоделся, добыл рацию, послушал, чувствую — тебя зажали мертво. Ну, я и подался к шахтоуправлению, но там прожектора, мать бы их так, — все как на ладони! — Петр усмехнулся, горько, сожалеюще. — Никак не подойти. Чуть не сорвался, когда увидел, как тебя тащат к «УАЗу». Потом узнал, что тебя в «дробильню» повезли, по рации сболтнули. Вроде вовремя подоспел. — Петр с улыбкой посмотрел на Климова. — Такие, брат, коврижки.

— Как в Афгане, — сказал Климов. — Помнишь тот кишлак, где мы вдвоем остались? Под Мукуром?

— Как не помнить, — вздохнул Петр. — Позор останется позором.

— В каком смысле?

— Да в таком: не надо было нам туда соваться!

— В тот кишлак? — не понял Климов.

— Нет, в Афган! — ответил Петр. — Зашли, чтоб выйти, получив по морде. Идиоты.

— Надо было оставаться?

— Да! — Петр еле сдерживал свой шепот. — Войну надо выигрывать, иначе незачем ее начинать. Уйдя с позором, мы на своих плечах внесли войну в свой дом. Поэтому и прячемся теперь, как крысы, в сортире. — Он хотел еще что-то добавить, но смолчал, махнув рукой, задумался, спросил: — Есть хочешь?

— Нет, — ответил Климов. — А вот несколько минут вздремнул бы перед боем.

— Покемарь, — согласился Петр. — Я разбужу.

Климов прислонился к стене, вытянул ноги, закрыл глаза. Ощущая тяжесть автомата на бедре, подумал о словах Петра. Наверное, он в чем-то прав. По крайней мере, ничего недосказанного между ними не осталось. Будучи человеком долга, Климов верил, что стремящийся к истине прав и в заблуждении, было бы стремление это выстраданным, как у его друга. Оставляя за Петром право на собственную точку зрения, принимая во внимание все его доводы, Климов не пытался наскоро разобраться в тех вопросах, которые вызывали сомнение. Он как бы оставлял их до того времени, когда, возможно, его взгляд на многие проблемы и конфликты несколько изменится. Но Климов точно знал, что хладнокровный и уравновешенный приходит к истине гораздо раньше, чем человек, спешащий порицать не соглашающихся с ним. Больше всего он не любил тихонь и безмолвных исполнителей. «Да, так точно. Да, все верно. Да, устроим». Все, что ни прикажешь, сделают. И никакого встречного вопроса или выдвинутой напрямую инициативы. Чаще всего неправ оказывается тот, кто издает указы. А тихий исполнитель норовит не путаться ни у начальства, ни у времени под ногами, как будто совесть — это пустое слово. Как будто справедливость — это не забота сердца, а некое привычное для слуха слово. Без чувства выбора нет чувства цели, долга.

«Ведь это же уму непостижимо, — думал Климов, чувствуя, что Петр пошевелился, сменил позу, — дать террористам взорвать город, взорвать газ. Пусть даже требования у них невыполнимые… Задача государства, всякой власти над людьми — обеспечение спокойной мирной жизни и, если надо, сохранение ее любой ценой. Сейчас задача эмвэдэ и контрразведки сводится к простому: надо  у д о в л е т в о р и т ь  все требования террористов, а затем уж расправиться с ними как придется. Иначе вся эта ситуация попахивает жуткой провокацией и фарсом. Пусть даже в операции будут участвовать и «Альфа», и спецназ, и президентская «девятка». Все это будет ложь, рассчитанная на того, кто видит мир в экране телевизора. Преступное противоборство власти с террористами толкнет последних на непоправимый шаг. Газгольдеры взлетят, и люди задохнутся. Их уже расстреливают каждый час».

Обдумывая сложившуюся ситуацию, он снова и снова приходил к убеждению, что к власти рвутся люди мелкие, завистливые, льстивые, в то время как правильно решать за всех — удел немногих. Истинная власть обременительна. Но, к сожалению, многие примеривают власть к своей персоне, как одежду, и, не разведя рук, кричат: «Как раз!» Не дай-то Бог отнимут, отберут, оставят без обновки.

Климов приоткрыл один глаз, увидел бодрствующего Петра и откинул тревожные мысли.

— Подъем, — сказал он вслух и резко встал. Петр поднялся тоже.

Климов приложил палец к губам. Они прислушались. Дождь с новой силой барабанил по карнизу, ветер вкривь и вкось раскачивал деревья. Вечерняя улица и фонари, с их сотрясаемой тяжелым ветром светотенью, заражали воздух старческим бессилием. Неисполнимо трудным делом показался Климову продуманный и обговоренный в деталях план. Но подбадривало то, что он был не один. Их было двое.

25

«Все верно, — оказавшись снова под дождем, подумал Климов. — Власть — сама по себе, народ — сам по себе, а между ними — бандиты. Вот такая расстановка сил. Сплошная провокация. Незаживающая рана».

Петр по-кошачьи ловко спрыгнул рядом. Автомат — наизготовку. Весь — внимание.

— Пошли.

— Сейчас, — попридержал его за локоть Климов, снова вслушиваясь в шум ветра и дождя, и указал в сторону леса: — Идем в обход.

Через час они были на месте.

Распределительная подстанция городской электрической сети представляла собой небольшую площадку недалеко от рудника, огороженную колючей проволокой и залитую светом четырех прожекторов. Центр площадки занимала серая приземистая двухэтажка, напоминавшая котельную. Вокруг — глубокий ров, заполненный водой, двенадцать мощных трансформаторов и частокол громоотводов.

«Осторожно — убьет!» — гласили желто-черные таблички, висевшие на проволоке внешнего ограждения.

«Это мы и сами знаем, — спрятавшись за кустом шиповника, подумал Климов. — Вы нам подскажите, где тут вход?»

— Со стороны рудника, — словно угадав его мысли, сказал Петр. — Там главный вход.

— Значит, мы вышли правильно, нам главный и не нужен.

— Тогда вперед, — решился Петр. — Встречаемся у бункера энергоблока.

— Рвем центральный кабель и уходим.

— Да.

— Ты к руднику, я — к шахтоуправлению. Встречаемся у восьмой штольни или у газгольдеров. Главное — найти взрыватель, вынести его и уничтожить. И не дать людям выйти наверх. Объяснить жителям, что их спасение — в бомбоубежище. «Альфа» и спецназ разбирать не будут.

— Само собой, — прогудел Петр. — По кумполу и дзындзырэлла!

— Ты там полегче, берегись, — предупредил Климов. — И еще, как будем в темноте перекликаться? Чтоб не задеть друг друга невзначай.

— А как в Афгане, — сказал Петр.

— Ты кричишь «салам»?

— Нет, — подтянул ремешок каски Петр. — Это ты кричишь: «Салам»! А я ору: «Алейким»!

— Надо же, забыл. — Климов сдвинул ближе к животу нож диверсанта, подвигал лопатками под бронежилетом. — Начнем.

Петр хотел сразу расстрелять прожектора, но Климов с ним не согласился. Могут поднять тревогу. Забаррикадировать и заминировать все ходы-выходы. Тогда к энергоблоку им не подобраться.

— Все нужно сделать тихо. В этом весь номер.

— Усек. Сработаем. — Петр перебежками двинулся вперед.

Подобравшись к колючей проволоке, Климов бросил на нее обрезок арматуры, торчавший из-под земли. Если изгородь под током — заискрит. Арматура скользнула по «колючке», шлепнулась в траву. Все тихо. Никакого напряжения.

«Только бы сторожевых псов у них не оказалось, — подполз под проволоку Климов. — Сорвут все планы».

Полоса ярко освещенной земли шириной в пятнадцать метров показалась раскаленной сковородкой, несмотря на мокрый дождь со снегом. Пока добрался до ближайшего трансформатора, пробила испарина. Потрескивание электрических разрядов, гул проводов высокого напряжения, противный ровный зуд, словно попал в гигантское осиное гнездо, и ожидание тревоги, шума, выстрелов — натянули нервы до предела, вымотали душу…

Укрывшись за первым трансформатором, Климов отметил, что Петр тоже ушел в тень, пересек полосу. Готовится к броску.

Секунда… две…

Метнулись разом, спрятались, присели, огляделись.

Обойдя двухэтажку подстанции, Климов и Петр убедились, что наружная охрана спряталась под крышу. Видимо, промокла и озябла под дождем. Это им было на руку.

Петр встал у входа, спрятался за широко отворенную дверь, а Климов бросил камешек в окно. Один, другой… Немного выждал, бросил снова. На звяканье стекла вышел охранник. Высунулся с автоматом. Увидел Климова, делавшего вид, что пятится назад, один и без оружия.

— Руки! — с перепугу гаркнул охранник и повернулся, чтоб позвать напарника. Но больше не издал ни звука.

— Тихо, — сказал Петр и уложил его под стенку. Редкозубый парень с узким подбородком судорожно икнул. В глазах затаился страх. Климов отобрал у него автомат, повертел в руках, выбросил в кусты. Снял с пояса гранаты, вынул финку, посмотрел на лезвие — в зазубринах, отшвырнул прочь. Гранаты прицепил себе на пояс. Другого оружия у парня не было.

— Кто вы? — как можно тише спросил у Климова, боясь даже взглянуть на ударившего Петра, ощущая на шее холодную сталь его ножа.

— Люди Зиновия, — ответил Климов. — Чистого знаешь?

— Да.

— Тогда ты знаешь и Зиновия. Глаза у парня округлились:

— Зиновия не знаю.

— Зря, — печально сказал Петр. Из тонкого пореза на шее охранника закапала кровь. — Они с ним кореша.

— Не с ним, — хрипло сказал редкозубый парень, — с Медиком.

— Тогда еще один вопрос: сколько вас там? — Климов кивнул на дверь.

— И какой позывной? — добавил Петр.

— Цупфер, — сразу же ответил охранник. — Позывной: цупфер.

— Что это за дрянь? — скривился Петр.

— Замок с секретом, — сказал Климов и посмотрел на парня. — Дальше, дальше.

— Ответ: балерина.

— А вы Большой театр, да? — со злобой съязвил Петр и встал с колена. — Поднимайся. Поведешь к энергоблоку.

— К щитовой? — не веря в то, что остался жив, услужливо поинтересовался редкозубый.

— К рубильнику, — уточнил Климов.

— Это под землю.

— Вот туда и поведешь, — за шкирку поднял его с земли Петр. — Как честный вор и настоящий боевой товарищ. Но, — он снова приставил лезвие к его горлу, — вякнешь — умрешь. У меня — без кипиша. Это, во-первых. А во-вторых, ты не ответил: сколько вас?

— Четыре человека.

— Всего или с тобой? — заходя сзади, спросил Климов и услышал, что внутри здания находится его напарник, Бройлер, а в энергоблоке — люди Медика, их двое.

— Позывные у них те же? — спросил Петр.

— Те же, — кивнул парень.

— Тогда двинули. Замолвишь за нас с корешом словечко. Скажешь, что усилили охрану.

— А вы?.. — что-то хотел спросить охранник, но Климов оборвал его на полуслове:

— Личная охрана президента, понял?

Больше вопросов не было.

Зато возникли осложнения.

Когда прошли по коридору и свернули налево, увидев на своем пути огромного «спецназовца», одетого в броню, как легкий танк, Петр чуть-чуть опередил события, крикнув: «Балерина!» Назвал ответ вместо пароля.

«Спецназовец» присел. Дал очередь из автомата, скрылся в комнате. Петр инстинктивно — осознав свою оплошность — толкнул вперед охранника, и Бройлер не решился расстрелять дружка. Климов выстрелил по Бройлеру и даже зацепил его, судя по стону. Не давая ему выглянуть из комнаты, Климов выпустил одну за одной несколько очередей, дождался, когда Петр метнет гранату, бросится к стене, зажав уши руками, и рванул вперед, сквозь клубы дыма, извести и пыли. Сзади послышалась очередь: это Петр добил Бройлера.

Климов подбежал к железной лестнице, ведущей вниз, швырнул туда гранату, подождал, когда рванет, и через несколько минут оказался под землей. Увидев его, третий «спецназовец» вскинул автомат, но Климов его опередил. Услышав громкое «алейким», Климов закричал «салам», увидел вход в энергоблок и понял, что он близок к цели. Подбежавший Петр высадил дверь, окованную железом, и сцепился с последним верзилой-«спецназовцем». Схватка была яростной, жестокой и короткой. Видя, что верзила оказался сверху, Климов размозжил ему висок ударом автомата.

— Гранаты собери! — зачем-то шепотом сказал Климов и включил пищавшую рацию, валявшуюся рядом.

— Бивень, Бивень, я Медик. Что там у вас?

— Собак стреляем.

— Прекращай.

— Уже закончили, — ответил Петр, наклонившись к рации.

— Держитесь начеку. Могильщик отвязался.

— Вот мы и шмаляем для острастки.

— Ладно, гляди в оба. Даже Бройлера к себе не подпускай. Мочи любого.

— Ясно, — сказал Климов, нарочно приглушая голос, чтоб его не узнали. — Как там, наверху?

— Кобенится контора. Абвер сдался.

— Суки кумовские, — выругался Климов и услышал: «До связи».

— До связи, — отключил рацию Климов и показал Петру на выход. — Поднимись наверх. Вдруг чего… Прикроешь.

Петр сложил кучкой собранные гранаты, подхватил два запасных рожка к автомату, сказал: «Ни пуха!» — и побежал к лестнице.

Центральный кабель находился за массивной стальной дверью.

В горячке боя Климов не заметил сейфовый замок.

Пришлось простучать вокруг коробки стену, отыскать перегородку, выложенную из кирпича, и продолбить ее пожарным топором, снятым со щита.

Забравшись внутрь, Климов отыскал центральный кабель, ярко выкрашенный киноварью и свинцовым суриком, которым красят днища кораблей, подсунул под него связку гранат. Вытащил моток заранее добытого шпагата, привязал к кольцу гранаты и, выбравшись из главного отсека, спрятался за железобетонную опору здания. Привязал шпагат к ноге, покрепче зажал уши и мысленно ударил по мячу: дернул шпагат.

Рвануло так, что задрожали стены. Свет сразу погас.

Выбираясь наверх, Климов в потемках громко крикнул «салам», услышал радостно-звучное «алейким», включил рацию:

— Медик, я Бивень… Я Бивень…

— Я Медик.

— Свет отключился.

— Посмотри рубильник.

— Стою возле него. Здесь все в порядке.

— Ч-черт! Все не путем! Ни света, ни воды.

— Проклятый городишко.

— Мертвый угол, — сказал Медик и пообещал добыть инженера и электриков подстанции. — Через час ждите.

— Позывные те же?

— Нет. Спасибо, что напомнил. Для тебя особый.

— Слушаю.

— Пароль: контора. Ответ: абвер. Повтори.

Климов повторил и отключил рацию.

Все получилось. Света в городе не будет минимум дня три. Если не больше. Кабель ничем не починишь и на дороге новый не найдешь.

Мрак ненастной ночи был кромешным.

Климов и Петр обнялись.

— До завтра.

