/ Language: Русский / Genre:sf, / Series: Звездный лабиринт. Библиотека фантастики "Сталкера"

Стеклянная Пыль

Олег Никитин

…Тюрьма далекого будущего. Искусственно воссозданное далекое первобытное прошлое человечества. Первобытный мир, в котором правят уже давно одичавшие потомки первых "ссыльных". Теперь в этом мире появляется новый человек. Человек, чья задача — любой ценой найти сбежавшего опасного преступника, сумевшего найти разгадку тайны Стеклянных призм — источников энергетической жизнедеятельности "каторжного мира". Вот только — не будет ли цена поимки беглеца слишком высокой?..

Олег Никитин

Стеклянная пыль

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1. Туман

Как часто случалось после наступления осени, я проснулся незадолго до рассвета от ужасного холода. И не удивительно, ведь шкура бути, которой я укрывался, во многих местах хранила следы долгой службы человеку. Мне давно пора было подыскать себе другую.

Старый Хьюх, чьим главным делом было поддерживать огонь ночью, дремал над одиноким язычком пламени. У входа в пещеру глухо сопел ночной хищник, судя по всему хрумух. Эта тварь сдвинула полог и раньше времени остудила пещеру, переминаясь и двигая челюстью так, что я слышал скрип мощных зубов.

Мне очень не хотелось вылезать из-под шкуры, и я уставился на эту кучу мяса и когтей, внушая ей желание убраться. Из-за плеча чудовища выглядывал кусок рассветного неба темно-розового цвета. С доброй мыслью о шамане, предсказателе погоды, я дорисовал эту картину всеми виденными мной здесь видами облаков — легкими белоснежными перистыми, внушительными лимонно-желтыми кучевыми и бледно-розовыми, изредка серыми или фиолетовыми огневиками, летящими по ветру в нетерпеливом желании расплескать свои разноцветно пылающие, но холодные как лед шары-убийцы. Особенно смертоносными, будучи самыми крупными и долговечными, считались сиреневые.

Настырный хрумух догадался, что я ни за что не выйду биться с ним один на один, повернулся на коротких мускулистых лапах и заковылял прочь. "Противная кровожадная зверюга”, — мстительно подумал я. Тем временем папаша Хьюх совсем расслабился и свесил нос в красные угли так, что затрещала седая клочковатая борода, распространив вокруг едкое зловоние.

Я подоткнул под себя углы шкуры и попытался уснуть, но без всякого успеха. Какое-то время я тупо таращился во тьму, затем осторожно оперся на ладонь, сдвинул шкуру и выпрямился. Холодный воздух мгновенно проник под одежду, довольно крепко сработанную местным скорняком из шкур бутей. Мой наряд состоял из меховых штанов, почти новых, и длиннополой рубахи с рукавами, кое-где разъеденными кровью и слюной крылатых шипоклювов, на которую я, кстати, ее выменял. Прежнюю, самую первую и по местным меркам весьма необычную и добротную, я употребил вместо топлива, за что получил нагоняй от Лумумбы — в пещере всю ночь воняло как от прогорклой слюны моих жертв. А все потому, что стоило мне у него поселился, Косорот заявил, что заботиться обо мне никто не собирается, поэтому пришлось осваивать обычаи поселенцев и добывать себе пропитание. С изрядным трудом я постиг искусство ловли мелких степных зверюшек силком, а также сбора съедобных ягод. Ядовитые, как выяснилось, я умел собирать без всякой подготовки. Что касается крупных зверей — травоядных, конечно, с хищниками не связывались даже самые знатные охотники — то лук, изготовленный мной, не отличался точностью. Особенно же меня удручало то неуважение, с каким копытные относились к моим кривоватым стрелам — они их дерзко выкусывали и неторопливо удалялись, по-моему, нагло усмехаясь. Внушению эти безмозглые создания почти не поддавались.

Так получилось, что вскоре после моего появления Косорот стал толстеть, даже костлявость его жены уже не так пугала соплеменников, и они связали эти перемены со мной. И справедливо. Потому как, очнувшись на жертвенном камне посреди леса, кишащего зверьем, я почти сразу заметил, что могу управлять инстинктами животных и людей. Именно мое подсознание, когда я лежал в беспамятстве на алтаре Бога солнца, оберегло меня от печальной участи раствориться в желудочном соке одного из лесных чудовищ. Каково придется Косороту, утрачивающему свои навыки охоты на зверей, когда я покину его семью?

Я отодвинул Хьюха от углей, спасая остатки его бороды, и неслышно вышел под светлеющее розоватое небо. Ветер дул на восток, отгоняя к пурпурной полосе, охватившей четверть горизонта, последние темные облачка, светящиеся тонкими оранжевыми каемками. Над поверхностью воды, отделенной от меня полосой редких кустов, стлался легкий туман, студеной сыростью оседая на прибрежных растениях.

Я плотнее запахнулся в накидку, бывшее одеяло, на всякий случай осмотрелся, затем спустился по узкой тропинке к берегу и сел на влажный от росы камень. Туман не преминул осесть на моей растрепанной, давно не стриженой шевелюре. Здесь я удил рыбу в прохладные дни, когда суслики отсиживались в норах. Именно на этом камне меня иногда посещали видения моей прежней жизни, как правило, связанные с рекой, которые Бруко называл ложной памятью. Ложной, потому что вещей и явлений, якобы вспоминаемых мной, в действительности не бывает. Именно так он мне и сказал, старый прорицатель. В самом деле, кому, например, придет в голову добровольно лезть в воду, чтобы просто в ней побарахтаться? Любители плаванья все давно в могилах, выражаясь фигурально.

Неожиданный плеск воды вывел меня из задумчивости. Мерзкая тупая морда поднялась над поверхностью реки в двух шагах от берега и уставилась на меня черными выпуклыми глазами. Тонкая шея зуборыла скрывалась под темной гладью воды, где-то там переходя в мощное тело. Этот зверь был еще молод, но успел порядком мне надоесть. Недели три назад он выгнал старого зуборыла с нашего участка реки, и с тех пор пытался наводить на всех ужас. Вот и сейчас он вознамерился откусить мне голову с помощью своих мощных резцов, но неожиданно для себя замер, не в силах даже пошевелиться.

— Ты настойчив, приятель, — сказал я ему и неторопливо поднялся.

Специально для таких случаев я держал в кустах увесистую дубину, ей-то я сейчас и вооружился. Размяв мышцы, я основательно утвердился на берегу напротив зуборыла, взялся за узкий конец дубины обеими руками и поднял ее над головой. Показалось, что в пустых глазах зверя мелькнул страх. Мне стало жаль идиота, и я не стал отводить руки за спину, а просто на выдохе приложился дубиной по макушке твари, точно между глаз. Любой человек от такого удара свалился бы замертво, а вот зуборыл, уныло хрюкнув, шарахнулся от берега и исчез в зарослях камыша. А вдруг вместо того, чтобы вправить ему мозги, я еще глубже погрузил его в пучину безумия? Эта мысль показалась мне безосновательной.

2. Бруко

Приближался день первого листа. Как объяснил мне Носач, старший сын моего “покровителя”, этот день определяется шаманом, но, естественно, всегда приходится на конец лета — начало осени. Шаман объявляет о предстоящем празднике за неделю, выйдя из пещеры с восходом солнца и завопив что есть сил:

— Первый лист, ты летишь к земле кружась, в ветре утреннем виясь, жилки темные на солнце, вы длинны и глубоки, если б, лист, ты мог узнать, сколько лету до земли, ты бы лучше подождал хлад нести и дождь занудный… — И тому подобное.

Носач не затруднился исполнить весь монолог шамана, что неудивительно — его прочили в преемники старика. Более того, он официально считался учеником оккультиста.

Шаман отличался странностями поведения, что легко объяснялось его нервной работой. У него было двое взрослых детей, лишенных способностей к ворожбе, из них один сильно отставал от сверстников в развитии и чудом не был съеден дикими зверями за двенадцать лет своей жизни. Основной обязанностью старика было лечить соплеменников, для чего он собирал в степи травы. Из леса и с гор ему приносили сырье охотники — то есть они тащили что попало, он же всему старался найти применение. Старик неплохо разбирался в растениях, а Носач даже иногда ставил на себе опыты, приготавливая различные смеси из редких видов. При мне он однажды смешал корень жубила и лепестки хворостуна, растер их и залил кипятком. На другой день он ходил слегка позеленевший, теряя ногти один за другим. Впрочем, в этот раз ему просто не повезло, ведь заведомо ядовитые растения он не трогал. Один ноготь — на мизинце правой руки — все же остался, но другие, похоже, отрастать не собирались. Носач стал беречь его пуще глаза, полировал кусочком шкуры и ни за что не соглашался обкусать, поэтому ноготь свободно рос и достиг размеров пальца, пока наконец не сломался.

Дня за два до праздника мы с Носачом отправились к шаману в гости — Носач поделиться результатами своих опытов, хотя бы и малоутешительных, я же с целью углубления познаний по части местных обычаев. То есть без всякой цели.

Шамана звали Бруко, он с семьей жил рядом с нами, на краю поселка, в просторной, но несколько сыроватой пещере с низким потолком, прокопченным дымом от вечно горящего очага, на котором и сейчас в глиняном котелке что-то варилось. Сам Бруко сидел на камне у стены и высекал каменным резцом изображение некоего животного, помогая себе плоским окатышем.

Мы с Носачом подошли сзади и встали за плечом художника. Рисунок бегущего волколиса был почти готов, оставалось нанести последние, определяющие пол и возраст зверя штрихи в районе хвоста, головы и туловища, излишне, на мой взгляд, коротковатого. Я сказал об этом шаману, но он ответил, что это, во-первых, еще совсем не старый зверь, а во-вторых, он их столько видел вблизи в молодости, что лучше знает.

Носач принялся излагать шаману результаты своих опытов, я же отошел к выходу из пещеры и посмотрел на открывающийся вид. Ничем, собственно, от давно знакомого мне ландшафта, состоящего из реки, леса и расположенных за ним крутых горных кряжей, он не отличался. Трава у входа в жилище шамана была начисто вытоптана, а на склоне в нескольких шагах от меня сидел, нахохлившись, Айси, младший сын Бруко. Он старался так подбросить камешек, чтобы тот угодил в лунку, выкопанную парнишкой между ног. Я собрался вернуться к Бруко, но меня догнал бесцветный голос:

— Берни.

— Ну, — ответил я равнодушно.

— Берни. Я сегодня чуть не поймал суслика. Я кинул в него камнем, но немного промахнулся, и он убежал в нору. Суслики живут в норах, это такие дырки в земле.

Айси являл собой ходячий толковый словарь. Он любил расшифровывать значения общеизвестных слов, очевидно, не будучи уверен, что собеседнику они известны.

— Знаю, — ответил я.

Айси последовал за мной в пещеру и уставился на произведение наскальной живописи, почти завершенное Бруко.

— Отец, а куда он бежит? — поинтересовался сын.

— На водопой. Или за рогатым бубу, по следам.

Пришла жена шамана, седая женщина преклонных лет, и предложила нам похлебки из внутренностей свежезаколотого бути. Мы с удовольствием принялись уплетать наваристый суп, закусывая сочными кишками. Словно сами собой они длинной вереницей проскальзывали в глотку, наполняя желудок благостными ощущениями. Напоследок, в качестве десерта, мы опорожнили череп бути, заполненный сочными, дымящимися мозгами, только что сваренными.

Шаман жил зажиточно, у него даже имелись обширные запасы шипучего ягодного вина, приготовленного специально для празднования Дня первого листа. Одним словом, мы вышли из пещеры изрядно нагрузившимися, и мне пришла в голову шальная мысль.

— Хей, го-го! — закричал я и сбежал к реке, на ходу настраиваясь на зачатки мозга зуборыла.

— Дядьки-чавычалки к роднику бегут! — восторженно завопил Айси.

Вскоре монстр вылез из воды, тупо озираясь, будто не узнавал местности.

— Что это ты замыслил? — подозрительно спросил меня Носач, неуверенно спускаясь к берегу.

Не отвечая, я согнул звериную шею в форме дуги, прошлепал к нему и взобрался на это скользкое “седло”.

— Присоединяйся, — сказал я.

Носач нерешительно хмыкнул, махнул рукой и уселся у меня за спиной. И мы помчались. Мы плыли так быстро, что в ушах свистело, а высокая волна раскачивала прибрежные растения. На берег выскочили детишки и старики, Носач им кричал какую-то чушь, размахивая руками и едва не утащив меня в пучину.

