/ Language: Русский / Genre:child_prose,child_tale,

Восемь розовых динозавров

Олег Осадчий

Рассказы о природе для детей среднего школьного возраста.

Олег Мартинович Осадчий

Восемь розовых динозавров

Восемь розовых динозавров

1

Ромка с ними не дружил. Потому что был старше. К тому же он был дачник, а все дачные мальчишки, известно, — такие зазнайки! Не подступись!

Волька тоже городской. Но в Боровое приезжает не на дачу, а к бабушке. А вот Елка и Никишка — они всегда живут в Боровом. Даже в городе никогда не были.

В прошлом году Волька с Никишкой строили в Кривом овраге плотину, чтобы запрудить ручей. Просто так, посмотреть: а что будет? Но пришел Ромка и все разрушил.

А потом Никишка, Елка и Волька прятали Шустрика, которого хотели поймать собачники. Шустрик скрывался под крыльцом Елкиного дома. Потом он исчез: убежал погулять и не вернулся. Елка плакала. Ведь Шустрик был очень добрый и умный пес. Может, его не поймали собачники, а просто он убежал в другой поселок. А может, Шустрика куда-то увел Ромка…

Все лето Ромка держался от них в стороне. Целыми днями он где-то пропадал и появлялся на улице в сумерки, весь перемазанный грязью и тиной. Случалось, выбегала из калитки мать, хватала за руку и кричала:

— Ну что за ребенок! Где ты пропадал? Другие дети как дети… Где ты был?

Однажды Волька с Никишкой подошли к крыльцу, на котором Ромка мастерил какую-то непонятную штуку.

— Глянь, какие у него уши! — вырвалось у Никишки.

Уши у него, действительно, были необыкновенные. Красные, точно совсем недавно их больно надрали, и удивительно большие — так и подмывало потрогать руками.

— Я могу ими шевелить, — вдруг сказал Ромка.

— Врешь!

— Смотрите! — Его рот растянулся и стал большим, и Волька с Никишкой с удивлением увидели, как его огромные красные уши сдвинулись с места и поползли к затылку.

Ромка долго показывал свои подвижные уши, а потом заявил:

— Это еще не все. Если захочу, могу сделать их во-от такими! — Он развел руки, показывая, какими могут быть его уши.

— Сделай такие!.. — тут же предложил Никишка.

— Не… Сейчас не буду.

— А когда?

— Когда буду прыгать с самолета. Я уже много раз прыгал. Без парашюта. Он мне не нужен. Я делаю свои уши вот такими. — Он снова развел руки. — Они у меня вырастают. Я на них, как на крыльях. Можете верить, можете не верить — мне все равно. За границей тоже не верили. А потом наши ученые возили меня в Америку. Я там с самолета прыгал. И тогда все поверили. Я единственный человек на свете с такими ушами.

От удивления у Никишки открылся рот. В голове у Вольки не укладывалось все, о чем говорил Ромка. Но в то же время как-то не доходило, что можно так врать — не запинаясь, так складно, красиво, с такой уверенностью.

— А почему ты домой поздно приходишь? — спросил Волька.

— Ты откуда знаешь?

— Из окна видел, как тебя ругали.

— А-а… Дорогу в Птичий лес искал.

— Нашел?

— Нашел.

— Врешь.

— Хотите верьте, хотите нет — мне все равно. Я там динозавров видел.

— Каких динозавров?

— Больших таких… Розовых. Раньше считалось, они все вымерли. И вовсе не вымерли — все это враки. Восемь динозавров осталось. Они живут в Птичьем лесу.

— Страшные? — тараща глаза, спросил Никишка.

— Ни капельки. Они совсем мирные, ручные. Выходят из воды по средам.

— Из какой воды? Из болота?

— В Птичьем лесу есть озеро. А в озере красные рыбки. Они по ночам светятся. Возле озера цветы растут, лилии разные. Если на них долго смотреть, все будет хорошо.

— На кого смотреть?

— На лилии.

— А что будет хорошо?

— Сила прибавляется, а если чем болеешь — сразу вылечишься. Ладно, проваливайте отсюда.

Ромка погрозил кулаком. Обычно в таком случае Волька с Никишкой залезали на крышу сарая и кричали оттуда:

— Ромка-бездомка, на пузе барабан, ходит побирается по всем городам!..

Но сегодня залезать на крышу не хотелось.

Волька с Никишкой пошли на берег Невиляхи. Крутой он. Вода тут — дна нет. А другой берег — пологий. За речкой — заливной луг, а дальше — болота: бурые кочки да мшистые пни, колодезная тишь да комариные тучи. Гиблое место, гнилое. Им в Боровом детей пугают — трясиной, упырями и прочей болотной гнусью.

А посреди болота, на взгорье, сосновый лесок. Зовут его Птичьим. Почему так зовут — никто не знает. Рыжий камыш, ржавая вода — нет пути в Птичий лес, ни один человек там не был, кроме Ромки…

— Наврал он все, — задумчиво сказал Волька.

— Не… не наврал. И вправду там цветы есть и рыбки красные. Мне бабушка Серафима рассказывала. И еще там диво-невидаль.

— Какое диво?

— Которое невидаль, — сказал Никишка.

А Волька подумал: вот бы туда попасть! Но как? Завтра приедет мама и отвезет его в город — ведь скоро в школу.

2

Перед отъездом Волька забежал к Елке — она сидела на веранде в плетеном кресле, на ее худеньких коленках лежала толстая книжка. Когда Елка была маленькая, она болела полиомиелитом и с тех пор не может двигаться без посторонней помощи. В ясную погоду мама вывозит ее на свежий воздух.

Елка тоже перешла в пятый. А занимается она дома с учительницей. Но в конце каждой четверти мама отвозит ее в школу — там Елка сидит за настоящей партой и пишет контрольные.

Волька взял в руки книгу и прочитал на обложке: «Остров сокровищ».

— Ты читал?

— Я кино видел. Семь раз.

— И я. Я по телевизору видела. А читать не очень интересно, ведь все уже знаешь.

Волька кивнул и сказал:

— Ромка говорит, он дорогу в Птичий лес нашел.

— В Птичий? Ой, как здорово! Мне Никишка рассказывал, там лилии есть. Белые. Если долго на них смотреть — станешь красивой и выздоровеешь. Я хочу такие лилии.

— Ромка не принесет.

— А вы? Ты и Никишка?

— Я уезжаю завтра.

— Но ведь ты вернешься на другое лето?

— Не знаю.

Должно быть, Елке стало грустно — она отвернулась и помолчала. Волька тоже вздохнул: ему не хотелось уезжать из Борового и снова идти в школу. Жалко, каникулы пролетели так быстро, как один день! А то бы можно было поискать дорогу в Птичий лес. Наврал или не наврал Ромка?..

— Я знаю, ты приедешь, — сказала Елка. — Разве у нас плохо? У нас лучше, чем у вас в городе — там летом жарко, пыль, а у нас… У нас хорошо!

Как-то мама сказала Вольке, что на следующий год они с отцом возьмут его на Дальний Восток, где живет тетя Клава. А поедут они туда поездом. Ехать придется долго — почти неделю. Зато сколько увидишь! И Урал, и Сибирь, и Байкал. Но сейчас Вольке туда не хотелось. Уж лучше бы снова в Боровое…

— Я, может, приеду, — сказал он.

— И в Птичий лес пойдете?

Волька кивнул.

— Ой, как здорово! Знаешь, я тебе письмо напишу.

— Мне? — Волька еще никогда ни от кого не получал писем. — Зачем?

— Просто так.

— А чего ты напишешь?

— Как я живу, как живет Никишка, про Шустрика, если он вернется. Я знаю, его ведь не поймали собачники, просто он убежал куда-то и заблудился… Я про все напишу.

Она записала Волькин адрес на листочке из тетрадки в клетку, аккуратно сложила листок и положила между страницами в книгу, а Волька почему-то подумал: забудет и не напишет…

3

Первого сентября Волька пошел в пятый класс. Первый урок вела новая классная руководительница — молодая, высокая, голос звонкий. К ней быстро привыкли, она всем понравилась. Слова ее сразу укладывались в голове — даже если не хочешь слушать, все равно слушаешь.

Райка Меркулова, с которой Волька сидел на одной парте, ловила каждое слово учительницы. И после урока, на перемене, сказала:

— Я тоже буду учительницей.

А Волька подумал: какая из Райки учительница? Ну и ну! Райка — и вдруг учительница! Да ведь Райка… она даже когда в четвертом училась, в куклы играла. Даже в школу куклу таскала! Однажды Волька вынул куклу из ее портфеля и оторвал ей ноги. Райка увидала безногую куклу — и в рев, в три ручья слезы. Не выйдет из Райки учительницы. Вот из Елки — другое дело. Жалко, что она ходить не может… А Райка — пискля, жаловаться любит. Елка на нее нисколько не похожа. С Елкой обо всем можно поговорить: и про пиратов, и про индейцев…

Письмо от Елки пришло утром. Мама долго вертела его в руках, точно не верила своим глазам.

— Это тебе. — Она протянула Вольке сиреневый конверт. — Интересно, кто эта таинственная Е. Константинова? Я её знаю?

Волька промолчал и покраснел, вышел в коридор и распечатал конверт. Елка писала:

«Здравствуй, В!

Вчера мы с мамой ездили в школу. Я написала четыре контрольные. В первой четверти у меня все пятерки. А как учишься ты?

Никишка ведет себя плохо. Мать наказала его за двойки. Он обиделся на нее и убежал из дому. Сел без билета в автобус и доехал до Урюмина. Ночевал на железнодорожном вокзале. Там его задержала милиция. Потом его отправили в детскую комнату. В детской комнате узнали, что он ехал в Одессу, чтобы поступить на корабль моряком. Никишка хотел уплыть в далекие страны, потому что дома ему было неинтересно и скучно, а в школу ходить не хотелось. Потом за ним приехала в Урюмино мама и отвезла домой. Дома ему влетело. Я дала ему книгу «Путешествие Гаттераса». Он взял ее, но до сих пор не принес. А ведь книга из библиотеки, ее нужно сдавать. Мама ругает, что я отдаю библиотечные книги в чужие руки. Но разве Никишка чужой?

Шустрик не появлялся.

Прочитай книгу «Пещерный лев». Эта книга очень интересная. Про древних людей. Им было очень страшно, потому что вокруг были дикие и коварные звери. Но люди победили страх, победили зверей и стали жить лучше. Люди бы не выжили среди диких лесов и страшных зверей, если бы не победили страх, а когда победили — стали настоящими людьми.

Если в моем письме есть ошибки, ты их исправь. Потом пришлешь мое письмо мне. Я хочу знать, сколько у меня ошибок. Твои ошибки я тоже буду исправлять.

До свидания, Е. К.»

Волька еще раз прочитал письмо. Но не нашел ни одной ошибки. Наверное, они были, но он их не мог найти. Подумаешь, ошибки… Пускай их учительница ищет… Написать Елке письмо он не решился: вдруг будет много ошибок? Ему хотелось побольше узнать о Никишке. Но Елка написала о нем так мало!..

4

На Бермудских островах было жарко, как в протопленной бане. Негры слонялись нагишом и продавали ананасы. По тридцать пять копеек за штуку. Никишка никогда не пробовал ананасов. Купить бы! Да ведь денег в кармане — всего двадцать копеек. Пузатый негр — он торговал возле пивного ларька — словно отгадал Никишкины мысли:

— Зачем тебе ананас? Думаешь, вкусный? Тьфу! Трава травой. Хуже горькой редьки. Купи лучше кокосовый орех. По дешевке отдам. За двадцать копеек.

— Давайте, — согласился Никишка.

Кокосовый орех был с крупную тыкву.

— Уплетай на здоровье и помни наших. — Негр протянул Никишке орех. — Сам-то из каких мест?

— Из Борового, — признался Никишка.

— А сюда зачем?

— Так…

— Из дому небось убег? Сказывай, убег, да?

— Не…

— По зенкам вижу — нагольно врешь. Знаем мы вашего брата. Вот я сейчас милицию кликну!

Никишка бросил орех — и смазывать пятки.

Потом он стоял за штурвалом. Волны накатывались на палубу. Море шумело, ревело, рокотало. Посасывало под ложечкой. Ну и орех был!.. Как тыква! А теперь — ни ореха, ни двадцати копеек.

Корабль несло на айсберг.

— Лево руля! — сам себе скомандовал Никишка. И корабль послушно и быстро свернул влево. А за спиной громко сказали:

— Молодец!

Никишка оглянулся: неужели? Капитан Гаттерас! Он стоял рядом и смотрел в подзорную трубу.

— Молодец! — повторил Гаттерас. — Так держать!

— Есть так держать!

Но вдруг Гаттерас повернулся к Никишке, дохнул на него жареным луком и рявкнул:

— Дур-рак!

Он произнес это слово точь-в-точь как дядя Коля, брат Никишкиной матери.

Дядя стоял возле кровати и тряс его за плечо. В руках он держал Никишкин дневник с двумя крупными хвостатыми двойками — по арифметике и пению.

— Это что?

— Где? — будто не понял Никишка.

— Продери глаза. — Дядя сунул ему под нос дневник. — Я тебя спрашиваю, что это?

— Двойки, — уныло ответил Никишка.

— Вздуть бы тебя.

— А чего? Я ничего…

— Мать потачку тебе дает. Я бы на ее месте не церемонился. Где она?

— В больнице дежурит.

Мать работает санитаркой в больнице. Отца у Никишки нет. За Никишкой присматривает дядя. Уж очень строгий! Если бы не он, Никишка давно бы убежал в Одессу и поступил на корабль. Это ведь дядя заявил в милицию, что он, Никишка, убежал из дому. Мама тогда была на дежурстве. Пока бы она хватилась, Никишка бы уже подъезжал к Одессе. А там — на корабль! И уплыл бы!..

Но теперь ничего не остается, кроме как каждый день ходить в школу. Хорошо Елке, она в школу не ходит, сидит себе дома… Скорей бы каникулы! Наверное, приедет Волька. И они найдут дорогу в Птичий лес…

Скрипит под ботинками снег. Никишка шагает в школу. Вдоль берега Невиляхи. Вон он вдали, Птичий лес. Странное место! Даже зимой, будь какой ни на есть лютый мороз, туда не добраться. Потому что болото вокруг острова не замерзает. Одни говорят, там, в лесу, бьют горячие ключи. А вода в них целебная. Раз выпил — и здоров на всю жизнь. Другие говорят, будто болото вокруг острова сильно преет и выделяет теплоту. Оттого ни снега, ни льда вокруг Птичьего леса нет.

Над лесом зимой всегда белесый туман, будто там разложили большущий костер из сырых дров.

Попасть бы туда! Скорей бы приезжал Волька!

5

Когда мама ушла на работу, Елка снова села возле окна. От мороза на стеклах выросли льдистые леса — еловые, сосновые. А если долго вглядываться в рисунки мороза на стеклах, увидишь, что захочешь: вон среди леса избушка, а вот узор, похожий на лилию…

Елка долго разглядывает морозные рисунки — каждый день они новые, — а затем ладошкой прогревает стекло. Появляется небольшое окошечко. Теперь видна маленькая часть улицы: два деревянных дома, заборы, к которым жмутся сугробы, телеграфный столб, куст акации под окном — и ничего больше.

Размахивая портфелями, пробежали из школы мальчишки. А вон и Никишка. Какой-то мальчишка подставил ему ножку, и Никишка — кувырк лицом в снег. Пока вставал, мальчишка убежал, а Никишка — за ним. Догнал или не догнал — из окошка не видно.