— До сегодня, — сказал Климов и для верности поднес часы к глазам, вглядываясь в циферблат. Он был с подсветкой. — Ноль-ноль семнадцать. Первый час.

— Ни пуха!

— Разминулись.

Петр шагнул в сторону и растворился в темноте, как призрак.

26

«Четко сработано, — подумал Климов о проделанной операции. — Если мы и дальше будем столь же стремительны, яростны и беспощадны, удастся спасти людей. По крайней мере, первый пункт намеченного плана будет выполнен». Климов еще раз глянул в ту сторону, куда скрылся Петр, оглянулся на подстанцию — она была мертва — и быстро зашагал по гравийной дороге к шахтоуправлению. После того как начал реализовываться план по предотвращению теракта и ликвидации главарей банды, Климова охватило безудержно-рискованное чувство внутренней свободы. Так бывает, когда прыгаешь на ходу с мчащегося поезда. Главное, упасть спиной на ветер, а не ловить землю ногами. Конечно, он знал, что в окружении Медика и неизвестного Зиновия находятся уголовники, убийцы, бывшие спецназовцы. Особенно много было последних. Сколько их переметнулось за последнее время к авторитетам и паханам, не счесть! Судя по всему, Климов столкнулся с хорошо управляемой группой, почти что воинским подразделением. И если что-то не получалось сделать так, как было намечено сразу, оставалось утешаться старой присказкой, которую частенько вспоминала баба Фрося: «Все идет так, как надо, даже если все идет не так, как хочется».

Заметив вдали свет автомобильных фар, Климов резко свернул в сторону, решил дать крюк и выйти к шахтоуправлению от «дробильни». Там его уже искать не будут.

Глаза Климова привыкли к темноте, и он стал различать дорогу, по которой шел.

Климов понимал, по давнему опыту знал, что сейчас террористы смертельно ненавидят друг друга, понимают, что их цели разные, как разной будет расплата за содеянное, и от этого еще больше звереют и упорствуют, доказывая свою преданность, единомыслие и решимость действовать по принятому плану. Кого первым заметут, тот должен покрыть остальных: взять вину за весь спектакль на себя. Страх перед своим будущим принимает форму лютой ненависти к тем, кто живет по совести, богобоязненно, кому не надо думать, как обмануть судьбу, объехать по кривой возмездие, кого не мучает страх перед судом, приговором и… высшей мерой наказания.

Пропустив мимо себя черный «рафик», Климов перебежками направился к «дробильне». Мрачная железобетонная коробка нечетко прорисовывалась в темноте. Дождь со снегом не переставал идти. Если бы не бронежилет и каска, Климов давно бы уже промок, а так лишь ощущал влажную ткань «камуфляжа».

Со стороны рудника раздались короткие, глухие выстрелы, затем воздух прорезали две длинные, почти без перерыва, автоматные очереди. Грохнул и отдался в ушах эхом дальний взрыв. Затем до слуха донеслись все звуки боя.

«Молодец, Петр. Только б не потерял осторожность», — обеспокоенно подумал Климов.

Услышав звуки боя, Климов нестерпимо захотел быть у рудника, рядом с Петром, чтоб локоть к локтю, как в горах у «духов», подстраховать его, помочь, отвлечь противника, но сделать это было невозможно. Климов вынужден был выполнять свою часть плана. Да, Петр столько раз спасал его в Афгане, выручал тогда, когда, казалось, смерть дышала в затылок, подгоняла к краю пропасти, но сейчас он выручит Петра тем, что начнет штурм шахтоуправления, оттянет на себя все силы боевиков Медика.

Не задерживаясь около «дробильни», он пробежал мимо сошедших с рельсов вагонеток, мимо кучи щебня, груды кирпичей, споткнулся о торчавшую из земли проволоку, чертыхнулся, спрятался за бочку возле свалки.

Перед Климовым был двор и мастерские шахтоуправления, забор и гаражи.

Из ворот выехал тяжелый вездеход и, набивая скорость, помчался к руднику на звуки выстрелов. За ним из ворот выскочил «УАЗ».

«Ишь заметались», — с удовольствием подумал Климов и почувствовал, как ногу свела судорога. Чужие ботинки жали. Чтобы справиться с тянущей болью, задрал брючину и с силой потер икроножную мышцу.

Вгляделся в темноту. Определил пути подхода к шахтоуправлению.

То, что он наметил для себя, наверное, не входило в планы эмвэдэ, но он сейчас об этом не думал. Кто боится быть виноватым, тот не рискует… своей жизнью. А он привык играть с огнем и не боялся ни того, что будет обвинен в мальчишестве, ни того, что его могут пристрелить. Не хотелось верить, что кто-то из руководства эмвэдэ заинтересован во взрыве газгольдеров, способен так цинично действовать ради какой-то тайной цели, но истинная правда всегда ошеломляюще проста, и Климов эту правду разгадал. Кем-то разыгрывался новый и кровавый фарс. Он это понял по обрывкам фраз и анализу действий банды. Двадцать лет работы в уголовном розыске не могут пройти даром. Слишком спокойно и уверенно вел себя Медик, несмотря на его вспышку ярости и несогласие в чем-то с Зиновием. Вся операция, кто бы за ней ни стоял, была чудовищной, гнусной провокацией. Но если получится опередить руководство эмвэдэ и контрразведки во времени, возможно, удастся спасти людей. Медику и в голову не придет, что Климов, которого ловят, который чудом ускользнул от уготованной расправы и который, по идее, должен сбежать в горы, где-нибудь забиться и сидеть, как замордованный фраер, на самом деле рискнет проникнуть в шахтоуправление.

Намечая свой дальнейший путь, Климов рассчитывал еще и на то, что Петру удалось забраться в гараж шахтоуправления и слить кислоту из всех аккумуляторов. Теперь машины, находившиеся там — «икарусы», «ЛИАЗы», два тяжелых тягача — стояли на приколе.

Схватка предстояла серьезная, опасность смертельная.

Сзади — мрачный силуэт «дробильни», поваленные набок вагонетки, трава в рост человека. Кругом — опасность, шорохи ненастной ночи, ветер, сырость, сплошная чернота угрюмых скал, горных отрогов. Впереди — забор и мастерские шахтоуправления, за ними — двор и несколько подходов к зданию.

Климов включил рацию.

Ультракоротковолновые сигналы разносили по секретному диапазону позывные и отзывы, приказы и распоряжения, но о главном молчали: о результатах переговоров террористов с правительством.

— Черемуха, я Медик. Что там в руднике?

— Пока спокойно.

— Возможно нападение двух психов. Стреляйте без предупреждения. Они мне не нужны.

— Квадрат, я Чистый. Выслал подкрепление.

— Отлично.

— Двенадцать человек будет достаточно?

— Вполне.

— Могильщика — живьем. Не добивайте.

— Понял.

— Я ему зенки высморкаю, падле. А потом, — в динамике раздался хохот Чистого, — устрою «живой факел», маленький такой аттракцион на два часа.

Климов усмехнулся. Жажда власти и алчность всегда идут бок о бок, но чаще к жажде власти примешивается садизм.

«По идее, сейчас в здании находится человек восемь, — определил для себя Климов. — Самое большее — десять, вместе с Медиком».

Слакогуза он причислил к уголовникам.

Напряженно всматриваясь в темноту, Климов подкрался к зданию шахтоуправления со стороны гаражей, зашел с тыла и, памятуя о том, что забор на то и забор, чтобы в нем была дырка, вскоре обнаружил нужный лаз.

Перекинув автомат за спину и держа пистолет у пояса, бесшумно двинулся вдоль цокольного этажа. Миновал один выход, один выступ, один каменный простенок, обогнул вторую дверь, второй простенок… резко присел, метнул взгляд в сторону, назад… послушал… Никого… двинулся дальше…

Краем глаза уловил тень на стекле, мгновенно отскочил, перевернулся через правое плечо и в прыжке нанес яростный удар ногами в пах — сбил нападавшего. Выпучив глаза, тот безвольно рухнул на землю, заскреб пальцами, и Климов сильно саданул его ботинком по виску. Быстро обыскал, нашел фонарик, пристегивавшийся карабином к поясу. Обрадовался нужному трофею. Глянул вверх, увидел поручни пожарной лестницы. Подпрыгнул, ухватился за нижнюю перекладину и рывком подтянул тело.

На уровне третьего этажа дотянулся ногой до карниза, встал на узкий выступ, припал к стене. Медленно, на выдохе, шаг за шагом стал пробираться вперед, чуть дальше, еще дальше… Каска мешала, заставляла держать голову подальше от стены, и автомат казался лишним — тянул вниз.

Равновесие Климов удерживал с трудом. Отвык лазить по стенам.

Добравшись до балкона, перевалился через поручни, присел… Все тихо. Климов облегченно выдохнул, взял пистолет наизготовку и включил фонарик. В кабинете было пусто. Узкий луч высветил стены, стол, диван, простые стулья, ткнулся по углам, нащупал дверь… Климов выключил фонарь, сунул его в карман и начал выставлять стекло из рамы.

Действия Медика он просчитал неплохо. Узнав, что Климов вырвался на волю, что подстанцию никто, даже за сутки, не наладит, а в районе рудника предпринят штурм, он сразу ушел в бункер. Незачем испытывать судьбу, инстинкт сильнее логики борьбы. Его не зря считают разумом природы.

Вынув стекло, Климов решил подстраховаться. Передернув затвор, он кубарем влетел в темную комнату, вскочил, сделал кульбит, взлетел на стол, перепрыгнул на сейф, убедился, что засады нет, спокойно спрыгнул на пол. Осторожно, крадучись, дошел до незатворенной двери, прислушался. Понюхал воздух. Пахло табаком, солдатской обувью, духами… Вышел в коридор, осмотрелся. Приоткрыл дверь в соседний кабинет. Хотя глаза привыкли к темноте, отчетливо он ничего не видел. Всюду пусто.

Возвращаясь в кабинет, разбросал по коридору взрыв-пакеты, несколько оставил перед дверью. Если жизненный опыт включает в себя пережитый не однажды страх, всегда есть смысл подстраховаться.

Заперев изнутри дверь кабинета, Климов быстро прошел к сейфу, осторожно повалил его на пол, определил, что дверца тоньше стенок, достал из кармана заготовленный в школе термит: порошок алюминия, окись железа и перекись бария.

Стараясь не просыпать ни крупинки, развернул пакет и аккуратно уложил его над прорезью замка. Затем задернул двойные шторы из Тяжелого сукна, закрыл щель под дверью складкой ковра, включил фонарь, еще раз осмотрел углы и чиркнул спичкой.

Она вспыхнула и сразу же погасла.

«Начинается, — подумал Климов. — Что-нибудь, да обязательно не так».

Вытащил из кармана еще один пакетик с серым веществом, раскрыл его и высыпал мельчайший порошок на горку окиси железа.

Сверху вмял в образовавшуюся кучку шарик перекиси бария и снова зажег спичку. На этот раз она вспыхнула и разгорелась. Ее пламя Климов поднес к шарику бария. Он начал тлеть как бы нехотя, но разгорался ярче с каждою секундой. Вскоре он начал испускать вишнево-красное свечение, отчетливо переходящее в рубиновое. Через какое-то мгновение ослепительно-яркий белый свет вспыхнул на вершине химической горки — термит разгорелся. Сразу запахло окалиной.

Климов отпрянул в угол комнаты, закрыл локтем глаза. Свет был слепящим, как при сварке. Даже плотно зажатые веки пропускали огненно-слепящее свечение. Климов уткнулся лицом в стену, достал из кармана мотоциклетные очки, оставшуюся у него свечку и закоптил стекла. В этих очках он был похож на газосварщика, который преспокойно смотрит на расплавленный металл и дугу сварки. Разбрызгиваемые золотые искры прожгли ворс ковра, и он загорелся мгновенно. Климову пришлось затаптывать огонь ногами.

Не успел он справиться с ковром, как задымился и прогорел паркет. Комната заполнилась угарным дымом. Климов закашлялся. Отступил в угол, и в этот момент… книжный шкаф сдвинулся с места, и… в кабинет с «магнумом» в левой руке ворвался Чистый.

Не знал Климов и даже не мог предвидеть, что в кабинете директора шахтоуправления была еще одна комната, так называемая «гостевая», где приезжавшее начальство, да и сам директор, баловались «клубничкой», отдыхали после трудов праведных.

В проеме потайной двери возник сначала Чистый, потом Слакогуз, за ним — кто-то еще…

Ворвавшись в комнату, Чистый инстинктивно закрылся от слепящего огня рукой, и Климов сзади рубанул его по шее рукояткой своего «Макарова», вышиб и отпихнул ногой подальше «магнум». Климов метнулся к Слакогузу, ошарашенному такой встречей, сделал два обманных выпада и врезал так, что тот свалился навзничь. Застонал и смолк. За Слакогузом в проем тайной двери ворвались двое. Первого Климов срубил мощной подсечкой, мгновенно поднырнув змеей под его ногу. Потом закружил по кабинету на бешеной скорости, без остановок, все время изменяя стойки, выпады и нанося удары. Тело крутилось и вращалось. Климов запутывал «клубок», затягивал противника в свой «лабиринт», выход из которого был ведом только ему одному.

Жизнь — игра, значит, и схватка, рукопашный бой — игра. А чтобы выигрывать, нужно играть. Играть со смертью.

Климов завершил тройной удар ногами с разворотом хуком слева.

Второй «десантник» рухнул, опрокинулся на Чистого, и Климов рубящим ударом — сверху вниз — лишил его сознания. Затем присел, пропустил над головой летевший в него нож. Вцепился в горло Чистого, на удивление быстро поднимавшегося с пола, и стукнул его головой о стену. Вскочил на ноги и заблокировал удар того, кого срубил подсечкой. Это был достойный, сильный враг. Климов ударил его под дых, а тот едва не перешиб Климову нос. С резвостью бешеной кошки «десантник» взлетел на стол, а оттуда ринулся вниз. Климов еле увернулся от разящего удара, перехватил ногу противника у себя над головой, крутанул ее, и тело мощного врага грохнулось на пол, ударилось о сейф, свалилось рядом.

Дым прогоревшего паркета забивал Климову горло, туманил голову. На свет нельзя было смотреть: металл сейфа кипел, летели брызги, искры…

Климов увидел, как прыжком с колен на ступни вновь взметнулся Чистый. Климов спружинил и молниеносно двинул его плечом в живот, отбросил к шкафу и, на сильном выдохе, ударил в ухо. Тот обмяк на мгновение, и Климов выбил ему воздух из груди вторым ударом. Дернул Чистого за шиворот и с маху ударил его головой о сейф, впечатал лицом в варево металла, в клокочущий огонь горящего термита.

Звериный вой и запах жженой кости, забившееся в руках тело, тошнотворный дым паленой кожи, мяса и волос лишили Климова контроля над собой. Он озверел.

Одетый в панцирь мстительного чувства, он словно приобрел клыки и когти.

— Йя-я-аа!

Влетевший в дверь третий охранник рухнул замертво. Четвертый распластался рядом. Пятый получил такой удар по горлу, что мгновенно сблевал кровью.