Потом случилось что-то ужасное. Наш зуборыльчик как будто потерял управление и выскочил на берег. Из его пасти летели клочья пены, временами падая на мечущихся по склону жителей поселка и разъедая шкуры. Визг стоял невообразимый. Впрочем, долго в "седле" я не продержался и после очередного крутого виража хлопнулся оземь.

3. Геша

Очнулся я на другой день поздно утром, чувствуя ломоту в костях и, кажется, всех других частях тела. Я отлично помнил вчерашний инцидент — вплоть до бесславного падения — и горько раскаивался. По счастью, обошлось без жертв, иначе лежать бы нам на алтаре, а не у теплого очага со смазанными ушибами и кружкой горького отвара. Видимо, помогло нам и то, что Носач пользовался уважением селян, а также явное отсутствие злого умысла.

Косорот вздыхал, сидя у огня, и курил самокрутку, бросая на меня укоризненные взоры. Судя по глухому ворчанию, Хьюх больше осуждал молодого Носача — за проявленную нестойкость к выпивке и тягу к развлечениям. Нам повезло, что в заплыве не участвовала какая-либо девушка — ее папаша бы нам точно этого не простил.

— Старой Калупе спалило шевелюру, — молвил Носач, притулившийся в дальнем углу. — Вот, отведай. — Он налил мне в чашку горячего варева, потом плеснул себе.

Вскоре мне стало намного легче, в голове прояснилось, мышцы напружинились, и я понял, что готов к новым свершениям. Как оказалось, именно этого от меня и ждал Косорот.

— Ну что ж, — проговорил он неторопливо. — Я вижу, вы в порядке, хотя после таких игрищ можно и ребер не досчитаться. Вчера собрались старейшины и порешили вот что — за нарушение порядка ты должен отправиться по следам чужака, укравшего Блюмс. Один, заметь. За Носача не беспокойся — он отработает свое на благоустройстве поселка. Я так думаю, что будет бесплатно добывать лекарственные травы.

Косорот наконец не выдержал и горестно возопил:

— Ну какого рожна ты вздумал на берег-то выскакивать, Берни! Мало вам реки было?

Я вполне понимал чувства хозяина. Лумумба была расстроена не меньше мужа и даже немножко всплакнула, утирая глаза шкуркой суслика. Хьюх сокрушенно тряс бородой, Носач выглядел удрученным.

— Не кручинься, товарищ, — отвечал я беззаботно, — расскажи мне лучше о Блюмсе. Что это за штука и кому она понадобилась?

— Темная история. Одно время жил у нас парень, чужак вроде тебя, который считал себя самым умным, — неохотно ответил Косорот, зачем-то понижая голос. — Впрочем, он действительно кое в чем разбирался. Один пример — медная посуда, он первым ее выковал.

Охотник продолжал почти шепотом:

— Он ушел за несколько дней до твоего появления и прихватил с собой священный Блюмс, который он сам же и изготовил из меди — так он называл это звонкое и гибкое вещество. Прежний был просто камнем, почти раскрошившимся от жара. Короче, в конце этой весны Тан отправился в лес, как он не раз делал, однако не вернулся. На другой же день выяснилось, что Блюмс исчез. Бруко повздыхал да и выкатил из пещеры свой прежний, каменный. По правде говоря, я не совсем понимаю, зачем старейшинам нужен этот чужак с его поделкой, ну да это уже не моя забота.

— Все, хватит, — сказала Лумумба. — Давайте обедать.

Мы принялись за вареное мясо какой-то птицы, по обыкновению запивая его вином, правда, далеко не таким качественным, как вчерашнее. После трапезы я забыл о своих невзгодах и решил прогуляться.

Свернув из сухого листа папиросу, я вышел из пещеры и взобрался по откосу на неровное плато. Оно простиралось на несколько дневных переходов, вплоть до крутых горных пиков, обильно посыпанных снегом. За эти кручи по вечерам заходило солнце, разливая по небу пурпурные, переливающиеся золотом моря.

Как раз рядом с пещерой в берег вгрызался могучий овраг. Он углублялся в степь на огромное расстояние, разветвляясь и петляя между буграми. Довольно далеко по направлению к поселку двигалась какая-то фигура. Неожиданно, взмахнув руками, она нырнула и словно исчезла под землей. Не свернул бы себе шею в яме, сочувственно подумал я и на всякий случай направился по краю оврага в направлении пропавшего путника.

Справа остался небольшой загончик в ложбине между возвышенностями, в котором паслось несколько бутей, и среди них два детеныша в пару локтей ростом. Они бодро жевали траву, сваленную хозяином в кучу, и проводили меня бессмысленными взглядами. Взрослый самец мрачно замычал и насупился, но быстро потерял ко мне интерес. Эти крупные четвероногие звери, обладающие прочной ворсистой шкурой и отличным мясом, очень ценятся среди поселян, особенно молодые самки, у которых из сосков можно нацедить белой питательной жидкости, называемой млеком.

Эти упитанные бути принадлежали одному из старейшин, Валдаку. Их охранял его младший внук, сидя неподалеку от загона и изучая плывущие в вышине цветастые облака.

— Привет, Колотун, — молвил я, останавливаясь над мальчишкой и срывая высокий стебель засохшей степной травы.

— Здравствуй, Берни, — ответил Колотун, внимательно и настороженно оглядывая мой царский наряд. На его левом плече, с которого сползла шкура, я отчетливо увидел красный ожог от пены, изрыгнутой обезумевшим зуборылом. Парень легко отделался. — Когда в путь, Берни? — спросил нахальный мальчишка, почесывая живот.

— После праздника, — ответил я. — А может, совсем никуда не пойду, если дожди зарядят.

Колотун с сомнением покачал головой и ничего не сказал. Я отправился дальше, стараясь держаться поближе к краю оврага. Уже полгода или больше по его руслу не текла вода, и дно поросло пожелтелой ныне травой и кое-где прутиками приземистых степных деревьев, халупей. Жесткие и ядовитые шипы, по сути очень тонкие трубки, густо сидели на их цепких ветках. Халупь коварна, и не стоит к ней приближаться — растение за несколько шагов чувствует теплокровное животное и выбрасывает когтистую ветвь, впиваясь шипами в незащищенные части тела. Особенно летом, когда мало влаги. На нижних сучьях халупей постоянно болтаются полуистлевшие шкурки мелких степных зверьков.

Неожиданно я почувствовал внешнее давление на сознание, и это мне не понравилось. Я невольно напрягся и замедлил шаг. Через несколько шагов овраг делал крутой поворот на север, углубляясь в степь и постепенно сдвигая заросшие колючками склоны.

И тут я увидел лежащего путника. Видно было, что какое-то время он упорно полз по дну оврага, но выбился из сил и прилег отдохнуть. Одновременно я заметил темную бесформенную глыбу, на первый взгляд неподвижную, но в действительности медленно приближающуюся к человеку. Это существо было способно словно примерзать к любым, даже вертикальным поверхностям, и сейчас оно как раз ползло вниз по травянистому скату.

Это был пузырник, очень опасный хищник, вынуждающий свои жертвы направляться прямо к нему в осклизлую пасть. Все его усилия были сейчас направлены на то, чтобы парализовать волю раненого путника, и тот, похоже, перестал сопротивляться.

Я внутренне собрался и бросился вперед, блокируя сознание и отвлекаясь на деталях пейзажа. Очевидно, мое нападение оказалось для пузырника неожиданностью, и я ощутил болезненную слабость в ногах, только когда уже выносил потерпевшего из поля зрения твари. Раненый оказался легким, но у него на боку болталась увесистая сумка из незнакомого мягкого материала. Уложив бесчувственного пилигрима на траву, я упал рядом, чтобы слегка отдышаться.

Наконец человек очухался, пошевелился и поднял голову, уставившись на меня. Это была женщина, одетая в какие-то необыкновенные тонкие и совсем не мохнатые шкуры — узкие темно-серые брюки с отворотами, черно-белая курточка средней пятнистости и длинный кожаный жилет без рукавов и с огромным количеством карманов. На изящных ножках ладно сидели запыленные туфли с завязками, а на голове синел шарф. Ее короткие темные волосы растрепались, карие глаза с красивым разрезом изучающе осмотрели меня с головы до ног, и вдруг она вскрикнула и повисла у меня на шее.

— Берни, я так рада, что нашла тебя!

Я смущенно отстранился и еще раз внимательно всмотрелся в ее возбужденное лицо. В целом все в ней мне понравились, разве что нос оказался несколько великоват, к тому же к нему прицепился степной клещевик. Я протянул руку и стряхнул паразита, она недоуменно мотнула головой и неловко улыбнулась.

— Кажется, я вывихнула ногу, — сказала девушка.

— Ага, — ответил я, — пойдем отсюда, пока не явился пузырник. Как тебя зовут и откуда ты меня знаешь?

Явно чем-то обиженная, она отвечала:

— Ну и короткая у тебя память! Я ведь Геша, мы познакомились с тобой на свадьбе у Лидии. А кто это — пузырник?

По-моему, мы совершенно не понимали друг друга.

— Ужасный хищник, — в свою очередь, удивился я. — Он же за тобой гнался.

Я поднялся и подхватил Гешу под руки, помогая опереться на здоровую конечность. Видно было, что ей трудно стоять на одной ноге, и она с надеждой взглянула на меня.

— Может быть, лучше воспользоваться твоей призмой и прогреть больное место? А то мой компас для этого совсем не годится.

— Не знаю, что ты имеешь ввиду, — пробурчал я. Геша едва ли не с ужасом взглянула на меня, видимо, не веря своим ушам. — Ладно, влезай, — сказал я. — Может, бросим твою котомку?

Она решительно замотала головой и вскарабкалась с моей помощью мне на спину. Мы неторопливо двинулись к реке, по направлению к поселку.

— Значит, ты меня спас? — через какое-то время спросила Геша.

— Вроде того. К вечеру бы тварь от тебя и костей не оставила. Видишь ли, пузырник ползает медленно, зато действует основательно.

Когда мы уже подходили к нашей пещере, я увидел на берегу Паву. Она удила рыбу, и я надеялся, что она не обернется, но она обернулась и, конечно, изменилась в лице, заметив меня, шествующего с Гешей на закорках. Я ослепительно заулыбался и вскинул в бодром приветствии руку.

— Здорово, Павуша, — вскричал я жизнерадостно. — Вот, раненую Гешу подобрал!

Я спиной почувствовал, что Геша несколько напряглась, а Пава, по-моему, позеленела, отвернулась и молча продолжала ловлю рыбы. У нее как раз запрыгал поплавок. Вдруг она повернулась и зло бросила мне в лицо:

— Я тебя, между прочим, уже полдня жду!

— Не кипятись, дорогая, — отвечал я ей примирительно, — я сейчас приду. Геша подвернула ногу.

Пава недобро усмехнулась, глядя мне за спину, и ее вид ясно показывал, что она кое-кому и шею была бы не прочь свернуть. Ее круглое розовощекое лицо выражало острейшую степень недовольства.

Я поспешил удалиться под своды пещеры. К счастью, Носач оказался дома. Он выслушал мои пояснения и принялся за лечение пострадавшей, я же собрался с духом и выбрался наружу. Пава в некотором смысле была моей невестой, то есть где-нибудь после праздника я собирался начать строительство собственного “дупла” в том же склоне.

Однако Павы снаружи не оказалось — ее сочное тело мелькнуло вдалеке и скрылось за излучиной реки.

4. Жертва

На следующий день нас разбудили гулкие звуки барабана. Обычно он валялся у входа в жилище Бруко, а сейчас его торжественно водрузили на плоский камень в центре селения. Шаман с оттяжкой охаживал свой инструмент крепкой оструганной палкой, извлекая из него бодрящие звуки. Вскоре он утомился и отправился домой перекусить, и мы тоже не зевали.

Геша открыла глаза и стала ощупывать ступню.

— Что это было? — спросила она меня, одарив доброжелательной улыбкой.

— Начинается День первого листа, — ответил Косорот. — Сейчас поедим и в путь.

— Как нога? — поинтересовался я участливо, наворачивая кусок копченого мяса.

— Почти хорошо. Наверное, я уже смогу ходить сама, только боюсь на что-нибудь наступить и разбередить ее. Можно мне пойти с вами?

— За ногу не опасайся, я дело знаю, — самодовольно заявил Носач. — Считай, завтра сможешь бегать.

— Это точно, — согласился Косорот, хлебая вино.

— Прямо постоялый двор какой-то, — пробурчала неожиданно Лумумба, — откуда вы все беретесь-то? Нигде же нет никого. И все к нам в дом.

— Ладно, молчи! — осадил жену Косорот. — Или не ты рожу при Берни наела? Да ты день и ночь на него молиться должна.