Завидно. Хочется быть, как Никишка, — так же бегать по улице, кидаться снежками или просто идти и смотреть на лохматые от инея провода, на встречных мальчишек и девчонок, на бегущие над головой облака…

А вон почтальонка — пожилая женщина с черной сумкой через плечо. Может быть, в сумке письмо от Вольки? Нет, почтальонка прошла мимо дома. Почему Волька не пишет? Она ведь отправила ему два письма… Может, он не приедет летом? Но ведь он так хотел в Птичий лес… Говорят, там необыкновенные лилии. Взглянешь на них — все болезни как рукой снимает. Так хочется верить! Потому что хочется быть, как все: ходить в школу, самой выбирать интересные книжки в библиотеке, кататься на коньках, залезать на забор, как вон тот маленький мальчик в серой пуховой шапочке: залез на забор, уселся на нем, болтает ногами — упадет ведь! Но малыш не упал, а спрыгнул в сугроб, провалился по пояс — ой, смешной! Он же валенки в снегу потерял!..

6

Какой день недели самый лучший? Конечно, воскресенье! В воскресенье тебя не будят рано, чтобы проводить в школу. Можно в кино на десять тридцать или на двенадцать сходить. А потом, если приготовил домашнее задание, бегай весь день на улице и делай что хочешь.

У Вольки есть календарь. Обычный настенный календарь. Все праздничные и воскресные дни помечены красными цифрами. Сегодня Волька пришел из школы и первым делом зачеркнул фиолетовыми чернилами еще одну черную цифру.

А завтра… Завтра выходной!

Когда он проснулся, на часах было всего лишь восемь. Можно бы еще чуть-чуть поваляться в постели. Но Волька решил встать — сегодня ведь столько дел!

На дворе мороз и неяркое солнце. Полным-полно малышки. Почти все катаются на салазках.

Подошел мальчуган с санками — от горшка два вершка, лицо закутано синим шарфом, только глаза и видно. Уставился на Вольку.

— Тебе чего?

— Плокати, — раздалось из-под шарфа.

Волька поморщился: с такими карапузами ни поговорить, ни поиграть — вечно ревут, если что-нибудь не так.

— Я иглать хочу, — заявил малыш.

— Со мной? — удивился Волька. — Иди с ними играй. — Он кивнул на малышей, которые устроили санный поезд. — Чего ты ждешь? Иди играй с ними.

— Они не иглают.

— А со мной можно, да?

Малыш кивнул. А Волька обиделся: подходит какая-то малявка и хочет играть. Смешно!

— А говорить ты умеешь?

— Я иглать хочу.

— Скажи: р-р-р.

— Лы-л.

— Ладно. — Волька вздохнул. — Садись.

Малыш мигом оседлал салазки. Волька прокатил его два круга по двору и остановился возле грибка, торчащего из песочницы, засыпанной снегом. Уф! Спина даже взмокла. Малыш хоть и маленький, а тяжелый — наверное, много манной каши ест.

Волька снял шапку и вытер ею пот со лба. И тут вдруг — бац! В лицо залепили снежком. Бац! Бац! Снежки сыпались один за другим. Снежный ком попал в малыша, и тот заревел.

— Эй! — обозлился Волька, увидав двух незнакомых мальчишек, которые стояли возле гаража и лепили снежки. Наверное, они были с другой улицы. — Вы чего? — Волька кивнул на ревущего малыша. — Он ведь маленький.

— А мы не в него! — Мальчишка снова кинул в Вольку снежок. Волька увернулся, но другой снежок попал прямо за шиворот. И тогда Волька кинулся на незнакомого мальчишку и повалил в снег. Мальчишки не ожидали нападения и растерялись: ведь они были года на два старше! Несдобровать бы Вольке, но тут один из них, в заячьей шапке, сказал, поднимаясь из сугроба и стряхивая с себя снег:

— Саньк, постой, не тронь его, я ведь его знаю.

Волька взглянул: ба! Да ведь это же Ромка!

Ромка подошел к нему и спросил:

— Ты чего лезешь?

— Вы первые…

— Первые-первые…, а ты не лезь. — Ромка повернулся к товарищу. — Я его знаю, я его в Боровом видел, на даче.

— Дай ему по шее, — предложил товарищ.

— Не надо, — примирительно сказал Ромка. — Ты в какой школе?

— В тридцать седьмой.

— Понятно. Поэтому я тебя раньше не видел. Чего ты здесь делаешь?

— Я тут живу, — Волька кивнул на дом, в котором жил. — Я тебя тоже давно не видел. Ты правда нашел дорогу в Птичий лес? Помнишь, ты говорил, что нашел. Мы с Никишкой — ты помнишь? — к тебе подходили.

— А-а! Птичий лес… Нашел!

— А про динозавров ты наврал. Они давно вымерли. Я про них книжку читал.

— Хочешь верь, хочешь нет — мне все равно. Я сам их видел. Своими глазами. Это все враки, что они вымерли. Ты про Несси читал? Про Лохнесское озеро?

— Не читал.

— Он ничего, кроме «Пионерской правды», наверное, не читает, — сказал Ромкин товарищ. — Ладно… — Он презрительно махнул на Вольку рукой. — Пошли.

— Я читаю, — обиделся Волька.

— Ты «Следы невиданных зверей» читал?

— Нет, — признался Волька.

— Я же говорил — ничего он не читает. Он безграмотный, — заявил Ромкин товарищ. — Про Несси не читал! Первый раз вижу такого темного человека. Несси, если хочешь знать, настоящий динозавр!

— И в Птичьем лесу такие есть, — сказал Ромка. — Сам видел.

— А зимой… как же они зимой? Подо льдом живут?

— Они впадают в анабиоз. Ты знаешь, что это такое?

Волька покачал головой.

— Первый раз вижу такого человека, — ухмыльнулся Ромкин товарищ. — Айда, Ромк, отсюда. Связался не знай с кем. Он под стол пешком ходит, а ты ему — анабиоз!..

И оба исчезли за гаражом.

7

Дни стали длиннее; небо над Боровым было белесым и низким; солнце показывалось редко, но в распахнутую форточку тянуло южным ветром с запахом талого снега; с крыш капало, с карнизов тихо шлепались мягкие и влажные комья снега.

Наконец-то Елка получила письмо из города. Она сразу догадалась: от Вольки! Письмо было на десяти страничках из тетради в линейку и какое-то странное, будто вовсе не Волька его писал. И начиналось оно так:

«Здравствуй, Елка!»

Я пишу тебе письмо. Лох-Несс — озеро на севере Шотландии. На земле тысячи таких озер. Но популярности Лох-Несса может позавидовать сам Тихий океан. Вот уже больше двадцати пяти лет, как его название не сходит со страниц западной прессы. То в одном, то в другом журнале или газете появляется заметка об этом озере и его чудовищном обитателе, который привлек к небольшому озеру внимание всего мира.

Это старая история. С давних пор Лох-Несс пользуется у шотландцев дурной славой. Ходят слухи, что в этом озере живет…»

Вначале Елка ничего не понимала. При чем тут какое-то озеро? Но чем дальше читала, тем было интереснее. Оказывается, в этом озере обитает… динозавр! Настоящий, живой! У него даже есть имя — Несси.

Письмо оканчивалось неожиданно:

«Тайна Несси — это лишь частица большой тайны, большого вопроса о возможном существовании на земле допотопных чудовищ. Старина Несси не одинок. С разных концов земного шара приходят обескураживающие сообщения о таинственных ящероподобных созданиях, скрывающихся якобы в глубине уединенных озер и в дебрях дремучих лесов. Типерь найдихоть одну ошибку. В твоем письме я тоже не нашел. Досвиданья, Волька».

И Елка поняла, что Волька просто-напросто переписал несколько страниц из какой-то интересной книжки. Но зачем? Наверное, он боялся сделать ошибки. Но ведь они все равно есть! Надо писать не «типерь», а «теперь». А «до свиданья» пишется раздельно. Ну и Волька! Написать ему об этом? Нет, не нужно, а то обидится и больше не напишет. А ведь это так хорошо — получать письма!..

8

Когда начались каникулы, Волька пристал к маме:

— Мам, в Боровое хочу!

— А к тете Клаве, во Владивосток?

— Не хочу. В Боровом лучше.

В конце концов мама согласилась:

— Ладно, отвезу, если так хочешь.

Приехали они в Боровое вечером, когда в окнах уже горел свет. Добирались долго — почти весь день: сперва поездом, потом на автобусе. С дороги Волька немножко раскис и поэтому спал без задних ног.

Проснулся от птичьего грая за окнами. Наскоро попил молока — и на улицу к Никишке. Оказалось, того нет дома: еще вчера уехал к двоюродной сестре в Сергеевку, а вернется дня через два, не раньше.

Было досадно, что Никишки нет дома, — ведь всю зиму Волька мечтал: вот приедет в Боровое, встретит Никишку и скажет:

— Пойдем в Птичий лес?

— А как туда?

— Дорогу будем искать.

Никишка, конечно, согласится.

9

Елка сидела в палисаде и читала скучную книжку. В последнее время все книжки, которые мама приносит из библиотеки, почему-то скучные.

Елка отложила в сторону книжку и стала смотреть, как живет улица. Сегодня с утра на улице ничего особенного. На той стороне бродят утки, маленький козлик запутался в веревке, в топкой пыли купаются воробьи. Вон идет какой-то мальчишка в майке и трусах. Похож на Вольку, очень даже похож.

— Волька-а! — крикнула Елка. — Иди сюда!

Волька подошел.

— Ты когда приехал?

— Вчера.

— Ты письма мои получал?

Волька кивнул.

— А ты получила?

— И я получила. Про динозавров. Ой, как интересно! У меня все пятерки, а у тебя?

— Четверки есть, тройки.

— Тебе плохо.

— Почему мне плохо?

— У тебя тройки…

— Фи! Подумаешь…

— А у Никишки был кол. Ему поставили в дневник, а Никишка переправил кол на четверку. Чернила были другие, и все заметили. Ему потом влетело. Его даже на второй год хотели оставить. Но Никишка сказал, что ни за что не останется на второй год, и начал учить уроки. Ему за год по географии пятерку поставили! Он ведь капитаном будет, ему географию надо знать.

— Капитаном? Не… я не буду. А как же он — капитаном? Он ведь плавать не умеет! Он совсем плохо плавает и ныряет плохо. Он утонуть боится!.. Я ведь знаю, я сам с ним на речку ходил, я все про него знаю.

— Он научится плавать. Если он захочет, он все сможет. Так даже учительница сказала. Ты его уже видел?

— Он через два дня приедет.

— А Ромка приедет?

— Если не приедет, не очень жалко. Мы с Никишкой одни в Птичий лес пойдем.

— Ой, как здорово! Вы мне лилии принесите.

— Ладно. Там динозавры есть. Я знаю.

— А еще избушка, под полом — клад. А ты не забоишься?

— Фи! Это Никишка, может, забоится.

— Он туда давно хочет.

— Ты никому не говори, что мы туда пойдем.

— Я про вас никогда ничего не говорю. Никому! Даже маме.

10

Солнце июньское, на редкость щедрое, прокалило Никишку до костей. Стал он коричневый, как гречишный мед, только брови и волосы выгорели — белей белого. День деньской хмыщет Никишка на воле. А с того дня, как встретился с Вольной, совсем отбился от дома. Сколько ни помнит себя Никишка, ему всегда хотелось в Птичий лес — ведь про этот лес столько разных слухов!

— Не забоишься? — спросила у него Елка.

Никишка замотал головой:

— Нас ведь двое!

Из Елкиного палисада виден Птичий лес. Издали — как нарисованный, а вблизи, наверное, еще красивей…

— Надо сперва в разведку сходить, — сказал Волька. — Давай завтра утром пойдем.

11

На там берегу, от мостка шагов тридцать — шалаш из досок, обложенных дерном. Тут дед Никифор живет. У Вольки и Никишки с дедом давняя дружба.

Снаружи шалаш — будто зеленый холмик. Внутри — прохладно, пахнет рыбой, а на полу старые дедовы телогрейки, баночки из-под консервов со всякой рыболовной всячиной: крючки в них, пробковые поплавки, грузила…

Волька с Никишкой подошли к шалашу. Навстречу — дед:

— А-а, друзья-приятели, вы чего тут?

— Мы узнать пришли… — начал Никишка. Волька дернул его за руку. — Мы узнать хотели… — Никишка снова свое. — Как в Птичий лес попасть?

— Ишь ведь чего надумал! — Дед нахмурился. — Нет туда ходу. И думать не думайте, выбросьте из головы. Топь. Страшнее страху. Нешто я бы сам туда не пошел? Сказывают, есть там корень, от ревматизма лечит. Топь. Страшнее страху… На-кась тебе… — Дед сунул Никишке горсть зеленых гороховых стручков. — И тебе на. — Взял горох и Волька. — А про Птичий лес и думать не думайте!

12

Вот уже три недели бродят Волька с Никишкой возле болота. Камыш, камыш… Пахнет прелью. Сунешь в воду у самого берега палку — вся она уйдет в черную глубь, а дна нет. Горластые лягушки только и знай дразнятся: ку-да, ку-да, ку-да…

Увидит вечером Вольку бабушка — руками всплеснет:

— Где извозился? Неужто на болоте был? Сколько раз было говорено: не сметь туда!

А тут еще одна неприятность: дядя решил отправить Никишку в пионерский лагерь. Но Никишка решил — лучше в Птичий лес. Пришел он вечерком к Вольке и сказал, что дядя настаивает на своем. Что теперь делать? Волька приуныл: если Никишка уедет, одному дорогу в Птичий лес будет искать неинтересно, да и страшновато… Что делать? Думали-думали — ничего не придумали.

— А когда надо в лагерь? — спросил Волька.

— Через четыре дня. Послезавтра меня к врачу поведут, чтобы справку про здоровье написал… В поликлинику пойду.

— А если ты будешь нездоровый, тебя в лагерь не пустят.

— Как же я заболею?

— Притворись… Ну, скажи, живот болит…

Никишка почесал затылок.

— Как же… — И вдруг нашелся: — Я знаю, как надо! Я лопухов наемся, у меня живот заболит…

— Будешь есть лопухи? — удивился Волька.

Никишка кивнул:

— Хоть сейчас буду.

Они нарвали под забором крупные, мясистые листья лопухов, и Никишка, усевшись на скамейку возле Елкиного дома, сунул в рот лист лопуха, но тут же выплюнул:

— Тьфу!..

— Не съешь, — сказал Волька. — Они невкусные.

Но Никишка не отступался. Морщась и давясь, он проглотил один лист, второй, третий… Съел двенадцать листьев!

— Ну, как живот, болит? — поинтересовался Волька.

— Ни капельки.

Оба совсем упали духом.

Но наутро прибежал Никишка — глаза горят, сказал:

— Болит! Всю ночь на двор бегал.

И когда его повели к врачу, он сказал в поликлинике, что у него болит живот. Врачи переполошились и сказали, что у мальчика дизентерия, его нужно немедленно положить в больницу, в изолятор. Как только Никишка узнал, что его хотят положить в больницу на много дней, он задал реву, да такого, что все посчитали, будто плачет он потому, что сильно болен, и его немедленно отвезли на машине в больницу, которая на окраине Борового, и положили в изолятор. К Никишке никого не пускали, даже маму; она переговаривалась с ним через окно. Волька тоже прибегал по утрам и разговаривал с ним. Никишка просил, чтобы Волька не искал без него дорогу в Птичий лес, — вот скоро выйдет он из больницы, и они будут искать вместе. И Волька пообещал:

— Ладно, я буду ждать.

Никишку выписали через неделю, потому что в конце концов врачи решили: никакой дизентерии у него нет, а кроме того, сам Никишка признался, что ел лопухи.

