/ / Language: Русский / Genre:nonf_biography, / Series: Альтернатива

Письма Уильяма Берроуза

Оливер Харрис

Письма Уильяма Берроуза — то странные и причудливые, то, напротив, очень реалистичные, злые, остроумные до цинизма. Письма, в которых бьется, пульсирует обнаженная мысль самого оригинального и необычного писателя англоязычного нонконформизма XX века. Как приходили к Берроузу идеи прославивших его книг? Как воспринимал он события современности? Что действительно — без поправок на творческие вольности — думал о любви и сексе, политике, писательстве, расширяющих сознание средствах? Такого Берроуза мы еще не знали — но тем интереснее с ним познакомиться.

Оливер Харрис

Письма Уильяма Берроуза

БЛАГОДАРНОСТИ

Я хотел бы поблагодарить:

Джеймса Грауэрхольца — за всестороннюю редакторскую и просто человеческую поддержку; Уильяма Берроуза и Аллена Гинзберга — за бесценный материал; наследников Джека Керуака; Грегори Корсо; Дэвида Стэнфорда из «Viking Penguin» и моего агента Дебору Роджерс.

Благодарю Роберта Джексона, Джеймса Муссера и Гэри Нарги — за предоставленные копии рукописей писем из их частных коллекций.

Благодарю персонал университетских библиотек, предоставивших копии рукописей писем: Мэрилин Вурцбергер, главу Архива особых документов из университета штата Аризона (в городе Темпе); Бернарда Кристала, помощника заведующего отделом рукописей в библиотеке Батлера Колумбийского университета; и Синтию Фарар, сотрудника библиотеки центра гуманитарных исследований Гарри Рэнсома при университете штата Техас (в городе Остин).

Спасибо Рону Пэджетту и Анне Уолдман, редакторам издания «Письма Аллену Гинзбергу. 1953—1957 гг.».

Благодарю издательство «Grove Press» — за разрешение цитировать из «Голого завтрака»; издательство «City Lights Books — за разрешение цитировать из «Писем яхе»; издательство «Viking Penguin» — за разрешение цитировать из «Джанки», «Гомосека» и «Интерзоны».

И спасибо Алану Ансену и Люсьену Карру, Питеру Элвинсу, Теренсу Маккенне, Барри Майлзу, Роджеру Скаддеру и Тао Элвинсу Вольфу — за любезно предоставленную помощь и ценную информацию.

Отдельное спасибо Иену Макфэдьену — зато, что делился знаниями, энтузиазмом и поддерживал. Но больше всех я обязан Дженни, Элле и Мие: благодаря им тяжелая работа и бессонные ночи не пропали даром.

Оливер Харрис

Введение

Что делает письма Уильяма Берроуза особенными? Эпистолярное наследие раннего периода творчества писателя интересно по нескольким причинам. Во-первых, мы получаем некое подобие черновой автобиографии, своеобразный дневник начала литературной карьеры, массу сырого материала, отражающего опыт автора. Во-вторых, уже в этих письмах заметно, как формируется стиль, авторский голос.

Письма, включенные в этот сборник, ни по одному из пунктов не разочаруют. Голос Уильяма Берроуза узнается сразу: неспешная речь, глубокая мудрость и хипстерский юмор. Письма Берроуза чертовски смешны оттого, что весельем писатель глушит отчаяние, душевные муки. Хохма помогает ему найти упоение в наводненной бедами жизни. Его послания невероятно звучны, изумительны, богаты не столько объемом или числом, сколько чувствами. Почти каждое написано второпях, однако вместе они создают экзотический мир, где всякое событие, новое знакомство или обстановка — не важно, насколько они красочны или убоги, — отмечены авторской печатью исключительности. Берроуз драматизирует пережитые приключения — физические и эмоциональные, — позволяя узнать о собственной жизни. Тем самым он дает ключ к пониманию своих произведений. Однако содержание писем — не просто хроники событий, их стиль не просто впечатляет. В целокупности письма Берроуза — нечто большее, нежели сумма неизменно оригинальных и зачастую необыкновенных кусков мозаики.

Письма Уильяма Берроуза потому столь особенные, исключительные — как сама жизнь Берроуза или его творения, — что и в жизни автора, и в его творчестве сыграли центральную роль.

За полтора десятилетия (1945—1955) письма не раз становились участниками событий. В апреле 1949-го полиция Нового Орлеана перехватила инкриминирующие письма; десять лет спустя, в апреле 1959-го, письма того же рода достались полиции танжерской. В посланиях середины 1950-х Берроуз оттачивал изобретенную им технику «зарисовок» и позднее использовал эти материалы в своих произведениях. Он слал письма за океан, словно бы наводя дорогу жизни, превращая одиночество зависимости и изгнания в творческую мастерскую. Случалось творить и мертворожденные письма — те возвращались без ответа, и тогда Берроуз впадал в отчаяние. Временами только письмами он и жил, именно в них он становился литератором.

Письма не просто дают контекст, они сами по себе образуют полноценную прозу: в период с 1945 по 1959 год интенсивность написания писем отражает ход творческого процесса автора. Роман в письмах, который получался в середине этого отрезка времени (около 1953-го), воплощает стремительное слияние жизни, писем и литературы. Двумя годами позже, разбирая и редактируя письма, Берроуз обнаружил, что они уже содержат необходимую связность и прекрасно подходят в качестве каркаса текущей работы: «Забавно, как письма срастаются. Беру одно предложение, а оно за собой целую страницу текста утягивает», — пишет он.

В результате — любопытный парадокс. Сборник писем, пусть даже самого что ни на есть писателя, — это не книга как таковая; читатель видит перед собой разрозненные фрагменты, и последовательность событий не требуется. В случае с письмами Берроуза все не так: они привели к созданию фрагментарного антиромана, «Голого завтрака», помогли выработать технику, определившую методологию его безумия, «нарезок». И потому письма Берроуза просто необходимо читать в хронологическом порядке. Они рассказывают или, скорее, показывают историю того, как Берроуз начал с линейного повествования и пришел к нелинейному. Идя тропой Берроуза, понимаешь, сколько творческих сил он вкладывал в написание писем.

В середине этого тома есть обращение: «Однако может статься, настоящий роман — это мои письма к тебе…» Тогда Берроуз думал об одном конкретном читателе, теперь же обращается ко всем. Письма постепенно образуют линию повествования, принимая в конце концов собственную значимую форму. Редактор вмешался лишь однажды — решив, какое письмо станет последним. Что касается остальных писем — тут он себя не ограничивал, брал любое качественное и представительное (позволяя себе лишь изредка править некоторые фрагменты) [1]. Первым в сборнике стало самое ранее из доступных.

24 июля 1945 года Уильям Сьюард Берроуз написал из Сент-Луиса в Нью-Йорк Ирвину Аллену Гинзбергу, приложив к письму практически идентичное послание для Жан-Луи Керуака. Троица совершенно разных по возрасту и происхождению людей — тридцатиоднолетний американец со Среднего Запада, «белая кость», девятнадцатилетний еврей с Восточного побережья и двадцатитрехлетний католик, канадец французского происхождения — Берроуз, Гинзберг и Керуак к тому моменту были знакомы уже около полугода. Втроем снимали квартиру в Нью-Йорке, где Берроуз для друзей проводил сеансы любительского психоанализа, знакомил их с эзотерической литературой и романтикой уличной жизни. И хотя впоследствии этим троим никогда уже не доведется пробыть вместе дольше нескольких месяцев в пределах одной страны (не говоря уже об одном доме), они на всю оставшуюся жизнь сохранят узы дружбы. Остается целых пять лет до первой публикации, до того времени, когда Керуак наконец убедит Берроуза начать писать, а Гинзберг возьмет на себя роль литагента Берроуза (а заодно и его музы). Но уже в те дни втроем они заложили литературные основы того, что позднее назовут разбитым поколением.

Рождение этой дружбы стало началом карьеры Берроуза-писателя. Он все больше отдалялся от друзей, общаясь с ними только через письма. Потому-то момент расставания редактор и выбрал отправным пунктом для сборника: 24 июля 1945 года, менее двух недель до ядерной бомбардировки Хиросимы.

Написанное в 1945-м на грани перелома — личного и мирового, литературного и исторического — письмо к Гинзбергу на удивление сдержанно. Оба послания — и Гинзбергу, и Керуаку — высокопарны, почти формальны, а прощание на французском смахивает скорее на манерность, нежели является проявлением истинных чувств. В сборнике они единственные не подписаны «С любовью», «Всегда твой» или собственным именем Берроуза (в любом его варианте). Только в последнем письме, из Парижа, 29 октября 1959 года, Берроуз подписывается не признанием в любви или преданности; он подписывается полным своим именем — в строчных буквах: «уильям сьюард берроуз». Первое и последнее письма Гинзбергу — будто форзац и нахзац книги. Отстоящие далеко друг от друга, словно чужаки, они в то же время одинаковы в своей безличности и некоем стремлении заключить промеж себя период, освещенный в других письмах.

Неудивительно, что большинство писем адресовано Аллену Гинзбергу: до начала 1960-х, когда Берроуз активно обрывал связи с прошлым, именно Гинзберг оставался не только основным адресатом, но и самым преданным хранителем корреспонденции. Не прояви он подобной бережливости, не смотри он постоянно в будущее, многое из писем Берроуза просто-напросто потерялось бы в хаосе обстоятельств, при которых они рождались на свет. Писать Гинзбергу стало одной из двух постоянных привычек Берроуза. Половина единственного постоянного, стремительного потока перемен отражена в них. Вторым же спутником, тень которого преследовала Берроуза до самого конца, стал джанк, наркотики.

В предисловии к «Джанки» (1953 года) [2]

Берроуз описывает свою жизнь до 1945-го. Это рассказ об отсутствии мотивов, направления, желания — и о попытке отыскать их. Подростком Берроуз «отправился в одиночное плавание», рисковал, как многие юноши, ища приключений. Поступил в Гарвард на факультет английской литературы, потому что «интереса ко всему остальному не испытывал». Затем «около года колесил по Европе», «шатался по Америке, изучая психологию и дзю-дзюцу», «заигрывал с криминалом». В повествовании о середине 1940-х нет ни одного упоминания о литературе и писателях, о дружбе с Гинзбергом и Керуаком, об отношениях с Джоан Воллмер. Все сводится к поискам и обладанию одним-единственным: «Наркоманом становишься, если нет достаточно сильного интереса к чему-то иному […] Я ширялся, когда получалось достать дозу, и вот я на игле […] К зависимости не стремятся сознательно». Дни бесцельного блуждании по жизни завершились, цель была найдена, «особое желание» определено, и появилось направление — строго по наклонной вниз, — которому Берроуз и следовал.

Первые письма этого сборника относятся к периоду в жизни Берроуза, когда писатель уже пристрастился к наркотикам. Во втором письме (от 1 сентября 1946 года) он заверяет друзей, что завязал с дурманом, и завязал наглухо. Подобные обещания в письмах прозвучат неоднократно. С каждым годом, с каждым переездом — из одного штата в другой, потом с континента на континент, — они звучат все решительней и отчаянней. Через два года Берроуз придумает оригинальный способ завязать с привычкой: «…смотаюсь в другой город, и мне будут присылать дрянь по почте — с каждым разом все меньше и меньше». Идея лечиться по почте так же, как и мысль заработать на санаторий, выращивая морковь, в чем-то даже забавна, однако смеешься над ней сквозь слезы, как и читая о событиях 1954-го: Берроуз платил друзьям, чтобы они прятали от него одежду и не выпускали из дома. (Про этот метод, которым якобы пользовался Кольридж, Берроуз узнал из произведений Де Куинси.) Больше десяти лет пройдет до прорыва. И тогда зависимость станет уже не постоянной темой писем, а их матрицей.

Последние пять лет 1940-х показывают вынужденные (по причине конфликта с законом) перемещения Берроуза: из Нью-Йорка в Новый Орлеан, оттуда — в Восточный Техас, из Техаса, наконец, за границу, в Мексику. Из Мексики Джоан пришлет Гинзбергу следующее наблюдение, со ссылкой на приятеля: «Уж лучше наблюдать за этим со стороны, чем жить в самой гуще событий» [3]. Письма того периода написаны посторонним, оказавшимся в гуще событий: профессиональный фермер и семьянин, земле- и домовладелец, Берроуз в то же время держался особняком. «Интересных людей нет, а если и есть, я их не видел», — пишет он в 1948-м. Загадывая на будущее, желая посмотреть на «Центральную и Южную Америку или даже Северную Африку», Берроуз сверхъестественным образом предсказывает свой маршрут на следующие десять лет скитаний.

Тем временем разочарование в Америке приводит к конфликту с бюрократией и острому неприятию законов и культурных норм. Не обошлось без последствий. Берроуз активно и четко выражает жизненную позицию и политические взгляды, направленные против сложившегося порядка.

Наркотическая зависимость — грубый, но эффективный метод измерить степень социальной интерференции, однако Берроуз предпочел обозначить свою позицию, ссылаясь наличности противоречивые, скандально известные и, тем самым, обособленные. Он заимствовал и использовал постулаты Вильгельма Райха и Альфреда Коржибски, чьи психосексуальные и семантические открытия шли вразрез с общепринятым мнением. Именно их учениями Берроуз вооружался, когда ругал Гинзберга за взгляды на язык, социализм, этику, медицину и мистицизм. «Аллен, сделай одолжение — найди и прочти книгу Коржибски «Наука и здравомыслие». Каждый юноша, прежде чем поступить в колледж или еще куда, должен усвоить основные принципы общей семантики», — пишет он. Оспаривает опыт видений Гинзберга, настаивая на семантической ясности, конкретных примерах, знаниях, полученных на опыте и отражающих его собственную убежденность в необходимости экспериментального подтверждения всего: «Мистицизм — лишь слово. Мне же интересны факты, факты, получаемые из всякого опыта». Тон, с которым Берроуз поучает друга, типичен скорее для нетерпеливого учителя, наставляющего ленивого ученика. Но поражает еще и требование хирургической точности, четкости — оно пугает и смешит одновременно: «Смертный, Аллен, это определение; прискорбно, когда его используют в качестве существительного».

Берроуз не щадил друзей — пусть даже юных и неопытных, к тому же балансирующих над пропастью безумия — и осыпал их ударами словесных розог.

Но есть в броне неизменного цинизма и ранние бреши, особенно заметные в моменты, когда рядом с остротой пера соседствует мягкосердечие. Берроуз критикует поведение Нила Кэсседи, говорит, что «люди так не поступают», и одновременно с этим защищает «честную, добропорядочную, воспитанную евреечку вроде Хелен [Хинкль]». «Если б мне пришлось выбирать, я бы вышвырнул из дома Нила», — пишет он в письме Аллену Гинзбергу. Каким бы ни был Берроуз мизантропом, женоненавистником и антисемитом он станет позже.

Новое десятилетие, 1950-е, Берроуз встретил в Мексике, которая напоминала ему «Америку 1880-х», задавая дальнейший путь — в Центральную и Южную Америку. Углубляясь на юг, Берроуз словно бы уходил в прошлое в поисках более древних культур, тепла и мифического «славного фронтирского наследия». Хотя по правде, за границу вынудил уйти закон, а дальше двигаться побудила трагическая ошибка.

Поначалу Мексика была «прекрасной, свободной страной», где человек вроде Берроуза жил спокойно, как не мог жить в стране родной. По иронии судьбы статус Берроуза перевернулся с ног на голову: из неугодного обществу наркомана и гомосексуалиста он вновь стал представителем верхушки среднего класса — в стране, где «например, если ты прилично одет, то коп видит в тебе человека выше себя и уже не посмеет останавливать и спрашивать о чем-либо». Духом свободы, отсутствием страха (которые долго не продлятся) насыщено и первое серьезное литературное произведение Берроуза.

Из Мексики Берроуз только и пишет друзьям, что о покупке земли, о фермерстве, об открытии бара. Лишь в 1950-м, получив экземпляр книги Керуака, он заикается о том, что сам сел за роман. Берроуз сомневается в успехе книги (получившей название «Джанк»), особенно коммерческом: в ней он «обхаивает отдел по борьбе с наркотиками». Так и хочется разглядеть между строк симптомы писательского мандража и тщеславия. Берроуз если и выражает надежды на успех, то скромные. И с творческими планами не торопится.

Проработав год над рукописью, он сделал самое важное замечание о мексиканском духе книги: «Никого и ничего я не оправдываю. Моя книга — самый точный отчет о переживании кошмара наркозависимости из всех, что я видел […] В Мексике понятие «оправдания» бессмысленно! Хотя куда тебе знать, ты в Штатах живешь». Берроуз не защищается, не нападает, не ищет оправданий и не пытается отвратить от себя кого бы то ни было — его интересует сам рассказ. Переписывая роман, он решил изъять из него все теоретизирование, все внутрисемейные отношения, «держаться в рамках простого повествования», как солдат в скучном однообразии казарм. Через год Берроуз обрадуется, что издатели «хоть саму книгу не завернули» — за целую эпоху от того момента, когда, семь лет спустя, он с безумным восторгом «водилы этого в доску упитого и обкуренного вагона» встретит конец вынужденного простоя в создании «Голого завтрака».

В 1965-м Берроуз вспоминал: когда он только начал писать «Джанки», то «в принципе особой мотивации не испытывал […] Никто писать не заставлял. Просто делать было нечего». Писательский дебют пришелся на период полного отсутствия воли, которое, можно сказать, и определило наркотическую стезю. Двумя годами позже ситуация повторилась: Берроуз взялся за «Гомосека»: «Маркера нет, и нет вообще никого, с кем поговорить, поэтому я решил отвлечься и поработал над новым романом». В следующем письме эхом прозвучали те же строки: «Маркера нет, и вот я снова пристрастился к наркотикам», выдавая больше, чем хотел бы открыть друзьям сам Берроуз. На сей раз он подсел на другой наркотик. Перефразируя его же слова: «К зависимости не стремятся сознательно», можно сказать: «К писательству не стремятся сознательно».

Позже Берроуз говорил так: «Если «Джанки» написал я, то «Гомосек» уже сам написал меня». Переход от роли активной к роли пассивной совпадаете моментом, когда меняется и манера написания писем. Новый стиль поначалу незаметен, в переписке с Гинзбергом содержатся только отвлеченные намеки на подобное изменение, однако письма преображаются вместе с творчеством Берроуза: сухой, выверенный, безличный тон «Джанка» сменяется открытостью и беззащитностью «Гомосека». Перемена отражает и одержимость наркотиками, которая при этом не трансформируется в нужду сексуальную — как поверхностно предполагают заглавия книг, — а переходит в творческую зависимость.

В мае 1952-го Берроуз пишет по поводу одной из зарисовок: …я записывал текст, словно под диктовку. Тогда и понял: успех почти у меня в кармане. Не пробудись во мне такое безудержное веселье, каким наполнены зарисовки, Маркер и не подумал бы ехать со мной в Южную Америку». Еще один факт — якобы зарисовки Берроуз «записывал, словно бы под диктовку» — одновременно и подтверждается, и осложняет ситуацию в одном из эпизодов «Гомосека»: «Ли остановился. Зарисовку ему будто бы диктовали […] Мэри и Аллертон ушли, он остался в баре один. Монолог продолжался». Текст опубликован, и неудача становится важнее успеха, отсутствие — важнее присутствия. Зарисовка автономна, обрела независимость от автора и читателя, как и любой другой текст. Аллертон, то есть Маркер, — только предлог. Значит, настоящая потребность создавать зарисовки заключалась в чем-то ином.

Что разделяет «Джанки» и «Гомосека»? Почему Берроуз от романа, в котором изложил историю собственной зависимости, перешел к роману, написание которого само напоминало зависимость от наркотиков? Ответ: из-за убийства жены. Вклад Джоан виден лишь в одном из писем, написанных Берроузом незадолго до ее гибели, где она карандашом сделала приписку относительно сексуальной жизни мужа. Карандашом — «дабы он мог стереть мои комментарии, если сочтет нужным». Трудно представить жест, столь сильно обезличивающий и в то же время оставляющий неизгладимый след. Нельзя постичь более безнадежного входа и выхода одновременно [4].

До нас дошли только заметки о трагедии, которые Берроуз сделал три с половиной года спустя, находясь за тысячи миль от места убийства. Писал он о том, что значило это событие для него самого, и ни словом не обмолвился о юридической стороне дела. В предисловии к «Джанку» (изданному в 1985-м) Берроуз признавался: на написание книги его подвигло «трагическое событие, в книге никак не упоминаемое, скорее даже избегаемое — случайное убийство супруги, Джоан, в сентябре 1951 года».

До убийства жизнь Берроуза напоминает бухгалтерский отчет, в котором каждое новое событие систематически заносится в колонку «дебет». Гибель жены стала поворотным моментом, после которого жизнь Берроуза превратилась в роман — однако в роман, какой не каждый захочет написать, да жизнью такой никто, пожалуй, кроме самого Берроуза, жить бы не смог. Просто не выжил бы. Берроуз открывает для себя в письмах и в творчестве нечто новое, значимое: самостоятельность и взаимозависимость. На простейшем уровне он начинает предвидеть будущее. ^Письма мои сохрани, — писал он Гинзбергу в апреле 1952-го. — Может, получится составить из них книгу, когда стану матерым автором».

Двумя месяцами позже, не получив ответных писем от Маркера, Берроуз впадает в такое отчаяние, что спасение приносит лишь писательство: «Да, я практикую черную магию […] Я ему пять или шесть писем отправил — с зарисовками, самыми лучшими. Не отвечает […] Я написал Маркеру: ответа на каждое письмо не жду и письма мои — лишь способ общения, способ поговорить». Зарисовки в его письмах стали некой извращенной формой ухаживания, признаниями в любви и одновременно шантажом. Когда же уход Маркера показался окончательным, Берроуз всерьез решил забросить сочинительство. Но герой «Гомосека» добивается расположения Аллертона — анонимного слушателя внутри повествования — именно потому, что отказ неизбежен. Когда же Аллертон покидает книгу, Уильям Ли превращается в старого моряка из поэмы Кольриджа, который ищет своего слушателя — гостя, спешащего на свадьбу. И находит того, чье отсутствие принимается как должное. Зарисовки поступают как монолог, как письменное представление для читателя. Словно предваряя рождение «Голого завтрака», комедия навязывается зрителю, становится нежелательной и омерзительной: «Милый читатель, я бы и пожалел тебя, но перо мое обладает волей, какая вела старого моряка».

Через два года (а это середина сборника) Берроуз вновь впадает в отчаяние: адресат не отвечает и письма возвращаются невостребованными. И в таком состоянии он пишет. В апреле 1954-го умоляет Керуака: «Отказ от него еще больней, чем отказ от Маркера. Ломает — жуть, от абстяга спасет лишь письмо. Будь другом, заставь Аллена прислать мне эпистолярную дозу. Я будто умер, писать не могу, ничего не интересно». Да, в этот раз Берроуз писал Аллену Гинзбергу, и зарисовки для Гинзберга стали ранними эпизодами «Голого завтрака». Письма постепенно обретают уникальный эротический характер, в них любовь практически становится предлогом. «Когда я, влюбленный, не встречаю ответных чувств, — пишет Берроуз в том же письме Керуаку, — зарисовки остаются моим единственным прибежищем и утешением». Зависимый как от Гинзберга, так и от наркотиков, Берроуз превращает написание зарисовок в процесс жатвы — когда урожай собирает смерть его чувств и вожделения. Он посылает письма, словно вестников, к тому, от кого ждет признания, с кем он, как Уитмен, был братом, в кого влюбился, но выходило все как у мелвиллского писца Бартлби: «Посланные по заданию жизни, они неслись навстречу смерти».

В 1959-м, когда уже издали «Голый завтрак», Берроуз начал обрывать человеческие связи между писателем и читателем — посредством механического способа письма по методу «нарезки». Привычка писать Гинзбергу пройдет, однако привычка писать останется.

Важность писем Берроуза прежде всего определяется физическим расстоянием между самим Берроузом, Гинзбергом или еще кем-то, с кем писатель мог продуктивно общаться. Берроуз ни разу не выказывает сожаления о том, что покинул Америку, хотя признает: цену за это он заплатил немалую… намекая в то же время на неизбежное одиночество странника. Изгнание Берроуза, совпавшее с периодом творчества, лишь отчасти вызвано проблемами с законом, обществом, героином и сексуальной ориентацией. Конечно, случались исключения: Керуак, например, навещал друга в Мексике в 1952-м. Впрочем, Берроуз характеризует его как параноика и страшного гостя, крадущего у хозяина последний кусок хлеба. Визит друга не удался. Как, собственно, не удалось избавиться и от статуса «опасного иммигранта».

Бежав от мексиканского правосудия, Берроуз приезжает в Америку, но не в Нью-Йорк к друзьям, а во Флориду, откуда стартует дальше, в Центральную Америку, цитируя в письме Шекспира: «Не спорь, но предоставь самой судьбе осуществить ее предначертанья». Берроуз предпочел не встречаться с Гинзбергом. Напротив, отдалился от друга, описав события последующих шести месяцев в первой части эпистолярной новеллы «Письма яхе» (1963 г.), под названием «В поисках яхе».

При сравнении двух текстов видно: большая часть новеллы содержится в письмах сборника. Сравнение подтверждает, как мало изменил Берроуз исходный материал при создании рассказа о странствиях. Антропологические, политические и эротические случаи из его жизни во всей своей полноте и остроте на самом деле живут в письмах. И эти письма — наряду со многим из того, что еще будет создано, — не просто писательская корреспонденция. Они — часть самой работы писателя. Чем больше Берроуз углубляется в их написание, тем больше они напоминают повествовательную прозу. Письма и жизнь автора сливаются.

К поискам яхе — наркотика, якобы усиливающего телепатический дар, Берроуз готовится уже в заключительных строках «Джанки», где (еще неуверенно) говорит, будто бы яхе дарует «переломный приход». Переписывая путевые заметки, Берроуз кое-что удалил, пытаясь провести границу между приключениями и простой охотой за наркотиком. «Да, — писал он, — яхе меняет тебя капитально. Примешь его — и не быть тебе прежним. Буквально». Однако позже автор вырезал открытие из текста, потому как осознал: его ботанический Грааль не станет достойным заключением поисков преобразующего знания. Как пишет сам Берроуз, лозу яхе с собой никуда не возьмешь. Химическое просветление, к которому писатель так стремился в 1953-м, когда появились «Письма яхе», будет вытеснено процессом письма — посредством дополнительных текстов, намного радикальнее перепахавших тексты старые, проиллюстрировав тем самым метод работы Берроуза с «нарезками».

Также из оригинальных писем о поисках яхе были удалены параллельные, но неуспешные попытки Берроуза описать свои злоключения. Важность писем лежит в их отличии от предыдущих творений автора. Опубликованные «Джанки», «Гомосек» и «Яхе» следуют в строгой хронологической последовательности, что лишний раз подчеркивает их формальное различие. Первая книга написана от первого лица, вторая — от третьего, третья — вообще в форме писем. В бесплодных попытках найти то, что сам Берроуз называл «идеальным средством выражения мысли», он прибег к уже привычной методе — к письмам.

Взявшись за «Гомосека», Берроуз поначалу думал создать линейное повествование, как в «Джанки», однако понял: изменив рассказчика и соскочив с иглы, он дал дорогу безумным зарисовкам, которые ворвались в его творчество, сменив несловоохотливого, замкнутого в себе наркомана. Фрагментарная структура текста, обязанная своим рождением прорезавшемуся голосу Берроуза, сделала язык книги более разговорным, свойственным письмам. Повествование стало таким же эпизодическим. Живость новой внутренней аудитории «Гомосека» породила структуру «В поисках яхе», воспроизводившую условия создания самой книги: оторванность от далекого читателя, связь с которым поддерживалась через письма. Говоря словами Вольтера о Боге, если бы Гинзберга не было, его следовало бы придумать. Год спустя Берроуз неосознанно выдает поразительную фразу, поменявшую письма и творчество местами: «Может статься, настоящий роман — это мои письма к тебе».

Перечитывая послания Берроуза к Гинзбергу до августа 1953-го, поражаешься: ведь более шести лет их отношения строились по переписке. Когда же друзья наконец встретились в Нью-Йорке в сентябре того же года и в четыре руки начали редактировать «Яхе», Гинзберг описал результат как «великий союз душ»: «Его болтливость — это нечто, чего мне не дано, — говорил Гинзберг Нилу Кэсседи. — Билл раскрылся. Чувство такое, что он страдает — страдает ужасно и постоянно» [5].

Хочется верить, что выход страсти стал возможен не вопреки, но благодаря тому, что отношения Гинзберга и Берроуза столь долго продолжались на бумаге. На это намекают подписи. В апреле 1952-го после долгих размышлений Берроуз стал подписываться псевдонимом Уильям Ли. (Сам по себе этот шаг имел двойственную природу: Берроуз хотел скрыть от матери, в девичестве Ли, свое авторство, ему нравилось восточное, однако он не мог избавиться от англосаксонского имени.) В следующем году Берроуз подписывался просто «Билл». Билл Берроуз? Или Билл Ли? Неясно. Впрочем, с мая 1953-го половина его корреспонденции помечена псевдонимом «Вилли Ли». Можно бесхитростно предположить, что эти письма предназначались к использованию в романе. Впрочем, очень личное письмо от 17 августа, последнее, перед тем, как Берроуз приехал в Нью-Йорк, также подписано именем вымышленного персонажа.

Неизвестно, как отнесся Гинзберг к проблеме выбора имени, однако самого Берроуза она сбивала с толку определенно. Пройдет четыре года, прежде чем Керуак напишет: «…он, Берроуз (никаких больше «Ли»)» [6]. Как бы там ни было, в конце шестилетней географической разобщенности с Гинзбергом возникает лакуна, которая, как видно из этого сборника, длилась с августа по декабрь 1953-го, когда Берроуз, наконец, возобновляет письма, находясь на полпути в Европу. И тогда же союз его и Гинзберга умов прервался внезапным физическим разрывом.

Поток посланий продолжается из Рима: Берроуз, проклиная холод, сидит у себя в комнатушке и готовится отплыть в Танжер, читая «Человека-невидимку» Уэллса. Какой еще знак после отсылок к «Стране слепых» (в Перу) и «Машине времени» (при поисках яхе) мог бы стать более точным и зловещим в определении будущего? Как будто следующая глава жизни уже была написана, и Берроуз знал ее сюжет. В «Голом завтраке» говорится: «Испанские мальчики зовут меня El Hombre Invisible, «Человек-невидимка»…»

Сначала Рим, а затем и Танжер вызывают у бывалого путника бурные приступы отвращения, замешанные каждый раз на «обещаниях» других американских писателей: «поганого брехуна» Гора Видала, с которым Берроуз незадолго до того коротко пообщался в Нью-Йорке, и Пола Боулза («бесстыжего вруна»), чью книгу о Танжере «Пусть падет» он определенно читал. Девять месяцев спустя Берроуз по-прежнему жалуется, что «как-то его холодно принимают в Европе и Танжере», словно бы начинающего писателя везде предполагается встречать с красной ковровой дорожкой и салютом. Его суждение об иных краях, как и о людях, можно назвать капризным, если бы оно не являлось частью личности писателя. Определяя для себя позицию того или иного человека — по первому впечатлению или даже без него, — Берроуз неизменно жёсток. Хотя Боулз, например, при непосредственном знакомстве предстал перед ним совсем в ином свете. Случалось кому-то согрешить особенно тяжко — не ответить на письмо, и такого человека Берроуз проклинал. Некоторым, впрочем, удавалось пережить экзекуцию.

Приехав в Рим, Берроуз не застал там ни самого Алана Ансена, ни сообщения от него. Из Италии задумал ехать дальше в Африку и написал, открещиваясь от Ансена: «Что до него, то надеюсь, мы там — или еще где-нибудь — не встретимся […] Чья это идея — нам с Ансеном ехать вместе? Джека, да? Он всегда умел нечаянно обломать малину». Тремя днями позже Берроуз с Ансеном уже «помирились».

Жесткость, с какой Берроуз выносил суждения о людях, повлекла за собой многочисленные редакторские правки в материале предыдущего сборника. Читатель, знакомый с «Письмами Аллену Гинзбергу. 1953—1957 гг.» (где процитированное выше письмо появляется в выправленной форме), заметит, как много существенных упущений восполнено здесь. К тому же здесь исправлены ошибки, допущенные в предыдущих изданиях: неверная датировка или опечатки. (И, надеемся, новых ошибок мы сами не привнесли.) Кроме того, редактура писем Уильяма Берроуза — та еще задача для любого редактора, учитывая, в каких условиях они писались. Когда у Берроуза ломалась очередная пишущая машинка, то перо обязательно допускало промахи в руке одурманенного наркотиками писателя. Вдобавок, многие письма снабжены обильными примечаниями автора, где-то что-то вырезано, а статус некоторых, в виду привычки Берроуза составлять из них главы для романа, определению не поддается вовсе. Даже самые личные послания играли роль записной книжки писателя, дневника безнадежной зависимости и безнадежного лечения писательством, своеобразного «Дневника чумного года» XX века.

Когда Берроуз прибыл в Северную Африку под новый, 1954 год, Танжер был интернациональной зоной, свободным портом, и территорией Марокко не являлся. В то время, как остальную часть страны поделили между собой Франция и Испания, Танжер оставался уникален — колонизированный восемью завистливыми и в то же время безучастными державами. Этакий гибрид — ни западный, ни африканский город «со множеством лиц и потому безликий» [7]. Одновременно коллаж — и ничейная земля, привлекающая точно таких же неприкаянных людей «Нарики, гомосеки, алкаши. Прямо как в Мексике, — пишет Берроуз о товарищах по изгнанию. — Многим пришлось покинуть родину по очевидным причинам». На юге простирались пустыни Черного континента, но Танжер, лежащий так близко от Гибралтара и материка Европы, не относился к вотчине Иностранного легиона. Тем не менее Берроуз, в поисках обретенной и утраченной в Мексике свободы, отделил себя от Гинзберга Атлантическим океаном.

Спустя всего четыре месяца в Танжере Берроуз вновь сильно пристрастился к наркотикам. Он буквально завалил немногих друзей потоком писем лишь потому, что не отвечал один-единственный, самый дорогой из всех. Нил Кэсседи просил Гинзберга: «Бога ради, Аллен, напиши ты ему. Мне почти каждый день приходят от него послания, в которых он воет, будто ты бросил его. Поверь, Аллен, он в отчаянии» [8]. За день до того Берроуз, охваченный гневом короля Лира, зачеркивал — но не вычеркивал, не убирал совсем — в письме строки: «Невнимание Аллена заставляет меня мыслить нерационально. Дождется, что я совершу нечто страшное.

И это будет нечто, ужаснее всего, что видел свет». У Шекспира по тексту должен был «вздрогнуть мир». У Берроуза мир не вздрогнул, все обошлось. «Не волнуйся о Билле, — писал Гинзберг в ответ Кэсседи. — Он просто не получил моих писем, вот и завелся, навоображал себе всяческих ужасов. Он одинок или считает себя таковым, и потому у него временами едет крыша» [9]. По его словам, случился «ничем не обоснованный кризис», обычное стечение обстоятельств: потерянные письма и разрыв связи. Как бы искренне ни тревожился Берроуз за безопасность друга, он выдает свою боязнь за то, что может потерять единственного слушателя. Того, кому непрестанно шлет послания.

Двумя годами позже мало что изменилось: «За всю неделю я написал только одно это письмо. В сером аду наркозависимости нет больше никого, кроме тебя, на кого я мог бы положиться в страхе утратить связь с миром. Лишь к тебе я по-прежнему чувствую что-то». И, цитируя ответ Керуака на письмо от 22 апреля, Берроуз соглашается, что «в мире осталось не так уж и много дорогих людей», и ставит вопрос так: «Если я люблю Аллена, то отчего не вернусь и не заживу вместе с ним?»

В Танжере Берроуз оставался до сентября 1954-го, просаживая на наркотики двести долларов родительских денег ежемесячно, оставаясь на грани бедности и болезни. Крайность жизненных условий умножалась, находя отражение в письмах и зарисовках, словно перебивая реальность в жесткости. Отвлекаясь на свои комедии, Берроуз пытался найти лекарство. Июльский приступ болезни привел к головокружительному падению, начавшемуся с физических страданий и исчезновения старого друга, Келлса Элвинса: «…боль с каждой минутой сильней и сильней. И Келлс умотал, именно когда нужен больше всего. Эрик, впрочем, пережил втрое больше…»

Далее одна задругой следуют три истории о грубых врачебных ошибках, одна страшнее другой, которые почти дословно перекочевали в «Голый завтрак», отлученные, правда, от личностных страхов, их породивших, и вычлененные из родного контекста. Излишества в пародиях вполне могли служить упреком Гинзбергу, однако читатель, инстинктивно разделяющий злую иронию Берроуза, понимает: то была необходимая терапия, прописанная автором самому себе. «Продолжаю писать просто, чтобы погасить чувство собственного ничтожества, — говорит он в письме, датированном следующим месяцем. — Ведь стоит отойти от листа бумаги, и оно возвратится. Оно тут, караулит меня…»

Обычно романист создает новый мир и населяет его выдуманными персонажами. В Танжере Берроуз нашел готовую вселенную, готовых персонажей, однако противоречивые свойства города, искусственное наполнение культурными смесями делает его непригодным для помещения в роман. Столь многонациональный и в то же время небольшой, Танжер с легкостью лишал человека прошлого, не давая полноценного настоящего и не помогая строить будущего. Результат, доставшийся Берроузу, очень точно описывает Пол Боулз: «Это место — подделка, транзитный зал ожидания, пункт пересадки с одного пути бытия на другой, который в тот момент стать путем никак не мог» [10].

Тем временем, отвергнутый даже Боулзом, Берроуз — несмотря на визиты друзей — описывает ежедневную жизнь как череду разнообразных основных рутин, включая работу с самими письмами. По утрам он шел извилистыми улочками старого Танжера в дипломатическое представительство США, где забирал почту, если таковая имелась. Затем пересекал Сокко-Чико с ее переполненными кафе, отправлял письмо Гинзбергу в отделении испанской почтовой службы. Или же брал иное направление — через рынки Сокко-Гранде, к отделению британской почтовой службы, услуги которой были куда эффективней. Наконец, возвращался в дом, стоящий в конце кривой улочки, где соседи — кто умел — читали справа налево. Там Берроуз садился за пишущую машинку и писал или переписывал очередное послание Гинзбергу. А с ближайшего минарета зазывал на молитву муэдзин: его пение влетало в открытое окно с единственным и неизменным видом — на тупик.

В письмах Берроуз забывался. «Когда рядом нет порядочного, умного собеседника — это настоящая мука, лишение, — пишет он. — Я тут разрабатываю теории, а поделиться-то не с кем. Что ж, ладно, расписался я, надо заканчивать». Зарисовкам требовался немедленный получатель, человек, аудитория. И Берроуз, словно артист, отчаянно искал слушателя, выворачивая себя наизнанку, потому что, как он писал Керуаку в сентябре того года, не был «самодостаточен». Осенью 1954-го Берроуз возвращается в Штаты, но безрезультатно: Гинзберг вновь отвергает его — посредством письма. В октябрьском ответном письме Берроуз говорит о странной, замкнутой силе переписки: описывает, как, перечитав письмо, он увидел «невероятный сон», первая часть которого — о письмах. Сновидений, настойчиво требуя толкования, являет образ презрения к собственной гомосексуальности и страха за тайну переписки: письма вскрыты и перемешаны, сновидец ищет их окончания, подписи, но не находит. В кошмаре Берроуз не мог определиться, кто он, и заодно сбылись его опасения — переписка прервалась, а все вместе, по иронии судьбы, предсказало рождение метода «нарезок».

Вернувшись в Танжер, Берроуз пишет Гинзбергу: «Как ты мне нужен! Без тебя временами меня терзает острая боль. Не из-за секса, нет — дело в письме». Перенос эротического желания на бумагу делает агонию тоски еще острей, ведь она-то и необходима для письма. Осознав, что творчество — это одновременно и путь к излечению, и путь к награде, Берроуз решает уединиться еще на год, дабы избавиться от пагубного пристрастия. Неудивительно, что свой роман он составляет из писем — у них имеется свой читатель!

В письмах от октября 1955-го видно, что наступила кратковременная и в то же время результативная творческая ремиссия. К сожалению, точно определить последовательность написания писем, помеченных «А», «В» и «С», не представляется возможным. Отчасти — потому, что эти длинные послания активно перерабатывались и первоначальные тексты не сохранились. Отчасти — потому, что первое («А») недавно было издано в подборке и здесь не представлено. Ясно одно: масштаб собственной редакторской обработки не только обеспечивал Берроуза материалом для романа, но и помогал организовать структуру, развить творческую стратегию.

Описывая простенькую «фишку» в работе с текстом, позволяющую включить в роман все письма, «…даже любовные, …неполный материал — словом, все», Берроуз признает создание мозаичной композиции. Неизбежно возникают вопросы эстетического характера, потому как «мозаичная композиция свойственна больше живописи, нежели прозе» [11]. Берроуз в одной из картин Пауля Клее замечает то, что будто бы видел, «закрыв глаза, под приходом от яхе». Вспоминается письмо от 8 июня 1953 года из Пукальпы: «Эффект словами не описать […] Будь я живописцем, изобразил бы это на полотне». Галлюцинации, в свою очередь, относятся к «таинственному значению композиции», примененной к главе-подборке из писем; сюда же — фраза из «Голого завтрака»: «Так-с, место мы себе расчистили. Займемся Живым словом. Однако слово нельзя выразить прямо». Иначе говоря, Берроуз работал над тем, как посредством ссылок перевести словесное творчество в визуальное.

Обрабатывая письма, он создает коллажи, похожие на те, которые получаются при использовании метода «нарезок». В 1955-м эта линия творчества пресеклась из-за отсутствия художественного сырья и контекста. А еще — вернулись наркотики.

В 1956-м Берроуз приехал в Англию, где прошел курс лечения апоморфином, потому что понимал: эта наркотическая зависимость, своего рода смерть при жизни, должна прерваться. «Я дойду до конца, — пишет он, — даже ценой жизни». Лечение не убило его, напротив — возродило. Вернувшись в Танжер, Берроуз напишет: «Я не думаю, что мы поменялись ролями. Наши роли скорее расширились и изменились сами по себе. У меня сейчас период перемен, куда более значимый, нежели период созревания и раннего детства». Внезапно наступает прорыв по всем направлениям. Энергия бьет из Берроуза ключом, фонтанирует, рвется наружу, словно поток воды из пробитой плотины: «Интерзону» мне будто диктуют. Не успеваю записывать». К себе писатель больше не относится, как к изгою: Танжер становится городом мечты, а про себя Берроуз говорит, будто получил откровение. В следующей зарисовке, переняв динамичную хипстерскую манеру письма Лорда Бакла, Берроуз уничтожает религиозных лидеров, расчищая дорогу для «старика Ли, вашего друга-пророка Билла».

В то время как сам Танжер терял независимость (всего через несколько дней город утратит статус интернациональной зоны), Берроуз обрел свой «прекраснейший город на свете». Он пишет о Танжере: «По крайней мере, для меня он всегда будет юн и красив». Единственное, чего не хватало писателю — это его друзей, Гинзберга и Керуака. Они приедут к нему через четыре месяца, вместе с Питером Орловски и Аланом Ансеном.

С их визитом весной 1957-го в переписке Берроуза с друзьями возникает очередной перерыв. Вместе они работают над рукописью романа, на который Берроуз и нацеливает свой поток энергии.

Первым прибыл Керуак. Поселился в отеле «Мунирия», заняв комнату над Берроузом, и пустил в ход свои способности скоростной печати. Однако скоро ему начали сниться кошмары, поскольку поведение Берроуза, как и его письмо, сделалось чрезвычайно похожим на самопародию и в равной степени отталкивающим. Неудивительно, что Керуак затосковал по дому и покинул Танжер вскоре после приезда Гинзберга с Орловски, которые заняли освобожденный им номер в гостинице.

По шесть часок в день Гинзберг работал над хаотичными текстами: используя свое уникальное знакомство с материалом, он набирал дополнения из материала трехлетней переписки. Свою лепту добавил и Ансен, присовокупив к общему труду академические знания. В результате из мешанины текстов родилась двухсотстраничная рукопись.

Недолгое воссоединение с Керуаком и Гинзбергом вызвало эмоциональное напряжение: Берроуз признался Керуаку, что использовал его как передатчик в связи с Гинзбергом. Не могло не сказаться и присутствие юного любовника Гинзберга, Питера Орловски. Все же это воссоединение напомнило, о чем Берроуз тосковал в 1950-х и будет тосковать дальше. Сила битников росла, они захватывали все больше внимания общественности и получали все больше признания в литературе. Разбитое поколение поднимало в США свой флаг, но Берроуз не видел, как Гинзберг в Сан-Франциско читал «Вой»; не будет его и в Нью-Йорке, когда все газеты бурно обсуждали публикацию романа Керуака «На дороге».

Покинув Танжер, Керуак и Гинзберг поехали по Европе и после вернулись в Нью-Йорк. Берроуз, съездив в Европу, возвратился в Танжер.

Поначалу поездки в Лондон и в Копенгаген казались ошибкой, однако позже кусочки мозаики заняли положенные им места. Пересматривая свою работу, Берроуз понял: места в ней для писем и прочих эпистолярных форм не осталось. В сентябре 1957-го он довольно резко реагирует на предложение Гинзберга продолжить линейное повествование: «…Пробовать организовать материал в хронологическом порядке нечего и пытаться, дохлый номер». Берроуз отказался от точного хронологического единства частей романа, потому как искусственный, традиционный способ построения повествования с его литературными временем, историей и стилем ему не интересен. Требовалось воссоздать восприятие Танжера и одновременно с этим — процесс работы над романом: усиленное наркотиками восприятие странного коллажа из историй и культур, выливающихся во внезапное, обостренное пересечение в городе глюков и реальности; слияние и перестановка прошлого и будущего, фактов и вымыслов, приходящих из переписки, нарезки и подборки из массы фрагментарного материала.

Двумя годами ранее Берроуз писал, что «Джанк», «Гомосек» и «Яхе» воссоздают его прошлое. «Голый завтрак», с его резкими переходами и противоречиями, работал от обратного: время и стиль скачут сквозь процесс шизофренической деконструкции. Отсюда и важность развития в нем теории, дающей «ключ к пониманию зависимости, рака и шизофрении», помогающей если не объяснить, то организовать новый материал. Многие из размышлений Берроуза, медицинских теорий — из тех, которые не были лишены смысла, — предугадывали научные открытия. В «Голом завтраке» есть такие строки: «— Я это уже три сотни лет назад придумал. — Твои планы и тогда не работали, и сейчас бесполезны… Как чертежи летательной машины Леонардо да Винчи…»

На творческом уровне готовность писателя сделать неотъемлемой частью романа любую научную теорию, пусть и неприменимую на практике, позднее привела к сдвигу — к прорыву от содержания к технике.

После трех месяцев безумного процесса письма и самоанализа Берроуз зимой 1957-го в Танжере сбросил старую шкуру. «Я теперь совсем другой человек. Почти готов оставить Танжер». Обещание стать новым человеком предполагало смену обстановки, разрыв с прошлым. Как пишет биограф Берроуза, это был «первый раз, когда он покидал насиженное место добровольно, не из страха перед силами закона и порядка» [12].

В январе 1958-го Берроуз направился в Париж: надо было окончательно определиться в отношениях с Гинзбергом, который жил во Франции с сентября предыдущего года, и возобновить сеансы психоанализа. Гинзберг поразился новому Берроузу: «Старый сатанинский Билл предстал передо мной ангелом!» [13], — писал он. Именно такой встречи — как друзья — ждали они долгие годы. Тяжесть эмоций и травм Берроуз спокойно перенес на кушетку в кабинете доктора. Узнав об этом, Грегори Корсо написал: «Они убьют тебя. Впрочем, ты этого, наверное, и ждешь, потому что писать больше не хочешь» [14].

Чего бы ни желал Берроуз, нормализация отношений с Гинзбергом, столь необходимых для творчества, совпала с успешным лечением у психоаналитика и отвлекла Берроуза от написания писем и прозы. В октябре 1958-го он привязывает дальнейший радикальный прогресс в психоанализе с не менее радикальным прорывом в творчестве: «Психоанализ поднимает меня на сказочные высоты! Я жутко разочарован собственной писаниной и ремеслом вообще». Всего за месяц до того Берроуз объединил усилия с Корсо, желая создавать журнал, однако затея провалилась — и провалилась, среди прочего, по очень наглядной причине.

Проект был обречен на провал, потому что, как сам Корсо писал Гинзбергу, содержание планировалось «наимерзейшее, наигнуснейшее, наивульгарнейшее и наипошлейшее» — а эта тема для Берроуза уже устарела. За год до того, в Танжере, Гинзбергу и Керуаку снились кошмары от материалов Берроуза. А слова героя Булла Хаббарда из «Ангелов разрушения»: «Все дело в достижении катарсиса: я выдаю наигнуснейшие вещи, принимаю самую страшную, грязную, унизительную позу — а к тому времени, как закончу эту книгу, я очищусь и обернусь ангелом…» — становятся пророческими. В плане содержания Берроуз благополучно достиг предела. В следующий месяц, несмотря на огромные успехи в других областях жизни, он признается: «По-прежнему ни строчки не написал…» И в том же письме рассказывает о соседе по парижскому отелю, художнике: «В его картинах мне видится ментальный пейзаж моих собственных работ. Он пишет на полотнах то, что я пытаюсь изложить на бумаге». Соседа звали Брайон Гайсин.

Тем летом Гинзберг уехал из Парижа, а Берроуз сдружился с тем, кто холодно отнесся к нему в Танжере, и кого он сам окрестил «сучкой из сучек, параноиком» — с Брайоном Гайсином. Но прежде чем они достигли того, что сам Гайсин определил «душевным симбиозом» [15], Берроуз повстречал еще одного невероятного человека — Жака Стерна. Страстно восхваляя Стерна, Берроуз как будто бы готовился петь дифирамбы Гайсину, представляя Стерна то великим писателем, то мастером мистических техник терапии. К тому же Берроузу срочно понадобилось развернуть психологию и литературную сторону «Голого завтрака» за пределы своего наркотического опыта. Проще говоря, требовался новый источник идей, новая фокусировка. Стерн вскоре отойдет в сторону, а творческую потребность удовлетворит Гайсин.

Берроуз хотел писать «вещи столь же опасные и напряженные, сколь и коррида», чтобы во время создания он, как и Гайсин, рисковал «жизнью и рассудком». Сразу вспоминаются более ранние разговоры об отождествлении собственных целей с целями другого живописца: «Я, будто Клее, пытаюсь создать нечто, что жило бы само по себе, что угрожало бы мне — по-настоящему; эту угрозу я охотно бы принял» [16]. Ровно три года спустя оказалось, что возбуждение Берроуза, прямо и интуитивно отождествлявшего свои работы с работами Гайсина, имело и оборотную сторону: очевидный успех живописца только подчеркнул затянувшийся творческий кризис Берроуза, как и предполагало различие между ним и Гайсином. Гайсин уже «писал», а Берроуз еще только «пытался». Тем временем началась публикация отрывков из «Голого завтрака».