Лумумба обиделась и уткнулась в чашку с отрубями.

Я надел свою лучшую одежду, какую сумел к тому времени скопить, в том числе замечательный широкий пояс из кожи крока, с петлями для оружия. На всякий случай я нацепил на себя узкий каменный нож, изготовленный оружейником Могусом по моему заказу. Длиной ладони в полторы, он удобно ложился в руку, готовый пронзить врагу или зверю сердце или другой внутренний орган.

Причудливее всех вырядилась Лумумба. Она напялила ярко-зеленую накидку, состоящую из сцепленных между собой блестящих шкурок степных ящериц, звонко хрустящих при ходьбе. Симпатичная физиономия Геши и необычность ее наряда вполне компенсировали ее общую потрепанность.

Мы дружной толпой выбрались из пещеры. Большая часть поселян уже рассаживалась на могучем плоту, пригнанном специальным плотоводцем из заводи, что врезалась в берег немного выше по течению. Мне бросились в глаза грушевидные очертания Айси, коренастая фигура Валдака и колоритный Бруко со священными атрибутами под мышкой: большим зазубренным тесаком, кувшином какой-то жидкости и темным бруском дерева. Особо выделялись охотник Межутка, назначенный в этом году поставщиком жертвенного животного, и крупный грязноватый козлан, которого он крепко связал и спеленал сетью. Жертва озиралась и затравленно блеяла.

Мы запрыгнули на плот, у мужской части корабля оказались длинные шесты, которые были тут же погружены в воду, и судно двинулось к противоположному берегу. Хотя местные жители успели привыкнуть к возникающим то и дело странникам, Геша всех заинтересовала, и отовсюду послышались насмешливые вопросы вроде:

— Косорот, ты стал двоеженцем? Кто это у тебя?

— Я здесь ни при чем! — отвечал хозяин, бросив непонятный взгляд на жену. — Это Берни.

Все обернулись ко мне, кто-то, например, Валдак, нахмурился, а кто-то, наоборот, еще шире раздвинул в улыбке рот. Последний инцидент с зуборылом некоторым показался по-настоящему забавным, и они ждали от меня продолжения. Я поднял левую руку, прося тишины, и возгласил:

— Эту девушку зовут Геша. Вчера она шла по степи и подвернула ногу. Я там прогуливался и нашел ее. Вот и вся история, больше я сам ничего не знаю.

Во время этой краткой речи я заметил Паву, напряженно застывшую в неестественной позе. Она честно пыталась поверить в мою невиновность, но, похоже, у нее это плохо получалось. Геша смущенно сжалась у меня за спиной. Конец этой сцене положило маленькое происшествие: плот внезапно вздрогнул и покачнулся, раздались испуганные вопли. Над водой мелькнула гнусная морда змея.

— Их-хи-хи-хи-хи! — заверещал Айси.

Как видно, зуборыл пришел в себя и решил подкрепиться, и мне пришлось отправить его на дно, в тину. Пострадавшего быстро извлекли из реки. Он дико озирался, не вполне веря в собственное спасение.

Вскоре мы пристали к берегу прямо напротив песчаной косы, выступавшей из воды в южной части поселка. Козлана выпустили из ловушки и развязали: дальше согласно традиции он обязан был идти своим ходом. Поначалу глупое животное сопротивлялось и рыло копытом землю, но крепкая веревка принудила его влиться в общий поток. Мы углубились в лес по широкой тропе, проложенной предыдущими поколениями жертвователей. Впереди шествовали старейшины под охраной лучших охотников, а замыкали колонну мы с Гешей.

Буйная растительность по краям дороги заворожила ее. Действительно, по сравнению со степью здесь было на чем задержать в удивлении взгляд. Могучие туки раскинули над нами свои корявые лапы-ветви, закрывая от нас солнце. На их шершавой, бурой коре лепились последние в этом году цветы самых разных оттенков и форм — от огромных, переливающихся бледной лазурью, до мелких желто-зеленых, исторгших из себя тонкий мохнатый пестик. Хищные вьюны облепили стволы гибкими стеблями, вгрызаясь в деревья острыми крючьями. Тут и там торчали огромные многолистники, шевеля своими похожими на цапель стеблями. На их макушках торчали плоские, зубастые раковины. Где-то среди ветвей клекотали безобидные мухоедки, в подлеске кряхтели блумы — пожиратели мелкой падали, ловко отбирающие ее у растений, и повизгивали их близкие родственники мокроухи, любители ягод.

В целом опасности здесь не было. Крупные хищники типа хрумуха днем отлеживаются в густых травах и только с заходом солнца отправляются на охоту.

Мы практически сразу достигли места назначения — мощного валуна с естественным уступом на боку. С этой стороны камня лес был тщательно вырублен, поэтому всем нашлось место, чтобы встать полукругом и лицезреть процесс заклания жертвы. По рассказам Носача я представлял себе дальнейшее действо, поэтому повернулся к Геше и спросил шепотом:

— Геша, ты вообще-то откуда взялась?

Она посмотрела на меня как на идиота и ответила:

— Шутишь? Давай лучше посмотрим.

Меня взяла досада. Что за чушь? Выходит, я должен знать, кто такая Геша? Мне пришло в голову, что мы, наверное, из одного племени, и она просто явилась за мной. В таком случае, с ее точки зрения, я действительно сморозил глупость.

В этот момент визг козлана прервал мои думы. Зверь что-то заподозрил и забился в истерике, мечась вокруг колышка, к которому был прикован, однако это не нарушило течение ритуала. Бруко продолжал отплясывать некий буйный танец и что-то горланить, периодически воздевая руки. Все вокруг нас погрузились в транс и покачивались в такт песнопению, и только мы с Гешей пялились на эту картину.

Тем не менее несчастный козлан кое-кого привел в чувство своими воплями. Откуда-то из толпы к нам протолкался Айси и схватил меня за рукав. Его темные глаза страдальчески сверкали.

— Знаешь, о чем оно думает?

— Кто?

— Это бедное копытное. Оно думает: "Зачем ты меня связал, ну зачем?"

Я подавил смешок, одновременно замыслив маленькую шутку, и тут же осуществил свой коварный замысел. Со стороны это выглядело так: козлан насупился, сверля шамана мутным взором, разбежался и мощно наподдал тому сзади своими крутыми рогами. Бруко принял горизонтальное положение, пролетел несколько шагов и рухнул у ног изумленной толпы. Вскочив, шаман в исступлении подлетел к зверю и принялся пинать его сапогами, постоянно натыкаясь на выставленные рога козлана. Совсем озверев, Бруко выхватил из-за пояса жуткий ритуальный кинжал.

Бойцы свирепо сопели и издавали гневные вопли, сражаясь на виду захваченных сценой селян.

— Ванкулия! — ликующе крикнул Айси.

Я с уважением оглянулся на него. Таких красивых слов я не знал.

— Убей его! — подхватил я, стараясь еще больше раззадорить противников.

Толпа разразилась азартными криками:

— Ногой ему в лоб!

— Бей гада!

— В глаз ему, в глаз целься!

Козлан стойко оборонялся, временами переходя в контрнаступление, и скоро шаман выронил свое ужасное оружие. Мятежное животное тут же оттеснило врага от кинжала.

— Обломай ему рога, Бруко! — вопили селяне.

— Сбоку заходи!

— Выдерни ему копыта!

— По черепу, по черепу! Лупи его!

— Тяни за хвост!

— А я в дупле сижу, — невпопад поведал Айси.

Бруко утомился, а козлан все еще был полон сил, поэтому я решил, что пора прекращать сражение, и отстал от животного. Бруко воспользовался замешательством противника, схватил оружие и сокрушил зверя. Тот пал на бок, обливаясь кровью, и испустил дух. Толпа восторженно заревела.

Не сомневаюсь, что это было одно из лучших жертвоприношений за все время существования ритуала.

5. Свадьба

В том же порядке мы вернулись в поселок. Правда, сейчас большая часть женского населения шагала плотной толпой вокруг Геши, восхищенно трогая ее курточку и штаны. Я не видел лица странницы, но полагал, что она находится в смущении, не зная, как объяснить происхождение таких прочных и тонких материалов. Хотел бы я услышать, что она лепечет по этому поводу, поскольку сам был облачен в нечто подобное, когда осознал себя лежащим на сырой моховой подстилке в лесу.

Зуборыл отдышался и во время переправы провожал наше судно задумчивым взором, прячась в камышах. Похоже, он начал кое-что понимать.

На родном берегу нас ждало роскошное угощение. Оно состояло из всевозможных мясных и растительных блюд, расставленных на огромных гладких шкурах. По плану сегодня должна была состояться хотя бы одна свадьба, однако по собственной воле жениться за целый год никто не захотел. Поэтому приходилось идти на бескровную жертву. Крайним оказался Межутка. Его нареченная, довольно пожилая дева Путси, дочь одного из старейшин, бодро сновала между гостей, излучая восторг. Бесформенным коконом на ней сидело ее праздничное одеяние, сшитое из волокон тростника и обильно окрашенное растительным соком. Круглые глаза Путси прямо-таки сияли. Молодые уселись на видном месте, Межутка залпом осушил кувшинчик вина и приободрился, обретя надлежащий бесшабашный вид.

Валдак поднялся с чашей в руке и произнес поздравительную речь:

— Уважаемые соплеменники! В этот торжественный день двое наших юных друзей соединились в едином порыве и вскоре продолжат наш род. Мое сердце старика ликует при виде такого счастья. Да будет их жизнь долгой и плодотворной!

Мы радостно загалдели и осушили посуду. Застолье разгоралось. Я и Геша сидели ближе к краю пиршественного скопления, рядом с одним из весело похрустывающих костерков. Тут же пристроилась и Пава, с которой после доброй толики напитка спало утреннее напряжение. Я чувствовал себя неплохо, словно забыл, что завтра мне предстоит отправиться в далекий путь. К тому же запеченная в углях рыба была превосходной. Я усиленно набивал живот всякой всячиной, щедро заливая ее вином. Геша с Павой старались не отстать, и вскоре моя бедная невеста с рыданиями бросилась мне на шею. Вокруг стоял ужасный гам, все зачем-то пытались куда-то двигаться, сбивая ногами посуду. Перекрывая гвалт, звучал звонкий голос Айси:

— Под звяки глиняной посуды,
Под плеск бодрящего вина,
Мы вас с женитьбой поздравляем,
И все желаем вам добра!

— Что стряслось, Павуша? — спросил я.

— Как же наша семья? — залилась она слезами. — Что со мной будет?

Я задумался над этим вопросом, но винные пары мешали мне сообразить, поэтому я не отвечал.

— Но я же вернусь обратно! — вскричал я наконец, очень гордый тем, что нашел решение.

— Ты никогда не вернешься, — продолжала стенать Пава с отчаянием в голосе.

Геша задумчиво ковыряла ножом в тарелке, едва не оставляя на ней глубокие зарубки.

— А куда ты собрался? — как-то фальшиво полюбопытствовала она наконец, прислонившись ко мне с другой стороны, видимо, обессилев от обильных возлияний.

— Отстань, мать! — заорал где-то Айси. — Я очень худой и у меня желудок слипся!

— Меня сослали в дальние края, — сказал я, — чтобы я нашел Священный Блюмс и принес его в поселок.

— Ах, как это романтично! — обрадовалась Геша.

И в самом деле, если здесь я натолкнулся на непонимание вождей и их явное желание от меня избавиться, то пусть их звери заедают. Но Пава возмутилась и зашлась в гневном кашле, а потом хрипло возопила:

— Тебе-то что с того, что мой жених меня бросает? Думаешь, тебе достанется?

Я решил прекратить назревавшую потасовку и предложил девушкам веселящего напитка. Потом мы встали и, слегка качаясь, присоединились к группе неловко отплясывающих поселян. Кое-кто уже привольно раскинулся на прохладной травке, иные затянули песнь, но все же празднеству чего-то не хватало. Я быстро сообразил, чего именно, отыскал барабан Бруко, схватил какие-то тарелки и устроился перед инструментом. Ритмичные зажигательные звуки ритуального барабана пронеслись над головами поселян.

Кто мог стоять на ногах, мгновенно пустился в пляс. Они не смогли противостоять горячим, искрометным и гулким ритмам, извлекаемым мной из инструмента Бруко — даже спесивые старейшины, и те присоединились к безумному танцу, неумело двигая конечностями и подвывая в такт ударам.