13

Крепко хранит болото тайну Птичьего леса. Облазали они всю заречную окрестность — нигде к лесу подступа. Правда, возле Крестовой коряги камыш пореже, а вода — поглубже. Если бы лодка была!.. Ну, доплывешь на ней до Крестовой коряги, а дальше? Нет, лодка не годится. Дальше все затянуто ряской. А много ли воды под ней? Вряд ли там пройдет лодка…

Елка приуныла, когда мама сказала, что через две недели они навсегда уедут из Борового.

— Зачем навсегда? — упавшим голосом спросил Волька.

— Так велит врач, — ответила Елка. — Мы с мамой поедем жить к морю. Я там выздоровлю и буду ходить в школу. А здесь у нас никого родных нет. Около моря живет тетя Люба. Мы поедем к ней. Мне туда совсем не хочется. Но так хочет мама.

— Мы тебе цветок принесем, — сказал Никишка.

— Вы, наверное, туда не пройдете.

— Пройдем.

14

Волька с Никишкой дошли до Черной речки. Это лишь одно название — Черная речка, а на самом деле никакой речки здесь нет: так называется поросшее низкой ветлой место, над которым желтеет песчаный курган.

Говорят, много-много лет тому — может, тысячу, а то и больше — здесь хоронили древних людей. Копнешь лопатой твердый, слежавшийся песок — появляются коричневые кости, темные глиняные черепки. Ходят слухи, будто бы под курганом зарыты золотые вещи: чаши, браслеты, серьги. Но чтобы до них добраться, надо перекопать весь курган, а он такой большущий, что если копать лопатами, и за сто лет не сроешь.

В прошлом году сюда приезжали из города археологи, но и они почему-то не решились раскапывать курган.

С верхушки кургана хорошо виден Птичий лес — таинственный и влекущий.

Волька с Никишкой слезли с макушки песчаной горы и подошли к болоту. Здесь, на Черной речке, камыш как бы расступается перед чистой водой, образуя небольшое озеро, чуть дальше — еще одна огромная камышовая полынья, еще одно озеро, а между ними — протока, словно канал; раньше тут было много щук и плотвы; до сих пор на берегу черные подпалины — остатки рыбацких костров, но уже давно здесь не ловят рыбу, она тут вывелась.

— Вольк!

— Ты чего? — Волька подошел к берегу.

— Смотри!

На берегу чернел прогнивший колышек; к нему была привязана бурая от ржавчины цепь, один конец которой уходил в зеленоватую воду.

— Смотри, лодка!

Лодка была затоплена, ее занесло илом, в воде были видны лишь борта. Затонула она давно и, наверное, была худая, как решето. Хозяин лодки давно махнул на нее рукой. Волька и Никишка попробовали было выгрести из нее ил пустыми консервными банками. Но ила было так много! Пробовали раскачать лодку, но куда там!

Она точно вросла в илистое дно. Жалко. Конечно, на лодке в Птичий лес не проплывешь, но… Но ведь можно было бы поплавать по чистой воде — просто так, ради удовольствия.

Под вечер Волька с Никишкой устало брели домой. А когда дошли до деревянного моста, повстречали деда Никифора.

— А, друзья-приятели! — Его поблекшие, словно выцветшие за долгую жизнь синие глаза на этот раз были строгими. — Дорогу в Птичий лес ищете?

— Угу, — кивнул Никишка.

— Знаю, знаю, давно за вами приглядываю. А ведь я говорил вам: нет туда ходу. Топь. Страшнее страху. Увязнешь — и поминай как звали. — Он неодобрительно покачал головой. — Больно вы любопытные, как я погляжу. На что вам Птичий лес? Лесов тут у нас везде полно. Да какие леса! Ягоды сколько, грибов! А вы — Птичий лес да Птичий лес…

— Дядь Никифор, ведь вы сами говорили, там корень есть, который от ревматизма лечит, — сказал Никишка.

— Да ведь нет туда ходу. Корень мне нужен, у меня ревматизм, а вам-то он на что?

— Там динозавры есть, — начал Волька.

— Какие такие динозавры?

— Раньше считалось, они все вымерли… Животные такие. Большущие-пребольшущие…

— Боюсь, кабы с вами худа не было. С топью шутки шутковать — на гибель идти. Случится с вами то самое, что с любопытным карасишкой случилось.

— С каким карасишкой? — не понял Никишка.

— Сказочка есть такая. — Дед первым уселся на траву. — Садитесь-ка и вы. — Волька с Никишкой уселись рядом. — Есть сказочка про Карасишку. Был такой. Махонький, любопытный. А жил он в лесном озере. Да… Ну и Карасишка!.. Страсть какой любопытный. Вроде вас. И не было от него никому никакого прохода, ко всем приставал — не отвяжешься, как банный лист. К примеру, плывет себе Окунишка по своим окунишьим делам, а Карасишка — к нему: «Почему ты такой полосатый?». Бобер из дому вышел, а Карасишка тут как тут: «Почему ты такой мохнатый?» Пришла, значит, зима, озеро замерзло, все караси в тину зарылись — на зиму спать легли. Только тот, любопытный, шастает подо льдом туда и сюда. А почему? А вот почему: любопытство его точило: где раки зимуют? Спрашивают у него: «Тебе зачем это знать?» А Карасишка говорит: «Хочу знать — и все тут». Все на зиму спать улеглись, один он воду мутит. Разбудил Щуку и спрашивает: «Скажи, где раки зимуют?». Говорит ему Щука: «Любопытной Варваре нос оторвали». — «Скажи!» — «Наверное, под корягами». Карасишка заглянул под коряги — нету там раков. Тогда он Линя разбудил: «Скажи, где раки зимуют?». А тот ему: «Праздное любопытство до добра не доведет». — «Скажи!» Говорит ему Линь: «Посмотри под крутым берегом». Заглянул туда Карасишка, но раков и там нету. Разбудил Пескаря. «Слушай, Пескарь, скажи мне, где раки зимуют?» А Пескарь говорит: «Любопытство не порок, но в меру. Иди-ка ты лучше спи». А Карасишка свое: скажи да скажи. Говорит Пескарь: «Погляди в норах под левым берегом». Поплыл Карасишка к норам. Как он поплыл, Пескарь видел, а дальше что с Карасишкой случилось — не знал. Хватились его весной — туда-сюда, там и сям искали — нигде его нету. Где он? Так до сих пор никто и не знает. — Дед лукаво подмигнул им. — А вы… может, вы знаете? — Он засмеялся. — Может, вы знаете, куда тот Карасишка запропастился? — Дед взглянул на Никишку. — Не знаешь?

— Не…

— А может, его раки съели? То-то! Как бы и вам, как тому Карасишке, не сгинуть. Поняли, о чем я вам толковал? Топь. Страшнее страху. — Дед встал. — Сказка — ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок.

И он пошел к своему шалашу.

Никишка уныло взглянул на Вольку, вздохнул и сказал:

— Наврал нам Ромка. Никто там никогда не был.

— Испугался?

— Я? — Никишка смутился. — Да я никогда не испугаюсь!

15

Зарядила дожди. Елка на улицу не показывается. Душа у нее ни к чему не лежит. Вот принесла, наконец, мама книгу про трех мушкетеров, а читать не хочется. Ей казалось, что появись на столе лилии из Птичьего леса, все бы переменилось в ее жизни. Если бы Волька принес лилии, можно было бы не уезжать навсегда к морю. Елка и сама не знала, почему она так верит в эти лилии, — конечно, сказка, но вдруг!.. Ведь чего только не бывает на свете! А может быть, ей потому тосковалось, что не хотелось уезжать из Борового…

А Никишке по ночам часто снится Птичий лес, озеро, высоченная трава вокруг, видимо-невидимо ежевики, диковинные цветы — чего только там нет!..

Как только разбрелись тучи и проглянуло солнце, а на улице чуть-чуть подсохло, Елка попросилась в палисадник. Вскоре появился Никишка.

— Вольку не видела?

— Ты домой к нему сходи.

— Его дома нет. Может, на речку пошел.

Никишка хотел было идти на речку, но Елка остановила его. Она поманила Никишку пальцем и сказала полушепотом:

— Я одну вещь придумала.

— Какую? — насторожился Никишка.

— А если вам плот сделать и на плоту туда?

— Какой плот?

— Ну, найти бревна, связать… Сделаете шесты, они вместо весел будут, оттолкнетесь — раз-раз — и поплыли!

— Бревна… Где их достать? Знаешь… ты знаешь, можно из досок и камыша сделать. Плот будет — во! Легкий, плавучий. Только нужны веревки. Много.

— У нас в сарае есть. Даже старые вожжи есть. Они крепкие-прекрепкие.

— Я знаю, как плыть. Надо до Крестовой коряги, а там… Потом по протоке — мы ее с Вольной видели — до рыжих камышей, а потом влево нужно, до березок, которые на кочках, а после — по кочкам, по кочкам… и там!

Никишка снова почесал затылок, улыбнулся и побежал искать Вольку.

16

— Верно! — воскликнул Волька. — Надо на плоту попробовать. — Он удивился, что эта простая мысль не пришла ему раньше.

— Шесты сделаем, они вместо весел будут, оттолкнемся — раз-раз — и поплыли!

— Здорово! Ты сам придумал?

— Не… Так Елка сказала: вам, говорит, надо на плоту. Свяжите, говорит, бревна… А я говорю, лучше из досок…

Волька подумал: молодец Елка, сам бы Никишка не додумался, чтобы на плоту, ей бы мальчишкой быть!..

Но и соорудить плот — дело не простое. Не день и не два уйдет, прежде чем его построишь. А если плот будет лежать на берегу недалеко от Борового, кто-нибудь увидит доски и унесет на дрова. Нет, надо держаться подальше от посторонних глаз, и самое подходящее место — Черная речка: там пустынно, никого прохожих, и там чистая вода, по которой можно добраться до мшистых бугорков с чахлыми березками, а там… там видно будет!

— Я знаю, где доски, — сказал Никишка. — Пойдем покажу. — Они пошли на огороды, которые начинались на окраине Борового. Там была старая сторожка — дощатая, похожая на скворечник, — в которой давно не жил сторож. — Смотри сколько!.. — Никишка ухватился за одну из досок стены, доска пронзительно крякнула и оторвалась.

До вечера носили доски на Черную речку и складывали на берегу, рядом с колышком, к которому была привязана затопленная лодка. А до Черной речки не близко — пока тащишь доски, семь потов сойдет.

Поздно вечером, усталые, в грязи и тине, шли домой.

— Знаешь, давай я капитаном буду, — предложил Никишка.

— А я кем?

— Ты?.. — Никишка задумался. Предложить Вольке быть матросом? Обидится. А если, помощником капитана? Все равно обидится. — Ты будешь… Начальник экспедиции.

— Ладно, — снисходительно кивнул Волька и подумал: какой из Никишки капитан? Смех один!.. Без него, Вольки, Никишка и двух шагов не сделает… — А кто выше, капитан или начальник?

— Наверное, начальник, — вздохнул Никишка. — Ведь он — начальник…

— Надо рано-рано утром выплывать. Ты проснешься рано?

— Не знаю, — снова вздохнул Никишка. — Я крепко сплю.

— Как же тогда?

— Знаешь, я ночью совсем спать не буду. Не лягу. Ты тоже не спи, а то проспишь. Я к тебе ночью под окно приду, мы переговариваться будем, чтоб не уснуть.

— А ночью тебя из дома отпустят?

— Я через окно убегу.

17

Рано утром мама вывезла Елку в палисадник. Пришли четверо незнакомых мужчин, к воротам подъехала машина, и мужчины начали грузить в кузов вещи из квартиры, в которой жили Елка с мамой. Вещи повезут на станцию, погрузят в вагон и отправят к морю, где живет тетя. А мама с Елкой поедут следом.

Мама суетилась и нервничала. Беспокоилась, как бы не побилась уложенная в ящики посуда. Казалось, она совсем забыла про Елку, которая сидела под акацией и смотрела на Птичий лес, где растут лилии, — если смотреть на них долго, станешь совсем здоровой и красивой, как Золушка.

Когда солнце опустилось за крыши, мама хотела отвезти Елку в комнату, но та не согласилась. Может быть, с минуты на минуту появится Волька. И тогда она скажет ему:

— Я ведь завтра утром уезжаю.

— Смотри, что принес, — скажет Волька и протянет ей цветок из Птичьего леса. — Теперь тебе к морю совсем не надо.

Поздно вечером улица всполошилась: ни свет ни заря исчезли двое мальчишек.

Но Елка знала, что сегодня утром Волька с Никишкой спустили на воду легкий плот. Ей представилось, как они плывут сквозь камыши, прыгают по болотным кочкам, входят в лес — там так таинственно, так хорошо, что им не хочется уходить оттуда, они лежат возле озера, невдалеке чернеет ветхая избушка, смотрит на мальчишек изумленными глазами-оконцами, Волька с Никишкой рвут лилии, а затем входят в избушку. Вот скрипнула дверь, в углу проверещал сверчок, скрип половиц и осторожные шаги… А может, там есть динозавры? Из окна избушки видно, как они выходят на берег, ложатся на песок… И Вольке с Никишкой страшно выходить из избушки. Они ждут, пока не уйдут динозавры, розовые от закатной зари…

Мама отвезла Елку в комнату, и там Елка долго сидела возле окна. Ночь просыпала по небу звезды, на краю поселка заливалась собака. Потом собаке надоело гавкать, а звездам — светить. И Елка поняла: по небу пошли тучи.

Полил дождь.

18

Кто-то большой, черный жутко и жадно чавкал в чахлом камыше. Тяжело, как в кошмаре, дышало болото, и его дыхание густо и тошнотворно пахло прелью, тиной, гнилой водой.

Под ногами зыбилось и урчало, и Вольке казалось, что ступают они по чьему-то огромному и мягкому животу. Вспугнутые шагами, шмыгали и шарахались в камыше чернобрюшки.

— Вольк, не туда нам, — хныкал позади Никишка, дрожа от холода и усталости. И было ему страшно посреди болотного мрака. — Не туда, Вольк! — Что-то липкое, черное и зловонное хватало за ноги и не пускало. — Плот не здесь! Ну вспомни, правее.

Камыш царапал тело, как чьи-то когтистые руки. Нечто аспидное, крылатое промчалось над головой сгустком жути и завопило: «Гу-гу-гу-гу!»

И снова чьи-то руки, цепкие и противные, хватают, хватают, царапают, вперед не пускают.

Громко и однообразно зашелестело — все ближе, ближе… Хлестнул по болоту ветер, а вслед за ним — дождь.

— Не могу дальше, Вольк! Моченьки нет!..

— Иди! Тоже мне, моченьки…

Черный страх шевелился повсюду и летал над головой, выпрыгивал из кустов и показывал голубоватый язык. Разорвалась ночь от синего света — на миг. Бахнуло над болотом — гроза! Снова схватило за ноги и потянуло вниз — причмокивая и всхлипывая. Вниз, в трясину…

— Волька-а!

Вмиг вернулся охрипший от страха голос эхом со всех сторон, будто закричало само болото:

— А-а-а!

Кинулось болото со всех сторон на Никишку — мстить.

— Ма-ма-а!

Загоготала топь.

19

В окно заглядывало солнце, и когда Елка проснулась, открыла глаза, солнце улыбнулось прямо в них, да так ярко и весело, что Елка тут же закрыла глаза ладошками. Казалось, ее разбудила не мама, а это смеющееся солнце, посвежевшее после вчерашнего грозового дождя.

— Вставай, ласточка, ехать нам.

— Ехать?

— Сейчас за нами приедет машина и отвезет на станцию. Давай я помогу тебе собраться и заплету косички.

Мама на минуту вышла в другую комнату.

— Тебе тут на прощанье принесли… Вот, смотри. — В руках у нее было два больших цветка. — Какие красивые!

— Мам, это Волька принес, да?

— Я нашла их на подоконнике.