Есть некая доля иронии в событиях, приведших к выходу в свет самой известной книги Берроуза. В то время опубликовать ее могли только в Париже, и единственным издателем, которого она могла бы заинтересовать, был Морис Жиродье из «Olympia Press». Однако он отказал Берроузу еще до прибытия писателя во Францию, поэтому в апреле 1958-го пришлось обращаться в Сан-Франциско, в «City Lights». Хотя Берроуз и разрешил Лоуренсу Ферлингетти не «публиковать самых «грязных» моментов, дабы избежать в дальнейшем затруднений юридического характера», тот все равно отклонил роман. Только когда отрывки из «Голого завтрака» появились в американских журналах и привлекли внимание прессы, Морис Жиродье решился наконец на публикацию книги целиком. Из-за беспорядочной организации материала, ее части пошли друг за другом в том порядке, в каком попали к типографщикам. Этот финальный этап Берроуз позже окрестит «случайной сборкой» [17].

К моменту публикации «Голого завтрака» Берроуз двигался вперед, наполненный свежей «силой и уверенностью в себе», готовый войти в период новых кардинальных перемен. С конца 1958-го от письма к письму становится видно, как росла сила, копилась энергия преображения, назревала душевная буря… В последующих литературных текстах это предстает плодом воображения, однако письма предполагают обратное. Сразу после выхода «Голого завтрака» Берроуз писал: «Сейчас я поднимаюсь, а то, что излагаю на бумаге, отражает процесс. И ни фига это не продукт воображения, все описанное мною реально […] И потому, в самом что ни на есть буквальном смысле, моя писанина опасна».

Публикация «Голого завтрака» стала вехой, концом эпохи «грязи и поражений», вслед за которыми пришел успех. «Претерпев миллион падений и неудач, назад я не собираюсь», — писал Берроуз. Однако наш сборник этим не заканчивается, потому что всего через несколько месяцев Берроуз забудет старые связи, приведшие его в Париж, открыв новые, которые продержат его во Франции до 1959-го. Началась новая большая дружба, равная той, которую Берроуз оставил в предыдущем десятилетии, а заодно и новая форма терапии, долговременное сотрудничество с профессиональным психоаналитиком. Начало обоих знакомств совпало с переломным моментом в творчестве писателя. Берроуз одним плавным движением закрыл страницу своего прошлого и начал новую книгу.

В финальном послании Гинзбергу он пишет о создании «нового метода письма» — «нарезок», которые станут прототипом для целого ряда способов творчества, и Берроуз потратит на его активное изучение следующее десятилетие. В этом томе мы не станем раскрывать практического применения «нарезок», однако ключевой элемент их происхождения, обычно игнорируемый, здесь раскрыт. Когда Брайон Гайсин показал пробную «нарезку» Берроузу, он имел на то две причины: «Я-то думал, он разразится диким хохотом, как и я. Однако Билл снял очки, проглядел текст внимательней и выдал: «Брайон, ты создал прелюбопытную вещь» […] В моей пробной «нарезке» он отыскал нечто чрезвычайно для себя важное» [18].

Причина первая: Берроуз восхищался познаниями и опытом Гайсина. Тот изучал японскую и арабскую каллиграфию, присутствовал при создании военных фротажей Макса Эрнста, а в 1935-м Андре Бретон изгнал Гайсина из сообщества сюрреалистов. Гайсин был хорошо знаком с историей движений художников, использующих в работе несколько видов искусств, и с техниками таких парижских мэтров, как Марсель Дюшамп, Мэн Рей, Анри Мишо, Бенжамин Пере и Тристан Цара — с ними Берроуз (вместе с Гинзбергом и Корсо) познакомился в июне 1958-го. В Танжере у Берроуза и Гайсина общего нашлось мало, однако в Париже Гайсин открыл целую художественную среду, которую Берроуз знал весьма поверхностно. Общение с Гайсином — не говоря уже о методах дадаистов и сюрреалистов — в письмах не упоминается, но все равно заметно, как сильно повлияло изобразительное искусство Гайсина на Берроуза. Он ведь даже решил попробовать силы в рисунке. Как художник, Берроуз станет известен только через тридцать лет, хотя для первого издания «Голого завтрака» обложку нарисует сам. В апреле 1959-го Берроуз уверял, что его рисунки «определенно живые», а в мае советовал «накуриться», и тогда «смысл рисунков проявится сам собой». Это вновь напоминает о чувстве родства с Клее и его визионерскими работами и вытекающем из этого мозаичном построении подборки из писем. И все же, как бы ни желал Берроуз открыть для себя новый вид искусства, он не мог творить кистью Гайсина. Однако, вооружившись ножницами, он рискнул применить к своим текстам метод работы с графическим материалом.

Причина вторая: Гайсин не просто повлиял на открытие Берроузом нового метода работы, но и помог раскрыть его терапевтический эффект. Изначально метод «нарезок» у Берроуза относился напрямую к «науке об умственном здоровье» Рона Хаббарда, так называемой сайентологии — кардинально простому, если не сказать примитивному учению, которое, тем не менее, поставило крест на дальнейшем лечении у психоаналитика, приносившем очевидные плоды. Дианетика Хаббарда природу имела механистическую и потому позволила Берроузу развить новый метод, совместивший в себе художественный, терапевтический и научный уровни предыдущих работ. Прежде всего, дианетика предлагала самодостаточность. Следующей книгой Берроуза стал написанный в соавторстве памфлет «Уходящие минуты», который продвигал метод «нарезок» в качестве лекарства, средства творческого развития. Предлагался простой путь, как превратить пациентов во врачей, читателей — в писателей. «Сделай сам!» — призывал Берроуз.

Внезапное совмещение художественного и терапевтического направлений, выведенных из наработок Гайсина, должно было, по идее, отдалить Гинзберга от Берроуза. «Принципы этого метода объяснять тебе не стану, — пишет Берроуз, — пока ты не пройдешь обучения». Однако последние два письма дают понять: новые пути в творчестве сопровождались более глубоким, личностным отчуждением.

«Автобиографическая» заметка в предпоследнем письме предваряется ремаркой, будто бы Гинзберг стал путать Берроуза «с человеком, которого больше на свете-то нет». Берроуз начинает ее с отрицания своей прошлой жизни: «Прошлого у меня нет […] Помните?» — спрашивает он и сам же отвечает в манере писца Бартлби: «Я же хочу забыть». Отражая суть «его» биографической заметки, последнее письмо написано «нелично» Гинзбергу: «На вышесказанное внимания не обращай», — говорит Берроуз. Спустя столько лет, наполненных не просто желанием, а реальными попытками обрести аудиторию, Берроуз направляет энергию своих последних писем в сторону, противоположную предыдущим творческим усилиям, принимается нападать на всякий носитель письменного текста и отвергает самого близкого читателя как раз в момент «смерти автора», которая никогда еще не проявлялась столь буквально.

В последний раз, когда Берроуз составлял «автобиографическую заметку» — в апреле 1952-го, — он подписал ее новообретенным псевдонимом и глубоко личным признанием Гинзбергу: «Океан любви тебе от Вилли Ли — торчащего пейсателя Билла». Семь лет, начиная с 1945-го, Берроуз с Гинзбергом переписывались, сближаясь и сближаясь. И могли бы сблизиться еще больше. Следующие семь лет Берроуз подписывался одним и тем же безличным именем, заключающим «нарезанную» «биографическую экзегезу» от третьего лица. Ею же он заканчивает свое последнее в этом томе письмо к Гинзбергу. Автобиографическая, эпистолярная и творческая линии сходятся. Цикл писем, их круг замыкается.

Оливер Харрис, Англия, Оксфордшир Август 1991 г.

1945

Штат Миссури, Клейтон, Саут-Прайс-роуд, 700 [19]

24 июля 1945 г.

Дорогой Аллен!

Я только вернулся из деловой поездки в Чикаго и получил твою открытку. Очень приятно, спасибо.

Твое начальство, похоже, решило, что может проявить к тебе снисходительность. Или же посчитало, будто неправилен ты аж на физическом уровне [20].

Теперь скажи: где ты брал К. [21]? Мои запасы крайне скудны.

С работой в торговом флоте задержек все больше: требуют еще документ — заключение армейской медкомиссии, а его надо запрашивать в Центре хранения дел уволенных в запас, это в Северной Каролине. Quelle Blaguealors. [22] Посылаю через тебя письмо Джеку [Керуаку] — он же не додумался указать на конверте свой обратный адрес [23].

Veuilles acceptez mes sentiments de plus cordials. Je vive a te revoir [24],

Уильям Берроуз

1946

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Миссури, Сент-Луис, Конуэй-роуд, 10036 [25]

1 сентября 1946 г.

Дорогой Аллен!

Спасибо за письма, я очень рад получить весточку от тебя. Значит, соседствуешь с Гольдштейнами [26]? Понимаю, скука смертная. В Колумбийском тебя восстановят, даже не сомневайся, Макнайт просто выделывается, притворяется правильным [27].

Наркоту я забросил, и, ты знаешь, совершенно не хочется к ней возвращаться. С головой ушел в коммерцию, хочу продавать запатентованные лекарства и бытовую технику, есть куча планов. Но черт бы побрал санэпидемстанцию! Не дают продавать таблетки с фтором — от кариеса. «Лекарство для зубов и косточек от Билли из округа Здоровых зубов» [28]. Думал состряпать афродизиак, так его уж точно не пропустят. Не теряйся, пиши.

Всегда твой, Билл

Что там, кстати, по делу Люсьена [29]?

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Миссури, Сент-Луис, Конуэй-роуд 10036 [30]

10 октября 1946г.

Дорогой Аллен!

Спасибо, что рассказал о Джоан [31]. Я выслал ей деньги почтовым переводом на имя Гарвера [32]. Увидишь ее, передай: в Нью-Йорке буду ближе к концу месяца и, может, заберу ее с собой в Техас, где и перезимуем. Там деньги просто заработать — легче, чем фрукты на плантациях собирать. Этакие грейпфруты. За зиму надеюсь выручить тонн десять долларов чистыми на отправке цитрусовых почтой. Но сначала смотаюсь в Сент-Луис: разведусь с женой [33], возьму деньжат у родителей.

Люсьену от меня наилучшие пожелания.

Увидимся в конце месяца. И достань адрес Джоан!

Всегда твой, Билл

1947

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Техас, Нью-Уэйверли 19 февраля 1947 г.

Дорогой Аллен!

Получил твое письмо, рад за вас с Кэсседи [34].

Мнение мозгоправов, будто у тебя проблемы с головой, меня нисколько не удивляет. Им, козлам, лишь бы упечь кого-нибудь, вроде тебя, в психушку. Для них нормальный, угодный человек — это зачуханная кабинетная крыса, которой мерещится, что ее все ненавидят. Человек, абсолютно забитый, от кого не дождешься ничего, в чем мозгоправ найдет непорядок. Обратись лучше к ученикам Райха, они ребята клевые [35].

Мне бы немного ганджи. Прилагаю двадцать баксов. Аллен, это очень важно. Прошу, как прикупишь травы, посмотри, нет ли семян; если есть — сохрани. Обязательно. Если берете крупные партии, друзей попроси о том же. Да, и разузнай цены на семена. Те, которые я купил, похоже, стерилизованы. Вот низость, скотство! Ты представляешь! Клятые бюрократы! Присылай мне все семена, какие сумеешь достать. Тут Вики их собирает [36].

Присылай траву осторожно. На конверте имя и обратный адрес ставь фальшивые.

Гарвер отмазался, придумал вполне себе правдоподобную легенду, так что нас с Ханке почти не задело [37].

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Техас, Нью-Уэйверли 11 марта 1947г.

Дорогой Аллен! Спасибо, что написал.

Гарверу я больше не доверяю. Попросту не могу. Гаденыш посмел оскорбиться, когда я засомневался в его «честности» и не высылал денег, пока он сам не отправил мне лекарства на те десять баксов, что я заплатил ему в последний раз. (В ответ на письмо с деньгами Ханке написал, будто высылает мне настойку [38], а сам хрен что отправил.) По-моему, чувак совсем плох.

Я не болен, честно, не волнуйся обо мне. Спасибо за заботу, но помощь не нужна.

Вряд ли семена мака стерилизуют, иначе не стали бы их поставлять прямо в садоводческие магазины. Только не надо их килограммами закупать. Идиотство, натуральное идиотство — эти бюрократы из-за ганджи бесятся больше, чем из-за опия. В Техасе хранение плана — тяжкое преступление, и светит за него годика два. Вообще много, что с планом связанное, считается преступлением.

Достать семян конопли ты, конечно, не сможешь. Жаль. Говорю ведь, мои семена пустые. Мак растет, а ганджубас не показывается. Уверен, что вообще не покажется. Я все-таки зависну тут, чтобы расходы оправдать, поэтому пришли мне семян, пожалуйста.

С ответом не затягивай. У нас самое настоящее лето; кругом здоровенные скорпионы ползают, тарантулы, от клещей и комаров спасу нет. Только вчера я убил десять скорпионов. И потом — крысы, кошмар, наводнили весь дом. Огромные, сволочи, как опоссумы. Подстрелил одну, самую жирную — все смылись, одна эта застряла в дыре, задница не пролезла. Да, крыс тут немерено. Не завести ли хорька?

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Техас, Нью-Уэйверли 8 августа 1947 г. [39]

Дорогой Аллен!

Рад получить весточку от тебя. О твоих бедах узнаю с печалью, но нисколько им не удивлен. Посылаю тебе десять долларов на первое время [40].

Пришло два пустяковых письма, я перенаправил их тебе в Денвер. Еще письмо принесли сегодня — с ним поступил так же. Один конверт я вскрыл, подумал, это от Норманна [41]. Оказалось, от Чарли. Кто такой? На фига оно мне? Норман, боюсь, не ответит, очко у парня играет. Ладно, пусть, трава-то растет, и то, что я собрал на пробу — вовсе не дурно. Может, получится обойтись без очкуна Норманна [42], переживу как-нибудь.

Приезжали родители, и, прикинь, все хорошо. Даже помогли мне, очень неслабо.

Твоя поэма мне очень понравилась [43].

Пиши обо всем новом. Боюсь одного: как бы не случилось с тобой беды.

Всегда твой, Билл

P.S. Купил весы. Конверт с твоим новым адресом потерял, так что буду писать на старый, пока не ответишь.

1948

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Техас, округ Уид [44]

День кочующего нужника [45] 20 февраля 1948 г.

Дорогой Эл!

Я пару недель как вернулся и чувствую себя наконец хорошо. Лечился в Лексингтоне. Две недели там провалялся, а потом еще три больной ходил. К черту все, друг мой, к черту [46]!

Подсчитай, пожалуйста, сколько тебе понадобится денег на то, чтобы упаковать морфий и прислать мне. Затраты на упаковку и, может даже, доплату за срочность запиши намой счет. Как узнаешь, сколько нужно денег, — пиши, я пришлю.

А пока я успешно провел парочку опытов с концентратами травки. Могу еще похимичить, если достанешь селекционных семян. Нужна кварта, по двадцать пять баксов за пинту. Как узнаешь, сколько можно взять и по какой цене — дай знать. И будь осторожен.

Еще: не внушают мне доверия эти ребята из школы Райха, слишком они прямые, чересчур натуральные. Вспомни Бенни Графа. Говорят, если мужик слишком правильный, то значит, он извращенец [47].

Ты передал мой подарочек на Рождество Ханке и Филу [48], нет? Вот бы назад его.

Ну, и раз уж я в такой дыре обретаюсь, придется жестко экономить. Завел двух хряков — буду помоями кормить, пусть жиреют. Скоро думаю цыплят разводить. Волков, правда, здесь до одури… пришли из дремучего леса к северу от Пайн-Вэлли.

От Гарвера прибыл подарочек. Надо же. Передай ему привет и всего-всего наилучшего. И еще кому-нибудь того же передай, кого встретишь. Не скупись на приветы — они же стоят совсем ничего.

Честный свинопас, Уилл Берроуз

P.S. Пришли свой адрес, я потерял его [49].

ДЖЕКУ КЕРУАКУ И АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Новый Орлеан 5 июня 1948 г.

Дорогие Джек и Аллен!

Рад наконец получить письмишко от вас обоих, а заодно узнать, что роман успешно закончен [50]. Я послал письмо на старый адрес — Двадцать седьмая улица. Его мне вернут, уверен [51].

Новостей в вашем письме, конечно, кот наплакал, хотелось бы больше: про Гарвера, Карлоса, Ханке, Фила, Хэла, Люсьена и про самих себя рассказали бы [52].

Свое имущество в Нью-Уэйверли я распродаю и перебираюсь в Новый Орлеан, где купил фермочку в долине Рио-Гранде. Думаю срубить там немало деньжат, когда придет пора собирать хлопок. Только найду компаньона.

В Техасе за вождение в пьяном виде и аморальное поведение отобрали права [53]. Фигово в Техасе, скажу я вам. Вот получу гражданство луизианское и возвращаться сюда буду лишь за тем, чтобы проведать, как мои вклады. Из Уэйверли уезжаю, в гости никого принять не смогу — дома пока нет, хотя я начал общаться с нужными людьми по этому поводу. Ну, и надо же где-то пристроить своих спиногрызов [54]. А куплю дом — тогда и в гости приезжайте.

На ферме остается кое-какой урожай. Через недельку, наверное, приеду собрать, хотя это опасно. Ну ладно, пишите да с ответом не затягивайте! Мой новый адрес: штат Луизиана, Новый Орлеан, 20, Трансконтинентал-драйв, 111.

Пробуду здесь, пожалуй, еще несколько неделек.

Всегда ваш, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Луизиана, Алжир, Вагнер-стрит, 509

14 октября 1948 г.

Дорогой Аллен!

По поводу расходов на посылку я написал твоему брату. Ответа так и не получил [55].

Фермерство мое процветает. Я вроде даже писал тебе, как мы с Келлсом [Элвинсом] скооперировались, купили на пару нужные инструменты и наняли управляющего. Через месяц подоспеет первый урожай. Если цены хотя бы на полгодика останутся прежними, мы прилично наваримся: выйдет по пятнадцать тонн баксов на брата.

Могу прислать травки — скажи куда. От привычки я не избавился, но ничего — вот скоплю деньжат с первого урожая и лягу подлечиться. Джоан передает тебе большой привет.

Всегда твой, Билл

Ханке, по-моему, с Даргином в жизни не рассчитается [56]. Мои же потакания его слабостям все только ухудшат, причем очень сильно: опять этот жулик будет ныть и пытаться меня надуть.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Луизиана, Алжир, Вагнер-стрит, 509

9 ноября 1948 г.

Дорогой Аллен! Рад, что ты написал.

С деньгами порядок. При нынешней инфляции лучшего и пожелать нельзя. Где-то через недельку подоспеет первый урожай гороха. С него получим тысяч пять грязными. Дальше ждем салат-латук и морковку. К Рождеству буду купаться в деньгах. Но то, что по-настоящему принесет нам прибыль (хлопок и помидоры), поспеет только весной-летом. Еще хочу замутить дельце с нефтью, на ней подняться можно очень быстро.

Условия жизни тут паршивые. В округе интересных людей нет, а если и есть, я их не видел. Пытаюсь придумать способ, как избавиться от зависимости. Родилась мысля: в Новом Орлеане опиум достать слишком легко, надо смотаться в другой город, и пусть мне присылают дрянь по почте — с каждым разом все меньше и меньше.

Может, уеду в Центральную Америку или Южную, а то и вовсе в Африку. Или осяду в окрестностях Нью-Йорка…

Да, работу найти — хоть за какую плату — сейчас дело гиблое [57]. Везде нужны техники, интеллигенция не в фаворе. (Это я про тебя говорю, мне-то работу искать не приходится.)

Посылаю тебе энное количество травки. Передай, пожалуйста, немного (косяков на десять) Бранденбергу [58].

К весне хочу вырастить дури для собственных нужд, потом — на продажу. Мой девиз: делай деньги на всем. Под посадку ганджи ищу дешевую землицу поблизости.

Гилмор пусть не возмущается, он и сам хорош чеки подделывать. Неужто думает, будто полностью излечился? [59] Салливан и вполовину не так хорош, как его Гилмор хвалит. Салливан прославился — чем? Только тем, что внес свою лепту в копилку зубодробильных терминов [60]. Салливан, по-моему, из породы наивных дураков, убежденных, будто человека можно подвергнуть «полному анализу» и на выходе получится покладистый либерал.

Ты сам-то как, походы к психиатру возобновил? Попытай счастья у спецов Вашингтонской школы. Я сам думаю провозгласить рождение новой философии под названием «фактуализм». Все вокруг нами командуют, но это же бред и бессмыслица. На всех уровнях существует лишь факт, и чем больше кто-то что-то доказывает, спорит, морализирует, тем больше притупляется его чувство факта. Само собой, никаких постулатов прописывать я не стану. Болтовня с фактуализмом несовместима.

Джеку надо познакомиться и сдружиться с профессиональным писателем, с тем, кто знает, что к чему, и умеет редактировать; кто сумеет подсушить писанину Джека до размеров продавабельной вещи.

Рад, что у тебя с Люсьеном все складывается. Всем привет.

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Луизиана, Алжир, Вагнер-стрит, 509

30 ноября 1948 г.

Дорогой Аллен!

Рад снова получить от тебя письмо. Через пару дней уезжаю в Рио-Гранде проверить, как там ферма, и, может, заскочу в Мехико. Во время поездки планирую избавиться от привычки: беру с собой пинту Б.У. и большой запас колесиков, дозы которых буду постепенно сокращать [61]. Вдобавок прихвачу ширева на двадцать раз вмазаться и много-много травы. Кстати, о птичках — обещанное вышлю тебе до отъезда.

По-моему, слово «преступление» ты употребляешь неверно. Давай разберемся: преступление есть действие, поставленное вне закона культурой определенного общества. Связи между преступлением и этикой не существует; в действиях СС нет ничего преступного — ложь и нарушение законов не связаны. По сути, понятие «постоянной работы» вмещает в себя лжи больше, чем «преступление», оно требует притворства. Сильнее всего необходимость прятать истинную свою личность — во время радиопередач, в рекламе и, конечно, на телевидении. С точки зрения этики гонять джанк по вене намного безопасней и безвредней для окружающих. (Сам знаешь, я и «журналистом» работал, и рекламщиком.) Со времен войны граница между законным и незаконным стерлась: то и дело нарушают закон бизнесмены. Хоть на нас посмотри: мы — фермеры, и наше дело целиком зависит от труда нелегалов из Мексики. Они лезут к нам в страну с нашей помощью и с нашего попустительства. Их «гражданские права и свободы» ущемляются постоянно; хлопок они часто собирают под дулом ружья (хозяева их так поторапливают, ведь чуть промедлишь со сбором — и пропал урожай). Тех, кто думает бежать, убивают. (Я сам видел, не раз.) Короче, в этическом смысле, мой статус добропорядочного гражданина нынче еще более шаток, чем когда я вмазывался джанком. Сейчас я тоже нарушаю закон, однако продажные власти спускают мне подобное с рук.

Всерьез подумываю бежать из Штатов. Куда-нибудь в Южную Америку или даже в Африку. Надо бы осмотреться, приглядеть местечко. Если что глянется, переберусь туда и семью заберу.

Покупаю участок под дом на болоте возле Нового Орлеана. У Джоан все хорошо, она передает тебе огромный привет. Вилли уже разговаривает [62].

Вики, похоже, совсем опустилась [63]. Бить людей ради того, чтобы просто их бить, а не добывать себе средства к существованию — последнее дело. Насилие во имя насилия отвратительно и указывает на мелочный, невыдержанный характер. Передавай привет Люсьену, Бранденбергу и всем остальным. Надо бы чиркнуть пару строк Джеку.

Всегда твой, Билл

P.S. Передай, пожалуйста, Бранденбергу немного травы.

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

Штат Луизиана, Алжир, Вагнер-стрит, 509

30 ноября 1948 г.

Дорогой Джек!

Прости, что так долго не отвечал на твое письмо.

Аллен говорит, что близится момент, когда ты продашь наконец свой роман [64]. Молодец, сделаешь себе имя, и дальше пойдет легче. Так держать. Используй все связи, и рано или поздно издатель отыщется.

Я тут развел хозяйство, дожидаюсь урожая. Горох поспеет со дня на день (его у меня сто акров). Следом должны подоспеть салат-латук и морковка. Скоро собираюсь съездить в Рио-Гранде, по пути, может быть, зарулю в Мехико. Планирую держаться от Нового Орлеана как можно дальше — пока не скину с плеч бабуина. (В смысле, завяжу с наркотой.)

Назревает натуральная войнушка с соседями. Окопались неподалеку чурканы, ни дать ни взять термиты в гнезде. По ходу дела, осталось недолго, скоро стреляться начнем. Ну и ладно, я-то готов, ружбаек хватит, осаду как-нибудь выдержу. В стрельбе тренируюсь постоянно, иначе время занять просто нечем.

Приезжай, когда захочешь, места в доме всем хватит. Строю себе еще один домик на болоте. Будет у меня типа охотничья хижина.

Если весь урожай поспеет точно в срок, то к началу сбора хлопка я буду купаться в деньгах. Помешать мне может только […] власти обязательно постараются отхватить жирный кусок от моего пирога, от того, что мы, дети земли, взрастили. Порядки в Штатах остопротивели, и я в любой момент готов сорваться в Южную Америку или в Африку вместе с семьей. Туда, где без гемора, по-человечески можно жить на свои кровные. В Штатах постоянно приходится жопиться, и не важно, сколько ты зарабатываешь. И куда деньги уходят? Тают на глазах. Ничего достать невозможно, работать никто не хочет. Либералы! Профсоюзы! Все из-за них, я тебе говорю!

[Письмо не подписано; возможно, не закончено.]

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Луизиана, Алжир, Вагнер-стрит, 509

2 декабря 1948 г.

Дорогой Аллен!

Из твоего письма я так и не понял, куда посылать тебе почту. «Йорк-авеню» — адрес не совсем конкретный [65].

Ну так что, тебе план прислать? Все упаковано, только адреса не хватает.

Туговато с работой, да? Понимаю, кругом одни техники нужны. Частный бизнес — единственный выход. Через годик, если все пойдет путем, смогу взять тебя в долю. Заодно вложусь в недвижимость, если удастся денег скопить. Помню, мечтал заиметь в Нью-Йорке многоквартирную хату и сдавать комнаты. Вот бы осуществить эту задумку. А ты мне поможешь, подыщешь местечко.

К письму прилагаю статейку о рынке труда в Техасе, почитай на досуге. Такое впечатление, будто дешевый труд сохранился исключительно в Рио-Гранде (бакса по два за двенадцать часов эксплуатации). Если не использовать его, остается механизация. Но надо ой-ой-ой как вложиться: оборудование дорогое, зараза, и возни — будь здоров. Одна хлопкоуборочная машина стоит триста тонн. Если б фермеры в Рио-Гранде платили работникам по-человечески, то разорились бы. Профсоюз фермерских работников — мой кошмар. Благородным рыцарям, мечтающим отдать жизнь за правое дело, прямая дорога в техасские фермеры. Вот бы Джерри Рауха на такую работу [66].

Всегда твой, Билл

Не подумай, будто мы с Келлсом сидим тут под навесом из пальмовых листьев с ружбайками наготове да отстреливаем нерадивых рабов. Нет, большую часть работы за нас выполняют специальные маклеры. Вот смотри: нужно мне собрать томаты — плачу трудовому посреднику столько, сколько стоит собрать помидоры и отправить их посреднику, который помидоры у меня купит. (Бывает, конечно, что овощной маклер нанимает собственных сборщиков.) Трудовой маклер тогда ведет грузовик в Рио-Гранде, на границу, а там уже и нелегалы подоспели, вплавь и вброд пересекают пограничную реку. Набирает маклер работников и везет ко мне вкалывать. Кто-то из маклеров с нелегалами обращается круто, прочие — нет. Один рассказывал, как при нем «бригадир кокнул двоих нелегалов», но сам я чист, правда-правда.

1949

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Луизиана, Алжир, Вагнер-стрит, 509

10 января 1949 г.

Дорогой Аллен!

Всю прошлую неделю у нас провела миссис Хинкль [67], как та жена — «храня сурово свой гнев, как пламя очага, чтоб мужа встретить, как врага» [68] (Р. Берне, «Тэм О’Шантер»).

Нет, лично ее винить не в чем. Но что за мужик такой этот Хинкль?! Бросил женушку без денег, не посвятив в свои планы! Не окажись меня под рукой, бедной женщине пришлось бы вернуться в Сан-Франциско. Какая безответственность, уму непостижимо! Люди вроде Хинкля всегда перекладывают заботы со своей больной головы на чужую здоровую. Миссис Хинкль пусть остается, я не против, к тому же она добросовестна и за постой платила, пока деньги не кончились. Только, черт возьми, Хинкль обязан вернуться за ней! Немедленно. Нет ему прошения, ведь он знал, что Нил и Джек уезжают надолго.

Первый урожай гороха вымерз — за пять дней до жатвы. Эх, пять штук баксов пропало. То есть пропало-то триста баксов, уплаченных за семена и за труд, но прибыль составила бы целых пять тысяч! Клятые заморозки…

С латуком повезло больше: продали восемь акров по двести пятьдесят зелененьких за акр, итого получили две штуки, из которых мне досталась половина. Неплохо. Сейчас хотим задвинуть еще четыре акра; выйдет по полторы тысячи на брата. Если, конечно, дело выгорит. Потом загоним морковку — ее у нас тридцать акров. А дальше хлопок и помидоры; вот на них-то мы и поднимемся.

Сидеть и ждать устал до смерти. Были бы свободные деньги, открыл бы лавку питейную. Запущу-ка пробные шары на местный рынок джанка. Его здесь много и никто его не давит, поэтому деньги он приносит большие и быстрые. Только в Новом Орлеане так много нариков. Они сами дешевле джанка, потому и завязать с ним не могут. Наркотик искать не приходится — он за наркошей приходит сам. Стоит убрать одного толкача (а такое часто случается, подсадные утки — на каждом шагу), как на его месте возникают двое. Такая вот наркогидра.

Очень прошу, напиши поскорей. И это, ты план получил? Если да — ответь обязательно. Если нет — тоже! Посылку я отправил на адрес по Сто четырнадцатой улице [69].

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Луизиана, Алжир, Вагнер-стрит, 509

16 января 1949 г.

Дорогой Аллен!

Я отправил тебе телеграмму и письмо на адрес по Йорк-авеню. Ответа нет (а ведь послания очень срочные), и я так понял, что ты по тому адресу не живешь. Поэтому пишу сейчас через твоего брата.

Что с путешествием Хинкля — Керуака — Кэсседи? Этот Хинкль, похоже, думает оставить жену насовсем. Повесить заботу о ней на меня. Образец наглости! Мы с ним ни разу не виделись, но у меня накопилось много ласковых слов. Все ему выскажу! Не предупредил, не извинился перед женой — уехал и как в воду канул.

Миссис Хинкль у меня живет две недели. За это время ее благоверный ни разу по собственной воле с ней не связался. Жена тратит силы, нервы и кучу денег, лишь бы узнать, как он там — за три манды от нее! Выехал ли из Нью-Йорка?! Она неделю назад послала ему десять баксов (последних) в помощь на «добраться до дому». Хинкль обещал сразу вернуться, да только ни самого Хинкля, ни слуху о нем.

Не мое дело, как уживаются Хинкли, однако теперь миссис Хинкль у меня на попечении. Супруг бросил ее абсолютно без денег (мне она платила не из мужнина кошелька). Ждет, наверное, что о бедной женщине станут заботиться, пока сам он не упарится блядовать в Нью-Йорке. Тут я перестаю быть третьим лишним. Миссис Хинкль гость, бесспорно, каких мало: платила за постой, а сейчас помогает в хозяйстве. Ее мужа это, впрочем, не извиняет. Пиздюк безответственный!

Увидишь его, так и передай. Не вздумай смягчать слов, понял? Пусть он немедленно приезжает и сам заботиться о семье. Она — его, не моя!

Между прочим, наша троица не в беде ли? Нил, новая машина — наводит на мысли [70]. Дай знать о себе и с письмом не затягивай!

Всегда твой, Билл

P.S. Ты план получил, нет [71]?

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Луизиана, Алжир, Вагнер-стрит, 509

30 января 1949 г.

Дорогой Аллен! Спасибо, что написал.

Нил, Джеки Луанна уехали два дня назад. Направляются во Фриско через Таксон. Там хотят выцыганить бабок у Харрингтона [72]. Эл с женой пока остаются здесь, в Новом Орлеане, на месячишко-другой. Эл завтра выходит на работу.

Не могу не сказать пару слов о наших странниках. Они затеяли поход совершенно бессмысленный, и как тут не вспомнить исход индейцев майя… Пересечь континент, просто чтобы проводить Джека до Фриско, где он пробудет дня три, а потом снова в Нью-Йорк… М-да, «цель» выбрана с явным расчетом показать бесцельность похода.

Душа отряда — Нил. Ведет компанию в никуда. Он — Лидер, он решителен, убежден и готов пожертвовать семьей, друзьями, даже машиной ради банального переезда из одного места в другое. Жена и ребенок пусть голодают, друзья для него — источник бабла на бензин. Главное — двигаться. Если же без метафор, то дело обстоит так: Нил берет тысячу баксов (которых хватило бы на первичный взнос за дом) и вносит их в залог за машину, оставив жену с сыном без гроша. Подбивает еще двоих (Луанну, Керуака) внести энную сумму, как личный вклад в дело, тогда как сам и палец о палец не ударит (жене и.то письмо не напишет). Недавно заявляется ко мне и оборзело просит денег на продолжение треклятого путешествия. Случилось, правда, мне к тому времени быть на мели. Впрочем, купайся я в бабках, и цента не дал бы. Из принципа.

Увидев, что пользы от меня — как с козла молока, Нил тут же ко мне охладел. Да и так ясно: в Большом Странствии от меня проку мало. Эл тоже подвел командира, придержав тридцать баксов, которые семья прислала ему переводом. Джек, напротив, написал домой, чтобы прислали двадцать пять баксов (лучше б он их спрятал и в Новом Орлеане остался), и вот у отряда появились бензин и масло, и путь продолжился дальше. Далеко ли? Не знаю. Ездят они слишком долго, лихачат, машина уже вся разболтанная, а на ремонт уйдет баксов сто. Нил скорей всего машину потеряет, когда не сможет больше выплачивать по ней кредит. Он и так должен за нее две тонны, только вряд ли тачка стоит теперь таких денег. Эх, останется Нил без машины да еще на штуку баксов попадет.

Если я правильно понимаю, Эл (с подстрекательства Нила) женился на Хелен из-за денег, необходимых для странствия. Деньги, правда, им не достались или достались, но в меньшем количестве. Вот они и решили бросить ставшую бесполезной Хелен в Таксоне. Ужас, люди так не поступают. Честная, добропорядочная, воспитанная евреечка вроде Хелен уж точно подобного обращения не заслужила. Если б мне пришлось выбирать, я бы вышвырнул из дома Нила: все время, что Хелен прожила у меня, она честнейшим образом, пока могла, платила за постой, а как деньги закончились, стала помогать по хозяйству, сидела с детьми и выполняла нехитрые поручения. Сейчас, похоже, обеспечивать ее возьмется Эл (оказалось, он типок неплохой). Хелен ему даже вроде как нравится. Хм, приятный сюрприз.

Джек Керуак в этот раз мне понравился больше. Куда разумней стал, уверенней в себе. За полгода он сильно изменился — в лучшую сторону. Я и не ожидал.

За предложение погостить у тебя в Нью-Йорке спасибо. В Райкерс-Айленд предлагают (или предлагали) наркозависимым остаться в больничке на месяц. Там не лечат, но и наркотиков не дают, чисто отсидка: заехал — и раньше, чем через месяц, не выйдешь. Я думал, ты про эту методу знаешь, Берт [73] и Фил Уайт (и еще многие) с ней уже познакомились. Я сам подумывал лечь туда, однако попытаюсь в последний раз избавиться от привычки сам. К тому же денег в дальние края перебираться пока нет. О шести месяцах в Лексингтоне и речи быть не может, частные клиники чересчур дорогие — в неделю требуют от ста баксов и больше.

Творится какое-то вопиющие беззаконие, по улицам разгуливают толпы совершенно диких людей и нападают на безобидных прохожих (это я про случай на Шестой авеню). Приходится пистолет с собой таскать. Хотя бить-убивать я никого не намерен… Даже хулиганов сопливых. Джоан передает тебе большой привет.

Всегда твой, Билл

P.S. Получил письмо от тебя с посылкой для наших странников. Но я уже написал: они уехали. Луанна и Керуак — жуткие слабаки, раз позволили увезти себя во Фриско. Прибыли туда без единого цента и поняли, что надо как-то и где-то раздобыть денег на обратный путь. Если не проявят больше твердости, Нил так и будет доить из них бабки. Ты знаешь, он за машину еще не до конца расплатился. Если хочешь, дай мне их адрес во Фриско, я все перешлю туда. Хотя лучше будет, если напишешь им сам. Твой план с Ханке я, мягко говоря, считаю неудачным [74]. Если сумеешь заставить его найти честную работу, это будет чудом и памятный день отметят на календаре. Однако фокус вот в чем: чем больше Ханке становится кому-то обязан, чем больше кто-то помогает ему, тем скорей он обкрадет благодетеля или воспользуется им как-то иначе. Я даже алгебраическую функцию вывел: делаешь ему (X) добро + вызываешь (Y) чувство вины и обиды = у тебя воруется все ценное. Думай сам.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Луизиана, Алжир, Вагнер-стрит, 509

7 февраля 1949 г.

Дорогой Аллен! Спасибо за письмо.

Сдается мне, что касательно фермерства у тебя в голове одни штампы. Простым незнанием предмета такое невежество не объяснить.

Думаешь, один-единственный январский заморозок нас разорил? Между прочим, в этой географической зоне урожай собирают два, а то и три раза в год. Объясняю: основная надежда на заработок — хлопок — не ляжет в землю раньше марта. У меня во владении пятьдесят акров лучшей земли в долине, и каждый акр сейчас может уйти по четыреста баксов, да при этом цены на землю постоянно растут. Нет, дорогой Аллен, вовсе мы не разорились: заморозки сработали нам на руку, спасибо моему партнеру Келлсу. Как только температура упала, он, не дожидаясь предупреждения Гидрометцентра (оно, кстати, на полдня запоздало), собрал работников-нелегалов и с ними выехал прямиком в поле. Там накрыл (в смысле, запахал) двадцать пять акров томатных посадок (всего их у нас пятьдесят). Так мы спасли вторую половину посадки томатов. Они теперь стоят столько же, сколько изначальные пятьдесят стоили бы, если бы не заморозки. А может, и больше. Кроме Келлса спасти помидоры успели всего несколько фермеров. Свои пропавшие двадцать пять акров засеем хлопком: он стоит от двухсот до четырехсот баксов за акр. Тридцать акров моркови не пострадали. Мы, по ходу дела, Божьи помазанники — заимеем аж полторы сотни акров хлопка.

С Нилом я бы разобрался по-люсьеновски, однако, из уважения к твоей чувствительности, не стал разрешать дело столь грубо. Его компашка давно уехала, да и времени порезвиться им тут не хватило бы. Я же писал: Нил приехал сюда в надежде развести меня на бабки. Фиг ему, а без денег быстро он отсюда смотаться не смог. Ха, еще обвинял, будто я заманил его сюда, ложно посулив помощь. Попытался, конечно, воззвать к моей «щедрой, человечной натуре», раскрыть для меня самого мои «чары». Напрасно.

Эл с Хелен [Хинкль] переместились в квартирку на Эспланейд-авеню. Оба устроились на работу и, вроде, поживают неплохо. Может, останутся вместе насовсем.

Насчет Луанны ровным счетом ничего не знаю. Говорят, она собирается назад в Нью-Йорк, с Джеком. Как по мне, так она ни за что не бросит Нила и Фриско.

Сегодня от Джека и Нила пришла открытка; адрес на ней: Фриско, Либерти-стрит, 109.

Рад, что у Люсьена все хорошо. Передай ему от меня привет и всего наилучшего. Ханке, я так понимаю, клал на твой ультиматум? Погоди, то ли еще будет, когда его из клиники выпишут.

Прикинь, меня судят сразу по двум делам [75]. Но ты будь спок: хрен им, а не старина Билл. Надо будет — слиняю из Луизианы.

Всегда твой, Билл

P.S. Утешься тем, что Нил разводит не только «разочарованных жизнью лохов» или влюбленных особ женского пола. Ему кто угодно сойдет. Он сильно опустился по сравнению с нашей с ним последней встречи в Нью-Йорке. Совсем стыд потерял и не скрывает своих устремлений. По-моему, он вообще не представляет, каким его видят окружающие. Для него мы, наверное, все глупее глупого. Иначе не скажешь.

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

Штат Луизиана, Алжир, Вагнер-стрит, 509

15 марта 1949 г.

Дорогой Джек!

Спасибо за письмо. Я долго не отвечал, потому что очень-очень занят, а точнее переезжаю. Присмотрел местечко во Французском квартале: купил два домика с патио. В одном буду жить, второй — задний — сдам. Задний дом я отремонтировал, придал, так сказать, товарный вид. Где-то через месяц впущу постояльцев или продам, а сам переберусь в передний.

Интересную историю ты рассказал о Ниле. Что в нем особенного? Ведь ничего же. Если Нил не признает ответственности за других, то он просто-напросто эгоист. Не имеет Нил никакого права требовать чего-либо от людей на условиях, им самим выдуманных.

По-моему, Нил не понимает смысла «ответственности». Ему чудится, будто остальные связаны неким мистическим долгом помогать ему. Тот же бред исповедуют прочие закоренелые мошенники: сами не признают никакой ответственности ни перед кем («мы никому не обязаны», по Ханке), а от нас требуют всесторонней поддержки. Типа это наш моральный долг. Однако же «обязательство», как термин, подразумевает определенную форму человеческих отношений. Иначе оно теряет смысл — требуется добровольное выражение спонтанного чувства. Между «обязательством» и подобным чувством конфликта быть не должно. Принцип морального долга таков: делать надо то, что делать хочется. К тому же ведет психоанализ, хотя многие, кто практикует его, стараются избегать этого финального, неизбежного шага. Сделав его, люди начнут поступать так, как на самом деле хотят. В противном случае мы — человеческий вид — исчезнем, утухнем. В иное я просто не верю.

Как Ханке? Привет ему. Послание от Аллена, которое ты вложил в свой конверт, довольно странное. Честное слово, я сомневаюсь, здоров ли Аллен головой. Что там Нил? [76] Хинкль с женой наконец перебрались во Фриско.

У меня назревают проблемы с жильцами. В заднем домике у себя я поселил парочку настоящих козлов. Однако поразительно — и возмутительно — не это, а то, что я не могу выселить их, не перестав сдавать жилье в принципе. Говорю же, мы погрязли в болоте социалистической бюрократии.

Ладно, пиши, не забывай.

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Луизиана, Алжир, Вагнер-стрит, 509

18 марта 1949 г.

Дорогой Аллен!

Я готовлюсь к переезду. Прикупил во Французском квартале участок с двумя домиками и патио. В переднем доме буду жить, а задний уже сдал двум придуркам. Поздравь меня: я теперь душой и телом домовладелец. Все бы хорошо, если б не сраные нормативы арендной платы… Моя собственность, что хочу, то и делаю. Социалисты душат Америку! Они бессовестно распахнули дверь в закрома государства, и красные шавки готовы скоммуниздить запасы Америки. Мои постояльцы разжирели и обнаглели, но погодите — придет тридцать первое марта, наступит ДОДНАП (День окончания действия нормативов по арендной плате), и я встану у их двери с секундомером, мол, платите больше или выметывайтесь!

Я этот домишко вылизал, покрасил, приготовил, будто старую шлюху, которую намереваюсь выдать за молодую и сексапильную. Рассчитываю срубить на нем тысяч девять.

Фермочка моя ничего, плодородит. Скоро поспеет тридцать акров морковки, за них думаю срубить две штуки как минимум. Потом на время отойду отдел и стану ждать, когда созреет настоящий денежный урожай — хлопок и томаты. (Только что звонили из Макаллена [77] — мне причитается пять сотен баксов. И то ладно. Моркови не везет: многим фермерам пришлось запахать посевы.)

Аллен, сделай одолжение — найди и прочти книгу Коржибски «Наука и здравомыслие» [78]. Каждый юноша, прежде чем поступить в колледж или еще куда, должен усвоить основные принципы общей семантики. Представь: доктор говорит, будто «твой мистический опыт — всего лишь галлюцинация» [79]. Ты автоматически начинаешь полагать, будто он сказал тебе нечто эдакое. Но задумайся: объяснил ли доктор суть этой галлюцинации? Нет! Он того сам не знает. И никто не знает. Твой доктор всего-навсего исторг вербальный шлак.

Если вкратце, то я сам сомневался (и по сей день сомневаюсь), в чем природа твоего мистического опыта, потому как характер его мне не ясен. Я с подозрением отношусь ко всяким там «силам Вселенной». Естественно, они существуют, однако познать их мы можем исключительно на конкретных примерах и через определенные операции. Взять, ради интереса, время… Телепатия независима от времени так же, как и от пространства. (Время и пространство, само собой, неразделимы.) Таким образом, всем и каждому доступна любая мысль, какую кто-либо когда-либо подумал или еще только подумает… Прошлое и будущее, получается, понятия чисто условные.

Нуда ладно, что там Герберт [Ханке] поделывает, кроме того, что объедает тебя? Если он и зарабатывает бабки, то будь уверен: ты их увидишь в последнюю очередь.

Малыш Джек — это, в смысле, Малыш Джек Мелоди [80]? Да, помню его. Несгибаемый тип. Кстати, как Вики [Рассел]? Все не завяжет? Я тоже. Думал отправиться в санаторий деньков на десять, расплатиться деньгами с морковки. Обломалась затея. В конце концов запасусь колесиками и Б.У., сяду на поезд куда-нибудь в захолустье. Отсижусь в далеком местечке, пока не слезу с наркотиков. Толкачи недавно выбросили на рынок типа лекарство; говорят, помогает при снижении доз. У меня зависимость не такая уж сильная… если лактоза эту зависимость не формирует. Может быть, вернусь в бизнес, хотя напрямую толкать товар не стану [81]. Бог видит, мне деньги нужны. А кроме наркотиков, еще надо бросить привычку покупать пистолеты.

Завтра вышлю тебе травы.

Дальше — про нас с Джоан. Безумие какое-то, я никогда в жизни не притворялся, будто мне нравятся только женщины. О какой лжи ты говоришь? [82] Я ни разу не обещал никому ничего подобного! Как мог я обещать то, чего дать не в состоянии? Я не отвечаю за сексуальные чувства Джоан, да и не отвечал никогда — с какой стати? И никуда мы с ней не влипли, хотя, если по правде, между нами есть и были с самого начала такие терки, от которых никак не избавиться.

Рад слышать, что у Джека возможен успех [83]. Герберт, кстати, написал отличную картину вселенной, сумел отразить собственную позицию — типа частица движется в пространстве, соударяясь с другими частицами. Люсьен поражает талантами, ему бы в цирке с животными выступать. Где он набрался такого? Он реально умеет разговаривать с лошадьми?

Всегда твой, Билл

P.S. Как обстоят дела с травкой в Нью-Йорке? У нас хороший планчик можно приобрести по тридцать баксов за фунт. Сможешь быстренько провернуть аферу? Мы бы с тобой недурно поднялись.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Луизиана, Алжир, Вагнер-стрит, 509

16 апреля 1949 г.

Дорогой Аллен!

Я попал. Эти педрилы шьют мне хранение наркоты и хотят упечь в тюрьму штата в городишке Ангола, одну из самых страшных на Юге.

Копы перерыли дом и отыскали нашу с тобой переписку (письма, в которых упоминается ганджа). Письма достались федералам, и те меня кололи бог знает сколько. В конце концов, правда, доперли, что крупными партиями тут и не пахнет. Единственное — могут накапать нью-йоркской полиции, пробить тебя по адресам с конвертов. Но ты не тревожься: волей случая федералы не нашли твой нынешний адрес с последнего письма и о твоем толкачестве не подозревают. Однако держи руки чистыми. И помни: в любой момент может зайти Граф, если делать ему больше будет нечего. Кстати, объясни ситуацию Малышу Джеку [Мелоди], если он надумает оставаться в городе, — я не желаю ни за чью беду отвечать.

Сам я в жопе. Впрочем, мой адвокат требует остановить производство дела: копы — вот идиоты! — вломились ко мне в дом без ордера на обыск, и федералы теперь не хотят за меня браться. Пока есть способ отмазаться, свою судьбу присяжным я вверять не намерен. Если меня признают виновным, то сяду лет на пять, а тюряга в Анголе — это тебе не загородный клуб.

Но пока дело не закрыто, придется осторожничать. Один косяк, один чек — и все, засадят меня на семь лет как рецидивиста. (В этом штате прямо-таки накопительная система

сроков за наркотические преступления.) Опять дружу с зеленым змием — вроде бы отвык от ганджи, пока сидел в окружной тюрьме. (Врагу такого не пожелаешь — только агенту из отдела по борьбе с наркотиками.) Прилег еще на недельку в санаторий и теперь как новенький [84].

На ближайшее время планов стараюсь не строить, но здесь вряд ли задержусь — меня в покое не оставят. Копы имеют право всегда и по любому поводу допрашивать всякого, у кого есть приводы за наркотики. Тип, который проходил по делу вместе со мной, снова попался, и на него повесили еще больше обвинений. Меня могут обыскать и упрятать на трое суток в окружную тюрягу уже за то, что стою на углу. И не только меня — всех, кто окажется рядом.

А все знаешь, почему? Потому что ехал сраный коп в патрульной машине по улице и увидел, кто сидит со мной в тачке. Типчика легавый узнал, да только его отпустили без предъяв, и тот спокойно гуляет себе на свободе [85].

Передай Джеку мои поздравления. Я бы сам написал, если б мог.

Ответь мне поскорей. Всем-всем-всем — держите руки чистыми!

Всегда твой, Билл

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

[Штат Техас, Фарр] [86]

27 мая 1949 г.

Дорогой Джек!

Получил письмо от тебя, очень рад.

Я тебе, как профессиональный фермер, скажу пару умных вещей о покупке земли [87]. Задачу надо ставить ясно с самого начала: ты ищешь (1) землю под дом? или (2) под бизнес? Если выбираешь вариант номер раз, то хорошую землю брать незачем. Если вариант номер два, то имей в виду: цены на труд, инструменты и всякое такое прочее постоянно поднимаются, а на продукты — падают и падают непредсказуемо. Закон спроса и предложения больше не действует; редкость товара цены не повышает. В будущем фиг я чего посажу из того, на что нет гарантированной государством цены. Деньги здесь можно заработать, только если пашешь на лучшей в мире земле и рабам своим платишь по пятнадцать центов за час труда. Но даже так в Рио-Гранде много кто разоряется, за последние два года куча фермеров бросили дело. Поэтому к бизнесу приступай и веди его осторожно. Хорошая земля стоит дорого.

Насчет скотоводства сказать ничего не могу, разве лишь это: скотину разводить под силу богатым и очень-очень богатым. Если планируешь начать с нуля и обзавестись в конце концов полноценным стадом, то ты играешь с судьбой в лотерею.

Хочется побольше (а лучше вообще все) узнать об «L’affaire Ginsberg» [88] и обо всех наших в Нью-Йорке или где они еще обретаются [89].

Мои-то дела постоянно в движении. Пробуду здесь (живу на съемной хате), пока не соберем хлопок (сбор начнется где-то первого сентября) и пока не получу денежки. Дальше — quien sabe [90]? Поеду по Мексике, через Центральную Америку, посмотрю на майянские руины. Может, на некоторое время зависну там, поживу задешево. А может, в Нью-Йорк вернусь или в Анголу отправлюсь. (В сентябре снова в суд.)