Я в исступлении колотил по барабану, ничего не видя вокруг себя. Соплеменники мелькали, время от времени падая, споткнувшись, и смыкая утомленные вежды. Наконец до меня дошло, что все без чувств лежат где попало, я размахнулся и нанес последний удар по барабану, чтобы бодрым аккордом завершить наш веселый танец. Но рука моя неожиданно погрузилась в тело инструмента, прорвав ослабевшую шкуру. Я сел на своего поверженного друга и пригорюнился.

Наконец сумерки спустились не берег, скрывая хаос. Все костры, кроме одного, погасли, да и тот едва тлел. Было тихо, и только прохладный ветерок шелестел кустиками крапивника, усеявшими склон.

Я поднялся, чтобы отыскать недопитый кувшин, но вдруг одно из тел медленно поднялось над остальными, держа в руке крупное яйцо либи, круто испеченное на огне. Это оказалась Геша.

— Берни, — молвила она, — Я проголодалась, разбей мне яичко.

Я стал думать, как выполнить ее просьбу. Наконец меня осенило, и я отправился к пещере шамана. Там лежал старый каменный Блюмс, плоский круглый булыжник, переносной символ бога Солнца. Если им стукнуть по яйцу, оно наверняка расколется, и мы славно закусим. Я подтащил Блюмс к месту пиршества, где меня поджидала девушка, и бросил его в цель. К несчастью, я слегка промахнулся: Блюмс скользнул по яйцу, угодил плашмя по мелкому камешку и треснул прямо посередине.

Это было очень печально. Отыскать еду среди черепков и костей — задача не из легких, но в итоге у нас оказались плохо прожаренная и обкусанная нога волчка и чудом уцелевший сосуд с напитком, правда, прокисшим. Мы с Гешей все это проглотили, и нам стало намного легче. Я подбросил в угли хвороста и подул на них, возрождая огонь. В траве стрекотали ночные насекомые, а летающие старательно атаковали язычки пламени.

— Геша, ты кто? — спросил я.

— Мы с тобой одного племени, если угодно, — серьезно ответила девушка. — Хранитель ждет от тебя известий, Берни, и отправил меня выяснить, что с тобой случилось.

Мне это не понравилось. Я не знал никаких других племен в округе, и никаких сведений о них не дошло до нас из глубины веков. Как сказал Носач, всегда было так, как сейчас, и только Тан внес некоторые новшества. С другой стороны, откуда-то же мы возникли? Против этого нечего было возразить, и выходило так, что Геша права.

— Куда ты планировал отправиться? — поинтересовалось она.

— Через лес, на восток, — сказал я. — Почему же послали именно тебя, одну?

— Потому, что я сама так захотела, — отрезала Геша.

— Что ж, — молвил я, — вдвоем веселей идти.

— А втроем вообще замечательно! — заявила Пава, возникая в свете костра.

Я оторопел от неожиданности, Геша тоже смутилась и неловко предложила Паве остатки нашей трапезы, то есть сочную косточку. Но моя подруга сбегала домой и принесла тушку какой-то рыбы с острыми плавниками и полный кувшин отменного вина. Дружба девушек крепла с каждым глотком.

Вокруг началось какое-то движение. Становилось холодно, и отчаянные танцоры пробуждались и расползались по домам. Мы тоже поднялись, проводили Паву до отчей пещеры и тепло пожелали друг другу спокойной ночи.

— Отправление завтра утром, — сообщил я невесте. — Сбор у меня дома.

— Ага, любимый, — отвечала она, пронзая меня горящим взором. — Все равно без тебя мне здесь жизни не будет.

— Приходи, сестра! — доброжелательно вставила Геша.

Все-таки они были изрядно навеселе. Мы добрались до нашей пещеры и в потемках едва не задавили Хьюха, пока не упали на ложе. Вскоре мы уже мирно сопели, сжавшись в один комок и обернувшись дырявой шкурой.

6. Кущи

Путь наш был относительно легким, по крайней мере вначале. Густые кроны деревьев скрывали нас от жаркого, хотя и осеннего солнца. Обе путешественницы порывались поделить между собой весь наш скарб, однако мне удалось отстоять небольшой мешок с продовольствием, посудой, одеждой и некоторыми другими категориями предметов. Пава выглядела хмурой и мыслями была, похоже, в родной пещере. Я мог только догадываться, какие сильные доводы она привела, чтобы беспрепятственно покинуть родителей, поскольку мой поход за Таном, пропавшим несколько месяцев назад, откровенно смахивал на изгнание. Облачиться она постаралась соответственно обстоятельствам, то есть в кожаную юбку, а также в широкую бесформенную рубашку без ворота и с карманом на груди. Вокруг загорелой шеи на веревочке болтался красивый осколок речной ракушки.

Геша заявила, что ее экипировка вполне годится для похода, и наотрез отказалась переодеваться во что-нибудь местное.

Горячая дружба, разгоревшаяся было между Гешей и Павой, дала трещину, о чем свидетельствовали несколько напряженные физиономии странниц. С тяжелым чувством я ожидал Павиных требований объяснить, кто, наконец, такая Геша и с какой стати она, зная меня всего день, пустилась со мной в путь. К моему изрядному облегчению, все зверье, которое не валялось в кустах, сонно смежив веки, решило испытать на прочность свои глотки и орало мерзко, разноголосо и вразнобой. Вопли сотен тварей, наверняка втайне поражавшихся, что же на них такое нашло, порядком затруднили общение.

Какое-то время Пава молча хмурилась, но вскоре не выдержала и прокричала мне в ухо просьбу заткнуть эту коллективную пасть. В лесу воцарилась тишина.

— Если ты не хочешь ничего объяснять, то и не надо, — обиженно заявила Пава. — Вовсе незачем так орать.

— Давай подождем до вечера. Я сам ничего не понимаю.

Тут вмешалась Геша со своими претензиями, и насекомые обрели свои занудные голоса. Несколько особенно нетерпеливых пернатых также исторгли пробные хриплые звуки, и мы продолжили наш поход.

Ближе к полудню мы вышли на небольшую прогалину рядом с поваленным деревом. У его сломанного основания мрачно возвышался желтый остов крупного экземпляра либи. Тщательно обглоданные кости, практически скрытые буйной порослью, рассыпались горкой, отдельно лежал мелкий череп зверя. Когда мы проходили мимо него, Геша вскрикнула и остановилась, глядя на что-то необычное. Она показала мне два небольших круглых отверстия рядом с глазницами и пояснила:

— Это очень похоже на следы от стрел.

После находки Геша старалась держаться ко мне поближе, и, порой посматривая на нее, я отмечал, что она чем-то изрядно озабочена. Когда солнце находилось в зените, мы выбрали относительно чистое место в лесу и устроили привал.

— Берни, ты вообще-то помнишь хоть что-нибудь? — как-то вскользь спросила меня Геша.

— Только то, что было три месяца назад и позже, — ответил я.

Постучав друг об дружку двумя кусками кремня, я высек искру и развел костер, и Пава принялась разогревать на огне кое-какие припасы, заботливо сунутые Лумумбой в котомку. Геша извлекла из кармашка своей шкуры маленький зеленоватый, слабо светящийся кристалл. В моем мозгу даже всплыло для него название — призма.

— Это мой личный атрибут, освященный и заряженный Хранителем. Сейчас он работает как компас и показывает направление на Тана. — Геша досадливо поморщилась, отмахиваясь от слепня. — Однако сияние слабое, значит, Тан от нас далеко.

— Начни-ка сначала, — мрачно посоветовала Пава, на лице которой ясно читалось страдальческое непонимание.

Пока Геша вела свой рассказ, мы продолжали нашу скромную пирушку. Солнце успело далеко склониться к западу, когда я уже знал кое-какие факты своей прежней жизни. Вкратце дело обстояло следующим образом.

Правитель моей страны, Хранитель Артефакта Вольдемар некоторое время назад столкнулся с трудностями. Его неустанная забота о благополучии и процветании подданных, выражавшаяся в стремлении к увеличению полезной психоэнергии на душу населения, встретила непонимание со стороны так называемых технократов. Они вооружились идеей, будто использование психоэнергии Артефакта, или Лучепреломляющей Призмы, порочно, вредит здоровью и ставит население в унизительную зависимость от Хранителя. Это поколение детей бедных землевладельцев, осевших в столице, не верило в искренность желания Вольдемара улучшить жизнь народа путем лучшей эксплуатации Призмы. Опасная зараза распространялась благодаря деятельности самых активных членов “секты”, которые придумали систему орошения полей, так называемые мельницы, угольные печи и прочую дребедень. Влияние Артефакта, поддерживавшего жизнь в государстве, а с ним и власть гуманного монарха Вольдемара, стали ослабевать. Наконец состоялся суд, и смутьянам воздалось по заслугам: многие осели в специально предназначенной для знатных узников крепости, где вели уединенную жизнь отшельников, а наиболее зловредный бунтовщик был сослан в дальнюю колонию без права возвращения и переписки. Ему вживили в макушку мелкий осколок призмы для контроля над его перемещениями, хотя сам он не знал, где именно в его теле находится датчик.

Пока Геша вещала, я старательно пытался оживить свою угасшую память, но ничего не добился. Я чувствовал себя ужасно неловко, будто мне поручили сделать что-то важное, а я об этом забыл и, что самое странное, ничуть об этом не жалею. Переживания Вольдемара казались мне какими-то надуманными, хотя объективно я готов был понять его беспокойство. Мне нравилось жить с в этой дикой стране, хотя порой где-то глубоко внутри шевелилось ощущение нереальности окружающего. Я успел привязаться к своей невесте, оказавшейся ею почти случайно после того, как я оттузил ее прежнего воздыхателя, зачем-то прицепившегося к малозначительной детали моей “цивилизованной” одежды. Мне казалось, что местная жизнь более естественна, чем полумифические коллизии неведомого государства, пусть даже и моей предполагаемой родины.

Пава выглядела откровенно испуганной. Чувствовалось, что ее так и подмывает зареветь, затопать ногами и вцепиться Геше в волосы, а то и в глаза. Не случайно рассказчица не сводила с ее рук настороженного взгляда.

Но самым ужасным в этой история оказалось то, что я, оказывается, был женат, причем на дочери маркграфа Колябича, едва ли не крупнейшего землевладельца.

После разглашения этой информации началось нечто ужасное — Пава свирепо бросилась на соперницу и осуществила-таки свое намерение. Лес наполнился оглушительными воплями обеих девиц, и очень быстро все было бы кончено, если бы я не разнял обезумевших путешественниц.

— Я всего лишь сестра жены этого монстра, — зло заявила Геша, неприязненно буравя меня смутным взором.

— Проклятье, Пава! — взревел я. — Мне тоже довольно странно выслушивать о себе какие-то басни, однако приходится принимать их на веру. Пока что я не отказывался от своих планов, я просто вынужден их пересмотреть. А что я решу, в какой-то степени зависит и от тебя. Кроме того, я еще не понял, каково мое место в той нелепой картинке, которую ты, Геша, любезно перед нами развернула.

— Спутался с какими-то дикарями, — заявила Геша с недобрым видом, — а ведь ты известный в стране человек. Мне понятно твое желание отделаться от Лидии, но зачем при этом отказываться от всего? Реднап, между прочим, не заставлял тебя отправляться в колонию, он просто предложил, а ты ухватился за эту возможность, будто это твой единственный шанс что-то изменить в своей жизни.

— Продолжай, — устало отвечал я, подбрасывая веток в едва тлевший костерок.

— Когда вдруг исчез сигнал от призмы Тана, это обеспокоило Первого Ландлорда Реднапа. Тан не пробыл в ссылке и одного года, и Реднап с согласия Хранителя попросил тебя отправиться на разведку.

— Почему же именно меня?

— Думаю, ему казалось, что тебе будет полезно отвлечься от проблем с Лидией, но самое главное — ты едва ли не единственный, кроме Хранителя, кто был бы здесь в относительной безопасности. Вспомни о своем умении нейтрализовать опасные для тебя намерения… Ты ухватился за его предложение, и на другой день тебя забросили в ту же точку, где в последний раз отметили присутствие Тана. Но похоже, что тебя здесь ждали, — с некоторой долей сомнения прибавила она.

— Ясно, — сказал я. — Меня стукнули по голове, когда я приходил в себя после перехода.

— Я, может быть, и ждала Берни, — сварливо вступила Пава, — но не настолько, чтобы тут же лупить его. Сейчас, понятно, другое дело. Попадись ты мне тогда и знай я, чем это закончится, я бы вздула тебя почем зря.

Мне не оставалось ничего иного, как кисло рассмеяться.

— Я не понимаю, — сказал я, — как можно куда-нибудь "забросить" человека? Я что — камень?