— Мам, это Волька, Волька! Он принес их из Птичьего леса. Дай их мне, мам, дай я их подержу! Скорей! Ой, какие! Мам, если на них долго смотреть…

— Нам пора ехать.

Мама завернула цветы в газету.

В поезде кто-то сказал, что это обычные болотные лилии. Но Елка знала: они не обычные, они — из Птичьего леса.

Тук-так, тук-так — стучали колеса. Поезд мчал Елку к морю. Она не знала, что в это время Волька и Никишка крепко спят после жуткой ночи.

Никишка заснул со слезами на глазах. Было ему тяжело и досадно. Птичий лес… Наврал про него Ромка с три короба, и бабушка Серафима сказала неправду. Нет там никакого озера, в котором красные рыбки, никакой там избушки нет и никаких розовых динозавров. И высокой травы нет, и нет ни грибов, ни ягод. Ничегошеньки там нет! Голый песок, поросший унылыми и кривыми соснами. Вот и все!..

Волька же спал как убитый. Ему даже не приснился ни один сон — так он смертельно устал. Но, засыпая, он мысленно улыбался, когда вспоминал, как они добирались до Птичьего леса, как потом шли обратно, как застала их на болоте ночь, когда было страшно, как никогда в жизни. И Вольке было приятно оттого, что он победил страх. Вот и Никишку спас от верной смерти, когда тот провалился в топь.

А в Птичьем лесу все же побывал! А вот Ромка там не был!..

Грибное место

Вместе с ночной темнотой пришли тучи. До рассвета гремел гром. И когда тучи ушли, небо сделалось синее-синее. Эта синь отражалась в лужах на деревенской улице. В лужах возились утки и гуси. Сережка шлепал по лужам босиком — во все стороны летели из-под ног теплые, грязные брызги. Он стрелой носился взад и вперед по улице, сердя старика Игнатьича, — тот сидел на завалинке и бубнил:

— Ишь, пострел… Куда только мать с отцом глядят.

А мать и отец уехали рано утром в город. Обещали вернуться к вечеру.

Низко над деревней пролетел двукрылый самолет. Сережка даже разглядел летчика. Самолет скрылся за лесом. И, глядя ему вслед, Сережка помахал рукой. Вот бы полететь на самолете!

Из сарая вышел белый гусь и вразвалочку направился к воротам. А навстречу ему — черный котенок. Гуся увидел — спина колесом, заурчал, на плетень прыгнул. Сережка подумал: котенка бы покормить… Но чем? У самого с утра маковой росинки во рту не было.

Невтерпеж засосало под ложечкой. Сережка пошел на огород, сорвал огурец и чуть-чуть заморил червячка.

— Мальчик!

Во дворе стояла молодая женщина с чемоданом — волосы белые, глаза синей синьки, белое короткое платье, коленка забинтована — наверное, упала и содрала.

— Мальчик, мама дома? — Она улыбнулась. — А папа?

— Они в городе. Они не скоро приедут.

— А как тебя звать?

Сережка назвал себя.

— Ты ходишь в какой класс?

— Я в четвертый уже перешел. А вы… вы зачем к нам? — осмелел Сережка.

— Меня послали сюда. Говорят, у вас комнаты сдаются.

Сережка кивнул. Дом, в котором он живет с матерью и отцом, очень большой. Кухня, горница, две комнаты, и во второй половине — там тоже две пустые комнаты, а ход в них отдельный.

— Ты бы мог показать мне эти комнаты?

— Туда надо с другой стороны зайти. Там дверь незакрытая, там замок сломался.

Сережка пошел вместе с ней. Комнаты ей понравились. Она внимательно посмотрела на Сережку и улыбнулась.

— Какой ты грязный! Почему ты такой грязный?

— Я по лужам бегал, — признался он.

— Я схожу по делам на полчаса, а когда вернусь, мы на речку пойдем. Ты проводишь меня?

Сережка кивнул и уселся на крыльцо. С крыльца он видел, как Вовка с удочками поднимается на бугор, за которым речка. Солнце клонилось к лесу, а незнакомка не появлялась. Куда же она пропала? Хотелось взять удочку и припуститься к Вовке.

Он не заметил, как она подошла. Даже вздрогнул, когда незнакомка положила на его плечо руку.

— Ты меня ждешь? Говоришь, недалеко отсюда?

— Я туда быстро добегаю.

— Пойдем или побежим?

Сережка покосился на ее забинтованную коленку.

— А ну, догоняй! — Она вдруг резко рванулась с места и легко побежала. — Ну!

А Сережка растерялся — всего на несколько секунд. Бросился за ней. Но не мог догнать.

С бугра открылась Невиляха с камышовыми берегами. На мостке, свесив ноги, сидел Вовка. Быстроногая незнакомка остановилась на секунду и сняла туфли. И только тогда Сережка догнал ее. И на бегу крикнул:

— Нам на ту сторону! Там песок, вода чистая!

Теперь ей не догнать его!

Сережка кубарем скатился с травянистого обрыва прямо на мост, пошлепал по нагретым солнцем доскам. И уже на той стороне, на маленьком песчаном пятачке, увидел, что она стоит на мосту и разговаривает с Вовкой.

— Сюда-а! — крикнул Сережка.

Вовка вытащил из воды кукан — на нем серебрились пескари. «Выхваляется!» — усмехнулся Сережка. А Вовка смотал удочки, взял кукан, и они вдвоем направились к песчаному пятачку. Сережке очень хотелось знать, о чем они говорят и почему вдруг Вовка пошел за ней. Лучше бы удил своих пескарей!

Вовка сразу начал выхваляться — с разбега бросался в воду и подолгу не выныривал. А Сережка решил сплавать на другой берег. И когда плыл, увидел коричневые от загара плечи незнакомки — она быстро-быстро, как рыба, скользила по течению.

— Во дает! — восхищенно сказал Вовка.

— Она у нас будет жить.

— Врешь.

— Не… Она у нас даже чемодан оставила.

— А как ее звать, знаешь?

— Не, не спросил.

— Галина Федоровна — вот как. Она у нас учительницей будет. Вместо Глафиры Якольны.

— Учительницей? — Сережка недоверчиво взглянул на товарища.

— Она так сама сказала.

Но по Вовкиным глазам Сережка понял, что тот тоже не уверен, будто Галина Федоровна — настоящая учительница.

Но она была настоящей. Она приехала, чтобы работать в школе вместо Глафиры Яковлевны, которая ушла на пенсию.

Утром на следующий день Сережка увидел Соньку Капустину — одноклассницу.

— Я новую учительницу видела, — сказала Сонька. — У нее волосы белые и белый сарафан. Она вам всем, мальчишкам, теперь задаст!

— Я раньше тебя про нее узнал. Мы с ней на речку наперегонки бегали. Во как бегает!

— Наперегонки? — Глаза у Соньки стали круглыми. — Она разве мальчишка? — Когда Сонька была маленькой, она думала, что когда вырастет, то станет мальчишкой, — она всегда завидовала мальчишкам. — Она с вами не бегала…

— Бегала! Ты у Вовки спроси.

Галина Федоровна всем мальчишкам и девчонкам в деревне понравилась. Все свободное время — с ребятами. Такой веселой учительницы еще никто здесь не видел.

Однажды утром Сережка удочку в руку — и на речку. День обещал быть погожим: небо чистое, ветра нет, в воздухе влажная августовская свежесть. Сережка размотал удочку и уселся на мостике, с которого полощут белье. Смотрел-смотрел на поплавок, аж в глазах зарябило, а поплавок как вкопанный — не вздрогнет.

Налетел ветер, изморщинил речную гладь.

Сережка просидел еще час и пошел домой. Впереди увидал ватагу ребят и Галину Федоровну.

— Вы куда?

— Мы за грибами, — сказала Сонька. — Мы в игру играем: кто больше грибов соберет.

— Я с вами пойду. Только у меня корзинки нет. Я домой за ней сбегаю.

В тот день они долго ходили по лесу. Больше всех грибов нашла Сонька Капустина — два подберезовика и два масленка. Грибов в лесу было мало. Потому что лето стояло жаркое.

— Молодец, Соня, — похвалила Галина Федоровна. — Оказывается, ты такая глазастая!

А Сережка возмутился:

— Да разве это грибы? Я, если захочу, целую корзину найду.

Все засмеялись. Потому что никто не верил. И все подумали, что он хвалится.

— Что ж, завтра еще раз пойдем за грибами и увидим, кто наберет всех больше, — сказала Галина Федоровна.

— Я пойду один, — сказал Сережка. — И наберу больше всех.

Снова все засмеялись. А Сережка обиделся и подумал, что зря они смеются, он все равно наберет больше всех. Потому что он знает, куда нужно за грибами. Тут, возле деревни, разве грибы? Конечно, и белый можно найти, и подосиновик, и одинокий масленок, но искать надо долго: несколько часов побродишь, в корзину глянешь, а там грибов — с гулькин нос.

Грибы надо за полем искать, что подступает с одной стороны к деревне. Поле тянется до самого горизонта. Но если долго идти по узенькой дорожке, увидишь в низинке лесок. А в том лесу подосиновиков и белых — на каждом шагу по десятку. В прошлом году Сережка часто ходил туда за грибами. Бывало, и двух часов не пройдет, а он уже тащит оттуда полную корзинку. Правда, тащить нелегко. Когда в гору к деревне поднимаешься, семь потов сойдет. Зато грибочки один к одному — ровненькие, мясистые, пахучие. О лесочке с грибами никто не знает, кроме матери и Сережки. Мать наказала, чтоб об этом грибном месте он никому не рассказывал: «Потому как повадятся туда другие, и тогда сам останешься на бобах».

И когда на следующий день все направились в лес за грибами, Сережка не пошел. Он взял корзинку и отправился по узкой дороге через поле. Солнце было высокое и жаркое. Эх, искупаться бы сейчас!..

А вон и осиновый лесок. Посреди леска есть озерцо. Вода в нем ржавая, на вкус противная — тиной пахнет. И хотя уже давно нет дождей, в лесочке сыро, под ногами волглый мох и густая болотная трава.

Грибов уродилось не так уж много. Не то, что в прошлый год. Тогда их было тьма-тьмущая. Но Сережка все же насобирал целую корзину подосиновиков.

А когда возвращался домой, увидал ребят и Галину Федоровну — они купались в Невиляхе. Сережка подошел и спросил:

— Много грибов нашли?

Оказалось, почти полдня проходили по лесу, но на тот раз не нашли ни одного грибочка. И тогда Сережка показал свою корзину. Все повытаращили глаза — сколько грибов! Галина Федоровна тоже удивилась. А Вовка спросил:

— Ты где нашел?

— Где нашел, там больше нет, — ответил Сережка, взял корзину и гордый зашагал домой. Конечно, все ему позавидовали. А вечером Вовка снова пристал как банный лист: скажи да расскажи. Но Сережка крепко держал язык за зубами.

— Мы завтра снова пойдем в лес, — сказал Вовка. — Найдем грибное место. Вот увидишь, обязательно найдем.

На другой день Сережка снова принес полкорзины. А все, кто ходил с Галиной Федоровной, принесли всего-навсего десяток сыроежек — сморщенных, чахлых. Ну, какие это грибы? Смех!

Сережка молча показал ребятам свои крупные подосиновики и прошел мимо. Пусть позавидуют. Никогда они не найдут грибного места. Никогда! С Галиной Федоровной разве найдешь? Разве так ищут? Она ведь и на землю, под ноги, совсем не смотрит — бредет по лесу, к деревьям присматривается, на небо поглядывает, цветы собирает, возле муравейников подолгу стоит, птиц разных слушает. А разве так грибы надо искать? Найдут десяток сыроежек — и рады. А их и на одну-то сковородку не хватит!..

На следующее утро Сережка направился было с корзиной к знакомой узкой дорожке. А когда оглянулся… Вовка! Подглядывает! Вовка юркнул за плетень. Сережка остановился. И увидел Соньку. Ее светлая макушка показалась из-за плетня. Подглядывают! И тогда Сережка не пошел по дорожке, а направился краем поля к ивовой поросли. И заметил краешком глаза: Вовка и Сонька идут следом. Сережка спрятался в ивовые кусты и отбежал в глубь кустарника шагов сто, прилег на землю и притаился.

— Сережка-а! — кричал Вовка. — Ты где-э?! Пойдем сегодня с нами! Мы с Галиной Федоровной на Лысый бугор пойдем!

Но Сережка не вылез из-под куста. Пусть Вовка кричит. Ясно, хочет узнать про грибное место… Ему только скажи! Он тогда всем разболтает…

Наверное, Вовке надоело кричать. Он с Сонькой ушел. А Сережка переждал еще полчаса и только тогда вышел из ивняка. Ни Соньки, ни Вовки нигде не было. И тогда он заспешил через поле напрямик к грибному месту. А по дороге часто оглядывался: не подглядывают ли?

На другой день Сережка проснулся чуть свет.

— Ты зачем встал так рано? — спросила мать.

— За грибами…

Он не рассказал, что его выслеживает Вовка, которому хочется узнать про грибное место.

За неделю Сережка наносил домой много грибов. Он нанизывал их на ниточки и вешал сушить под окно. И когда однажды увидел Вовку, кивнул на грибы, которые сушились на солнце:

— Смотри сколько!

Но Вовка даже не взглянул на грибы. Вот уже целую неделю Вовка, Сонька, Колька Чурсин и Ваняшка Мельников бродят с Галиной Федоровной по лесу и ничегошеньки не приносят. Но никто не завидует Сережке. Почему? Вовка так и сказал:

— Больно нужны нам грибы! Осенью пойдут дожди и везде будет много грибов.

Интересно, чего они ищут в лесу? Но у кого спросить, ведь Вовка и Сонька не скажут…

За грибами ходить не хотелось. И так ведь их уже много насобирал. А вчера вечером Сонька показала Сережке язык и крикнула:

— Жадина-говядина!

— Я не жадный, — смутился Сережка.

— Жадный-жадный-кровожадный!

— А куда вы с Галиной Федоровной ходите?

— На кудыкину гору.

Сережка обиделся.

А сегодня ребята с Галиной Федоровной снова ушли в лес. Сережка весь день слонялся по деревне. Так было скучно, что даже пескарей ловить не хотелось.

Был уже вечер, а ребята с учительницей все еще не возвратились из лесу. Вовкина мать спросила Сережку:

— Ты Володьку не видел?

— Он с Галиной Федоровной в лес пошел.

— А ты почему не пошел?

— Я грибы собираю… Я их один люблю искать.

— Но ведь они не за грибами пошли.

— А зачем?

— Володька говорит, они какую-то звезду ищут… Метеоритом называется. Камень такой, который с неба упал. Говорят, Сонька видела, как он падал. Будто на Лысый бугор упал… Наверное, и сегодня ищут. Но ты-то почему не с ними? Разве они тебя не берут?

— Я сам не хочу. — Сережка зашмыгал носом.

Вот как получилось… Значит, они вовсе не по грибы ходят. А он-то думал!.. Метеорит ищут какой-то. Наверное, интересно!

И лишь когда начало смеркаться, Сережка увидел Галину Федоровну и ребят — они возвращались из лесу, о чем-то спорили, и лица у всех были обрадованные и возбужденные.

— Вовк! — позвал Сережка.

Но тот не откликнулся, будто не слышал, — пошел домой. Зато Сонька подошла и сказала:

— Мы нашли его.

— Кого?

— Метеорит. Мы его целую неделю искали, а потом нашли. Я сама видела, как он падал. Как ракета. Было темно, и я видела. Мы его долго-долго искали… А он воткнулся в пенек и застрял. Ба-альшущий такой! Как дыня.

— А где он?