Очень тебя прошу, не затягивай с ответом. Скукота жуткая, и у меня даже тачки нет — арестовала ее налоговая в Новом Орлеане, и все тут. Сволочи, хотят конфисковать. Но мой адвокат, надеюсь, спасет машинку из их грязных, липких лап. Пока же я заперт и обездвижен в знойной долине смертной тоски.

Всегда твой, Билл

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

Штат Техас, Фарр, 1-я магистраль

24 июня 1949 г.

Дорогой Джек!

Спасибо за письмо. Чего там Эл вещает о гневе Божьем? [91] Ему крышу сорвало? Пусть успокоится. Гнев Господень если на кого и пал, так это на нас: нагрянул пограничный контроль и увел все рабочие руки, да еще понабежали чиновники из министерства сельского хозяйства — учат, что, где и когда сажать. Просто мы, фермеры, называем вещи своими именами: если придурки-чиновники думают, будто мы станем сидеть сложа руки и тупо позволим гневу Господнему порушить наши дела, то хрен им, мы не либералы!

Будь я на месте Эла, я бы так и сказал: «Ага, вперед, обвиняйте меня, если есть в чем». Задрочат же парня. Представь, что над тобой трясутся старые соплежуи типа Луиса Гинзберга и Ван Дорена [92]. И вообще, непонятно, чего Ван Дорен высовывается? Сопливый либеральный лох. (Кстати, ты заметил, как эти жмуры-либералы начинают кусаться, когда им что-то не удается? Собаки паршивые. Мстительные и подлые крохоборы.) Из затеи с медцентром тоже ничего не выйдет, я думаю. Толку-то от неофрейдистов [93]… Я бы их не то что до мозгов своих не допустил — царапину бы не доверил осматривать.

Прочел «Биопатию рака» [94] Вильгельма Райха. Говорю тебе, Джек, из всей породы аналитиков Райх — точно в теме. Я по инструкции в его книге смастерил себе оргоновый аккумулятор, и знаешь что? Фигулина работает! Ни хера он не псих этот Райх. Он гений. Гений, мать его так!

Хлопок должен уродиться на славу. Числа первого июля начнем собирать. Мы бы наварились на пятнадцать кусков, да только говнососы-чиновники сдерут с нас шесть кусков, типа на нужды сельского хозяйства. Ага, надо же им на что-то кормить своих бюрократов…

Тачку так и не вернули. Адвокат давит на какую-то оговорку в законе об изъятии, судья назначил дату предварительного слушания и проч., и проч. Ублюдофные фукины дети [95]. Нарушают же конституцию! Будь у меня бабло, я бы обратился в Верховный суд. Подонки, порвали бы сразу конституцию в клочья. Безобразие на официальном уровне. Для Эла они, может, и гнев Божий, но по мне, так они кучка бюрократов, получающих незаслуженно уйму бабок. Раковая опухоль на теле страны, более не принадлежащей своим гражданам.

Впрочем, ладно, увидимся — либо в Нью-Йорке, либо здесь. Приезжай, когда хочешь, места в доме полно. Напиши мне скорее. И что там с твоей книгой?

Всегда твой, Билл

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

Штат Техас, Фарр, 1-я магистраль, Келлсу Элвинсу

26 сентября 1949 г.

Дорогой Джек!

Рассказ о поведении Нила, признаюсь, шокирует. Чувак полностью соответствует идеальной модели абсолютной импульсивности [96].

Я только что вернулся из Мексики, где готовил к переезду снятый дом; хочу перебраться туда с семьей [97]. Мексика — страна дешевая. В Мехико можно жить на два доллара в день да еще спиртным заливаться; в любом другом городе — вообще на один бакс, прикинь. Публичные дома и рестораны — просто сказка! Тут огромная колония иностранцев. Хочешь — вот тебе бои петушиные, хочешь — коррида, в любом мыслимом виде. Обязательно приезжай. Дом у меня большой, и тебя поселю, и Нила. Он тоже пусть подгребает, если подкован. Мне бы только деньги поэкономней расходовать. В Мексике полно соблазнов, а я пить завязал.

Не пойму, чего Аллен присосался к либералам? Он вообще с головой дружит, нет? А как там Ханке, Гарвер и остальные? Что Люсьен?

Джек, я попрошу тебя об одном одолжении. Знаешь ведь, Райх придумал фигулину, аккумулятором обозвал. Выясни, пожалуйста — у Эла или еще у кого, — что она собой представляет? Особенно мне интересна форма, есть у прибора окошко или нет? И как внутрь забираться?

С ответом не затягивай. Если уеду в Мексику — твое письмо мне туда переправят. Аккуратней с тем, что пишешь, конверт могут вскрыть. Не вздумай писать о траве или джанке, усек?

Всегда твой, Билл

P.S. Что нынче с жильем в Нью-Йорке?

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Мехико]

13 октября 1949 г.

Дорогой Аллен!

Рад получить письмо от тебя и узнать, что с головой у тебя все в порядке.

В Нью-Йорк я бы приехал, но пока об этом и речи быть не может. С чего Джек вообще взял, будто мои хождения по судам в Новом Орлеане закончились? Ничего подобного, на двадцать седьмое число сего месяца назначено слушание, и скорее всего, закончится не в мою пользу.

С хлопком вышло недурно, однако расходы на сбор урожая и технику почти съели доход. Месяца через два подоспеют осенние овощи.

Мехико — сказочный город, цены тут — треть от штатовских. Жить бы здесь не тужить, да и смогу ли обитать еще где, не представляю… Раньше двадцать седьмого октября решение принять не получится.

Жизнь писателя, если наладить ее, без сомнений, идеальна. Жду не дождусь прочесть роман Джека. Вот бы его самого выдернуть из Нью-Йорка, если позже удастся сюда возвратиться. Уверен, Джека ждет успех во всех смыслах этого слова. Только пусть приготовится: скоро ему иметь дело с подоходным налогом (в Мексике — три процента).

Джоан поразительно легко пережила отказ от лекарства и чувствует себя лучше, чем прежде [98]. Я же плотно сижу на спиртяге. Достать могу все, что угодно, — просто не хочется, тем более надо бы экономить бабосы.

Гилмор по-прежнему в Нью-Йорке — недавно узнал о нем. Жаль Ханке и компанию, как-то плохо с ним вышло [99]. Кстати, ты получил мое предупреждение? Ну, я просил быть осторожней, сразу, как меня самого запалили. Я прокололся на том, что имел глупость хранить письма в доме, и бумаги достались властям. Ладно, приморгались, умнее будем.

Обратного адреса не даю, твое письмо может меня по нему не застать. Какое-то время писать тебе не смогу, а пока — привет всем-всем-всем.

Всегда твой, Билл

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

[Мехико]

2 ноября 1949 г.

Дорогой Джек!

Спасибо за письмо. Эл уже написал мне, и я рад, что крышей он не поехал.

Дело мое в Новом Орлеане так безнадежно, что я решил в суд не являться. Отсижусь тут, в Мексике, пока его лет через пять не закроют — за истечением срока давности. Фермерствовать можно и здесь, а еще бар открыть — американский, да на границе. (С мексиканской стороны, конечно же. Американской стороны я no sabe [100].)

Здорово, что ты добился успеха, честно. Тусуешься теперь с мате-е-ерыми пейсателями […] Каков, кстати, из себя Видал?

Буду безмерно рад тебя видеть. Приезжай, не прогадаешь. Мексика — волшебная страна, где много всего и продается оно задешево. Редкое место, живи не хочу.»

Ты меня премного обяжешь, если выяснишь, где в Мехико получится достать те аккумуляторы. Никак не найду их. Ладно, всем привет, пишите письма — на адрес Келлса, в Техас, город Фарр.

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Мехико]

24 декабря 1949 г.

Дорогой Аллен!

Сейчас буду ругаться. Чего ты мне Штаты хвалишь? В Америке все хуже некуда. Вы полным ходом несетесь к социализму, и будет у вас полицейское государство наподобие Англии. Или вообще как у русских. Я вовремя смылся и от души себя поздравляю: какая бы весть ни пришла из Америки, она еще больше укрепляет меня в моей правоте. В Мексике люди хотя бы не исповедуют дебильный культ «благосостояния», и чем дольше я тут нахожусь, тем больше эта страна мне по нраву. Я наконец-то расслабился, никто не лезет в мое дело и не пытается указывать, как вести его правильно. На улице ко мне не пристанет борзый коп. Борзые копы — только у вас, раздуваются пузырем от власти, на словах данной истеричными придурками из правоохранительных органов. В Мексике легавый — что трамвайный кондуктор: знает свое место и с него не сходит.

Насчет лидера профсоюза — надеюсь, ты пошутил? Знаешь, о лидерах профсоюзов я приблизительно того же мнения, что и Уэстбрук Пеглер, а свою точку зрения он выражает умело и живо. Пеглер, по-моему, единственный обозреватель, в чьих словах сохраняется зерно истины [101].

Кстати, то, что официальная медицина и психиатры там разные противятся открытиям доктора Райха — это, мягко говоря, не очень весомый довод. Если я снова прибегну к услугам психотерапевта, то ни часа своего времени, ни доллара из своих денег не потрачу на иного специалиста, кроме вегетотерапевта или схожего практика. «Слушай, маленький человек» [102] я не читал. Политические теории Райха и его полемики утомляют. Интересны мне только практические открытия Райха, особенно применение аккумулятора для лечения рака. «Биопатия рака», к слову, неизмеримо ценна. Я сам поэкспериментировал и убедился: многие выводы Райха верны.

Думаю купить ранчо или наладить какой-никакой бизнес. Не важно, просто хочу остаться в Мексике. В Техасе фермы поживают неплохо, но там проблемы с рабочими руками. Келлс и я хотим прикупить землицу здесь — поимеем выгоды двух национальных экономик. Надо будет еще оформить гражданство, иначе бизнесом не заняться.

Джек написал, будто сможет приехать сюда в феврале. Надеюсь, не брешет.

Я нашел общину хиппи. Она почти такая же, как и в Штатах. Встретил старого знакомого — знавал его, пока жил на Сто третьей, недалеко от Бродвея. Мне сразу подумалось: как Гарвер? Эх, ему бы сюда. Он прижился бы. Жалко, пальто мексиканцы носят нечасто [103]. Сейчас, например, почти лето, а весна начинается в середине января.

Как насчет тебя самого? Приезжай и ты ко мне в Мехико! Избавишься наконец от заразы социализма, подлечишь голову. Поверь, дружок, социализм и коммунизм — это синонимы, оба они — воплощенное зло. И государство всеобщего благосостояния — на самом деле троянский конь.

Всегда твой и только твой, Билл

1950

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

[Мехико]

1 января 1950 г.

Дорогой Джек!

Каждый раз, получая новости из Америки, я все больше радуюсь, что слинял в Мексику. Законы о ниггерах, значит, да? Вот и расплата. А мы тут легавым пятки не лижем [104]. Застрелишь кого — тебе самое большее дадут восемь лет. Коп здесь приравнен к трамвайному кондуктору.

Надеюсь, ты точно приедешь в феврале. Тебе понравится, обещаю. Сейчас в Мексике настоящее лето. Я набрел на коммуну хиппи — живут себе и не парятся. Никто их не трогает. Вряд ли я когда-то вернусь в Соединенные Штаты. Говорят, вы полным ходом несетесь к социализму, и значит, не миновать гражданам вмешательства в частную жизнь. Ей-ей, задрочат бедняг. Что стало с нашим фронтирским наследием? Где принцип «живи и дай жить другим»? Покоритель Дикого Запада измельчал, усох до разрмеров бюрократишки-либерала, всюду сующего свой нос. Аллен пропал: либералы вывернули ему мозги, и теперь наш друг собирается стать лидером профсоюза, прикинь! Я-то высказал ему свое мнение о профсоюзах и либералах. Может, стоило выражаться помягче, но я человек прямой, как всем известно [105]. Аллен связался с раковой опухолью, которая задушит всякую свободу в Штатах. Заметил, как либеральная пресса рьяно поддерживает каждое нововведение, позволяющее вмешиваться в частную жизнь? (Типа законы о запрете на оружие, против секса, против драк.) Само слово «либерализм» становится синонимом тирании, самой ужасной и отвратительной — тирании сопливых краснобаев и бюрократов, социальных работников, мозгоправов и чиновников. Мир «1984-го» не за горами, меньше тридцати лет осталось.

Планы пока не оформились. Если бар открывать — то на границе, и значит, двигаю туда. Как бы там ни было, я еще в Мехико. Потом отправлюсь в тур по Мексике, присмотрюсь к разным местам, хочу решить, где осяду. Мехико — замечательный город, однако попробовать надо все. До сих пор ничего плохого не повстречал. Если конкретно говорить, то смотри: напился — падай прямо на тротуар, спи, копы не потревожат. Носи оружие — всегда и везде, это дозволено. Зашли как-то копы в бар, надрались и айда палить по завсегдатаям. Так их замочили местные отморозки. На лапу можно дать любому чиновнику; детей мексиканцы просто обожают — если при тебе бэбик, в комнате не откажут; подоходный налог на уровне плинтуса; лечение в клиниках бессовестно дешевое, потому что врачи конкурируют и цены периодически режут. Сифак лечится за два бакса сорок центов, или покупаешь пенициллин и вмазываешься самостоятельно — не возбраняется, иглы и шприцы продаются на каждом шагу. Вот тебе всего несколько примеров того, как здесь свободно дышится.

Как твоя книга [106]? Обязосом пришли мне авторский экземпляр. Передавай всем привет. Жду тебя в гости в следующем месяце.

Всегда твой, Билл

Пиши на адрес Келлса Элвинса в Техас, город Фарр.

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

[Мехико]

22 января 1950 г.

Дорогой Джек!

Спасибо за письмо. До тебя мои послания, наверное, уже добрались?

Если хочешь достойно жить на деньги, что заработал, лучше Мексики места не сыскать. Одиночка живет здесь шикарно, плюс заливается любым алкоголем, который может позволить себе на сто долларов в месяц. На эту сотню даже Б. Гарвер с его-то запросами не жужжал бы. В Мексике удовольствие от жизни получаешь по полной программе, никто кайф не обломит. Признайся, в Нью-Йорке тебе явно недостает живой беседы со мной.

Когда пришлешь авторский своего романа? Я тут собираюсь в местный колледж по льготной программе для дембельнутых [107]. Ах, эта сладкая халява!

Джек, Джек! Поверь старине Биллу: дешевых билетов на корабли не бывает! Не дай развести себя как лоха и втянуть в опасную бодягу. Дешевые билеты на пароход — это подстава. Путешествие морем — самое дорогое из удовольствий.

Соседи нам попались зажиточные, респектабельные, не лезут в наши дела, и мы не суемся к ним. Кайфово. Любопытство не в чести, окружающие забивают на тебя, даже домохозяйке плевать, чем ты занимаешься. Вилли и Жюли вовсю играют с соседскими ребятишками — эти воспитаны хорошо, на европейский манер. В трущобы местные я не вселюсь никогда, ты что! Они сродни азиатским: те же грязь и нищета; тротуаров нет, люди срут прямо на улице и в дерьме же дрыхнут, мухи ползают по ним, как по говну. Торговцы (почти все — прокаженные) сидят на углах, разводят костры и куховарят; хрючило то еще, но его покупают.

Так когда тебя ждать? Чего тянуть вообще? Айда, приезжай прямо сейчас! Что тебя в Нью-Йорке держит?

Еще новости есть? Сколько лет схлопотал Герберт [Ханке]?

Я почти гражданин Мексики. Осталось уладить парочку формальностей.

Кстати, вот тебе забавная цитата из воскресного приложения одной газетенки, об отвратительном состоянии парка Аламеда (местный аналог Центрального парка в Нью-Йорке): «На газонах лежат, развалившись; злобные люди, пьют текилу и курят марихуану. Они выкрикивают ругательства в адрес проходящих мимо стражей порядка». В Нью-Йорке такого не встретишь, согласен?

Хочу купить себе ранчеро [108]. Может, на пару с Келлсом Элвинсом, моим техасским партнером и совладельцем бизнеса. Нужно местечко за городом, где получится спокойно охотиться и рыбачить. Надо, правда, держаться ближе к городу или к соседним ранчо (они объединяются в целях безопасности) — почти везде валандаются шайки бандитов, человек по тридцать-сорок. Позже планирую купить ранчо и дом в Мехико.

Хотелось бы прочесть новую книгу Селина [109]. Говорят, он очень достоверно описывает жизнь в Дании. Особенно в пассаже, где боится, будто легавые, завидев людей, спорящих из-за денег, умотают со станции. Ну, пиши.

Всегда твой, Билл

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

[Мехико]

10 марта 1950 г.

Дорогой Джек!

Получил наконец твою книгу. Мне очень понравилось, вышло намного лучше, чем я ожидал. Гениальный ход назвать Гарвера «невзрачной личностью», а Дэйва лишить руки [110]. В Дэйве действительно было что-то от калеки.

Как соберешься ко мне — сразу напиши, потому что я могу дней на десять уехать в Масатлан. Мой адрес: Мехико, Лерма, 26. Только живу я на Реформа 210, дом 8 (Paseo de [la] Reforma, вот как). Или отправь письмо Бернабе Хурадо [111], он живет в Мехико на Мадеро, 17. Это мой адвокат.

Я почти уже гражданин Мексики. Наконец-то! Избавился от США и живу в прекрасной свободной стране! У меня есть лицензия на ношение оружия — с пистолетом мне никто не страшен. Впрочем, на меня здесь тоже всем чхать. В Мехико в баре нет быков-вышибал. С тех пор, как я сюда переехал, ни с кем не поссорился, не поругался. И чего я раньше в Мексику не слинял?

Собственность в Техасе продаю и покупаю дом в Мехико. За шесть косых можно приобрести кирпичный дом с четырьмя спальнями, в центре города. А за восемь — настоящий дворец.

Я начал писать роман о джанке [112]. Вместе, пожалуй, состряпаем нечто стоящее. Я знаю, в Мексике тебе понравится, здесь можно оттянуться, и недорого. Жду ответа, пиши.

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Штат Техас, Фарр, 1-я магистраль, Келлсу Элвинсу

1 мая 1950 г.

Дорогой Аллен!

Я прочел два твоих последних письма и, по долгу дружбы, обязан кое-что высказать.

Ты верно подумал, в Техасе есть движуха. Сам вижу. Всего нескольких техасских и мексиканских богатеев «обработали» нужных людей в. парламенте и теперь жиреют еще больше. Но в выгоде только они.

Перечисляю факты: (1) в Мексике работники-мексиканцы за полевые работы получают по два песо (двадцать пять центов) вдень. (2) Они пехом преодолевают сотни миль по суше, затем вплавь перебираются через пограничную реку, потому что в Техасе можно заработать от трех до семи американских долларов. (3) Нелегалов обманывать стали реже. Обращаются с ними намного лучше: фермеры обеспечивают им бесплатное жилье и медицинское обслуживание для всей семьи и берут на себя юридические издержки. Я сам лично отвозил мексиканских детишек к врачу, выплачивал из своего кармана залог за работников и заботился о семьях тех работников, которых государство всеобщего благосостояния депортировало.

Говоришь, государство всеобщего благосостояния всем выплачивает прожиточный минимум? Нуда, только фермеры — не государство. Если разорятся — новых денег не напечатают. Только нанимая работников за определенную плату, можно сделать деньги. Если денег нет, то ни за какую плату работников не наймешь.

Потом землю у фермера отнимает банк. А какой в Рио-Гранде банк? «Бенсон бразерс». Это — новый вид развода. У них ни энергии, ни ума. Они сидят и спокойно ждут, пока вся долина Рио-Гранде не окажется у них в руках. Пройдет несколько лет, и банк свое захапает. Из всех, кто в Америке получает выгоду от труда нелегалов, банки жиреют больше остальных.

Что твое государство всеобщего благосостояния делает для нелегалов? Пограничники их отлавливают, а тех мексиканцев, которых не успели «обработать», посылают в окружную тюрьму. Оттуда их депортируют назад в Мексику, где им разрешается вкалывать за два песо в день и умирать с голоду. Семьи таких работников никак не обеспечиваются. (На всякий случай поясню: приезжая в Штаты, нелегал обычно привозит с собой всю семью.) Когда же дело доходит до разборок с низшим сословием, государство всеобщего благосостояния использовать оружие не стесняется.

Кто выживет в подобных условиях? Жирный богач. Мелкие фермы загибаются только так.

Довольны американской политикой крупные мексиканские землевладельцы — им-то на руку, если:рабочая сила не утекает из Мексики.

Вы, либералы — наивные дурачки, не просекаете истинной сути того, как гнобят нелегалов. Коммунист или фашист сделает хитрый ход под ковром, и либерал ни фига не заметит.

Вы не знаете правды и метафизически неустойчивы. Каждая система этики имеет две базы: (1) аристократический кодекс и (2) религию. Либералы и то, и другое отвергли, оставшись ни с чем. Получается эгоизм, в котором «узлов» нет. Противопоставь этому кодекс поведения, если хочешь, или свою веру в некий космический порядок. Человек, не исповедующий кодекс религии, поставит чужие интересы над своими разве что из пустого предпочтения.

Зачем ему мыслить «шире во времени», выходя за пределы собственной жизни? Какое дело ему до «сложных проблем» или «падения человечества»? Отчего не пользовать других?

Не мое это. Я только рад буду поделиться плодами трудов со всеми, кто вложил в них силы — каждому достанется по заслугам. (Наши работники участвуют в прибыли.) Теперь же нам перекрыли кислород, и делиться попросту нечем — остались одни акры запаханных овощей. Приходится землю распродавать.

Государство всеобщего благосостояния готовится стать коммунистическим. Значит, скоро оно превратится в полицейское — под ярмом бюрократов.

В последнем письме ты пишешь, будто «к Райху относишься настороженно, потому как многие отзываются о нем отрицательно». Ты сам понял, что написал?! Подумаешь, кому-то Райх не понравился! Прислушайся к собственным чувствам и мыслям. Значит, если б ты жил в Германии, стал бы нацистом только потому, что за Гитлера проголосовало большинство?

Надо тебе прочистить мозги. Сходи на курс лекций по общей семантике, а то рассуждаешь о зле, будто бесполая матка, готовая родить плоды несогласия. (О как завернул!) Однако к сути: что, по-твоему, значит зло? Что оно по твоим стандартам? А что есть гармония и почему она предпочтительна? Что, кстати говоря, есть несогласие в политическом и экономическом смысле? Откуда возьмется «необходимость»? Что такое, прости, Господи, «мир без идей»? Это, наверное, когда кто-то отождествляет себя с устрицей,да?

Ты вещаешь мне, аки пророк, о «зле» и «необходимости», но на чем тогда в мире без идей ты хочешь построить свой моральный дискурс, если никому не приходится смотреть за пределы своей «не-сверхчувствительной реальности»? Я не глумлюсь, просто никак не пойму, о чем ты толкуешь.

И кто такие представители «низшего сословия»? Работники физического труда? Сантехники, плотники, маляры, каменщики и проч., проч.? Они, к твоему сведению, зарабатывают втрое больше среднего белого воротничка. Поконкретней, пожалуйста.

Вот ты говоришь, будто осознал себя смертным, как и все остальные. Смертный, Аллен, это определение; прискорбно, когда его используют в качестве существительного. К тому же подобное утверждение слишком пространно и потому бессмысленно: все смертные имеют общие черты, поскольку относятся к одному биологическому виду. Самая важная черта смертных, которую социальные планировщики часто игнорируют, это безграничное умение быть разными.

Моей собственной картине мира термин «не-сверхчувствительная реальность» претит. Я провел достаточно экспериментов и убедился: телепатия и предсказание будущего — вполне доказуемые явления, факты, которые может подтвердить любой, кто потрудиться поставить соответствующие опыты. И сии факты подтверждают возможность существования сознания вне тела, загробной жизни и жизни еще до рождения здесь. Телепатия — независима от времени и пространства. Я не согласен, будто данные факты бесполезны и не имеют «жизненно важного значения». Почему смотреть в будущее «бесполезно и ненадежно»? Чего ты боишься, Аллен? Откуда такая ограниченность «не-сверхчувствительной реальностью» и «осязаемыми предметами»? Откуда страх опыта, лежащего за пределами условных (и к тому же навязанных другими) границ?! Мистицизм — лишь слово. Мне же интересны факты, факты, получаемые из всякого опыта.

Сомневаюсь, будто преодолеть гомосексуальность поможет программа «тщательной, навроде профессионального обучения, работы». Не так все просто, поверь. Факт в том, что никто из ныне живущих не понимает сути нашего состояния. Понимают одни психиатры, да и то если им верить. Для понимания необходим некий архиважный факт, который отсутствует [113].

Надеюсь, ты поймешь, что это письмо — не шутка, и что я пишу на полном серьезе. Не говори мне больше подобных глупостей — ты для такого слишком умен. Чем дальше простирается диктат государства, тем ближе тоталитарный строй. Хуже бюрократии придумать ничего нельзя — она самый негибкий, а значит, самый мертвый из политических инструментов. Единственное решение проблемы — кооперативная система, но любая попытка ее установить пресекается производителями и профсоюзами. Сегодняшние профсоюзы — отростки государственной бюрократии, так же как и сами производители.

От Джека — ни слова, значит, в гости он не приедет.

Я все никак не получу мексиканское гражданство, местную иммиграционную службу будто Кафка сочинил. К счастью, мне помогает опытный адвокат, который к тому же разбирается в хитросплетениях иммиграционной бюрократии.

Как только продам собственность в Техасе, сразу куплю дом в Мехико — прелестный двуспальный домишко в центре города, из кирпича. Стоит четыре косых. Собираюсь поступить в колледж по программе для дембелей: мне оплатят учебу, дадут денег на книги и назначат стипендию — семьдесят пять баксов в месяц. Начал изучать язык майя и их кодексы. Да, Мексика — мой второй дом. Хочу жить здесь и детей вырастить. В США не вернусь ни за что.

Местная культура — восточного типа (восемьдесят процентов населения — индейцы). Здешние люди развили искусство не лезть не в свое дело. Хочешь носить монокль и ходить с тростью — пожалуйста, никто на тебя косо не взглянет. Мальчики и юноши ходят по улицам чуть ли не в обнимку. Нет, никому не плевать на мнение окружающих, просто мексиканцу в голову не придет, что кто-то осудит его. Сам он тоже никого судить не станет.

Пишу роман о джанке. Почти закончил и надеюсь выручить за него денежку. Хотя вряд ли кто-то опубликует его — в нем я обхаиваю Департамент по борьбе с наркотиками.

И само собой, аккумуляторы по схемам Райха я собрал. Три штуки. Поэкспериментировал и убедился: органы существуют. Атак называемые ученые крутят носом и талдычат, мол, Райх сумасшедший, и не думают рассматривать его открытия.

Кто-то обязан знать, куда делся Ханке. Джек-мелодия еще пожалеет, что попал не в тюрьму, а психушку [114]. Где Гарвер? Встретишь его — передай: на его пособие тут можно жить припеваючи.

Почему я встретил только один отзыв на книгу Джека в «Нью-Йорк таймс»? Роман же вроде имеет успех. Какие еще были отзывы? […]

Как дела у Гилмора? Давно не слышал о нем. И что там за книгу ты пишешь?

Джоан передает тебе большой привет. Она все так же заморочена по поводу атомных испытаний. Даже меня убедила, будто в ее дурости есть здоровенная доля истины [115]. Еще Джоан просит сказать: ко всему сказанному выше она присоединяется.

Всегда твой, Билл

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

Мехико,

Керрада-де-Меделин, 37 18 сентября [1950 г.]

Дорогой Джек!

Ты молод, здоров и не имеешь вредных привычек. Почему не проявляешь больше активности? Вот что я имел в виду, когда писал о тебе Аллену [116]. Вмазавшись, я сижу дома, и жизни мне не хватает. В Мехико ее больше, чем в Штатах, потому как здесь никто тебе ни в чем не препятствует. Мне прекрасно известно, сколько жизни крадет джанк, и поэтому я стремлюсь завязать. Но ты-то — ты не сидишь на игле, так что живи, действуй! Сидеть на жопе и твердить, мол, «весь мир во мне» — такое себе могут позволить только тибетские буддисты, которые замуровывают себя в тесных кельях, куда еду им просовывают через щелочку в двери — пока не помрут. Так вот, знай: это не есть хорошо, не мой стиль.

Приезжал Люсьен [117]. Как ни крути, а он в хорошей форме. Было приятно повидаться с ним, жаль только, что гостил он недолго. По-моему, Люсьен познал суть прихода, на всех его уровнях. Люсьен знает куда больше того же Аллена, который намеренно от всего закрывается.

Мне совесть не позволила настоять, чтобы Люсьен взял с собой товар в дорогу. Я только предупредил его, что, мол, в дороге всего не предвидишь — вдруг машина сломается и проч., и проч. — а может, и ничего не случится. Решай, дескать, сам. Он сказал: нет. Ну да и денег у него было мало.

То, как Эл разделяет «обычную жизнь» и видения, не просто излишне, но и неточно. В смысле, деления вообще нет. «Либо… либо» — формула неточная. Есть бесконечное число уровней, на которых существуют факты, и ни один факт другого не исключает. Безумие — это смешение уровней. Видения безумцев не стоят того, чтобы выслушивать рассказы о них, потому как сами безумцы боятся жить. Они буквально помешаны на «обычной жизни», на процессах вроде: пожрать, поспать, поебаться, переварить съеденное, не заболеть да произвести на окружающих хорошее впечатление. Эти «жизненные факты» пугают безумцев, а человек не в состоянии отойти от своих страхов. Получается, видения сумасшедших невыразимо скучны и банальны.

Райх, кстати, установил, что оргоновая энергия прибывает и убывает волнообразно и что в последнее время наблюдается ее отлив [118].

Ты поступишь в высшей степени благоразумно, если поселишься в Мексике. Сам я в Штаты ни ногой. Ну, если только закончатся в США «грязные делишки», как ты говоришь. А пока пусть кого-то другого пропустят через «железные кольца».

Джоан и дети передают тебе большой привет.

Всегда твой, Билл

1951

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Мехико,

Керрада-[де]-Меделин, 37 1 января 195[1 г.]

Дорогой Аллен!

Давно уже надо было ответить на твои письма, но я много работаю. Почтой заняться не получалось.

Я готов ехать на юг — в Панаму или Эквадор. Есть много стран, где только и ждут американцев, желающих заняться фермерством. Зачем сидеть в стране, которой американские иммигранты не нужны на хрен? Вернусь ненадолго в Соединенные Штаты за туристической карточкой, потом приеду снова в Мексику — подлечусь и тогда рвану, куда решу ехать.

Думаю, фермерство в тех странах — идеальное занятие: миллионы акров бесхозной земли, а еду ввозят из-за границы. Можно начать с нуля и подняться за парочку лет. Охота и рыбалка там замечательные: живя на ранчо, о еде беспокоиться не придется. Одна беда — с наличными туго. Собственность в Техасе я продал, вот только покупатель выплачивает причитающуюся сумму не разом, а частями. Похоже, мне, как истинному первопроходцу, дело предстоит начинать копеечное, без размаха.

Отправил Люсьену рукопись своего романа, попросил пристроить ее куда-нибудь, желательно за хорошие деньги. Было бы круто задвинуть книжку за штуку баксов, хотя, боюсь, продать ее не получиться вовсе. Кто знает…

Люсьен пишет, будто ты превратился в натурального сатира-полукозла из греческих мифов, которому постоянно хотца и хотца, а не в того, который Жан-Поль Сартр, экзистенциалист. Молодца, так держать и ни шагу назад.

Говорят, Ханке придется еще год сидеть, хорошего впечатления на комиссию по досрочке ему вряд ли произвести. Малыш Джек [Мелоди] — продуман, извернулся и уже на свободе.

С ответом, пожалуйста, не затягивай. В Мексике я пробуду еще месяц или около того.

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Мехико,

Керрада-[де]-Меделин, 37

11 января 1951 г.

Дорогой Аллен!

Спасибо за письмо. Делать дело с Petit Jaque [119] буду только рад. Смело давай ему мой адрес, если он того пожелает. В бизнес я возвращаюсь, но торговать стану оптом. Розничная торговля в Мексике? Увольте. Здесь либо работаешь на высшем уровне — с адвокатами, бизнесменами, шефами полиции и губернаторами штатов, — либо с пропойцами и бомжами без галстуков, пиджаков и носков. Последние сдадут тебя врагу за пятерочку баксов. Сейчас у меня на руках энное количество черного [120] — взял по сорок баксов за фунт; планирую сбыть в ближайшие дни.

В Нью-Йорк возвращаться не стану — куплю туристическую карточку на границе и вернусь сюда тем же днем. Если Джеку приспичит поговорить со мной — пусть в Мехико заезжает или хотя бы на границу. Лучше, конечно, в Мехико, там попрохладней, к тому же паровозом от границы до города съездить стоит всего пятнадцать баксов. Запросто могу наладить экспорт товара в Штаты, в любом количестве.

Устал я мотаться по инстанциям и выбивать себе гражданство, так что останусь в Мексике как турист. Вдобавок тут есть законы, ограничивающие иммигрантов в правах на владение землей. Правило, конечно, можно обойти, но я лучше осяду, где американцев ждут и готовы отдать им сколько угодно земли, лишь бы работали. (Я ранчо хочу, ранчо!)

Буду работать в стране, чье правительство меня не станет ограничивать и не заберет на законных основаниях ферму, когда развернусь хорошенько. Правда, из Мексики уехать я не готов. Нужны бабки, лечение, и дела тут закончить неплохо бы. Если подвернется денежная работенка — само собой, я уцеплюсь за нее.

Люсьена в долю возьму — на десять процентов [121]. Не хочу задаром грузить на него проблемы, тем более знаю, каковы они в таком деле.

Передай, пожалуйста, ему эти слова от меня.

Да, Бозо [122] я помню. Он, вроде, газом траванулся, или как? Тут у нас в колледже, ну, где мне стипендию выдают (семьдесят пять баксов в месяц), окочурился один профессор-гомосек из Миссури [123], декан факультета антропологии. Наглотался каликов. Утром его нашли в спальне, заблеванного. Сказали, самоубийство. Ага, как же. Передоз, самый натуральный передозняк барбитуратами.

Про фирму Вассермана [124] ничего не знаю, но за работу, если предложишь, возьмусь. Надеюсь, будет интересно, к тому же деньги к деньгам идут. Старый империализм уже ничего не решает. Сомневаюсь я, что твои работодатели заставят тебя делать нечто такое, что вызовет угрызения твоей либеральной совести. Если хочешь по-настоящему разбогатеть и жить так, как американцы не жили с 1914-го, поезжай на юг Рио-Гранде, юноша! Тут такие возможности, такая свобода! Эти страны (Мексика целиком и государства дальше на юге) напоминают Америку 1880-х. Сколько угодно назову тебе занятий, могущих сделать богатым любого, кто в Мексике усердно поработает лет эдак десять.

Лично я выбираю фермерство. Почти все страны Центральной Америки еду импортируют, а ведь у самих миллионы акров чудесной земли. Бесхозной! Просят два бакса за акр — такой земли в Штатах и по пять сотен за акр не купишь. Можно зарабатывать бабки и жить на ранчо, катаясь как сыр в масле. Охотиться, рыбачить, содержать фазенду, полную слуг, и расходы притом — нулевые […] Занимайся чем угодно, живи как угодно. Нет, если и покину я Мексику, то поеду только на юг. В Штаты вернуться? Хрен вам! Недолго пожил здесь и уже привыкаешь ко многим благам. Например, если ты прилично одет, то коп видит в тебе человека выше себя и уже не посмеет останавливать и спрашивать о чем-либо. Ничего не стоит купить разрешение на оружие, на наркотики… да на все! И за скромную плату. Как подумаю, с какой херней мирятся американцы, так поражаюсь: чего я раньше сюда не уехал?!

Всегда твой, Билл

P.S. Напишу Люсьену, чтобы выжал из страховой фирмы все до капли. Со страховыми компаниями иначе нельзя, они при любой возможности пытаются отмазаться от выплаты компенсаций. Компания — безликое существо, ведомое единственным принципом прибыли, а потому не имеет права рассуждать о морали. Любые действующие нормы поведения основаны на взаимоотношениях между людьми. Доверьте мне деньги, и я не украду их, даже если мне за это ничего не будет. Компания же всеми силами старается задушить в себе человека, не доверяя никому и ничему. Поэтому обманывать компании — дело честное, и я бы взялся за него без сомнений. На месте Люсьена я бы тряс страховщиков как грушу.

На мне ответственность не только за себя, но и за Джоан с детьми. Интересы семьи я ставлю превыше всего. С таким иском, как у Люсьена, я б страховщиков ободрал как липку — в противном случае считал бы себя виновным в преступной халатности.

У меня есть не только полное право, но и святая обязанность вооружиться и защищать себя и семью, дабы никто не лишил их полагающейся им поддержки.

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

Мехико,

Керрада-[де]-Меделин, 37 28 января 1951 г.

Дорогой Джек!

Рад, что «Джанк» тебе понравился. Я уже писал Люсьену: там все на месте, и последняя строка действительно звучит так: «Хочешь заторчать?», и последняя глава действительно состоит из одной страницы. Поэтому ты прав.

Да, на две с половиной штуки здесь протянешь долго, а работу и правда трудно найти. Лучше искать сразу в Штатах. Большая часть американцев, работающих в Мексике, нанимались в Америке.

Венесуэла — единственная страна в Южной Америке, куда я ни за что не поеду. Дорого и людей слишком много. Лучше присмотреться к Панаме, куда и отправлюсь в ближайшее время. Если мне там понравится и если сумею раздобыть денег, то переберусь туда насовсем, ранчо куплю. Панама не особенно далеко от Мексики — временами смогу наведываться сюда.

Келлс тут, со мной. Может, войдет в долю и поедет в Панаму. Ну, а с рукописью, думаю, вы справитесь. Пристройте ее куда-нибудь; ты ж опытный, и я тебе во всем доверяю.

Да, о Бобе Бранденберге и Малыше Джеке Мелоди узнать буду рад. У меня завязалось несколько знакомств, и если в Штатах все выйдет на мази, то сумею неплохо подняться. Например, куплю черного по полторы сотни за фунт. Мне просто любопытно, что у них на уме. И как Джек сумел выбраться из дурдома? Так быстро! Пробкой вылетел!

Джоан и дети передают тебе всего наилучшего. Напиши поскорей.

Всегда твой, Билл

P.S. Просто не понимаю страсти Нила к путешествиям. При таких обстоятельствах-то, какие сейчас в Америке! На что он живет? Ему бы здесь пришлось неплохо. Многие американцы в Мексике работают гидами или бомбят, неплохо при этом зарабатывая. Нил бы с такой работенкой справился. Сто песо в день, верное дело.

ЛЮСЬЕНУ КАРРУ

Мехико,

Керрада-де-Меделйн 15 марта 1951 г.

Дорогой Люсьен!

Я вылечился по китайскому методу [125] и завязал. С письмом отправляю тебе главу, которую надо вставить в роман, а вместе с ней — главы, которые идут до и после нее, чтобы ты сориентировался. Ну, и кое-какие правки по мелочи, сточным указанием, куда их внести.

Я подумал, капелька секса не помешает, к тому же Лафлину [126] голубизна вполне может прийтись по вкусу. […]

Ответь поскорее. Джоан передает тебе большой привет.

Всегда твой, Билл

P.S. То, что я тебе посылаю — это лишь пример. В голове у меня дополнений еще больше. Секс и наркотики связаны неразрывно и к книге имеют самое непосредственное отношение. Оригинальная рукопись писалась, когда я употреблял. Можно даже было написать две книги: одну в период зависимости, а вторую — после соскока. Или так: половину книги — пока я сидел на игле, и вторую половину — когда завязал. Короче, высылаю этот отрывок в качестве образца, чтобы потенциальный издатель заценил, какого рода исправления и дополнения я готов сделать, если ему захочется исправленной версии. С дополнениями книга Лафлину может глянуться больше, ему отправь обязательно! Хотя, если издатель — сам трубочист, я могу перед ним и облажаться.

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

Мехико,

Керрада-де-Меделин, 37

24 апреля 1951 г.

Дорогой Джек!

Спасибо за письмо. Люсьен куда-то пропал. Я отправил ему новую главу к роману, а он не ответил. Не знаю, дошло ли мое послание. Удачи тебе с новой книгой [127].

Я соскочил и, думаю, соскочил навсегда, потому как бросил ширяться, живя на улице, где наркотой можно затариться когда угодно и в любом количестве. Месяц пил, не просыхая, потерял два пистолета (конфисковали) и чуть не помер от уремического отравления. Вернулся к диете «по три коктейля в день».

Если говорить об отъезде из Мексики, то здесь все зависит от бабок. Никакой бизнес наладить не получается, так что сваливаю на юг. В Штаты хрен вернусь. От Малыша Джека ни слуху ни духу, а вот Боб Бранденберг письмецо чиркнул — насчет одного дельца, в котором все расходы и риски на мне. Письмо я убрал к прочим бумагам с пометкой «Забыть». Нью-Йорк в списке моих клиентов не значится. Американскую сторону границы я no sabe.

Спроси, пожалуйста, у Люсьена, получил он ту главу или нет. Я сам дописываю мексиканскую часть [128] для своего романа. В планах есть еще изменения: например, убрать всякую теорию, не имеющую прямого отношения к сюжету. Вырежу и все упоминания о Райхе. […] Хэл Чейз в Салина-Круз якобы строит лодку с золотистыми парусами, в тон своим волосам. Тошнотина, фу. Но чем скорей он отчалит в закат, тем лучше. Ты сам догадался, наверное: Хэл мне разонравился.

Джоан передает тебе привет. Напиши поскорее.

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Мехико,

Керрада-де-Меделин, 37

5 мая 1951 г.

Дорогой Аллен!

Спасибо за то, что помогаешь с книгой. Собираюсь дописать новую версию романа, из которой Райха исключу полностью. Мексиканская часть «Джанка» еще не готова. Ох, и намучаюсь с ней — там есть секс, его описывать труднее всего.

С джанком я завязал, причем завязал, живя на улице, где вмазываться можно когда и сколько угодно: доктора соблазняли бесплатными рецептами, а барыги совали ширево в окна и щель под дверью.

В общем, завязал я железно и снова сесть на иглу не получится. Даже если захочу. Когда бросаешь щиряться по собственной воле, к наркотику не возвращаешься. (Раз в неделю покуриваю О. От ширева он отличается: пользы больше. Риск привыкания почти никакой.)

Скажи на милость, с чего ты взял, будто в романе я «оправдываю себя и свою пагубную привычку»? Никого и ничего я не оправдываю. Моя книга — самый точный отчет о переживании кошмара наркозависимости из всех, что я видел. Ни оправданий, ни запугиваний, ничего в таком духе, только голая исповедь наркомана. Вроде доклада о путешествии. Начинается роман с моего первого знакомства с джанком и заканчивается моментом, когда наркотики я больше принимать не могу. Всю теорию, без которой можно обойтись, вычеркну, ограничусь прямым повествованием. Говорю тебе, нет в романе никаких оправданий. Где ты их откопал?

В Мексике понятие «оправдания» бессмысленно! Хотя куда тебе знать, ты в Штатах живешь.

Какого хрена было напоминать, что когда-то мне в голову взбрело пострелять копов! Удивляюсь тебе Припомнил ты это так, словно руки у меня до сих пор чешутся. Кто вообще додумается стрелять мексиканских легавых?! С тем же успехом можно отстреливать лифтеров в гостиницах. В Мексике копы — не символ власти. Но не для тех, кто безнадежно туп и закован в броню. Живя в Мексике, полностью расслабляешься, в смысле перестаешь отгораживаться от других.

Еще кое-что: в колледже со мной учатся студенты, которым неплохо удается писать на продажу. Хочу скорешиться с кем-нибудь из них, пусть отредактируют мой роман, придадут ему товарный вид. Вряд ли я сам сумею выдать нечто, способное продаваться.

Месяц не просыхал и чуть не помер от уремического отравления. Помнишь, как я раньше синячил, потри «мартини» после обеда, не больше? Сейчас я такой же калдырь. Если говорить о разнице между копами нашими и вашими, то вот пример: как-то в баре я разосрался с одним мужиком и направил на него пушку. Коп схватил меня за руку. Я возмущаюсь, говорю: «Че ты лезешь?!» Упираю ствол ему в пузо, и тут меня за локоточек придерживает бармен. Коп берет меня за свободную руку, вежливо так произносит: «Vamonos, Senor» [129], выводит и провожает до автобусной остановки. Пушку, естественно, отобрали. В другой раз легавый отнял у меня незаряженный пистолет и сразу вернул. А помнишь, как одна сволочь в форме на ровном месте вывихнула руку Люсьену? Получается, разница — большая и жирная. Если честно, то среди моих друзей имеются полицейские.

Хэл Чейз, когда вернется в Штаты — если вернется, конечно, — станет, наверное, трындеть, будто я пытался залезть к нему в штаны, будто он отшил меня, и я из-за этого страдал. Ну, первая часть сплетни — чистая правда. Намеки были, не скрою (на словах, ведь даже в какашку пьяный я не стану руки распускать, если согласие не получено), однако терзаться по поводу отказа не думал. Меня много кто из лучших друзей отвергал, ни на кого зла не держу. Чтобы я на Хэла обиделся, ему надо отпиздить меня по-черному (справедливости ради скажу: силенок у Хэла немало), в присутствии третьей стороны. Хотя вряд ли он быстро сыщет свидетеля. Мужик сам себя опускает, когда бьет кого-либо без причины. Становится вроде тех уебков с Сорок второй улицы: чувак лежит без сознания, а они — нет бы обшарить карманы да смыться — стоят и пинают его. Совершающий подобное — полный ноль, и физически, и психологически. Мне бы заранее догадаться насчет Чейза, да куда мне, я же не просыхал; по утрам и то просыпался пьянущим. Похмелье, ломка — они меня извиняют на грубом уровне физеологии. (Тьфу, словечко, все время забываю, как пишется.) В смысле, я могу найти себе оправдание, однако фактуализм такого не терпит. Оправдания, алиби — не мое. В принципе, за поиски алиби я и не люблю психоанализ. Как мог я действовать иначе, при всех-то моих травмах и комплексах? Пьяный ли, трезвый ли — я вел себя дурак дураком. Доказательство тому — длинный список неудач и провалов. Даже действуй я осторожно, по дебильным правилам соблазнения, результат не стоил бы затраченных усилий: с умом удалось бы провернуть дельце на холодную голову, без сердечного желания соблазнить. Зачем тогда вообще париться? Ладно, хватит, не стану утомлять тебя без нужды [130].

Кстати, у меня на тебя зуб, и давно. В одном из писем ты, зануда, писал: «На самом деле ты не хочешь, чтобы я излечился от гомосексуальности. Изучи психологию получше — сам поймешь» [131]. Если бы мой любимый начал спать с женщинами, я бы за него только порадовался, трахайся он с ними по-настоящему, не обманывая себя самого. Запомни: зависть или обида возникают, если не можешь определить собственного положения во времени и пространстве. Большинство американцев не видят собственного места в мире и потому завидуют окружающим. И зависть их — не универсальный закон, как сказал бы твой док (который будто бы изучил меня, за глаза). Мой же постулат и есть закон, исключений для которого я не встречал. Вот тебе наглядный пример: может ли человек в спасательной шлюпке завидовать кому-то, кто где-то попивает шампанское? Нет. Человек в шлюпке знает свое место. Всякая зависть сводиться к словам: «Почему не мне?» Я свое место во времени и пространстве вижу ясно, как вижу физические предметы, и не покину его — не могу и не хочу покидать. Нисколько не сомневаюсь в возможности обращения гомосека в натурала. Успешный анализ вполне может помочь. Я лишь хотел сказать, что знаю многих, которые твердят, мол, они теперь трахают исключительно женщин. Наделе же гомосеков они в себе не убили. Проблемы геев мне очень хорошо известны — гораздо лучше, чем тебе. Как ты говоришь, это «умножает проблемы». В том-то и суть: мой человек в спасательной шлюпке прекрасно осознает плачевность своего положения. Однако осознание себя в беде делу не помогает. Проблема вовсе не в твоем недовольстве собственной голубизной. Вопрос: получаешь ты от женщины то, чего хочешь, или нет? Пока не будешь готов — не отвечай. Впрочем, предполагаю, что ты уже здорово попотел над вопросом, и ответ мне бы узнать хотелось.

Спросишь, чего это я расписался? Да просто в лом работать над мексиканской частью романа. Надеюсь, не утомил тебя писаниной?

По ходу дела, в Мексику ломятся все. В августе на каникулы приедет Люсьен. Ты тоже хочешь приехать? Серьезно? Деньги за землю в Техасе я так и не получил. Они есть, по идее — земля-то продана, но свои башли я хочу видеть! Получу их — сразу рвану в Панаму или еще куда в Южную Америку. Мексика по мне, да только вдруг есть местечко, которое больше понравится? Не хочу спешить с выбором. К тому же возни в случае чего Предстоит — ого-го! Иммиграционная служба тут — сущий кошмар, все впечатление от страны портит. Пиши, не забывай и не затягивай с ответом. Переделанную рукопись, как закончу, пришлю. Меня осенило: соскочив, я решил, что больше не хочу джанка ни в каком виде. Дело не в совести или морали, нет. Если хочешь попробовать — пробуй, я так думал, и думаю до сих пор. Просто джанк не любит тех, кто бросает его. А если джанк тебя невзлюбил, то держись от него подальше.

Всегда твой, Билл

P.S. Малыш Джек пропал. Как я ответил Бобу Бранденбергу], что в Нью-Йорк больше ничего не отправлю (и не стану покупаться на дешевые уловки его дружков-макаронников, вроде поддельных чеков и проч.), так он больше писем не присылал. Говорю же: между мною и джанком все кончено.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Мехико,

Керрада-де-Меделин, 37. Май 1951г.]

Дорогой Аллен!

После редактуры моя рукопись похудела на шесть страниц. Мексиканская часть так и недоработана. Если издателю рукопись не понравится, переписанная версия не понравится тем паче [132].

Ты никак не допетришь, в чем разница между мексиканскими и американскими копами. Не допетришь, к чему я веду. Ну конечно, выйти на улицу с пушкой и начать валить всех подряд — это такая национальная мексиканская забава: копы, военные и обыватели нажираются в зюзю и убивают всякого, кто просто имел глупость оказаться поблизости. Не надо ля-ля про символического отца. Мексиканский легавый, если напьется, теряет себя в винных парах и никакого отца для него не существует, даже символически; алкоголь у стража порядка разъедает все, кроме случайных частиц раздраженной протоплазмы. Так уж получается, что единственный действенный способ избежать укуса ядовитой змеи — застрелить ее, как только заметишь. Или ты знал? Пойми, в Мексике дешевле и безопаснее замочить копа, чем спорить с ним. Так практичней. Зачем тратить силы на того, кто практично мыслить не способен?

Определения типа «неврастеничный гетеросексуал с сильными гомосексуальными наклонностями» признавать отказываюсь [133]. Ха-ха! Трахнуть бабу еще не значит стать натуралом. Я пятнадцать лет трахаюсь с бабами и ни разу с их стороны жалоб не слышал (1). Просто сливал кислятину, когда яйца лопались, вот и все. Если мальчика не найти, то, по мне, и в рыбу кончить не западло. Перепихнусь я с одной, перепихнусь с тысячей — и что? Только сильнее уверюсь: женщины — не в моем вкусе. Да, лучше, чем ничего, однако в голод и тортильи — еда. Могу слопать их сколько угодно, и все равно хотеться будет стейка (2). А этот твой нормальный мужик, который якобы достигает полового созревания только к тридцати годам, — вообще байда. Он так и останется неполовозрелым, и это утверждение справедливо в отношении девяноста процентов американских мужиков.