— Такое может сделать только Хранитель, — ответила Геша, и на ее лице мелькнуло странное выражение, как будто она увидела божество. — К сожалению, это дорога в один конец. Знаю только, что она ведет через Ничто, хотя я сама ничего не успела понять… Что касается удара по голове, то речь идет об этом гнусном бунтовщике Тане, — обращаясь к Паве, вежливо пояснила Геша. — Скорее всего, он действительно несколько дней подстерегал проверяющего с дубиной в руках. Обнаружив твое прибытие, он разыскал тебя в лесу и… а потом присвоил твою призму — неясно, правда, зачем, ведь он не сможет ее использовать — и перетащил на алтарь. Но вот что поразительно — как он заблокировал сигнал от своей микропризмы? Ведь это невозможно сделать, не имея на голове металлической каски!

— Постой-ка, — встрепенулся я. — А медь для этого годится?

— Само собой.

— Тогда я готов объяснить. Тан, вероятно, нашел самородную медь и выковал из нее Блюмс…

— Это еще что за штука?

— Культовый предмет жителей поселка, нечто вроде круглой тонкой пластинки. Как раз хватит, чтобы загнуть ей края и нахлобучить на макушку.

Кажется, я начинал входить в курс дела. Но хоть мой интерес к проблеме борьбы с беглецом и возрос, подогревался он в основном одним обидным обстоятельством. А именно тем, что поверг меня в первобытное состояние некий неведомый мне технократ, которые бессовестно воспользовался моей временной беспомощностью. А каска, вероятно, экранировала не только импульсы призмы, но и его собственные коварные мысли, иначе бы я его, несомненно, обезвредил.

— Кстати, Геша, а как у Тана с ментальными способностями?

— Об этом мне ничего не известно. Если они у него и есть, что крайне маловероятно, без личной, настроенной на него призмы он ими пользоваться не сможет.

А ведь не исключено, что я когда-нибудь встречал этого гнусного злодея. Хотя он и не принадлежал к моему социальному кругу, что можно было вывести из рассказа Геши, мне наверняка показали его изображение, отправляя на это дело. Я потрогал двумя пальцами маленькую зеленоватую серьгу, крепко вживленную в мочку моего левого уха.

— Это твоя личная малая призма, — подтвердила Геша удовлетворенно. — Большую ты потерял в стычке с Таном, но и эта накачана под завязку. — Мне понравилась ее дипломатично-обтекаемая фраза. — Тебе повезло, что Тан не отрезал ее у тебя вместе с ухом. Сегодня тебе нужно будет выйти на связь с Реднапом.

7. Связь

Ночь опустилась на землю быстро. Пава порывалась объясниться, но я мягко прервал ее вопросительные восклицания:

— Позволь мне убедиться в том, что я не сошел с ума.

Мы натянули на длинные палки специальную шкуру, в результате чего возникло хлипкое жилище, не самое теплое и уютное. Гнус пропал, зато заухали мрачными голосами жуткие обитатели ночного леса. Огонь неустанно озарял небольшой пятачок земли, привлекая ночных бабочек.

— Нужно лечь на левый бок и давить ухо, — наставляла меня Геша. — Повтори несколько раз про себя имя Реднапа и попробуй его вообразить.

— Интересно узнать, как, — возмутился я.

— У него худая физиономия, впалые щеки и глубокие глазницы. Волосы абсолютно седые. С шеи на цепочке свисает серебряный кулон в форме фамильного зверя, а именно трубкозуба.

— Это что еще за чудище?

— Неважно. Главное не одежда и так далее, а общий образ психота. В данном случае Реднап психот, так как ты его вызываешь, а ты лопоух.

— Обидно, однако. Кстати, если это так просто, почему твой Реднап сам не вызвал меня?

— Все дело в особой природе Барьера, который размывает твои координаты и не позволяет точно на тебя настроиться. Я не смогу объяснить тебе, почему это так. Тебе стоит привыкнуть к тому, что о свойствах Артефакта не рассуждают — их используют.

Я проглотил вопросы, вертевшиеся на языке, забрался в наше пристанище и лег на какие-то одежды. Гешин ковш, подвернувшийся под голову, был с гневом отброшен во тьму.

Закрыв глаза, я принялся вызывать Первого Ландлорда Реднапа. Почти сразу обрисованный Гешей придворный возник передо мной, разогнав мрак шалаша. В общем, он оказался таким, как я и ожидал, и я заметил, пожалуй, лишь одно существенное отличие — щеки Ландлорда раздулись и шевелились, словно две ондатры: он трапезничал. При этом вельможа прихлебывал из высокого серебряного кубка некую пенную жидкость.

На выразительном лице Реднапа явственно читалась работа мысли, возможно, связанная с процессом насыщения. За спиной Ландлорда маячила безмолвная тень, готовая метнуться и осуществить любое желание хозяина. Наконец я сообразил, что забыл позвать этого человека по имени. Что я скажу ему, было мне по-прежнему неясно. Разве что поделиться с ним своими жизненными планами насчет дупла в обрыве?

— Реднап! — твердо подумал я.

Ландлорд на мгновение замер, бросил перед собой осмысленный взгляд и отодвинул в сторону тарелку, затем встал и вышел из помещения. Пройдя несколько шагов в полутемном коридоре, он открыл ключом дверь другой комнаты и достиг незастеленного ложа. После надавливания подушкой на ухо он смог меня увидеть, и бесконечное облегчение отразилось на его лице.

— Наконец-то, мой мальчик, — молвил он, с тревогой вглядываясь в мой мысленный образ. — Ты не ранен?

— Нет, Ландлорд, — мысленно ответил я после некоторого молчания.

Беспокойство Реднапа усилилось.

— Рассказывай, Бернард, — приказал он.

Какая-то странность в облике моего собеседника внезапно стала очень заметной, как будто картина, представлявшаяся мне, расцветилась радугой эмоций, среди которых я выделил едва ли не панический страх.

— Лучше меня могла бы ответить Геша.

И я выложил Реднапу ее версию того, что случилось более трех месяцев назад, и почему сейчас мы оказались в походе на восток. Старик напряженно слушал, а известие о дырах в черепе либи почему-то особенно взволновало его.

— Он изготовил арбалет, запрещенное оружие! — хмуро заключил Реднап. — Будем надеяться, что через барьер он не пройдет, — словно пытаясь убедить самого себя, заявил он. — Ах, да, Агнесса тебе о нем расскажет. Теперь понятно, почему ты не называешь меня дядей. — Неожиданно он затуманился. — Не хочу тебя огорчать, Бернард, но Лидия совсем сошла с катушек… Я готовлю почву для того, чтобы Хранитель санкционировал твой развод, он же предлагает подождать еще хотя бы год.

— Немного глупый вопрос, дядя: когда я женился?

Реднап на мгновение смутился.

— Этой зимой, Бернард. Самое неприятное — если Лидия упрется, ты не отделаешься от нее обычным способом и через десять лет.

Им положительно удалось меня заинтриговать. Интересно было бы взглянуть на ту, кого даже родная сестра не выносит, хотя, по зрелом размышлении, этот факт не показателен.

Старик взял себя в руки и сказал:

— Сынок, ты просто обязан настичь Тана. Только, пожалуйста, обзаведись каким-либо надежным оружием. Если ему удастся пробиться в страну… Последствия могут быть ужасными. На периферии у него есть тайные сторонники, которых мы не можем осудить за отсутствием достаточных оснований. Эти якобы обиженные Хранителем полунищие баронеты Кашоны и им подобные отбросы.

Последнее упомянутое стариком имя я уже когда-то слышал.

— Это крайне важно, мой мальчик! — вскричал Реднап, заметив мою усмешку.

Все же бегство какого-то мятежника, пусть и весьма опасного, не вязалось у меня с такой преувеличенной тревогой всемогущего вельможи. Далее Ландлорд разъяснил мне, что местонахождение Тана он определить не в состоянии, согласился с версией об экранировании сигнала Блюмсом и одобрил использование личной призмы Геши в качестве компаса.

— Как он моет голову? — в досаде воскликнул дядя. — Хотел бы я присутствовать при этом действе.

Это был по-настоящему любопытный вопрос. Реднап тепло со мной попрощался, не забыв призвать меня регулярно выходить с ним на связь. Его образ медленно улетучился из моего сознания, когда он отнял руку от серьги.

По бокам сопели девушки. Не слыша ничьих речей, я еще какое-то время переживал по поводу провала в памяти, затем расслабился и погрузился в сон.

8. Лидия

Несколько дней однообразного пути, последовавших за этим, мой опустошенный мозг постепенно насыщался деталями прежней жизни. В основном, это было заслугой Геши, в своих образных сентенциях воссоздававшей нравы обитателей родной страны. Развлекая нас подобными рассказами, Геша, тем не менее, тщательно избегала упоминаний о сестре. Между моими попутчицами образовалась некая замысловатая привязанность: высокомерная, замкнутая Геша, порой смеявшаяся над диковатыми привычками Павы, странным образом сблизилась с ней и находила извращенное удовлетворение в описании моих мифологических пороков. Оказывается, за недолгое время, прошедшее после женитьбы, я успел прослыть дебоширом и мотом и даже едва не угодил в кутузку после конфликта с депутатом, призвавшим коллег издать специальный закон, который бы ограничил типов вроде меня оградой родового замка. И женился-то я, оказывается, на энергии, приведя после смерти отца свои финансы в полное расстройство. Как ни печально, в контексте всего предыдущего это звучало правдоподобно.

Восприятие этих фактов, вероятно, способствовало тому, что вечером пятого дня, лежа у потрескивающего костра и слушая стрекот ночных насекомых, я вспомнил Лидию, ее темные волнистые волосы, сколотые на затылке серебряно-желтой, безумно дорогой вещицей, озорные карие глаза и мочки маленьких ушей. Ее бесконечная внутренняя утонченность приводила меня в замешательство, я словно обезумел и нес чушь о судьбе и тому подобных псевдофилософских вывертах. Она не смеялась, слушая меня, но я чувствовал ее природную защищенность от этих бесплодных и разъедающих душу идей и какое-то почти материнское понимание, но при этом лишенное унижающего сочувствия.

Что же заставляет всех этих людей так отзываться о Лидии? Я отчетливо вспомнил церемонию нашей свадьбы в Храме, хмурый мимолетный взгляд Реднапа, заменившего мне отца, искреннюю радость матери невесты, пожилой маркграфини, и холодно-удовлетворенный вид самого Колябича, худого человека с острым подбородком и жесткими седыми волосами, а также их вторую дочь, имя и лицо которой совершенно не отложились у меня в памяти. Темные волосы Лидии оттенялись алым шелковым нарядом и белым бантом, ноги скрывала узкая юбка с пышными клиньями по подолу, а сквозь глубокий узкий вырез блузки, скрепленной спереди массивной золотой брошью, скромно проглядывала гладкая белая ложбинка.

День начинался прохладным и ясным, чистый снег рассеивал яркие солнечные лучи на крошечные пылающие осколки. К окончанию церемонии западный ветер принес бледно-серые тучи, затянувшие полнеба и размазавшие резкие синие тени. Несмотря на то, что Лидия наотрез отказалась заранее объявить о предстоящей свадьбе, у ворот Храма нас все же встречала небольшая толпа зевак. Наш экипаж, движимый до предела насыщенной Призмой маркграфа, если и доставил кому-либо из них радость, то весьма недолгую. Он являл собой одну из строгих закрытых моделей, предназначенных скорее для разъездов официальных лиц государства, чем для целей, подобных нашей. Разумеется, это стало поводом для измышлений досужих газетчиков. Меня, впрочем, и тогда и впоследствии это мало трогало, чего нельзя сказать о Реднапе, чье родство со мной вскоре послужило поводом для особо гадких сплетен.

Через неделю Лидия предложила отметить “юбилей” свадьбы и позвать на него друзей дома, чем посеяла во мне смутный, почти неуловимый отзвук тревоги. Она заговорила об этом ранним зимним вечером в натопленной маленькой комнате, примыкавшей к обширной, пустующей в это время года гостиной замка. Глядя на огонь в камине, я расслабленно потягивал вино, устав после длительной прогулки на лошадях. Маркграф мог позволить себе держать около десятка этих экзотических животных. По счастью, я смог удержаться на спине лошади, но мчаться за Лидией по белой дороге, сквозь слабую, едва начинавшуюся метель было очень сложно. Особенно в конце нашей поездки к берегу моря, когда дорогу усеяли громадные валуны, а между ними под снегом таились трещины. Но нам везло, и вскоре мы на полной скорости выскочили на пологий утес. Внизу в беспорядке валялись острые запорошенные камни, постепенно исчезавшие подо льдом на довольно значительном расстоянии от берега. Дальше неверный лед рвался и из-под него выплескивалась черная, тяжелая вода. Пурга усиливалась. Отсвечивающее в сером небе гало затянула снежная пелена, лошади недовольно храпели и переминались с ноги на ногу, колкий ветер пробирался под меховую шубу и осыпал ледяной пылью уши и нос. Когда мы вернулись в замок, нас никто не встречал, и Лидия отперла дверь в воротах своим ключом.