Чистый засучил ногами, вытянулся, как бревно. Сразу запахло мочой.

«Один готов», — подумал Климов и почувствовал, что падает: очнувшийся первый «десантник» дернул его за ноги. Уже в падении Климов заметил, что в дверях зашевелилась тень. Стонал и поднимался Слакогуз. При падении из рук Климова выскользнул пистолет.

«Десантник» сжал Климову горло, крикнул:

— Бей! Глуши мента! Я придержу! — И вновь усилил хватку.

Слакогуз повернулся к Климову. Его орбиты крупных глазных яблок смотрели в упор, по-рыбьи, не моргая.

— В этой жизни все зависит от людей, а в этом городишке — от меня, — самолюбиво и нахально сказал Слакогуз. — Так-то, милый.

Пуля обожгла Климову щеку, задела мочку уха. Климов дернулся — вторая пуля тюкнула в бронежилет, ушибла область сердца, сбила его ритм, и Климов стал хватать ртом воздух. Сваливаясь на бок, удивился, что «десантник» отшатнулся от него и рухнул навзничь, что в руках у Слакогуза до сих пор гремит «Макаров», а все пули где-то вязнут, даже не свистят, не обжигают, не калечат… Выстрелы слышны, а боли нет.

«Наверное, шок, — подумал Климов и еще раз вздрогнул от раздавшегося выстрела. — Совсем боли не чувствую».

Он перекатился через локоть и увидел оседающего на пол Слакогуза. Его тучное и сразу вздувшееся тело приближалось к глазам Климова. Новый выстрел окончательно добил его и распластал в дверном проеме.

Сзади него, сжимая «магнум», сотрясалась от рыданий Юля.

27

Не зря Климов сразу инстинктивно почувствовал в ней друга.

Порывисто прижав ее к себе, Климов шепнул: «Умница», погладил по спине и высвободил пистолет из ее пальцев.

От Юли ничего нельзя было добиться. Все лицо ее было залито слезами. Ее била нервная икота. Единственное, что она еще могла, так это смотреть на Климова своими прекрасными глазами да еще нервно покусывать побледневшие губы.

Отшвырнув пистолет Чистого под стол, Климов поднял с пола свой «Макаров», схватил Юлю за руку и бросился к сейфу.

— Скорей.

Юля с отвращением переступила через Слакогуза и, поддаваясь воле Климова, устремилась вслед за ним.

— Держи фонарь. Свети.

Распахнув дверцу шкафа с остывающей фиолетово-огненной окалиной — термит прожег дыру величиной с кулак, и замка, по сути дела, уже не было, — он обнаружил вместо фотопленки горстку пепла.

Сработанный Слакогузом компромат был уничтожен. «Уже легче», — решил Климов и попросил Юлю держать фонарь правее. Ее губы и пальцы все еще вздрагивали от жестокого озноба. Луч фонаря плясал на стенке сейфа.

— Вот он, — сказал Климов и показал на узкую пластину из металла, которая была прикручена к боковой стенке. — Код от камеры газгольдеров.

Слепо повинуясь Климову, Юля даже не раскрыла рта. Только склонила набок голову.

— Шестнадцать. Сорок. Сорок восемь. Двадцать. Тридцать…

Капля металла застыла на последней цифре, и Климов отковырнул окалину клинком.

— Тридцать три, — прочел вслух и тотчас усомнился. — А может, тридцать восемь… — Посмотри, — сказал он Юле, — что здесь выбито, какая цифра?

Он взял из ее рук фонарь и высветил пластинку с кодом.

Юля всмотрелась в цифры, прошептала: «Я не знаю», зачем-то провела по цифрам пальцем, как слепая. Легкая тень, скользнувшая по ее лицу, на какое-то мгновение дала почувствовать глубину ее раскрытых глаз. Ту глубину, в которой можно было утонуть. Ее приоткрытые губы, вздрагивавшие от озноба, казалось, ждали поцелуя, благодарного и утешительного поцелуя, а не разговоров, не разглядывания цифр. Неукротимая стремнина чувств влекуще потянула Климова к трепетным губам…

— Бежим, — шепнул он Юле и повлек ее к двери. От дыма в комнате уже кружилась голова. Глаза слезились.

Выглянув в коридор и убедившись, что он пуст, Климов с Юлей побежали к лестнице. В застрявшем лифте кто-то колотил ногами в двери. Слышались проклятия и ругань.

Юля не отпускала руку Климова, да он и не позволил бы ей это сделать. Слишком темно, слишком опасно было в шахтоуправлении.

Добравшись до цокольного этажа, до вестибюля, а затем до узкого туннеля, ведущего, как понял Климов, прямо в бункер, они с Юлей обнаружили в стене обитую железом дверь. Ни он, ни Юля не имели представления, что там находится. Замок был навесной, и Климов без труда сорвал его. Открыв дверь, Климов включил фонарь, увидел дворницкий совок, тряпки, ведра, обтрепанные метлы и втолкнул Юлю в каморку.

— Спрячься здесь.

— А вы? — оцепенело испугалась Юля.

— Никому не открывай. Не выходи. Я за тобой вернусь.

Юля кивнула:

— Да, конечно.

Климов увидел в углу крепкий черенок лопаты и сказал, чтоб Юля изнутри закрылась с его помощью, использовала черенок вместо засова.

Убедившись, что запор держит надежно, Климов вырвал из косяка дверной рамы болтавшийся на петле замок, подумал-погадал, куда бы его деть, и, обнаружив трубы отопления, идущие над головой, швырнул на них замок. Теперь дверь дворницкой казалась нерабочей, заколоченной навеки.

Только теперь Климов дотронулся до поцарапанной пулей щеки, коснулся мочки уха. Кровь запеклась и больше не текла по шее.

«Все хорошо, все просто замечательно, — подумал Климов и двинулся в сторону бункера. — Медик там, если уже не в штольне».

Чтобы удостовериться в своих предположениях, Климов включил рацию.

— Медик! Я Чистый, направляюсь в бункер.

— Я Медик, — услыхал Климов голос санитара Сережи. — Как наверху?

— Спокойно.

— Зато у рудника убито пятеро. — В тоне Медика звучал укор. — Похоже, Могильщик не один.

— Один, — запротестовал Климов. — Могильщик один. Его уже загнали в угол, скоро доберутся.

— Ладно, я на месте, — сказал Медик. — Жду тебя с Мишаней. Кстати, где он? Рация молчит, его не слышно.

— С девкой возится, — ответил Климов. — Наверху.

— А ты где?

— В вестибюле.

— Подходи.

— Иду, — сказал Климов и выключил рацию.

Климов поспешно побежал.

«Шестнадцать. Сорок. Сорок восемь. Двадцать. Тридцать девять, — считал он про себя, — а может, тридцать три, а может, все же восемь». Последняя цифра была в голове у Медика.

И это раздражало.

Террор — тонкая кухня, на которую не всякого пускают. Кто-то «наверху» руководил, подсказывал и направлял ход акции. Хитрую придумал рецептуру.

Климов постоянно открывал в слаженном механизме террора что-то новое. Поражала дисциплина, боевая выучка, профессионализм. И — никакого мародерства. Магазины не грабили, по домам не шныряли, шмон не устраивали.

Прикидывая в уме, как лучше провести захват Медика, Климов перешел на шаг, осторожно свернул вправо, выключил фонарь.

Он понимал, что где-то здесь, в ближайшем переходе, — бункер, возможно, перед бункером есть что-то вроде тамбура. Своеобразный фильтр, через который посторонний в бункер не проскочит, не пролезет и не просочится. Значит, с Медиком придется повозиться. Ни один уголовник не сдастся добровольно, без сопротивления, если ему уготована смерть, и торг, как говорится, неуместен. Климов это знал прекрасно. Имел опыт. Осознавал, что схватка может быть смертельной. Жизнь настолько хрупка сама по себе, что надеяться в кровавой заварухе на гладкий исход дела просто глупо. Может быть, придется завершать дело Петру…

Автомат был за спиной, «магнум» за поясом, «Макаров» — в кобуре под мышкой, клинок в ножнах, а руки свободны. Главное, это руки и ясная голова.

«Они обязательно запаникуют, — подумал Климов об охранниках в бункере и осторожно двинулся вперед. — Нет ничего страшнее неопределенности. Выматывает нервы до предела…»

— Стой! — В грудь Климова уперся автомат. Из-за угла бесшумно появился охранник. — Назад и на пол!

Климов стремительно нырнул под автомат. Охранник отлетел к стене, ударился затылком, сполз по стене — Климов бил расчетливо и сильно. Вырвал автомат. Огляделся, никого. Ударил ногой в челюсть, ткнул прикладом в пах.

— Ни звука, парень! — И еще раз точно, резко рубанул ботинком шею. — Отдыхай.

Охранник застонал:

— Хватит, сука…

— Тихо! — выдернул клинок из ножен Климов, поднес к горлу охранника. — Кто на стреме?

— Гойда и Лисак.

— Твоя кликуха?

— Пластырь.

— Где пахан?

— Который?

— Медик, — сказал Климов и посмотрел на парня.

— Медик в яме, — сказал тот и сразу пояснил: — С охраной в бункере.

— Сколько их там?

— Осталось двое.

— А где третий?

— Дуба врезал.

Только теперь до Климова дошло, что третьего он отравил вместо Медика, совсем сбился со счета.

— Лисак и Гойда в бункере или в предбаннике? — засунул клинок в ножны Климов и прижал коленом дернувшееся бедро Пластыря. — Спокойно.

Тот рычаще схаркнул кровь и высморкался на стену.

— В предбаннике.

— Пароль.

— Гасить любого.

— И Чистого и Слакогуза? — спросил Климов.

— Нет, — ответил Пластырь. — Этих приказано пропускать.

Климов еще раз надавил локтем на горло захрипевшего охранника. Тот булькающе засипел, и ноги его судорожно-дробно застучали пятками по полу. Через несколько секунд все было кончено.

Климов поднялся.

— Это справедливо, — вполголоса сказал он. Хмыкнул, поймав себя на том, что разговаривает сам с собой. А вслух сами с собой обычно разговаривают старики и чокнутые. — Никакой я не старик, — уже нарочно, внятно сказал Климов и остался доволен услышанным.

«Лучше стать зверем, чем гнидой. Самое главное сейчас — спасти людей», — думал Климов. Затаив дыхание, на цыпочках он подкрался к тамбуру бункера и приложил ухо к двери.

Голоса были глухими, но кое-что расслышать было можно. Судя по интонациям и фразам, говоривших было много. Человека три-четыре, не меньше.

«Или Пластырь обманул, или Медик сидит в тамбуре, — подумал Климов и постарался уловить смысл разговора. — Одно из двух, скорее всего, первое».

В чистосердечности ответов Пластыря он сомневался. Естественно, и Медик никому не верит, держит свою охрану рядом с собой. Заодно хочет иметь перед глазами Чистого и Слакогуза. Знает, что они ему не верят так же, как и он не верит им.

«Если Медик в тамбуре, прикинусь валенком, а если нет, прикинусь сапогом», — подбодрил себя Климов и услышал чей-то хриплый голос, донесшийся из-за двери:

— Интересно, у мартышек бляди есть?

Климов вскинул брови, подумал, что вопрос, конечно, интересный, и с размаху влетел в тамбур, сжимая автомат:

— Атас! В городе «Альфа»!

Панического крика не вышло. Скорее, получился громкий сип. Словно за те несколько минут, пока он возился с сейфом в дымной комнате, ему опалило горло.

Медика в тамбуре не было. Лишь четверо мордоворотов. Их освещал фонарь, привязанный под потолок к шнуру электролампы.

Слева на стене — пожарный щит, багор, топор, ведро. А справа металлическая дверь в бункер. Громадный вентиль вместо ручки.

Очередь из автомата срезала бы его мгновенно, если бы он вовремя не выстрелил в фонарь и не нырнул на пол. Свет фонаря погас. В глаза хлынула тьма. Но он уже привык к ней, приспособился, в отличие от тех, кто сидел в тамбуре.

Стрелявший в него рухнул. Получил по шее. Приподнялся и опять упал, задавленный огромной тушей застреленного дружка.

— Братухи! — завизжал слева от Климова бугай и выпустил из автомата очередь. — Линяем!

— Куда? — шепнул ему на ухо Климов и отправил в ближайший угол.

Нет ничего приятнее работать в темноте. Особенно, возле пожарного щита. Четвертого Климов проткнул багром и добил прикладом.

Как только тяжелая дверь бункера пошла ему навстречу, выпустил в щель очередь, ворвался внутрь. Упал на пол и выпустил все пули из рожка.

В бункере горела лампа, работавшая от аккумулятора.

Медик был на мушке.

— В угол, — сказал Климов и глазами показал на пистолет. Дождавшись, когда «люгер» упал на пол, вскочил на ноги. — На землю.

Медик молча лег. Даже раскинул руки.

Климов похвалил его и поднял с пола новое для себя оружие.

Обшарил Медика, достал из заднего кармана брюк никелированный пистолет Коровина. Из наплечной кобуры вынул «Макаров».

«Арсенал, — подумал Климов и поморщился: возле двери протяжно застонал тяжелораненый. — Может, еще выживет», — решил он и отвернулся.

Перехватив взгляд Медика, брошенный в сторону стонущего, Климов оттащил охранника подальше от двери, почти на середину бункера, внимательно и быстро обыскал его, пощупал пульс, оттянул веки, заглянул в зрачки, удостоверился, что пули зацепили парня крепко, и усадил на него Медика.

— Посиди на нем, а то я беспокоюсь, геморрой простудишь на полу, — сказал Климов и озабоченно прикрыл дверь в бункер и несколько раз до упора провернул вентиль. — Так оно вернее.

Когда Медик сел на своего охранника, стало заметно несоответствие его коротких ног и длинного туловища. Зато темная волна волос, нависшая над крупным лбом, была такой же безупречной и ровной, как несколько часов назад.

«Хоть рассмотрю его внимательно, — подумал Климов и заткнул за пояс пистолет. — А то все некогда».

Медик покачал головой, пропустил темные пряди сквозь полусогнутые пальцы и сказал:

— Ты псих. Ты в самом деле псих.

По-видимому, желчи в его печени поубавилось, зато вся она оказалась в крови. Скулы пошли пятнами.

— Весьма польщен, — ответил Климов, внимательно следя за лицом Медика, в глазах которого была та настороженность, которую легко принять за проницательность. — Тебе виднее.

— Как сказать, — сокрушенно сказал Медик и попытался сменить позу.

Климов предупреждающе поднял палец.

— Сиди прямо. Отвечай внятно. Где Зиновий? Кто он? И не три бузу. Иначе… — Климов вытащил из-за пояса «люгер» и постарался, чтобы угроза как можно скорее дошла до Медика.

Медик люто глянул на Климова и отвернулся.

— Зиновий. Всем руководит Зиновий.

— Это кличка?

— Имя.

«Странно, — подумал Климов. — Ну, да ладно».

— А фамилия?