Медленные перемены, говоришь? Бред. Любые базовые изменения спонтанны. Как у меня, когда я завязывал. Медленные изменения — отмазка аналитика, его алиби. Дело твое, однако признай: сказав, будто результатов тебе придется ждать лет семнадцать, доктор дал маху. Нет, ну если б тебе было всего лет двенадцать, и у тебя еще даже прыщи не полезли… Учти, я не на пустом месте возмущаюсь. Пять лет меня самого подвергали анализу. Не то чтобы совсем не помогает, просто сегодня я психоаналитику и полдоллара в час не заплачу. Пользу принесла лишь небольшая часть времени, проведенная на кушетке у доктора. И если бы пришлось повторить курс лечения, я бы сразу определил срок и спросил врача: «Поможете или нет?» Вот ты все анализируешься, анализируешься… Лучше в Мексику приезжай, и то проку больше. Ну ладно, решать тебе. Я, может, на месяц уеду из Мехико или переберусь за город.

С побережья вернулся Хэл [Чейз]. У него малярия и ипохондрия — тяжелей случая я не видел. С теми, кто сопровождал его в путешествии, Хэл, естественно, не разговаривает, зато меня кормит бесконечными байками о том, какие лохи эти его компаньоны, и еще более бесконечным перечислением симптомов типа: «Ой, Билл, давление у меня, давление…» Сейчас якобы обнаружил у себя тубик и обвиняет докторов во лжи. Короче, мы с Хэлом снова друзья, и, по ходу дела, он не помнит никакой ссоры. Ну, понятно, я тогда пьяный был, а пьяному мелкие ссоры дикими кажутся. С другой стороны, Хэл обидит человека и не заметит. Или забудет, если помнить об этом ему неприятно. В общем, прошлое дело закрыто. В какой-то мере Хэл подобрел, и в какой именно — я запомню (3). Буду тебе очень признателен, если не станешь упоминать нашей терки в присутствии тех, кто может передать разговор Хэлу. Мне оно выйдет боком. Джеффрису я, разумеется, ни о каких интимностях рассказывать не стал бы [134]. Хотя они с Хэлом и не общаются больше. Ко мне же Хэл относится вполне сносно.

Хэлен Паркер пробыла здесь всего полчаса, поэтому я ничего толком не понял [135].

Буду благодарен, если побольше расскажешь о Филе [136]. Кошмар прямо, я ведь всегда был о нем высокого мнения.

Всегда твой, Билл

P.S. Я вполне способен смотреть своей гомосексуальности в лицо.

P.P.S. Попался иммиграционной полиции — я, видите ли, в черном списке. Пришлось забашлять этим хапугам двести баксов.

(1) — Совершенно верно!

(2) — Числа двадцатого сего месяца пришлось затянуть пояса потуже и перейти на тортильи.

(3) — Если сможет. Продолжаю заглядывать через плечо.

Джоан

(Пишу карандашом, дабы он мог стереть мои комментарии, если сочтет нужным.)

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

[Мехико,

Керрада-де-Меделин, 37 Май 1951 г.]

Дорогой Джек!

Вижу, о Мексике ты ничего не знаешь. Умел бы я рисовать, показал бы тебе, чем кончаются эти «идиллические долгие вечера за ужином в кругу семьи». Народ пьет и хавает с заката и до одурения, так что все выползают из-за стола отупевшие и в усмерть пьяные, и в таком вот состоянии с ножами, мачете и «розочками» забираются к соседям, где трех-четырех человек наверняка укокошат. Потом вломится пьянющий коп и шмальнет еще троих-четверых или больше, и только позже сообразит, что попал совсем не в тот дом, и убитые им — вовсе не те, кто когда-то увел у него шмару, уже пять лет как мертвую (вот так-то пьяным шататься по улице).

Мексика отнюдь не проста, не весела, и у нас не идиллия. Это тебе не Канада, это — восток: его правила вобрали в себя две тысячи лет эпидемий, бедности, деградации, маразма, рабства, жестокости, психического и физического угнетения. Мексика — мрачное место, похожее на бредовый кошмар. Мне она нравится, но нравиться всем она не обязана. Тут не Лоуэлл [137]. Люди в Мексике совсем не такие, как в Америке прошлого века — не спокойные и не мирные. Соседи друг о друге не знают ни духопера лысого. Если мексиканцу случается замочить кого-либо (а здесь самый высокий уровень смертоубийств), то замочит он, скорее всего, лучшего друга. Местные вообще жмутся к друзьям, а чужих боятся до усрачки.

Уеду в Панаму или еще куда, потому что здесь бизнес вести нереально. В недвижимость я бы не вложил ни гроша. Хурадо говорит: «Не доверяй этим подонкам». Вот пример: как-то в восемь утра стучат ко мне в дверь. Я в пижаме иду открывать, а на пороге — инспектор из иммиграционной службы. Говорит: «Одевайся. Ты арестован». Типа соседка стуканула на меня из-за пьяных дебошей, документы не в порядке, и вообще — почему я до сих пор не женился на мексиканке?! Или может, я двоеженец? Короче, кидают меня в тюремную камеру, как неугодного, ожидать депортации. Но, оказывается, все можно уладить за бабки, оказывается, инспектор этот — глава службы и жить он хочет достойно. Плати, говорит, двести баксов. Представляю, сколько он потребовал бы, заимей я тут собственность.

Еще пример. Трое моих знакомых американцев открыли в Мехико бар. К ним постоянно заходят перекусить полицейские, потом — санинспекторы, потом еще больше копов, дико голодных. Они хватают официанта, начинают избивать его. Мол, где вы спрятали тело Келли? А сколько баб изнасиловали в кабаке? Кто приносит траву? И проч., и проч. Келли ранили в этом кабаке полгода назад, но он поправился и теперь служит в армии Штатов. Ни одной женщины здесь не насиловали, траву не курят. И сколько вот так можно продолжать бизнес?

А рабочая виза вообще ничего не значит. Ты, должно быть, ни разу не имел дела с мексиканскими бюрократами, если советуешь обратиться к «правильному человеку». Так ведь нет его, правильного человека! Иммиграционная служба просто не хочет допускать до бизнеса иностранцев. Тебя гнобят изо всех сил, гоняют по инстанциям, пока сам не пошлешь все к чертям. Вот в Панаме американцы нужны. И в Эквадоре, и в Бразилии, и в Коста-Рике. Там сразу все документы выправят без вопросов. Негры в Панаме не заправляют — дискриминация в стране еще та.

С Дэйвом мы разошлись. Надеюсь никогда больше не видеть его наркоманской рожи [138]. Он, правда, прихватил триста песо моих кровных денег. Обещал купить разрешение на торговлю наркотой и продать мою половину товара за пять сотен песо. Пропал с концами. Ну и ладно, я все равно завязал, и Дэйв мне не нужен.

Внес поправки в рукопись: Райха удалил из романа совсем, он там не при делах. Итого текст похудел на семь страниц.

С Хэлом [Чейзом] все в общем-то гладко. Просто он возвратился с побережья и трахает меня в мозг своей ипохондрией. Про нашу с ним ссору я позабыл, и мы с Хэлом по крайней мере не враги. Вот если б он не выискивал у себя болячки и не приставал ко мне с ними!..

Не знаю, сколько еще пробуду в Мехико. Надо дождаться денег за землю в Техасе. Как получу их, сразу умотаю дальше на юг. А пока исследую окрестности Мехико; на следующей неделе пойду охотиться на ягуара.

Всегда твой, Билл

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

20 июня 1951г. [139]

Дорогой Джек!

Я сменил адрес, теперь пиши письма на Орисаба, 210, квартира 8. Или лучше на имя Дж. Хили — Монтерей, бар «Баунти», 122.

P.S. Своего адреса я никому больше не оставил.

Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Мехико]

Орисаба 210, [квартира 5 [140]] 5 ноября 195] г.

Дорогой Эл!

Мое дело еще не закрыто, но адвокат уверяет: больше гемора не будет. Келлс спросил, могут ли меня снова упрятать в тюрягу, и Хурадо [141] возмутился: «Что-о? Мистера Берроуза снова в тюрьму?! Моя репутация мне дорога!» Когда я сел за убийство, он вытащил меня в рекордные сроки, вот тебе наглядный пример его мастерства. Каждый раз при встрече адвокат угощает меня выпивкой и зовет своих будущих клиентов, хвастает: «А вот и Берроуз! Вышел через тринадцать дней! Быстрее всех в Мексике!»

Жалко, что ты не увидел дополненную рукопись, поправки небольшие, но очень важные [142]. Ладно, дай знать, если что-то на этом фронте изменится. Я пока причешу текст и начну рассылать его по журналам.

Хэл окончательно поддался своей ипохондрии и замучил меня. Какое счастье, что он отказался со мной поехать, я б тогда не выжил. Хэл убежден, что не обойдется без операции; все деньги спустил на врачей, анализы и больницы: однажды месяц провел в клинике, проходя тест за тестом по списку. Результат — нулевой. Зануда. Надоел! С Хэлом я больше не общаюсь, и вряд ли общается кто-то еще. Беспричинная злоба и бесконечный нудеж отвратили от него всех друзей и знакомых. Может, его засосало в новую компашку… Говорю же, я с ним больше не общаюсь — и не намерен.

Мальчик [143], с которым мы ездили в Эквадор, теперь повсюду со мной. Может, снова Эквадор вместе поедем. Познакомились поближе, и он мне нравится даже сильней. Надо было раньше от Хэла отвязаться. Я верно поступил, переключив внимание на этого паренька. Он безмерно помог, когда я попал в тюрьму. Если честно, то именно его показания освободили меня. Надо ли говорить, что Хэл не позвонил и открытки не прислал? Тюрьмы в Мексике режиму не следуют, к заключенным приходит кто угодно, и можно со спокойной душой присылать письма (почту не проверяют).

Кстати, Люсьен писал Джоан, будто переводом отправил ей деньги из Нью-Йорка, но ничего не пришло. Спроси его, будь добр, в чем дело, пусть он докопается до причины. Я вроде просил Люсьена об этом в прошлом письме.

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Мехико,

Орисаба, 210, квартира 5 20 декабря 1951г. [144]

Дорогой Аллен!

Я так понимаю, насчет рукописи все остается по-прежнему? Дохлый номер? Не хочу ругаться с тобой, но ведь ты писатель и должен понимать: даже малейшие изменения в тексте важны. Еще повычитываю текст и на следующей неделе вышлю тебе окончательный вариант. Если получится пристроить его в издательство, то хорошо — денежка мне пригодится.

Я Мексике пробуду самое большее месяц. Дольше и не получится — меня готовятся вышвырнуть из страны, как «опасного иммигранта». Я всех до ручки довел. Если буду продолжать в таком духе, то скоро окажусь в Тьера-дель-Фуэго.

Маркер — паренек, который ездил со мной в Эквадор, — лежит у меня в комнате с острой желтухой. Я тоже ею переболел. По ходу дела, эта дрянь заразна, только врачи понятия не имеют, как она передается. (Мы с Маркером, кажется, перепробовали все возможные способы передачи.)

Аллен, проблемы и трудности гомосексуальных отношений, на которые ты жалуешься, не являются неотъемлемой характеристикой гомосексуализма, а возникают в результате влияния извне, а именно воздействия социального окружения (наихудшего!), среднего класса США. В Мексике в чужое дело никто не вмешивается, здесь нет цензуры, и поэтому на «проблемы» я не жалуюсь. Хотя мой круг общения — вовсе не богема, не интеллектуалы, не отдельная группа людей, воплощающих в себе терпимость. Они бывшие армены, связисты, даже копы,несколько отошедших отдел бандитов, но больше всего — демобилизованных солдат, моряков военного и торгового флота. Мои друзья не «толерантны», просто им плевать на мою личную жизнь. Я два еда прожил в Мексике, и для меня дико, если кто-то лезет мою жизнь или, узнав о ней, меняет свое ко мне отношение. Само собой, кореша, или кто обо мне слышал, знают о моих наклонностях и зависимости.) Говорю тебе, тут ни на кого е давят, в чужие дела не лезут. У нас «проблем» нет.

В тюрьме поразила мягкость и обходительность полиейских. Достойные люди. Во время предварительного допроса подсказывали, что говорить: «Это отрицайте, признаете вот это». Сокамерник одолжил мне одно из одеял; поверь, по ночам на жестяных нарах жутко холодно. Мексиканским копам вообще не в кайф людей арестовывать. Они не добрые, если надо, могут очень сильно озлобиться, — росто им плевать на всех.

Какие планы на будущее? Как продвигается твоя нормаизация? Напиши о себе поподробней; я пока тут на пару недель задержусь.

Кстати, мне удалось вот уж полгода обходиться без джанка. В Мексике это проще, именно потому, что джанк здесь остать легче. Сам решаешь — колоться или нет, без давления верху, как у вас, в США. Нет, я, конечно, временами закидываюсь герычем или опием с кофе, курю ганджубас до потери пульса. В Панаме, кстати, ганджубасом и не пахнет. Хотелось бы узнать подробности о Филе Уайте, он был хорошим человеком. […]

Всегда твой, Билл

1952

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Мехико,

210 Орисаба, квартира 5 19 января 1952 г.

Дорогой Аллен!

Спасибо, что написал. Всегда рад получить весточку от тебя. И тем более спасибо за очень интересное письмо!

Как такое могло произойти с Филом [Уайтом]?! Он ненавидел стукачей. «Откуда у стукача совесть?» — это же его фраза. Чистейший человек! Даже если он стучал и потому повесился, я своего мнения о нем не изменю.

Люсьенчик наш, похоже, как ушел в издательство, так и не выходит. Славно пристроился — прям семейная идиллия какая-то [145]. Поздравь его за меня. Я отослал ему окончательный, исправленный вариант рукописи моего романа, еще не зная о свадьбе. Сомневаюсь, что Лафлин примет «Джанк», поэтому нет смысла показывать ему переписанную версию. Если, конечно, он сам не захочет с ней ознакомиться.

Получил письмо от Гарвера. Ответил ему, что соскочил, закрылся для старых знакомых и вообще многого от меня ждать не следует. Он, наверное, сильно обидится. Сам посуди: мой связной, Дэйв, уже два месяца как исчез. (А соскочил я давно, восемь месяцев назад.) Я искал Дэйва в обезьяннике и повсюду, да только он, как солдат на войне — пропал без вести. Сам же я то и дело вмазываюсь; у меня полно знакомых врачей, однако все равно приходится бегать с рецептом до опупения. Бумагу легко получить (не как в Штатах), но трудно отоварить. Короче, сваливаю отсюда, и как можно скорее.

Мой мальчик уехал во Флориду к предкам [146], мы встретимся с ним где-то через месяц, уже в Эквадоре. Странно, разом пропали все, кто мне нравится. Умираю от скуки. Надо по-быстрому уладить все и смыться.

Напиши поскорее. Всем привет.

Всегда твой, Билл

P.S. Напомни, пожалуйста, Люсьену, чтобы он прислал мне ту стошку баксов. Противно напоминать, но деньги могут срочно понадобиться при отъезде.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Мехико,

210 Орисаба, квартира 5 5 марта 1952 г.]

Дорогой Аллен!

Спасибо, что написал. Идея с карманным форматом для книги — отпад! Надо роман еще подрезать: двадцать седьмую главу удалить полностью, кроме нескольких абзацев в конце. Из главы двадцать девятой сохранить лишь первый абзац и перенести его в начало следующей главы. Смысл таков — оставить линейное повествование.

Хурадо установил рекорд, вытащив меня из тюряги так быстро. Рекорд, точно знаю — я перетер с легавыми в обезьяннике (меня двое сторожили), и все как один заверяли: сидеть мне два месяца минимум. Люди с деньгами и связями, совершившие куда менее тяжкие проступки, ждут решения по своим делам два, три, а то и все четыре месяца. Да, Хурадо берет дорого, но цену оправдывает. О нем слава ходит, что он, мол, три шкуры сдирает, да только другим адвокатам отстегивают гонорары втрое больше, а они так ничего и не добиваются. Один тут перебрал десять законников, истратил пять штук зеленых и до сих пор не вышел. Забашлил бы две штуки Хурадо и уже год гулял бы свободным. В посольстве моему брату [147] так и сказали: «Хурадо — лучший в Мексике, поэтому высокую плату просит оправданно. Хотите результата — нанимайте его». Заплатил я, кстати, по фиксированной таксе, лишнего получилось триста баксов — ушли на карман четырем экспертам по баллистике. Больше Хурадо не наварился бы. Болтают, мол, он с меня последнюю рубашку снимет. Достали! Я не лох и Мексику знаю. Если Лу [148] такой умный, пусть придумает способ дешевле.

В Эквадоре с фермерством, похоже, полный порядок. Лучшая земля простаивает без дела. Три года назад два дембеля приехали в Эквадор с двумя штуками баксов в кармане и теперь живут как короли: владеют огромной банановой плантацией и фазендой. Лесозаготовки, фермерство, импорт-экспорт, контрабанда — выбирай на вкус, заниматься ими легко, а риск практически нулевой. Если собираешься что-нибудь производить, то легко заручиться поддержкой правительства; в Эквадоре нет «предприятия номер один». Там живется дешевле, чем где-либо: в Пуйо (это на краю джунглей Амазонки) нам в день хватало семидесяти пяти центов на брата. Еще дешевле получится, если заиметь собственный дом.

О Хоффмане [149] не слыхал. Маркер сейчас во Флориде и на север не собирается; денег у него мало, к тому же холод он терпеть не может. Зато Маркер купил лодку, и мы, наверное, поплывем на ней в Эквадор. (Там так и так лодка нужна.)

Я не сумел найти яхе, Bannisteria caapi, телепатин, айяваска — как ни называй, наркотик один, и, похоже, его держат в глубокой тайне, засекретили. Русские ищут его, и Штаты, стало быть, тоже. Советы затарились яхе по самое не могу, проводят эксперименты по выработке у своих граждан «автоматического подчинения». Создают нацию рабов. Ну ничего, из следующей поездки без яхе не вернусь. А в джунглях, между прочим, поразительно прохладно (я был на высоте Две тысячи футов), невероятно красиво: лианы, мох, кристально-чистая вода в реках, деревья уходят на двести футов в небо…

От Гарвера — ни слова. Я поклевываю помаленьку вот уже с год, но прочно не подсаживаюсь. Достать дозу легко, а потому бросить или не колоться вообще труда не составляет. В любое время можно без рецепта вмазаться кодой.

Ты мог бы надыбать информации по яхе? Уолберг [150] искал и ничего не нашел, написав мне затем: «Вокруг этого наркотика слишком много тайны». […]

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Мехико,

Орисаба, 210 — квартира 5 20 марта 1952 г.

Дорогой Аллен!

Маркера нет, и нет вообще никого, с кем можно поговорить, поэтому я решил отвлечься и поработал над новым романом. Считай его продолжением «Джанка» (каковым он, в принципе, и является — от и до). Повествование — от третьего лица, но герой тот же — Деннисон [151]. В центре — его отношения с юношей по имени Аллертон (Деннисон — это я, Аллертон — Маркер, однако не считай их списанными с нас полностью; персонажи скорее созданы на основе наших с Маркером характеров). Сюжет линеен, как и в «Джанке». Думаю включить в новую работу какие-нибудь элементы из предыдущей, вдруг да станет интересно кому-то, кто прочтет «Джанк». (Само собой, те издатели, которые отвергли «Джанк» по причине аморальности книги, вряд ли загорятся купить права на нынешний труд. И все-таки в нем говорится о преображении: как и почему Деннисон соскочил.) Надеюсь, ты, как мой литагент, примешь свой проценте выручки, если удастся задвинуть роман издателю? В конце концов, работу ты делаешь немалую, и я ее очень ценю. […]

О Хоффмане никто не слышал. Кстати, симптомы отравления мескалином похожи на приступ полиомиелита.

«Джанк», если его когда-то опубликуют, посвящаю Филу Уайту (под его настоящим именем). Следующий роман, наверное, — А.Л.М. (Альберту Льюису Маркеру) [152]. Привет Лю.

Гарвер так и не объявился. Пусть уж не избегает меня, и покажется, хоть как. Поскорей напиши мне.

Я, кстати, пролистал книжку «Гомосексуализм в Америке» [153]. Меня чуть не вырвало; автор пишет, якобы гомосеки сносят унижение — получив удар по одной щеке, подставляют другую и на ненависть отвечают любовью. Он сам-то себе верит? Умник нашелся. Я никогда в ответ на удар не подставляю другой щеки и ненавижу козлов, которые лезут в мою личную жизнь. Сдохните, падлы, я и глазом не моргну. Мне есть дело лишь до немногих, остальные пусть катятся к черту. Умрут и ладно, как там в песне поется: «Со своею бедою справляйтесь-ка сами» [154]. Поэтому либералом я и не стану, разве что в обществе, практически целиком состоящем из милых моему сердцу людей. Но тогда не будет и проблем, возникающих по причине человеческой глупости и безвольности. (Мои аргументы не без изъяна, если вы не заметили, юноша.)

С любовью, Билл

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

Мехико,

ОРИСАБА, 210 — квартира 5 26 марта 1952 г.

Дорогой Джек!

Не знаю, сколько еще здесь пробуду. Иммиграционная служба сочла меня «опасным» и готовится депортировать, однако формальности уладят не раньше, чем через три недели. Когда точно буду готов, то отправлюсь на юг — в Эквадор; может быть, мы с Маркером даже поплывем туда на его двадцатитрехфутовом шлюне [155] (что за хрень такая — шлюн?..) […]

Говоришь, твой роман прогрессирует? Отрадно, отрадно. Аллен пытается издать мою книженцию в карманном формате [156], а я, пока делать не хрена, строчу вторую — линейный сюжет, тот же главный герой, Деннисон, только на этот раз повествование ведется от третьего лица, и замут истории чисто о геях. Сомневаюсь, что твой издатель ей заинтересуется, однако, чую, эту книгу толкать выгодней, и читателю она будет интереснее. В ней больше чувств, хотя вторую без первой читать не стоит, ведь они связаны. Первая часть — о наркотиках, вторая — о жизни после соскока.

Позвольте попенять вам, юноша, я вовсе не «оставил своей сексуальности где-то на опиумной тропе». Ох, и задела меня эта фраза. Посему не могу не спросить заранее, введете ли вы меня в свой новый опус? И если да, то, смею надеяться, что введете должным образом экипированным? В смысле мужского достоинства.

Чувак, ну господи ты боже мой, везет же тебе на стервоз! Разумеется, я не солью твой адрес жене Келлса [157]. Мы с ней не разговариваем. Она вообще невзлюбила меня. Как и все замужние дамы. Ладно, пиши, не забывай. Определишься с планами — дай знать.

Привет Нилу.

Всегда твой, Билл

P.S. Что за имя ты дал мне в романе? Старик Бухало-Билл! Ты соображаешь, какие ассоциации возникнут в мозгу у читателя?! И вообще, какой я тебе старик? Билл Берроуз ни разу не старый! Давай, еще седым меня сделай.

В новой работе заменю имя Деннисон на другое. Видишь ли, моя мамуля прочла твою книгу и узнала сыночку. Так что Деннисон примелькался. Трудновато придется, от имени просто так не избавишься: хотел назвать героя Себертом Ли, но Себерт звучит как Сьюард, а Л и — девичья фамилия моей матери. Хотя сойдет, наверное.

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

Мехико,

Орисаба, 210 — квартира 5 3 апреля 1952 г.

Дорогой Джек!

Даже не знаю, что с тобой делать. Ну не знаю я, когда и как уеду из Мексики. Определюсь — сразу напишу [158]. Сколько я еще пробуду в Мексике, тоже не мне решать. Как только иммиграционная служба уладит формальности, мне дадут пять дней собрать манатки и свалить из страны. Если задержусь, меня насильно вытурят в США. […]

Спасибо, что убил Старика Бухало-Билла и ввел вместо него Билла Хаббарда. Свой роман я почти завершил, осталось месяца два или три, потому как не получается высасывать сюжет из пальца. Коли уж писать — так просто записывать настоящие события. Отрывки из твоей книги обалденные [159]. Разумеется, стиль а-ля «Поминки по Финнегану» полностью оценить можно будет только в контексте целой работы, которая, в силу особенностей написания, будет выглядеть этаким амебообразным созданием.

Маркера нет, и вот я снова пристрастился к наркотикам. Ведь честно хотел подлечиться после желтухи, завязав на месяц с бухлом… Завтра же начну отвыкать по методу снижения дозы. Коды у меня хоть обколись, соскочу как не фиг делать. А что, за последние два года пять раз так соскакивал.

Насмотрелся на корриду. Офигенное зрелище. Сегодня вечером пойду на петушиные бои. Жестоко, кроваво, бесчеловечно… В общем, пальчики оближешь.

Тебе обязательно приезжать сюда восемнадцатого числа? Дурацкая дата. Айда прямо сейчас, не тяни. Пока Страстная неделя, как нарочно, суд не работает. Я еще спросил у секретаря, отчего так, и она мне запросто выдала: «Мы же христиане». (Не то что некоторые безымянные сволочи.)

В суд мне только в понедельник. Если эксперты-баллистики явятся, если судья не свалит в Акапулько и если Хурадо покажется, то примут наконец хоть какое-то решение: оправдают, посадят или еще что…

От Аллена ни слова. Нилу привет.

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Мехико,

Орисаба, 210 — квартира 5

5 апреля 1952 г.

Дорогой Аллен!

Ты прелесть, мой сладкий! Расцеловал бы! Нам с тобой надо за правило взять обращаться друг к другу «мой сладкий». Да, писатель с литагентом так и общаются, однако я говорю искренне и от всего сердца. Непременно оставь себе десять процентов от выручки, не то обижусь. Финансы полностью доверяю тебе. Хочу направить письмо Уину [160], только не знаю, как точно адресовать. А тебе вышлю доверенность — на всякий пожарный; знать бы еще, как ее составить. Ну ничего, в посольстве подскажут.

Касательно второго романа — он сложнее «Джанка», и мне трудно оценить его самому. Перед тем, как показывать рукопись издателю, прошу, глянь на нее сам. Повествование от третьего лица — на самом деле повествование от лица первого, то есть рассказ от имени Ли. (Деннисона больше нет, потому что матушка прочла книгу Керуака. Теперь фамилия главгера Ли, а имя — Уильям, хотя оно тоже узнаваемо.) Если кто-то выходит из помещения, в котором находится Ли, об этом персонаже речи больше не идет. Речи не идет ни о чем, чего Ли не видит, как при рассказе от первого лица. Временами так писать очень удобно, временами — просто необходимо. Например, в отрывке, когда Ли раздевается, готовясь переспать с индейцем: «И хотя лет ему было под сорок, фигуру Ли сохранил почти что мальчишескую».

Да, я сохранил в свои годы фигуру как в восемнадцать. Сам о себе такого не скажешь, глупо как-то. Но если скажу подобное о герое — выйдет неплохо. Впрочем, я еще поэкспериментирую с повествованием от первого лица.

«Джанк», конечно, закончен и без второй части, однако вместе они создают более полную картину. Насчет нового романа у меня есть опасения: трудно писать о сексе и любви. Критическая способность автора притупляется, и то, что интересно мне, может быть неинтересно другим.

Исправленная версия, которую я тебе посылал, мне самому нравится гораздо больше изначальной. Места, где я рассуждаю о Райхе и философии, вообще к сюжету не относятся и все путают. Их надо перенести во введение или в послесловие, в виде заметок на разные темы. Поступлю вот как: перелопачу вырезанные места и составлю из этого шлака постскриптум, разбавив последующими выводами. Потом перечитаю «Джанк», вдруг придется его дополнить или где-то подправить. Вот бы тебя сюда в качестве моего консультанта, твой свежий взгляд очень помог бы.

Рад за твои успехи в поэзии [161]. То, что ты прислал — великолепно! Жду еще. […]

Собираюсь поехать в Панаму и думаю там выращивать с Маркером свиней. Цены на еду как в США, но земля жирная, дешевая и ее много. Люди на фермах работать не хотят, все прут в город, желая стать сутенерами. Сам бог велел туда ехать. Куплю себе ферму, а ты будешь приезжать ко мне в гости. До Панамы морем добираться — всего пятьдесят баксов из Нового Орлеана, рейсовые пароходы из Эквадора. Или за тот же полтинник самолетом из Майями.

К письму прилагаю пока неофициальную доверенность для передачи Уину. Еще раз спасибо за помощь, Аллен. Я почти уже отчаялся, а ведь мне заботиться о Вилли. Хочу всегда видеть его рядом — ну, и Маркера тоже.

Люблю, Билл

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

[Мехико,

210 Орисаба, квартира 5 Апрель 1952 г.]

Дорогой Джек!

Я пробуду тут до двадцать второго числа, так что можешь приезжать. Если мне придется отбыть раньше, то оставлю соответствующие распоряжения Келлсу Элвинсу в «Терф клаб». Завтра мне в суд. Как говорил Бессмертный бард: «Бесчисленные «завтра», «завтра», «завтра»…» [162].

По-моему, название «Гомосек» для второго романа — самое то. В яблочко. Я балдею. Скорее бы разделаться с «Джанком» и вплотную заняться новой книгой. Сделаю все, что потребует издатель. Говоришь, не давать им торопить себя? Хм, но чем скорей закончу книгу, тем выгодней смогу продать ее. Эти издатели знают: никто другой неизвестного автора, то есть меня, печатать не станет. Поэтому условия сделки — за ними. Аванса я все равно не требую, собачиться из-за парочки сотен зеленых не стоит. Ну ладно, все подобные дела передоверены Аллену, только бы дело выгорело. Аллен — замечательный друг. Знаешь, он ведь не хотел брать свою долю как мой агент, однако я настоял. И еще готовлю для него премию.

В последнее время живу очень тихо. Печень барахлит, да еще суд руки вяжет. (Меня отпустили под залог, но за мной никто не следит. Офицеров по досрочке в Мексике нет, однако стоит напортачить, и меня отправят обратно в тюрягу.) Даже на улицу выхожу без ствола. Черт бы побрал запреты. Хочу съебаться отсюда и начать все заново с девственно-чистой репутацией. Надеюсь, ты присоединишься ко мне. Заживем богато, по-султански; как в песне поется («Чай для двоих» [163]): «Тебе девочку, мне мальчика». Куплю себе дом в Панама-Сити или неподалеку от города и устрою в нем штаб-квартиру. Откроются пути на юг, в Центральную Америку и Вест-Индию. Если потом пригляжу местечко получше, то в любой момент смогу двинуть туда. Как бы там ни было, в Штаты я ни ногой, осяду где-нибудь на юге. Я никогда не чувствовал себя настолько счастливым, каким ощутил себя здесь. Будто смирительную рубашку снял. Америка — это трясина, она засасывает тебя, хотя ты сам того не поймешь, пока не вылезешь из нее.

Усиленно работаю над новым романом. Закончил черновой портрет героя, списанного с моего друга Хэла: «Смерть, опустошив Мура (так Хэла зовут в моем новом романе), оставила у него на лице дорожки тления, которые глубоко залегли в плоти, оторванной от заряда жизни. Он буквально жил ненавистью, и она двигала им, бесстрастная и безъяростная. Ненависть Мура походила на пресс — слабый пресс, медленно, но верно давящий на любое слабое место противника. Капли этой ненависти неспешно катились по лицу Мура, оставляя морщины тления. Он состарился, не ощутив вкуса жизни, будто позабытый и сгнивший в кладовке шмат мяса». И дальше — об ипохондрии Хэла: «Мур болел смертью… Он сочился зеленоватыми миазмами тлена. Ли (это я) даже подумал, не светится ли Мур в темноте?» [164].

К вопросу о плагиате: «В поспешности я совершил ошибку: позаимствовал из этой истории целый абзац, содержащий описание персонажа, которым наделил иного героя из романа моего же авторства. Тем не менее сей абзац я оставляю здесь, хоть мой шаг и наводит на мысли о краже идей у себя самого». (Ф.С. Фицджеральд, «Волосы Вероники», «Harmondsworth: Penguin», 1968.)

Фрэнк вернулся в Штаты. Наверное, хочет работать на Аляске. Туда еще умотало человек пятнадцать из колледжа Мехико-Сити. Слава богу, я человек творческий, писатель, и мне нет нужды подвергать себя невзгодам Крайнего Севера.

Хочу встретиться с тобой, подгребай ко мне поскорее. О, кстати, ты не видел жену Фрэнка. Господи-и, откуда такие стервы берутся! Она всем стервам стерва. Американская! Стервой живет и стервой подохнет. Фрэнку в гости никого не пригласить, в ресторан не сходить — жена его чуть не с ложечки кормит, по-другому жрать не дает. Ко мне ему и подавно нельзя. Если бедняга сюда и вырывается, у него такой затравленный вид! И как только американские мужики терпят подобное? Я, конечно, не знаток щелей, но у жены Фрэнка, этой сухопарой ведьмы, на лбу написано: «Траха не будет!» [165]. Уф, прости, господи, разошелся, как старая карга.

Ну ладно, надеюсь, скоро увидимся.

Всегда твой, с любовью, Билл

P.S. Хоть Лафлин и не принял «Джанк», я даже рад — попытаю счастья у чисто коммерческих издателей. Ты, кстати, с ним не знаком? Если да — то каков он? Крепкий орешек?

Последнюю вещь у Гора Видала не читал? «Суд Париса». Местами забавно. Чувак — ну настоящий сатирик, за философию и трагедии ему лучше не браться. И чего люди хватаются за дела, для которых не созданы? Блестящий прозаик может гнать откровенно поганые стихи. Слушай, Гор Видал, случайно, не гомосек? На обложке его последнего опуса напечатано фото — смотрю на него и прямо хочется познакомиться. Всегда приятно встретиться с писателем, а уж если он вдобавок молод, привлекателен и может оказаться доступен, мой интерес к нему, понятное дело, растет.

Ты не знаешь, как там программа Эла по становлению «нормальным»? Сам Эл не пишет, однако я искренне рад был узнать, что он вынырнул из болота «типа нормального общества» и перестал искать в нем «свое место». С этих мозгоправов станется бесповоротно вывихнуть человеку мозг и подстроить под собственную дебильную форму. Ну нет, наш Эл — все тот же старина Эл. У него «рецидив», как сказали бы дохтуры. Меня психиатры заанализировали, и я многое из своего опыта вынес — вынес назло попыткам врачей задушить во мне всяческие предосудительные устремления. Психоанализ — мощный инструмент и открывает большие возможности, но, как и многие другие инструменты в наше время, он сейчас в руках трусов, слабаков, глупцов и злодеев.

Привет Нилу.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Мехико, Орисаба, 210, квартира 5

14 апреля 1952 г.

Дорогой Аллен!

Отправляю тебе оформленную доверенность.

Закончить второй роман через два месяца? Трудно сказать, получится ли. Толком не знаю, как далеко я продвинулся; у меня куча сырого материала, и сколько потребуется времени перелопатить его, придав окончательный вид, — не представляю. Пообещать, конечно, могу. Пусть, значит, издатели запускают в работу «Джанк», а я пока доделаю «Гомосека», в котором думаю рассказать о нашем с Маркером эквадорском путешествии. Договорись с издателями сам; если сочтешь разумным пообещать «Гомосека» через два месяца — гарантирую, через два месяца роман у них будет. Есть уже десять страниц готовой рукописи и еще шестьдесят — черновой: кое-что и так можно включать в текст, без изменений, кое-что придется тщательно проработать. Поступай, как сочтешь нужным. Заняться мне больше нечем, поэтому целиком посвящаю себя работе — безостановочной! — над второй книгой. С концовкой, правда, не определился. Возможно, она еще не случилась.

Не важно, как издатели пытаются оправдать издание книги — в предисловии, в извинениях там, в комментариях… Не беспокойся. Спасибо, хоть саму книгу не завернули. Если с этими не выйдет, предложу рукопись Уолбергу. А так, пусть делают, что хотят.

Предисловие напиши, пожалуйста, ты. Мне некогда, я над второй книгой работаю. Пришлю только краткую информацию о себе, используешь, если понадобится. Предоставляю тебе полную свободу действий. «Гомосек», по-моему, название классное. Хотелось бы видеть его именно продолжением «Джанка», хотя под одной обложкой печатать оба романа не стоит. Но, как сказал маньяк-расчленитель, заметив отсутствие у жертвы и рук, и ног: «Будем работать с тем, что есть». Финансовая сторона контракта меня устраивает, подписывай его. Выполню все, обещанное тобою издателям.

Люблю, Билл

P.S. Включить гибель Джоан в книгу не выйдет. Попробуй отговорить издателей, а жену я «заставлю» исчезнуть. В «Джанке» мой быт не описывается, потому что это, как говаривал Сэмюэл Джонсон, к делу не относится.

Это письмецо отправляю тебе сразу. Через пару дней вдогонку пошлю автобиографический очерк. Прочту заодно твои стихи и прокомментирую. Ты, кстати, получил две вставки для «Джанка»? Ответь, пожалуйста, вопрос архиважный! Да, копию «Джанка» я получил […] Через несколько дней снова напишу тебе. Один дружок у меня накатал учебник по живописи. Не подскажешь, какой агент занимается изданием подобных вещей? Хочешь заняться им сам — валяй, но прибылью особой тут, по-моему, не пахнет.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Мехико,

210 Орисаба, квартира 5 22 апреля 1952 г.]

Дорогой Аллен!

Я начинаю понимать, почему между издателем и автором возникает такая зияющая пропасть. Мне предъявляют требования не только раздражающие, но и попросту противоречивые. Например, не хотят печатать книги по отдельности и даже вместе; вопрос, от какого лица вести повествование — шедевр маразма. Цитирую: «Принципы мешают публиковать книгу, одна часть которой — от первого лица, а другая — от третьего». От какого же лица вести повествование в «Гомосеке»? И куда конкретно его намереваются вставить (он же не отделен и не совмещен с «Джанком»)? Чувство, будто я в неволе у нерешительных врагов: меня распиливают надвое и, передумав, зашивают обратно. «Гомосека» продолжаю от третьего лица. Если издатель захочет переключиться на повествование от первого — добро, сделаем. Уж с одним-то я согласен: книгу печатать надо и задержек быть не должно.

Насчет автобиографии: что им не нравится? Слишком общая? По-другому не могу. Может, сочинить опус вроде: «…Работал коридорным в борделе города Каламазу, лифтером в гостинице, проститутом и стукачом на полставки. Теперь живу в переоборудованном писсуаре вместе с гермафродитом и выводком котят. Писать для меня важнее, чем трахаться (вру бессовестно!). Основное хобби — мучить котят, особенно сиамской породы. Эти комки шелковистой шерстки так и просят облить их керосином и подпалить. Керосин — прикольней, горит медленней, чем бензин. Прос то поразительно, какие звуки издает кошка, стоит в воздухе запахнуть жареным…» (Порядок событий не хронологический.) Ну, издатель такого хочет? Как на обратной стороне обложки? Пожалуйста, сладкий, отпишись за меня, а? ЧМ-МММАФ-Ф! Смачно целую любимого литагента. И вот еще, передай [Карлу] Соломону: я не против, чтобы меня называли гомосеком. Гомосеками были Т.Е. Лоуренс да и многие другие с виду приличные мальчики. Но если он назовет меня гомиком, яйца ему отрежу! (НАЗВАТЬ ВТОРОЙ РОМАН «ГОМИК»! НУ БЛЯ!..) Ведь я чего добиваюсь: хочу провести грань, отделяющую нас, сильных, мужественных, благородных людей от этих крашеных клоунов-защеканов. Нам, девочкам, надо уметь постоять за себя, иначе издатели ка-ак облепят нас, ка-ак изукрасят биографическими предисловиями — жопы видно не станет.

Правда, сладкий. Надо работать, «Гомосек» ждет. Не могу отвлекаться на мозгоебские требования в духе Кафки, нет времени писать дополнения и автобиографические очерки, хуй знает о чем именно и на сколько страниц. Я писатель, а не престидижитатор: не печатаю на машинке пальцами ног и не пишу на грифельной доске каплями гноя из хера. Предпочитаю сидеть за машинкой и печатать пальцами рук или писать от руки в блокнот карандашиком (простым, № 2, фирмы «Винус», из плоской желтой коробочки. Может, об этом рассказать в очерке?). Одновременно сочиняю только одну книгу. Умоляю, прими меры, старик. Отправлю тебе кое-какой «материал», но он общий, сам понимаешь. Например, об андерсоновском периоде [166] (сейчас вспоминаю и сам себе поражаюсь!). Взял один случай и на его основе накатал историю (само собой, незаконченную. Кто я, по-твоему, проститутка?). К ней прилагаю кучу биографического шлака. Нужна конкретика, Эл. Может, написать о том, как я оттяпал себе последнюю фалангу мизинца? О том, каково лишить себя пальца? (Кровищи было — охренеть!) Так и быть, напишу. Передай Соломону: мой ракурс — отмечать самое яркое в махине биографии. Если меня просят наваять «автобиографический очерк», я теряюсь, как будто менеджер по набору персонала просит «рассказать о себе». Эл, заклинаю, вытряси из них конкретные указания или сваргань что-нибудь на свой вкус. Я же ради них стараюсь — пишу «Гомосека». Работы много, да еще отхожу от болезни. Сил нет, аппетит — никакой. Рядом — никого, кто принес бы хлебушка на зуб положить. То и дело, правда, забегает старик Дэйв [Терсереро] и ходит для меня в бакалейную лавку. Маркер написал, что на юг со мной не поедет. Хочет пройти альтернативную службу в Китае или где-нибудь в Европе. Попробую переубедить его. Выжми из этих вампиров, пьющих авторские таланты, хоть какую денежку и пришли мне. Чеком будет нормально.

Я снова на игле, и все благодаря умению Толкача и моей собственной глупости. Не понимаю, как человек, промышляющий избиением ближнего своего, может смотреть на себя в зеркало. Судя по небритости, он и не смотрится. Я ведь только хотел завязать с бухлом, чтобы печень восстановилась, как выпущенный на свободу зэк. Черт возьми, джанк губит ее хуже, чем алкоголь.

Отписался Уолбергу — ответа нет. Уверен, он ждет платы за услуги, и платы достойной. Нам, писателям, надо держаться вместе, иначе нас задарма и без мыла отымеют во всех семидесяти двух (число беру наугад) позициях.

Переведи меня на все языки, на какие сумеешь. Я тогда почувствую себя международным автором. Это же великолепно!

Какую бы болячку Хэл ни нашел у себя, желаю ему сгнить заживо. Он повел себя как последний петух, когда я — как настоящий мужик! — попытался залезть к нему в штаны. Сука он и сукой подохнет. Я ввел его в «Гомосек» под именем Уинстона Мура. Что называется, с любовью.

Привыкай, мужик, к ярим каликам мескалина [167], и дай уже мне свой постоянный адрес.

Твои стихи читаю с удовольствием. Сладкий мой, обязательно напиши рассказ о том, как ты баловался с тем уродцем в Дакаре, ну с тем, у которого еще заячья губа. Ты прямо за трумэн калотился. И тебе еще при этом отсасывал горбун?

Все, пора за работу. Три часа угрохал на письма тебе и Маркеру. А письма, пожалуй, стоит хранить — потом, когда сделаю себе имя, составим из нашей переписки книгу. Спокойной ночки, сладкий. К письму прилагаю рассказик, типа пример того, как я работаю с наиболее яркими моментами биографии. В конце концов именно яркие моменты и важны, ведь всем плевать, какой оттенок желтого принимает моя ссанина по утрам. Отправлю тебе до кучи всякого другого материала. Напишешь, чего издателю еще хочется.

Океан любви тебе

от Вилли Ли — торчащего пейсателя

Билла

P.S. История и «материал» во втором конверте.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Мех.,

Орисаба, 210, квартира 5 26 апреля 1952 г.

Дорогой Эл!

Получил ответ от Уолберга. Он этим делом заняться наотрез отказался, якобы он сам не торчал и не знает ничего о бытности торчком. Еще он типа занят собственной книгой и вообще думает, будто идея хреновая. Пусть издатели кого другого найдут. А то, что аванса не выплатят за «Гомосека», пока я текст не пришлю, — это уже через край. Да, автору без репутации надо мириться с подобным говном, но издатель-то обещал!

Над «Гомосеком» работаю день и ночь. Готовых есть двадцать пять страниц и еще семьдесят — черновиков, записанных от руки. Последние, пожалуй, сократятся до сорока или полтинника; выйдет текст страниц на семьдесят пять. Можно поступить иначе: приклеить эти семьдесят пять страничек в конце «Джанка», и получится единый роман… если издатель одобрит дополнения. Лично я думаю, переход к повествованию от третьего лица добавит изюминки. Принцип такой: когда ты на игле, то думаешь исключительно о себе, поэтому повествование от первого лица подходит как нельзя кстати; после соскока начинаешь заботиться об отношениях с окружающими, и потому переход к повествованию от третьего лица оправдывает себя всецело, помогая выразить мысль наилучшим образом. Плевать, что до меня никто в середине книги отправной точки не менял. Так до меня! «Гомосек» полюбас будет от третьего лица. Хотят изменить это — пусть, но тогда роман много потеряет.

От Джека — ни слуху ни духу. Его здесь заждались. Устал я пахать круглыми сутками. «Гомосека» пришлю через несколько дней; постараюсь в конечном варианте сохранить как можно больше задумок. Остальное объясню в сносках и синопсисе.

Люблю, Билл

P.S. В последнее время совсем расклеился. Энергии нет, аппетита — ноль. (Голод приходит, без базара, только не могу заставить себя сесть за столик в ресторане и схомячить ужин. Вся еда у меня — два сырых яйца с молоком.) Как мне не хватает Джоан! Еще Маркер причинил боль. Никак не удается расслабиться, не с кем поговорить. Злопамятность — бич писателей и слонов, надо избавляться от нее.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Мехико,

Орисаба, 210, квартира 5 15 мая 1952 г.

Дорогой Аллен!

Вчера отправил тебе авиапочтой шестьдесят страниц «Гомосека». Как получишь рукопись — сразу отпишись, ладно? […]

Ты ведь знаешь: Джек здесь. «На дороге» впечатлил меня несказанно. Джек сильно вырос как автор [168]. У него большущий талант.

Арестовали моего дружка Келлса — вместе с группой хиппи. За хранение ганджи. Траву, кстати, Келлсу подкинули. Пора двигать на юг, а то Штаты и сюда добрались: люди пачками поступают на военную службу, обыски и аресты проводятся без ордера, подкидывают наркотики на карман… В колледже Мехико-Сити назревает движение: престарелый профессор психологии, разочарованный в жизни гомосек, желает очистить свою альма-матер от геев и хипстеров. Одна баба стуканула на мужа в полицию, он типа курил ганджу. Вот дура. Кто ее теперь трахать будет, страхолюдину такую? Старой доброй Мексики уже нет. Покой ушел из нее. Америка нас прессует, всех увольняют, и разрастается болото бюрократии. Люди борзеют и суют нос не в свое дело!

Мы с Джеком, стариком Дэйвом и его бабой [169] собираемся на несколько дней в горы. Устроим небольшую фиесту. Заодно опробую новенький кольт — спецом прикупил его для эквадорских джунглей.

Хотелось бы узнать потребности насчет Жене. Надо организовать вооруженную спецкоманду, чтобы спасти его, иначе пропадет талант.

Маркера я обхаживать не бросил, надеюсь, он передумает и поедет со мной в Эквадор или еще куда.

Я не передавал тебе слова Уолберга насчет яхе? Он пишет: «Армия США проводит секретные эксперименты с этим наркотиком». Вот увидишь, дождемся, что по стране станут маршировать армии зомби, управляемых телепатами сверху. Яхе — штука невероятно сложная, и я хочу отыскать его. Напиши мне.

Джек передает тебе сердечный привет. Когда в любом кабаке можно без рецепта затариться кодой, то опиум заметно легче послать на хер. Раза три-четыре я так лечился, но теперь — херушки. Америка не даст человеку исцелиться самостоятельно. Она упрячет за решетку всех неугодных, то есть всякого, кто отказывается функционировать как заменяемый болтик в античеловеческой машине социоэкономики. Репрессивная бюрократия плетет заговор против самой Жизни.

Люблю, Билл

P.S. Помоги придумать имя для меня-персонажа. Ли — прикольно, но Билл Ли — выдает меня с головой. Родителям выдает, ну ты понял, ага?

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Мехико,

210 Орисаба, квартира 5 23 мая 1952 г.

Дорогой Аллен!

Ты меня здорово ободрил, спасибо! Вижу, ты понимаешь, что я хочу сказать, ведь писательская деятельность — это попытка выражения. Вещь сама по себе и процесс на субвербальном уровне ускользают от писателя. Нет такого средства выражения мысли, которое бы мне подошло. Приходится создавать его на ходу.

Я еще раз прошелся по «Гомосеку», добавил, вырезал, изменил кое-что, и отправляю тебе завершенную перепечатанную версию на шестьдесят страниц. Ее и читай. Прими еще пару страничек с дополнениями для «Джанка», с ними — инструкции по тому, где и как внести изменения; этот материал пришлю через неделю.

Готовлюсь покинуть Мехико. Суд тянется и тянется, конца не видно… Какого хрена мне ждать! О возвращении денег, внесенных как залог, придется забыть, но ехать надо. Я должен отыскать яхе. Все, в джунгли! В джунгли Колумбии.

Зарисовки о Нефтяном магнате и Работорговце [170] — вовсе не пародии на сатиру Перельмана [171]. Ими герой пытается привлечь внимание Аллертона, удержать связь с ним. Работорговец пришел сам, я записывал текст, словно под диктовку. Тогда и понял: успех почти у меня в кармане. Не пробудись во мне такое безудержное веселье, каким наполнены зарисовки, Маркер и не подумал бы ехать со мной в Южную Америку. В этих моих фантазиях дух нашего приключения. Так и передай Уину, если решит, будто зарисовки не в тему.

Я на все согласен. Хотят приклеить эти шестьдесят страниц второй половиной к «Джанку» — пусть. Могу, впрочем, писать «Гомосека» дальше. Покажи Уину прогресс, как я создавал «Гомосека», начиная с нуля, по полочкам разложи. Хочу с Уином контракт — только потом накатаю еще что-нибудь. Не «в стол» же пишу.

Как у тебя со стихами? Развиваешься? Думаю разобрать присланное тобой строчка за строчкой, да некогда — надо отнести письмо на почту. Келлса и прочих выпустили, даже извинились. Небольшой такой скандал получился. Мексика симулирует борьбу с наркотой, настоящая война не для нее: федеральные агенты сами почти все долбят, а мексиканцы не в свое дело не лезут. Это же мексиканцы. Копы, когда приехали вязать Келлса, не вошли в дом, стояли снаружи, пока Келлс одевался. (Вот такой контраст с законами Штатов.) […]

Ты верно подметил, лучший момент в книге — на странице пятьдесят второй. В этом месте раскрывается тема.

Собираюсь в Южную Америку и — странное дело — тяжело как-то на сердце. Не знаю отчего; я словно бы из последних сил пытаюсь «изменить факт». Ну ладно, a ver (поживем — увидим).

Люблю, Билл

P.S. «Ричард Ли» — классное имя. «Эл» мне не идет. «Джеймс» — тоже недурно. Хочется, однако, чего-то старинного, чтобы звучало по-англосаксонски, вроде моего второго имени, «Сьюард». Будем искать.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Мексика,

210 Орисаба, квартира 5 4 июня 1952 г.