Спустя один звонок мы встретились в комнате на первом этаже, Лидия стала просматривать какую-то книгу, я подогрел на огне вино. Ее предложение собрать в городском особняке окрестную молодежь, практически мне незнакомую, несколько обескуражило меня. Я планировал увезти жену в свой заброшенный замок, придать ему, так сказать, обитаемый вид, несколько утраченный за те годы, что прошли после смерти отца. Последние пять-шесть месяцев наш старый управляющий регулярно присылал мне отчеты о своей финансово-хозяйственной деятельности, жаловался на скрытый рост налогов и мягко журил меня за расточительность. Осенью я приезжал с новыми друзьями в свое родовое гнездо, чтобы поохотиться на кабанов и основательно разорить кладовые.

Погода в назначенный день не благоприятствовала поездкам. С моря дул сильный, морозный ветер, поэтому гостей собралось немного, около двух десятков — в основном прожигавшие в зимней столице жизнь бедные, но блестящие аристократы и пара примазавшихся к ним дельцов-меценатов от искусства. Некоторых из них я встречал раньше на чужих приемах и был слегка удивлен их знакомством с Лидией.

Так получилось, что я был отвлечен от общей компании каким-то баронетом, молодым человеком причудливой наружности, широколицым, с выступающими вперед резцами, и даже слегка косоватым. Кажется, его звали Людвиг Кашон. В другое время древняя фамилия баронета довела бы меня до колик, тогда же я с трудом запомнил ее, ловя взглядом возбужденно-веселую Лидию. По-моему, баронет тоже следил за моей женой с каким-то мрачноватым видом, одновременно ухитряясь смеяться и что-то выспрашивать. Время от времени жутковатое лицо баронета искажалось, он припадал к бокалу с вином, и сквозь стекло мелькало выражение, напоминавшее жестокую зависть и в то же время какое-то безумное злорадство. В золотом зубе баронета отражалось пламя тысячи свечей, бушевавших под потолком гостиной. Наконец я было отделался от него, сплавив какой-то девице, и устремился к группе гостей, окружавших Лидию. Еще издали я заметил, что Лидия едва не падает, опираясь на спинку кресла, и выглядит бледнее обычного. Напротив нее в неожиданно наступившей тишине пьяно и хрипло хохотал граф Плотояди. Взгляды десятка гостей обратились в мою сторону, я подошел к жене и взял ее под руку, и голос мой прозвучал неестественно спокойно:

— Давайте посмеемся вместе.

9. Следы

Левую ступню обожгло с внешней стороны, я вздрогнул и увидел перед собой Гешу, разливавшую из котелка похлебку. Делая вид, что случайно пролила горячее варево, нахальная девчонка сунула мне в руки чашку, и я тотчас понял, что пока не вылижу ее досуха, ни о чем другом думать не смогу.

— Мы тут смотрели на компас, — заметила Геша, — и выяснилось, что Тан не движется. Еще несколько переходов, и мы встретимся.

Ополаскивая посуду, Пава неожиданно предложила:

— Споем?

И мы затянули старую песню, которую я выучил на какой-то вечеринке в одной из холостяцких пещер. В ней говорилось о молодом человеке, разлученном со своей семьей и сосланном в дикую необжитую местность. Он мог бы отправиться в обратный путь из своей не имеющей границ тюрьмы, но не знает, в какую сторону идти, к тому же его предупредили, что наказанием за побег будет смерть. Пава пела очень недурно, сглаживая допускаемые мной огрехи, сосредоточенно и печально. Допев последний куплет, она сказала:

— Я и раньше подозревала, что в песне есть смысл, а теперь мне ясно, что все в нашем поселке — это просто потомки изгнанных из вашей страны преступников.

Утром я спросил Гешу, почему она решила, что меня вынудили жениться на Лидии.

— Разве Реднап не уговаривал тебя? — с удивлением поинтересовалась она. — Для такого поступка была масса причин, и не мне их перечислять.

— Насколько я помню, он, наоборот, был против.

Геша недоверчиво хмыкнула и занялась хозяйством.

С каждым днем огонек, горевший внутри Гешиной призмы, разгорался все ярче и ярче. Местность, по которой мы двигались, неуклонно повышалась, а растительность, хоть и по-прежнему буйная, редела. Снеговые вершины, казалось, нависали над нами, выделяясь на пурпурном небе — ночью черными, а днем бело-розовыми громадами. Постоянный шум быстрой, холодной речки, сбегавшей с гор, сопровождал наше продвижение вперед. С помощью какого-то неведомого элемента женской одежды, напяленного на палку, мне удалось выловить из прозрачных струй несколько приличного размера рыбин, украсивших Павину стряпню. Осень в предгорьях ощущалась явственнее, чем в долине: утром на траве лежал иней. Я первым вылезал из-под шкур и разводил костер, прыгая вокруг него как сумасшедший в попытке согреться. Почему-то это забавляло моих спутниц, они хихикали, прикрывая покрытую пупырышками кожу теплыми шкурами, и желали получать завтрак в “постель”, что изрядно меня огорчало.

Однажды утром Геше показалось, что зеленый огонек в ее компасе слегка потускнел.

— Наверное, заряд кончается, — обеспокоенно заметила девушка, впрочем, без уверенности в голосе.

— А это возможно? — спросил я.

— Нет, — честно призналась Геша, — в нормальных условиях его хватило бы на полгода. Может быть, влияет барьер?

— В чем, собственно, идея этого пресловутого барьера?

— Лучепреломляющая призма особым образом воздействует на местность и человека в его зоне. Без заряженной личной призмы нет смысла пытаться его преодолеть — ты будешь идти, но не сдвинешься с места ни на шаг.

— А как же Пава?

Геша нахмурилась и отрезала:

— Пройдет между нами, если повезет.

Вопрос о потускнении компаса остался открытым, когда мы наконец собрали свой скарб и отправились дальше. Дорога теперь непрерывно поднималась, одновременно заполняясь крайне неприятными скальными образованиями, торчавшими прямо на пути, куда бы мы ни свернули в попытке их обойти. Мелкие деревца стояли пожелтевшими, в начинающей облетать листве. Солнце лупило в глаза, словно пытаясь отогреть наши мерзнущие руки и лица. В небе кружились черные, вытянутые точки огромных горных птиц, очевидно, жестоких хищников. Они долго приглядывались к нашей колонне. Одна из них даже попыталась спикировать нам на головы, но быстро передумала и удалилась ввысь, оглушительно квохча и щелкая клювом.

Часто приходилось отдыхать между камнями, освежая сухие глотки бодрящей ледяной водой. Геша устало сопела, демонстрируя свое аристократическое происхождение. Нос у нее покраснел и облупился под лучами активного солнца, ладони загрубели, а русые волосы немного отросли и прикрывали белую полоску тонкой шеи.

— Знаете, друзья, — заявила как-то раз она, — что-то надоело мне мое прозвище, зовите меня Агнессой, как папа.

— Это твое полное имя? — поинтересовалась Пава.

— Ну да, не считая фамилии.

По этому поводу мы решили закатить пир и спустились к реке, кроме того, подошло время обеда. В этом месте, как выяснилось, река как раз совершала поворот под небольшим углом, образовав на нашем берегу узкую полоску белого крупного песка, так что для дальнейшего продвижения к перевалу нам предстояло пересечь этот быстрый и глубокий поток. Место оказалось на редкость удачным для подкрепления телесных сил. Я отправился вверх по течению с целью набрать плавника, попадавшегося в удручающе малом количестве, и за поворотом моему взору открылась любопытная картина. Берег в этом месте как бы проваливался, образовав глубокую каверну с нависшей над ней скалой. Песок перед пещерой лежал весь перерытый, с вкраплениями крупных мутных осколков. Они была неправильной формы, с гладкими зазубренными краями. Здесь же громоздилась гора черной золы и обломки непрогоревших поленьев, посыпанные сероватым порошком. Дополняли этот неприглядный вид беспорядочно валявшиеся в отдалении останки мелких животных и рыб. Я обратил внимание, что костей среди них почему-то нет.

Похоже, в пещере не так давно гнездился Тан. Я вошел в нее, пригнув голову, и попытался обнаружить какие-нибудь вещи или предметы, но единственным, что привлекло мое внимание, был нацарапанный на шершавой стене идеально правильный пятиугольник. Подобрав один из характерных осколков с расплывчатыми, отекшими боками, я кое-как набрал веток и вернулся в наш лагерь. Пава уже разжигала с помощью своих примитивных приспособлений огонь, Геша нарезала на куски тушку мухоедки, сбитой мной камнем пару дней назад и особым способом завяленной Павой. Проглотив свою скудную долю, я извлек из кармана подобранный обломок.

— Агнесса! Что ты думаешь об этом предмете?

Геша погладила его, понюхала, посмотрела на просвет, лизнула языком и даже попробовала на зуб, после чего долго отплевывалась и фыркала.

— Настоящее стекло, только не совсем чистое, — уверенно сообщила она наконец. — Но где ты его раздобыл? Рецепт его приготовления хранится в строгом секрете, а в природе оно не встречается.

Обнаружение опустевшей стоянки Тана вызвало противоречивые чувства у всех нас. Понятно, личная встреча с мятежником не сулила нам ничего хорошего, я вынужден был бы биться голыми руками против вооруженного страшным арбалетом беглеца, никогда не снимавшего, судя по всему, своей медной каски. Если верить компасу, погоня опоздала на один день.

Мы уже собирались форсировать поток, когда Пава привлекла мое внимание к светлому пятну на ровном шершавом камне неподалеку от входа в пещеру.

— Такое впечатление, будто это место чем-то упорно натирали, — проговорила Геша. Она наклонилась и потрогала серый песок под камнем. — Ну, не везет мне сегодня со стеклом, — сказала она, брезгливо стряхивая с пальцев блестящую острый порошок. Тот не желал отлипать, и странница сунула ладонь в быстротекущие воды.

— Пожалуй, он отшлифовал на этом булыжнике кучу стеклянных безделушек, — заметил я. — И среди них наверняка имелась хотя бы одна приличная призма.

— Ну что ж, — бодро отвечала юная маркграфиня, — если Тан преодолел барьер, его делом будем заниматься не только мы. Половина сотрудников Реднапа бросится на поиски врага отечества.

Пава тронула меня за рукав.

— Может быть, вернемся, Берни? — напряженно спросила она, глядя в сторону.

— Мы вернемся, дорогая, — отвечал я. — Но сначала я должен закончить дела в своей стране. А потом видно будет.

10. Разлука

В этот день мы решили никуда не спешить, отыскали клочок живописного ландшафта, укрытый от ветра, и дали отдых усталым мышцам. Впереди лежал перевал — широкая щель между отвесных скал, как мне удалось выяснить при беглом обследовании окрестностей. При этом я пополнил наши запасы тушкой потерявшего бдительность упитанного грызуна, неведомыми путями забредшего на такую высоту. Пава латала прохудившиеся шкуры, а Геша достала со дна своей котомки какую-то потрепанную книгу, разлеглась и уткнулась в нее сосредоточенным взором. По-моему, это были чуть ли не стихи.

— О чем пишут? — поинтересовался я иронически.

Геша сумрачно взглянула на меня и отвернулась. Вскоре до меня долетел ее ответ, исполненный трагизма:

— Он пишет о несчастной любви, сухарь! Вот послушай, неуч:

Взлелеялся в сугробе
Апрельский грязный сок,
У девушки
сипатый
Продрался голосок.
Ее я изваяю
Из грязных серых куч,
А ты
Одна
Под призмой
Лежи
и пряжу сучь.

Я попытался осмыслить услышанное, но, к моему стыду, из этого ничего не вышло.

— Ну и в чем же здесь дело? Что за сок в сугробах? — беспомощно пролепетал я.

Агнесса презрительно пожала плечами и не ответила.

— Назови хотя бы автора этого шедевра.

— Невежа! Этьен, между прочим — твой современник, герцог Юго-Западных земель.

— Что ж с того? Я тоже герцог. Бернард Холдейн. Восточных Земель.

Геша подавленно промолчала.