— А он в пеньке застрял. Его оттуда нельзя вытащить. Пила нужна или топор. Мы завтра топор возьмем и вытащим. Мы его за Лысым бугром нашли, — захлебываясь, продолжала Сонька. — Мы тебя хотели позвать, а ты не пошел. Вовка кричал-кричал тебе, когда ты с корзинкой шел, а ты от нас убежал.

Да разве он, Сережка, знал, зачем его звали?! Если бы знал — следом бы побежал! Сам теперь виноват. Даже Соньке, и той было интересно на метеорит смотреть…

— А вчера мы живых бобров видели.

— Где? — удивился Сережка.

— Они на Горелом ручье живут. Совсем недалеко от леса, где ты подосиновики собирал. Бобры там домики себе понастроили и плотины сделали. А еще там журавли живут.

Сережка совсем опешил. Оказывается, они и про лес с подосиновиками знают!..

— Откуда ты про лес знаешь, про грибы?

— Мы, когда журавлей ходили смотреть, тебя там видели, а ты нас не видел. А Галина Федоровна сказала, чтобы мы твоих грибов не рвали. «Придет время, — сказала, — он сам нас сюда пригласит, и тогда мы все вместе будем собирать грибы…»

— Она так сказала?

Сережке стало обидно и стыдно.

В ту самую зиму…

Замечательная это была пора — восьмая в Петькиной жизни осень. Еще в августе село на землю много паутины. И деревенские старики подметили: «Большие тенета — к осени погожей». Было сухо, солнечно, вечера стояли теплые, с яблочно-медовым запахом.

Но не потому, что погода была — лучше и не надо, а потому, что Петька в сентябре впервые в школу пошел, необычайной и замечательной казалась ему эта осень. Радости сколько! Мать справила ему новые штаны. Не сшила сама, а купила в магазине, как взрослому. Дед подарил портфель — черный, с замком. В школе учительница дала букварь, три тетрадки, два карандаша. А цветные карандаши — коробку целую, а в коробке их шесть! — сам Петька в сельмаге купил.

В школу Петька ходит утром. Теперь допоздна разве только в воскресенье поспишь. Будят рано. Но к этому он уже привык. Бывает, и сам просыпается.

Вот и сегодня: никто не будил — сам проснулся. Однако решил еще недолго полежать. Глаза закрыл, будто спит. Мать на кухне стучит ухватом и чугунками — готовит завтрак. Молодая она, брови черные, щеки румяные, глаза голубые с серыми искринками. И нисколечко не строгая. Чего только он, Петька, ни натворит — все ему с рук сходит. Она самая-самая хорошая. И Петьку очень любит. Крепко-прекрепко.

Стукнула дверь, заскрипели половицы — пришел дед. Сел за стол — матери ни слова. Уставился за окно. Лицо у него темное, изморщиненное. Помолчал несколько минут, откашлялся, наконец сказал:

— Петьку будить надо.

— Успеется. Пусть еще немножко поспит.

Мама — дна всегда такая. Она всегда за то, чтобы Петька еще хоть чуток поспал.

А дед ворчит:

— Балуешь огольца.

— Жалко. Маленький.

Дед достал из-за пазухи синенький помятый конверт и протянул его матери:

— Бери. Опять от него… И не надоест писать каждый день!

Дед отвернулся к окну — сердит!

А мама читает письмо — глаза улыбаются.

В последние дни дед ходит насупленный и мрачный, часто по-пустому ссорится с матерью. И Петька знает, почему он такой. Всему виной эти письма. Как вернулась мать из города, так и посыпались следом синие конверты. И Петька знает, от кого они. От дяди Феди. Он живет в городе и работает на хорошей работе.

— О чем пишет-то? — спрашивает, наконец, дед.

— Да все о том же.

— Ну, а как ты?

— Что же мне, век одной вековать? Мне стыдиться нечего… Мне двадцать пять навсего. Может, и выйду за него замуж. Посмотрим…

Мягкая от пыли, притрушенная нападавшим с возов сеном дорога. У дороги, на самом конце деревни, школа — кирпичная, в два этажа. Петька идет не торопясь. В руке — черный портфель. Посреди деревни останавливается. Грустно глядит на огородную межу, которая ведет к избе с заколоченной досками дверью. Там раньше жил его друг Колька. Он в третий класс ходил. Весь с ног до головы в веснушках. Три дня назад уехал он с отцом и матерью навсегда в другую деревню. Без него скучно. Сейчас бы вместе в школу пошли… Все прошлое лето не разлучались. Бывало, ни свет ни заря прибежит Колька, спросит:

— В лес айда?

— Айда!

И понесут их босые ноги по пыльным проселкам, по суходольным лугам и лесным лощинкам. Хорошо было! А неделю назад пришел Колька хмурый и грустный, сказал:

— Завтра уезжаем.

У Петьки на глаза чуть слезы не навернулись. Пошли в последний раз в лес и долго-долго ходили по нему. Забрели под вечер в большую лощину, поросшую ивняком. Прислушались — птицы не поют, тихо, таинственно.

— Здесь лось живет, — сказал Колька.

— Лось?

— Большой-большой…

— Врешь?

— Правда… Очень большой. Больше коровы.

Петька туда-сюда тревожно взглянул и спросил:

— Ты его видел?

— Не… Тятька видел. Говорит, большущий!..

— Ты боишься?

— Не… Он людей не трогает. Он от них прячется.

— Боится?

— Обиделся… Мне мамка рассказывала, этот лось тутошний, еще давным-давно хотел в деревню пойти жить, к людям. Ему ведь холодно зимой-то. Хотел на конюшню проситься. Пришел в деревню, а на него собаки напустились. — Колька вздохнул. — Он подумал: это люди на него собак натравили… Обиделся. До сих пор боится, думает, собак натравят…

И представилась тогда Петьке вьюжная зима. И лось. Был он странный какой-то… Больше коровы, рога — будто смородиновые кусты, синий… Будто бродит он ночью по лесу один, озябший и голодный. И жалко было этого бесприютного лося, который пошел проситься жить к людям, а его не пустили собаки. И тогда появилась у Петьки мечта — увидеть лося.

…Грустно чернеют окна избы, где когда-то жил Колька. Петька глубоко вздохнул — плохо без друга.

И снова под ногами дорожная пыль…

Марья Петровна, учительница, похожа на Петькину маму. Она тоже молодая, красивая. Только волосы у нее не русые, а такие огненно-золотистые, каких он ни у кого, кроме как у нее, никогда не видел.

На третьей перемене она раздала каждому по большому альбому. Всем достались с розовой обложкой, а Петьке — с зеленой. И все в классе с завистью посмотрели на Петькин альбом. Но он ни с кем не стал меняться, хотя ему и предлагали в придачу резинку.

— А сейчас, ребята, пойдем в лес, — сказала Марья Петровна. — Таи мы будем рисовать, кто что захочет. Можно листья, грибы, цветы, деревья — все, что сами выберете.

Сразу за школой — пустырь, за пустырем — овраг, поросший густым кустарником. Перейдешь овраг, еще десять шагов — и в лесу. Густой он. Пахнет грибами. Под ногами мягко от мха и хвои.

Все сидели на полянке и рисовали. Кто что хотел. Петька не рисовал. Бумага в альбоме была плотная и белая, как сахар. На такой бумаге хотелось нарисовать что-нибудь необычное, чего еще никто не видел. Нарисовать бы лося… Интересно, есть ли у него хвост?

— Петя, ты почему не рисуешь? — спросила учительница. Она сидела под сосной с книжкой в руках. Рядом стояла Нюська с первой парты. «Нажаловалась!» — подумал Петька.

— Иди сюда, Петя!

Петька подошел.

— Ты почему не рисуешь?

— Я еще буду рисовать.

— Что же ты хочешь изобразить?

— Лося, — сказал Петька. — Большого лося…

Ему показалось, будто все позавидовали, что он может нарисовать лося.

— Ну что ж, рисуй — сказала учительница.

Но лось не рисовался. Петька пытался представить, как выглядит лось, но не мог. «Какого он цвета? Синий? — рассуждал он. — А уши какие? Интересно, есть ли у него хвост?»

И когда Марья Петровна начала просматривать рисунки, Петька сказал:

— А я не успел нарисовать.

— Нарисуй дома, — сказала учительница.

Теплая, серебристо-звездная глубь неба. Теплый сентябрьский воздух. На бахче возле шалаша сухо трещит костер. Свет от него выхватывает из сиреневого сумрака поджарую фигуру деда. Вот он присел на корточки — печет в золе картошку. Сколько раз просил Петька деда, чтобы тот взял его с собой сторожить совхозную бахчу! Тот ни в какую не брал. А вот сегодня вечером сам сказал:

— Пойдем-ка со мной.

— Дедь!

Ушел в себя дед, где-то далеко в мыслях — не услышал. И о чем думает? Может, как один в деревне останется? Мама сказала, вот приедет дядя Федя и увезет ее с Петькой в город. А дед тут… Он никуда не хочет ехать. А у Петьки на душе смутно. Он страсть как хочет посмотреть город. Но только посмотреть — и сразу обратно. Жить там — ни-ни! В городе нет реки и озера. Скучно там.

А здесь — раздолье! С трех сторон подступил к деревеньке лес, без конца-краю, дремучий, а с четвертой — бахчи. Есть озеро. Оно огурцом вдается далеко в сосняк. Изгородь околицы у самого берега. В озере полным-полно рыбы. К тому же лось…

— Дедь!

— Чего тебе!

— Ты лося видел?

— Эка невидаль.

— Какой он из себя?

— Большой.

— Ног сколько?

— Известно, четыре.

— Синий он?

— Рыжий. Их тут раньше много было. — Дед достал щепкой из золы черную, как уголь, картофелину. — Браконьеры многих постреляли. Мало лосей в наших местах.

— А браконьеры — они кто?

— Браконьеры-то? Люди. Но только они враги лесной жизни. Теперь стрелять лосей закон не велит, но все же стреляют эти самые браконьеры… Злой они народ, жадный. — Дед выкатил из золы еще одну картофелину. — Бери вот картошку, ешь.

Дед на слова скупой. Зато добрый. Очень добрый дед.

Ноябрь был холодный, пасмурный, с частыми туманами и дождями. Куда ни взгляни — повсюду по-осеннему уныло. В избах давно затопили. Ветер рвет на куски дым, поднимающийся над кровлями, и развеивает его в холодном ненастье.

Поздно вечером, когда Петька ложился спать, еще барабанил по крышам дождь и ветер свирепо кружил в сыром воздухе повядшие листья. А наутро за окном уже было белым-бело. Словно кто-то прошел ночью никем не замеченный, заметал землю пушистыми хлопьями, чтобы сделать благое дело — скрыть от людских глаз осеннюю унылость: опавшие листья, голую бахчу, лужи и грязь улицы. И он же, неузнанный, прежде чем уйти в предрассветную темноту, изрисовал напоследок морозным узором окна, испушил инеем ветки сирени под окном, и они стали похожи на белые мохнатые лапы.

В это утро мать снова получила письмо в синем конверте. И, читая его, снова улыбнулась, а потом сказала:

— Федор Степанович отпуск берет.

И по ее радостно возбужденному лицу Петька понял, что скоро в его жизни наступит большая перемена. И наступит она тогда, когда приедет Федор Степанович, которого Петька никогда не видел, но слышал от матери, что он «человек порядочный».

Как-то ночью Петька проснулся и увидел мать. Она сидела рядом на табурете и задумчиво смотрела в темное окно. И Петьке было странно видеть ее в глухое время ночи возле своей кровати.

— Мам, ты чего?

— Так… не спится. Сижу и думаю.

— О чем?

— Мало ли дум у меня!

На стене — фотография. Это Петькин отец. Петька его не помнит. Но каждое утро, когда просыпается, видит его глаза: смотрят они добро, чуть насмешливо.

— Мам, а дядя Федя скоро приедет?

— На днях должен.

— Знаешь, мам… Он хороший?

— Пусть поживет у нас — увидим.

— А еще, знаешь, мам…

— Ну, чего тебе?

— Так… ничего.

Была ночь. И было как бы две ночи. Одна — там, за окном, — студеная, вьюжная, с неясными унылыми звуками, а другая — здесь, в избе, — с прерывистым храпом деда, его сонным бормотанием, с желтоватым светом лампочки и глубокой задумчивостью.

В избу ворвался морозный пар, запахло снегом.

— Принимайте гостей! — послышался мужской голос.

— Батюшки! — изумленно воскликнула мать, всплеснула руками.

Дед поднялся из-за стола и шагнул к порогу, на котором в седом холодном воздухе обозначилась высокая фигура в заячьей шапке, тулуп нараспашку, на ногах черные валенки.

— Не ждали?

И Петька понял: приехал дядя Федя.

— Как не ждать! Ждали! — Мама в поспешной суетливости старалась развязать передник. — Но думали: пурга… Разве поедет!

— А он возьми да и тут! — И Петька услышал, как дядя Федя засмеялся — раскатисто, сипловато.

— Что ж вы на пороге-то? — засуетился дед, не зная, куда девать руки. — Проходите в избу. Уж я сам дверь прикрою…

Дядя Федя шагнул к матери:

— А ну-ка, Анастасия, дай на тебя погляжу. Ну-ну… Все такая же. Здравствуй! — Дядя Федя протянул ей большую, красную от мороза руку, а мать подала свою, маленькую, узкую, и смущенно зарделась. — Ну-ну… Отец твой? День добрый, папаша. — Гость пожал деду руку. — А пацан-то где, Анастасия?

— Вон в уголке притулился.

Глаза у дяди Феди были темно-карие, пронзительные: от них хотелось спрятаться, будто дядя Федя видел всего Петьку.

— Большой он у тебя. А ну-ка… — Дядя Федя поманил к себе Петьку. — Иди сюда.

У дяди Феди было крупное лицо, брови черные, косматые, нос широкий, чуть приплюснутый, подбородок упрямо выступал вперед.

— Тебя, значит, Петром зовут? Ну-ну… Славное имя — Петр. Был такой царь — Петр Первый. Книга про него есть. Так и называется «Петр Первый» — Гость снял тулуп и протянул его матери. — Значит, Петр… Ну-ну… Большой. — Он наклонился к Петьке и спросил почти шепотом: — А меня знаешь как звать?

— Дядь Федя.

— Гм… дядя… Ну-ну…

— Как добрались, Федор Степаныч? — спросила мама, поправляя перед зеркалом прическу.

— С грехом пополам. С дороги сбились, поплутали маленько… Да, забыл ведь!.. — спохватился дядя Федя. — Это тебе. — Он достал из кармана шоколадку и протянул ее Петьке. — Возьми-ка гостинец.

— Спасибо.

— Ну-ну…

Мать хлопотала на кухне, не зная, за что взяться.

Шоколадка размокла, но все равно была вкусной.

Ужинали поздно. Дед выпил рюмочку и сделался сам не свой: говорил тихо, каким-то упавшим голосом и больше про то, как хорошо нынче живется в деревне. А дядя Федя хоть и выпил от усталости больше всех, нисколько не захмелел. Говорил он громко, отрывисто о городской жизни, о том, какая у него удобная квартира из двух комнат, и о своей работе. Петька смотрел на него во все глаза.

Дед полез на печь спать; мать принялась убирать со стола. Дядя Федя прошелся по избе, заглянул туда и сюда, наконец сказал:

— Не шик как живете.

А мать, по голосу слышно, обиделась:

— Живем — не тужим.

— Ну-ну… А все же чисто. Ни соринки. — Дядя Федя подошел к столу, за которым сидел Петька. — Уроки готовишь? Ну-ну… Ты на охоту любишь ходить?

— Люблю.

— С кем ходишь?

— Ни с кем.

— Ну-ну… — Дядя Федя усмехнулся. — Один охотишься?

— Меня никто не берет, — признался Петька. — А вы ходите?