Дорогой Аллен!

Спасибо за письмо. С рукописью, думаю, тянуть не станем: пришлю тебе пересмотренный вариант «Гомосека» и заодно вставки для «Джанка»; с ними — указания, какие имена героев стоит изменить.

Вам бы, юноша, научиться слова правильно использовать! При чем здесь «глубина» и «опыт переживания»? Ни Мелвилл, ни его Ахав не заморачивались на том, глубоки ли их переживания. Если переживаешь, то ты уже на глубине.

Говоря «безумие», я имею в виду то, что вижу в психушке: сломленных, поблекших, пускающих слюни инвалидов. В них ни огня, ни глубины, ни жизни, только безумие и безумие, если тебе так понятнее. Безумие — это когда смешиваются слои факта. Мескалиновые глюки^есть факт, но они на разных уровнях с внешним миром материальных объектов. Безумцу не посылаются видения, он просто путает уровни фактов.

Да, я практикую черную магию — последний способ приворожить любимого, если ничто иное не помогает. (Проклятие — и то способ общения с возлюбленным. Я, впрочем, проклинать никого не собираюсь, это неправильно. Образ любимого ускользает; любимый говорит с кем-то другим, веселится, и для меня это невыносимо. Проклясть — значит из последних сил попытаться удержать.) Его любовь нужна мне, но еще больше я хочу, чтобы он принял мои чувства. Своим безразличием любимый не дает мне жить, не дает жить по-своему. Вообще жить не дает. Мне нужна простая человеческая любовь. Успешные попытки добиться любви нелепы, а безуспешные попытки добиться любви нелепы вдвойне. Однако есть шанс свершить подвиг, «достойный богоборцев древних» (лорд Теннисон, «Улисс»), ведь конец неясен. Есть шанс встретить любовь случайно, шанс изменить направление. Если сидеть на жопе и приговаривать: «У меня отношения не клеятся. Любовь — не для меня. Брошу-ка пытаться, смирюсь с реальностью и покорно, как скотина, приму в дар от нее путь наркомана и путь в никуда; или бабу, а у нее на ляжке, которую и мацать-то не хочется, четкий, яркий и нестираемый штампик «Одобрено социумом», то так и останешься ни с чем. Без балды.

Я не снобствую, Аллен, твою точку зрения уважаю, молодец, пиши мне и дальше. Я только проясняю свою позицию. Как ты сказал: «Важность — это преодоление реки факта». Трансцендентностью здесь и не пахнет, речь о реальных переменах идет. О новых и практических методах.

Просмотрел твои стихи. «Риверз-стрит блюз» понравился, особенно речной омут. Да и ужасную промышленную свалку ты описал очень живо, ее образ словно передается телепатически. Запоминается именно картинка, не слова. Единственное — от строфы о Ниле, там где «хочешь — бери меня, только многого не жди», на чисто вербальном уровне веет безысходностью; она страшна и в контексте, и сама по себе. Строка: «Грусть долгих магистралей» в «Кровоточащем рте» просто отлична.

В моих планах относительно «покинуть Мексику» возвращение в Штаты не значится. Вряд ли когда-то вернусь туда. Если говорить о планах вообще, то думаю осесть в Южной Америке. Хочу обзавестись хозяйством: землей, домом; буду выращивать все необходимое — для еды, лекарственные травы и всякое такое. Хочу лодку — рыбачить, хочу, чтобы Вилли был со мной и Маркер тоже. Хочу охотиться… Хочу жить по-королевски!

Знаешь, строки выше написаны как на духу. Перечитал их и думаю: «Во размечтался». Маркер не передумает и не придет ко мне. Дни проходят, а он все не пишет. Я ему пять или шесть писем отправил — с зарисовками, с самыми лучшими. Не отвечает. И чувство такое, будто унижаю себя. Я написал Маркеру: ответа на каждое письмо не жду и письма мои — лишь способ общения, способ поговорить. Надеялся, зарисовки придутся Маркеру по душе, ведь они ржачные. Ни на одно письмо он не ответил. На день рождения в подарок я послал Маркеру книжку и в довесок прикольные (как мне показалось) вырезки из журналов и газет. Не пишет. Похоже, наши отношения напрягают его, ион хочет со мной порвать. Пусть даже так, сцен устраивать не стану. Видимо, любовь моя Маркеру на хрен не нужна.

Хочу застраховать свою жизнь — в пользу Вилли и Маркера, разумеется.

В Южной Америке, может статься, отыщу яхе безо всякого риска (в аптеке). Не знаю… Кстати, попробовал мескалин. Странно. Будто кактуса хопнул — было больно, доза вышла из меня колтуном. Думал, вообще застрянет. Пищепровод (или как эта кишка называется) так схватило… Десять минут я пытался выблевать дрянь, чувствуя себя тюбиком, из которого давят пасту. Хоть бы яхе блевать не заставил.

Мы наткнулись на кучку американских хиостеров. Прикольные ребята, вчера почти все они смотались обратно в Штаты, кроме одного — нарика по имени Виг. Он, говорят, круто на контрабасе лабает [172]. При бабках, но живет в долг и клянчит дозу, мол, я же бросаю, зачем покупать — дай половинку. Натерпелся я от него. Разъезжает в нулячем «крайслере» за три штуки баксов и не хочет сам покупать себе джанк. И чего ко мне пожизняк тянет нариков-халявщиков? Уроды поганые.

Ситуация в плане бабосов вроде наладилась — похоже, внесенный залог мне вернут. Тем не менее, с деньгами или без них, в этом месяце уезжаю. Железно. Сразу в Панаму. Потом — quien sabe?

Люблю, Билл

P.S. Над «Гомосеком» я пока не работал, жду указаний от Уина. К тому же вдохновения нет, да еще надо с наркотой завязать. Хотя соскакивать воли тоже нет.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Мехико,

Орисаба, 210 — квартира 5 23 июня 1952 г.

Дорогой Аллен!

Как там дела, расскажи! Из Мексики я бы уже слинял, да судья смылся в отпуск на две недели, прихватив с собой мое дело. Если Уин таки публикует «ДЖАНК» и если надо сделать сноски или еще какие изменения — пусть скажет прямо сейчас. Уеду в Южную Америку, забурюсь в самые дебри, и хрен найдете меня.

Чего издатели тянут? Ведь договорились же, аванс выплачивается немедленно после подписания контракта. Нет, теперь просят прислать то, что я уже накатал, и говорят: «Получим, сразу вышлем аванс». Я чуть жопу не порвал, но за несколько недель подготовил шестьдесят страниц «ГОМОСЕКА», выслал… Месяц прошел, и ничего. Дальше — фиг что сделаю без аванса и контракта.

Получишь это письмо — сразу напиши, времени у вас почти не осталось. От Маркера два месяца ни слуху ни духу. Почему не пишет? Отправляю тебе стихотворение, которое я написал для него.

Пора мотать из Мексики, тут мне больше нечего делать. Джек первого июля возвращается в Штаты. В Южную Америку еду один. Маркеру я предлагал возместить все расходы на дорогу — не ответил. Забил на меня. По-прежнему хочу соскочить, да как-то в лом. Напиши обязательно, а то уже несколько недель от тебя писем нет.

Люблю, Билл

Посвящается М.

Я отдал тебе все.

И остался ни с чем.

Завязал с тобой.

Больше нет с тебя кайфа.

Мы идем с тобой по разным путям.

Не заторчать от тебя, даже если захочешь.

Я решился на тебя добровольно, как добровольно решился сесть на иглу.

Знал, что потом будет больно.

На боль я плевал.

Ладно. Не хочешь. Не можешь. Нечем болеть. Я завязал.

Не стану вечно хворать.

Сводит мышцы, но я борюсь.

Узел кишок распутывается, и они сокращаются.

«Жрать хочу»

Бывают привычки, от которых кишки напрочь выносит

Будто пулей дум-дум.

Но я излечился я соскочил.

Куда идти одному?

Что взять с собой?

Ведь все тебе отдано.

Хоть ты не желал того.

Хоть ты не просил того.

Я отдал все сам.

Говоришь, мне не в чем винить тебя. Может, и так. Не знаю. Я один во всем виноват. Может, и так.

Я случайный прохожий, бредущий по наугад выбранной улице,

И на башку мне падает кирпич.

Я не зритель, заставший на улице бой.

Я участвовал в нем.

Мне под конец ничего не осталось.

Не учи меня, прошу, хотя ты и счастливчик, а я вовсе нет.

Не делай мне больно, чтобы мне не хотелось сделать больно тебе.

Пожелай мне хотя бы удачи.

И позволь быть готовым помочь тебе чем смогу.

P.S. Вряд ли он пожелает мне удачи или хотя бы попрощается.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Мехико,

Орисаба, 210, квартира 5 Начало июля 1952 г.]

Дорогой Аллен!

Получил сто восемьдесят баксов [173], за что премного тебе благодарен. Без твоего умелого акушерства дитя моего разума явилось бы на свет мертворожденным.

Прилетел тут Билл Гарвер (раскошелился на самолет!), а штаны — ну, там, где булавкой пристегнуто — все в кровище. Говорит: «Как будет спринцовка по-испански?» Ни капли не изменился. Еще пришло письмецо от бывшего дружка Билла, Джо Лукаса — просто шедевр: «Прочитав это письмо, вы поймете, что за афедрон ваш Билл Гарвер […] Я поддерживал его столько лет, а он кинул меня и еще остался должен полторы сотни». И в конце: «В моем письме — все правда. Гарвер — последнее чмо».

Я ненадолго перебрался за город — отдохнуть. Через пару деньков отправлю тебе список того, что еще надо выправить в «Джанке». Пусть Уин ознакомится, пока время есть. Пятнадцатое августа — крайний срок. Пятого числа того же месяца у меня последнее слушание в суде.

Билл уверяет, в США царит ад кромешный, за пипетку в Вашингтоне восемь лет дают. Законы о запрете наркотиков — только прикрытие для политических махинаций.

Люблю, Билл

P.S. Все останутся довольны, если Уин даст мне больше времени для работы над дополнительным материалом. А то гоню текст, будто петух жареный в жопу клюнул, и не по своей вине! Пусть отвечают за базар двухмесячной давности — и я бы не спешил, и они бы книгу на руках имели. Теперь как, спрашивается, избежать косяков? К тому же бросаю ширяться. Железно, бросаю! Нет, я, конечно, постараюсь не напортачить.

От Джека — ни слова. С него вообще-то письмишко причитается — за хлеб, масло, постой, травку, спиртягу и прочие мелкие расходы. Ты, кстати, получил последние двадцать пять страниц южноамериканской части «Гомосека»? Ответь и поскорей, пожалуйста!

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Мехико],

Орисаба, 210, квартира 5 13 июля 1952 г.

Дорогой Аллен!

Посылаю тебе рукопись в отдельном конверте. Надеюсь, издатели останутся довольны. Не изменили бы требований, предъявленных три месяца назад, я бы так не спешил и внес бы в текст больше поправок.

Ну ладно, роман вроде получился прозрачный. На всякий случай прилагаю главу с описанием мексиканского гей-бара — захотят, пусть используют. Вставить ее надо на странице сто пятидесятой оригинальной версии «ДЖАНКИ» (пометки я сделал). Если описание новоорлеанского гей-бара не вырежут, то мексиканский вариант прекрасно дополнит картину. Да, выписано наспех, ведь меня торопили, но я честно старался. Там и сям поместил жену — решился оставить ее. Правда, она проходной персонаж, упоминается вскользь; вот последнее место, где Джоан фигурирует: «В то время мы с женой жили порознь».

Если издатель настоит, введу аварию по пьяни и парочку тюремных сцен. Знаю, они к роману отношения не имеют и только нарушат художественную композицию, однако желание издателя — для меня закон. Все напишу. А нет — так пусть сами вымарывают всякие упоминания о моей женушке. В конце концов, смысловой нагрузки для книги ее образ не несет. Рукопись посылаю тебе авиапочтой; как получишь — дай знать.

Через месяц меня здесь точно не будет. По мексиканским законам окончательное решение по любому делу принимается в течение года; мой год истекает восьмого сентября. Скорей бы.

От Джека ничего не слышно. Он уехал, одолжив у меня последнюю двадцатку, и обещал вернуть деньги, как только вернется в Штаты. Два месяца прошло [174], и если честно, еще ни разу у меня в доме не гостил такой прижимистый говнюк. И я звал его с собой в джунгли! Если бы не аванс, жить мне на талоны.

Море благодарностей тебе за сведения про яхе. Именно их я и хотел раздобыть. Напиши поскорей.

Билл Гарвер здесь, я помог ему обустроиться. В новоорлеанской части «Джанка» есть персонаж Линди Сутенер. Пусть будет Лонни Сутенером; Линди — имя настоящее, а с именами надо поосторожней. Джонни Ирландец будет просто Ирландцем или Джимми Ирландцем. Прототип мертв, но вдруг у него остались наследники? Вот старина Барт пусть остается самим собой: он умер — от сердца — и родни у него не осталось.

Джек меня, честное слово, расстроил. Я купил травы и велел на случай шмона припрятать ее вне дома. Оставил бы Джек малость на «покурить» себе, не целый же пакет! Я ему сразу сказал: (1) я выпущен под залог и вообще нахожусь в жопе; (2) дом — мой; и (3) у меня, долбиться в рот, зависимость. Знаешь, что Джек сделал? Попросил Дэйва [Терсереро] принести пакет травы, хотел спрятать где-то в доме, тайком от меня! Дэйв, не будь дураком, тут же меня предупредил…

И это — лишь малый пример того, какой Джек долбоеб. Прожил у меня месяц, ни цента собственных денег не выложил, а потом смылся с моей заначкой на квартплату и даже открытки не прислал.

Со мной ужиться нетрудно, и сам я уживаюсь с любыми чудаками. Но с чудаком на другую букву, которого зовут Джек, уживаться отказываюсь. Если только он чудесным образом не переменится. До того пусть ко мне больше не приезжает. Кто-то обязан сказать ему правду. И вообще, пусть к врачу сходит: он параноик и считает, будто все вокруг пытаются его наиметь, поэтому бьет первым, на упреждение. Скажем, нет у нас денег, нет хавчика — Джек тут как тут, схомячит последнее. Лежат на столе две булки — две и схомячит. Помню, как я съел свою долю масла — Джек психовал! Попроси его выполнить половину работы или поделиться чем-то, он решит, будто его хотят кинуть. Безумие! Джек просто не видит истинных фактов.

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Мехико,

210 Орисаба, квартира 5 [18 сентября 1952 г.]

Дорогой Эл!

Просто хочу рассказать, как дела. Наконец-то мне написал Джек! Мол, видел Ханке и Бранденберга в Нью-Йорке, а сам сейчас в Калифорнии, вместе с Нилом. По словам Джека, мы хорошие друзья. Придется простить его, хотя нервы он мне попортил основательно, когда приезжал.

Вернулся Маркер, а я понять не могу: радоваться или нет. Наверное, все же следует радоваться. Хотя он пять дней пробыл тут и только потом пришел навестить меня. Уж я тогда не сдержался — устроил спектакль. Больно же было! Маркер сказал, что дружбу мою ценит. Может, и ценит, раз явился после такой-то разлуки. Сказал: «Давай просто дружить, без траха». Отвечаю ему: натерпелся я от тебя и видеться с тобой не могу, да и яйца лопаются, поэтому айда раз-два в месяц того самого. Согласился. Яйчишки все еще побаливают, но раз уж Маркер здесь — любуюсь им, пусть кишка при этом бьет кишку по башке, сон никакой и нервы звенят.

Билл Гарвер ведет себя по-старому.

На юг, на юг, уезжаю на юг. Все, железно и скоро. Детали судебного разбирательства излагать не хочу — ничего интересного, забей. Доходяга Билл Г. отравился левым герой и на два дня съехал с катушек. Пришлось ухаживать за ним, как монашке. Ужас, бля, ужас! Ну все, хватит писать, пора бежать к Маркеру.

Люблю, Билл

P.S. Как дела на издательском фронте? Что Уин? Я тут на Маркера поистратился, теперь меня Билл Г. кормит, но он и за десять песо готов удавиться.

Если надо, вот адрес Джека:

Калифорния, Сан-Хосе, Санта-Клара-стрит, 1047 Е, Кэсседи

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Мехико],

Орисаба, 210, квартира 5 6 октября 1952 г.

Дорогой Аллен!

Спасибо за чек. Над финальной частью романа я особо не думал, но если издатель доволен, то хорошо, это самое главное. Тем более «Гомосек» вообще книга случайная, так многие говорят. А раз ее готовы продавать, то я на все соглашусь.

Писать продолжение «Гомосека» даже не думаю. Я создал его ради Маркера, хотя ему наплевать — и на книгу, и на меня.

В Мехико мне осталось всего несколько дней — на этой неделе все и решится. Маркер недавно уехал с каким-то хмырем затрапезным (натуралом). Я с таким не то что обедать не стал бы — в одном поле срать бы не сел. Ладно, на вкус и цвет, как говорится, амиго нет. Надеюсь, когда Маркер вернется, меня здесь уже не будет.

Твой совет признать ну очень полезным отказываюсь. Знаешь, это как утешить нарика: мол, кумары, браток? не ссы, вот соскочишь — и пропадут.

Чую, интрижка с Маркером — последняя. Я много чего перепробовал и каждый раз терпел неудачу. Прежде имелся запас прочности, без траха я мог обойтись. Теперь же прочность на нуле, и сил терпеть попросту нет. Вряд ли у меня когда-то еще случится роман и уж тем более со взаимной симпатией. Бараться за деньги меня не греет — я даже не брезгую, я тупо этого не хочу.

С наркотой завязал. Ну, вмазываюсь децл кодой, и все. Впрочем, эту херню со следующей недели тоже начну хавать меньшими дозами. Забил на джанк и на выпивку. Теперь — ни в одном глазу.

Знаешь, я туг подумал: писатель всегда пишет ради читателя. За ради процесса не пишут. Просто автор редко узнает, кто его читатель, а если узнает — бросает писать. Вот как сейчас — мне неохота писать историю, которую я хочу рассказать. Рассказать Маркеру.

Планов на будущее никаких, кроме одного — смыться в Панаму и стричь там капусту. Как разбогатеть — не важно, я в этом смысле без предрассудков. Среди людей очень редко встречаю именно людей, и поэтому срать на всех. Любовь к ближнему — не мое.

Джек мне разонравился, пусть ищет другого посредника. Здесь со мной старина Гарвер — умираю с ним со скуки, но парень он сам по себе неплохой, к тому же при бабках. Вместе едем в Панаму делать бизнес. Почти постоянно Гарвер в отрубе, под кайфом, и можно притвориться, будто слушаешь его. Ему почти капец, говорит и то еле-еле, за пять минут двух слов связать не может.

Жаль, что тебе с твоей книгой никак не везет.

Люблю, Билл

P.S. Сегодня четырнадцатое октября 1952-го (сначала написал 1914-го, а ведь я тогда еще не родился [175]), Маркер даже открытки не прислал. Готовлюсь уехать из Мексики. Мне ничуть не лучше.

Как насчет перевести «Джанк» на французский? Попробуй. От Джека — ни слова. Почему Уин постоянно откладывает публикацию «Джанка»? Чем раньше издаст — тем лучше. Впрочем, его дело. […]

Твердую пищу мой организм не принимает. Могу только пить молоко, и то через силу. Я похудел на десять фунтов с тех пор, как Маркер уехал. Хотя, пожалуй, стоит сказать ему спасибо — преподал мне урок, умнее буду.

К писательству я все-таки не приспособлен. Я человек действия, мне б активности побольше.

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Мехико],

Орисаба, 210, квартира 5 5 ноября [1952г.]

Дорогой Аллен!

Надеюсь, что пишу тебе из Мексики в последний раз. Числа седьмого-десятого ожидаю окончательного решения суда.

С Маркером мы помирились. Я съездил к нему [176] и за свой счет привез сюда, в Мехико. Все-таки он меня по-своему любит, да только мне известно, как это отличается от моего идеала… [неразборчиво] трахаемся, даже если он не хочет, вроде как одолжение делает иногда. Ты читал «В исправительной колонии» Франца Кафки? Там офицер шесть часов кряду при помощи особого аппарата вырезает надпись на теле арестанта; в изголовье лежака стоит миска теплой рисовой каши, и ни один осужденный во время пытки не отказывается хотя бы лизнуть кашки [177].

Что нового по поводу «Гомосека» или французского перевода «Джанка»? Как твоя книга? Меня самого недавно постигла неудача: стянули из кармана две сотни баксов. Гарахан встал в раскорячку — одной ногой за порогом, но второй еще в доме. Хаваю коду, калики, и настроения никакого. Хочу только поскорей убраться из этого холодного города. Вчера трахнулся с одним мексикашкой: приятно, аж сам удивился. Кайф на чисто телесном уровне, без глупостей. Пришел Дэйв [Терсереро], поднимает меня на ноги.

Вот, прожил здесь три года. Уезжаю — и никому «Пока!» сказать-то не хочется, только Маркеру. Люди дуреют, опускаются. Джек по-прежнему в Калифорнии, жопится на всем, копит денежку.

Отсюда я пилю прямиком до Панамы. А дальше… дальше quien sabe? Может, делишки наладятся. Скоро напишу.

Люблю, Билл

Гарвер заторчал и передает тебе кайфозный привет.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Флорида, Палм-Бич, Фиппс-плаза, 233 Коббл-Стоун-гарденз Лоре Ли Берроуз Мортимеру Берроузу

[15 декабря 1952 г.]

Дорогой Аллен!

Хурадо замочил кого-то и смотался из Мексики. Власти тут же захотели вытрясти из меня больше денег, и я решил последовать примеру своего адвоката. Съебался из Мексики на пару с одним бывшим коммунякой. На этом красном — обойное дело (в смысле, подделка чеков), за которое его ищут в Мексике, на Кубе и в Штатах [178]. По дороге несколько раз чуть не погибли, но в целом справились. На Рождество приехал к предкам; числа до первого ищи меня по означенному адресу. Пиши, не забывай. Джек в Мексике, на Орисаба, 210 [179].

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Палм-Бич, Фиппс-плаза, 233

23 декабря [1952 г.]

Дорогой Аллен!

Спасибо, что написал. Планы мои не изменились: уезжаю в Панаму где-то через недельку. Оттуда — к истокам Путумайо. Говоря словами Бессмертного барда: «Не спорь, но предоставь самой судьбе осуществить ее предначертанья» [180].

Хурадо пал и предательски бросил меня, однако финансы мои не пострадали. Потерял я только залог, внесенный за освобождение на период следствия. Зная мексиканцев, как знаю их я, нечего и ждать тех денег. Хурадо бежал с позором в Бразилию, убив семнадцатилетнего парнишку — тот нечаянно повредил задок его «кадиллака». Встречу старого вруна — все ему припомню.

Три года не был на родине, думал: приеду и поражусь. Ни-хре-на. Мне тут не нравится. Но и плеваться не буду. Все же мой дом — юг Рио-Гранде, а уютней всего в Мехико. Однако туда я с год еще не сунусь, меня скорей всего ищут.

Лечусь от зависимости. Сказал джанку «Нет!». Меня пичкают кортизоном, это последний писк медицины, херачит — просто ай-ай! Врач говорит, мол, со здоровьем у меня полный ништяк.

Издатель там охренел? Состряпать бутер из моей книги с мемуарами агента по борьбе с наркотиками [181]! Ладно, мне однохуйственно, лишь бы выпуск не стали задерживать.

Гарвер в Панаме, объедается морфием. Пишет мне, говорит, дела у него заебок, приглашает на пару с ним заняться свиноводством. Человек обязан в конце концов остепениться, осесть, так почему не на свиноводческой фермочке да в компании старины Гарвера, который сидит себе на веранде и кивает башкой сквозь туман морфийного опьянения?

Маркер все еще в Мехико. Думаю, хочет со мной в Панаму. Мой адрес там будет такой: посольство США; или сюда пиши — мне перешлют. Счастливого Рождества.

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Флорида, Палм-Бич, Фиппс-плаза, 233 Коббл-Стоун-гарденз Лоре Ли Берроуз Мортимеру Берроузу

[24 декабря 1952 г.]

Дорогой Аллен!

Отправил тебе письмо, а постскриптум забыл! На вот, лови.

(1) В США оставаться не собираюсь и в Нью-Йорк не поеду, хотя повидаться с тобой и Люсьеном хочу безумно.

(2) Пиши мне по адресу: Республика Панама, Панама, посольство США; или во Флориду — мне перешлют. Джеку, пожалуйста, передай: писать я ему не буду, письма к нему могут вскрыть. Старая уловка мексиканских законников. Если назовешь мой адрес, замаскируй имя так, чтобы мы с Джеком в одном письме не «встречались».

(3) Предки приехали ко мне в Палм-Бич. Все пучком; Вилли [182] — с ними.

(4) Статью Холмса прочел [183]. Ничего так, если подумать.

(5) Говоришь, устроился на совершенно поганую работу? Что за работа такая? Коридорным в борделе? Или на Сорок второй улице гондоны без лицензии продаешь? Колись! Чего краснеть? Ты взрослый человек — пора уж собственным кабинетом обзаводиться [184].

(6) Политика в США? Боже правый, на фиг мне это? Иногда, правда, приходят в голову мысли, типа: коммунистов и Россию придумали реакционеры, чтобы навсегда очернить левых. Неинтересна мне политика и все тут. Вот если б собрались, как прежде, бомбисты в движение — было бы прикольно.

Сюрреалистическая зарисовка: приходит в офис к Гуверу мадама в белой униформе; в руках — хромированный аппарат. Мадама: «У меня для мистера Гувера образец средства для глубокой промывки толстой кишки — с почтением от массажного салона «Фокс»». Тут она впиндюривает в анус Гуверу часовую бомбу. Впиндюривает по самые гланды.

1953

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Панама

10 января 1953 г.

Дорогой Аллен!

Выхаживаю свою задницу, точнее то, что от нее осталось. Я же лег недавно в больничку удалять геморрой. Вырезали его, и док говорит: тебе теперь гемор до конца жизни не страшен. Я, в общем рад, подлечиться, правда, больно было… к тому же лег я в больничку на кумарах. Еще и труселя спиздили. Такое хреновое стечение обстоятельств; зато я соскочил и теперь поправляюсь. Но стоит присесть, и подо мной растекается лужица крови, будто не анус у меня, а щель в период менстра. Приходится таскать темно-красные слаксы.

Хватит дурью маяться, как только сил наберусь — дней через десять — поеду в Колумбию, яхе искать. Сначала — в Боготу за информацией, потом — в Путумащ. Пока оттягиваюсь на местном пляже; эти десять дней пиши мне по адресу: Республика Панама, Панама, посольство США. Потом пиши во Флориду, письма я получу.

Гарвер уехал, вернулся в Мехико. И ладно, я только рад был помахать ему ручкой, ведь он соскочивших на дух не переносит. Когда расставание уже близилось, я как-то принес Гарверу настойку опиума, за которой два часа гонялся по полуденной жаре. Гарвер сообразил, что пользы от меня больше никакой, потому что мы с ним вряд ли еще свидимся, и борзо так напустился на память о Джоан. Прежде при мне Гарвер язычило свой не распускал, мол, я — не я, «чист кристально». Ага. Порочная и грязная сволочь в любой момент времени.

Трусливый враг или сомнений полный друг, Желаешь ранить ты и нанести удар боишься, Когда б вину мою назвал ты вслух, Но сдержишь яд и с похвалой таишься [185].

Пиши, не забывай. Я совершенно один. Без наркотиков будто заново родился, честное слово! Ужасная вещь этот джанк, поверь. Люсьену привет.

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Колумбия, Пасто, отель «Ниса»

1 марта 1953 г.

Пасто — столица прокаженных Колумбии. Живут они здесь не на побережье, а высоко в горах. Они всегда живут в захолустье, трущобах. Их пристанище узнаешь сразу. Мелькает мысль: «Ужасное место».

Дорогой Аллен!

Возвращаюсь в Боготу — чтоб ей! — не прихватив собой ничего, кроме малярии в тяжелой форме. Такую подцепить можно лишь в Путумайо. В пути чего только не натерпелся: от врачей (знахарь в деревне — это обязательно самый старый козлина, тунеядец и врун; глаза б таких не видели), от копов, засадивших меня за решетку, от местного проститута (прикинь, отыскался такой в амазонских джунглях, наглый до одури; стоил мне двадцать баксов: десять за то, что его дрючил я, и еще десять за то, что он дрючил меня). И наконец, апогей — малярия, свалившая меня с ног.

Предприятие с самого начала не задалось. У клерка в консульстве руки росли явно из жопы: он неправильно датировал туристическую карточку. Вместо двадцатого января пятьдесят третьего года вписал тот же день пятьдесят второго! Видно же: очепятка и всякое такое, но ты попробуй объяснить это затрапезному колумбийскому чиновнику. Я сам ошибку увидел, когда достиг Пуэрто-Ассиса — в двух днях пути от Мокоа, столицы Путумайо (добираться надо автобусом и на каноэ). Придирчивые попались копы — они-то и заметили ошибку. В итоге я задержался на восемь дней в Пуэрто-Ассисе, а из Мокоа прибывали мрачнющие депеши, типа: «Дело иностранца из Флориды решим». С трудом я уболтал одного местного позволить мне ехать дальше, нашелся добрый человек, согласный провести меня в места, где растет яхе, а тут — очередная депеша: «Иностранца из Флориды вернуть в Мокоа». В Мокоа для меня уже приготовили камеру. Шеф полиции оказался человеком вменяемым и просек, в чем суть ошибки. Отпустил на второй день, и я — бац! — подцепил малярийного паразита.

Убитый, еду назад в Боготу, где меня, надеюсь, ждут какие-никакие башли. Если нет, то стану тем, кого в кругу бюрократов принято называть «иждивенцем». Хочу восстановить туристическую карточку и продолжить путешествие. Странствовать по Колумбии невероятно тяжело, даже имея на руках надежнейшие документы. Копы повсюду!

Привет Джеку и Люсьену. Как путешествие завершится, загляну, может быть, в Нью-Йорк.

Как мой «Джанк»? В книжные магазины поступил?

Всегда твой, люблю, Билл

3 марта 1953 г.

P.S. Вот я и в Боготе, ко мне на помощь примчались Институт (в лице дока Шульца [186]) и родное посольство. Карточку выправили, и теперь у меня на руках бумажка, подписанная и заверенная печатями министров и секретарей колумбийского МИДа. Вернусь, грозный и знаменитый, как генерал Макартур, и на этот раз все пройдет как по маслу. Богота не изменилась, все так же чудовищна. Чутье говорит: неудачи мои — неспроста, и потому предстоящая поездка смутно тревожит.

Спасибо за письмо. Издатели в своем репертуаре, мухлюют, скотины: я им две книги, значит, а они мне — аванс за одну? Передай: пусть запускают в печать «Джанк(и)» таким, какой есть. Больше я ничего не писал, да и куда мне — я же в дороге. Бог знает когда доберусь до нормальных условий и напишу о поездке, ведь сказать надо так много! По-моему, за новую книгу пусть платят отдельно. Пусть напечатают «Джанк» и вдогонку — переиздание с добавлением части о поисках яхе; не знаю, получится ли из дорожных писем к тебе составить полноценную книгу. «Джанк» надо издавать прямо сейчас, в том виде, в каком он существует. Я пока писать не намерен. Вот вернусь из поездки — буду говорить определеннее […] Родоки прислали денежку; они — мой туз в рукаве, прямо как в песне: «Пишут дети письма, просят дети денег, родоки — их козырь, тузик в рукаве» [187].

P.S. Доктор Шульц едет со мной.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Богота

5 марта 1953 г.

Дорогой Аллен!

Сегодня возвращаюсь в Путумайо. Присоединился к экспедиции — сомнительное удовольствие, замечу я тебе, — собранной для разных целей из разных людей: доктор Шульц, трое шведских фотографов, которые надеются запечатлеть на пленку живую анаконду, двое англичан из комитета по какао (что за хрень?) и пятеро «ассистентов»-колумбийцев. У нас грузовик, затаренный лодками, палатками, камерами, ружьями и пайком. Типа зыканскую команду собрали; правда, все прямые, как гвозди. (Шведы умчались вперед, и я их пока не видел. Носятся, поди, в шортиках по лесам Путумайо.) Шульц — единственный, кто в теме; любит пожевать коки за компанию с местными и не прочь поболтать на амурные темы с их бабенками. Англичане-комитетчики — ну очень редкие лохи и зануды. В Путумайо думаю оставаться месяц. Письма мне отправляй в Боготу, в консульство США.

Еще раз говорю: пусть издают «Джанки», хули ждать! Потом всегда можно напечатать вариант с дополнением о поисках яхе.

В этой стране как будто комендантский час объявили: копы шмонают всех при посадке и высадке из автобуса, поезда и самолета. Шерстят багаж, когда и где захотят. У меня в чемодане ствол, я из-за него чуть нервный срыв не заработал. Легавые дважды едва не нашли его, чуть-чуть не хватило.

Привет Джеку и Люсьену. Напишу, когда вернусь к цивилизации.

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Богота]

12 апреля 1953 г.

Дорогой Аллен!

Вернулся в Боготу, миссия выполнена! У меня с собой целая корзина яхе. Знаю даже, как шаманы готовят отвар из лозы, три раза сам пробовал зелье. (В первый раз чуть не помер.) Не стану принимать его, пока не выделю экстракт, без рвотных масел и смол. В больших дозах яхе — чистый кошмар; я часа четыре валялся в полном беспамятстве и блевал каждые десять минут. Насчет телепатии ничего не скажу; когда тебя накрывает волнами тошноты, телепатировать трудно. Оказалось, что старая сволочь, которая меня едва не погубила, — дока в отравлении гринго, приходящих к нему в поисках яхе. «Ты верно пришел, к нужному человеку, — говорит он. — На вот, выпей до дна». Он не опустится до того, чтобы подсыпать тебе в питье дурман какой-нибудь или стрихнин. Нет, честно отмерить твою порцию. (У него самого, по ходу, выработался иммунитет к яду.) За месяц до меня шаман уконтрапупил одного доходягу из города. Я же потом принимал дозы поменьше: эффект — как будто травы покурил, да еще хер колом поднимается. Одна проблема: действенная доза выворачивает кишки наизнанку, валит с ног и озноб вызывает. Институт поможет выделить из яхе алкалоиды, и я тогда поставлю эксперимент с экстрактом.

Со шведами мы, к несчастью, расстались. Теперь в группе я, доктор Шульц, два англичанишки из комитета по какао и два колумбийских ботаника. В любой экспедиции случаются терки, наша — не исключение. И проявились терки довольно скоро: англичане и ботаники охладели друг к другу, и холодность эта росла. Ну что сказать… цели разные, темпераменты… да еще стороны меня стали подозревать в тайном пособничестве своему противнику. (Насчет комитетчиков я ошибался: ребята оказались прелестные и вовсе не лохи.) В дороге со мной обращались как с ВИП-персоной (то бишь, как с большой шишкой), я бесплатно летал на военных самолетах, ночевал в губернаторском доме и ел в компании офицеров. По ходу дела, приняли меня за кого-то другого, может, даже за представителя Техасской нефтяной компании, путешествующего инкогнито. (Техасская нефтяная компания реально приезжала к ним два года назад. Нефти ни фига не нашли, но возвращения нефтяников все здесь ждут как Второго пришествия Христа.)

Пять дней мы плыли на канонерке по реке Путумайо. Сказать, что колумбийцам на свой корабль плевать, значит не сказать ничего. Как заметил доктор Коуп (из комитета по какао): «Не удивлюсь, если кто-нибудь насрет на палубе и подотрется флагом». Наконец прибыли в самую горячую точку Колумбии — рукой подать до линии фронта. Военные отобрали багаж, взялись за письма. Я вспомнил про ствол в чемодане и подумал: «Ну все, допрыгался…» И как раз, когда добрались до моего чемодана, прибыл Шульц (я-то думал, он за мили от нас, где-то в Боготе) на государственной тачке. И мой багаж погрузили в нее, даже не открыв чемодан. (Говорю же: Шульца специально приписали ко мне для охраны.)

Читай «Лайф», там скоро появится моя фотоморда. Мы собрались уезжать, а тут прибыл их репортер, пишущий статью про яхе. По ходу дела, из меня сенсацию сделают — правда, в качестве гея, привлекательного, как корзина несвежего белья. По всей территории Амазонки меня — вежливо, но твердо — отшивали. (Один раз — солдат, с которым я напивался в будке часового.) Сейчас клеюсь к шоферу, он везет нас в Боготу на той самой государственной тачке, присланной «Четвертым пунктом» (нечто вроде местного Комитета по сельскому хозяйству), где Шульц работает [188]. Из Боготы уеду дней через десять, поэтому шли письма во Флориду: Флорида, Палм-Бич, Сэнфорд-авеню, 202.

Я пробовал убедить репортера из «Лайф» сделать репортаж об аука — кровожадном племени эквадорских индейцев. Тот их даже фотографировать не подумал. Пойду с ним в качестве проводника и переводчика; мол, местность знаю как свои пять пальцев, а на туземных диалектах говорю как на родном. (Нуда, соврал.) Можно же пробормотать какую-то хрень и отмазаться, типа: «Это вообще чикуа, племя с севера, их и местные не понимают». Думаю, репортера я заинтересовал, и он накатает статейку про Шульца — об исследованиях яхе и обрядах инициации с применением яхе у племен, живущих на берегах Ваупес. У паренька уже проблемы с желудком; поскорей бы он траванулся яхе — посмотрю тогда на его рожу.

Еще я предложил ему сходить на территорию, занятую либералами — пофоткать их, интервью взять. (Если либералы не подстрелят его на подходе, то на выходе подстрелят консерваторы.) Что там с «Джанки»? Привет всем-всем-всем.

Люблю, Билл

P.S. Ремарка в адрес расхлябанности колумбийского флота, звучащая из уст доктора Коупа, на самом деле моя. То есть она мне приснилась, причем с оборотами чисто из семнадцатого века: «А посланники же британские и французские на пол насрали и, Севильскую конвенцию на куски разодрамши, ею же зады и утерли. Послы гишпанские, узрев сие, ретировались с ассамблеи».

Наша экспедиция все больше приобретает характер плутовского романа и абнерески [189], уходя в сторону от ахавеска. Представь репортера, который на вертолете и с фотиком следует за капитаном Ахавом, пока тот гоняется за Моби Диком. Наш репортер тоже прибыл на самолете, но заметил я его, только когда он захотел щелкнуть меня.

Шофер, придурок, на свидание вчера не явился, продинамил. В общем, дохлый номер.

Что делать буду, не знаю. Можно смотаться в Эквадор; очень хочу в Перу, особенно в Лиму. В Штатах, думаю, окажусь месяца через два; тогда же и попробую придать материалам по поискам яхе какую ни на есть форму. Однако ты передай Соломону: не ждите меня, печатайте «Джанки»! Сами же поиски оказались плевым делом: здесь чуть ли не каждый выращивает яхе у себя на заднем дворе. Продается наркотик уже в Мокоа, куда можно допилить на автобусе. Покупай — не хочу.

Интересная деталь: бассейн Амазонки населен куда плотней, чем принято считать. От Амазонки ничего не стоит добраться до самого Атлантического побережья: на моторке спускаешься до Бразилии, оттуда — на пароходе. Единственно, куда цивилизация не дошла — территория диких индейцев. Кто бы дал денег на поход прямо к ним? Ищу спонсора. Ну ладно, a ver. Поживем — увидим.

Репортер из «Лайф» — говнюк еще тот. «Можем раскрутить вас двумя способами, — говорит он. — В хорошем свете и дурном. Вам какой больше нравится?» Бессовестно шантажирует намеками, чтобы заплатить за дорогу поменьше, а где-то и вовсе бесплатно прокатиться. Да я и сам хорош. Дорогой Аллен, я никогда не призывал к борьбе с Институтом, если только не было терок, разрешить которые не получалось.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Кито

22 апреля 1953 г.

Дорогой Аллен!

У меня истек срок действия визы, поэтому из Колумбии пришлось уехать. Вернусь туда через две недели. Пока суть да дело, познакомился с милым либералом — пожертвовал ему свою пушку, «надело революции» — и обещан ему помочь выехать из Колумбии. (Доходягу не выпускают из страны консерваторы, ищут предлоги пришить его и отнять кофейную плантацию.)

Хорошего о консерваторах сказать попросту нечего. Всякий умный, сострадательный человек в Колумбии — либерал. Доктора, лечившие меня от малярии, люди, вступившиеся за меня перед копами, немец, который помог мне в поисках яхе, даже мошенник, что кинул меня на десять баксов, — все либералы! Не говоря уже о моих прелестных юношах. Консерваторы — не просто сборище ушлепков, они уроды. Натурально уроды! Никогда таких не видел. Национальная полиция — костяк их партии — это скопище жутко отвратных парней. (Хотя мальчики-колумбийцы практически все милашки.) Смотришь на выродков (полицейских) и думаешь: «Так вот вы какие, мутанты ядерные!» В Колумбии их тысячи, и среди них я видел — честное слово! — всего одного приличного; бедняга явно терялся среди поганого сброда. Консерваторы вооружили армию городских хулиганов, и те у меня на глазах ворвались в кафе, где сидели либералы. Принялись бить посуду и хватать официанток, вопя: «Viva los Conservadores!» [190] Провоцировали на драку: мол, сунься к нам — застрелим. Алкаши, горлопаны и лодыри. Вроде пацанов с Таймс-сквер, если тех вооружить и дать волю.

У меня предчувствие, что по возвращении в Колумбию опять во что-то вляпаюсь. Но парнишку надо спасать, безучастным остаться я не могу. Для меня смекалку ради доброго дела проявить — раз плюнуть. Не удивлюсь, если окончу жизнь в либеральном партизанском отряде.

Даже док Шульц сочувствует либералам Колумбии, а ведь он настолько консервативен, что считает Сакко и Ванцетти виновными [191]!

Бабла на поход к индейцам так и не дали. Последнюю неделю в Боготе я провел без гроша. Опустился до того, что таскал спирт из университетской лаборатории, обустроенной для «приходящего специалиста». Это у меня самый дешевый трюк за весь год.

Я выделил немного экстракта яхе; результаты, правда, пока неясны. Шли письма на флоридский адрес — перемещаюсь я слишком часто. Деньги получу только в следующем месяце, а до тех пор остался полтос. Живу в ночлежках. Ведь мог же я продать ствол за полторы стошки… впрочем, ладно, пушка тому парню нужней, чем мне — деньги. В Колумбии хуже, чем я представлял. Многие там — бывшие офицеры армии Франко, напялившие рясы после шести недель зубрежки в семинарии. (И теперь жируют.) Почти все священники в Колумбии — испанцы, перебрались сюда, когда к власти пришел Франко. Я всегда говорил: ничего хорошего из Испании не приплывет. Вообще, в Южной Америке лучшие люди — индейцы;’они самые красивые. Мой мальчик — по меньшей мере на семьдесят процентов индеец. Чье семя добавило остальные тридцать — не знаю.

Люблю, Билл

P.S. Как видишь, мои поиски яхе осложнялись иными факторами. Сейчас пытаюсь завершить хоть что-нибудь. Яхе — это наркотик, усиливающий телепатические способности. Наверное… Есть вопросы, в которых я пока не разобрался. Сообщу больше, когда закончу опыты. Нужен помощник.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Лима]

5 мая 1953 г.

Дорогой Аллен!

Пишу тебе из Лимы. Тут почти как в Мехико, отчего меня терзает ностальгия — но тоска берет не по Штатам, а именно по Мехико. Забавно. Мехико — мой дом, куда вернуться я не могу. Хурадо прислал письмо, говорит, меня приговорили заочно. Я будто римлянин, изгнанный из Рима.

Ситуевина: задержусь на две-три недели и потом пришлю тебе то, что наработал. Надо срочно вернуться в джунгли и минимум месяц прожить среди индейцев, принимающих яхе. Раньше из-за всяких задержек и нехватки бабла сделать я этого не мог. Не обязательно даже соваться к аука (это мне поначалу казалось, что именно они обладают набором характеристик, необходимых для исследования). Пришли денег, сколько — и если — сможешь, на адрес: Перу, Лима, консульство США.

Понимаешь, статья в «Лайф» про яхе станет прорывом. Бесплатной рекламой для нас. Как только номер с ней появится на прилавках, граждане США узнают о телепатине. И ты мне об этом сразу же напиши.

Всегда твой,

люблю,

Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Перу, Лима

«Гранд Отель Боливар» 12 мая 1953 г.

Дорогой Аллен!

Я переночевал в отеле и стащил у них энное количество писчей бумаги, и письмо тебе, сладкий, мой любимый агент, пишу на последнем листке. Как там дела? Меня уже продают? Если нет, то почему? А если да, то как раскупают?

Здесь пробуду еще с месяц; успел поработать над материштом по яхе. Муза вдохновляет слабо, однако что есть, то отправлю через недельки две. (Кстати, нужны бабосы — куплю себе хотя бы бэушную пишущую машинку.) Не уверен пока, но история про поиски яхе выйдет в итоге страниц эдак на тридцать-пятьдесят.

Лима — земля обетованная. Столько доступных мальчиков я не видел с тридцать шестого, когда ездил в Вену. Правда, с этими пиздюками надо быть всегда начеку, или стащат у тебя ценные вещи. (Я лично расстался с наручными часами и пятнашкой наличности.) Ну и хер с ними, с часами — все равно не ходили. У меня вообще часы быстро ломаются. Пока не встретил ни одного гей-бара (и, надеюсь, не встречу), хотя на Меркадо-Майориста — главной рыночной площади — все мальчики опытные и охотно продаются за монету янки. Прошлой ночью я снял номер в отеле, приведя с собой красивого индейчика, чем немало позабавил портье и его дружбанов. (В Штатах портье, увидев такое, вряд ли испытает веселье.) Да, за яхе ехать далеко не надо. Вот закончу оформлять рукопись и рвану на новые поиски.

Еще в Лиме есть большой китайский квартал, здесь хорошие рестораны, приятный климат, и жизнь стоит дешевле, чем где-либо в Южной Америке. Короче, я запросто осел бы в Лиме, но Мехико греет душу сильней. Напиши, как дела, поскорее. Привет всем.

Люблю, Вилли Ли

P.S. Ощущение, будто где угодно можно раздобыть джанк, но в Колумбии и Эквадоре о подобном слыхом не слыхивали. Да, на побережье негры иногда покуривают травку; индейцы жуют коку — в листьях — и все. Джанка тут нет.

Пиши мне на адрес: Перу, Лима, консульство США. В местных кафешках часто проливается кровь. Разбить бутылку и врезать кому-то по морде «розочкой» — обычное дело. Так все поступают.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Лима]

23 мая 1953 г.

Дорогой Аллен!

Посылаю тебе шутку [192], сюжет которой мне приснился. (Честное слово, увидел ее во сне и пробудился от своего же хохота.)

Предки прислали мне двести семьдесят баксов дорожными чеками [193]. Как получил их, в ту же ночь снял мальчика… и в буквальном смысле проебал все ценное. (Кроме чеков, конечно: «Американ экспресс» возместит потерю, потому что пацану все равно их не обналичат без американского паспорта.)

Оправляюсь от приступа писконеврита. Сначала заболел какуетской малярией, потом желудочными коликами Эсмеральдас, теперь писконевритом. (Писко — это местный белый бренди. Похоже, отрава.) Ищу себе бэушную пишущую машинку, а вообще планы такие: неделю переждать, пока неврит не пройдет полностью, затем двигать дальше.

24 мая

В отдел жалоб: опять обокрали — стащили очки и перочинный нож. Нация клептоманов! Еще ни разу, сколько помню себя гомосеком, не становился я жертвой столь бессмысленного воровства — зачем, бля, красть то, что больше никому на фиг не нужно?! Очки! Дорожные чеки! На хуя?! Чувствую, наука не пойдет мне впрок. Я будто покойный отец Флэнаган, глава колонии «Город для парней», верю, что нет на свете плохих мальчиков [194].

Все написанное пришлю тебе, как обзаведусь машинкой — дней через десять обещали прислать из Нью-Йорка.

С бухлом надо завязывать, а то руки трясутся, писать не могу.

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Лима]

Воскресенье, 30 мая [1953 г.]

Дорогой Аллен!

Проснулся сегодня в постели с честным мальчиком. Все ценное — или то, что от него осталось, — на месте. Между прочим, парнишку я без фонаря отыскал (ага, фонарь у меня неделю назад тоже стащили).

Как-то изучал я дзен-буддизм. По-моему, «вспышки просветления» — это то, к чему и стремится писатель, однако между нами и фактом всегда что-то стоит (слова, наверное). Суть битника — и в самом деле смирение, навязанная добродетель, которую, пока не припрет, никто не проявит.

Твоя поэма мне нравится [195]. Я сам думал написать рассказ о мудреце, вернувшемся с горы, о забулдыге и педофиле. Историю-воспоминание: мудрец томится в тюремной камере, жаждет раскрыть душу. Фишка в том, что старый извращенец, севший в тюрягу за совращение малолетних, может оказаться мудрецом. Quien sabe? Я точно не знаю. С возрастом, похоже, превращаюсь в ребенка: все меньше sabe, все меньше мудрости, осторожности, зрелости…

Вот, в памяти промелькнуло: показываю бой с тенью пареньку в перуанском кабаке («У тебя осталась хоть капля достоинства? Вижу, что нет»), заигрываю с тринадцатилетним мальчишкой на глазах у его же отца, братьев и дядьев, притаскиваю в дом двух юных оборванцев. (Совсем сопливых — это я помню.) Проснулся, а руки и вообще все тело пахнет юностью.

Слушай я своего психоаналитика, перестал бы гоняться за юными попками и работал бы старшим преподавателем в каком-нибудь универе, насиживая себе рак простаты (врач в Панаме толком не вылечил мне задницу; засужу гада) и принимая реальность.

Ну уж нет, доживу до восьмидесяти и буду показывать приемы дзюдо какому-нибудь пареньку в каком-нибудь перуанском кабаке. Как сказал Поэт: «Боже упаси меня от рассудочных дум» (Йейтс, «Молитва поэта» [196]).

Работаю над материалом по яхе и на этой неделе отправлю тебе страниц двадцать. Сколько растленных мальчиков в моем повествовании выдержит (и выдержит ли вообще) общественность, решай сам.

Джек сбрендил. Зажрался. Публикации с неба не падают! Если кто-то хочет издать «На дороге», он должен хвататься за эту возможность зубами, как голодная щука! […] Поздравь от меня Лю с предстоящим рождением первенца. А мне надо работать над письмами яхе.

Всегда твой,

люблю,

Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Лима]

5 июня 1953 г.

Дорогой Аллен!

Посылаю тебе наработки по теме поисков яхе. Материал ужасно сырой, необходимо править и править. Коротко напишу об Эквадоре, Лиме и перуанских джунглях (если получится в них забуриться). Я будто превратился в живое наглядное пособие по тропическим болячкам. Гигиена, гигиена! Следить за ней надо. У меня какая-то странная форма дизентерии и хрипы в груди. Док сказал, последнее — повод провериться. Дожидаюсь теперь результатов рентгена.

Решай сам, сладкий мой, что показать или сказать издателю.

Последнее время живу тихо. А что ты хочешь, когда в теле столько болезней, да еще жопа раскурочена панамским докторишкой-чурканом.

Здесь я задерживаться не собираюсь. Сегодня спрошу дока: готов я или нет для подвигов, то бишь идти дальше в джунгли? Если нет — еду назад через Панаму, где скажу пару ласковых тому доктору и заодно подам в суд на компанию «Авианка» за ошибку в туристической карте. С этих чурканов-недоучек содрать планирую хотя бы баксов пятьсот. На обратном пути загляну и в Мехико. Да, Хурадо вышел сухим из воды, снова сподобился приземлиться на лапы, котяра жирный. Пацанам привет.