— Твои расходы, мои труды, — неожиданной присказкой ответил Медик. — Чего ты вязнешь? Ты же влип. Тебе — каюк. Ушел бы в горы, как нормальный человек, а так ты — в заднице. Хоть это бы усек! Все уже схвачено и решено без нас.

— Ты меня с собой не путай, — возмутился Климов и с размаху влепил Медику затрещину. — Жуй свои сопли сам.

Голова Медика дернулась, и он процедил:

— Падла!

Климова это нисколько не задело. Он и не собирался выглядеть в его глазах пай-мальчиком. Падла так падла.

От удара ногой Медик свалился на пол. Жилы на его шее вздулись. Лицо стало багрово-синим. Глаза выпучились.

— Фамилию Зиновия! — заорал Климов и, вздернув Медика, вновь усадил его на замолчавшего охранника. — Живее!

Медик застонал. Его обморочно-тусклые глаза вернулись к жизни, и он твердо сказал:

— Плахотин.

При упоминании этой фамилии на Климова пахнуло то ли чердачной пыльной паутиной и летучими мышами, то ли затхлой подвальной плесенью. На душе стало погано и мерзко. Он сразу вспомнил и свой сон, и давний бой с любимчиком Ростова.

— Бывший чемпион по боксу?

— Да.

Спокойно посмотрев на Климова, Медик достал носовой платок, встряхнул его и вытер кровь под носом. Через мгновение он снова чувствовал себя самим собой.

Эта разительная, но уже знакомая перемена в его лице на секунду возвратила Климова в мужское отделение психиатрической лечебницы, швырнула на больничную койку и сжала на его горле пальцы Шевкопляс.

«Теперь она мне долго будет сниться», — помотал головой Климов и посмотрел на Медика словно впервые. Террор не характерен для воров, он характерен для политиков. Только они спокойно могут отправлять на смерть десятки, сотни, тысячи людей, ставя свои жуткие спектакли.

— Поднимайся, — сказал Климов. — Поведешь к Зиновию.

Медик закряхтел и встал. И в это время у него включилась рация:

— Медик, Медик, я на связи.

Климов моментально вырвал рацию, повел стволом крупнокалиберного «люгера», направил его в переносье Медика.

— Где он?

Замешательство, промелькнувшее в глазах Медика, заставило Климова оскалить рот:

— Стреляю.

— Медик, Медик… — Рация не умолкала. Голос у Плахотина был глуховатый, но довольно четкий.

— За Ястребиным Когтем, — сказал Медик. — В вертолете.

Климов так и думал. Главарь не будет совать голову в петлю. Для черновой работы есть другие люди и другие службы.

— Где взрыватель?

— У Зиновия.

Высокомерие на лице Медика сменилось полным равнодушием.

— У Зиновия дистанционник, — догадался Климов, — а мне нужно знать, где сам взрыватель?

— Под вторым газгольдером.

— Пошли.

— Куда? — заартачился Медик.

— В штольню! — гаркнул Климов. — Быстро!

Рацию он отключил и сделал шаг назад.

— Туда нельзя, — возразил Медик. — Там люди Зиновия.

— Где? Сколько?

Медик поморщился.

— Живо! — взбеленился Климов. — Я спешу.

— Два на входе, — с изменившимся лицом ответил Медик. — Нас не пропустят.

— Прикажешь, — с беспощадной суровостью в тоне сказал Климов и подтолкнул Медика к боковому ходу, ведущему в штольню.

Медик повиновался, но не преминул съязвить:

— Вязкость мышления — привилегия шизиков, а ты вроде мужик нормальный.

— А еще недавно говорил, что псих.

— Считай, что я тебя хвалил.

— Вот и хвали. Зачем ругаться? — сказал Климов и подумал, что в туннеле Медик попытается бежать. — Иначе завалю.

Перед уходом из бункера Климов оглянулся. Охранник уже не стонал, а судорожно хрипел, намертво вцепившись в ножку стула. Лампа освещала стены ровным белым светом. «Тяжело придется в темноте, — подумал Климов. — Особенно стрелять».

— Послушай, Климов, — прислонился к стене Медик. — Давай поговорим.

— О чем?

— О нас с тобой, — сбиваясь на скороговорку, зачастил Медик, и вся его довольно длинная тирада свелась к неутешительному выводу, а именно: при таком уме, как у Климова, благородный характер — погибель. Благородство ценится только тогда, когда мужчина холоден, бесстрастен и расчетливо-рискован. Словом, безрассудному в мире истинных хозяев жизни делать нечего. Любая попытка утвердиться среди них обречена на провал; можно не то что остаться без порток, а и собственную голову подставить.

— Ты меня вербуешь? — спросил Климов и с наивно-постным выражением лица взглянул на Медика.

— Нет, — ответил тот. — Предупреждаю.

— Зря, — отрезал Климов. — Я дебил. Я начисто лишен инстинкта самосохранения. И сделаю то, что задумал. Вот смотри, — он показал на вход в туннель, перед которым задержался. — Там вход к жизни, для меня и для тебя, когда ты скажешь код, а там, — он чуточку отвел ствол пистолета, — крышка гроба. Еще секунда, и я сам пойду к газгольдерам. Решай. — Ствол «люгера» уткнулся в ухо Медика. — Секунда.

Сведенное судорогой страха бледное лицо Медика мелко задергалось.

— Шестнадцать… Сорок… Сорок восемь… Двадцать… Тридцать…

— Девять, — сказал Климов.

— …три, — закончил Медик. «Значит, восемь», — понял Климов.

Губы Медика сначала складывались в трубку, и он начал говорить «во…»

— Если код не наберется, я тебя прикончу.

Осмотрительность и недоверие давно наложили отпечаток на его характер.

Когда вошли в туннель, Климову захотелось стать тенью, полностью раствориться во тьме.

28

— Ты сам сунул голову в петлю, — предупреждающе сказал Медик, когда они вошли в бетонный переход. —

Люди Зиновия — бывшие гэбисты, но это их не портит.

— Даже украшает, — шагая следом, сказал Климов и засунул полевой телефон во внутренний карман десантного комбинезона.

— Тебе говорю вполне серьезно.

Климов не ответил. Он взял в левую руку свой «Макаров», а правой вынул из-за пояса крупнокалиберный «люгер». Подержав на весу, несколько раз резко махнул рукой, как будто отбиваясь, вновь пружинисто поднялся во весь рост и выбросил руки вперед, поймав в прицелы контур Медика.

«Осечки бы не вышло», — озабоченно подумал Климов о механизме «люгера» и вернул за пояс оба пистолета.

— Идти долго?

— Минут десять, — сказал Медик и споткнулся в темноте.

Климов успел схватить его и поддержать.

— Все время прямо?

— Нет. Еще два поворота.

— От последнего до входа в штольню сколько метров?

— Я всего два раза был. Не помню.

— Приблизительно.

— Тогда свет был, а в темноте… — Медик помедлил, — думаю, не больше двадцати…

— Хорошо, — ответил Климов, хотя в общем-то не видел ничего хорошего. — Связь с Зиновием у них прямая?

— Да.

— Они тебе не подчиняются?

— Нисколько.

— Пароль тебе известен?

— Нет.

— А как же вы хотели взорвать газгольдеры?

— Я этого хотел? — В тоне звучало удивление. — Не помню.

— Да ты многого не помнишь, — сказал Климов и спросил, как часто должен Медик с Зиновием говорить по телефону.

— В принципе, все время. Связь прерываться не должна.

— А если телефон забарахлит?

— Такого быть не может.

— Ну, а все же. Мало ли чего: бежал, споткнулся, разбил корпус.

— Он же полевой, военный. Ничего с ним не случится.

— А с тобой?

Медик подумал, помолчал, потом ответил:

— Если бы со мною что произошло, на связи был бы Чистый.

— Позывной Зиновия какой?

— Гюрза.

— А твой?

— Мой — Цмос.

— Цель оправдывает средства? — спросил Климов, хотя и так уже понял расшифровку позывного.

— Да, оправдывает, — вяло сказал Медик и внезапно перешел на шепот: — Климов, слушай, — он замедлил шаг, — если мы пройдем к газгольдерам и ты найдешь взрыватель, отпусти меня! Совсем! Я уйду в горы.

— Нет, — прямо ответил Климов. — Пока нет.

— А если я тебя отсюда поведу к Зиновию? За Ястребиный Коготь? По туннелю?

«Все, собаки, знают, — удивился Климов. — Подготовились отлично».

Известие о том, что бетонный переход из бункера в восьмую штольню имеет тайный выход к «каменному столу», к вертолетной площадке, и что этот путь уже испробован, говорило о том, что механизм террора запущен опытной рукой.

— А что, такой туннель имеется?

— Конечно.

— И Зиновий о нем знает?

Медик горделиво хмыкнул:

— Нет.

«Возможно, туннель заминирован, — подумал Климов, — вполне вероятно. Но и выбора у меня нет. Если взрыватель будет у меня, а дистанционное управление в руках Зиновия, я так и так превращаюсь в ходячую мину. Почувствовав неладное, Зиновий нажмет кнопку, и я…» Что будет с ним после того, как произойдет взрыв, представилось так явственно, анатомически-кроваво, что Климов не решился даже мысленно закончить оборванную фразу.

— Если выведешь меня наверх и я увижу вертолет Зиновия, — помедлив, сказал Климов, — гуляй на все четыре стороны.

— Честное слово? — В голосе Медика просквозило недоверие и ликование одновременно. — Увидишь и отпустишь?

— Слово офицера.

— Тогда дай телефон, — заговорщицким тоном потребовал Медик, — я свяжусь с Зиновием, скажу, что все о'кей.

Согласные всегда ликуют, а недовольные ропщут.

Трудно сказать почему, но Климов достал телефон.

— Пошли, — сказал он Медику. — За последним поворотом свяжешься с Зиновием. Старайся говорить отчетливо и громко. Охранники тебя узнают и подпустят. Дальше мое дело.

Глаза уже привыкли к темноте, и Климов с Медиком ускорили шаги.

Никогда еще в жизни Климов так отчаянно не рисковал, никогда еще не смотрел так близко смерти в глаза.

«Оскорбление действием действительно оскорбление», — вспомнилась глупая фраза, услышанная неизвестно когда и неизвестно по какому поводу, и Климов подумал, что умные стараются не рисковать, что умные…

— Последний поворот, — шепнул Медик и протянул руку за телефоном. Пальцы его дрожали.

Климов протянул ему телефон и фонарик.

— Постарайся ослепить хотя бы одного.

— Там очень узко.

— Вот и хорошо.

Медик был крупнее Климова, шире в плечах и выше на полголовы. Шел он скованно, едва передвигая ноги, но и торопить его было нельзя, он тоже рисковал собственной шкурой.

Как только свернули за угол, послышался суровый окрик:

— На пол! — и одновременно с этой командой вспыхнул в руках Медика фонарь.

Включился телефон:

— Гюрза! Я Цмос! Зиновий! Слышишь?

Краем глаза Климов уловил стоявших впереди охранников и моментально выпалил из двух стволов в их силуэты. Стрелял в головы. Навскидку. Словно в тире. Громкий стон заставил пальнуть снова.

— Гюрза!

Медик присел и оглушенно замотал башкой. Фонарь он выронил, и тот сразу потух.

— Я Медик…

— Хватит! — крикнул Климов и рванул вперед, стреляя на бегу сразу из обоих пистолетов.

Ответа он не слышал.

Для верности Климов в упор добил живучего охранника, схватившегося вдруг за автомат.

Выдернув из его пальцев мощный фонарь, Климов включил его и осветил убитых.

У одного остекленевшие глаза смотрели в потолок. Другой лежал ничком, рядом с автоматом, до которого так и не успел дотянуться.

Две лужи крови подтекли к ногам Климова и медленно соединились. Можно было проходить в восьмую штольню.

Поджидая приближавшегося Медика, Климов перезарядил пистолеты, сунул «Макаров» в кобуру под мышку, перекинул «люгер» в левую руку и забрал у подошедшего Медика молчавший телефон.

— Он слышал выстрелы? — спросил о Зиновии Климов и услышал:

— Конечно.

— Что ты сказал?

— Сказал, что Чистый расстреливает мародеров.

— А он?

Медик пожал плечами:

— Ему что? Трупом больше, трупом меньше… не имеет значения. Наоборот, благодарил. Сказал, что наша доля гонорара будет больше.

— Выходит, ультиматум принят? Ваши требования удовлетворяют?

— Посмотрим, — уклончиво ответил Медик. — Еще крутят.

— Ладно, — сказал Климов и, отобрав телефон, снял с пояса лежавшего ничком охранника наручники. — Давай свою культю.

Приковав Медика к себе, Климов потянул его к решетке входа в штольню. Луч фонаря направил в подлые глаза.

— Код не забыл? Какая там последняя цифирь?

Медик зажмурился и отвернул лицо:

— Тридцать восемь.

— То-то, — удовлетворенно произнес Климов и, нашарив в одном из карманов убитых связку ключей, стал подбирать нужный к замку. Теперь он действовал спокойно и уверенно.

Отворив решетку, Климов потянул Медика дальше, и вскоре они оказались перед входом в бомбоубежище, о чем гласила соответствующая надпись. К этому же входу вел еще один туннель, только намного шире, с узкоколейной рельсовой дорогой, уводящей в темень, туда, где был центральный вход в рудник и где шел неравный бой Петра с охраной. С той стороны все время доносились выстрелы.

«Найду взрыватель и пойду к нему на помощь», — решил Климов и потянул на себя дверь бомбоубежища.

Спертый воздух и гул голосов в кромешной темноте напомнили об участи заложников. Кое-где, в глубине штольни, чадили слабенькие огоньки. Никто не догадался взять с собою фонари или свечи.

Войдя в бомбоубежище, Климов уже знал, что будет делать.

— Федор Дерюгин, на выход! — как можно спокойнее и вместе с тем довольно громко крикнул Климов, и тотчас эхом его зова покатилась волна окликов: — Дерюгина! На выход! Федора… Зовут. Ау, Дерюгин!

Климов осветил дверь седьмой штольни, показывая, куда должен подойти Дерюгин, и сразу отошел в сторону, выключив фонарь. Нельзя было стоять на одном месте.

— Вот это Кукрыниксы! — раздался в темноте громкий голос Федора.

Климов вновь включил фонарь, направил на себя.

— Двигай сюда.

Кратко объяснив ему, в чем дело, он отдал ему свой автомат, сказал, где можно взять еще, и попросил лишь об одном:

— Ни звука. Никому. Начнется паника, и все взлетят на воздух. Понял?

— Всесторонне.

— Тогда вперед. Налево и на выход. Помоги Петру, а я тут похимичу. Только помни, он в «камуфляже», как и я.

— Нештяк. Прорвемся.

— Сперва узнай, потом стреляй. Да плащ мой сними, он светлый.

— Ну, якорная цепь! — беззлобно возмутился Федор. — Это ясно.

— Тогда с Богом!

Было видно, что Федор быстро разобрался в ситуации. К тому же, несмотря на крупное телосложение и видимую безалаберность, двигался он мягко, точно и неслышно.

Медик стоял молча, делая вид, что его нет.

— Теперь в восьмую, — шепнул Климов и, скользнув по каменной стене бомбоубежища лучом, вновь выключил фонарь. — Пошли на ощупь.