— А как же! Вот уляжется на дворе, и пойду. Я и ружьишко сюда привез. А ружьишко у меня первый сорт! — Он шагнул в угол, где лежали его вещи, достал из кожаного чехла новенькую двустволку. — Смотри. — Дядя Федя щелкнул курком. — Шик ружьишко, а?

Такую двустволку Петька видел впервые: один ствол над другим, а заряжалась она с приклада, и дядя Федя сказал, что верхний ствол может выпалить сразу пять зарядов. Как из автомата!

— Меня на охоту возьмете? — спросил Петька.

— Если мать пустит, возьму.

— Она не пустит, — с огорчением вздохнул Петька.

— Ну-ну… Строгая она у тебя?

— Нисколечко.

Дядя Федя присел возле Петьки.

— А вы лося видели?

— Много раз.

— Дядя Федь, нарисуйте мне лося.

— Нарисовать? — Косматые брови дяди Феди удивленно полезли вверх. — Это еще зачем?

— Я никогда лося не видел, — признался Петька. — Нарисуйте. Мне в школе показать нужно.

— Так ведь я не художник, — растерянно произнес дядя Федя. — А впрочем, уж если так надо… Так и быть, — махнул он рукой. — Какой выйдет, такой и выйдет…

Петька принес зеленый альбом и цветные карандаши, положил все это на стол перед гостем, а сам забрался с коленками на табуретку и стал внимательно следить, как дядя Федя скользит черным карандашом по плотному листу бумаги. Однако то, что выходило из-под его руки, Петьке не нравилось. Лось получался похожим на овцу. И когда дядя Федя отложил в сторону карандаш, у Петьки невольно вырвалось:

— Разве лось?..

— А чем же не лось? — смутился дядя Федя. — Самый настоящий. — И он, встав из-за стола, шагнул назад, чтобы посмотреть на рисунок издали. — Конечно, я не художник… А вообще все правильно. Лось. Как вылитый.

А Петька никак не хотел с этим согласиться. «Лось не такой, — думал он. — Красивее. А разве это лось? Ни то ни се…» И он даже усомнился, видел ли на самом деле дядя Федя настоящего лося.

— Непохожий, — раздумчиво произнес Петька и покачал головой.

— Откуда ты знаешь? — недовольно спросил дядя Федя. — Сам ведь говорил, что лося не видел.

— Он мне совсем-совсем другим казался.

— Ну, брат, мечта — одно, а реальность — другое.

— Какая реальность?

— Ну, как тебе сказать… Жизнь, что ли…

— Ладно… — огорченно вздохнул Петька. Ему не хотелось обижать гостя. Разве дядя Федя виноват, что не видел лося? Ведь в городе живет. А там ни леса, ни озера… Он, Петька, в деревне… Но тоже лося не видел. Ведь лось прячется…

Так думал он, вглядываясь в рисунок, а когда подошла мать и дядя Федя о чем-то зашептался с ней, Петька залез под кровать и вырвал из альбома листок с рисунком, разорвал его на клочки и незаметно выбросил в печь.

Перемен в Петькиной жизни пока никаких. Разве только спать перебрался в кухню, к деду на печь. Да в избе стало как-то по-праздничному. Мать постлала новые скатерки, повесила на окна тюлевые занавески, которые до этого лежали в сундуке.

Гость обвыкся на новом месте. Перезнакомился с деревенскими охотниками, договорился устроить с ними большую охоту. Те частенько захаживали к нему, угощали первачом, и тогда в избе становилось шумно и весело, как никогда прежде.

Зима лютовала вовсю. Морозы стояли на редкость крепкие. Раз пришел дядя Федя со двора весь залепленный снегом. В руках у него была большая заиндевелая птица с растопыренными крыльями. Он тряхнул ее за крыло — во все стороны полетела снежная пыль.

— Филин? — удивился Петька.

— Он самый. Замерзший. Ну и ну… Холода какие! Птица — и та на лету мрет.

Петька осторожно потрогал филина:

— Не отживеет?

— Куда там! Вроде как бы стеклянный. Ударишь — в куски разлетится. — Дядя Федя слегка надавил крупным пальцем на птичью лапку — и та легонько хрустнула, будто сломали тоненькую ветку.

— Не надо! — встревожился Петька.

— Так ведь ему не больно.

— Все равно не надо.

— А еще на охоту собираешься! — усмехнулся дядя Федя. — Какой из тебя охотник! — Он вышел из избы, унося с собой птицу.

Дед все эти дни ходит рассеянный, печальный. И Петька знает, почему он такой. Не удалось ему уговорить дядю Федю остаться в деревне. Тот так прямо и заявил:

— Ты, папаша, об этом разговоры не веди.

Петьке деда жалко. Но еще больше — мать: она ведь хочет в город. А сам Петька — куда мама, туда и он. Без нее ведь ой как плохо. Раз спросил он у матери:

— Мам, когда поедем?

— Теперь уж совсем скоро, — ответила та.

В школе по случаю сильных морозов три дня не было занятий. На четвертый слегка прояснилось. А еще через день небо высветлело, ветер утих. Наутро дядя Федя собрал товарищей и ушел с ними на охоту. Днем Петька вернулся из школы — в избе один дед.

— А мамка где?

— В сельпо пошла.

Кинул Петька на лавку портфель и, не пообедав, опрометью на озеро. Еще утром в классе договаривались, что днем все пойдут после уроков на озеро строить крепость и играть в войну. Но никто не пришел и через час и через другой. Петька попробовал катать снежные шары. Но снег был нелипучий, сухой, и поэтому шары не катались. Подождал с полчаса — ни души. Скучно. В лес сходить?.. Он побрел вдоль озера, потом вошел в лес.

Зимнее солнце высоко, снег колюче блестит, под ногами скрипучий хруст — хорошо!

Таинственный лесной зверь косматой глыбой замер у берега, поводя ушами, ловя каждый шорох. Его тело было напряжено, длинные тонкие нош слегка нервно подрагивали, желто-серые рога кустисто возвышались над горбатой спиной. Лось?

Хрустнул под Петькиными валенками снег. Зверь тряхнул головой — учуял недоброе. Вздрогнул и побежал. Хотелось разглядеть его ближе. Страшно не было — было любопытно. Петька кинулся наперерез.

Лось метнулся к берегу в сторону деревни. Бежал он вскачь, как бегают рысью лошади. А оттуда, куда он бежал, донесся навстречу зычный мужской голос:

— Лось! Лось!

Это его заметили в деревне.

Лось добежал почти до изгороди околицы. Остановился как вкопанный, а через мгновение бросился вспять, подгоняемый криком:

— Лось!

Он скакал по большой дуге. Его белые ноги, точно на них были чулки, взбивали пыль над оснеженной гладью озера. В деревне уже потеряли его из виду: лось скрылся за выступом леса. А Петька, ошеломленный, еще видел, как он мчался по озеру. И на том месте, где исчез лось, затемнела едва различимая точка.

— Мама! Мам! Лось тонет!

Петька кричал и отчаянно махал руками. Лицо его было мокрое от пота и слез. Он запыхался от бега.

— Скорее, мам! Лось тонет!

— Где? Расскажи толком. Зима на дворе.

— Там… на озере… — Петька горько всхлипнул. Перед глазами была прорубленная рыболовами прорубь с разбитой, как стекло, ледяной коркой, припорошенной снегом, и в ней — лосиная голова.

Дед слез с печи.

— Чего шебутишься? — спросил он.

— Он плачет.

— Кто?

— Лось, — всхлипнул Петька. — Мам, скорее!

До слез нестерпимой была мысль, что это он, Петька, виноват в случившемся: не кинься он наперерез лосю, тот не побежал бы к деревне…

— Скорее, мам! Веревку надо…

— А с рукой что? — Петькина ладошка была в крови. Темные капельки капали с ладони на выскобленный пол. Но Петька не чувствовал боли в руке, которую он ободрал, когда перелезал через изгородь.

Ветер испуганно гнал сероватые комья облаков. Тени от них призраками скользили по снегу, по хвойной гуще, по частому можжевельнику. В морозной тишине слышались унылые звуки — лосиные стоны. Вот она, прорубь. Лось, задрав морду, печально смотрел на грустно летящие облака. Его передние ноги опирались на ледяную кромку, но коричневатое тело по самый горб скрылось в воде: тут было неглубоко, и задние ноги лося увязли в илистом дне. Он стоял вздыбившись, но выбраться ему было невозможно: опора для передних ног была высока, а может быть, лось повредил ногу.

Петька в растерянности метался по краю полыньи. Его по-прежнему мучила мысль, что это он во всем виноват…

— Ну сейчас… сейчас… — ободрял он лося, с надеждой посматривая на маму. Она шла к проруби как-то уж слишком медленно. — Скорее, мам!

Она остановилась шагах в пятнадцати, не зная, что делать, и не решаясь подойти ближе.

— Мам! — Петька в отчаянии затопал по льду ногами. — Скорее!

— Не кричи! Успокойся. Одни мы все равно ничего не сделаем.

Петька подошел к проруби совсем близко. В руках у него была бельевая веревка, но он не знал, что с ней делать.

— Отойди сейчас же! — Мать бросилась к нему, вырвала из рук веревку и оттащила Петьку от проруби. — Да успокойся же ты, ради бога… Ну, какой…

Дед не спеша подошел к проруби.

— Эка животина, — изумился он. — Вон ведь куда запоролась.

— Дедь, его вытащить надо.

Тот медленно обошел вокруг проруби и сказал:

— Нюни утри. Ступай-ка домой.

— Не пойду.

— Ступай домой. Там в сенях вожжи. Да забеги по дороге к Сторожковым, позови сюда братьев.

У Ефима Сторожкова на левом глазу бельмо, сам он высокий, с лица худой, плечи узкие. Брат его, Дмитрий, совсем другой стати: ростом высокий тоже, зато в плечах косая сажень, грудь колесом, сильный, как медведь. Оба тоже удивились, когда подошли к проруби. Ефим покачал головой.

— Да-а, — протянул он. — Какой здоровенный!

Дмитрий присел на корточки и деловито бросил деду:

— Потянем, Кондратыч?

— Надо, — сказал дед и начал разматывать спутанные в клубок вожжи.

Лось присмирел. Петька подошел к нему совсем близко и, заглядывая в черные как уголь лосиные глаза, прошептал:

— Сейчас тебя вытащим.

Ему показалось, будто лось слегка кивнул головой, словно поблагодарил за участие.

— Сейчас, сейчас, — приговаривал Петька, нетерпеливо глядя, как дед разматывает вожжи. А когда наконец они были размотаны, Ефим Сторожков сказал брату:

— Бери. Как лошадь, тащить будем.

Вожжи легли на лосиную спину. Лося обмотали ими, как обматывают завязшую в трясине лошадь.

— А ну, потянем, — сказал Ефим. Он, Петька и мать ухватились за один конец, а Дмитрий и дед — за другой. Сердце у Петьки тревожно зашлось.

— Ай да раз! — скомандовал Дмитрий.

Вожжи натянулись, как струны.

— Ай да два!

Петька тянул что есть силы.

— Ай да три!

Удалось!..

— Прочь! — закричал дед. — Убьет!

Но Петька уже был возле лося.

Лось, мокрый, испуганный, стоял возле проруби. На шее у него было белое, величиной с крупную антоновку, пятно. Брошенные вожжи лежали рядом.

Петька притронулся к его коричневой шерсти. Неожиданно лось ткнулся мордой в Петькину щеку. И было приятно ощущать прикосновение влажной лосиной губы, эту неожиданную ласку. Словно очнувшись от оцепенения, лось резко прыгнул в сторону и, припадая на левую переднюю ногу, побежал к лесу. А Петька еще долго махал ему вслед. Чьи-то руки ласково легли на его плечо.

— Вот и убежал твой лось, — сказала мать. — Будет век тебя помнить.

Петька глубоко вздохнул — облегченно и радостно. И казалось, во всем вокруг была какая-то светлая радость: в заходящем за лес солнце, и в синих тенях от деревьев, и в гаснущем небе, и в молчании стоящих рядом людей, и в скрипе снега под ногами, когда все пошли к деревне.

За окнами быстро смеркалось. Снова занялся ветер. У Петьки от усталости ныла спина, болела пораненная ладошка.

— Мам, устал я.

— А ты, милый, попей чайку и ложись.

И вот уже под щекой подушка. И в подступающей дремоте видится Петьке лось — стройный, с белым пятном на шее. Будто идет он по лесу, покачивая рогами. Идет задумчиво. И о чем думает? Может, о том, что обязательно нужно пойти ему в деревню, остановиться на улице и ждать, пока не заведут в конюшню…

Когда Петька проснулся, за окнами по-прежнему выла метель. Мать встревоженно ходила из угла в угол, о чем-то тяжело вздыхая. Дед сидел за столом сосредоточенный и хмурый.

— Мам, ты чего?

— Пурга на дворе. Федор Степаныч ведь с утра ушел и все нет и нет. — Она повернулась к деду. — Не приведи случай беду…

Петька подошел к окну. Сквозь стекла ничего не было видно. Откуда-то издалека доносились неясные глухие звуки. Наконец заскрипели ворота.

— Приехали! — Голос матери прозвучал звонко, обрадованно.

В избу ввалились трое, запорошенные с ног до головы снегом. Дядю Федю не узнать — весь белый, будто вылез из ваты.

— Наконец-то, — облегченно сказал дед. — Заждались тут мы. Думали, не приведи случай, беде быть…

— Ну-ну… — Дядя Федя смахнул с лица снег. Его большое красное лицо стало мокрым. — Ну-ну… Померзли, чего говорить! Семь часов на лазу дрогли… А ну, раздевайтесь, братва, — сказал он двоим товарищам и повернулся к Петьке. — Ну-ка шубейку накинь, — сказал он ему. — Пошли, что покажу. Да ты живей, живей собирайся…

За дверью темно. В лицо бил ветер, слепил снегом глаза. В темноте с крыльца можно было различить лошадь и сани. Лошадь, понурясь, переступала с ноги на ногу. И когда глаза привыкли к темноте, Петька увидел, что на санях лежит что-то большое, бесформенное, какой-то темный бугор. Он подошел к этой черной куче. Лось!

— Лося убили! — закричал Петька не своим голосом. — Мама! Ма-ам! Они лося убили-и!

На шее у лося было белое, величиной с крупную антоновку, пятно.

Фомкины сеансы

В нашем четвертом «Б» он появился в конце последней четверти. Его перевели к нам из другого интерната. В первый же день ему дали прозвище Фомка, потому что его фамилия была Фомичев. Всех в классе он привлек своей внешностью. Голова у него была круглая, как волейбольный мяч, остриженная наголо. Нос длинный, как у Буратино, ноги и руки тоже длинные — весь он был какой-то нескладный, несуразный, смешной. Фомичев ни с кем не дружил, держался ото всех в стороне. С первых дней в его дневник посыпались двойки.

Ну и врун был этот Фомка! Ну и сочинитель! Он, например, мог сказать, что видел вчера в речке крокодила. Ему доказывали, что этого не могло быть. Тогда он доставал из-за пазухи газетную вырезку — в ней черным по белому было написано, что недавно из зоопарка города Праги убежал крокодил…

Учился Фомка хуже всех. С трудом он дотащился до шестого класса. Но ко второму полугодию всем стало ясно, что он останется на второй год. И в шестом классе Фомичев был все такой же неказистый, разве только немножко подрос. И по-прежнему был такой фантазер! От него будто исходили невидимые лучи, которые вызывали какой-то темный морок — ясно, как дважды два, что вранье, однако… кто знает, может, так и было.

И хотя Фомка был двоечник, его все в классе считали человеком необыкновенным. Ведь и Лобачевский, говорят, когда был гимназистом, иногда получал двойки по математике!