С наступлением темноты, помогавшей не отвлекаться на зрительные образы, я надавил на ухо и связался с Реднапом. Тот почему-то опять питался и, как мне показалось, и сам был смущен этим гастрономическим обстоятельством. Поспешно отодвинувшись от яств, он выслушал меня, на глазах чернея. Я напомнил дяде, что практически безоружен, ведь Тан обзавелся собственной призмой и ходит в каске. Я вряд ли смогу задержать его, даже если нагоню в лесах. Общались мы недолго, и в конце разговора я пообещал хотя бы отслеживать путь бунтовщика.

В ночной тьме меня поджидала Геша.

— Берни, ты что-то ляпнул по поводу Восточных земель. К тебе что, возвращается память?

— Не хочу забегать вперед, Агнесса, — туманно отвечал я, — боюсь спугнуть вдохновение.

— Ну-ну. Надеюсь, ты вспомнишь Лидию, — зловеще пробормотала девушка. — Лопоух, — зачем-то прибавила она.

И она не ошиблась. Яркий свет залил мой восприимчивый мозг, вырвав из мрака роскошную обстановку гостиной фамильного замка Колябичей. Руки напряглись — левой я поддерживал Лидию, правая легла на эфес бронзовой сабли, украшенный едва ли десятком камней. Но я не выковыривал остальные — таким было наше семейное оружие, во всем остальном просто превосходное.

Граф водрузил свой бокал на столик, и за то короткое время, что отняло у него это нехитрое действие, лицо его приняло жутко серьезное и порядком испуганное выражение. Он выпрямился насколько возможно и пробормотал:

— Герцогиня, прошу извинить меня за нелепую и плоскую шутку, не содержавшую и намека на правду. Готов понести любое сколь угодно суровое наказание.

Я взглянул на Лидию. Глубоко в ее зрачках прыгали огоньки ненависти, взгляд затвердел, и принятое решение придало ее очертаниям жесткость. Она взмахнула левой рукой в направлении двери. Видя ее неподдельное презрение к Плотояди, я расслабился и со звоном задвинул саблю на место. Граф вздрогнул, недоверчиво покосился на мое оружие, поклонился и на прямых ногах отправился к выходу. Когда он готов был взяться за массивную ручку, я направил шпагу в его сторону и аккуратно выжег на дверном косяке, широком и таком чисто-желтом, наш семейный символ, короткую спираль с растущим из центра крестом. Граф зримо наткнулся на отраженную энергию, с усилием сделал шаг и переступил порог.

Мы начали готовиться к переезду на другой же день. Смутные догадки о содержании “шутки” Плотояди исподволь подтачивали мою обретшую было устойчивость психику. Лидия ни словом не обмолвилась об инциденте, живо и деятельно участвуя в сборах. Но я чувствовал, что безумие возвращается, и оно проявилось на вторую ночь, застав меня, как всегда, неподготовленным, охватив мой разум цепкими клешнями. Ощущение замкнутости окружающего пространства исчезло, я растворялся в бесконечной черной пустоте, не озаряемой ни единым проблеском света. Границы сознания рассыпались, рассеяв содержимое на частицы, по-прежнему связанные между собой невидимыми нитями. Против собственной воли я впитывал в себя новые, странные ощущения, так не похожие на примитивные сигналы от обыкновенных органов чувств. Я понимал вселенную, Артефакт, себя, но слов для этого не было.

А когда цепи ослабли, я вырвался из мрака, оставил нервно спящую Лидию и спустился на первый этаж замка, озаряя свечой свой путь. Со стен галереи меня взглядами провожали холодные лица мертвых и живых членов семейства Колябичей, и мне казалось, что они недовольно щурились и отводили глаза. Шаги мои гулким эхом отдавались в пустынном коридоре, неверное пламя свечи озаряло каменный пол. Скоро должна была наступить реакция — тяжелая усталость, последние силы в борьбе с которой я положу, взбираясь по лестнице в спальню.

Спустя несколько дней мы выехали в моем громоздком, но вместительном экипаже. Сначала в столицу, а затем на восток, по оживленному тракту. Случилась короткая оттепель, но, несмотря на слякоть, по дорогам сновали артели торговцев. Остаток пути пролегал через хвойные леса моих Восточных земель, дикие и почти необжитые. Если у разбойников, водящихся в тех местах, и возникало желание распотрошить нашу повозку, их останавливал символ на ее двери. Лидия заметно тосковала, но держалась хорошо, уверяя меня, что это было неизбежно, что все пройдет и новые заботы отвлекут ее и помогут ей легче приспособиться к новой жизни.

В начале второй недели пути, ближе к вечеру, когда рыхлый снег потемнел, мы выехали на пригорок. Впереди, стоящий твердыней на берегу замерзшей реки, показался замок. На два первых, высоких этажа его легла тень елей, окружавших строение, окна последнего полыхали отблесками заходящего солнца, но ярче всех сияло узкое окно башни, контрастируя с образом окружающей сине-серой местности, холмистой и прерывающейся вдали стеной все того же нескончаемого леса. Бледный дымок вился из труб домиков, разбросанных на противоположном берегу реки, кое-где светились желтые квадратики окон.

Когда я открыл дверь, мои верные слуги встречали меня и мою жену, но в темных углах лежали черные тени, а из щелей тянуло вечерним мартовским холодом.

Почти целый месяц после приезда дни наши были в основном заняты хлопотами по благоустройству поместья, и то, что принялись мы за это ранней весной, придавало делу особую привлекательность. Лидия казалась целиком поглощенной хозяйством, выписывала из столицы детали современного интерьера, возилась с цветами и двигала с помощью слуг в наших комнатах мебель, так что порой я думал, будто заблудился в своем собственном доме. Даже в это суматошное время я чувствовал, что ее напряжение растет, и все чаще замечал медлительную меланхолию в ее движениях и жестах. Она стала чаще кататься на одной из двух приведенных с собой лошадей, иногда подолгу размешивая грязь на расквашенных окрестных дорогах, но приезжала еще более задумчивая, чем до прогулки.

Возможно, в ее печали была и моя вина, но понял это я слишком поздно, доверившись природе, хотя по совести я вряд ли был бы в состоянии что-либо изменить.

Однажды, собравшись в решимости, Лидия уехала навестить родителей, о чем сообщила мне накануне. К сожалению, какие-то дела помешали мне присоединиться к ней, поэтому я снарядил в поездку эскорт с надежной охраной, хотя смутное беспокойство не отпускало меня. Временами я в ужасе думал — что со мной, веселым и в общем жизнерадостным, еще молодым человеком сделала эта любовь? Почему из такого простого и сладкого чувства в моем больном рассудке вырастают яркие, но жестокие цветы трагедии, цветущие горькими лепестками ревности и страшной духовной пустоты?

Несколько дней я изнурял себя жуткой, жалкой и мелочной тоской, наконец не выдержал и отправился в дорогу, выжимая последнюю энергию из своей призмы. Я гнал тарантас днем и ночью, и через четыре дня, вконец обессиленный, достиг ворот поместья Колябичей. Как сумасшедший я колотил в дверь ногой и едва не вынес ее вместе с петлями, когда заспанный дворецкий открыл мне с недовольным и одновременно почтительным выражением на гнусной физиономии.

— Проводи меня к госпоже, — нетерпеливо бросил я.

Он хмуро отступил и отвечал:

— Все в Розанне, уехали еще вчера. Где остановятся, не сообщили.

Начинало темнеть, но остаться здесь мне казалось немыслимым.

11. Кашон

Держась за руки, с помощью Гешиной призмы мы преодолели пресловутый барьер. Свою серьгу я не смог использовать, иначе был бы вынужден отрезать себе ухо, чего мне делать решительно не хотелось. Проклятые острые камни лезли под ноги, ветер свистел и посыпал нас снежной пылью со склонов, но дул, к счастью, с запада, словно собрался смести нас с перевала в долину.

Через два дня, когда мы уже спустились со скал и двигались среди ярких осенних красок лесов моей родины, нам удалось наткнуться на то, что когда-то можно было назвать дорогой — неширокую и сравнительно гладкую полосу в зарослях, поросшую молодыми кустиками. Судя по гораздо более редким завываниям диких ночных хищников, здесь было куда более безопасно путешествовать, чем за хребтом, и я совсем расслабился и даже не был за это наказан.

Как мне смутно помнилось, где-то недалеко должен был находиться берег внутреннего моря, линия которого тянулась вдоль гор и сворачивала на северо-восток.

Геша часто извлекала из котомки бумагу, карандаш и рисовала что попало, и получалось очень неплохо. Иногда на рисунках встречались наши с Павой постные лица, переданные до обидного правдиво. Время от времени она также делала какие-то записи в толстом замусоленном блокноте, грызя карандаш и смешно закусывая губу.

— Скажи-ка мне, Агнесса, не твои ли заметки о светской и театральной жизни я читал в газете "Салонный обозреватель"? — спросил я полушутливо. — Помнится, автор подписывался как Несси.

Геша усмехнулась и отвечала:

— Девушка в моем положении, практически лишенная доступа к жалким крохам, выделяемым на развлечения скупым папашей, постаралась бы отыскать независимый источник дохода. И только самый закоренелый ортодокс посмел бы кинуть в нее камень осуждения.

— Значит, ты выполняешь задание редакции?

— Из-под моего пера выходит сама история. Кстати, завтра к полудню мы выйдем к берегу, прямо к жилищу местного божка, баронета Людвига Кашона.

— Хотя бы примем ванну…

На скалах возвышалось замысловато-нелепое строение простых, но монументальных форм, и между ним и нами лежали сотни шагов шершавых камней. Заросли подступали почти вплотную к кирпичным стенам, севернее начинались хилые пожелтевшие луга. Ветер доносил запах скошенных трав и чей-то заливистый смех, слабый шелест прибоя и писк чаек. Смех, несомненно, раздавался из кустов, произраставших на пути к замку, и единственным возможным способом подобраться к воротам было продраться сквозь заросли. Путь вплавь я отмел, и мы захрустели ветвями. Где-то в глубине обнаружилась пышнотелая дева крестьянского вида, розовощекая и ясноглазая, с растрепанными соломенными волосами и задранным до груди подолом. Стыдливо одернув одежду, она отползла за куст и недоуменно заморгала.

— Какого рожна! — сварливо взревел ее кавалер.

Без сомнения, перед нами предстал сам баронет, по случаю теплой погоды одетый довольно легкомысленно — в шорты из клетчатой ткани и кургузый пиджачок неопределенного цвета, скрашенный длинным шейным платком в горошек. Можно сказать, что узнал я его по зубам, а вскоре и моя личность перестала быть для него тайной, поскольку Людвиг пошевелился и криво осклабился.

— Марьяна, — бросил он девице, — иди домой. А вас прошу в замок, друзья. Если вы не призраки, — добавил он с забавной строгостью.

— Артефакт с тобою, приятель, — ответила Геша.

— Надеюсь, мы не помешали, — цинично высказался я.

Смущенная Пава промолчала. Кашон с особым вниманием оглядел ее и помотал головой, будто отделываясь от наваждения.

— Осень, — объяснил нам баронет по дороге. — Вот приехал лично проследить за уборкой урожая, поохотиться… И вообще, энергия кончилась.

Чувствовалось, что парень изрядно ошарашен появлением таких знатных странников, слухи об особом задании которых раструбил "Салонный обозреватель". Вероятно, он уже прикидывал, можно ли на этом что-нибудь заработать.

Набегающие на камни волны блестели отраженным светом. Запах тухлых водорослей ударил в нос, когда тропинка приблизилась к воде, огибая фундаментальный утес. Поразительно красивая местность окружала пристанище баронета, будто природа старалась хоть немного компенсировать впечатление от неказистости ее хозяина. Насколько хорошо и ясно было снаружи, настолько же сыро и сумрачно оказалось внутри постройки. В углу громоздились проржавелые доспехи с покосившимся забралом, по стенам висело несколько потемневших от времени портретов, остальным же украшением служили черноватые потеки под узкими бойницами окон.

На зов баронета явился какой-то растрепанный тип и хмуро принял заказ на скромную трапезу. Мы расположились в боковой комнатушке, относительно теплой и сухой, и закусили сыром с молоком и копченой рыбой, заедая все это свежим хлебом.

— Кстати, Людвиг, — сказал я, осушив бокальчик кислого вина, — тут должен был проходить один известный человек в медной каске по имени Тан. Возможно, жутко грязный.

Мне показалось, что Кашон ожидал этот вопрос, но на его подвижной физиономии все же промелькнул испуг, тут же сменившийся благодушным безразличием. Зубы выступили в понимающей ухмылке.

— Да, проходил тут такой пару дней назад. А в чем дело?