— Скажите, что там на земле? — раздался женский голос.

— Правда, что там? — сразу же заволновались в темноте.

— Где все те, которых увели?

— Уже идет эвакуация?

— А почему нет света?

— И воды!

— Воды! У нас здесь дети!

Климов придал голосу сочувственно-начальническую интонацию и успокоил всех одним четким ответом:

— Утром будет все. Я обещаю.

Кто-то еще что-то выкрикивал, но Климов не слушал. Надо было пробираться к восьмой штольне.

Идя вдоль стены, Климов неожиданно нащупал металлические поручни какой-то крепкой лесенки, ведущей строго вверх, остановился, попробовал, надежно ли приварена она к ребристой арматуре, и, сняв браслет наручника со своего запястья, примкнул его к скобе одной из перемычек.

— Подожди немного, — шепнул Климов и, ничего не объясняя, ударил Медика рукояткой пистолета ниже уха. Тело того обмякло, точно тряпичная кукла. Пришлось подхватить и уложить на пол.

Пренебрегая своей безопасностью, он прежде всего пренебрегал жизнью людей. А этого он допустить никак не мог.

Освободившись на время от ненужного соглядатая, Климов двинулся дальше, ежесекундно ожидая нападения или же выстрела. Особенно опасность возросла, когда он свернул за угол. Стал приближаться к входу в восьмую штольню.

Умудренное опытом тысячелетий человечество наложило запрет на убийство и порабощение себе подобных, но, как избавиться от страха смерти, не придумало. Опыт чужой смерти — чужой опыт. Сознавая гибельность всего живого, люди не умеют умирать. И Климов не был исключением. Он был один из тысяч, один из смертных.

Климов присел, закрыл глаза. Прислушался. Полная тишина, только громко стучит сердце.

Климов нащупал впереди себя холодный лист металла, понял, что находится у цели. Перед ним был вход в восьмую штольню, в камеру газгольдеров. Осталось набрать код.

«Сейчас включу фонарь и ринусь в сторону», — сказал он сам себе и снова прислушался: до него донесся легкий шорох, кто-то шел за ним, тихо подкрадывался.

Климов включил фонарь, направил луч на кодовый замок и резко ушел вправо, когда отчетливо скрипнуло у него за спиной.

Сзади него стояла девчушка лет восьми, не больше. Испугавшись его выпада, она закрыла в ужасе лицо руками.

— А-а-а!

«Дурак слабоумный», — облегченно перевел дыхание Климов.

— Чья ты, кроха? — спросил он у ребенка.

Климов включил фонарь, и девочка отняла руки от лица. Пугливо вздрогнула:

— Дерюгина Оксана.

«Вот ты какая, — присел на корточки Климов и постарался успокоить девочку. — Имя красивое. Как у моей жены».

— Не плачь, не бойся. Ты, наверное, заблудилась?

— Нет, я ищу папу. Он пошел сюда. Под глазами у девчушки залегли темные круги.

— Его вызвали по делу. Он ведь тракторист. Причем хороший.

— Да, папа — хороший, — сразу согласилась девочка и подняла глаза. — Можно я здесь посижу? Мне страшно возвращаться.

«Этого мне только не хватало», — подумал Климов, но позволил девочке остаться.

— Только тихо, — он прижал палец к губам, — и чтоб нас никто не слышал.

Повернувшись к двери, он осветил кодовую панель замка и начал набирать цифры.

29

Дистанционный взрыватель с усиком-антеннкой Климов нашел сразу — под вторым газгольдером. Это был небольшой магнитный кругляш, величиной с хоккейную шайбу. По виду — безобиднейшая штука, но по сути — адская машина. Огромные ребристые цистерны, в которых находились тонны сжиженного удушающего газа под большим давлением, в доли секунды разнесли бы на куски, на клочья стали и титана. Стоило бы только радиосигналу привести взрыватель в действие. И — все. Мгновенная агония и смерть.

Из восьмой штольни надо было уходить. Климов спешил.

С лихорадочной тщательностью он обследовал соединение цистерн, обнаружил под одной из них противотанковую мину, вывернул и спрятал у себя в кармане детонатор. Обшарил с фонарем все укромные места гибельной штольни, убедился, что нигде больше взрывчатки нет, и вновь захлопнул кодовую дверь.

Теперь он стал опасен для людей, но в первую очередь для самого себя.

Когда Климов довел девочку Федора до лестницы, к которой был прикован Медик, из бомбоубежища раздался бас Петра:

— Юра, мы здесь!

Климов поспешил в бомбоубежище, и вскоре они обнялись.

— Как ты?

— Жив.

— А ты?

— Живехонек!

Петр еще раз хотел обнять Климова, но тот посторонился:

— Осторожно, детонатор.

— Давай его сюда, — протянул руку Петр и возбужденно произнес: — Сейчас мы его… мигом.

Он рванулся к двери бомбоубежища, открыл ее, швырнул со всего маху детонатор в туннель, и до слуха Климова донесся короткий, с присвистом, хлопок взрыва или выстрела. Как будто кто-то сказал: «Б-э-к!» — и сразу же добавил: «Эс».

Федор, подхвативший дочку на руки, глянул на Климова.

— Бэк-с, бэк-с, — с твердым присвистом ударили два выстрела, и Петр начал оседать на землю.

Стреляли из пистолета с глушителем.

Когда Климов с Федором склонились над Петром, раздался третий выстрел, Климова словно ударили по спине ломом. Спас бронежилет.

Мгновенно выкатившись из бомбоубежища, Климов выстрелил в метнувшуюся тень. Вскочил и побежал. Пустил вдогонку убегавшему две пули, свалил наземь.

— Федор! — Голос Климова сорвался от удара.

Нападавших было двое. Били прицельно. Нож поранил шею, вспорол кожу.

Рванувшийся вбок Климов успел, не целясь, выстрелить. Наверное, попал в пах или в бедро.

Отбил второй нож. Покатились. Вскочил на ноги и опять упал — сбили подсечкой.

Выстрелить не удалось: патронов в пистолете не было. Блок и выпад. Немыслимый прыжок, винт и серия ударов.

— На! На! Й-е!

Удар в челюсть, в лоб — и противник отлетел к стене. Откуда появился третий, Климов так и не понял. Стоял «спецназовец» крепко, спружинив колени, словно влитой. В руке его поблескивала сталь. Шум за спиной заставил третьего рвануться, сделать выпад, поднырнуть под локоть Климова и перекинуть нож из руки в руку.

— Ха!

«Спецназовец» дернулся, упал и затих. Бесшумный хлопок с присвистом свалил Климова на землю.

— Федор!

Предупреждающий зов Климова немного запоздал. Федор упал. В него всадили сзади сразу две короткие очереди. Подхваченный им пистолет с глушителем ударился о землю.

— Где они? — внезапно для себя заорал Климов и тотчас отскочил к противоположной стене. — Глуши ментов, братухи! — Он взъярился. Выдернул из-под убитого бандита автомат и полоснул огнем потемки. — Бей легавых!

Выкрикнул и отступил назад. Нарочно начал пятиться, стреляя.

— Глохни, кореш.

Климов обернулся. Рожу, которую он увидел перед собой, можно было назвать зверской, но обижать какого-нибудь зверя не хотелось.

— Фу! — Климов демонстративно отер пот со лба и радостно улыбнулся. — Всех морганули?

— Вроде, — просипел «кореш» и приставил автомат к голове Климова. — Кликуха и пароль? Да поживее.

— Падлы! — вместо ответа выругался Климов. — Оперсосы! Чистого смарали, Чифаря, братана Гойду! — Он скривился, пустил слюни, загундосил, мелко и припадочно трясясь: — Да я за Чистого, да я… всех вас, суки!.. — Кровь текла по шее, и у Климова невольно голова валилась на плечо, прижимала рану. — Ненавижу!

Он пару раз ударился лбом о стену и неожиданно нанес противнику удар ногами в пах.

Выбил автомат из рук, провел захват и оказался сверху. Через мгновение он вытирал нож о куртку.

Федор задыхался, хватал ртом воздух, ничего уже не видел. Взвалив на себя, Климов оттащил его в бомбоубежище и громко крикнул:

— Врач! Есть здесь врач?

Передав на руки доктору Федора и объяснив всем, что «неизвестные бандиты обезврежены», Климов склонился над Петром, которого уже перевязали. Он сидел у стены, упираясь в нее затылком, и смотрел усталыми глазами.

— Все путем, — поспешил он успокоить Климова, когда тот взял его за руку проверить пульс. — Кость не задета. Не волнуйся.

— Куда тебя?

— В плечо и в ногу.

— В голень?

— Нет, в бедро. — Петр попытался сесть повыше и поморщился. — А что там с Федором?

— Думаю, плохо дело, — вздохнул Климов и глянул на часы. Время бежало. — Две автоматных очереди в спину.

— Сволота, — процедил Петр, и судорога искривила его губу. — Если бы не Федька… — Левая рука его, упирающаяся в пол, была спокойна, а пальцы правой, висевшей на перевязи, слегка подрагивали. — Не было бы меня, Юр, уже в живых…

— Взяли на мушку? Петр усмехнулся:

— Сели на уши.

— И как же ты их стряхнул?

— Федор выручил. Крошил их, как капусту.

— И я обязан Федору по гроб, — признался Климов. — Только бы он выжил.

Петр уперся лопатками в стену, тихо застонал и вытянул простреленную ногу.

— Взрыватель у тебя?

— В кармане.

— Тогда дуй. Освобождайся от него и возвращайся.

— Хочу найти их центр тяжести, — имея в виду террористов, сказал Климов. — Слишком много они взяли на себя. Наверняка их кто-то поддерживает.

— Там? — Петр поднял глаза и посмотрел на потолок.

— Не исключаю, — вздохнул Климов. — Ну, я пошел.

Выйдя из бомбоубежища, Климов обыскал убитых, отобрал для себя еще один «Макаров», набрал патронов, снова приковал к себе очухавшегося Медика и двинулся в туннель.

Фонарь дал нести Медику.

Свернув в узкий вентиляционный ход, который уводил их от газгольдеров, Климов протянул Медику его японский телефон:

— Свяжись с Зиновием и говори с ним всю дорогу. Взрыватель у меня.

Глаза у Медика стали большими, ясными и глупыми. Рот приоткрылся.

— Выбрось. Выбрось его где-нибудь. Зачем он нам?

— Гарантия успеха, — сказал Климов. — Включай.

— Это конец, — промямлил Медик, — он поймет.

— Не должен, — обещающе подбодрил его Климов. — Все ведь хорошо. Могильщик мертв, Шило убит, в городе тихо, все заложники сидят в бомбоубежище, а три десятка «спецназовцев» их охраняют, ждут от тебя приказов.

Медик понял, что может расстаться со своей жизнью, и тотчас стал докладывать Зиновию о «проведенной акции».

— Могильщик убил Чистого и Слакогуза. Предпринял вместе с Шило штурм рудника. Оба убиты, разорваны гранатой. В остальном — все тихо.

— Еще потери есть? — поинтересовался Зиновий, и Медик поспешил признать, что есть: — Четыре человека.

— Мало, — неожиданно сказал Зиновий. — Думай, как избавиться от лишних. В принципе, ни Чистый, ни его блатная шваль нам не нужны. Они загон нам обеспечили, свою игру сыграли, больше они нам не понадобятся.

— Контора крутит?

— Еще вертят… вола за хвост, — сказал Зиновий и добавил: — Отбой.

Климов толкнул Медика:

— Пошли.

Пройдя метров пятьсот, они свернули резко вправо и протиснулись в довольно узкую трубу тайного лаза. Если Климов ничего не перепутал, изучая карту-схему горных разработок, Медик провел правильно. Это был один из тех вентиляционных ходов, который выводил наверх, за Ястребиный Коготь, на противоположную сторону горного хребта. Если идти и преодолевать скалы, времени уйдет не менее двенадцати часов, а то и больше. А через вентиляционный ход можно было дойти часа за два.

Климов разомкнул наручник, дальше нужно было идти по одному, и пропустил Медика вперед.

Климов снова глянул на светящиеся стрелки циферблата и засек время, без четверти три. До истечения срока ультиматума осталось пять часов.

— Свяжись с кем-нибудь из постовых, — сказал он в спину Медику, — и прикажи собраться всем в «дробильне». Скажи, что в руднике все заминировано, заложников больше расстреливать не стоит, все они и так взлетят на воздух, если что.

Медик четко выполнил приказ, пообещав собравшимся в «дробильне» четыре крупных вертолета.

— Абвер согласился, и контора подписала, — обрадовал он главаря оставшихся бандитов. — Все будет о'кей!

«Естественно», — подумал Климов и похлопал Медика в знак одобрения.

Идти с фонарем было легко, глаза не уставали. Медик постоянно говорил с Зиновием, докладывал о том, что «все нормально», шутил, смеялся, даже хохотал, описывал какую-то шалаву, которая «в постели — просто клад, не баба — луна-парк с качелями».

«Если что, буду стрелять», — всякий раз говорил себе Климов, как только Медик останавливался. Но тот, после минутной передышки, шагал дальше. Не верить ему было глупо: на идиота он не походил и самоубийцу не напоминал. Скорее, Климов действовал как смертник. С того момента, как приехал в Ключеводск.

Думая о тех, кто замыслил чудовищный спектакль и провокацию теракта, Климов пришел к убеждению, что в их преступной решимости чувствовались сила и недюжинность характеров. Такая одержимость — дело редкое, хотя захват заложников — одно из древних правил войны. Но подобные злодейства раньше были редки, а теперь становились каждодневным делом. Да и вообще, если раньше убийство преследовалось по суду, то сегодня оно само стало законом. Убийство перестало быть проблемой. Мир сошел с ума. Безумие и смерть — непоправимы. Неистовство желаний — крест безумных, путь злодеев и убийц. Одни чувствуют, что обстоятельства изменяют направление их мыслей, а другие и в своих размышлениях противятся очевидному. Климову казалось, что суть террористического акта заключалась не в том, чтобы удовлетворить свою алчность и свои амбиции, стать притчей во языцех в коридорах власти, а в том, чтобы столкнуть в могилу — разом — как можно большее число людей. «Но для чего? Какова цель?» — все время мучился вопросом Климов и не находил ответа. А если мозг и находил ответ, он был довольно краток: провокация.

Задумавшись, Климов не сразу понял, что произошло: его качнуло, он ударился о стену, и какая-то неведомая сила подняла его, встряхнула и перевернула. Ноги стали разъезжаться, а фонарный свет разом исчез. Зловещий гул и непонятный грохот, усиленные непроглядной тьмой, казалось, раскололи его череп надвое. Сознание померкло, и он полетел в неведомую бездну.

30

«Ты был слишком строг с ними», — раздался чей-то голос, и Климов мучительно попытался вспомнить, кто бы это мог быть. «Зато справедлив», — заметил кто-то голосом Петра, и в его тоне прозвучала похвала, если не гордость. Этот кто-то постоянно щурил глаз, словно прицеливался. Его искаженное ненавистью лицо и мрачные звериные глаза выдавали одержимость и безумие маньяка. Он следил за каждой мыслью Климова, и это угнетало. Заткнутый за пояс пистолет таил в себе опасность. Климова бил нервный озноб, дыхание срывалось.