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Лима]

6 июня 1953 г.

Дорогой Аллен!

К добру ли, к худу ли, но в джунгли я иду. Тубика не нашли, док говорит, причина хрипов — старые спайки, которые у меня еще с детства. Меня преследует призрак Билли Брэдшинкеля [197]. И ностальгия по Штатам замучила, накрывает воспоминаниями: как я был самым дешевым воришкой в Нью-Йорке, как мы с Филом Уайтом сперли ключ от кладовки у паренька-матросика, притащили его грязное белье к себе домой, и я нюхал его носовые платки, пытаясь определить, обструханы они или нет, и вспышки похоти при этом сверкали у меня в мозгу сквозь туман опьянения джанком. Ah ma folle jeunesse! [198]

Эквадорский альманах:

Эсмеральдас

Жарко и влажно, будто в бане. Стервятники поедают тушу свиньи на главной дороге; куда глаз ни кинь — ниггеры чешут себе яйца.

Полиция Лас-Плайяса

Ты, наверняка, помнишь, как меня в Лас-Плайясе арестовали, когда увидели на берегу в момент швартовки пробкового плота. Полиция заподозрила во мне перуанского шпиона. При мне были мальчик и зубная щетка. (Путешествую налегке, беру только самое необходимое.) Иссушенный лик диктата, изъеденного раковой опухолью. Эквадор погибает. «Довольно мне следовать за меркнущей звездой» [199]. Пусть победит Перу, облагородит тюрьмы, так чтобы заключение сделалось приятным.

Гуаякуил

Каждое утро по улицам разносится крик мальчуганов, продающих сигареты: «Лу-у-укиз, лу-у-укиз!» [200], что значит: «Кому «Лакиз»?» Переживаю истинный кошмар застоя. И через сто лет мальчуганы будут ходить по улицам, вопя: «Лу-у-укиз!» Боюсь застрять в этом месте, и страх пристал ко мне, как трусы к вспотевшей жопе. Ужасное, болезненное чувство окончательного упадка.

Перу

В небе над Перу кружат стервятники и опускаются на крыши домов. Небо вечерами здесь необычного фиолетового оттенка, а сам вечер длится несколько часов. У всех местных активный тубик либо же старые спайки.

Я живу в брошенной лавке на окраине города, среди развалин.

В любое время суток местные срут подменами. Сортиры, судя по всему, тут не в чести. Говно, размазанное по стенам; огромные парки; открытые пространства; стервятники кружат в фиолетовом небе; юноши харкают кровью на улицах. Интересные монументы; первый — какому-то Навезу, голые мальчики с крылышками гуськом вьются вокруг поставленной торчком елды… Ну вы даете, мистер Чавез! На перекрестке одиноко стоит на пьедестале бронзовый мальчик лет пятнадцати, в полный рост, играет в шарики. Каждый раз, как проезжаем мимо него на автобусе, у меня колом встает.

Смотрел перуанскую корриду. Тупая бойня: быка пять раз ткнули шпагой, животное ослабло и свалилось — вот и все. Даже грифы, что кружили над ареной, разочарованно хлопали крыльями.

Видел копа, ведущего юношу за руку. Арестовал? Или просто за руку вел? Если вы разделяете мои вкусы, то загляните в местную баню: от вида обнаженных тел индейских мальчиков дыхание перехватывает. Они — само бронзовое совершенство!

В аптеках продают коду в таблетках, как в Мексике. Гарахан, прочь от меня!

Отправил рукопись писем яхе. Ответь, что думаешь, как тебе?

На этот раз, пожалуй, к аука соваться не стану. Жопа не в порядке, а ведь мне, может статься, придется пожертвовать ради дела своей добродетелью. Кульминацией для Реджи из «Гомосека», наверное, сделаю потерю кишечника. Он скажет так: «Жаль, что за родину я могу отдать только одну жопу» [201].

Люблю, Вилли Ли

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Пукальпа

18 июня 1953 г.

Дорогой Аллен!

Написанное про яхе в печать не сдавай! Материал еще править и править, к тому же я не собрал всех нужных сведений. Яхе не похож на марихуану. Он вообще не похож ни на что мною опробованное. У шаманов все-таки имеется некий секрет, и яхе в чистом виде отличается от яхе, приготовленного колдуном — в отвар добавляют всяких корешков и листиков. Я, словно Дороти Томпсон [202] в штанах, прошвырнулся по джунглям и через две недели думаю накатать историю про яхе.

Этой ночью местный шаман приготовил мне порцию. Я выпил отвар — ощущения не передать словами, но я все же попробую и как можно скорее. Хотя бы черновик набросаю.

Я и еще шестеро индейцев уселись в кружок на опушке джунглей, возле хижины колдуна (я хорошенько намазался цитронеллой). Пили яхе, или айяваска, как зовут его местные. Хранили молчание. Наступило ощущение ясности, безмятежной мудрости, и было в кайф просто сидеть на земле. Продолжение прихода описать невозможно. Меня словно одержал голубой дух. (Умел бы я рисовать — изобразил бы.) Точнее, пурпурно-голубой. Тело наполнилось голубым веществом, я видел узоры, характерные для острова Пасхи или народа маори. А еще древнее лицо, оно ухмылялось. Захотелось секса, секса… с женщиной! Нет, дискомфорта я не испытывал, однако челюсти сжались, будто тиски, руки и ноги судорожно тряслись, и потому я решил принять фенобарбитал и кодеин. Чувство меры отказало, и я закинулся десятью гранами фенобарбитала и тремя гранами кодеина, уделав покойного Фила Уайта. Через пару минут конвульсии прошли. Немного, правда, в сон клонило. Похолодало, налетели москиты, и очень захотелось спать. Тут же ведун сказал: «Мистер хочет уйти». Ну не мог он меня видеть в кромешной тьме! Я отправился домой, зашел по пути в кофейню (хотя, закинутый таким количеством фенобарбитала, обязан был свалиться и лежать без сил), сделал кое-какие заметки и уснул — через два часа после того, как принял феников. Это, похоже, антидот для яхе, они друг друга нейтрализуют. В первый раз, когда я принял яхе, мною тоже овладел голубой дух. Правда, из-за жуткого передоза случилась психологическая амнезия, и ничего не запомнилось.

Через несколько дней сплавлюсь вниз по реке, наведаюсь в гости к другому шаману — у него в округе отличная репутация. Отсутствовать буду недели две, не больше. Надо испытать настоящий приход, выяснить, на что похоже.

Меня достало притворяться добреньким и послушным, достала полиция, достали военные, священники и — мать их три раза за ногу через забор! — протестантские миссионеры, губернаторы и мелкопоместное дворянство. В Мехико хочу, в Мехико! И в Нью-Йорк. В Нью-Йорк даже лучше, скоро приеду.

Следующая экспедиция — к племени индейцев, поживу среди них и свалю наконец! Само собой, прихвачу яхе, но голубых духов не обещаю. Для отвара нужна свежая лоза и прочие листья по рецепту. Экстракт духов не содержит. Привезу и растение, и экстракт.

Люблю, Билл

P.S. У меня глисты. Пиздец, одним словом.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Лима

Начало июля 1953 г.]

Дорогой Аллен!

В блокноте у меня куча заметок — месиво жуткое, написано в спешке. Хочу все перепечатать, а блокнот выбросить.

Заметки идут без порядка. Эсмеральдас

Самый ужасный из богом забытых тропических городков. Здесь жарко и грязно. Повстречался мне турок, никак не отвяжется — продает-покупает. Пытался обуть меня, и я битый час прособачился с гадом. Я уплыл из города на грязном корабле, куда посадил меня грек-экспедитор — босой, в засаленной шелковой рубашке. Отплыл корабль на семь часов позже. В порту Манты какой-то бомжара в свитере принялся копаться у меня в чемодане. «Оборзевший ворюга!» — подумал я и отпихнул его. Оказалось, это был инспектор местной таможни.

«Ла Азия», китайский ресторан в Гуаякуиле, похож на ордель образца 1890 года. Притон для курильщиков опиума. Пол изъеден термитами, фонарики с кисточками засалены, балкон из тикового дерева прогнил насквозь.

Мокоа

Губернатор уверен, что под городом — нефтяной бассейн радиусом в восемьдесят миль. Готовится, типа у него скоро начнут строить железнодорожный вокзал и аэропорт. На самом же деле область давно загибается: добыча и продажа каучука резко сократились, посадки какао загублены гнилью; земля бедна и не родит. Просто у губернатора типичная для руководителей маленьких городков психофрения. С жиру бесится. Эдак и мне начнет мерещиться, будто сочные мальчики сами пробираются ко мне в дом: роют подкопы, протискиваются в щели. Администрация маленьких городов, похоже, не способна смотреть фактам в лицо. Я пару раз надрался и проорал кому-то: «Нету здесь нефти! Техасцы вас кинули, не вернутся! И сам я не их человек, не ищу нефти!» (Местные, кстати, еще заподозрили во мне представителя [фармацевтической компании] «Скуибб». Приготовились к буму яхе.) «Послушайте, док Шульц разговаривал с геологами, и они сказали: тут нефти нет. Понимаете?» — распинался я перед ними. Меня не слушали, просто не верили.

Тинго-Мария

Комфортный, добротный отель, будто на горном курорте. Здесь прохладно, джунгли растут высоко. Во время ужина случился приступ страха застоя. Чувство пребывания в одном месте, в одной точке пространства и отсутствия движения невыносимы. Они преследуют меня по всей Южной Америке, и мне вспоминаются места вроде Пуэрто-Ассиса, Пуэрто-Умбриа, Мокоа, что б его так, Эсмеральдас, Манта… Не дай боже вернуться хоть в одно из них. Особенно в Путумайо.

В отеле остановилась кучка богатых перуанцев. Орут и орут, горлопаны. Особенно один, то и дело выкрикивает: «Сеньор Пинто!» Шуткуют латиносы. Если кто-то укажет на пса и закричит «собака», все тут же хохочут. Что взять с придурков?..

Поболтал со слегка шизанутой школьной училкой — она жевала с раскрытым ртом. Пока я был в Тинго-Мария, туда приезжал президент. То же случилось и в Колумбии. Достало. К девяти часам не подали ужина, и я устроил горничной сцену, потом целую милю протопал в город, подхарчился в какой-то забегаловке и вернулся обратно в гостиницу.

В Пукальпе пересекся с офицером флота, коммивояжером, продающим мебель, и старым немцем, который выращивает африканские масличные пальмы. Это новый бзик среди бизнесменов, и многие планируют на нем подняться. Неудачники. Вся страна в пролете: каучуковая промышленность погибает, какао тоже, «Барбаско» (инсектицид) провалился, так что и пальмы башлей не дадут. Старик немец беспрестанно трындел про какое-то золото, зарытое по дороге в Арикипу. Сорок тонн золота. Я поначалу решил, будто он жулик, потом понял: старик умом тронулся, как и все здесь. Карта ему досталась от одного мудака, которого он якобы вылечил от падучей — в судорожном приступе благодарности доходяга и задарил немцу карту. Немец в компании саперов отыскал нужное место, но все умерли, и сокровище одному вывезти не получилось. Типа проклятие помешало. Немчура все перепечатывал сведения о мнимом сокровище и полоскал мне мозг за каждой трапезой.

Последние пять дней в Пукальпе превратились в натуральный кошмар. Хотел свалить оттуда, но пошли дожди, и дороги сделались непригодными. Все, кого я;видел, словно бы разбирались на составные части: в морском офицере вскрылся не слишком разборчивый гомосек, за каким-то бананом трахнувший официанта. В торговце мебелью раскрылась мечта уйти в кокаиновый бизнес, разбогатеть и купить себе «кадиллак». Господи боже, ну почему люди думают, будто теневой бизнес махом решит проблемы с деньгами?! Любой бизнес — теневой ли, законный — напрягаться заставляет всегда одинаково.

Меня сводили с ума их плоские испанские шуточки и глупейшая трепотня. Я чувствовал себя, будто Руфь посреди чужого поля [203]. Когда же мне сказали, что английская литература бедна, а литература американская не существует вовсе, я ответил, дескать, испанской литературе вообще место в нужнике. Меня трясло от гнева, и только тогда стало ясно, как сильно изводит меня это место.

Познакомился с одним датчанином, и на двоих мы сообразили порцию яхе. Датчанина моментально вырвало, и впредь он старался меня избегать. Решил, что я хочу его травануть, и спасла его исключительно быстрая реакция нордических потрохов. Ненавижу датчан, все они скучны до мозга костей. Мыслят чисто практично.

На автобусе вернулся в Тинго-Мария, где напился в хлам, и в постель меня укладывал помощник водилы грузовика. На два дня я завис в Гуанако, в этой клоаке. Бродил по округе, фотографировал, пытался добраться до сухих голых гор. Смотрел, как ветер колышет ветви белых пыльных тополей, бродил по паркам, где стоят одинокие статуи генералов и купидонов, а индейцы лежат себе на земле и не делают ни хрена в типичной южноамериканской манере, жуют листья коки (правительство продает их в подконтрольных аптеках). В пять часов я зашел в китайский ресторан и выпил там, пока хозяин, ковыряясь в зубах, просматривал счета. С виду нормальный мужик, не ждущий много от жизни. Но мне показалось, что он законченный джанки; китаезы — загадка, все они по натуре своей наркоманы. В помещение вошел лунатик и принялся нести какую-то хрень. Показал мне надпись у себя на спине — «семнадцать миллионов баксов» — и отправился донимать хозяина заведения. Тот сидел себе, ковыряясь во рту, и смотрел на лунатика равнодушно: ни презрения во взгляде, ни смеха, ни сострадания — ковыряет себе зубочисткой во рту, периодически разглядывая добычу.

Проезжали через самый высокогорный городишко в мире. Выглядит очень забавно; экзотичный такой стиль построек — не то монгольский, не то тибетский. Жуткий холод.

В Лиме склеил мальчика и пошел потанцевать с ним в дешевое заведеньице для натуралов. Там, при свете ярких ламп, посреди танцплощадки, мальчишка начал мацать меня за хер. Я ответил ему тем же, и никто нас не замечал. Потом он распустил ручонки, пытаясь отыскать у меня в карманах, что бы стырить, но я предусмотрительно припрятал бабки за лентой шляпы. Ну, мальчишка просто соблюдал формальности, я тоже; без обид. Наконец мы выбрались на улицу, поймали таксо. В салоне он поцеловал меня и уснул на моем плече, как ласковый щенок. И уговорил при этом ехать именно к нему.

Учти, это типичный перуанский мальчик-натурал. Еще ни у кого я не видел брони характера [204] ничтожней. Для таких, как он, естественно посрать или поссать где придется. Чувства свои они выражают открыто — виснут друг на друге, держатся за руки. Спать с мужчиной — все они спят с мужиками за деньги — для них, кажется, в кайф. Гомосексуализм — всего лишь выход из положения, почти везде то же самое утверждает тюремная практика. Южноамериканцу ничто не чуждо и не противно. В нем течет кровь индейца, белого и бог знает кого еще. Менталитет у него не восточный, как думаешь поначалу, но и не западный. Вообще непонятно какой. Его подавили проклятые испанцы и римская католическая церковь. Тут нужен новый Боливар, который сумеет завершить миссию предыдущего. Ведь отчего случилась гражданская война в Колумбии: надо было освободить потенциал Южной Америки от тирании испанских броненосцев, прячущихся под панцирем от страха жизни. Никогда еще я не болел так яро за одну сторону, не в силах отыскать прощения другой.

В Южной Америке намешано столько пород… и все необходимы для выражения потенциальной формы. Им нужна белая кровь — тут в дело вступает миф о Белом Боге, — но получают они наигадейшие отходы западной цивилизации, этих чушкарей испанцев. Хотя у них имелось преимущество — слабость. Закоснелые англичане отсюда бы никогда не выбрались. Построили бы ад, известный как Страна белых.

Ну вот, немного облегчил блокнот. Планирую купить переносную пишущую машинку. Кстати, лекарство от глистов меня уболтала принять одна христианская морда из миссионерского корпуса. Выпендрежник и лицемер, загубил два дня моей жизни. Процедура оказалась из тех, когда борьба с глистами идет не на жизнь, а на смерть. Тебя спасают только размеры тела. Вот дети — они, случается, от такого лечения дохнут.

Поправляюсь и хочу смыться отсюда самое большее через три дня.

Люблю, Вилли Ли

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Лима

8 июля 1953 г.

Дорогой Аллен!

Через два дня отправляюсь на север, так что больше мне писем не отправляй. Потерпи пару неделек — и свидимся. Прикинь, у меня, оказалось, нет глистов. И нет за мной хвоста, копов я к тебе на хату не приведу. Продолжаю набивать на машинке кое-какие заметки, пробую их упорядочить. Поэтому могу прислать и то, что уже присылал ранее.

Тинго-Мария

Застрял тут до завтра по ложной наводке: приехал к одному чуваку, который вроде знает про яхе, а он свалил отсюда пять лет назад.

Здесь живут и трудятся фермеры — колонисты из Югославии и Италии; работает «Четвертый пункт», Американская экспериментальная сельскохозяйственная база; Кучка зануд, занудней которых я в жизни не видел. Фермерские поселки ужасны. Подумать только, и я мечтал стать фермером! Это место будит во мне страх застоя. Кто знает, вдруг мне пришлось бы здесь поселиться?..

Ты не читал «Страну слепых» Г. Дж. Уэллса? Великолепная повесть о единственном зрячем в стране, где люди столько поколений рождались слепыми, что в конце концов забыли, каково это — видеть. Герой однажды выходит из себя и вопит: «Вы не понимаете! Вы слепые, а я зрячий!» [205]. Местным не хватает чего-то очень для меня важного, сродни пище. Им никогда не понять смысла написанного мною. Страх застоя не терзает меня лишь в Мехико, Нью-Йорке, Лиме. Я вижу их, словно под кайфом от яхе, как районы единого Города.

Пукальпа

Приятнейший из южноамериканских городков, стоящий в конце дороги. А дорога выдалась просто ужасная — четырнадцать часов в машине, и все время на мне висли две блядоватые сестрички. Клеились так откровенно и пошло, что натурал во мне умер совсем.

Перу — богатая страна, на порядок лучше Эквадора и Колумбии. Нет национализма, замешанного на комплексе неполноценности маленьких стран. В Перу живут почо — те, которые не любят коренных перуанцев. В Пукальпе в ресторанах и магазинах обслуга всегда расторопна, обладает мозгами. Почти ни в одном мелком южноамериканском городишке не найдешь искомого — в жарком месте в душный день тебе не нальют ничего холодного. В городе на реке не сыщешь рыболовных крючков. Там, где москиты жрут тебя поедом, о цитронелле слыхом не слыхивали. Это все как будто нарочно придумано, как будто люди намеренно становятся идиотами, враждебными дураками и корят себя в чем-нибудь. Но в Пукальпе есть все. Администратор отеля представил меня одному миссионеру. Ну и уроды — он и его братия! Взрослые люди, а верят в геенну огненную! В ад, наполненный горящей серой. Бред! Каким кретином можно быть, поражаюсь. Один местный заразился проказой в городе Контамане, скорее всего через еду, приготовленную поваром-прокаженным в лепрозории. Дебил христианишка придумал вот чего: мол, бедняга имел аморальную связь с тем поваром и проказа — кара небесная за грехи. Надеюсь, Господь накажет ублюдка местной болячкой пострашнее, вроде бразильской язвы. Про нее мой друг-перуанец говорит:

«Если в нос попадет — пятак отвалится». Миссионер обозвал меня антихристом и отказался общаться со мной дальше.

Вместе с администратором отеля мы пошли к мужику, который вроде как знает про яхе. Оказался брехун еще тот: шаман, мол, принимает отвар, сблевывает взрослую гадюку, и эту же гадюку пожирает. И еще — дескать, если шаман принимает яхе, к нему являются духи и сотрясают всю хижину.

Я познакомился с одним шаманом — скромным таким, низкого роста. Он приготовил мне отвар из яхе, и тогда-то я впервые познал настоящий приход айяваски. Он не похож на глюк от травы, на глюк от чего-то иного (хотя эффект от курения ганджи — самое близкое из сравнений). Яхе — мощнейший из наркотиков. Полностью перетрахивает восприятие, и видеть начинаешь под особым галлюциногенным углом. Будь я живописцем, написал бы картину. Тело словно бы меняется; я обратился ниггером. Потом явился голубой дух, и я сдрейфил, сожрал кодеина с нембуталом. Тотчас вернулось обычное восприятие. (Барбитураты — самое верное противоядие, без них яхе принимать нельзя ни в какую. Начнутся конвульсии, можно скопытиться на месте.)

Я принимал яхе еще четыре раза, приобрел просто фантастическую устойчивость к его ядам. После второй дозы я спокойно мог выпить порцию, от которой меня в Колумбии десять раз выворачивало наизнанку и нападали судороги.

Повторюсь: приход от яхе ни на что не похож. Это не подъем на химии кокаина, после которого кишкоправ не заводится; не ужасный сознательный джанковый стасис; не кошмар мескалина, когда превращаешься в овощ. От яхе не ржешь дебилом, как бывает под ганджой. Яхе безумным насильником трахает все твои чувства. Парочка заметок о приходе.

Интерьер приобрел черты ближневосточного стиля: голубые стены, красные фонарики с кисточками. Я будто обращаюсь негритянкой, ощущаю себя на все сто женщиной, со всеми прелестями. Содрогаюсь от необузданной похоти и в то же время не могу никому вставить. Вот превращаюсь в ниггера и пилю негритянку. Бедра округляются, как у полинезийки. Все вокруг движется, словно пропитанное скрытой жизненной силой, как на картинах Ван Гога. Во мне теперь и мужчина, и женщина, они чередуются — то сами по себе, то подчиняясь моей воле. Комната выдержана одновременно в ближневосточном и полинезийском стилях, выглядит одновременно и знакомо, и незнакомо. Приход усиливается, и комната приобретает больше ближневосточных черт. Однако чем приход сильней, тем больше становится полинезийских деталей.

Есть гипотеза филогенетического толка — о миграции с Ближнего Востока в Южную Америку и Полинезию. Я говорил, будто приходят духи яхе и сотрясают хижину… на самом деле ее сотрясает иное восприятие времени и пространства. Будь я художником, все передал бы на полотне. Под приходом от яхе общаться не прет, это не шмалью убиться. Единственное — тянет на секс. Никогда под кайфом так сильно не пробивало на трах.

Провел опыты с вытяжками, настойками, порошками из яхе, и — полный ноль. Вряд ли удастся придать им потребную форму. Вставляет только отвар из свежей лозы и листьев, а свежесть они хранят всего несколько дней. Постараюсь придумать что-нибудь, но мне нужен в помощники химик. Есть в яхе некий летучий компонент, а экстракты — яхеин или гармин — его бледное подобие. Дух настоящего яхе не сохранить. Лозу в Штатах не вырастить, слишком холодно. Хотя можно попробовать в теплице.

Яхе — это вещь. Единственный наркотик, дающий то, чего ждут от других. Он один способен сломать рамки общества и морали. Представь, как в небольшом городке президент местного банка вдруг превращается в негритянку, мчится в черный район и там умоляет какого-нибудь негрилу выебать его. Он навсегда забывает такую нелепость, как самоуважение.

Ладно, скоро увидимся. На этот раз точно скоро. Я спешу убраться отсюда.

Люблю, Билл,

P.S. Будь жестче со своим поэтиком [206]. Все они одинаковы — твари неблагодарные. Послушай, милый, старого гомосека.

Сдается мне, что прежние отравления яхе — эффект перехода в то особое состояние. Уэллс в «Машине времени» рассказывает о неописуемом, головокружительном путешествии во времени и пространстве. На мой взгляд, Уэллса мало кто понимает и ценит по-настоящему.

Бога ради, не вздумай покидать Нью-Йорк именно сейчас, ведь я уже еду к тебе! Теплый же ты прием мне устроишь!

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Надеюсь, ты разберешь все эти вставки.

[Лима

10 июля 1953 г.]

Дорогой Аллен!

Яхе остается загадкой. Я сварил энное количество зелья для перевозки, но не успел и пробную чашку допить, как меня вырубило, будто снотворного принял. (Вспомни: барбитураты — антидот к яхе.) Все, эффектов больше никаких. Сам собой напрашивается вывод: в свежих листьях и лозе яхе содержится некое летучее вещество, вроде эфирного масла. От вытяжек, извлеченных мною из яхе в Колумбии, прихода не было ни разу, однако наутро наступал запоздалый эффект — глюки, иллюзия реального телепатического контакта.

Пример: захожу я в колумбийскую забегаловку, вижу мальчика. Думаю: «Ага, либерал, продаст за меня мою пушку». И оказывается: он либерал и точно пытался продать за меня пушку, которую я в конце концов ему подарил. Сегодня меня, подобно первому ознобу проклюнувшейся малярии, охватило предчувствие, что надо писать. Оставалось много дел — таких, которые отнимают кучу времени, как то: оформить визу, купить билеты на самолет и узнать в Институте научные названия растений, добавляемых к яхе (у меня есть засушенные образцы). Поразительно, но на все про все ушло не больше часа. В Институте мне встретился не кто-нибудь, а старый друг дока Шульца (причем именно у него, у ботаника, надо было узнавать наименования растений). Затем я отправился в кафе, где стал писать как под диктовку. Вот рукопись:

Яхе — это средство путешествия во времени и пространстве. Комната оживает и содрогается, вибрирует. По телу протекает кровь — суть — многих рас: негров, полинезийцев, горных монголов, пустынных кочевников, многоязычных жителей Ближнего Востока, индейцев; кровь — суть — новых рас, еще не рожденных; смешение кровей — сущностей — еще не познанных. Мигрируешь, совершаешь невероятные переходы сквозь джунгли, пустыни и горы (в закрытых горных долинах наступает застой и смерть, из члена прорастают растения, и прямо сквозь плоть вылезают огромные ракообразные), пересекаешь Тихий океан на каноэ на пути к острову Пасхи. Мой Единый город яхе, Ближний Восток, монгольская степь, Океания, Южная Америка: их народы — это все крупицы человеческого потенциала, разбросанные по гигантскому тихому Рынку.

Минареты, пальмы, горы, джунгли. Стоячая река, из глубин которой на поверхность выскакивают плотоядные рыбы; огромные, заросшие ганджой парки, где мальчики лежат на траве и играют в таинственные игры. В городе ни одна дверь не запирается, всякий входит, куда пожелает. Шеф полиции — китаеза — ковыряет в зубах зубочисткой, пока лунатик его отчитывает. Китаеза то и дело вынимает зубочистку изо рта и разглядывает добычу. В дверях, привалившись к косякам, хипстеры с гладкими лицами оттенка бронзы покручивают сушеными головами на золотых цепях И глядят на все равнодушными глазами жуков.

В проемах, за хипстерами, виднеются столы, палатки, бары, комнаты и кухни, люди курят опиум и гашиш, едят, болтают, смеются и срут, пропадая в клубах дыма и пара. А за игровыми столами играют на безумные ставки. Не на деньги. Время от времени кто-нибудь из игроков вскакивает на стол с отчаянным нечеловеческим криком, утратив юность и став стариком — или латахом победителя. (Латах — это состояние, в которое, случается, впадают жители Юго-Восточной Азии. С виду нормальный, латах не может не выполнять приказов того, кто окликнет его по имени или прикоснется к нему.) Есть, однако, ставки повыше, нежели юность или рассудок. Знают о них те, кто участвует в игре всего для двух игроков во всем мире.

В городе все дома соединены. Дома из дерна: в окутанных дымкой дверных проемах щурятся высокогорные монголы. Дома из бамбука и тика; дома из глины и красного кирпича; хижины маори; дома в сотню футов длиной, в которых уживается целое племя; крытые соломой дома; дома из картона и рифленого железа, где старики сидят на заплесневелых коврах и бормочут себе что-то под нос, готовя еду в консервных банках. Ни хрома, ни красной кожи, ни стеклоблоков. Для скандинавов условия совершенно особые: им положено пройти испытательный срок, прожив в грязнейших кварталах Города и целый год не мыться.

Экспедиции отправляются неизвестно куда, неизвестно зачем. На плотах из старых ящиков, связанных гниющей бечевкой, приплывают чужеземцы с распухшими от москитных укусов лицами; они выходят из джунглей, на высохших кровоточащих ногах идут по горной тропе, через пыльную окраину города, где люди присаживаются в ряд у глинобитной стены посрать, а стервятники дерутся из-за рыбьих голов; они высаживаются десантом в парк на лоскутных парашютах. Их забирают копы и ведут в гигантскую общественную библиотеку, где чужаков регистрируют. Бумажки с данными накалывают на гвоздики и относят в сортиры.

Над Городом разносятся запахи с кухонь, висит в воздухе дымка опиума, гашиша и смолянистый красный дымок из котлов с варящимся яхе; ароматы джунглей, морской воды, стоячей загнившей реки, засохшего говнеца, пота, запревших бабьих радостей и бабьих совестей. Поют высокогорные флейты, играют джаз и бибоп, звучат однострунный монгольский инструмент и цыганские ксилофоны, арабские волынки-гайта. На Город обрушивается эпидемия жестокости; стервятники поедают беспризорные трупы. Кладбища закрыты, хоронить воспрещается.

Альбинос щурится на солнце, мальчишки сидят на деревьях и лениво мастурбируют; больные, съедаемые неизвестной болячкой, плюются в прохожих и кусают их, позволяя вшам и прочим паразитам перебираться на здоровых. Стоит вусмерть упиться и проснешься наутро в одной кровати с одним из зачумленных безликих уродов, который всю ночь изощрялся, пытаясь заразить тебя своей хворью. Правда — в том, что никто не знает, как болезни передаются, и заразны ли они вообще.

Да, яхе меняет капитально. Примешь его — и не быть тебе прежним. Буквально. Откуда берется терпимость к ядам наркотика, которая длится и длится? Стоит любому иному препарату — кроме джанка — выйти из организма, как приходится все начинать сызнова (устойчивость сохраняется максимум тридцать шесть часов). От яхе же устойчивость длилась два месяца с того момента, как я принял его в Колумбии. Потом, когда я убился яхе в Пукальпе, меня ни разу не вырвало. И почему я задрых, приняв вытяжку алкалоида? Тут нужен химик, он поможет шире копнуть и не запутаться.

Продолжаю разбирать записи в блокноте:

Мокоа

Сколько ни сопротивляйся, а местные вызывают отвращение подобно тому, как ипохондрик вызывает болезнь. Однако со временем их контроль над тобой пропадает.

Манта

В луже коричневой загнившей воды валяется туша хряка. Стервятники пируют.

Перу

Военные офицеры здесь джентльмены старой закалки. Как-то у нас застряла в канаве машина; мимо проезжал грузовик с солдатами в кузове — остановился. К нам вышел пожать руки офицер (не шофер!). Он лично проследил за тем, как нам помогли выбираться, затем еще раз пожал всем руки, залез в грузовик и был таков. То же самое случалось и в прочих местах, когда доводилось общаться с военными. В Эквадоре у офицеров повадки легавых.

Южная Америка не принуждает человека к аморальному поведению. Можно быть гомосеком, употреблять наркоту и при этом никто не мешает подниматься по социальной лестнице. Если ты, конечно, хорошо образован и прилично воспитан. Здесь высоко ценят образование и хорошие манеры. В США приходится себя вести аморально, иначе рискуешь загнуться от скуки. Оппенгеймер [207] — и тот преступник, но его терпят, потому как преступник он полезный. Не ошибетесь, если любого интеллектуала в Америке назовете преступником.

Полиция никого не гнобит, не унижает, не пытается воздвигнуть пропасть между населением и собой. То же самое я наблюдал в тюрьмах: охрана запросто пьет кофе с зэками, смеется с ними и шутит, в общем, даже не пытается отличаться от заключенных. Тюремщики знают: они — не зэки, и того им хватает. В Южной Америке заключенные чуть ли не свободнее наших «свободных граждан». И не потому, что охрана их не избивает. В американских тюрьмах — особенно в южных штатах — царит такое насилие, какого здесь не ведают.

Средний перуанец — почти всегда бывалый гомосек, воробей стреляный. Однажды в порту Пукальпо я повстречал мальчика-итальянца — гомосека, но не явного. У него был младший брат: брутальный, эдакий мачо. Старший признался, что голоден, а есть нечего. Я же ответил: «Давай позже съедим по сэндвичу в Акапулько. И братишку приводи — вдруг он тоже от сэндвича не откажется». Пацан пришел без брата, зато принес Библию с посвящением от своего «друга, шефа контаманской полиции». Продавец мебели нежно погладил мальчугана по затылку и подметил: «Друг-то особенный, э?»

Перуанцы видят, на кого ты смотришь. Глядишь на мальчиков — враз подмечают.

Пукальпа

На дереве сидят два пацаненка и следят за шлюхой в розовом платье. Сколько в них жизни, сладкой невинности.

Гуанако

Местечко ужасное, хотя в нем нет абсолютной безнадежности, присущей маленьким городкам Техаса, Оклахомы или Огайо. Здесь можно разжиться мальчиком, джанком и, конечно, коксом.

Прошлой ночью на рынке учуял запах травы. В путь отправляюсь послезавтра. Привезу с собой экстракта, но суть яхе не в нем. За настоящим приходом надо забраться в самые джунгли, однако в Южной Мексике лоза прижилась бы.

Люблю, Вилли Ли

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Мехико

3 августа 1953 г.]

Дорогой Аллен!

Огромное тебе спасибо, что прислал экземпляр «Джанки»! Прежде я не писал, да и возможности не было, но Маркер, как я убрался из Мехико, ни разу не откликнулся на мои письма — десять штук отправил ему на домашний адрес во Флориде.

Похоже, он исчез при загадочных обстоятельствах, и на следующей неделе я планирую разобраться, в чем дело. Пока я здесь, сортирую и перепечатываю заметки. Отправляю тебе то, что уже наработал.

«Агент по борьбе с наркотиками» [208], оказывается, не так плох. Я ожидал худшего, типа ругани предвзятого тормоза. Как книга продается? Отправлю тебе еще готовых заметок, скоро увидимся. Привет Джеку и Люсьену.

Всегда твой, Вилли Ли Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ И ДЖЕКУ КЕРУАКУ

Флорида, Палм-Бич, Фиппс-плаза, 233 Коббл-Стоун-гарденз Лоре Ли Берроуз Мортимеру Берроузу

7 августа [1953 г.]

Дорогие Аллен и Джек!

Вот, вернулся на побывку домой, надолго не задержусь. Через недельку стартую в Нью-Йорк, оставайтесь на связи. Пишу просто за тем, чтобы вы знали: я еду. Скоро свидимся! Аллен, есть одно дельце к твоему братцу-юристу: хочу подать в суд на панамскую авиакомпанию, они же запороли мне туристическую карту, помните? И мне же в наказание за ошибку пришлось торчать десять дней в колумбийской тюрьме, где меня неслыханным образом унижали дебилы тюремщики. Я все бумаги собрал, не уйти гадам. Иск подадим на двадцать пять штук баксов, а там посмотрим, сколько получится с них содрать. Хоть на штуку да наваримся. Передай Луису [209], пусть ждет меня в полной готовности.

С любовью, Вилли Ли

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

С борта торгового судна «Неа Геллас» под греческим флагом, пароходная компания «Дженерал стим навигейшн»

14 декабря 1953 г.

Дорогой Джек!

Сколько ни путешествую по миру, а такого сервиса еще не встречал: в яичнице длинные сальные волосы, горячей воды нет, каюты грязные, посуда немытая. Это самый говенный пароход во всей индустрии, и я на его борту уже двенадцать дней. Осталось еще три.

Мне приснилось, будто Аллену кто-то врезал по морде, и он валяется с забинтованной челюстью на кровати, в доме 206 по Восточной Седьмой [улице] [210]. Это я гак, для протокола упоминаю.

Аллену я писал на адрес Кука в Мехико; сам Аллен из Нью-Йорка, похоже, свалил [211]. На ближайшие несколько недель мой адрес такой: Италия, Рим, консульство США. Черкни пару строк.

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Рим

24 декабря 1953 г.

Дорогой Аллен!

С Аланом [Ансеном] я все уладил [212]. Сегодня вечером встречаемся с ним.

Итак, Рим. Сколько ни путешествую, а такого убогого места еще не встречал. Да я бы лучше в Боготу возвратился, ага, или в Кито.

Отыскал наконец термы — оказались закрыты. Во всем городе ни одной бани. Думаешь, поди, здесь полно баров типа «Сан-Ремо»? Ну-ну, хрен тебе. Живу в Латинском квартале, излазил весь город — ни одного не нашел. Римский «бар» — это дырень в стене, нора, где продаются мороженое-пирожное и содовая; ни сортира, ни стула, где бы жопу пристроить; дверь не то чтобы не открывается-закрывается — ее может не быть вообще. Хватаешь бокал с пойлом холодной синюшной рукой и опрокидываешь его в себя махом. Холодно, как в Нью-Йорке зимой, а согреться не получается. Тепла нет нигде. Цены выше, чем в Нью-Йорке. Сижу, запершись у себя в комнате и кутаясь в пальто (пальто в Риме снимать не приходится), прячась от жуткого дубака, читаю «Человека-невидимку» [213].

Хочу смотаться из Рима двадцать восьмого — прямо в Танжер. Хорошо еще, Келлс не приехал сюда, когда я позвал.

Люблю, Билл

Самое теплое местечко в Риме — это, похоже, кофейня возле «Ремо» (называется, вроде бы, «У Риенци»). Противно там; на стене висит совершенно бездарная мазня, внутри тусуются страхолюдины-лесбы в свитерах, кучка уродливых геев и еще какие-то бородатые хмыри режутся в шахматы. Официант — очень привлекательный парень по имени Кики. Однако владелец — его папаша, значит, на эту попку придется забить.

И что мне в Мехико не сиделось?

1954

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

(от Уильяма Берроуза и Алана Ансена)

Рим

Суббота, 2 января [19]54 г.

Дорогой Аллен!

В понедельник отплываем в Танжер через Гибралтар. К моменту приезда у меня останется полтинник баксов. Должно хватить до первого февраля.

Чем дольше остаюсь в Риме, тем меньше этот городишко мне нравится. Он намного, намного дороже Нью-Йорка да к тому же холодный, никак не согреюсь, потому что тепла практически нет. Хватит мне здесь торчать!

Я навел справки, и подозрение, что в городе — капитальная чистка, подтвердилось. Бани закрыты. Нарков ловят, и они дрожат на кумарах у себя в каморках. Алан [Ансен] думал снять комнату, но хозяин, как услышал, что я собираюсь три дня у него перекантоваться, взбесился. Мы пролетели. Вот же бред: хочешь принять кого-нибудь хотя бы на ночь, надо оформлять его по всем правилам! Нет, ты представляешь! Да Колумбия — королевство свободы по сравнению с этой дырой. Не важно, сколь уважаем твой гость, ты его к себе даже выпить пригласить права не имеешь. Оформляй, как полноценного постояльца. Гор Видал, поганый брехун! Встретить бы его — все выскажу про вранье насчет того, как Италия великолепна, как все в ней прекрасно, и того, что в стране сейчас второй Ренессанс. Ложь! Италия много кому уступает, по всем статьям. Франция, кстати, ничем ее не лучше и вдвое дороже.

Все больше убеждаюсь: нет на свете места лучше Мексики. Господи, и что я в Калифорнию не поехал? Но нет, двигаюсь дальше, в Северную Африку. Алану, впрочем, здесь весело: он-то гуляет по кафедральным соборам да к тому же неплохо переносит холод. И еще умудрился провернуть парочку affaire de coeur [214] в холодных подъездах (средняя цена — десять баксов и какая-нибудь безделушка в довесок).

Пиши, не забывай. Алан шлет тебе большой-пребольшой привет.

Всегда твой, люблю, Билл

Дорогой Аллен!

Ни фига подобного, плата — всего три доллара двадцать центов, но можно получить «премиальные», если отсосешь не в подъезде, а в тачке. Фонтаны чудесны (даже наш колючка Билл расчувствовался при виде Треви). Да, есть мелкие недоразумения, однако в целом Европа прекрасна. Приятной тебе поездки на Юкатан и привет Нилу.

С любовью, Алан

P.S. После этой недели на аптеки я смотрю иначе. Болеутоляющее — и впрямь вкуснотища.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

26 января [1954 г.]

Дорогой Аллен!

Танжер мне совсем по нраву. Нет здесь никакой колонии писателей, или же все они хорошо спрятались. Каждый тут лезет в твое дело; вот, например, подходит ко мне какой-нибудь хмырь и говорит: «Твой друг Али — на Сокко-Сико. Гони песету». В итоге трахнуть Али так и не получается, нет места для этого: Танжер — страна нецивилизованная, в дешевый отель не впишешься. Если мальчик видит, что может хорошо навариться, то цену заламывает, как в лучших борделях. К тому же Али беспокоится о своем статусе среди чистильщиков обуви, боится, как бы кто не заподозрил, что я его е…у (ох, надо бы без мата в письмах). Али бьет себя в грудь и заявляет: «Ведь я мужчина». Боже правый, прямо как в Клейтоне, в штате Миссури.

Трава у них поганая, дерет глотку, будто смешана с конским навозом. И вставляет не сильней кукурузных рылец. Искал, где бы раздобыть О. — так один типок впарил мне сушеные головки мака. Ладно, раз уж приехал сюда, придется осмотреться и акклиматизироваться. Может, мое мнение еще переменится. А так, дай бог мне вернуться в Мехико. Или в Перу.

Религия у мусульман — сплошные дебри. Я одно понял: день и ночь мусульмане ни хера не делают: сидят, пыхтят дурью и режутся в какую-то дебильную карточную игру. Не вздумай принимать всерьез рассказы Боулза [215] (бесстыжего вруна) о загадочной душе Востока. Я вижу исключительно лентяев, болтунов и дебилов.

[Письмо не закончено.]

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Марокко, Танжер 9 февраля 1954г.

Дорогой Аллен!

Жду Келлса, он должен объявиться с минуты на минуту. Этот город — настоящий памятник минувшего бума. Отели, бары пусты. Разваливаются гигантские недостроенные дома с розовыми стенами. Пройдет всего несколько лет, и на их месте расселяться арабские семьи, приведут с собой коз и кур.

Живу я в самом лучшем районе за пятьдесят центов в день [216]. В местном квартале поесть можно на двадцать центов. Однако мальчики и сладкий опиум разоряют меня. Мальчика, конечно, можно снять за один бакс и даже меньше, а вот ауреномицином для профилактики смазаться — стоит дорого. (Жопа, кстати, снова в рабочем состоянии.)

Я тут написал кое-что, пришлю тебе наброски, как только раздобуду пишущую машинку.

У города, по-моему, несколько измерений; мне довелось пережить пару случаев в духе Кафки. Переживи такое Карл, он бы снова загремел в дурку [217]. Например: я снял араба в европейском прикиде, переспал с ним. Через пару дней в дождь (и наевшись хашика, его тут подают в виде кексов к горячему чаю) встречаю араба в национальной одежде и уединяюсь с ним в бане. Теперь мне кажется (да, кажется), будто я два раза имел одного и того же араба. Как бы там ни было — я его потом ни в том, ни в этом наряде не видал.

Когда иду по улице, арабы приветствуют меня с неслыханной фамильярностью, словно мы знакомы давно (или познакомимся в будущем). Одному арабу я высказал: «Слушай ты, я не знаю тебя. Отъебись, понял!» А он ржет в ответ: «Увидимся позже, мистер». И что ты думаешь? Позже я переспал с ним… если не ошибаюсь. Получается, с момента прибытия я прочистил зад трем арабам, если только все трое не оказались одним и тем же — просто каждый раз он вел себя лучше, стоил дешевле и проявлял больше уважения. (Усек, наверное, что есть предел, дальше которого я не поведусь.) Я в самом деле уже ни в чем не уверен. На следующем свидании сделаю ему зарубку на ухе. […]

Пиши мне на адрес: Танжер, дипломатическое представительство США.

Привет Нилу.

Всегда твой, люблю, Билл

P.S. Пол Боулз здесь, но предпочитает уединение в компании арабского мальчика — жуткого ревнивца, который к тому же практикует черную магию. Я, может, отправлюсь в Дакар. Там много работы.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

1 марта [1954г.]

Дорогой Аллен!

Дела в Танжере идут в гору. Встретил я тут экспатриатов: наркоши, гомики, пьяницы. Прямо как в Мексике. Почти всех из них покинуть родину в свое время заставили обстоятельства.

Пример танжерского ноктюрна: заявляюсь в «Мар-Чика», ночной бар, куда приходят только после полуночи. Со мной — ирландский мальчик, покинувший родину после череды неприятностей, и португалец, которому путь домой заказан. Оба геи, оба бывшие нарки. Оба закидываются долофином [218] (рецепт на него в принципе не требуется). Оба на мели. Португалец разводит меня на бабки, мол, давай откроем студию порнофильмов, да к тому же подначивает вернуться в Дело. Владелец заведения похож на бывшего боксера-чемпиона из года эдак 1890-го: слегка полноват, но силен неимоверно и злой, как сто чертей. За барной стойкой — миленький мальчик араб, двигается вяло, с животной грацией; на лице — мрачноватая улыбка. В Танжере всякий гомик успел предложить ему перепих, однако мальчик не ведется.

За одним столиком напиваются две лесбы с контрабандистского корабля. Испанские рабочие, гомосеки, английские моряки…

Тейлор (стукач, как пить дать, стукач) хватает меня и утягивает к стойке. Там обнимает за плечи и держит мертвой хваткой, не давая мне освободиться; смотрит в лицо и заводит обычную задушевную бодягу:

— Жизнь — говно, Билл. Говно. Танжер — этой край света, его конец. Разве не чувствуешь, Билл? Надо держаться за что-то, за цель… А где ты живешь, Билл?

— А… ну… недалеко от Плас-де-Франц [219].

— Билл, ты в деньгах просекаешь? Расскажи, а? Что делать, Билл? Ну скажи. Мне тошно, Билл. — Сжимает мне руку. — Мне страшно. Я боюсь будущего, боюсь жизни. Понимаешь? — Тейлор вот-вот заберется мне на колени, словно ребенок, сотрясаемый жаждой прощения. Нет, какой из него стукачок? Он, может, и хотел бы стать таковым, да кишка тонка. Конкуренты сожрут его. Арабы — все они стукачи (даже милый мальчик за стойкой). Никогда не видел лица столь неправильного, как у Тейлора: бледно-голубые глаза как будто не могут поймать фокус, потому что хозяин пытается придать им вид наивный и искренний; рот, обезображенный заячьей губой, ввалился, словно кто-то врезал по нему молотком. Шмотки затасканные, голос ноющий.

Освобождаюсь из лап Тейлора и бухаюсь за стол к лесбиянкам и мальчику-ирландцу. Одна лесба окидывает меня мутным взором, будто алкаш-ирландец с Третьей авеню.

— Хули тебе надо?

— Не знаю.

— Ну так сдристни. — Она принимается плакать. Цепляется за подругу и причитает: — Детка моя, деточка. Ах ты, блядь старая.

Как видишь, Танжер — чуть ли не столица доступного секса. Возрастного ценза на мальчиков нет. Один мой знакомый американец держит при себе тринадцатилетнего пацаненка. Тут даже поговорка бытует: «У меня не стоит, если мальчик уже начал ходить». Одна беда — арабы страшны, как смертный грех.

Я снова сел на иглу. Повстречал сынка доктора — ему нужны деньги, а доступ к бланкам на рецепты он имеет неограниченный. Дал мне одну бомбу, эвкодал [220] называется. Ничего лучше по вене я не гонял. Через пару дней начну лечиться долофином.

Недалеко есть горы, где обитают красножопые бабуины. Жуткие твари, презлые. (На Пола Боулза одну натравили, так он еле ноги унес.) Организую-ка новый вид спорта: моторизированную охоту на бабуинов — с пиками, на мотоциклах.

Немного поработал, но результатами недоволен. Надо искать новый метод, совершенно иной подход к писательству. Протирая штаны в кафешках, я только время трачу. Получил письмо от тебя с Юкатана. Уин пускай отсчитывает мне гонорар, так и напиши ему. И мне не забудь написать; [редки о тебе хорошо отзываются.

Всегда твой, Билл

НИЛУ КЭССЕДИ

Танжер

12 марта 1954г.

Дорогой Нил!

Ты не знаешь, что с Алленом? Я получил от него письмо с Юкатана и все — пропал чертяка. Я пишу и пишу ему в Мехико, но письма возвращаются.

Если Аллен в Мехико — передай, пусть напишет. Если в городе его нет, то где он тогда? Как это письмо получишь, сразу же мне ответь, я сильно волнуюсь! Джек с тобой [221]?

Этот город тебе бы понравился. Абсолютный лигалайз, кури где угодно.

Напиши мне!

Всегда твой, Билл Берроуз

Пиши на адрес: Марокко, Танжер, дипломатическое представительство США.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Танжер]

7 апреля [1954 г.]

Дорогой Аллен!

Это письмо к тебе я писал и переписывал, так что, будь добр, ответь.

Работа для меня — что наркотик, без нее жизнь напоминает хронический кошмар, серый ужас захолустья па Среднем Западе. (Когда я жил в Сент-Луисе, случалось мне проезжать мимо полей голой глины, поделенных на жилищные участки: тут и там виднелись дома на бетонных фундаментах, залитых прямо в грязь, какие-то детские площадки… Сами дети резвились, как будто счастливые и здоровые, но в ясных серо-голубых глазах застыли пустота и ужас, паника. Меня словно били под дых, и я ощущал крайнюю степень одиночества и отчаяния. Это часть истории о Билли Бредшинкеле. Не знаю даже, пародия получилась или нет.)

Нужен читатель — для моих зарисовок. Если я не читаю, не дарю никому зарисовку, она ополчается на автора, словно заблудившееся проклятье, рвет меня на куски; доля безумия ней так и множится (множится буквально, подобно раковым клеткам) и становится совершенно невыносимой, бьет куда придется, будто оживший и взбесившийся электрический бильярд. А я кричу, умоляя: «Хватит! Остановись!»

Пытаюсь писать роман. Организация материала — процесс столь болезненный… я и не думал. Ширяюсь каждые четыре часа полусинтстической дрянью, называется эвкодал. Один Бог Знает, что у меня теперь за зависимость. Когда я вмазываюсь, то кажется, будто в мозгу вот-вот перегорят предохранители и черная кровь польется из глаз, ушей и носа, а я стану метаться по комнате, словно зарезанный император.

Заметки о коксе

Стоит вмазаться в вену — иной способ не катит, кайф не тот, — и в мозг ударяет волна чистого наслаждения. Не успеваешь промыть иглу, как оно пропадает. Кайф не трогает потрохов, не гасит жажду, не поднимает настрой, чувства благополучия не дает, восприятие не меняется и сознание не расширяется. Кокс — это электрический импульс, замыкающий в мозгу нервные узлы удовольствия, познать которое можно лишь с коксом. (Вроде как когда ученые втыкают иголки прямиком в мозг — сам по себе он боли не чувствует и стимулируют центры наслаждения и боли. Эй, Брэдбери [222], лови сюжет для рассказа: ты, словно телеприемник, подрубаешься к кабелям-электродам и получаешь в мозг передачу чистого удовольствия вместе с политической установкой.) Если раскачать каналы коксового наслаждения, жутко хочется гонять по ним кайф снова и снова; боишься его потерять. Ощущение длится, пока коксо-каналы возбуждены — час или около того, потом оно пропадает, потому что не соответствует ни одному из обычных наслаждений. Мыслей типа: «Не вмазаться ли коксом?» не возникает. Кокс — совершенно особенный, доставляет уникальное наслаждение. Оно замкнуто в себе и очень разрушительно. Если хочешь его, о прочем не думаешь. Даже от секса ублажения никакого. Только от кокса. Если отказаться от кокса, ломки не будет. Жажда сидит в мозгу, в буквальном смысле. Жажда мозга, не тела, не чувств, жажда, похожая на привязанного к смертной юдоли призрака. А раз у жажды нет тела, то нет унес и границ. Кокс — изменение естественного хода, потока чувств от внутренностей к мозгу, который ничего уже не воспринимает.