В третьей четверти Фомка вдруг увлекся радиотехникой. Он ухитрился незаметно разобрать телевизор, который стоял в пионерской комнате. А из деталей разобранного телевизора смастерил карманный приемник. Фомку часто можно было встретить с каким-нибудь толстым журналом в руках. Как-то на перемене он обвел нас пристальным взглядом и таинственно прошептал:

— Вы знаете, что такое гипнопедия?

Все знали, что такое геометрия и география, но что такое гипнопедия — не знал никто. Но Фомка не спешил объяснять. Он подозрительно покосился на стоящих рядом девчонок и поманил нас в угол коридора.

— Мы слово Вере Павловне давали учиться только на «хорошо» и «отлично»? — спросил он, когда убедился, что рядом нет посторонних. — А как его держим?

Кто-то громко хихикнул. Ведь в классе только у него самого, да еще у Кольки Занкина были двойки.

— У меня двоек больше не будет, — заявил Фомка так уверенно, словно это был вовсе не Фомка, а какой-то другой человек. — Ни одной не будет!

— Уроки начнешь учить?..

— Знаете ли вы, что такое гипнопедия? Вот ты, Занкин, ты сколько часов в сутки спишь? Я знаю, сколько ты спишь — восемь! Третью часть суток! Если ты проживешь на свете шестьдесят лет, из них двадцать проспишь!

— А что ты хочешь? — спросил потрясенный Занкин.

— Надо, чтобы время, когда мы спим, даром не пропадало.

— А как?..

— Знаете, что такое гипнопедия? Вот. — Он постучал пальцем по обложке черно-синего журнала. — Здесь про гипнопедию написано. Я вам сейчас прочитаю. Вот. «Если записать раз шесть-семь несколько десятков иностранных слов на магнитофон, а затем с помощью наушников прослушать эту запись во время сна, то наутро без труда можно восстановить в памяти записанные накануне иностранные слова. А происходит это потому, — продолжал он читать, — что внимание и воля во время сна расслабляются и даже очень слабые внешние влияния могут в это время овладеть нашим сознанием». — Он захлопнул журнал. — Поняли?

Признаться, до нас ничего не дошло.

— Поняли? — переспросил Фомка. — Можно учиться во сне! Спишь, а сам учишься.

— Здорово! — воскликнул Занкин. — А как?

— Я знаю, как. Этот метод новый. Его пока не изучили. Кто хочет попробовать?

Попробовать захотел только один Занкин.

Через три дня Фомка сделал приставку, которая могла автоматически включать и выключать ночью магнитофон, который стоял в пионерской комнате. Затем он несколько раз записал на ленту урок по зоологии. Из пионерской комнаты он провел тоненькие провода к своей кровати и замаскировал их от зорких глаз воспитательницы. К проводам присоединил наушники.

После отбоя он надел наушники, натянул на голову одеяло и вскоре из-под одеяла раздалось мерное посапывание.

В эту ночь никто в комнате долго не спал. Лежали молча, глядя на Фомку, и всем хотелось, чтобы он выучился во сне.

В полночь в пионерской комнате что-то щелкнуло и зажужжало. Все поняли: сработал магнитофон. Жужжание продолжалось минут пять. Все с трудом удерживались от соблазна разбудить Фомичева и спросить:

— Ну, как? Выучил?

На следующий день на уроке зоологии Фомка поднял руку и, когда его вызвали, слово в слово отчеканил то, что было написано в учебнике, и… получил пятерку!

— Здорово! — радовался на перемене Занкин. — Молодец, Фома. Я сегодня ночью тоже попробую.

— Не… — покачал головой Фомка. — Я еще не все двойки исправил. Ты пока подожди.

С этого дня учеба у него пошла на лад. Все удивлялись, а мы хранили тайну, что Фомичев учит уроки во сне. Наконец настало время, когда он сказал:

— Ты теперь, Занкин, можешь. Я ведь все двойки исправил. Давай теперь ты.

В ту ночь в наушниках лег спать Занкин. Фомичев раз десять записал для него домашнее задание по географии.

Утром у Занкина спросили:

— Выучил?

— Чтой-то я ничего не помню.

— Ничего, — успокоил его Фомка. — К доске выйдешь и все вспомнишь.

На уроке географии он толкнул Занкина и шепнул:

— Поднимай руку.

— Да я ведь… я ничего не знаю.

— Все знаешь. Подымай!

— Совсем ничего…

— Подымай, тебе говорю.

Занкин робко поднял руку.

— Как… Занкин? — удивилась учительница. — Я рада. Что ж, иди отвечай.

Занкин вышел к доске.

— Расскажи, Коля, что ты знаешь о Новой Земле.

Занкин пожал плечами, посмотрел на потолок, потом — на Фомичева, снова на потолок и снова на Фомку, и в его глазах было: ничего не знаю!

— Что же ты молчишь, Коля?

— Говори, что видел во сне, — шепнул Фомка.

— Фомичев, не подсказывай, — сказала учительница и посмотрела на Занкина. — Мы все ждем, Коля. Итак, что ты знаешь о Новой Земле?

— Большие дома, — громко произнес Занкин.

— На Новой Земле большие дома?

— Угу… Большие-большие. Такие высокие! Я залазил на крышу и ел там мороженое.

— Что-что?

— Ел мороженое… а потом все забыл…

С тех пор Занкин уже не учился во сне.

Свои опыты Фомка продолжал один. И каждый раз — удивительно! — получал пятерки.

Но однажды кто-то сказал:

— Вчера ночью света не было, магнитофон не работал, Фомка по зоологии пятерку получил. Почему, а?

— Тут что-то не так, — сказал Славка Березин — он сидел за одной партой с Фомкой. — Врет он, что во сне учит. — На Славкином лице появилось таинственное выражение.

Однажды на классном собрании воспитательница очень хвалила Фомичева. Кто бы подумать мог, он ведь отличником стал! Какой разговор, конечно же, он обязательно перейдет в седьмой класс.

А после собрания Фомка гордо сказал:

— Ну, знаете теперь, что такое гипнопедия?

— Ха! Гипнопедия! — засмеялся Славка. — И не в гипнопедии дело!

— А в чем?

— Думаешь, в прошлом месяце магнитофон работал, да? Ха! Я твою приставку каждый вечер выключал. Провода отсоединял. Тоже мне, гипнопедия!

— А пятерки?

— Ты раньше уроки учил?

— Не…

— А теперь учишь.

— Во заливаешь!

— Учишь.

— Не…

— Ты каждый вечер сколько раз прочитываешь домашнее задание перед микрофоном? Четыре-пять раз. Столько раз прочитать — наизусть все будешь знать. Вот тебе и гипнопедия! Думаешь, воспитательница про твои провода не знала? Знала. Пусть, говорит, хоть так учится.

У Фомки от удивления глаза стали круглыми. С тех пор он не занимался своими сеансами. Но учился хорошо. А в четвертой четверти ему вдруг пришла в голову новая мысль. Впрочем, это уже другая история…

Лесные притчи

Росинка

Появилась она ночью на остром листе Осокоря. И сразу заявила:

— Я — Росинка, я — самая красивая на свете.

— Ты обычная капля воды, — оказал Осокорь.

— Ты ничего не понимаешь! Взгляни, как я переливаюсь всеми цветами радуги — оранжевым, красным, синим, зеленым. Я красивее самой Радуги!

— Это Заря в тебе отражается, — сказал Осокорь.

— Вовсе нет! — возразила Росинка. — Наоборот, Заря хочет быть на меня похожей. Вглядись пристальней. Ты видишь, в глубине меня горит звезда.

— Это Утренняя Звезда. Она на небе, а в тебе лишь ее отражение, — сказал Осокорь.

— Неправда, неправда! — закричала Росинка. — Наоборот, Утренняя Звезда хочет быть на меня похожей. Я — самая красивая. Смотри, какие зеленые кудри в моей прозрачной глубине. У кого ты видел такие?

— Это ветви Березки в тебе отражаются, — ответил Осокорь. — Скоро ты скажешь, что прекраснее Солнца.

— А разве не так? — вспыхнула Росинка. — Я в самом деле красивее Солнца. Да, да, прекраснее самого Солнца! Видишь, как я ослепительно блещу? Я светлее Солнца. Что Солнце? Фи, оно страшное. Оно хочет быть похоже на меня. Но никогда не сможет. Ха-ха-ха!

На этот раз Осокорь ничего не сказал. Солнце поднималось все выше и выше.

— Я несказанно прекрасна! — восклицала Росинка. — Да, да, да!

Но ничего больше она не успела сказать. Жаркий луч Солнца коснулся листка Осокоря и вмиг испарил Росинку. На том месте, где она была, ничего не осталось — даже следа от нее.

Муравей

Пригрело весной солнце. Снег превратился в ручьи, которые весело полились по лесу. Проснулись и вышли на работу муравьи. Трудились они от ранней зорьки до позднего вечера. И только один муравей по прозвищу Большеусый ничего не делал.

— Ты почему не работаешь? — спросили его муравьи.

— Как не работаю? — возмутился Большеусый. — Разве вы не видите, я муравейник сторожу. Вдруг Медведь придет… Не будь меня, давно бы пожаловал сюда косолапый.

— Ха-ха-ха! Да разве Медведь боится тебя?

— Не верите?! — воскликнул Большеусый. — Вы мне не верите? Но я вам докажу!.. — И двинулся он по дороге, а все муравьи — за ним: хотелось им посмотреть: что будет? Неужели правда Медведь боится Муравья?

Навстречу попался Енот. И Муравей сказал:

— Послушай, давай поборемся! Положу я тебя на обе лопатки, и тогда все поверят, что я самый сильный.

Но Енот ничего не ответил — мимо прошел.

— Ага, испугался! — крикнул вслед Большеусый. — То-то же! И впредь меня бойся!

И пошел дальше. Смотрит: Волк бежит.

— Эй, Волк, давай поборемся!

Но волк юркнул в кусты — только его и видели. А Большеусый ему вслед:

— Ага, испугался! То-то же! И впредь меня бойся!

Привела дорога к медвежьей берлоге. Медведь только что проснулся от зимней спячки, но решил еще денька два полежать.

— Эй, Медведь, выходи драться! — крикнул Большеусый.

Но Медведь ничего не ответил, лишь повернулся на другой бок.

— Ага, испугался! То-то же! И впредь меня бойся!

Большеусый обвел муравьев взглядом и сказал:

— Теперь все убедились?

Муравьи поверили, будто он самый сильный. И с тех пор Большеусый часами просиживал на камешке, глядя, как работают его товарищи. Наверное, пролежал бы так до осени, если бы не маленькая птичка. Заметила она Большеусого — хвать! — и съела.

Переполошился муравейник. Припрыгал на шум Кузнечик, разузнал, в чем дело, и сказал:

— И поделом ему. Не лежал бы целыми днями у всех на виду, а прятался бы, как все, в густой траве.

— Но зачем ему было прятаться, если он был из сильных сильный? Даже Енот, Волк и Медведь — и те боялись его. Ведь он предлагал им бороться, а они испугались!

— Просто они не слышали его голоса, — улыбнулся Кузнечик. — Ведь голосок у муравьев такой тихий! Его никто, кроме меня, расслышать не может!..

Ссора

Летело по небу облачко — легкое, пушистое. Скучно было ему. Видит — вдали еще одно облачко, такое же маленькое.

— Давай дружить! — крикнуло пушистое облачко, которому было скучно. — Присоединяйся ко мне, полетим вместе.

Полетели они вместе над полями и лесами. Смотрят: сбоку еще одно облачко.

— Давай дружить! — закричали ему. — Присоединяйся к нам, полетим вместе.

Полетели они все втроем. Получилась Маленькая Тучка. Летела она над селами и городами. Видит — навстречу спешат две тучки. Увидали они друг друга и закричали все трое:

— Давайте дружить! Полетим все вместе. Нам не будет скучно.

Объединились все трое — получилась Большая Туча. Полетела она над горами и долами. К ней присоединялись все новые и новые тучи и облака. Постепенно Большая Туча превратилась в Огромную Тучу. На земле потемнело, потому что Огромная Туча заслонила солнце. Лететь ей было тяжело. Огромная Туча опустилась к земле. Казалось, вот-вот она заденет макушки высоких сосен. Тесно и неудобно стало облачкам и тучкам в Огромной Туче. И они начали спорить и ссориться:

— Это я тебе предложила лететь вместе. Не надо было мне водить с тобой дружбу.

— Нет, это я тебе предложила! Не надо было с тобой дружить.

— Нет, это я!..

— Я! Я! Я! — слышалось со всех сторон. Все хотели выбраться из тесноты. Но так крепко перепутались, переплелись друг с другом, что не могли понять, как это сделать. Суетились и метались, устроили кучу малу. И так стукались лбами, что искры из глаз летели. Огромные искры — молнии. Всем было больно, обидно, досадно. Полились слезы — грянул дождь. Огромная Туча медленно таяла, уменьшалась. Постепенно вся она превратилась в дождевые капли и пролилась на землю. Ничего не осталась от Огромной Тучи — ни единого облачка в солнечной небе.

Некогда

Едва запорошило первым снегом, Медведь залез в глубокую берлогу, свернулся калачиком, положил под голову лапу и сам не заметил, как уснул. Завеяли декабрьские вьюги — Медведь спит, затрещали январские морозы — спит, заплясала февральская пурга — похрапывает, подули мартовские ветры — десятый сон видит. Уже апрельская капель зазвенела, а он еще спит. И лишь когда растаяли от яркого солнца снега, вылез Медведь из берлоги, потянулся, зевнул — и пошел по своим делам.

Встретила его Лиса.

— Ну, как отдыхал, Медведь?

— Какой отдых? Все кости перележал — болят, ноют, никак не разомну.

— Не отдохнул, значит?

— Какое там!.. Такая уж некудышная у меня жизнь: все спишь да спишь, а отдохнуть некогда.

Чужие сны

Ходил Барсук гуда и сюда по лесу. И было ему так скучно!.. Каждый день перед глазами одно и то же: деревья да кусты, кое-где муравьиные кучи. Нигде никаких развлечений. В последнее время даже интересные сны не снились ему. Проведали о том вездесущие сороки, растарабанили по всему свету:

— Барсуку скучно. Даже снов интересных не видит.

Однажды брел Барсук по лесу и зевал от скуки. А навстречу — Еж. Очень старый Еж — все иголки его казались серебряными от седины. Такого старого Ежа в здешних лесах еще никто не видел. Наверное, он пришел из заморских лесов.

— Откуда и куда путь держишь? — спросил Барсук.

— Издалека, — ответил Еж. — Принесли сороки весть: будто появился некий Барсук. Он только и делает, что скучает. Даже снов интересных не видит.

— Я тот самый Барсук.

— Наконец-то я тебя нашел! — воскликнул Еж.

— А чего тебе от меня?

— Мне ничего от тебя не надо, а вот тебе, наверное, надо развлечься.

— Правильно, — согласился Барсук. — А как мне развлечься?

— А вот как… Ты ведь даже интересных снов не видишь, так ведь? Вот я и предлагаю тебе смотреть чужие сны.

С этими словами Еж скинул с плеча узел и развязал его. Барсук увидел огромный ящик, а в нем — окошечко.

— Нажмешь вот эту кнопку, — объяснил Еж, — и смотри сны в окошечко. Можешь увидеть, что Лисе снится, а что — Слону. Забавная штука, не правда ли?

— Забавная. А сколько за нее денег возьмешь?

— Пустяк. Всего только — на обратную дорогу.