Тени от прожекторов, как на футбольном поле, крестом ложились на землю. Главное, чего хотелось избежать Климову, это ненужной встречи с Медиком. От постоянного вранья все превратились в идиотов. Человечество, как часовая стрелка, кружится по циферблату глупости. А дело в том, что все — наоборот. Чем меньше доза яда, тем скорее он подействует. Только любители старых вещей умеют жить прошлым. А кто живет прошлым, тот знает будущее. Это нельзя не чувствовать.

Кулак Петра в ударе напоминал железный лом. Петр крушил охранников маньяка яростно, умело, беспощадно. Выхваченные автоматы он просто разбивал о стены. Или наступал ногой на ствол и гнул его, как ветку. Климов уже выходил из комнаты, когда труп охранника медленно сполз по стене и улегся вдоль плинтуса. Улегся и подмигнул Климову. «Кто не видит снов, тот бредит наяву», — глухим голосом проговорил он в потолок и вновь прищурил водянистый глаз.

Напольные часы в старинном деревянном корпусе размеренно отстукивали время, и перед глазами Климова снова возник Медик. Он задумчиво теребил левую бровь и, ссутулившись, разглядывал носки своих туфель. Сидевший рядом с ним Зиновий поглаживал ствол пистолета с глушителем. «Мафию при свете не увидишь, — ласково сказал он Климову и тихо засмеялся. — Только в тени. — Его пальцы побродили по лицу Климова, ущипнули за нос и вцепились в дистанционный пульт взрывателя. — И то, когда ослепнешь». Климов отодвинулся подальше, попытался сесть на корточки. Медик грыз спичку и ковырял ею в зубах. Остатки мяса, выковырянные из зубов, Медик снял со спички двумя пальцами и вытер их о подбородок Климова. Проверил языком, не осталось ли еще чего во рту, — смачно сплюнул. Климов уклонился. «Ничего, — сказал он сам себе и успокоился. — Собор колокольней высок, а не ее забором».

Климов не был уверен, что это сказал он, возможно, это сказал тот, кто был с ним рядом. Тот, у которого был жесткий взгляд и мягкие черты лица. Голова Зиновия дернулась, и он прогавкал: «Ты кто, сука?» Около Климова тотчас закружились рожи бандитов, хари уголовников. Это были нелюди, способные на все. Отпетый сброд. В уши плеснулся дикий хохот, вой и лай собачьей своры: «Каюк менту! Спалился, зухер! Амба!» Климов отвернулся и увидел лицо Юли с чуть подрагивающими губами и молящим взором. Она смотрела на Климова глазами его жены, его Оксаны, тем нежным взором, который так легко принять за жалость. Смотрела и прижимала к себе сыновей. Прижимала и не могла переступить через труп Слакогуза. «Что мне теперь будет?» — вопросительно поднимая глаза на Климова, спрашивала она в страхе за детей. Он никогда не видел столько ужаса в одних глазах. Как будто ее душу вывернули наизнанку. «Ничего», — ответил чей-то голос, и Климову показалось, что он принадлежит ему. «Ты следишь за моими словами?» — спросила Юля пустоту, в которую провалился Климов, и ему пришлось громко ответить: «Да». «А за временем?» — вопросительная интонация окрасилась сарказмом. «Да», — снова ответил Климов. «Так чего же ты медлишь?» — Покрасневшие от слез глаза Юли наполнились слезами, и Климов направил луч в лицо Зиновия. Ослепил и, выключив фонарь, ударил рукоятью пистолета ниже уха. Сразу же перед глазами появилась дверь, ведущая к газгольдерам. Наборные кнопки замка с расплывчатыми цифрами. Поди пойми, какую комбинацию надо набрать, чтобы проникнуть внутрь или выбраться наружу. Климов скованно пошевелил пальцами и попытался пройти в дверь. Ему не удалось. Кто-то придавил его тяжелым камнем. Придавил и начал сыпать на лицо песок. «Что-то мертвяком воняет, — брезгливо произнес Зиновий и стукнул Климова по голове. — Псиной воняет». «Он же легавый. У него натаска «по крови», — подсказал Медик и добавил: — Другим ему не стать». Климов постарался сдвинуть с груди камень и услышал голос Петра. «В одной яме два раза не прячутся, — сказал он Климову и повалился на пол. — Когда не с чем бороться, Мы летим в пропасть». Этого он мог и не говорить.

Климов цеплялся, хватался за светлый край сознания и вновь срывался в пустоту, в провал небытия. Крутящаяся мгла в мозгу все время выбивала из-под ног точку опоры. А тут еще запавшие глаза, прямой с горбинкой нос, костистое надбровье, звериный взгляд маньяка…

Климов чувствовал, что ему пора очнуться, выплыть, выбраться из обморочно-бессознательного омута к свету, но темнота провальной памяти была сильнее. Телеграмма о смерти, шепот жены, зубная боль и швейцар на пороге кафе — все зримо облекалось в цвет и увлекало за собой. Он клал на могилу холодные и пахнущие мокрым дубом хризантемы, сидел у гроба, смотрел на Ключеводск в бинокль… Видения провальной памяти были такими властно-цепкими, что Климов застонал. Затем пошевелил плечом и вновь увидел грустные глаза жены: «О детях ты подумал?» Мысль о сыновьях заставила встряхнуться. Климов приподнялся и, ухватившись за поручни, рывком перебросил тело на лестницу, мигом взбежал по ней, подтянулся и, оказавшись наверху, побежал по балке к железобетонной опоре, державшей угол здания. Поближе к выходу, где должен быть Зиновий… Заметив внизу длинную доску, лежавшую на бочке с солидолом, он высоко подпрыгнул, перевернулся в воздухе и сразу же двумя ногами приземлился на торчавший край доски. Длинный конец ее резко ушел вверх и сбил с ног террориста, угодив тому под челюсть. Раздался хруст ломаемых костей, и вязкое чувство бессилия исчезло.

Климов лежал, придавленный камнями, в полной темноте. Болезненно ныло плечо, гудела голова, лицо было присыпано каменной пылью. Он выплыл из небытия, стряхнул с себя налет оцепенения. Проверил руки, ноги. Пошевелил пальцами. Выбрался из-под завала.

«Если это не взрыв, то явно землетрясение», — сказал он сам себе и специально громко повторил:

— Землетрясение.

Медик не ответил. Климов осторожно двинулся вперед и неожиданно отдернул руку — в боковой стене хода зияла дыра. Он ее не видел, только чувствовал. В нее затягивало руку. Климов отодвинулся назад. Все его тело сковал немыслимый, потусторонний страх. Медика не было, зато была дыра — неотвратимый, как судьба, путь в преисподнюю.

Климов понял, что дыра всосала в себя Медика — гора проснулась. Это был ее провальный вдох. Климов столкнулся с тем, о чем рассказывал Иван Максимович, с загадочным и, в общем-то, объяснимым явлением природы. В одной из горных пустот образовался вакуум, и туда теперь затягивало воздух. Сколько этот «вдох» продлится, сказать было трудно. Иван Максимович считал, что «протяженность вдоха» может достигать нескольких суток. Никогда не знаешь, что случится на земле, а под землей — тем более.

Темнота, стоявшая перед глазами, была слепящей.

Пальцы рук покалывало, как с мороза, но в завале становилось душно, словно в ноздри, в горло, в сами легкие набился тополиный пух.

Надежды на спасение не было.

Сзади — завал, а впереди — дыра.

Могила для живого.

Ад.

Климов дошел до ада.

Оставалось медленно, неотвратимо умирать. До пепла выгорая изнутри от жажды жить.

Климов знал, что лучший способ пересилить страх — это нагнать его на своего противника, но… врага не было. А нагонять страх на то, чему название бездна, — сумасшествие.

Климов опустил лицо в свои ладони и тоскливо застонал.

Безвыходность страшила больше смерти, доводила до безумия.

Скорее бы все кончилось, скорее.

Климов поймал себя на мысли, что боится не момента умирания, не самой смерти, а возможности осознавать жизнь  п о с л е. Созерцать, но не участвовать. Не чувствовать. Не сострадать. Только свидетельствовать… и не больше.

Климов сглотнул ком в горле и подумал, что мистические страхи подземелья тоже наводят ужас.

Чтобы не сидеть и не скулить, он начал разбирать вокруг себя завал, стараясь не производить резких движений. Трещина в любой момент могла расшириться.

Всматриваясь в темень своей каменной ловушки и досадно сознавая, что чернее ночи может быть лишь только ночь под землей, он через какое-то время начал различать сдвигаемые им в сторонку камни и острые края огромной дыры. Все камни, подвинутые к ней, исчезали в пустоте, как будто их всасывал гигантский пылесос. Надеяться на то, что им дыра пренебрежет, не приходилось, но и отступать было некуда: сзади тупик — стена гранита. Климов обнаружил ее, когда разбирал завал и отправлял камни в дыру. Зря только ссадил пальцы, выворачивая глыбу. Туннеля больше не существовало. Если он где и остался, так только впереди. В полутора метрах от Климова и в полуметре от дыры.

Климов почувствовал во рту солоноватый привкус, подсосал и сплюнул кровь. Вот уж влип так влип. Между молотом и наковальней.

Трещина, которую Климов обнаружил под ногами, была небольшой, но, как она поведет себя в следующее мгновение, понять было нельзя. Землетрясение сдвинуло с места тысячи тонн камня, расслоило сотни метров гранита, перепутало все ходы-выходы, связало штреки, штольни, вентиляционные ходы в один гигантский лабиринт, в котором каждый шаг таил опасность, вероятность гибели.

Одним из первых желаний было угостить дыру взрывателем, вытащить его из кармана десантного комбинезона и зашвырнуть в провал, но после секундных колебаний Климов все же не сделал этого. Он испугался, что не выберется из лабиринта и тогда будет мучительно и долго умирать среди камней без пищи и воды, бездумно вглядываясь в черноту провала. Лучше уж сразу — без боли. Он даже не успеет осознать мгновение смерти. Взрыватель был у сердца.

— Много хочешь, мало получишь, — выговаривающим тоном произнес вслух Климов и кое-как в тесноте лаза снял автомат, висевший за спиной. Вынул из ножен штык и защелкнул его на ствол. Осторожно переменил позу, улегся на живот и пополз вперед, толкая перед собой камни и придерживая автомат левой рукой. С помощью камней, которые дыра не поглотила, он забил трещину и, уперев приклад и лезвие штыка в края провала, соорудил подобие мостика, чувствуя, как его мощно тянет в отверстие дыры, напряг все свои силы. Если приклад или штык соскользнут — он полетит в бездну. Они упирались в выступы гранита, в рваные края дыры. Климов начал медленно продвигаться вперед.

«Только бы штык выдержал», — почувствовав, как завибрировала сталь, подумал Климов и колоссальным напряжением всех своих сил продвинулся еще немного вперед. Миновал трещину и жуткий зев провала. В самый последний момент штык соскользнул, его рвануло вбок, но Климов резко подтянул к животу ноги, перевернулся на спину и уперся ботинком в стену лаза. Автомат он чудом удержал в руке, даже не понял, как это случилось. Оттолкнувшись ногой и штыком от стены, отполз от гибельного места, перевел дыхание.

Дальше камней было меньше, но трещины встречались, правда, уже не такие большие, как первая. Спасало и то, что вентиляционный ход, по которому двигался Климов, весьма заметно сузился, и он, преодолевая участок очередной трещины, сам превращался в распорку: ногами и руками упирался в стены и так продвигался дальше. Тело слушалось, и это радовало. Мешала только резь в глазах от пыли и от напряжения. Да еще частые завалы, которые он разбирал. Пальцы кровоточили, а сорванные ногти беспощадно ныли.

Расчистив очередной завал, Климов вытянул ноги и попытался дать измученному телу отдых.

Часы показывали четверть пятого. Перед глазами плыли круги.

Хотелось пить.

«Если я и дальше буду продвигаться столь же медленно, я никогда не выберусь отсюда», — измотанно подумал Климов и впервые пожалел себя. Ему хотелось сделать то, что он задумал, но обстоятельства были против него. Держа взрыватель у сердца, он превратился в камикадзе, в фанатика-самоубийцу.

Климов давно мог выбросить взрыватель. Имел на это право. Но не сделал это. Не избавил свое сердце от опасного соседства, хотя пальцы и нащупали уже взрыватель.

«Оставь, — холодным тоном сказал он сам себе и укоряюще добавил: — Мы не в «поддавки» играем, а в «пятнашки».

Метров через десять он опять был вынужден остановиться. Вентиляционный ход раздваивался. И, соответственно, сужался. Один лаз резко поднимался в гору, другой уводил в сторону. На ощупь оба были рукотворными. Выдолбленными под землей сверлами, взрывчаткой и отбойными молотками.

Упершись в развилку, Климов задумался. Легче сосчитать спицы в катящемся колесе, чем определить, какой ход верный — уводящий сразу под Ястребиный Коготь, к «каменному столу».

Закрыв глаза, Климов снова представил карту-схему, мысленно определил, где он находится. Той развилки, у которой он застрял, на схеме не было.

«Ловушка, — обожгла мозг страшная по своей сути мысль, — начало лабиринта».

Худшего нельзя было придумать.

Сдвинувшийся пласт горной породы, просверленный людьми в десятках мест гранитный монолит спутал все карты. Поменял местами ходы-выходы, нарушил логику подземных разветвлений.

Климов уронил голову на руки и застонал.

Сознание решительно подсказывало выбросить взрыватель и не мучиться больше над выполнением своего плана. К черту эту спешку, эту страшную необходимость быть на нужном месте в нужный час! Воля и мужество впервые в жизни дали слабину. А часы так беспощадно-мерно, так легко отсчитывали время, что можно было взвыть от своего бессилия. Климов никак не мог определить, куда ползти: в сторону или же вверх. Ему казалось, что оба хода приведут в тупик. Выбора не было. Землетрясение его похоронило.

Поддавшись сумрачной игре воображения, он ощутил на своем горле пальцы, спазм страха и пронзающего ужаса.

— Господи, помоги мне! — прошептал Климов и перекрестился. Неведомая доныне часть его существа молила о спасении. К горлу подкатил комок, и навернулись слезы.

Через некоторое время удушье отпустило его шею, Климов перевел дыхание и пополз в лаз, который уводил в сторону.

Спустя полчаса Климов ощутил легкий сквозняк. Измученный предельным напряжением, с неимоверно учащенным пульсом и прерывистым дыханием, полуживой от душной тесноты неведомого лаза, он нашарил пальцами скобу, вмурованную в стену, и понял, что он держится за нижнюю ступеньку лестницы. Желоб лаза круто поднимался вверх.

Сознание того, что выход близко, придало Климову решительности и ускорило все его действия.

Если в человеке живет жажда жизни, он вынесет любую боль, любое испытание.