Под коксовым кайфом мозг похож на взбесившийся электрический бильярд, сверкающий голубыми и розовыми искрами в электрическом оргазме. (Заметка для НФ-рассказа: механический мозг испытывает кокаиновый приход, выдавая тем самым зачатки автономности.)

[Письмо не закончено.]

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

[Танжер]

22 апреля [1954 г.]

Дорогой Джек!

Использовав тебя энное количество времени, как официального передатчика писем, я пришел к такому умозаключению: ты заслужил отдельной беседы.

Дела идут настолько по-танжерски — говорят еще: «Ой, в Танжере случается что угодно», — аж блевать хочется. Кто-то пустил слух, будто мне шьют дело из-за наркотиков… или меня самого надурили; может, просто хотят припугнуть, выкурить из Танжера. Да только теперь Тони [223], старый голландец, содержащий бордель, в котором я обитаю, поглядывает на меня с упреком, вздыхает: «Ах, тринассать лет я тут, и еще ни рассу не забредали ко мне такие образцы. Два чисто английских джентльмена, моих старых знакомых, две недели как у меня обретаются. Вот с кем бы я раскрутился, да жаль, теперь на домик мой так косо смотрят». Но я по-прежнему его клиент номер один, и Тони не выкинул меня на улицу. Ну ладно, кипеш прошел, будто и не было ничего, кроме брехни в танжерском духе. Мать моего мальчика стучит легавым, и встречаться с ним приходится тайно. Докатились. […]

Жду моего мальчика [224], а он запаздывает. Не нравится мне это. К тому же Аллен себя странно ведет. Не понимаю…

Нет более причин, по которым ты не мог бы мне писать. Получишь это письмо — сразу ответь, если еще не отправил свое послание. Как там в песне поется: тряхни уже стариной. Застряну я здесь или нет, зависит оттого, что вы мне с Алленом напишете. А писем от вас я ожидаю с большим нетерпением.

Всегда твой, Билл

P.S. Мой мальчик только что ушел. Я опорожнил чресла и пишу тебе с кристально ясной головой. А заодно — познав мудрость Востока, спустившуюся ко мне в желудок в образе четырех колесиков долофина. На него даже рецепт не требовался, пока Брайан Говард [225], приятель Одена и Ишервуда, не выжрал все подчистую в городе. К долофину пристрастил его я, однако не сразу понял, что создаю монстра. Брайан врывается в аптеку — в «фармацею», как он ее называет, — и требует: «Четыре пачки Л., быстро!» Говорит, Л. — «забавней», чем долофин. «Самое странное — утро не утро, пока я лекарства не приму», — объясняет он. Называет долофин «лекарством». Благородно, а? Обычный чувак приходит в аптеку и говорит: «Мне плохо. Одышка замучила, и ломает меня что-то», но Брайан-то не таков. Он выдает: «Мне нужно лекарство».

Брайан — когда не пьян — очень даже,мил и утешает меня. Ивлин Во, представь себе, включил Брайана в парочку своих романов [226].

Аллен не пишет мне, и я сильно расстроен… поразительно, сколь мало людей понимает, о чем я толкую. Короче говоря, люди в большинстве своем — безмозглые. Мне срочно требуются читатели, ведь когда я, влюбленный, не встречаю ответных чувств, зарисовки остаются моим единственным прибежищем и утешением. Брайан завтра уезжает, и останусь я один посреди пустыни с красивыми мальчиками, которые смотрят на меня нежными карими глазами, словно озадаченные олени, мол: «Что это мириканец там лопочет? Мне смеяться? Может, он добрый и заплатит сверху еще четвертак?»

Невнимание Аллена заставляет меня мыслить нерационально. Дождется, что я совершу нечто страшное. И это будет нечто, ужаснее всего, что видел свет [227].

Ты просто обязан мне помочь, переубеди Аллена. Не думал я, что он поведет себя подобным образом (ни строчки за четыре месяца!), и уж тем более не представлял, как больно будет, если он отколет такой номер. Последнее предложение несколько смущает, какое-то оно запутанное и противоречивое. В общем, сам поражаюсь, как сильна моя зависимость от Аллена. Отказ от него еще больней, чем отказ от Маркера. Ломает — жуть, от абстяга спасет лишь письмо. Будь другом, заставь Аллена прислать мне эпистолярную дозу. Я будто умер, писать не могу, и ничего не интересно.

Кстати, с реального джанка я слезаю. Попутно меня достает один пассажир — прямо-таки португальский вариант Ханке [228]. Похоже, слух, будто мне наркодело шьют, пустил он. Вот, приперся с новой версией сплетни, а стоило указать ему на логические нестыковки, как он взбеленился, заорал:

«Ну вы, американцы, болваны! Ни хрена не понимаете… больше говорить об этом не стану. Зачем на дураков время тратить?» Ага, американец проявил великодушие, и европеец спешит обвинить его в тупизме. Когда же поймет, что ты просек его разводку — взбесится. Поверь мне, за последние несколько месяцев я Старый Свет от и до изучил. Гнилой он.

Раз уж Малапарте [229] пишет антиамериканские романы и зарабатывает на них состояние, то я накатаю в ответ антиевропейский роман. Чем я хуже? Чего ради смотреть с обожанием на этих затрух — только потому, что они якобы представляют «культуру»? Им полагается быть зрелыми, воспитанными, остроумными, ну и так далее, а они, коряги, юмора не понимают. Например, тот самый чмошник, обзывающий американцев варварами, происходит из рода с семисотлетней историей, однако вынужден терпеть наши идиотизм и грубость. Вот вместо денег я и забросал его зарисовками. Тогда он понял: континентальный шарм не даст ничего и денег ему не видать. Воздух в комнате моментально наэлектризовался от напряжения, созданного невысказанными оскорблениями. Хер с португальцем, он завтра уезжает. Ах да, забыл сказать, за каким лысым он разводит меня: думал напугать, чтобы я смотался из Танжера, прихватив его с собой в Испанию, куда он и ломится. Только хрен ему. С какой стати?

Ну, Джек, будь уже другом и разузнай, что за дела с Алленом. Передай: он причиняет мне боль. Беспричинно. Я не домогаюсь его. Не прошу писать каждый день! Он кинул меня и не пишет больше трех месяцев; попросил в последнем письме: «Пиши в Мехико». Мое письмо вернулось невостребованным. Я, в принципе, не против — если Аллен желает немного побыть без общения со мной, пусть не пишет какое-то время, но ведь мог же он избавить меня от страданий (неподдельных страданий, которые много хуже, чем я пишу ему), просто черкнув строчечку (каковую он, видимо, черкнул тебе): мол, так и так, какое-то время буду без связи.

Если можешь повлиять на Аллена, повлияй немного и ради меня, ага? Мне нужен Адвокат, который представит меня Суду в выгодном свете.

Джек, у меня совершенно нет сил. Чтобы закончить это письмо, я убиваюсь ганджой, скоро мозг сварится. Кажется, будто ради друзей я истязаю себя, а они в ответ шлют меня на хуй, будто упыря, добивающегося их подарками, деньгами, зарисовками или отрезанными пальцами. Убью себя ради друга, и он скажет: «Ну вот, пытается купить меня за свою дряхлую жизненку».

Скажи Аллену, что я прошу прощения. Да, может, я и вампирил, грешил против жизни, но я люблю его. Любовь все перевешивает.

Сцена с португальцем вышла ужасная. Жаль, у меня не оказалось при себе магнитофона. Мы принялись поносить друг дружкины страны, оскорбления становились все более низкими, личными. Когда же я назвал Португалию выгребной ямой Испании, ситуация дошла до предела.

Португалец, словно Ханке, ненавидит меня за то, что я многое для него сделал, не любя по-настоящему. Он невыносим. Не может наиметь меня, словно сосунка, а я не могу принять его полностью другом. Как винить его за ненависть?

Ладно, жду письма. И поговори с Алленом, прошу.

Всегда твой, Билл

Марокко, Танжер Консульство США

P.P.S. Плевать, что скажет мне Аллен. Хочу знать, и точка, понял? Если решишь, будто его слова причинят мне боль, не таи от меня. Передай все как есть. Нестерпимо сидеть вот так, день за днем ожидая письма, которое не придет. Маркер — и тот мне написал. Больше так не могу.

Джек, все серьезно. НЕ ПОДВЕДИ!

НИЛУ КЭССЕДИ

[Танжер]

2 мая [1954 г.]

Дорогой Нил!

Мне пришло письмо от Аллена, датированное девятым апреля. Аллен просил выслать денег — ну, я и выслал, в дорожных чеках. А так он рассказывал, будто живет в финке (типа плантация) с какой-то археологичкой [230]. Короче, ни фига Аллен не пропал, и то, что деньги тебе на почте возвратили — это бюрократы где-то прокололись и чего-то напутали. Попади Аллен в тюрьму, он уже наверняка бы связался с американским консульством в Мериде; если бы умер, о его смерти давно бы сообщили, иначе на что еще дружбаны: американка-археолог да владелец отеля в Чиапасе.

Короче, меня терзает смутное подозрение, что все у него заебок.

Впрочем, беспокоиться причина есть. Надо было писать отцу Аллена, спросить, не получал ли он весточки от сына. Или вовсе обратиться в американское консульство в Мериде или в посольство в Мехико. Проверить именно в нашем консульстве, мексиканских чиновников — по боку.

Сегодня же напишу отцу Аллена, а ты, как что разузнаешь, сразу мне напиши [231]. Книги, которые ты посоветовал, я посмотрю.

Всегда твой, с любовью, Билл

Пиши на адрес: Марокко, Танжер, дипломатическое представительство США.

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

Марокко, Танжер

Дипломатическое представительство США 4 мая 1954 г.

Дорогой Джек!

От Нила я узнал, что ты вернулся в Нью-Йорк.

Что с тем эпистолярным потоком, который я просил переслать Аллену? Если письма все еще при тебе — сохрани. Адрес в Чиапасе, оказывается, неверный, не дай бог кто-то получит мои послания и прочтет их. Там столько глубоко личного!

Мы с Нилом сильно тревожимся о судьбе Аллена. Он просил Нила срочно выслать денег, и тот просьбу выполнил (шестого апреля); однако бабки вернулись невостребованными. И никаких вестей от самого Аллена.

Он прислал письмо мне (от девятого апреля), говорил, что ждет денег от Нила. Я тут же отписался предкам, попросил отправить баксов тридцать дорожными чеками Аллену, удержав эту сумму из моего ежемесячного довольства. С тех пор от Аллена ни строчки. Боюсь, его упрятали в тюрьму без права переписки. Приняли за коммуняку — и все. В местах, где оказался Аллен, по его же словам, для американцев начинает попахивать керосином; он срочно хотел съебаться оттуда, потому и просил денег.

Нил понятия не имеет, что дальше делать. Предлагает послать письмо шефу полиции Чиапаса. Боже правый, вот идиот! Я написал отцу Аллена, пусть свяжется с правозащитным отделом нашего посольства в Мехико, попросит узнать, где Аллен и как у него дела. Еще я написал Люсьену, пусть обратится к друзьям-журналистам в Мехико.

Будь я в Штатах, махом бы сорвался в Мексику и выяснил, что случилось. Ты, надеюсь, докопаешься до сути дела, свяжешься с братом Аллена, с Люсьеном, и дашь знать обо всем. Из-за решетки в той глухомани освободиться можно только под давлением извне.

Будь добр, объясни брату Аллена, как важно действовать быстро и жестко (пока не удостоверитесь в целости и сохранности Аллена). Если кто-то просит срочно выслать деньги, ты их ему высылаешь, а деньги возвращаются невостребованными — это серьезный повод задуматься. Прошу, не теряй времени. Не знаешь, как связаться с братом Аллена, так свяжись с его отцом. Он мог не отреагировать на мое письмо, но, может, послушает тебя и поверит в серьезность ситуации. Помню, как видный мексиканский политик завалил американца, и дело замяли. Джек, я на тебя полагаюсь. Сделай все возможное и поскорей.

Не знаю, как быть, если с Алленом что-то случится. Ты, наверное, просмотрел мои письма к нему и понимаешь, сколь много он для меня значит. Джек, будь другом, выручай. Пиши обо всех изменениях в деле, ладно?

Всегда твой, с любовью, Билл

P.S. Если ты не в курсах, вот последний адрес Аллена: Мексика, Чиапас, Сальто-де-Агуа, отель «Артуро Уи».

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Танжер]

11 мая [1954 г.]

Дорогой Аллен!

Я договорился с одним разорившимся англичанином: он присмотрит за моими вещами, будет носить мне еду и разделит запасы долофина на десять дней, выдавая мне дрянь по порциям. Его зовут Гиффорд [232], и я плачу ему полтинник баксов. Парень неплохой, к тому же здесь нет санаториев, поэтому помощь Гиффорда — единственный способ лечиться от джанка. Раньше я вмазывался каждые два часа; сегодня второй день соскока — жестянка та еще.

Вчера спер шмотки у одного постояльца, прошмыгнул на улицу и купил себе эвкодала, утолил жажду. Гиффорд прознал обо всем, отобрал оставшиеся ампулы и теперь, когда он уходит из моей комнаты, другой постоялец запирает дверь. И еще — Гиффорд отжал у меня бабло. Вот я влип. Лучше б ты следил за моим лечением. Гиффорд — кремень, у него лишней дозы не допроситься. «Ей-богу, — говорит он, — ты мне за это платишь, вот я и работаю, как условились».

Гиффорд принес длинное письмо от тебя из Чиапаса. Жаль, ты не получил моих денег. Я очень старался помочь. Боюсь, правда, поднял кипиш с твоим «исчезновением»:

Нил написал, что ты не то в тюрьме, не то загнулся где-то на горной тропке [233]

Пошлю тебе еще два письма. Ты всего не знаешь, всего не читал: несколько писем я уничтожил, сочтя их чересчур экспрессивными.

Только что думал, как бы заманить к себе в комнату араба (проще простого, ведь они частенько сами стучатся в окна), раздеть и в его шмотках выйти на улицу, мол, надо забрать с почты деньги, а мои тряпки пока в прачечной.

Здесь можно построить дом. Место хорошее, к тому же участок обойдется всего в две с половиной сотни долларов. Стройматериалы дешевые.

Отправляю тебе начало романа, зацени. Рад, что у нас мысли сходятся — либо ты приезжаешь ко мне, либо мы как-нибудь вместе едем куда-то. Достало ездить в однеху, мне нужен слушатель, кому я стану читать свои зарисовки. А без тебя просто скучно. Ну да ладно, потолкуем еще об этом.

Люблю, Билл

PS. В роман, между прочим, вошло то, что я писал тебе в письмах.

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

Танжер

24 мая [1954 г.]

Дорогой Джек!

Аллен жив-здоров и, кажется, едет во Фриско. Слава богу, все обошлось. Не знаю, что бы я без него делал.

Ты как всегда зришь в корень. «Если я люблю Аллена, то отчего не вернусь и не заживу вместе с ним?» Ты прав. Вернусь, если только он в скором времени не приедет ко мне самолично. За время странствий я уяснил для себя один ключевой факт: без тех немногих друзей, которые у меня остались, не обойтись. Для настоящей дружбы одной страны мало. В этом мире так немного симпатичных мне людей.

Знаешь, много лет назад я увлекался йогой. Тебе советую: изучи тибетский буддизм, дзен и дао — до кучи [234]. Конфуция смело пропускай — он всего лишь старый пердун, морализатор. Читаешь его и кругом одни: «Конфуций то… Конфуций се…» От зевоты челюсть ломит.

Сам я нынче нацелился на диаметрально противоположное буддизму. Точнее, на выведенное, наверное, из него направление. Короче, мы пришли в этот мир в человеческом облике, дабы учиться посредством человекоглифов любви и страдания. Нет чистой любви, как нет чувства, которое не грозило бы покалечить. Наш долг — любить, понимая и принимая сей риск, не закрываясь от него, отдаваясь чувству без остатка. Концепция — моя. Твои нужды могут отличаться. Однако, по мне, в отказе от секса мудрости нет. Кстати, всегда говорил: бабы — зло.

Что ты сейчас пишешь? Я работаю над романом. Отправляю тебе зарисовку на основе твоего «металлоломного» глюка о гигантских перенаселенных городах будущего [235]. За последние несколько месяцев я пережил кое-что в плане веры и смею утверждать: в строках этого текста чувствуется почти религиозная надежда. Точно знаю: жизнь сильнее зла, гнета и смерти, она дорогу найдет, а вот силы мрака погубят сами себя.

Как Люсьен? Мы с тобой, наверное, скоро пересечемся в Нью-Йорке.

Посылаю зарисовку о красножопых бабуинах и прочих танжерских прелестях.

С любовью, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Танжер

16 июня 1954 г.]

Дорогой Аллен!

Нейлоновые рубашки, фотоаппараты, наручные часы, секс, опиум, который продают прямо за барной стойкой… Город напоминает конец света. В полной свободе таится нечто глубоко ужасное. Новый шеф полиции там, на Холме, собирает и копит досье. Фетишист, наверное, страшно подумать, что он с бумагами вытворяет.

Аптекарь, продавая мне дневную порцию эвкодала, ухмыляется, будто я клюнул на приманку и сам вошел в западню. Весь город — западня, которая скоро захлопнется. Даже не захлопнется, а закроется — медленно. Успеем увидеть, как исчезает путь к отступлению, но бежать не получится.

Аллен, никогда прежде я не садился на иглу вот так плотно. Ширяюсь каждые два часа. Эвкодал — синтетика, все из-за этого. Если надо сварганить настоящую смерть, доверь дело немцам. Эвкодал ударяет прямиком по нервным центрам и больше похож на кокс, чем на морфий. В череп бьет волна удовольствия, а пройдет десять минут — и хочется повторить. Кокс я контролировать еще мог, но это говно держать в узде не получается. Между вмазками просто убиваю время. Морфий управляет собой сам, как система пищеварения. Вдуешь себе, и колоться больше не хочешь, как не хочешь хавать на полный желудок.

От частых вмазок на вене образовался колодец. Теперь ввожу иглу прямиком в вену через эту гноящуюся язвочку, похожую на вечно раскрытый, наглый, разбухший рот. […]

В Штатах эвкодал запрещен, как и гера, хотя он в восемь раз слабей белого. Непонятно, почему ученые до сих пор не создали наркотик в восемь… в сотню раз убойнее белого? Какой-нибудь джанк, к которому привыкаешь с первой же вмазки, и если не колоться каждые два часа этим в охуенной степени трахучим наркотиком, подыхаешь от гиперчувствительности. Бьешься в конвульсиях, и каждую секунду, непрерывно усиливая агонию, в теле полыхают вспышки удовольствия.

[Письмо не закончено.]

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Танжер]

24 июня [1954 г.]

Дорогой Аллен!

Письма к тебе я пишу не сразу, люблю придержать их незавершенными, вдруг удастся впихнуть еще пару-тройку симпатичных идей. Получается нечто вроде живого дневника.

Я тут размышлял над зарисовками, как формой творчества, и о том, что же выделяет их среди прочего. Ну, во-первых, они совершенно символичны, то есть имеют склонность огорошивать «настоящим» действием (типа отрезания пальцев и проч.). В каком-то смысле фашизм — это такая не обремененная юмором зарисовка гигантских масштабов в исполнении Гитлера. Сечешь? Ладно, я сам не во всем уверен. И какой-то гомосек еще думает зарабатывать на жизнь писательством!

Ночью с Келлсом [Элвинсом] ходили в необычайный арабский ресторан. На вид он как будто состряпан из автобусного вокзала: дверь голая, оцинкованная, а посреди этого не то амбара, не то ангара растет банановая пальма; столики расставлены как попало. Обслуживал нас сопливый арабский пидорок, утративший вежливость, как только мы заказали одну порцию кус-куса и две тарелки. Кус-кус — арабское рагу из цыпленка, орехов, изюма и кукурузной муки. Намнятина. Я, правда, успел убиться ганджой и по вкусу блюдо не всосал (прости за каламбур). Не оценил то бишь.

Потом мы переместились в бар «У Дина», где я наткнулся на стену враждебности: Брайон Гайсин хотел меня опустить, но я-то воробей стреляный, с таким отребьем справляться умею [236]. Мышился от него в толпе. Дин поначалу не захотел обслуживать, только закатывал глаза, мол, вали-ка отсюда. Ладно Келлс — клиент постоянный, на хорошем счету. (Дин прослышал, что я торчок; он жопой чует угрозу, издалека видит во мне дурной знак.) Так я и сидел, балдея от выкуренной травки, поплевывая на бессильную злобу окружающих и смакуя отличный сухой херес.

Я, правда, бросаю ширяться, и во мне сто-о-олько секса. Вечерком зайдет Кики. […] [Одна или две страницы письма отсутствуют]

Пришло письмо от моего португальского Ханке: его бабулю за неуплату отключают от искусственного легкого, кредитная компания изымает у жены искусственную почку. Грейпфрут ему в жопу… Да, с попрошайками я становлюсь жестким. Не фиг жалеть их, они только требуют, а взамен — ничего, особенно мне. Так уж устроены попрошайки: низа что не помогут тому, кто помог им. Теперь буду тратить деньги на себя, самых близких друзей и приятелей: Кики, Анджело [237] — они были ко мне справедливы.

Самый верный способ обезопаситься — дружить с теми, кто помогает тебе безусловно. Я поделюсь с тобой всем; если мне есть где жить, значит, и ты не лишен крова. Такое не купишь, Аллен. Да, приятно знать, что в этом наши с тобой мысли совпадают.

Давай же дальше работать над романом. Однако может статься, настоящий роман — это мои письма к тебе…

Люблю, Билл

Оригинал письма я где-то посеял. Тебе отправляю это [238]; в день буду присылать по странице.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Танжер.

3 июля 1954 г.]

Дорогой Аллен!

Я попал. Заболел хуже некуда: суставы опухли и охуенно болят. Спросил Капитана [239], что за беда такая. Он говорит: «Ой-ой, надеюсь, не костоеда».

— Косто… что?

— Воспаление кости, инфекция такая. Видишь шрам? Однажды я подхватил эту дрянь, и врачам пришлось кость зачищать… Ну, вполне может быть, что у тебя совсем не то. Может, артрит или еще бог знает какая зараза.

— В жизни артритом не страдал. Вообще никогда костями не маялся.

— Ну, надо же когда-то начинать… Ладно, будет, ничего серьезного. Хотя, с другой стороны, все может оказаться серьезнее некуда.

Вот и лежу — больной, ни вздохнуть, ни пернуть.

Келлс утром смотался в Мадрид. Боже, не дай меня тут выебать. Пора мотать из Танжера и лучше всего — сразу в Данию [240]. Или же подыскать работенку в Мадриде. Танжер тянет на дно, словно якорь. Решил я проветриться, поискать кого-нибудь, кто не откажется побеседовать и подмогнуть. Двое типов сразу от меня отвернулись. Ну и пусть, оба — как один, дегенераты. Потом пересекся с Эриком [Гиффордом]. Вот уж поистине человек невезучий. Не стану сейчас пересказывать сагу об Эрике Доходяге. Ему полтинник; ни денег, ни работы, ни перспектив, только восьмидесятилетняя мать на попечении… Таких людей в Танжере полно.

После встречи с ним меня снова пригнуло. Врать себе бесполезно: боль с каждой минутой сильней и сильней. И Келлс умотал, именно когда нужен больше всего. Эрик, впрочем, пережил втрое больше. Однажды случился у него нарыв в животе, пошло заражение, и беднягу поместили в сирийскую больницу… Он уже бредил, и жить ему оставалось считанные часы, когда его перевели в военный госпиталь. Но тогда Эрик работал на госслужбе, помогли связи… Хирург ему попался — грек, который накачал пациента наркотиками и зашил в него живую макаку… Затем Эрика выебла куча арабов-санитаров… Надменный врач-англичанишка думал: сифак, и поставил Гиффорду горячую клизму серной кислоты… Немецкий хирург удалил бедняге аппендицит ржавым консервным ножом и ножницами по металлу, говоря при этом: «Инфекция? Нонсенс!» Разгоряченный успехом и зеленым змием немец стал кидаться с режущим инструментом на все подряд. «Человеческое тело, — вещал он, — это самая паршиффая машина. Оно наполнено множестфом ненужных деталей. Можно прожить без одной почки — так зачем иметь дфе? Йа-йа, дело — в почке. Негоже внутренним органам располягатся так близко друг к другу. Им нужно лейбенераум, каждому сфоя вотшина…» Херр Пидохтор практикует нечто, что сам называет технологической медициной.

Пока я писал письмо, стало еще хреновей. Двигаться почти не могу.

Со мной Кики. Если назавтра не полегчает, придется искать путевого врача. А врачи в Танжере паршивые. Кики… милый, милый мальчик. Действительно сладенький, страсть в нем постоянно растет. К тому же он помогает мне перед сексом раздеться.

С трудом удается перемешаться по комнате, так сильно ноют лодыжки. Надо найти врача. Иду искать завтра же. Собачья смерть — подохнуть в Танжере! У своего смертного одра видеть я хотел бы немногих, и тебя — среди них. Н-да, отмочил комплимент. Утром напишу еще — о самочувствии.

Утро. Ходить по-прежнему получается плохо, если получается вообще. Но врача найти все-таки постараюсь. Письмо отправляю через Капитана.

Люблю, Билл

P.S. Почему ты не сказал, что Нил ударился в спиритуализм [241]?

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

(Письмо закончено в среду, 22 июля)

[Танжер]

Четверг, 15 июля [1954 г.]

Дорогой Аллен!

Я по-прежнему не покидаю пределов своей комнаты и почти постоянно сплю.

Силы пропали, я не написал ни слова для книги. Во всем теле тяжесть и жуткая слабость. Чувство, будто эти несколько строчек я пишу уже пять минут. Пойду посплю. Письмо закончу попозже.

Приходил врач, сказал, что сердце в порядке, но в правой лодыжке вторичная инфекция. Будут откачивать из нее гной. Руки опускаются, а ведь надо приготовить для лодыжки горячую припарку. При одной мысли о движении силы уходят. Отложу-ка до завтра — придет Кики и все за меня сделает.

Утро пятницы, 16 июля

Приходил врач и откачал у меня из лодыжки стакан гноя. Из-за вторичной инфекции придется колоть пенициллин. Ревматизм, похоже, прошел. Повезло, неделю страдал им, никак не лечился, но осложнений на сердце болезнь не дала. Между тем она многих оставила инвалидами; я типа охуенный счастливчик по жизни.

Кики сгонял в посольство и принес длиннющее письмо от тебя. Оно-то и выдернуло меня из апатии. Значит, предлагаешь писать ответ сразу после прочтения письма? Недурная идея, поможет избавиться от смешения мыслей и приблизиться к идеалу эпистолярного диалога, то есть разговора на расстоянии. В будущем обязательно последую твоему совету на практике.

С твоим письмом пришло уведомление (обычной почтой! А раньше-то, раньше уведомления приходили авиапочтой; теперь я, наверное, такой роскоши не стою. Похоже, есть особый вид почтовой связи, при котором письмо доходит — если доходит вообще — с опозданием на год, вскрытое, прочитанное и прокомментированное каждым, кто его в руках держал; пересылка, предполагающая все возможные задержки и непотребства) от дебилки из Англии, она там «Джанки» в издательство пропихивает. Дура пишет мне: «Получили письмо […], из которого следует, что между вами и издательством «Эйс букс» существует контракт, согласно которому издательство получает исключительные полномочия распоряжаться правами на публикацию вашей книги за рубежом». Цитирую свой ответ: «Напоминаю, что я предлагал вам прислать копию моего контракта с издательством «Эйс букс». Если бы вы приняли мое предложение и ознакомились с условиями контракта, нам удалось бы избжать данного недоразумения».

Сдается мне, Аллен, что «практичные» люди — вроде литагентов, издателей, юристов — страдают некой клинической формой дурости. Той бабе перво-наперво надо было прочесть мой контракт с «Эйс букс», узнать, сохранило ли оно за собой какие-то права, списаться с «Эйс букс» и напрямую с ними перетереть. Так нет же, она отказалась читать контракт, типа не обязательно его присылать, потому как «положение дел достаточно ясное». На основании каких фактов она подобной ясности достигла, я даже не представляю. Есть, наверное, в мире бизнеса какие-то свои ухищрения, и понять их нам, мечтателям, нечего и надеяться. […]

А Филлис Джексон, дурища, потеряла рукопись романа Джека [242]. Да что у них с головой вообще?! Если когда-нибудь открою собственное дело, то на работу стану принимать исключительно тех, кто не имеет опыта в бизнесе, потому как не желаю бороться с кретинизмом персонала.

Дальше — твое письмо. Проведу эксперимент. Я только что курнул и буду писать как на духу. Трижды затянулся нефиговым косячком и вот меня вштырило, заколбасило…

Поехали. Твои афоризмы о любви… согласен. От всей души согласен. […] Пожил я на свете и допетрил: спасение — не в том, чтобы быть любимым, а в том, чтобы самому любить. Почти все совершают типичную ошибку, типа: «Я спасусь, если меня кто-то полюбит». Не спорю, однако есть непонятки: где здесь общие наблюдения Феноменов? (Господи, я сказал Феномены? Любовь — Феномены? Я, будто великий писатель, строчу лукавые и тошнотворные письмишки [243].) […] [244].

Тибетский буддизм — интересный, зараза. Обязательно почитай о нем, займись, если еще не пробовал. Когда-то — лет пятнадцать назад — я проводил мистические эксперименты, изменившие мой взгляд на мир. Практиковал йогу (мы с тобой еще не познакомились). Практиковал, практиковал и пришел наконец к выводу: йога — не для человека Запада, и ни к чему нам нео-буддихизм. (Каждый раз пишу это слово по-разному, может, как-нибудь угадаю. Я учился в школе для мальчиков, где правописание почему-то не преподавали.) Йогой заниматься надо, не спорю, но не ставить же ее во главу угла, как исключительное средство спасения. Нет, йогу изучать следует как историю и сравнительную культурологию.

Занимательна метафизика дзю-дзюцу, она корнями уходит в дзен. Если во Фриско есть секция дзю-дзюцу — вступай [245]. Занятия им очень полезны, одни из лучших, потому что основаны на принципе расслабления, не напряжения. О Кейси разузнать прямо не терпится, и сведения искать я буду, только позже.

Опухоль в лодыжке не проходит. Врач говорит, двигаться свободно какое-то время я не смогу, а может, не смогу до конца жизни. Все потому, что инфекцию запустили, хотя от нее и от ревматизма избавиться вроде удалось. Предлагаешь лекарства прислать? Вот спасибо, но в Танжере с этим дело обстоит хорошо. (Не то что в Греции. Там, говорит Кики, даже самое распространенное лекарство трудно достать.) Скармливаешь врачу симптомы, и он выдает все возможные причины, могущие их вызвать. Например, доктор Пероне даже не подозревал о ревматизме: симптомы почти не просматривались. Теперь вспоминаю: суставы уже тогда побаливали.

Я написал Керуаку, попросил дать адреса его парижских знакомых. Если даст, отправлюсь во Францию в ближайшие две недели; наверное, кораблем до Марселя (оставив за бортом Испанию). Танжер меня никак не вдохновляет, здесь почти нет писателей. Те, кто есть — почти все друзья Боулза, которые дел со мной иметь не хотят. Видимо, сам Боулз избегает меня, наркомана [246]. Не хочет проблем с таможней и властями вообще. Точно не знаю, однако Танжер — маленький городишко, и Боулз избегает меня откровенно. Он, Брайон Гайсин, этот художник, да и вся их тусовка. Короче, танжерская интеллигенция прекратила общаться со мной. […]

[Письмо не закончено.]

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

[Танжер

18 августа 1954 г.]

Дорогой Джек!

Спасибо, что назвал адреса своих парижских знакомых, уже отписался Бобу Берфорду [247], спросил, можно ли его навестить. Ответа нет. Возможно, он по тому адресу и не живет вовсе, однако и в Европе, и в Танжере меня как-то холодно принимают. Боулз при первой встрече не проявил никакой теплоты, теперь и вовсе прячется. (Он здесь живет знает, кто я. Значит, прячется сознательно.) Танжер — город аленький, но Боулз, забыв обо мне, приглашает на чай самых жутких гомиков. Отсюда вывод: не приглашают меня злонамеренно. Похоже, Боулз боится проблем, типа его увяжут со мной и тут же — с наркотиками. Ну конечно, Теннеси Уильяме и [Трумэн] Капоте у него в друзьях, а я, разумеется, не могу пообщаться с ними, когда они сюда приезжают. Сейчас я полон решимости ехать домой, но билетов нет до октября Вообще никаких. Мне помогают несколько турагентов, однако дело по-прежнему плохо. Я-то думал поехать с тобой во Фриско, пересечься там с Алленом и Нилом, поработать на железной дороге, скопить бабосов и смотаться в джунгли Южной Америки. Теперь уже как только — так сразу.

Кики всерьез вознамерился отучить меня от наркотиков и забрал всю одежду. Один хороший врач (беглый жид из Германии) прописал кое-какие колеса для снятия ломки. Надеюсь, поможет. Когда накроет абстяг, Кики придется подмывать меня, ведь в штаны (хотя штанов-то, как нарочно, и нет) хлынут говно и ссанина… Одна радость — на кумарах, бывает, так скрутит, что аж кончаешь, без секса. И не один раз: может не отпустить, пока, как пацан, не салютуешь трижды, а то и четырежды.

Жалко, сил нет выйти на улицу и отыскать себе «объект любви», как говорят аналитики. (То есть начисто пропадает желание трахаться, когда слезаешь с наркотиков.) Фу, преснотень! Прикинь, если скажу: «Вчера нашел себе милый «объект»». Я ревную Кики — его осаждают похотливые гомосеки, а меня опутали сети Майи [248]. Кики — милый мальчик, с ним так приятно валяться в постели, покуривать травку и спать, заниматься любовью, позабыв обо всем, ласкать руками его стройное, крепкое тельце, дремать, обнявшись, прижимаясь плотно друг к другу, погружаясь в сладостный сон жарким полднем в прохладе комнаты, в сон столь отличный от прочих; приходят сумерки, и я, отдавшись чувству невесомости, упиваюсь дремой и близостью молоденького тельца Кики; как сладко незаметно погружаться вместе в сон, сплетая ноги, обвивая руками тела друг друга и потираясь бедрами, когда члены напрягаются и тянутся к горячей плоти.

Джек, на твоем месте я бы дважды подумал, прежде чем полностью отказаться от секса [249]. Секс — самый главный кайф в жизни, основной, от природы! И если тебе хорошо, как только может быть хорошо после траха, это ведь хорошо! К чему литературный брак а-ля Гертруда Стайн и Хемингуэй? Хм, до меня дошло: Боулз не педик-ханжа, не чистоплюй и не боится наркотиков. Он сам замешан в каких-нибудь аферах — как и многие честные жители Танжера — и просто не хочет, чтобы кто-то левый привел к нему в притон хвост. Понятно, отчего он боится меня с моей-то репутацией. Сразу видно, когда торговец валютой прокручивает (даже слегка) незаконные махинации: он как прокаженного сторонится всякого, к чьей одежде пристали мельчайшие частички дурмана. И если я прав, то Боулз записал меня в наркоторговцы, хотя от них я, в нынешнем-то состоянии, честно стараюсь держаться подальше. Нет ни времени, ни желания заниматься делами, связанными с риском, какой я на себя больше брать не хочу. Вдруг они помешают моим исследованиям и писательству (они-то интересуют меня по-настоящему!). Вообще о криминале слышать ничего не хочу, если только всем нам не придется перебраться в подполье.

Не могу отделаться от чувства, что с совершенным целомудрием ты дал маху. К тому же мастурбация ни фига не про целомудрие, это лишь суррогат секса, никак не способ решения проблемы. Ты знаешь, я изучал и практиковал буддизм (в своей галопической манере, естественно) и пришел к заключению: вовсе не претендуя на сан просветленного, но хотя бы того, кто отправился в странствие без должного инструментария и знаний (как обычно, ведь и по Южной Америке я так путешествовал), совершая все возможные ошибки и подвергаясь всем существующим опасностям, теряя ход и направление, поднимаясь над всем** тропами на голые вершины гор, где до мозга костей продирает холод поднебесных ветров, я спрашивал себя: «Что я, сломленный чудак, здесь делаю?» Пивнушный евангелист, черпающий знания по теософии в общественной библиотеке (старый оловянный сундук в моей нищей квартирке на Ист-Сайде полнился листками с заметками), воображающий себя тайным диктатором мира, телепатически связанным с тибетскими ламами… Разве мог я узреть беспощадные, холодные факты, сидя зимней ночью в кафешке под вывеской, сияющей белым светом операционной «НЕ КУРИТЬ»? Могли я тогда узреть факты и себя будущего, старика, оставившего за плечами вслепую потраченные годы и видящего путь впереди, благодаря познанию Фактов? Увидеть, как сундук с заметками пропадает под грудой хлама на свалке Генри-стрит?

Так вот, мой вывод: буддизм хорош для человека Запада лишь в качестве науки типа истории, в качестве предмета понимания, умственного труда. И йогу практиковать с выгодой можно в тех же пределах. Однако суть их — не для Запада. Ответ не есть Решение. Нам учиться надо путем действия, накапливая опыт, живя, то есть — прежде и превыше всего — Любя и Страдая. Когда же человек прибегает к буддизму, дабы изъять из своего существа любовь и тем самым избежать страдания, то совершает он кощунство сродни кастрации. Тебе дана свобода любить, не важно, какую боль при этом ты переживаешь. Буддизм часто превращается в наркотик духа… От калифорнийских ведантов [250] я не услышал ничего, кроме потоков бреда, и безо всяких там придирок и субъективности объявляю их кучкой жалких мошенников. Мошенников, впрочем, убежденных и впадающих в самообман. Они убоялись жизни человеческой и дезертировали с пути. Бросили странствовать. Я убежден: человеческая жизнь есть направление, дорога. Даже если принять циклическую концепцию Шпенглера [251], то конец линии жизни все равно не замыкается на начале и цикл не повторяется.

Ну ладно, хватит, не то уподоблюсь зануде немцу, философу, без конца толкующему о жизненном пути, направление которого заложено в самих клетках организма странника во времени и пространстве, то бишь человека. Когда же потенциал, упрятанный в глубины клеточной памяти, истощается, наделенный им живой вид впадает в застой (такое происходит со всеми, и с млекопитающими, и с рептилиями, и многими прочими «формами жизни»). Человек тем и отличен от всего животного царства, что он никогда не впадает в застой. «Ег muss streben oder untergehen» (цитирую сам себя в ипостаси немецкого философа), то есть: «Он либо развивается дальше, либо же гибнет». Калифорнийские буддисты думают отсидеться в сторонке, пока прочие несутся вперед. Не выйдет, обочины нет, и те же буддисты из Калифорнии обязаны лететь вперед вместе со всеми. Я себе не могу позволить такой непотребщины, как уход от страданий. Если ты жив, то страдания достаются тебе по законному праву, принять их ты обязан. Повторяю: буддизм — не про нас. Мы сами должны находить решения в жизни. А если тебе секс не нравится, обратись к аналитику, среди них спецы толковые есть. Я бы и сам не отказался от анализа по Райху. Вдруг серьезно поправишься, встретишь телочку, влюбишься, будут у вас одновременные оргазмы и всякое такое прочее.

Ну ладно, хорош рассуждать об абстрактном. У меня конкретные проблемы с романом. Говорю тебе, роман, как форма, совершенно мне не подходит для выражения мыслей. Сомневаюсь, получится ли вообще найти подходящую форму. И будет ли публикация? Я не ты, Джек, мне нужен читатель. Пусть его будет мало, какой есть сойдет для развития. Без публикаций никак. Да, успех губит писателя, но и недостаток успеха тоже губителен.

Перечитываю письмо от тебя и уже сомневаюсь, что смогу связаться с парижанами. Берфорд до сих пор не ответил. Поездка по Европе удачи не принесла: ни одного нового знакомства. Такое чувство, будто меня нигде не ждут и нигде я не нужен; потому и сомневаюсь насчет парижан. Не поеду, наверное — слишком дорого. Связей не добавилось, поездка с самого начала — как я ступил на борт той греческой калоши — была отмечена просто фантастическими неудачами… Фишка не легла.

И Танжер еще называют колонией художников и писателей! Мне общаться-то не с кем, кроме Кики… ах да, есть два пассажира, которые думают, что мне самое место на телевидении.

Кики потихоньку лишает меня одежды. Ему мои шмотки так нравятся, а мне так плевать на них.

Что за человек этот Берфорд, откуда ты знаешь его и как хорошо? Если он получил мое сообщение и не ответил, то он определенно персонаж равнодушный или характер у него наплевательский — настоящее дитя богемы. Я лишь упомянул тебя, мол, ты мой старый друг, поинтересовался, нельзя ли к нему заглянуть, если я буду в Париже проездом (проездом, честно), потому как хотелось бы пообщаться. Поездка в Париж вообще зависит от того, удастся ли с кем-то наладить контакт. Я также упомянул о своем авторстве «ДЖАНКИ», о нескольких неопубликованных работах, с которыми Берфорд, возможно, хотел бы ознакомиться. Не разоряться же только ради развлекательной поездки в дорогущий город и осмотра достопримечательностей. Мне еще в Нью-Йорк надо, жопу лечить…

Уже сомневаюсь в мудрости идеи съездить в Париж. Все билеты на корабли в северном направлении забронированы, а до Парижа билет стоит семьдесят баксов… Короче, жду, когда Берфорд соизволит расстелить передо мной красную ковровую дорожку или хотя бы побитый молью половик. Может, твои парижане вообще дружили с тобой, только пока ты был в фаворе у подонка Жиру? Если так, то меня они никак не воспримут [252]

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Танжер]

26 августа [1954 г.]

Дорогой Аллен!

Я скопил деньжат, хватит на билет, чтобы итальянским пароходом смотаться отсюда в сентябре, через Гибралтар. Париж — побоку, на него денег нет. Берфорд так и не ответил. До середины октября в северном направлении уплыть нечего и надеяться.

Прилагаю копию предыдущего письма, увидишь, как изменилось мое состояние.

Кики — чуть ли не единственная причина, по которой я мог бы здесь остаться. В последнее время не хочу отпускать его от себя ни на секунду, а прошлой ночью понял: люблю пацана. Он пришел очень поздно, разбудил меня, и я не сразу понял, о чем он толкует. Оказалось, расписывает в страшных деталях наколку, которую хочет сделать у себя на груди, на плечах и руках, испортить великолепную бронзовую кожу. И я руками принимаюсь ласкать эти места, пока он лежит и мурлычет, как кот.

Я впал в истерику, зарыдал, принялся целовать Кики, умоляя не делать наколку. «Это как если бы ты проколол губу или нос, выбил передние зубы, заменив их золотыми (арабы, случается, так поступают). Это… это же святотатство!» — молил я. Кики в конце концов мои рыдания впечатлили, и я отдал ему последний джемпер и еще пару брюк (у меня почти ничего не осталось, только военная куртка, слаксы да дешевый коричневый пиджачишко из ультрамодного магазина на Ворт-авеню, в Палм-Бич). Оторвал от сердца десятку баксов, лишь бы Кики не портил себе тело ужасной татуировкой. Я сам поразился, осознав, что вроде люблю его.

Теперь-то знаю: не стоило поддаваться чувствам, потому как сам Кики не понимает их и смотрит на меня очумело, стоит обнять его в порыве страсти.

Я как на иголках. Приблизиться к мальчику не могу: погублю себя, заставляя его любить меня. Будем просто любовниками, без обязательств, без риска разбить сердце друг другу. Только это так скучно. Секс намного приятней, когда занимаешься им с человеком, которого хоть сколько-то любишь.

Обидно слышать, что с Нилом у тебя туговато, особенно досадно, если ничего нельзя поделать в этом тупике души [253]. Жаль, меня нет с тобой, я бы предложил всю посильную помощь и тепло сердца. Однако, сдается мне, ты намеренно ищешь в любви недостижимого. Неужто не можешь обрести счастья с кем-нибудь вроде Кики? (И вовсе у него брови не колосятся, густые — и только. Идеальные, симметричные и прямые, какие бывают у южноамериканских индейцев. Уж не знаю как, но брови Кики достались индейские.) Милый, страстный и тем не менее мужичок? Ну, в тебя-то он с ходу не влюбится. Ясен пень. Да и милым он не всегда остается: бывает смурной ходит, а иногда как начинает гнать, и тогда кажется, будто передо мной злой чужак, не любимый. Однажды вообще довел до слез… порой я боюсь, что близкие на самом деле ненавидят меня. Как бы не пришлось изведать их гнева. Правда, Кики потом всегда отшучивается.

Я прекрасно понимаю, каково тебе с Нилом, которому проще пойти сыграть партию в шахматы с каким-нибудь лохом, нежели провести вечер с тобой, с тем, кто не просто любит его, а может многому научить, и с кем ему никогда не придется скучать [254]. То же самое я переживал с Маркером — и он любил шахматы. Нет, дело вовсе не в шахматах, дело в том, что Нил и Маркер не заметили в нас нашей изюминки. Или же разглядели ее, однако не приняли? Испугались и/или возненавидели?

Ты что-нибудь знаешь о шахматах? Над ними размышляют порой в течение жизни, но как им удается поглощать всю энергию человека, силу мысли? Ведь это же трата времени, побег от жизни на всех ее уровнях. В них нет созидания. Шахматы — не игра вовсе, и если их теорию когда-то поймут до конца, она попросту исчезнет… Надеюсь, мы сможем поселиться под одной крышей, когда я приеду. В смысле, было бы лучше, если бы ты вообще переехал, при теперешних-то обстоятельствах. Не за себя говорю, о тебе беспокоюсь.

Я переписал историю об аварии с Джеком Андерсоном [255] — стало гораздо лучше, ближе к совершенству. Возможно, рассказ даже согласятся печатать — отправил две версии: одну (урезанную) для публикации в журнале и вторую, содержащую пошлую шуточку, которую, вероятно, все равно вырежут. В центре — салон машины, создающий иллюзию защищенности, пока авто несется навстречу неминуемой катастрофе. Эту историю я вообще написал в четырех вариантах, различным стилем — отправляю тебе все, рассуди. У меня уже глаз замылился. Для публикации в журнале выбираю номер четыре. Рассказ вполне продавабелен, поэтому попробуй пристроить его куда-нибудь.

С любовью, Билл

P.S. Заглянул Кики и так сильно меня обидел, что я до сих пор весь дрожу. Он вернется, не сомневаюсь — ему нужны деньги. Страшно подумать, будто они — единственная причина, по которой Кики приходит сюда, и в то же время я рад иметь подобное преимущество. В голове и сердце полное смятение, относиться легко к подобным вещам не могу; если же научусь, то не любовь получится — мастурбация; если оставить все как есть — терпеть мне и дальше боль, как сейчас. На опыте не учатся ничему, кроме осторожности, да и то, если хотят. Я этого не хочу, потому как только сам себе нанесу поражение, подменив удовольствие болью и сделав отношения бесполезными. Да, я пытался убедить тебя найти своего Кики. Теперь сам запутался. Устал быть мудрым, устал относиться к любви по-гандийски, ведь она для меня — ужасное стечение, мешанина обстоятельств, в которой проглядывает лишь одно направление: боль и разочарование. Ох уж мне эти бредни, якобы любовь не пропадает, дари ее и воздастся тебе сторицей, словно где-то есть добрая фея, собирающая любовь в накопительный фонд, и проценты растут как на дрожжах…

Продолжаю писать, чтобы погасить чувство собственного ничтожества, ведь стоит отойти от листа бумаги, и оно возвратится. Оно тут, караулит меня…

По-моему, он зашел слишком далеко в своих играх…

[Письмо не закончено.]

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

[Танжер]

3 сентября [1954 г.]

Дорогой Джек!

Приплываю в Нью-Йорк шестнадцатого сентября, в восемь утра на «Сатурнии» (итальянское судно). Время неточное и может еще измениться. И уж конечно, я буду рад, если ты встретишь меня на борту. Телефона твоего нет, и где остановлюсь в Нью-Йорке, пока не знаю. Если не получится встретиться на борту, то знай: в «Сан-Ремо» я буду в пять пополудни шестнадцатого числа. Думаю в Нью-Йорке лечь на операцию — подлечить жопу, затем децл засветиться во Флориде. Потом — во Фриско к Аллену. Да, он писал, как его турнули из дома Кэсседи [256]. С чего удивляться? Ты же баб знаешь: только притворяются, будто широко смотрят на жизнь и все понимают, а сами… Я знавал одну телку в Чикаго, немку, так она брехала, типа позволит мужу гульнуть налево, пока он действительно не гульнул. Она бросилась на него с разделочным ножом, вызвала колов и чуть себя не зарезала. Ну, значит, у Кэролайн теперь есть все, чего ее душа желает. Чего желает душа каждой американской сучки — мужик под каблуком и никаких друзей, угрожающих браку.

Переться в Калифорнию нет ни тени желания. Штат кишит копами, у которых есть законы на все случаи жизни: не колоться, не трахаться, не жить вообще. Еду туда из-за Аллена; ты мои письма читал и знаешь, что он для меня значит. Если Аллен решит оставаться во Фриско — я с ним.

Без Аллена мне никак, за полгода разлуки я это окончательно понял.

Надеюсь, и ты присоединишься ко мне. Поработаем во Фриско, скопим бабла и двинем до Мексики. Только давай все обсудим в Нью-Йорке.

И вовсе я не горю желанием перетирать с Боулзом. Просто он верит, будто места вроде Танжера, Капри и проч. — рай земной. Вот мне и загорелось самому это увидеть, но стоило здесь показаться, как здешние лохи и зануды учуяли во мне нечто странное и исключили из своего круга. Лошары, что еще скажешь. Все эти Боулзы, Теннеси Уильямсы, Капоте — тоже лошары, вроде завсегдатаев сент-луисского загородного клуба, среди которых я рос. Они чуют во мне странность и отчуждают. Боулз и иже с ним правильные до мозга костей, и правильность заставляет их бояться изгоев. Но я не могу без читателя, свои зарисовки я пишу для кого-то. Будда мне ни хера не помог, мне скучно и тоскливо. Да, Боулз и прочие — не мой читатель, однако больше здесь никого нет.

Ладно, до встречи шестнадцатого. Привет Келлсу, если увидишь.

Аллен вдруг заговорил о сексе с женщиной. Поверить не могу, быть не может! Если я выберусь во Фриско, а там Аллен с телкой пупками трется, мне останется сразу ехать обратно [257]. Ты ведь знаешь американских телок — они мужика к ногтю прижимают. Значит, Аллена мне не видать вовсе. Видеть его и не иметь с ним секса — для меня слишком.

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Начало письма отсутствует.]