Отдал Барсук деньги и понес волшебный ящик к себе в нору. Поставил на тумбочку, нажал кнопку. Окошечко ящика вдруг засветилось. И Барсук увидал медвежий сон. А снилось Медведю, будто забрел он на пасеку. Видит, старик пасечник спит, а рядом валяется ружье. Медведь хвать ружье и кричит пасечнику: «Эй, вставай!». Тот с перепугу понять ничего не может. А Медведь ему приказывает: «Подай-ка мне меду из улья». Пасечник пошел вроде бы к улью, а на самом деле поднял по дороге дубину — ба-альшущую — и к Медведю с ней. Хочет Медведь выстрелить, а ружье не заряжено. Пасечник хрясть его по спине дубиной. Медведь ружье бросил — и деру. А пасечник за ним…

И так было интересно смотреть, как улепетывает Медведь, как лезет на дерево и падает оттуда, что Барсук от смеха даже прослезился. Едва кончился медвежий сон, начался лисий, а потом — вороний, а за вороньим — беличий. Барсук сидел возле ящика как прикованный — не ел, не пил, не спал почти, а только смотрел чужие сны. А были они один интересней другого.

Барсук выходил из норы в лес всего минут на пять, чтобы наскоро поесть. Поест на скорую лапу — и сразу же кидается домой к ящику. Прошел год, два, десять лет — никто в лесу не видел Барсука. И все думали, что его нет в живых.

Лишь через двадцать лет увидели лесные жители, как он вылез из норы. Увидели — и остолбенели. Что с ним стряслось!? Ножа да кости, глаза ввалились, взгляд тусклый, из себя старый-престарый!

— Ты где пропадал? — спросили сороки.

— Чужие сны смотрел, — ответил Барсук.

Объяснил он, что принес ему Еж волшебный ящик, чтобы смотреть чужие сны. И просидел он возле этого ящика ни много ни мало — двадцать лет.

— Всю свою жизнь просидел! — ахнули сороки. — За это время так много интересного в лесу произошло, что за сорок лет не расскажешь. Ведь пока ты смотрел чужие сны, жизнь твоя мимо тебя прошла. Ничего интересного ты в ней не видел, кроме чужих снов. Выходит, проспал всю жизнь. Посмотри на себя в зеркало. Ведь ты совсем седой!..

Взглянул Барсук в зеркало и онемел от ужаса: явился ему в зеркале древний старец.

— Проклятый Еж! — воскликнул Барсук. — Отнял он у меня молодость. Я-то даже не заметил, когда сны смотрел, как пролетело время. Сороки правы!..

После этого Барсук прожил еще год. И этот последний год был для него самым интересным: он видел не чужие сны, а настоящую лесную жизнь: помогал муравьям строить муравейники, а бобрам — плотины, смотрел, как живут белки, зайцы, медведи. И хотя эта лесная жизнь была самая обычная, она была все же намного интереснее чужих снов.

Молва

В одну из теплых лунных ночей в лесной чаще запел Соловей. Пел он долго, на все лады. Его красивый голос разбудил многих лесных жителей. Они вылезли из своих нор послушать знаменитого певца. И Медведь тоже вылез из берлоги.

— Кто это поет? — спросил он у Енота.

— Соловей. Самый известный певец в лесу. Лучше Соловья никто не поет.

— Ерунда! Я знаю певца получше! — возразил Медведь.

— Кто же поет лучше?

— Глухарь.

Сам Медведь ни разу не слыхал, как поет Глухарь. Но Глухарь был его другом. И Медведю очень хотелось прославить его. А кроме того, Медведь всегда любил всем перечить.

Утром он шел через малинник. И вдруг — снова песня. Такая звонкая!

— Кто это поет? — спросил он у Бурундука.

— Иволга. У нее очень приятный голос. Тебе нравится?

— Ерунда! Я знаю птицу, у которой голос приятнее.

— Кто же это?

— Глухарь.

Вот так поползла по лесу молва о новом певце. За каждым пнем только и разговоров, что о Глухаре, о том, как он хорошо поет. А песни у него — заслушаешься!

Сам Глухарь ничего об этих разговорах не знал. А слух о его приятном голосе все рос и рос. Сороки разнесли весть о новом певце по дальним лесам.

И хотя молвой полнился лес, никто ни разу не слышал, как поет Глухарь. Всем лесным жителям хотелось его послушать. Некоторые приходили из дальних лесов, пробираясь через дороги, по которым мчались автомобили, через речки и поля, на которых рычали тракторы и комбайны.

А вскоре все собрались на полянке и послали к Глухарю Лисицу — просить, чтобы Глухарь спел хотя бы одну песню. Лисица вернулась и заявила, что Глухарь отказывается петь.

— Цену себе набивает, — усмехнулся Кабан.

Послали к Глухарю Енота. Но и тот вернулся с отказом.

— Задается! — затрещали Сороки.

Тогда послали к Глухарю самого Медведя. Как он упрашивал своего друга спеть — об этом никто не знает. Но все-таки упросил. Прилетел Глухарь на поляну. А там разного зверья — видимо-невидимо! И так Глухарь перепугался, что стал заикаться:

— Ч-чего в-вам от меня надо? — спрашивает. — 3-зачем я вам?

И тут его со всех сторон начали просить:

— Спой! Спой! Спой!

— Н-но ведь я н-не пою… — начал было Глухарь, но его заглушили крики:

— Спой! Спой! Спой!

Что оставалось делать? Раз все так просят, надо петь. Устроился Глухарь поудобнее на суку и… запел. Вернее, ему просто показалось, будто запел, а на самом деле глухо заторкал:

— Тор-рк, то-рк-к…

И так был плох, неприятен его голос, так был слаб и незвучен, что даже Медведь заткнул лапой уши.

Глухарь еще не кончил петь, как поднялся рев и свист. Лесные жители пришли в неистовство.

— Обманщик!

— Безголосый!

— Гнать его!..

Так кричали со всех сторон. И бедный Глухарь полетел прочь. А вдогонку ему неслись разгневанные крики.

«Зачем меня так опозорили? — недоумевал он. — За что? Кому я причинил зло?»

С тех пор все лесные жители смеются над Глухарем. Но разве он в чем-нибудь виноват?

Услужливый медведь

Поздней осенью Медведь искал берлогу. Долго не мог он выбрать для себя подходящее жилье: то место слишком открытое для ветров, то яма не глубока. И пока бродил так из одного конца леса в другой, выпал первый снег. По утрам деревья становились пушистыми от инея, словно на них вырастал белый мох.

Как-то брел Медведь по опушке, поеживался от морозца:

— Бр-р…

И так ему было холодно, что зуб на зуб не попадал.

Идет он и видит: на лесной дорожке, в снегу, голубь лежит. Взял его Медведь в лапы и покачал головой.

— Эх, бедняга, окоченел от холода, даже не дышит.

И подумал: «Положу-ка его за пазуху. Может, согреется и оживет».

Медведь слыл в лесу добряком.

К вечеру нашел он теплое жилье. Вынул голубя из-за пазухи, начал отогревать его своим дыханием. Раз дохнул, второй, третий… Ожил Голубь. Но лететь не мог — у него было сломано крыло. Медведь накормил его, напоил и решил: «Пусть Голубь остается на зиму в берлоге. Куда ему, бедному, деться в такие трескучие морозы, ведь он и летать-то как следует не может». Оставил Голубя у себя, лечил, кормил его и сам себе говорил:

— Какой я добрый! Оказал Голубю услугу. Что бы он без меня делал? Погиб!..

А Голубю всю зиму толковал:

— Я услугу тебе оказал — спас тебя. А почему я тебя спас, как ты думаешь?

— Потому что ты добрый.

— Правильно! — подтверждал Медведь.

А когда от весеннего солнца потекли ручьи, сказал Голубю:

— Пожил ты у меня в свое удовольствие, но вижу, хочется тебе на свободу. Да и мне пора покидать берлогу. Отнесу-ка я тебя к людям на элеватор. Зерна там полным полно — всегда будешь сыт.

Отнес Голубя на элеватор.

— Ну, теперь лети да меня помни.

А сам пошел было к лесу, как слышит:

— Бах-ба-бах!

Подумал: «Наверное, бурундуки на охоту вышли». И крикнул:

— Эй, бурундуки!

Вышли из высокой травы два бурундука. Оба с ружьями.

— Чего тебе, Медведь?

— На кого охотитесь?

— На голубей.

— Много ли настреляли?

— Не везет нынче нам. Плохая охота.

— Она у вас всегда плохая. А все потому, что вы толком из ружья стрелять не умеете. Разве так целятся? Левый глаз надо прищурить и на мушку смотреть… Эх, растяпы, дайте-ка покажу, как надо. — Взял Медведь у одного из бурундуков ружье. — Смотрите-ка. — Левый глаз прищурил, дыхание затаил и…

Навел Медведь ружье, прицелился.

— Бах-ба-бах!

Одним выстрелом сразу четырех голубей убил.

— Вот как стрелять надо! — сказал он бурундукам. — Сразу четверых ухлопал. — И протянул им ружье. — Скажите спасибо, я вам услугу оказал — стрелять научил. А почему я вам услугу оказал, как вы думаете?

— Потому что ты добрый, — в один голос ответили бурундуки.

Пошел Медведь дальше. И видит: на лесной тропе волки ставят капканы.

— Эй, волки, на кого капканы ставите?

— На бурундуков, — ответили волки.

— Ха-ха-ха! Разве в этом месте можно ставить капканы на бурундуков?! Здесь они никогда не ходят. Эх, растяпы!.. Капканы надо ставить на дне оврага. Бурундуки всегда с охоты вон тем оврагом возвращаются. Там и ставьте.

— А мы и не знали! Там и поставим.

— Скажите спасибо, я вам услугу оказал — научил, где капканы ставить. А почему я вам услугу оказал, как вы думаете?

— Потому что ты добрый, — в один голос ответили волки.

Клад

Прошел по лесу слух, да какой! Заяц клад нашел. Под старым дубом откопал огромный сундук. А там каких только драгоценностей нет! Одних аметистов пуд, да алмазов пуд, да рубинов пуд, золота видимо-невидимо, а серебра — не сосчитать! Так что теперь Заяц самый богатый зверь в лесу. Да что в лесу! Во всем мире никого нет богаче.

Удивился Лев, царь зверей, захотел узнать, как теперь богат Заяц и не сможет ли он помочь звериной казне, которая уже давно опустела. Пошел Лев к попугаям:

— Это вы говорили про клад?

— Мы, — ответили попугаи.

— А вам кто сказал?

— Жираф.

Пошел Лев к Жирафу:

— Слушай, Жираф, говорят, Заяц клад нашел?

— Нашел. Целый мешок золота.

— Ты сам видел?

— Мне Медведь сказал.

Пошел Лев к Медведю:

— Слушай, Медведь, говорят, Заяц клад нашел?

— Нашел. Целый мешок серебра.

— Ты сам видел?

— Мне Волк сказал.

Пошел Лев к Волку.

— Слушай, Волк, говорят, Заяц клад нашел?

— Нашел. Целых десять монет!

— Тебе кто сказал?

— Сам видел, как он их в карман прятал.

Пошел Лев к Зайцу:

— Слушай, Заяц, говорят, ты клад нашел?

— Какой клад? — удивился Заяц. — Вчера шел мимо дуба, монетку с земли поднял. Вот она.

И показал Льву одну копеечку.

Луна и одуванчик

Он вырос вблизи пыльной дороги в конце мая и весело посмотрел на мир своим желтым глазком. Над ним тепло и ласково играло Солнце, проносились белые как снег облака и пели жаворонки.

— Какой веселый Одуванчик! — воскликнула низко пролетавшая над ним Перепелка. — И какой красивый!

Одуванчик улыбнулся птичке. Он всегда улыбался всему: солнцу, голубому небу, сусликам, живущим неподалеку, далеким звездам. И ему было радостно и хорошо.

Ночью он увидал полную Луну, когда та выглянула из-за облаков. Луна напоминала Солнце, но свет ее был холоден.

— Чему ты улыбаешься? — спросила она.

— Я улыбаюсь всему на свете, потому что мне хорошо, — ответил Одуванчик.

— На твоем месте я бы не улыбалась. Кто ты такой? Простой одуванчик. А знаешь, что тебя ждет впереди? Нет?.. Пройдет всего полтора месяца, и ты умрешь. И больше не увидишь ни звезд, ни птиц, ни солнца. Я всегда удивляюсь, глядя на землю, как много на ней веселых лиц. Ах, если бы все знали, что их ждет! Я-то ведь знаю, потому что бессмертна. Миллионы лет я смотрю на землю. Помню, на том месте, где ты растешь, когда-то стояли три дуба. Они жили триста лет. Но все-таки пришел их час — они умерли. Все на Земле смертно. Чему же радоваться?

— Неужели правда? — с недоумением произнес Одуванчик. Он задумался. Раньше ему никогда не приходила мысль, что век его так короток.

— Я вижу, ты уже не так весел, — ухмыльнулась Луна. — Я открыла тебе правду. Эта правда страшна.

— Не верю.

— Мне все равно. Пройдет еще полтора месяца, и ты убедишься, что я сказала правду.

До самого рассвета понуро стоял Одуванчик, думая над словами Луны. Но едва показалось Солнце, такое ласковое и теплое, он снова улыбнулся. Да и как ему было не улыбаться, если вокруг весело кипела жизнь.

Ночью он не разговаривал с Луной, но по-прежнему раздумывал над ее словами. Так повторялось из ночи в ночь. Бессмертная Луна ухмылялась, глядя на все живое. Одуванчик чувствовал, как стареет под ее холодными лучами, но едва появлялась Заря, он шептал:

— Не верю.

В одну из таких ночей он превратился в белый пушистый шарик.

— Ты уже совсем стар, — сказала Луна. — Жить тебе осталось совсем недолго. Как видишь, я была права.

— Не верю, — еле слышно прошептал Одуванчик.

Налетел ветер, и белый пушистый шарик Одуванчика рассыпался на десятки и сотни парашютиков. Их подхватил ветер и понес вдоль дороги. Одуванчика больше не стало. И бессмертная Луна забыла о нем. Она не знала, что к парашютикам, которые во все стороны разнес ветер, была крепко-накрепко прицеплена жизнь — семена Одуванчика, которые в конце концов упали на землю. Они пролежали на ней меньше года и проросли. Однажды в мае Луна показалась из-за облаков и увидала сотни улыбающихся Одуванчиков — они выросли из семян-парашютиков.

— Чему вы радуетесь? — спросила Луна. — Разве вы не знаете, что вас ждет впереди?

— Ты уже говорила об этом в прошлом году, — ответили Одуванчики. — Ты сказала тогда не всю правду. Мы так же бессмертны, как ты. Мы бессмертны, как жизнь!

Суд

Всем известно: кроты туги на ухо. Ведь они весь свой век проводят под землей, в тишине. От тишины они и оглохли. Так случилось с Гаком и Маком — двумя кротами.

Жили они тихо-смирно до тех самых пор, пока не поссорились. Из-за чего у них разгорелся сыр-бор — об этом никто не знал. И так они сильно повздорили, что даже Медведь не мог помирить их. И тогда Медведь сказал:

— Пусть идут к судье.

Судьей был старый глухой Лев. К нему-то и пришли Гак с Маком. Лев сразу понял, что эти двое пришли судиться.

— Говорите, что за спор у вас, — сказал Лев.

Гак начал первым:

— О мудрый старый Лев. Прошло два месяца с тех пор, как Мак со мной не здоровается. Не понимаю, за что он на меня обиделся.

А Мак начал так:

— О мудрый Лев. Прошло уже два месяца с тех пор, как я пригласил Гака к себе в гости. Но он ко мне не пришел. Не понимаю, почему он не хочет знаться со мной?

— Зачем вам ссориться из-за дров? — удивился глухой Лев. — У каждого из вас своя нора. И каждый из вас должен сам запасать дрова. Пожмите друг другу лапы, ступайте с миром.

И хотя кроты не расслышали, что сказал Лев, они пожали друг другу лапы и помирились.