Поднимаясь по скобам, Климов боялся одного: что выберется на поверхность перед Ястребиным Когтем, в стороне от каменной площадки, на которой должен быть Зиновий. Тогда придется лезть на скалы, а силы его были на исходе.

Вскоре вентиляционный лаз расширился, и Климов снова почувствовал легкий сквознячок. На какое-то мгновение он даже потерял сознание. Вцепился рукой в скобу лестницы и прислонился к ней щекой. Дышал он с присвистом, надсадно-тяжело, дрожа всем телом. Ему все больше не хватало воздуха. Казалось, что еще несколько минут, и сердце остановится, не выдержит удушья, темноты и напряжения сил.

Последним усилием воли Климов заставил себя подтянуться повыше, глотнуть влажного воздуха.

Расшатанная ржавая лестница, приваренная к металлическим штырям, торчащим из стены, ходила ходуном.

«Если сорвусь, уже не встану, — обреченно подумал Климов и уперся головой в тупик. — Я на пределе».

Если бы не влажный холодок, который он почувствовал своим лицом и грудью, Климов бы отчаялся, подумал, что уперся в стену. Он поднял руки и пальцами нашел узенькую щель над головой. Нащупал камень и, напрягшись, сдвинул его в сторону. Выход был найден. Зловещее безмолвие туннеля осталось позади.

Над головой было небо, сыпавшее мокрым снегом и дождем, прохладой и ощущением жизни.

Часы показывали пять минут седьмого.

И все же утра не было. Была осенняя ненастная ночь, замешанная на дожде со снегом и предзимнем глухом ветре, раскачивавшем кроны горных вязов. От свежего воздуха и чувства свободы немного закружилась голова, и Климову вдруг показалось, что утро было таким же мрачно-угрюмым, как и горы, как отвесные скалы Ястребиного Когтя за спиной Климова.

«Нет, все же кто-то помогает одиноким», — с благодарностью в душе подумал Климов и выбрался наружу. Судя по тому, что скалы были за спиной, а горная вершина уходила дальше вверх, он выбрался к нужному месту. Где-то впереди была площадка.

Климов потер виски, вдохнул прохладный ночной воздух и в этот миг услышал журавлей. Крик их был таким сиротским, отчаянным, что он невольно запрокинул голову.

Поднял глаза и вдруг увидел их — этих предвестников утраты. Они расталкивали крыльями промозглый мрак у него над головой, а он, вцепившись в сдвинутый им камень, не мог понять, о чем они кричат. Они взывали к своему неведомому богу, и Климову казалось, будто кто-то звал его несчастным журавлиным плачем.

На голове зашевелились волосы, ему показалось, что он слышит плач и стоны душ расстрелянных заложников. И в том, что он коснулся тайны мира, убеждала неожиданно сгустившаяся темень. Горы исчезли, их уже нельзя было увидеть. Все поглотила кромешная тьма.

Преодолев мистически-ужасное оцепенение, Климов поежился и вновь потер виски, как бы отгоняя от себя видение.

Мокрый снег, вперемешку с дождем, холодяще таял на лице, и Климов, превозмогая гнетущее чувство усталости, уверенно поднялся на ноги.

Он уже знал, куда ему идти и что ему делать.

31

«Да у меня и вариантов: раз-два и обчелся! — Климов ступил на поваленное дерево и сделал шаг по скользкому стволу. — Если не первый, так второй».

Балансируя над пропастью, он перебрался по толстому стволу через расселину и устремился вверх по каменной гряде. Камни — это его укрытие, сила и надежда на спасение.

Сознание того, что выход найден, наполняло его бешеной энергией.

Все время вверх. Площадка была где-то близко. Но ничего, кроме неясных очертаний, Климов пока не видел.

«Так и не угостил меня кенийским чаем, — неожиданно подумал он, вспомнив обещание Петра, — но, может быть, все еще и обойдется».

Мысль о горячем чае, скорее, выдавала измучившую его жажду, сильнейшее желание добраться до воды.

Поднявшись на очередной каменный выступ, Климов с трудом перевел дыхание и облизал губы. Затем запрокинул лицо и стал ловить ртом мокрые хлопья снега и капли дождя.

В узком туннеле он вспотел от духоты, а пока добрался до подножия «каменного стола», все промокло: десантный «камуфляж», пиджак, сорочка. Словом, все.

Морозно-леденящий западный ветер больно стегал по лицу, пронизывал насквозь, заставлял двигаться.

Боясь напороться на мину, Климов тщательно выбирал отвесные участки, острые выступы и крупные камни. Каждый шорох и каждая тень таили для него опасность.

Пальцы одеревенели от напряжения и холода. Мышцы ног сводила судорога. Но, несмотря на все это, им овладело чувство возбуждения, как бывало в Афганистане, когда он шел по следу, приближаясь к цели.

Где-то далеко внизу осталась штольня, превращенная в подземный каземат, заваленный камнями вентиляционный канал, ржавые рельсы, сваленные набок вагонетки, перекрытия и балки крепежа, поручни лесенки и даже скалы Ястребиного Когтя, под толщей которых была жуткая дыра, всосавшая в себя, словно пушинку, Медика…

«Нет такого человека, который бы в итоге не получил того, что он заслуживает», — подумал Климов о страшной смерти, постигшей его спутника.

Обследовав очередную расселину и не обнаружив в ней ничего опасного для своей жизни, Климов поднялся еще на несколько метров, с трудом перевел дыхание и попытался немного расслабиться. Промокший и окоченевший, он не знал, откуда у него берутся силы, да ему и некогда было об этом думать. К вертолету надо было добраться затемно, иначе его план не сработает. Любопытство не порок, но за него частенько лупят, причем больно. Климов это знал по собственному опыту.

Вдавившийся в расселину под огромным камнем, Климов хватал ртом воздух и восстанавливал дыхание, когда ему на голову посыпалась щебенка, мелкая горная осыпь. Он инстинктивно замер, весь обратился в слух. Послышался журчащий звук, в нос ударил запах мочи. Климов сцепил зубы, его лопатке стало горячо.

Кто-то стоял на камне и справлял нужду.

Через несколько секунд снова скрипнул и посыпался, проваливаясь в темноту, щебень.

Климов понял, что находится у цели.

Осторожно обогнув каменный выступ, он облегченно вдохнул прохладный сырой воздух, присел на корточки и разглядел фигуру, уходящую в темноту. Это был рослый плечистый «десантник» с расслабленной, пружинистой походкой. На левом плече висел автомат, на поясе — фляжка.

Климов тщательно вымазал грязью лицо и пожалел, что у него нет сажи или жженой пробки. Ночь была темная, но глаза того, кто имел на своем поясе фляжку, давно должны были привыкнуть к темноте.

Прячась за камнями и выступами, Климов осторожно настиг медленно шагавшего «десантника» и оглушил его прикладом автомата. Все произошло мгновенно и абсолютно без шума.

Подхватив тяжелое бесчувственное тело, Климов оттащил его за небольшой валун и сунул в рот «десантнику» кепку-афганку. Затем вытащил из его кармана носовой платок и туго завязал лицо рослого парня. Брючным ремнем перетянул кисти его рук и снял с пояса фляжку. Если посчитать, то получалось, Климов около суток был без воды. Под укрытием валуна он отвинтил пробку, понюхал содержимое фляжки, ополоснул горлышко и сделал несколько глотков. Это был крепкий чай с лимоном. Вполне горячий, чтобы немного согреться. Переведя дыхание, он еще несколько раз хлебнул из фляжки и завинтил ее пробкой. Хватит, иначе мышцы станут вялыми и инертными.

Найдя у парня рацию, Климов пристегнул ее к своему поясу, вынул из чужих ножен клинок, располосовал комбинезон «десантника» и крепко привязал его ноги к стволу кривой осины, росшей у валуна. Сунув клинок под камень, он поднял автомат «десантника» и посмотрел на часы. Без четверти семь.

«Через час, от силы полтора будет совсем светло, — подумал Климов. — Истечет срок ультиматума, и тогда Зиновий нажмет на кнопку».

Запечатленная в памяти карта-схема горного разреза и ощущение подъема заменяли Климову компас и ориентир. Он знал, что должен двигаться на юго-восток, как можно круче вверх, почти что вертикально, и чутье его не подвело. Появившийся охранник лучше любой приметы говорил о том, что вертолет с Зиновием поблизости.

Карабкаясь по мокрым от дождя камням, Климов представил свое изможденное бессонницей и жутким напряжением лицо со ссадинами и кровоподтеками и горько усмехнулся. Кто любит дичь, не станет звездочетом.

Чувствуя, что дождь смывает с лица грязь, он снова тщательно намазался вязкой землей и вытер руки о комбинезон.

Вымазав грязью лицо, Климов ухватился за корни какого-то дерева, свисавшие над головой, и, неудачно переступив с одного камня на другой, поскользнулся. На какое-то мгновение он потерял равновесие, балансируя, замахал руками, но уже в следующую секунду ноги обрели устойчивость.

«Осторожно, — сам себе сказал Климов и вскарабкался на мокрые плиты известняка. — Я его вижу».

Метрах в пяти от него озябше переступал с ноги на ногу еще один «десантник».

Осторожно, затаив дыхание, Климов передвинулся правее, наметил впереди себя укрытие: ствол поваленного дуба, и, тихо перебросив свое тело, нырнул в потемки. Упав на грудь, ударился ребром. От боли резко втянул воздух и надсадно выдохнул. И этого было достаточно, чтобы охранник оглянулся.

— Стой! — скорее для себя, чем для кого-то, сказал он и начал пятиться назад. — Стреляю сразу.

Распластавшись, вжавшись в землю, Климов пристально следил за каждым шагом противника. Пальцами нащупал небольшой камень, чуть перевалился на бок и метнул камень правее от себя в кусты.

Охранник тотчас развернулся. Опасливо шагнул навстречу только что услышанному шороху. Климов еще раз метнул в кусты комочек грязи и бесшумно отполз немного левее, в сторону.

Охранник замер.

Климов осторожно поднялся. Бесшумно передвигаясь, он постепенно подкрался к «десантнику» со спины…

Порывистый ветер и яростно хлеставший дождь заставляли того вжимать голову в плечи и отворачивать лицо.

Это позволило Климову приблизиться на расстояние прыжка.

И в этот миг «десантник» обернулся:

— Кто тут?

Ослепительный луч света вырвался из фонаря в его руке, и Климов инстинктивно пригнул голову и прыгнул.

В тот момент, когда охранник разворачивался к нему, перенося тяжесть тела с ноги на ногу, Климов в прыжке подсек его, лишил опоры, и они, ломая ветки и кустарник, покатились вниз.

По профессиональному захвату Климов понял, что «десантник» сильный и опасный, но удар локтем в висок лишил противника сознания. Климов придавил коленом его сонную артерию, захватил голову и свернул шею. Толкнул бесчувственное тело, вытащил из-под него короткоствольный автомат, снял с пояса гранату.

Неожиданно на его поясе заговорила рация. Видимо, включилась при падении. Климов присел за камень.

— Седьмой, Седьмой… ответь… Седьмой, Седьмой… я — Третий.

Климов прижался к камню и ответил:

— Здесь я. Что за кипиш? Уже поссать нельзя.

Третий взорвался:

— Ты мне, бля, ответишь! Недоносок! Спрашивают — отвечай, чумарь с подливой.

— Ладно, — виноватым тоном, глухо сказал Климов. — Не базлань впустую! Здесь я, здесь…

— Восьмого видишь?

Климов поднялся, подобрал скатившийся к камню фонарь, прижал стеклом к земле, включил и выключил: фонарь сработал. Аккуратно вытер стекло изнанкой куртки, помолчал, делая вид, что вглядывается в темноту, и вялым голосом проговорил:

— Да вон он, позвать?

— Не надо, — уже спокойным тоном сказал Третий. — Стойте. — И выключил рацию.

Старший не узнал по голосу подмены, и это придало Климову сил. Он быстро поднялся к тому месту, где стоял Седьмой, и занял его пост. Сколько бы ни было охранников, их старший должен догадаться, что на площадке что-то происходит. Долго молчал Седьмой, Восьмой не отвечает…

Будь на его месте Климов, он бы уже насторожился. Даже если допустить, что Восьмой уснул на посту, старший не успокоится, пока не узнает, в чем дело.

Едва Климов занял место Седьмого, как до его слуха донесся легкий шорох и мягкое постукивание. Он повернулся — и замер от неожиданности. Сзади него маячила темная высокая фигура, еще один охранник переступал с ноги на ногу, пытаясь согреться.

«Да сколько же их тут?» — подумал Климов и резко присел на корточки.

Охранник постукивал ботинком о ботинок и, увлеченный своими мыслями, не заметил, когда из-за валуна появился Климов. По-видимому, он не допускал мысли, что на площадке может быть чужой. Уже светает, ночь прошла спокойно, никого, ничего… Говорить по рации ему порядком надоело, все обрыдло и давно наскучило. Его поставили, он и стоял, поэтому устал и хотел спать. Промок и замерз. Чтобы согреться, стал постукивать ботинком о ботинок, представлять, что будет, когда акция закончится, когда получит баксы.

Климов не дал ему додумать свою мысль до конца…

Лезвие ножа вошло под первый шейный позвонок.

Подхватив, Климов осторожно опустил его на землю.

Оглянулся. И тут заговорила рация:

— Седьмой, я Пятый. Как ты там?

«Если не ответить, начнется паника», — подумал Климов и, понижая голос, чтобы не узнали, глухо вымолвил:

— Нормально. — Выслушал короткий анекдот про тещу. Посмеялся. Сам ответно рассказал другой, про Сару и Абрама. Услышал смех еще двоих, а там и голос старшего. Тот проверял посты.

— Пятый?

— Я!

— Как ты?

— На ять.

— Четвертый с тобой?

— Рядом.

— Тагды «ой».

Рации, как понял Климов, были не у всех, а через одного.

Если Третий — старший, то пилот вертолета, по идее, — Второй, поскольку Первым может быть только Зиновий.

Климов осторожно двинулся в обход площадки. Нужно было уяснить расположение постов.

«Восьмого, Седьмого и Шестого уже нет, — подвел первые итоги Климов. — Первый и Второй, конечно же, сидят в кабине вертолета, готовые в любой момент подняться в воздух. Значит, остаются Пятый, Четвертый и старший — Третий».

Не так много, решил Климов, и лег на землю. Он наконец-то разглядел в потемках вертолет. По виду — восьмиместный. Стоял он в самом центре крохотной площадки, хвостовой частью в сторону Климова. Около него прохаживался старший. Такой же рослый и плечистый, как и все его парни. Не теряя ни секунды, Климов прижался к земле и бесшумно пополз к вертолету. Дождь и ветер колотили в спину старшего, он невольно отворачивал лицо, сутулился и отходил все дальше… Климова это вполне устраивало. Пистолет с глушителем сейчас пришелся бы кстати. Можно было бы почти моментально снять старшего и взять на мушку Первого… Зиновия. Продолжить детскую игру в «пятнашки».