[Нью-Йорк

Начало октября 1954 г.] Среда, вечер

Операцию сделали. Днем обещал прийти Ритчи [258], снабдить меня чем надо, — не пришел. Шесть часов после операции я терпел такую боль, какой не знал ни разу в жизни: катался по кровати, кусал простыни и колотил в стену, пока наконец медсестра не вдула мне демерол. Боль — поверь! — была невозможная. Сам удивляюсь, как дотерпел до укола. И тут появляется Ритчи… чтобы одновременно доставить мне и обломать самый долгожданный кайф в жизни. Если б не демерол, я испытал бы облегчение в чистом виде, однако демерол меня уже наполовину забрал, игла вошла мимо вены, так что я вроде вмазался джанком… результат — ни в голове, ни в жопе.

Джек обещался прийти — не пришел. Назавтра надо выйти отсюда, как бы там ни было. Я сел так плотно, что просто хуею. В Милуоки и Висконсине нариков не преследуют по закону, совсем как в Мексике. По ходу, наше дело живет и процветает. Вот если б достать кодеинитов, то и с кайфом можно не париться, но здесь покупаешь либо геру, либо хорь с таком. Долофина нет вовсе. Легавые прижали всех, кто его прописывал. Оставался долофин у Джоржии и Уолтера, однако пришли федералы и забрали все. Мол, хер вам, а не законное ширево! Еду во Флориду, лечиться у семейного доктора. Во Фриско пробуду две-три недели, с порезанной жопой-то не разъездишься. К чему тебе друг-инвалид?

Четверг, вечер

Вышел из больницы [259]. Джек так и не пришел и даже не позвонил, вот и приходится ему только писать. Порой кажется, что у него напрочь отсутствует банальное чувство самодисциплины. Ведь можно же было позвонить в больницу. (У меня телефон в палате стоял.)

Меня еще качает, и кровь идет, но операция прошла тип-топ. Док говорит, что в первый раз врачи облажались и не вырезали наросты, из-за которых кишка-то и сузилась. Зато теперь у меня жопа так жопа, работает — комар носа не подточит. Перед самым уходом я отлично натаскал медсестер: стоило им увидеть ужасное и искреннее представление, в котором я зубами терзаю простыни, как они тут же мчались за демеролом.

Почему мои «строгие требования» к любви невыносимы и выдают кретинизм?! Время от времени перечитываю твое письмо [260]. Лег спать, зная, что увижу наконец Сон. Проснулся в три, укололся немного; проснулся в семь — видел невероятный сон. Запишу его: я вернулся в Северную Африку несколько лет назад. Встречаю глупого гея, который каждое высказывание обращает в непристойность, извращенную фразу. Под этой маской пустого выпендрежа — чистое зло. Гомик увязывается за мной, и дома меня рвет, будто к телу присосался отвратительный похотливый клещ. На улице нам попадаются две лесбиянки, приветствуют нас: «Привет, мальчики», как лесбы приветствуют геев. Меня тошнит от этой мертвой ритуальной фразы, и я отворачиваюсь. (Просто балет какой-то!) Гомик отдает мне почту, которую забрал из посольства. Письма вынуты из конвертов и сложены в пачку; понять, от кого какой отпечатанный на машинке лист, невозможно. Проглядываю их, ищу окончания писем, подписи… не нахожу.

Шагаю по высохшей белой дороге где-то на окраине города. Чую опасность — воздух напряженно гудит, будто наполненный шуршанием жучиных крылышек. Прохожу мимо деревни, где люди спят, живут под холмиками фута два в высоту. Холмики — из тряпок, намотанных на проволочный каркас, похожи на гигантские ульи. Снова в городе. Всюду — то же гудение. Оно и не звук вовсе, а колебание волн, исходящих от башнеподобной конструкции, обмотанной тряпками. На самом верху — черноликий Святой. Он-то и производит гудение. Требует мзду с горожан. Восстают против него всего два араба; кроме них, все кажутся мертвыми. Первый — сильный, решительный мужчина лет сорока; второй — мальчик. К мальчику меня сразу начинает тянуть. Подхожу испрашиваю: «Сколько дадите за убийство Святого?» Торгуемся, хотя знаем: деньги не главное. Хвастаю перед мальчишкой снайперским умением, подмечая при этом, что «и ножиком могу обойтись». Мальчишка смеется — все понял. Тогда мне дают сертификат, по которому в оружейной лавке меня снабдят снайперкой. Со мной отправляется Друг и твердит, мол, Святой прав, и мы обязаны принять его. Хочу рассказать о винтовке и тут же передумываю.

— Не скажу тебе ничего.

Друг отвечает:

— Правильно. Иначе я все Ему передам. Глупыш! Ведь Он ведает о твоих замыслах! — Друг хватает меня за руку и кричит: — Ну как убедить тебя, что затея твоя безнадежна?!

Говорю ему:

— Это… — и чуть не раскрываю план с винтовкой, но вовремя успеваю одернуть себя, — …только показуха. Моих истинных замыслов Ему не дано знать, потому что я сам их не знаю. Это — жизнь, а как может Он предсказать Жизнь? Никак. Предсказать Он в силах лишь смерть.

— Нет, и жизнь тоже.

— Ошибаешься! Врешь! Проваливай и не показывайся мне на глаза до скончания веков!

Мышусь от Друга в цветочной лавке под ящиком с цветами. Друг стоит над ящиком, будто над гробом, и плачет, заламывая руки, умоляя бросить затею. Я тоже плачу, и слезы падают в желтую пыль. Но я все равно убью Святого, не сдамся.

На основе этого сна можно написать вещь и побольше, даже каркас для романа создать. Друг из сна — Рекс Вайзенбергер, выкрест-католик [261]. Я его давно уже не видел. Он мне должен десятку баксов, которые здорово пригодились бы — оно и понятно, куда Рекс пропал. Я тебе отправлял десять баксов — они бы мне тоже пригодились, я вчера так подумал. Получается, Друг — еще и ты. Забавно, я и не собирался олицетворять с Другом тебя, только Рекса, и в первую очередь вспомнилась десятка баксов. Во сне Друг выглядел именно как Рекс, пропавший десять лет назад.

Говорят, он осел в Японии и деньги свои оставил миссис Келли, матери Джона Келли; у нее деньжищ немерено. Ладно, отправляю тебе это письмо.

Люблю, Билл

Пиши мне на адрес: Флорида, Палм-Бич, Сэнфорд-авеню, 202.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Флорида, Палм-Бич, Фиппс-плаза, 233 Коббл — Стоун — гарденз Лоре Ли Берроуз Мортимеру Берроузу

13 октября [1954 г.]

Дорогой Аллен!

Дела все хуже. Сомневаюсь, что смогу вернуться в Танжер. У меня постоянно домогаются, мол, какого лысого я возвратился в Штаты.

Маркер в Майами, ищет работу. Сегодня же поеду к нему. Неплохо бы и самому озаботиться поиском работенки.

Пойми, то письмо я тебе прощаю, но для протокола скажу: прощать есть что. И мнение свое насчет общего жилья и проч. лучше б ты изменил до того, как я покинул Танжер. Сидел бы я сейчас там и не маялся. Может, скажешь, как мне быть? Есть идеи? На ум приходит одно: вернуться в Дело на парус Ритчи или в воры податься. Нет, я не ленюсь работать по-честному. Просто работы для меня нет. Впрочем, поискать-то я поищу. Попробую даже наехать на предков, чтобы назад меня в Танжер отфутболили. А то, понимаешь, не хотят видеть меня в Палм-Бич; я в отеле живу, родоки говорят, типа свободных комнат в доме нет, и вместо моей кровати телевизор поставили), пять баксов в день плачу. Ну ладно, a ver. И это чтобы расставить все по местам: в Америку я приехал к тебе.

Так. Теперь, надеюсь, ты в курсе того, как мои дела и как у меня все перевернулось с ног на голову. Больше туда-сюда мотаться не получится.

Нет, я не жалуюсь, но ситуация, харить меня в туз, паршивая.

Люблю, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Палм-Бич, Сэнфорд-авеню, 202

12ноября[19]54г.

Пятница

Дорогой Аллен!

Спасибо, что написал. Все никак не отойду от выходных у Бетти Джонс [262]. Вот мы загасили! Ни разу так не колбасило. Только на улице кайфовать я больше не стану.

В субботу двадцатого ноября отплываю. Прости, старик, с тобой не увидимся. Если просижу здесь еще месяц — капец, екнусь мозгами.

Читал все подряд об амазонских джунглях. Теперь знаю точно: затерянный город инков — это факт. Независимые исследователи помещают его примерно в одной и той же точке (где пропал Фосетт [263] и где больше всего опасностей: кровожадные индейцы и проч., проч.). Похоже, в 1900-м его населяли светлокожие потомки инков, но они покинули город, наполненный золотом. Как только скоплю достаточно денег, поеду на поиски.

Поправки в рукописи? Ну конечно, все сделаю, просто сейчас у меня творческий кризис. Я же снова наркоша, а в США с наркотой строго… Предвкушаю день, когда снова буду в Танжере. Если надумаешь двинуть в Нью-Йорк — там и свидимся. Или в Европе. Судя по твоему рассказу, во Фриско — натуральный ад. Американский.

Ты разузнал о Брубеке [264] и проч., о новом телепатическом джазе? До этого месяца я и не представлял, как ужасно в Америке. Господи, жить здесь — наказание! (Нью-Йорк — само собой, не Америка.)

Алан [Ансен] рассказывает, что горничная застукала их с любовником, и в результате ему отказали от квартиры. Нет, Италия по-прежнему не для меня. Пиши мне по адресу: Италия, Венеция, филиал «Американ экспресс».

Любопытно узнать мнение Рексрота [265].

Суббота

У меня абстяг. Будь я в другом месте, снял бы ломку кодой или демеролом, но здесь я лимит анаболиков исчерпал.

Если вдруг встретишь кого-то, кто ищет затерянный город инков или их золото, а заодно готов вложить в дело тыщу-другую баксов — дай знать.

Люблю, Билл

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

Танжер

7 декабря 1954 г.

Дорогой Джек!

Решил черкнуть тебе пару строчек, чтобы сообщить: я вновь на земле обетованной, где в изобилии достает джанка и мальчиков. Поездка выдалась жесткая, но всю дорогу от Гибралтара я чистым усилием воли заставил себя захрапеть, просыпаясь лишь время от времени заморить червячка. По пятнадцать-двадцать часов провожу в постели с Кики: воздаю должное сексу. Кики, мой сладкий мальчик, он просто клад. Такой милый, страстный и в то же время стопроцентный мужчина.

В городе по-прежнему все всем доступно, и никто не собирается ничего запрещать. Хо-хо! Я вернулся, опять живу у Голландца — бордель у него симпатичный, чистенький. Если б кто-то согласился жить со мной, сняли бы дом в туземном квартале — большой, с тремя спальнями и гостиной, за который берут всего двадцатку в месяц. Домик поменьше обойдется в десятку. Вот если б вы с Элом приехали ко мне, мы зажили бы втроем, платили бы семь баксов в месяц с носа, готовили бы сами… Устроили б себе рай за бесценок.

Я конкретно засел за бестселлер, роман о Танжере, за который меня примут в клуб «Автор месяца». Вот начало:

«Единственный местный в Интерзоне, кто мало того что сам никого не пялит, так еще и не доступный, это шофер Эндрю Кейфа; Кейф и не притворяется, будто любит его, просто использует, дабы отбрить всякого, с кем не хочет общаться, мол: «Прошлой ночью ты глаз положил на Арахнида. Больше ко мне не приходи». (В Зоне можешь и не синячить, но наутро все равно позабудешь, что делал ночью.)

Хуже, чем Арахнид, водителя в Зоне не сыщешь. Случилось ему переехать беременную женщину, которая спускалась с гор с корзиной угля на спине. Женщина родила прямо на мостовую окровавленное мертвое дитя. Набежала полиция и ну Арахнида допрашивать. Кейф сидел на поребрике, ковыряя палкой в луже крови, пока наконец легавые не закончили — обвинив во всем женщину» [266].

Как такое печатать в «Космополитене» или «Гуд хауски-пинг», не представляю. Что ты, Джек, это безнадега. Я не попсюк. В общем, копи деньги и приезжай, буду рад тебя видеть. Как твой «На дороге»? Как мой «Джанки»? Напиши поскорей.

С любовью, Билл

P.S. Эндрю Кейф, разумеется, списан с Пола Боулза.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

13 декабря 1954 г.

Дорогой Аллен!

Каждый раз мне хочется сказать столько, что письмо — единственный способ излить тебе душу. Но и в нем высказать всего не удается. Как не хватает тебя рядом.

Без пишущей машинки я как без рук, однако сумел-таки написать первую главу романа, в котором соберу все свои зарисовки и разрозненные заметки. Место действия — Танжер. Я, кстати, не говорил тебе, что это будет за книга? Она начинается со сделки по продаже «задержанной Минздравом Тьерра-дель-Фуего партии смазки, изготовленной из натуральных отходов китобойного промысла в Северной Атлантике». (Отходы китобойного промысла — то, что остается после разделки кита. От них на многие мили несет тухлой рыбой, и применения им не находят.)

Как видишь, работаю в полную силу своего таланта. И работу собираюсь довести до конца. Боюсь только, что печатать ее никто не станет, но это уже costumbre [267].

Кстати, из Вашингтона вернули анкету, которую я отправлял в торговый флот — вернули с указанием на пунктик в своде правил приема на гражданскую службу и с формой для заполнения, типа: «Принимаете ли Вы или принимали ли Вы когда-либо наркотические препараты?» и тому подобная хрень. Тактично, однако. Будто по плечу похлопали. Заполненною форму надо отослать обратно в Вашингтон. Безнадега.

Местная аптека щедро снабдила меня кайфом: продали десять коробок, и Кики выдает мне ампулы по расписанию. Заебись. Ведь дело как обстоит: я увеличивал дозу, а интервалы, наоборот — сокращал; глюки пошли паранойные. Иду по улице. Мимо — стайка арабов, и один будто бы говорит: «Опаньки, Уильям Берроуз». И так — куда ни зайду, чудится, будто все на меня пялятся, обсирают, смеются. И в то же время я эти глюки переживаю. То есть понятно, что они — глюки, результат паранойи, наркотиков, кайфа, и потому мне не страшно. Они же не настоящие. Зато чувство — ничего себе, любопытное, когда видишь галлюцинацию и просекаешь, в чем суть.

Если есть хоть какая возможность опубликовать «Голый завтрак», то в нем должны быть кокаиновые заметки — они входят в раздел «Джанк» [268]. Не уверен, стоит ли опускать «Джанк» (помнишь ведь: я перенес в него кое-какой материал из «Гомосека»). Впрочем, ладно, суди сам. Я по уши зарылся в работу над новым романом плюс еще бросаю ширяться. К тому же законченной рукописи нет, ну да ее у по «Гомосеку» нет.

Зарисовка о Рузвельте смешная, не пытайся меня переубедить. Похоже, Рексрот в зарисовках — ни в зуб ногой. Дзен-буддизм не изучают, чтобы потом писать научные труды. Боже ж ты мой! Зарисовки, работы — абсолютно спонтанны, пишутся на основе содержимого головы. По сути они фрагментарны, в них нет логики. Всесторонними зарисовки не бывают. Создаются не по-научному.

Ну все, пока, надо мне за работу браться. Долгие письма изматывают. Пиши, не забывай.

Люблю, Билл

P.S. Пока я гостил дома, со мной случилось ужасное: я спал и ел от пуза. Ничего больше не делал и начал жиреть. Плоский живот — гордость моя и отрада — покрылся дюймовым слоем жирка, стал мягким и рыхлым. Как херово мне было. Ни энергии, ни жизни. В США я бы умер. Жить бы смог только в Нью-Йорке или во Фриско.

Теперь энергия во мне бурлит, я — пружина, и живот у меня снова как стиральная доска.

В США я задыхаюсь, особенно в пригородных зонах. Палм-Бич — сущий кошмар: ни трущоб, ни грязи, ни бедности. Господи, за что караешь ты людей жизнью там? Мужики умирают молодыми, бабы переживают супругов, жиреют за счет их страховок. Власти Штатов мужской пол никак не поддерживают: мужчина толстеет, лишается жизни по капле и мрет от духовного голода. Заметь, в других культурах (в исламской, к примеру) мужчины живут не меньше, а то и дольше баб. В Штатах наоборот — женщины буквально выживают мужчин.

Но я в Танжере, чему рад безмерно. Блаженствую. В голову закралась ужасная мысль: что если джанк сохраняет меня, консервирует, и когда — или если — я слезу с него, тотчас растолстею? Дилемма — страшная! Но я, пожалуй, подчинюсь нарциссизму и предпочту сохранить плоский живот любою ценой.

Я тут подумал: не смешать ли трах с зарисовками и смехом — беззлобным, расслабленным, чистым смехом, сопровождающим творение зарисовок? Смехом, дающим на мгновение забыть боязливость, брюзжание, старость, страх и вес плоти? Райское получилось бы наслаждение! (Заметь, секс и смех, по общему признанию, несовместимы. Типа секс — дело серьезное и очень ответственное. Что сказали бы райхианцы! Однако смех по природе своей рамок не признает.)

Зарисовки душат меня, я тону в них, потому что читателя нет. Я чуть было не кинулся в ноги Полу Боулзу, спасителю, так сказать, но он сорвался на Цейлон со всем своим антуражем: женой-лесбиянкой, которая из штанов не вылазит [269] и любовником, талантливым живописцем Ахмедом Якуби [270]. (Юноша, которого я защищал своей магией от порчи со стороны соперника. Оба — молодые, смазливо-симпотные, конфигурации у них… м-м, аппетитные; ублажать готовы оба пола, отдавая предпочтение старым, обрюзгшим богатым мохнаткам… Короче, соперники обслуживают всех и каждого, сам понимаешь. Тут я плавненько — оп-оп-оп — перевожу базар на мамбу следи Джейн, всегда готовой прийти на подмогу! Представляю: «Отказ»! Танец-отшив, то есть мамба по сути своей; вот она обретает графическое воплощение: у мужика встал, и он тянется к бабе; только присунул и — ап! — стояк пропадает. Гениталии поддельные, из папье-маше сделаны. Чем дольше пара танцует, тем реальнее письки и сиськи. Причиндалы становятся совсем натуральные. Бабенка исполняет дразнящий пассаж, вертится-кружится, то пилотку покажет, то жопу, будто бы говоря партнеру: «Тебе-то зачем это все, ты однохуйственно Чушкарь. И навечно». Тогда мужик — типа начхать ему на партнершу — мрачно полирует его восставший писюн. Ну и так далее…

Путей исполнения — туча. Типа охрененный балет «Отшив, порча и подавление жизни». В идеале он будет невыносимо подавлять и лишать духа, если не создать ему антипод. Надо подумать. В голову только что пришла полная концепция шоу.)

Так вот, соперник задумал навести порчу на Якуби, лишить живописца таланта, и я не смог не вмешаться — ударил на упреждение, и злодей получил в репу своим же заговором. Забавно, однако Якуби всерьез убежден, будто мое вмешательство помогло: на следующий день в газетах появилась статья, в которой работу его конкурента назвали «жалким подобием работ Якуби».

Короче, Боулз смылся со всей своей свитой. Мне же поговорить не с кем.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

[Танжер]

30 декабря 1954 г.

Дорогой Аллен!

Отправляю тебе первую главу нового романа. Перечитал ее сам и ощутил, будто под поверхностью в ней кроется нечто ужасное. Что это точно — не знаю, просто чувствую. Вторая глава включает материал, написанный прежде, и ты его наверняка видел. Дальше планов нет. Отпущу-ка я книгу, пусть сама себя пишет.

Возьму в обработку материал писем из Южной Америки; будут изменения — дам тебе знать. Работу над романом пока отложу, всего себя посвящу письмам. Затея с журналом — просто отлична, надеюсь, выгорит [271]. Помогу чем смогу, рассчитывай на меня.

Люблю, Билл

P.S. Слышал, будто Рексрот передал слова Одена о Джеке: мол, Джек гений, но друзья погубят его. Что это значит? Мне так Джек написал. И еще — будто Оден и меня назвал гением.

У Джека, по ходу, натуральная паранойя. Говорит, его нашли копы и вчинили иск за неуплату алиментов [272]. Говорит, из-за твоей неосмотрительности во Фриско у него появились подражатели. И еще говорит, что у тебя во Фриско есть мальчик [273]. Объясниться не хочешь?

1955

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

6 января 19[55] г.

Начинать можно откуда угодно. Хоть с середины — и читай насквозь. С любого места.

Дорогой Аллен!

Отправляю тебе случайную подборку заметок и набросок плюс еще наработанный материал по Южной Америке: готово новое введение к повести о поисках яхе. Оно круче и лучше подготовит читателя к основному действию.

Перечитал кусочек о своей остановке в Майами — прикольно, думаю, стоит включить его. Он пойдет сразу после нового введения. Но если тебе не понравится — пропустим.

Только что придумал способ, как. исполнить задуманное, не дать энергии распылиться при написании фрагментов, несвязанных зарисовок. Возьму и стану записывать впечатления Ли… Фрагментарность будет главной изюминкой, новым методом работы, так что проблема разрешится сама по себе. Роман о Танжере — впечатления о городе самого Ли, им же записанные, что избавит автора от необходимости непосредственно контачить с персонажами и ситуацией. Я автора поселю в роман! Мне бы по ноздри зарыться в работу, а я пишу это. Но говорят: «Ничто не теряется»… (Представляю, как утопну в моче и кале, как меня накроет заусенцами, выпавшими ресницами и соплями, исторгнутыми моей душой и телом, скопившимися, словно ядерные отходы. «А-а, да ради бога же, исчезните вы!») Я уже составил роман из писем. Письма всегда можно засунуть куда-нибудь, заткнуть ими дыру. Ну, ты врубаешь…

Недавно произошел странный случай — дурное знамение. Пару дней назад в баре кто-то коснулся моей руки. Оборачиваюсь — мужик, легавый, как пить дать. Мужик спросил, не Максом ли Густавом меня зовут. Само собой, я сказал: нет. Паспорт этого Густава коп показал бармену. Решил с какого-то хрена, будто я похож на фотографию этого типа. По мне, так ни малейшего сходства. Сегодня в газете читаю: Макс Густав найден мертвым в канаве — загнулся. Скорее всего, от передоза вероналом. Говорю же: дурное знамение, ведь я ни капли не похож на Макса.

Работаю над письмами — тут и там подправляю, где надо. В основном вырезаю то, что к делу никак не относится или просто скучно. Можно еще проработать «металлоломную» зарисовку по мотивам сна и про кулачника [274] бывшего, помнишь? Попробую включить зарисовку об исправительной колонии.

Как только все закончу — пришлю тебе изменения.

Люблю, Билл

P.S. Если в жизни у тебя все на мази, я бы не отказался от скромной материальной помощи. Поиздержался, знаешь ли, па новую хату переехал, там и сям деньжат просадил [275].

На восемь часов задержался в Майами. Стоял в дверях дома Уолгрина; дверь открылась и снова закрылась, отчего охлажденный воздух оторвал прилипшую к спине рубашку. Я не видел Вора, Джанки, Гомосека, Ходячего Трупа. Лица нечеткие, размытые, без следов воли. Они — будто вне фокуса, загорелые безымянные пятна, идущие навстречу случайной судьбе и сходящиеся без касаний.

Мужчина встал на углу и золотым ножиком принялся срезать кончик сигары. Густые, блестящие черные волосы на пальцах прикрывали кольцо с массивным алмазом. Роста человек был высокого, веса объемного, и глаза у него оказались бледно-серые, мертвые.

Майами — неорганическая chambre de passe [276]. Массажист, голубые глаза у которого поблекли на солнце, а яйца безжизненно отвисли аж до самых колен, вкатывает Жирдяя в баню с номерами — на массаж с маслом и глубокий массаж прямой кишки. Вот он выскакивает из тостера (камеры ускоренного загара), готовый к главному пункту программы. Вкатили операционный стол с вибрирующим манекеном из губчатой резины. Это фигура женщины, подключенная к звуковому устройству, она поет мягким сухим голоском, задыхаясь от хочки. Жирдяй вынимает сигару изо рта, на бледные глаза ему стекают капельки пота. «Мальчик мой, солнышко, — зовет он, и массажист помогает ему перекатиться на девушку. Плюх! — Порядок, Джордж. Жми на рычаг».

Насчет последней зарисовки, Эл, решай сам. Она к «Поискам яхе» никак не относится и родилась совершенно случайно. Посмотри, достойна ли она жизни. Ведь мне — да и любому автору — трудно оценить свой труд объективно. Если ввести этот пассаж в текст про яхе, он нарушит непрерывность моего странствия из Мехико в Южную Америку и обратно.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

9 января 1955 г.

Дорогой Аллен! [-]

Тошно сидеть сложа руки, когда эти сволочи, упрятавшие души глубоко под броней ненависти ко всему живому, сотрясают землю у нас под ногами и травят воздух, которым мы дышим. Я будто в кошмаре. Прогремело еще тридцать взрывов, и хоть бы одна мразь попыталась сократить число своих драгоценных экспериментов [277].

Люблю, Билл

P.S. Представляю, что за ад устроили тебе копы. Не понимаю, как они вообще получили столько свободы. По мне, так у них абсолютно нет права лезть в мою — или в чью-либо — жизнь. Какого хрена вообще? Я зол, я вне себя от злости. Хезальники! В Калифорнии только из-за шрамов на руке могут впаять полгода. Потому я и смылся из Штатов, не хочу больше тратить время на пререкания с копами и обществом, которое они представляют. Вот в Танжере копы — молорики, просто охраняют порядок, выполняя законные функции. Здесь на душу не давит груз мнения «прочих», «людей», нету здесь Общества, и нету обид.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

12 января 1955 г.

Дорогой Аллен!

Как ты мне нужен! Временами меня терзает острая боль. Не из-за секса, нет — дело в письме. Чувство такое, будто мне предстоит не рыскать по берегам на отмели, а прыгнуть прямиком в озеро. И ты нужен, нужна твоя помощь на этом критически важном этапе. Может статься, новый роман мы с тобой напишем на пару.

Позволю себе заглянуть слегка в будущее и покажу аннотацию. В ее форме для меня открылась тема романа:

«Ученые спят и видят, как уничтожить наш мир. И в руках у них — сила начать атомную войну. Не знали? Тогда читайте этот роман, в нем сей ужасный вопрос и раскроется».

«Книга хватает за горло, — говорит выдающийся критик Л. Марлэнд. — Прыгает с вами в постель и вытворяет неслыханные вещи. Потом вонзает в позвоночник длинную холодную иглу и впрыскивает ледяную воду. Иначе описать страх, испытанный мною по прочтении этих страниц, я не могу. За ширмой юмора, зарисовок, пародий (временами очень острых и ядовитых) проглядывает смертельное отчаяние, пустынный пейзаж и руины под зонтиком черного гриба от взрыва последней атомной бомбы».

«Отчаянная борьба горстки людей — чужаков» без места, без голоса в существующей системе мира — с силами и посланниками Разрушения творится скоро, молниеносно, как драка в баре: пинок в пах и тут же «розочкой» в глаз».

«Эту книгу должен прочесть каждый, кто желает понять больную — смертельно больную! — душу атомного века».

Таков роман, первую главу которого я прислал. Могу включить в него все зарисовки, весь материал по теме Танжера, собрать его из писем к тебе.

Если нет вдохновения для романа — халтурю, пишу статью о Танжере… Может, сойдет для «Нью-Йоркера», назову «Письмо из Танжера» [278]. Через несколько дней закончу ее и пришлю; продать, думаю, получится. Потом еще накатаю статейку по теме яхе — наверное, небольшую книжицу с фотками. Док Шульц снимал меня с лозой яхе; снимки вышли удачные, и он прислал мне их, пока я был во Флориде. Письма в конверте не нашлось, но я сам отписал доку, мол, спасибо, и заодно вложил в конверт несколько образцов перуанского растения, которое и придает силу яхе (тогда еще дополнительных ингредиентов зелья ботаники не знали) для коллекции Гарвардского ботанического музея. Ну, и рождественскую открытку до кучи. В ответ — ни строчки. По ходу дела, Шульц прознал о моей книге, и его консервативная бостонская душа воспротивилась общению со мной. А жаль. Док Шульц здорово помог, да и сам по себе парень он славный. Всегда обидно терять друзей. Вот интересно, какая именно черта моей личности отпугнула его? Гомосексуальность? Воровское прошлое? Наркомания? Если вновь отправлюсь в экспедицию с натуралами и педантами, замаскируюсь от и до. Имей я степень в антропологии или другой науке, работалось бы проще.

Теперь у тебя все исправления для повести о яхе. Нет только окончательной версии ее концовки и частей о Городе яхе и Баре. Пиши мне, не забывай и не прерывайся. Порой так хочется оказаться во Фриско.

Люблю, Билл

P.S. Рядом нет никого, с кем можно поговорить о литературе или прочих вещах, по-настоящему мне интересных. Как тошно!

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

Понтия не имею, какой сегодня день. 21 января [19]55 г. [279]

Дорогой Аллен!

Почему не пишешь? У меня наебнулась машинка, а нести ее в ремонт далеко и неудобно. Это тяжелая, исключительно настольная модель.

Я в депрессии, в глубокой депрессии, в какую ни разу еще не впадал. Во мне крепнет убеждение, что мой талант — какой-никакой — взял и иссяк. Могу часами сидеть и пялиться в чистый лист, не написав ни слова. И не с кем поговорить. Какого хера я здесь и ширяюсь эвкодалом?.. Из-за депрессии ширяться стал чаще. Чего я во Фриско не смылся?! Если б только ты сумел выдержать меня чуть-чуть дольше.

Не знаю, что со мной, но мне это не нравится. Всякая идея, приходящая в голову, кажется глупой, вроде той темы насчет атомной войны. Напишу строчку — и сразу блевать от нее тянет. Приехал в город какой-то немецкий уебок и покончил с собой. Теперь на все препараты наложили запрет, даже на обезболивающее… Скучно — капец. Приходится ждать в аптеке, пока аптекарь бегает для меня за рецептом.

Пару недель назад приезжал паренек из Дании. Он был здесь еще в прошлом году и просрал все бабосы; я его тогда выручил. Ситуевина повторилась, но в этот раз я ошибки не повторяю. Говорю датчанину: обратись к консулу, пусть отправит тебя обратно. Он и топает в консульство, его сажают на датский корабль, который — хопа! — тонет со всем экипажем в Северном море. Скучно, да? Сам не знаю, зачем рассказал. Датчанин подарил мне на прощание будильник, хотя часы не звенят ни хрена (и время неверно показывают) [280]. Еще год назад меня доставал один попрошайка из Португалии. Говорят, и он умер — в Мадриде, хрен знает как [281].

Мне плохо, действительно плохо. Ощущаю себя опустошенным на все сто процентов. Машинка у меня — хлам тот еще.

Люблю, Билл

P.S. Копию части про Город яхе я не получал. Вообще писем от тебя нет вот уже три недели.

Перечитал написанное вчера. Страх божий. Накатал статью о Танжере, но смотреть в нее тошно. Совершенно обыкновенная статья получилась, любой бы написал. И все же пошлю статью тебе, вот только сделаю кое-какие поправки, когда руки дойдут. Не знаю, может, пристроишь ее куда-нибудь.

Приобрел дом. Не могу, правда, собраться с силами, чтобы навести порядок, и вокруг копится Грязь.

Вот пришлют мне дробовик, убью что-нибудь — может, тогда полегчает? Все это время мне не дают разрешение на оружие.

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

7 февраля 195[5] г.

Дорогой Аллен!

В последний раз пытаюсь написать хоть что-то продавабельное. Весь день старательно избегал работы: почитал журналы, почистил дробовик, вымыл посуду, потрахался с Кики, собрал мусор в небольшие свертки, выставив их потом на улицу (если вынести хлам в мусорном ведре или контейнере, контейнер обязательно стащат. Я даже пробовал как-то приковать корзину цепью к порогу, но решил: оно такой возни не стоит, поэтому сейчас просто выкидываю мусор в свертках), прикупил еды на ужин, забрал рецепт на наркотики. В конце концов пришлось сдаться и сказать себе: «Садись давай работать». Закурил травки, присел за текст, и вот чего получилось, вышло единым куском — или комком, словно мокрота из горла [282].

«Невероятные пошлости, едва прикрытые купюрами, проскальзывают в фильмах категории «В»; двусмысленности, извращения и садизм попсовой эстрады; постукивания и бормотания полтергейста в гниющем бессознательном Америки, которое набухает как опухоль и взрывается — пр-ррр! — словно в теле прорезался дополнительный анус. Пердеж получается злобный, бессмысленный.

О, кстати, я не рассказывал историю человека, который научил разговаривать собственную жопу? Он месил в брюхе газы, чтобы выперднуть членораздельную речь. Никогда я не слышала ничего подобного (помните, мистер, я же девочка-припевочка). «Некоторые мужики думают, мол, кто девушку ужинает — в «Горячей Точке у Засранца Дэйва», — тот ее и танцует». «Дорогая, это зал ВВО (Второсортных внутренних органов) золотушных херов». (Отрезаю себе длинный кусочек печенки, не взятой на трансплантацию из-за копошащихся в ней глистов и проч., проч. Далее следует раздел о глистах и иных паразитах.)

И эта самая жопошная трепотня как будто звучала на определенной кишечной волне. Перданет жопа, и вам сразу приспичит. Знаете, как бывает: прямая кишка заурчит, внутри похолодеет, и остается только присесть и расслабиться. Ну вот, здесь так же: жопина речь била в ответственную за сранье точку. Бурлык-гурлык… убойный звук, который можно было прямо унюхать!

Мужик этот выступал в цирке с номером типа новейшего вида чревовещания, ну, вы понимаете. Поначалу ничего получалось, даже забавно. Ржачно. Номер назывался «Рупор задних мыслей». Чесслово. Я почти все запамятовал, но жопа-то была умная. Мужик ей: «Ты как, приятель? На месте?»

А она ему: «Не-а, пойду-ка облегчусь». Чуть позже жопа надрочилась разговаривать сама по себе. Артист выходит на сцену без подготовки, заводит разговор, и жопа в ответ остротами сыплет.

Потом у жопы выросли зубы — такие маленькие, загнутые крючки, которыми она стала хватать еду, жрать, в общем. Мужик поначалу обрадовался и даже организовал новый номер. Но жопа проела дырку в штанах и начала разговаривать прямо на улице, орать, требуя равноправия. Она напивалась, как любой человек, рыдала, как мы, и просила, чтобы ее полюбили и целовали, как и всякий нормальный человеческий рот. Жопа не умолкала даже ночью, и на целые кварталы разносились крики мужика, когда он месил ее кулаками, орал и вставлял в нее свечи, приказывая жопе заткнуться. Не помогало ничего, а жопа лишь говорила:

«Э не, сам ты заткнешься. Я же останусь. Ты нам больше не нужен. Я одна могу и врать, и жрать, и говно метать».

Когда мужик просыпался, по губам у него растекалась прозрачная слизь, похожая на хвост головастика. И слизь эту ученые обозвали ННМ — неизвестная науке мерзость, — и могла она впитаться в любую часть человеческого тела. Мужик стирал ее со рта, и слизь въедалась в ладони и пальцы, как горящий бензин; впитывалась и прорастала везде, куда попадала хоть капля. Наконец рот у мужика зарос, и голова сама собой отвалилась бы (а вы знаете, что в Африке бывают случаи, когда у негров — только у негров — отваливаются пальцы на ногах?), если бы не глаза, потому как их-то жопа не имела. Она в них нуждалась. Мозг перестал управлять телом, нервные каналы забились, связь с конечностями пропала, и разум оказался заперт внутри черепушки, отрезанный от всего. Какое-то время в глазах еще можно было увидеть, как страдает умолкший и беспомощный разум, но он затух окончательно, глаза вылезли из орбит на стебельках, как у краба, и осталось в них человеческого не больше, чем в зенках у того же краба.

Итак, о чем я? А, да, о сексе — о сексе, что умудряется проскакивать мимо цензоров, миновать комиссии сквозь щели в популярных песнях и фильмах категории «В», выдающих коренную гнилость Америки. Она лопается, как перезревший нарыв, брызжа каплями ННМ. Слизь падает, где придется, прорастает, превращаясь в ядовитые раковые наросты отвратительной формы: восставшие члены, едва покрытые кожей потроха, пучки из трех-четырех глаз, перекошенные рты и анусы, части человеческих тел, словно бы перетасованные и сброшенные в беспорядке.

Конечная форма развития клетки — рак. Демократия канцерогенна, и всевозможные комитеты, бюро — ее метастазы. Стоит какому-нибудь бюро укорениться где-нибудь в государстве, как оно обретает зловещую форму, вроде Бюро по борьбе с наркотиками, и начинает расти, расти, выпуская все больше и больше щупалец метастаз, и если не урезонить ее или не вырезать, то носитель задохнется. Все бюро чистые паразиты и без носителя жить не могут. (Однако есть другой способ, как обойтись без государства. Наладить сотрудничество. Создать независимую единицу и пусть она удовлетворяет потребности граждан, помогающих ей выжить. Бюро действует от обратного — изобретает потребности, дабы оправдать собственное существование.) Бюрократия разрастается подобно раковой опухоли и уводит человечество с пути эволюции, раскрытия безграничного потенциала, индивидуальности и свободного интуитивного действия, превращает нас в паразитов наподобие вирусов. (Есть гипотеза, будто вирус некогда представлял собой более сложную форму жизни, но деградировал, утратив способность жить вне носителя. Теперь вот ни живой ни мертвый, балансирует на грани, а жить может исключительно в чужом организме, пользуясь его жизненной силой.) Опухоль заставляет отрекаться от самой жизни, превращая людей в неорганические, утратившие гибкость машины, в мертвецов.

Стоит обрушиться государству, как всевозможные бюро умирают. К самостоятельной жизни они приспособлены не больше червя-паразита или вируса, убившего носителя.

В Тимбукту мне довелось повстречать мальчишку-араба, который попкой умел играть на флейте. Гомосеки уверяли, мол, в постели этот мальчик неповторим. Он мог сыграть и на кожаной флейте, двигаясь вверх и вниз, находя самые чувствительные места, а ведь они у всех разные. У каждого любовника — своя музыкальная тема, под которую тот достигает пика блаженства. Мальчик был настоящий мастер импровизации, особенно когда доводилось открывать новые мелодии, сцепляя ноты в неизвестной цепочке, в совершеннейшем, казалось бы, беспорядке; ноты взрывались, пробиваясь через друг друга, сталкиваясь, одновременно ошеломляя и услащая».

* * *

Вот это я и собираюсь продать. Ты понимаешь, в чем суть? Текст написан как под диктовку, словно в голове у меня сидит злобная разумная тварь, а за текстом, который она наговаривает, звучат слова: «Писать будешь то, что нравится мне». В то же время стоит заставить себя организовать фрагменты, навязать им порядок или писать линейно (как в обычном романе), и меня тут же заносит в такое безумие, где доступен лишь самый исключительный материал.

Катастрофа. Сломалась машинка, и в этом месяце новую не купить. Я неумолимо качусь под гору. В новый месяц вошел с долгами, прозакладывал все; деньги боюсь даже считать… посчитаю, наверное, с утра в понедельник. Осталось баксов шестьдесят: по два бакса в день на месяц. А я не могу обходиться без джанка, на который как раз два бакса в сутки и уходит. Еще надо по полбакса в день Кики на карманные расходы, да и кормить его тоже надо. Он устроился на работу, но пробыл на ней всего три недели — контора закрылась. Мать Кики заболела и трудиться не может; приходится сыну о ней заботиться. Вот мои полбакса на нее и уходят, а Кики требует еще столько же, сходить на футбол или в кино. Ну все, хватит, завелся я, о долгах да о долгах. […]

Я начал писать линейную историю в духе Чандлера. Жесткий детектив о супергероине — одна вмазка, и ты на игле. Что получится в итоге, не знаю. Начинается история с того, как меня приходят арестовать два детектива. Хотят использовать в опытах с супергероином. (Детективы не догадываются о моей осведомленности.) Дабы спастись, убиваю обоих. Вот, тут я остановился. Мой герой спасается бегством; ждет, когда можно будет затариться половинкой унции джанка и скрыться с ней. Полиция тем временем бьет тревогу: оповещаются все участки, патрульные тачки и проч., проч.

Не спрашивай, что будет дальше, сам не знаю. Может, история превратится в аллегорическую, может, в сюр какой-нибудь. A ver [283].

Читаю об одном деле. Занятно: Англия, два морских офицера (лейтенанты), два добрых друга Первый — меткий стрелок, с расстояния в шесть футов попадает выстрелом из пистолета в рюмку. Второй берет шляпу на руки и просит: «Попади в нее». Первый лейтенант стреляет, и — в яблочко. В шляпе дырка. Потом второй надевает шляпу и говорит: «А теперь — слабо?» Первый тщательно прицеливается в самый верх тульи (есть свидетели) — и попадает в голову другу. Впрочем, друг еще может выжить. Поразительно, как все сходится. Ведь я тоже метко стреляю, рука у меня набита, да и с пистолетами я на ты. И метился я тщательно — в самую верхушку стакана, и стрелял с расстояния в шесть футов!

Знаешь историю Майка Финка [284]? Он весь день стрелял по стаканчикам, пока его юный друг не поставил себе один стаканчик на голову и не попросил сбить посуду. Финк промахнулся и убил паренька. Бармен, который знал, что Финк — стрелок отменный, не поверил в случайность и сам застрелил Финка. (Был еще случай в Дуранхо, в Мексике, когда один политик в борделе попытался с расстояния в шесть футов сбить стакан с головы шлюхи. И убил ее.)

Странно все это. Лейтенант, совсем как и я, поражается: «Как можно было промахнуться с такого-то расстояния?!» Сам в ахуе.

Может, ты напишешь рассказ или какой-нибудь очерк о смерти Джоан? Я сам не могу, и не потому, что с моей стороны это дурной тон, нет. Просто боюсь. Не боюсь, будто вдруг раскрою в себе подсознательное желание грохнуть жену. Боюсь, если вдруг всплывет нечто более сложное, глубокое и ужасное, как если бы мозг Джоан притянул пулю. Я не пересказывал тебе сон Келлса, который он видел в ночь гибели Джоан? Спит Келлс и видит меня: мол, готовлю в котелке какое-то варево. Спрашивает: «Чего это у тебя?» Отвечаю: «Мозги!» Открываю крышку, под ней — «гадость белая, словно в котелок червей набили». Я, правда, забыл спросить Келлса подробности: ощущения там и всякое прочее…

В общем, вот тебе совет из моей личной коллекции мудростей: «Ни активно, ни пассивно не вздумай участвовать в забавах типа стрельбы или метания ножей, где мишень — твой друг или близкий. Ни за что не участвуй ни в чем подобном, а если тебе случится оказаться рядом — всеми силами попытайся остановить игру».

Помнишь, в тот день у меня случилась депрессия, на меня напал страх — все как в кошмаре. Я думал: «Господи, да что со мной творится?» Еще деталь: идея сбить выстрелом стакан с головы супруги мне на ум даже не приходила. Сознательно я не думал об этом. Идея… сама втемяшилась мне под шляпу, где сгустились винные пары, разумеется, и я ляпнул: «Не пора ли сыграть в Вильгельма Теля? Джоан, поставь стакан себе на голову». Откуда только мысль взялась? Я тщательно прицелился — в самую верхушку стакана. Был предельно осторожен, как настоящий Вильгельм Телль. Чем осторожничать, лучше б отказался от забавы совсем. Лучше бы отказался! Понимаешь теперь, чего я боюсь? Почему не желаю углубляться в мысли о том происшествии?

Когда ты получишь это письмо, я буду остро нуждаться в деньгах. (Прости, забыл, что уже говорил.) Однако прошу: вышли мне сколько можешь. Беда — сломалась машинка; если придется потерять и фотоаппарат… Нет, не хочу. Составлю схему расходов и постараюсь ее придерживаться, чтобы снова не угодить в долг…

Люблю, Билл

P.S. Именной чек сойдет, у меня здесь есть приятель, у которого банковский счет имеется. С международным переводом денег не заморачивайся — недели три потеряю на клиринг. Если не проблема, то можно и банковским чеком прислать.

ДЖЕКУ КЕРУАКУ

Танжер

12 февраля 1955 г.

Дорогой Джек!

Я купил себе дом в туземном квартале. Живу так близко от дома Пола Боулза, что, будь я в настроении и обладай талантом плевания на большие дистанции, то мог бы просто высунуться из окна и плюнуть ему на крышу. Сам Боулз на Цейлоне, а в хате живет мой друг и дает мне почитать его книги [285].

Месяц назад совсем закончились деньги, и я полтора суток провел без еды и без джанка, продал машинку. Написал Аллену, прося выслать денег, которые он задолжал мне. Ну, дело-то срочное. Стоит надолго прерваться в работе, и наверстать упущенное становится офигительно трудно.

Пашу по-галерному, но результаты хреновые. Не чипато, знаешь ли, оставаться без инструмента, а писать от руки я ненавижу. Опробовал нечто похожее на твой метод набросков — когда записываешь то, что видишь и чувствуешь в данный момент, приближаясь постепенно к чему-то конкретному, то есть непосредственно передавая факт на всех уровнях [286].

«Сижу перед «Кафе Сентраль». Льет дождь, светит солнце, будто весна пришла. Ломает. Жду эвкодал. Мимо проходит мальчик, и я оборачиваюсь, глядя на его чресла точно так, как ящерица следит за муравьем».

Шутка про Пола и Джейн Боулзов, только здесь его зовут Эндрю Кейф, а ее — Мигглз Кейф:

Взглянув на мужа, Мигглз Кейф резко втянула носом воздух.

— Опять копался в мертвечине? — строго вопросила она. (Собаки, например, копаются в мертвечине. Знают, гады, что нельзя, и все равно копаются.)

— Ну да, — ответил муж неспешно и самодовольно. — Копался. Однако — хочешь верь, хочешь нет — но копался я в трупе женщины! Добрый знак, не находишь?

Как и многие гомосеки, Кейф порой верил, будто хочет «исправиться» и вести «нормальную жизнь». К тому времени его обследовали: один фрейдист, представитель Вашингтонской школы, хорнист (зацепите, как ловко он избежал помощи юнгианцев и адлеристов) [287] и, наконец, женщина-райхианка. Последняя на приеме прикрепила к пенису пациента электроды, в жопу ему вставила оргоновый распылитель и сказала: расслабьтесь, отдайтесь «оргазмическому рефлексу». В итоге — смещение позвоночного диска и долгие-долгие хождения по хиропрактикам. Тогда Кейф решил: пусть его дама подождет, пока мужескость в нем настрадается и проклюнется, когда будет готова».

Тут включается воспоминание об охренительном случае в Мексике — о том, как Кейф нашел под камнем огромную многоножку: «Все тело охватили самопроизвольные спазмы.

Ток побежал по хребту — волной несказанно противной и обольстительной, — врываясь в мозг и опаляя его, словно раскаленная добела ракета. Согнувшись пополам, Кейф упал на колени, как будто собираясь вознести страстную молитву. «Да! Да! Да!» — крики срывались с его губ, один громче другого. Он выпростал вперед руки с побелевшими от напряжения сухожилиями, схватил многоножку и, исторгнув нечеловеческий вопль, разорвал отвратительное создание. Оно, извиваясь в предсмертных муках, впилось лапками Кейфу в пальцы. А он вопил и рвал многоножку на части, втирая себе в грудь ошметки плоти, окропленные желтыми и зелеными соками. Постепенно окровавленные пальцы ослабли, члены налились тяжестью, веки сами собою закрылись, и Кейф повалился на бок. Проспал до заката».

Мой роман постепенно обретает форму. Ученые открыли антиглюковый препарат, который убьет в человеке всякую волю, сочувствие к ближнему, способность понимать символы, обрубит связь с мифом и лишит творчества… Мы — группа сопротивленцев — сами ищем формулу препарата, чтобы уничтожить ее. Кровь, стрельба, пытки — в комплекте. Собственно, уже в самом начале я убиваю двух копов, пришедших увести меня в лабораторию, где меня собирались использовать как морскую свинку в опытах с антиглюковым препаратом. Они-то думали, что идут по обычному заданию забрать в участок обычного джанки, но: «…Я резко выстрелил в живот Хаузеру. Дважды. Прямо туда, где жилетка чуть приподнималась, обнажая клочок белой сорочки… О’Брайен уже выхватывал из наплечной кобуры пистолет, рукоять которого сжимал сведенными от ужаса пальцами, во я пальнул ему в лоб. В высокий, багряный лоб — на дюйм ниже белобрысого скальпа» [288].

Ну?

Не знаешь, кстати, как у Аллена с журналом? Если напишешь ему, передай: в день я питаюсь всего один раз, да и то кое-как. Меню примерно такое: жареные яблочные кожурки с испанским беконом — жирный, зараза, — хлеб без масла и чай без молока. Короче, нужны бабки! Привет Лю и Чессе [289].

Всегда твой, Билл

АЛЛЕНУ ГИНЗБЕРГУ

Танжер

19 февраля [19]55 г.

Дорогой Аллен!

От всей души спасибо за чек, который эффектно прибыл, как раз когда посольство закрывало свои двери. Ты спас и меня, и мою фотокамеру…

Утром того дня, не сказать как, приятно удивил Алан Ансен — прислал чек на пять тысяч лир (пятнашка баксов). (А ведь я всего-то упомянул, в какой финансовой жопе оказался, но о деньгах его не просил и даже не намекал!) Представь мой шок, мое разочарование (мои активы составляли в тот день шесть центов, две вмазки и полбулки черствого хлеба), когда в банке сказали, мол, чеки подобного образца обслуживаются только в Италии. Я принялся просить денег в долг, но те, кто мог дать, ничего не имели, а те, кто имел, давать не желали. У меня ни сентаво. Что делать? Продать фотик, больше нечего. Несу его в лавку к индусу, который отвечает: «Приходи через два часа, я назову свою цену». Сразу дать денег он отказался, и я бегу в посольство проверить — вдруг пришло письмо от тебя. И вижу — есть чек! Бегу обратно и вырываю камеру из лап недовольного индуса.

Теперь в тратах себя ограничиваю и в будущем постараюсь избежать подобных жопей (или жоп?). Твой чек я сумел обналичить л ишь благодаря знакомому, у которого есть счет в банке, иначе бы ждать мне неделю. Деньги еще можно посылать чеками «Американ экспресс», выписанными на мое имя. В их офисе тебе объяснят, что да как. Комиссия — номинальная. Международные денежные переводы — бодяга долгая, забирает три недели на клиринг. Поэтому лучше всего отправлять либо именным чеком, либо через «Американ экспресс». «Американ экспресс» даже лучше: боюсь, мой приятель изменит нашей с ним дружбе.

Мой роман обретает форму. Тема — нечто более страшное, нежели атомная война, а именно создание антиглюкового препарата, который разрушает в человеке способность понимать символы, создавать мифы, начисто вырубает интуицию, сочувствие к ближнему и телепатический дар. Человек становится послушной машиной, и его поведение легко предсказать методами, зарекомендовавшими себя для материалистических наук. Если коротко, то препарат удаляет из уравнения человеческой личности глючную, ненужную переменную — спонтанную, непредсказуемую мысль.

Я уже рассказывал, как при легкой ломке возникает чувство ностальгии, похожее на сон; все из-за того, что чувствительность резко обостряется. Собственно, отсюда ученые и плясали, когда разрабатывали антиглюк. В романе действуют масштабные кафкианские заговоры, зловещие станции телепатического вещания. Корень конфликта — между Востоком, представляющим спо