Оказавшись под вертолетом, Климов осторожно вытащил взрыватель с усиком-антенной и примагнитил его к бензобаку. Затем быстро откатился в сторону, достал портативный зубной аппарат, крохотную и надежную в работе «Мицуету», вставил титановое сверлышко и нажал кнопку. Легкий свист стремительно вращавшегося бора был совершенно не слышен в шуме ветра. Климов вспомнил, как легко и безболезненно сверлила его зуб японская машинка, и приставил бешено вращавшееся тонкое сверло к металлу бензобака. «Дзы-ы», — тонко прожужжал бор и мгновенно провалился в пустоту.

Климов выдернул сверло и сразу же услышал, как из бензобака потекла тонкая, упругая струя горючего.

Не выпуская из вида старшего, Климов отполз к краю площадки и, помня, что на горной щебенке легко поскользнуться, медленно двинулся разыскивать оставшихся часовых.

Главное для него сейчас — надежность и скрытность. Один неверный шаг — и все пропало.

Как он и предполагал, Пятый стоял недалеко от вертолета, на самой крутизне горного спуска. Климов залег среди каменных обломков и пополз. Выбрал за крупным валуном место для засады, сел на корточки и притаился. Рацию и «Мицуету» он давно уже выбросил, чтобы не мешали. Оставил самое необходимое, нож, два пистолета.

Когда Пятый включил рацию и что-то глухо сказал старшему, Климов вскочил и по-кошачьи мягко перепрыгнул через глыбу валуна. Присел, застыл. Ощущая тревожные нотки в голосе Пятого, невольно оглянулся. Никого. Светало. Климов все фиксировал и замечал. Кривые ветви дерева. Фигура. Шорох. Легкое покашливание… Крутой, почти отвесный склон горы, и ровная, как стол, площадка с вертолетом.

Тихо и очень-очень медленно, выдерживая низкую стойку змеи, Климов подкрадывался, подбирался к явно нервничавшему охраннику:

— Ни Леха, ни Толян не отвечают…

Прыжок с ножом. Точный удар.

И все — в доли секунды.

Голова Пятого упала на грудь, зубы лязгнули. Он еще раз дернулся и вытянулся на земле. Климов успел отметить бледное пятно лица, страдальческий излом бровей и пену на губах.

Подхватив автомат и рацию, Климов быстро побежал в ту сторону, где, по его расчетам, был Четвертый.

— Третий, я Пятый, — сдавленной скороговоркой прохрипел он на бегу, заметив впереди фигуру часового. — Леха молчит, узнай, в чем дело?

Увидев Четвертого, стоявшего у края пропасти, Климов поднялся во весь рост и, продолжая говорить по рации, старался громко и отчетливо произносить подслушанные имена Лехи и Толяна.

— Что с ними? — возбужденно двинулся навстречу Климову Четвертый.

Климов пробурчал что-то непонятное.

— Что, что? — не разобрал ответа охранник.

«Осел с копытом», — про себя подумал Климов и сделал вид, что падает:

— Ложись!

Реакция Четвертого была отменной. Он упал, перекатился, вжался в землю. Климов прыгнул на него сверху и вогнал нож в спину по самую рукоять.

«Еще один готов. Считал, наверное, что он достоин иной жизни. Сам вызвался на эту грязную работу», — перевернув убитого, мрачно подумал Климов и вызвал по рации Третьего:

— Скорей, сюда! Леха приполз… в крови…

Увидев движущийся луч фонарика, Климов взял автомат за ствол, взвалил на себя тяжелое тело Четвертого и медленно, пошатываясь от усталости, пошел навстречу старшему.

— Вот, — глухо сказал себе под ноги Климов, когда увидел чужие ботинки и взметнувшийся луч фонаря. — Леха приполз… — И бережно уложил на спину мертвое тело.

Третий невольно наклонился, стал на колено, и страшный удар свалил его на землю. Автомат убитого полетел в сторону.

— Это вам за Федора и за Петра.

Климов отер лицо от грязи и, сунув один пистолет за пояс, а другой взяв в левую руку, поднял на плечо труп старшего и пошел напрямую к вертолету.

«Если в вертолете есть кто-то еще, кроме пилота и Зиновия, — думал он, медленно приближаясь к винтокрылой машине, — швырну гранату и расколошмачу бензобаки».

Как можно ниже склоняясь под ношей, чтоб скрыть свое лицо, он чувствовал, что две последние схватки начисто лишили его сил, вымотали до предела.

«Все-таки я следователь, не убийца», — сказал сам себе Климов и уже на подходе к вертолету неожиданно увидел, как из кабины — один за одним — выпрыгнули еще двое охранников и стали по обе стороны двери. В ее проеме появился третий, стал на ступеньку, но на землю не спустился. Все трое напряженно следили за Климовым. Сделав вид, что поудобнее перекладывает на плече ношу, Климов выбрал для себя позицию и пожелал сам себе, чтоб все прошло успешно.

Сделав маленькую передышку, он еще медленнее потащился к вертолету. Шел и шатался под нелегкой ношей. А внутренне был четок и спокоен. Глаза смотрели прямо, взгляд был отсутствующим…

— Что случилось? — властно спросил стоявший на ступеньке громила, и Климов узнал голос Плахотина, любимчика спортивного Ростова, того, кто харкнул много лет тому назад ему в лицо.

Затягивая паузу, Климов опустил труп к своим ногам, устало, сокрушенно наклонился, стал на колено, расстегнул на груди мокрую куртку, сделал вид, что слушает, стучит ли сердце, незаметно вытащил из кобуры старшего заранее взведенный пистолет и четко — упор на колено — выстрелил из двух стволов. Двинувшиеся было к нему охранники одномоментно отшатнулись, точно по глазам хлестнула ветка, и, получив еще по одной пуле, рухнули на землю.

Кубарем перелетев через труп старшего, Климов пружинисто вскочил и взял Плахотина на мушку:

— Здравствуй, Зюня.

Сзади него коротко рявкнул автомат, чей-то палец конвульсивно надавил на спуск, но Климов даже не дернулся. Он делал все автоматически, интуитивно уходя от смерти. Двадцать лет работы в «уголовке» развили дар предвидения.

— Здравствуй, — вальяжно произнес Плахотин, довольно быстро справившись с оцепенением. Высокомерие важной особы так из него и перло. — Я ждал тебя.

— Да что ты говоришь, — с издевкой сказал Климов и перевел один из пистолетов на пилота. — Сиди и не шурши. — Тот сразу присмирел. — Кончай трепаться.

— В самом деле ждал, — сказал Плахотин. — Как только с Медиком связь прервалась.

— Выбрасывай взрыватель. — Климов указывал подбородком на дистанционный пульт в руках Плахотина. Хотя чувствовал, что своего он не добьется. Большой палец Зиновия строго лежал на кнопке.

— Даже не подумаю, — небрежно сказал Плахотин и, бравируя своей невозмутимостью, своим контролем над ситуацией, сел на ступеньку. — Это я потребую, чтоб ты выбросил пушку. Одно твое неловкое движение, выстрел или просто упрямство, и я нажму, — он показал на пульт, — вот эту кнопку. И твоя совесть, Климов, будет плакать: сотни невинных душ окажутся на том свете.

Он по-хамски засмеялся, показывая, что уже пришел в себя от потрясения, и Климов с досадой подумал, что там, где жизнь не стоит и полушки, хамить всегда резонно.

Климов сделал вид, что честь его уязвлена и он негодует. Демонстративно направив пистолет в лицо Плахотина, он обозвал того «парчушкой», причем лагерной. Он знал, что самолюбивые страдают больше.

— Ты сидишь на заборе, — неожиданно спокойно отреагировал на оскорбление Плахотин, — пора спрыгнуть с него.

— Зачем? — Климов сделал шаг назад и влево.

— Затем, что ты нам нужен.

— Кому это вам? — держа пилота под прицелом, спросил Климов.

— Тем, кто сделает переворот в российском эмвэдэ и скоро придет к власти.

Видя заинтересованность Климова и чувствуя, что может разыграть карты, Плахотин живо сплел бесхитростную паутину лести и без обиняков объяснил, что там, где рыба гниет с головы, идти на преступление всегда благоразумно.

— Будь реалистом. Это лучше, чем витать в облаках. Я предлагаю тебе десять миллионов долларов — твоих, плюс доля Медика и Чистого, кстати, спасибо, что ты мне помог от них избавиться, я очень благодарен. — Он ернически приложил руку к груди, и Климов резко поменял позицию. — Не бойся, — успокоил его Плахотин, — мне нет нужды марать об тебя руки. Ты нам нужен: бесстрашный, умный, волевой. Такой как есть.

— Не всегда нужно идти против ветра, можно дождаться, когда он сменит направление, — выказывая благоразумие и явную заинтересованность в предложенной ему огромной сумме денег, отвел пистолет от лица Плахотина Климов и подтолкнул того к откровенному разговору.

— Пойми, — держа на кнопке палец, возбужденно произнес Плахотин. — Война, развязанная в Афганистане, продолжается, только теперь на нашей территории. И тем, кто хочет повлиять на ее ход, необходимы деньги. И эти деньги выделит правительство.

— На усиление борьбы с бандитскими формированиями? — еще ниже опустил ствол пистолета Климов и сразу же услышал похвалу Плахотина.

— Вот именно. Изыщет средства. Поэтому те люди, что внизу, — он указал на землю, — давно списаны. Обречены. Участвуют в массовке.

— В спектакле-провокации?

— Ага, — с циничным простодушием подтвердил Плахотин. — Маленькие скандалы в провинции помогают делать большие деньги в центре. А путь от незаконных доходов к захвату власти — путь любой партии.

— Мафию при свете не увидишь? — Климов сделал вид, что озадачен только что услышанным, и подошел поближе.

— Мафию? — Плахотин усмехнулся. — Брось чудачить. Ты умный мужик и понимаешь, что управляют всегда те, кого не видно. Люди-призраки. Их нет, и они есть. В этом вся суть власти. А мафия… — Он помолчал, потом добавил: — Мафия, это когда снизу вверх, а не наоборот. Не стоит путать хрен с морковкой. Понимаешь?

— Вроде да, — пожал плечами Климов. — Но ведь десять миллионов не такие, в общем-то, деньги…

Чувствуя, что Климов проглотил наживку, начал торговаться, Плахотин деловито объяснил ему, что нужно сделать с этими деньгами:

— Короче, так: когда уран закончился, в горах нашли вольфрам и молибден. А после — серебро. Об этом помни. Когда мы проведем, — он указал на Климова и на себя, — спектакль до конца, взорвем газгольдеры, устроим большой шум — вся пресса взбеленится, представляешь? — Глаза Плахотина горели торжеством злорадства. — Мы создаем концерн, можешь назвать его «Климплах» — «Климов—Плахотин», по бросовой цене приватизируем рудник и городок, распространяем наши акции, заманиваем молодежь: даем им заработать, открываем бары, рестораны, казино, устраиваем шоу. Городок начинает процветать, а мы гребем деньги! Миллиарды! — Плахотин уже видел будущее Ключеводска и постанывал от возбуждения.

— А инвестиции? — с холодной недоверчивостью алчного пройдохи поинтересовался Климов и снова шагнул в сторону и чуть назад, стараясь не стоять на одном месте.

— Нет проблем! — хвастливо заявил Плахотин. — Все уже схвачено и обговорено заранее. Двести миллионов долларов уже лежат в калифорнийском банке, ждут своего часа.

— Мало! — с неожиданной обидой в голосе признался Климов. — Десять миллионов долларов мне мало.

— Погоди, — сказал Плахотин. — Ты забыл про долю Медика и Чистого.

Ты сам их ликвидировал и сам все заработал.

— Сколько? — Климов вновь направил пистолет в лицо Плахотину.

— Считай, сто миллионов. Пятьдесят и пятьдесят.

— Гринов? — по-свойски спросил Климов и удовлетворенно опустил ствол пистолета.

— Разумеется, — сказал Плахотин. — Итого сто десять.

— Обижаешь, — после непродолжительного раздумья протянул Климов. — Я дороже Медика и Чистого в два раза. Не они, а я их всех обыграл. Давай мне двести!

— Много! — запротестовал Плахотин. — Это нереально.

— Ты подумай, — угрожающе поднял ствол пистолета Климов. — Скупой платит дважды. Я стреляю.

— Ты самоубийца, — отстранившись, побледнел Плахотин. — Ты рискуешь жизнью.

— Мне не привыкать.

— Но самоубийца никогда не будет губить ближнего.

— Ты, что ли, ближний? — спросил Климов, не скрывая иронии в голосе.

— Не я, — вздохнул Плахотин. — Твои дети и твоя жена. О них ты хоть подумал?

— Сволочь, — с тихой болью выговорил Климов. — Мразь ползучая. — Он обреченно опустил ствол пистолета. Его приперли к стенке. — Чего ты хочешь?

— Чтоб ты сел в вертолет, и мы взорвали этот городок к едрене фене. — Плахотин пальцем зажал кнопку пульта.

— Ты не сделаешь этого, — хрипло предупредил Климов и почувствовал, как в горле запершило, как будто нахватался едкого дыма. — Свяжись с конторой и скажи, что ты отказываешься от своих требований! — Климов целился в пилота. — Сначала я убью его, потом тебя. — Два пистолета угрожающе зависли в воздухе. — Живее! — Ложь, коварство и продажность на всех уровнях власти взбесили Климова. Если раньше он догадывался обо всем этом, то весьма смутно. Скорее, допускал нечто подобное, но верить… нет, поверить он не мог.

— Дурак ты, Климов, — зло сказал Плахотин и приказал водителю включить двигатель.

Тяжелые винты стали раскручиваться над кабиной, и Климов резко пригнулся и отступил.

— Предупреждаю!

— Идиот! — Плахотин продолжал держать палец на кнопке. — Выстрелишь в меня — погубишь всех, и себя в том числе, до тебя все равно доберутся.

«Да, конечно, — сумрачно подумал Климов, — человека окружает множество смертей».

— Если соглашусь, где гарантии? Я хочу верить. — Воздушная струя валила с ног, и Климов, пригибаясь, отходил все дальше.

— Не торгуйся! — пытаясь пересилить грохот двигателя, крикнул Плахотин, и обрывок его фразы заглушил ревущий свист винтов.

«Они мне хребет перебьют, — пригнулся Климов и отбежал дальше. — Эти гады».

Времени на колебания, раздумья и сомнения не оставалось. Ждать было некогда. Грохочущая «стрекоза» зависла в воздухе. Плахотин был на мушке.

Климов опустился на колено, почувствовал, как с головы сорвало, унесло кепку-афганку, и подумал, что игра в «пятнашки» кончилась.

Выстрелить он не успел, да и не собирался нажимать на спуск. Всего лишь делал вид, чтобы заставить Плахотина нажать на кнопку.

Огненный смерч, мгновенно разлетевшийся на тысячи огней, заставил спрятаться за камень, прикрыть голову. Кипящее марево пламени обдало жаром, и Климов ринулся в лес, в его спасительную чащу, скользя на мелкой осыпи и мокрой глине.

Пламя взрыва еще расплескивало мириады брызг, в воздухе еще вращались мощные винты, объятые огнем и черным дымом, а Климов уже спешил по склону вниз, в утренние сумерки предзимья.