— Не прикидывайся, любезный, — вступила Геша. — И я не поверю, будто он угрожал тебе каким-то неведомым оружием, извергающим стрелы.

— Как ты догадалась? — Кашон едва не поперхнулся своей кислятиной.

— Ха-ха! — отвечала Агнесса.

— Не ссорьтесь, друзья, — призвал я собеседников. — Расскажи-ка мне, Людвиг, все по порядку.

— Он пришел под вечер третьего дня, первым делом отнял у меня Призму и выкачал из нее почти всю энергию. Потом залез в море и плескался там до посинения, сожрал и присвоил кучу моих припасов и разбил мою единственную ценную вазу, которую я как раз собирался свезти в ломбард. Переночевал и ушел.

— Разумеется, не сказав куда?

— Само собой. Еще он пытался утверждать, что теперь ему не страшны ни Вольдемар, ни его адепты. Это было возмутительно.

— Еще бы, — зловеще буркнула Геша.

Вероятно, следуя примеру всех путников, забредающих во владения Кашона, мы отправились к морю и плюхнулись в его прохладные глубины. Баронет скрепя сердце выдал на всех кусок вонючего мыла местного производства, сокрушаясь, что купальщики вечно портят ему рыбалку.

Когда я выбрался из волн, от меня несло соленой водой и ветром странствий как от какой-нибудь баронетовой рыбы. Девушки повеселели, Геша ушла в комнату, видимо, описывать сцену совращения в зарослях, а Паву увел куда-то вежливый Кашон. Я задремал было в кресле, но был разбужен возгласами Павы, спешащей ко мне из недр замка. Ее внешний вид поразил меня в самое сердце: грубоватые шкуры заменило нежно-голубое платьице без украшений, а волосы были стянуты в хвостик пестрой лентой. Выглядела она и смущенной и гордой одновременно.

— Пойдем-ка, Берни, — потянула она меня за рукав, и мы прошли в холл замка.

Я недоуменно воззрился на подругу, она же подвела меня к одной из картин и молча ткнула в нее перстом.

Я пригляделся и едва устоял на ногах. С портрета на меня глядела девушка, поразительно похожая на мою степную невесту, но одетая, разумеется, не в примитивную шкуру бути, а в роскошное кружевное платье, украшенное крупными камнями, видимо, топазами или цирконами. Снисходительная улыбка, не свойственная собственно Паве, озаряла лицо благородной леди.

— И? — наконец выдавил я.

— Вот, прабабушку нарисовали, — ответила гордо Пава.

— Выходит, Кашон — брат тебе?

— Троюродный, если я правильно запомнила.

— А если это совпадение?

— Конечно, может быть и так. Только моего деда, по словам Людвига, сослали за какое-то преступление, и он не вернулся.

— Я вижу, ты в мыслях уже баронесса.

— Пока не вижу в этом ничего плохого. Во всяком случае, мой статус приблизился к твоему.

— Для меня это не имеет значения.

— А для меня имеет.

— Про статус тебе Кашон напел?

— Не понимаю, почему ты к нему прицепился.

— У него зубы торчат.

— А у тебя уши.

— Чепуха, это серьга мое ухо оттопыривает.

— Короче, Берни, я теперь леди.

Что это меняет, так быстро я, разморенный соленой ванной и вечерним солнцем, не мог сообразить. Я бы посмеялся над наивным желанием Павы удержать мое внимание, если бы это не выглядело откровенным свинством, да и не смешно мне было, а скорее мерзко: эти видения с Лидией в главной роли основательно расшатали мою связь с сегодняшней реальностью. К тому же меня бесило, что я не могу вспомнить все сразу, а открываю себя кусками, и до сих пор не добрался до причины своего бегства в колонию.

За ужином баронет выказал горячее желание сопровождать нас в столицу. Он предложил воспользоваться своим баркасом для сокращения и облегчения пути. Мы с энтузиазмом поддержали эту идею.

— А как же Марьяна? — саркастически осведомилась Геша.

Кашон сердито просверлил маркграфиню взглядом и захрустел куриными позвонками.

— Не вижу в этом ничего предосудительного, — наконец буркнул он. — Она сама.

Тут Пава о чем-то спросила несчастного Людвига, кажется, о видах на урожай, он встрепенулся и загундосил, одновременно пытаясь споить Паву своим мерзким вином. Та вежливо слушала, но твердой рукой препятствовала охальнику в его замысле.

Я поднялся в выделенную мне каморку с видом на море и уставился в окно. Апатия, поразившая меня, темными клубами расползалась по нервам, но все же это было лучше, чем очередной приступ сумасшествия. И когда я об этом подумал, фиолетовые небо и волны совсем затуманили мой мозг, я доплелся до жесткой кровати и провалился в тяжелый вязкий сон.

12. Бегство

Проснулся я от слабого шелеста прилива, задолго до рассвета. Небо на востоке едва начинало бледнеть.

Гнусная папироса кое-как помогла отвлечься от преследовавшего меня и вне сна кошмара — ему на смену пришло воспоминание.

Каким-то чудом я добрался в тот вечер до города, втащился в первый же постоялый двор и бросил свою повозку в гараже. По счастью, после женитьбы мой кредит повсюду был мгновенно восстановлен, и я не встретил затруднений с подзарядкой предельно истощившейся Призмы.

То, что шагать ночью по улице и пытаться по горящим окнам определить местонахождение Лидии — по меньшей мере глупо, я понимал превосходно. Вино также не стоило употреблять, поскольку намного легче от него не станет, зато я могу очнуться через несколько дней в какой-нибудь канаве. Бесконечная тоска терзала сердце, жестокая горечь разъедала душу, и темные улицы дарили обманчивое успокоение. Сначала я заглянул во все культурные учреждения и гостиницы, в которые успел до полуночи, а потом в бреду топтал мостовые, и шаги мои гулким эхом отражались от стен.

Надеялся я только на время и остатки разума, приведшего меня на рассвете к воротам трактира, в котором я остановился.

Я проснулся после полудня, почти излечившийся. Догадавшись наконец поразмыслить, я поехал к фешенебельной, но находящейся в некотором отдалении от центра и поэтому не посещенной мной накануне гостинице, и столкнулся у входа с четой Колябичей. Мы церемонно приветствовали друг друга.

— Уезжаете? — осведомился я.

— Пора, дорогой савон, пора, — добродушно отвечал тесть. — Собственно, мы ведь на премьеру ходили, в "Паяц". Жаль, что Вас с нами не было, Лидии очень понравилось.

— Увы, савон, дела заедают. А в каком номере поселилась Лидия, позвольте Вас спросить?

— Ах, милейший, — затарахтела маркграфиня, — девочка так устала, что еще спит. Не согласитесь ли с нами позавтракать? Тут есть прелестный ресторанчик, и весьма недорогой. А устрицы просто объедение.

Всегда терпеть не мог этих скользких моллюсков, но все же ее предложение напомнило мне, что я уже очень долго не ел. Тем не менее я отказался, откланялся и прошел к комнате Лидии — и остановился, не решаясь постучать. За дверью было ужасно тихо, и безумная мысль сверлила мозг, но чудовищным усилием я отогнал ее, смахнул с глаз невидимую паутину и поднял отяжелевшую руку.

Конечно же, горячая ванна и Лидия излечили мой психоз, и уже к вечеру я мысленно корил себя за вчерашнее нелепое поведение.

Несколько дней, последовавших за встречей, слились в один промежуток времени, иногда прерываемый сном, где попало и на чем угодно. У Лидии оказалось множество городских знакомых, почти друзей, с которыми я раньше не раз кутил и даже ездил на охоту. Конечно, было и вино, и однажды ясным апрельским утром я понял, что с меня довольно.

Рядом на тощем матрасе сопела Лидия, тонкий лучик света, пробивавшийся сквозь щель в занавесках, несмело подкрадывался к ее спокойному лицу, гладкие, мягкие волосы ее змеями расползлись по клетчатому мятому ложу, губы приоткрылись, обнажив верхний резец. Безумные дни и ночи не оставили своих ужасных следов в ее по-новому открывшемся для меня облике. Я выбрался из-под покрывала и подошел к одиноко стоящему в углу комоду, увенчанному высоким, захватанным жирными пальцами зеркалом. В глубине зрачков чернела боль, исподволь начавшая заполнять меня после возобновления "светской" жизни. Бессильная злоба на себя поднялась изнутри, и усилием воли я сдержал звериный вой, готовый вырваться из глотки.

Рядом с окном стояла полупустая бутылка. Я подошел к ней, поднял и отхлебнул из горлышка. Мерзкая отрава полилась внутрь, захотелось швырнуть сосуд в стену, но привычным принуждением я погасил этот порыв, задвинул пробку и осторожно поставил бутылку на пыльный пол. За окном каркали вороны, копаясь в отбросах, усеявших темный колодец двора.

Лидия неожиданно легко согласилась уехать со мной. Мы быстро собрались в путь, заехали в замок Колябичей прихватить кое-какие вещи и на другой же день двигались на восток. Чистый весенний запах черных полей подействовал на меня благотворно, Лидия тоже получала удовольствие от поездки, но я нисколько не сомневался в эфемерности такого благополучия.

Уже после прибытия в родное поместье, как-то раз под вечер я возвращался из поселка, где лично осуществил подзарядку пары древних сеялок, которым предстояло вскоре отправиться на поля. Из дальних сел по моему требованию прибывали гонцы с отчетами о подготовке к севу, хотя и старый Кохин, и его сын Вик уверяли меня, что это совершенно излишне и только понапрасну отвлекает селян от работы. Но я решил стать активным хозяйственником. Впрочем, некоторые вопросы, в том числе судебного порядка, действительно требовали моего незначительного участия.

Снег полностью растаял, однако земля оставалась влажной, и голые ветви активно обрастали изумрудно-зелеными почками, но мне было невесело. История повторялась.

На этот раз мы отправились в столицу вдвоем — разорвать этот замкнутый круг я оказался не в силах. Я едва не взревел от ужаса, когда вспомнил обо всех свинствах, вытворявшихся нами в чужих домах. Очевидно только, что в здравом уме и трезвой памяти я не стал бы этим заниматься.

Но какой-то защитный механизм все же сработал. Когда меня нашел Реднап и настойчиво попросил отправиться за барьер, в одну из колоний, я согласился. Он тактично объяснил мне, что с этим поручением лучше меня вряд ли кто-нибудь справится: Хранитель не знал никого в целой стране, кто имел бы настолько развитую способность к подавлению чужой воли. Разумеется, по сравнению с ним самим я в этом вопросе выглядел сущим младенцем.

Толком так и не очухавшись, я исчез из страны.

13. Море

Но пришло утро, яркое солнце влилось в окно и затопило комнату розовым сиянием, кошмар отступил и затих в мрачных глубинах подсознания. С тяжелой головой поднялся я с постели и, кивнув светилу, спустился к морю, с готовностью взявшемуся излечить мое тело.

Мне удалось застать впечатляющее зрелище — двухмачтовый корабль, разрезающий тупым носом пенные волны и украшенный на самом видном месте Кашоном с гордо поднятой головой и растрепанными космами. Победный клич сорвался с бледных губ баронета, когда он направил свое судно прямо на меня, мирно лежавшего на поверхности вод. Впрочем, Людвиг, кажется, никогда не отличался утонченным чувством юмора. Я в запальчивости вознамерился было продырявить корпус корабля ногой, однако баронет благоразумно свернул в сторону и загнал бот в заливчик, едва не напоровшись на острые камни.

Людвиг резво выпрыгнул из судна и принялся весело призывать меня на сушу, энергично маша правой рукой. Предчувствие увлекательного плавания переполняло его, глаза лучезарно сияли на удивительном лице, острые зубы хищно топорщились, как будто готовились терзать горло врага.

Привлеченные звонкими воплями баронета, из окон высунулись мои спутницы и восхищенно уставились на монументальный дредноут. Нетерпение бурлило в них в течение всего завтрака, а во время погрузки снаряжения и припасов они сновали по берегу и воодушевляли сонных крестьян. Кашон горделиво озирал суету с борта своего древнего, обросшего ракушками судна, которое он называл барком "Гор Бесстрашный". По-моему, в этом наименовании не содержалось никакого смысла, но баронет разъяснил мне, что кораблю уже сотни лет и он был назван так в честь герцога того времени.

Спустя какое-то время корабль уже рассекал волну, подгоняемый попутным ветром с заснеженных гор. Погода оказалась удачной для плавания, то есть в меру ветреной и прохладной. Западный берег моря постепенно растворялся в белесом тумане, поднимавшемся тонкими клочьями с поверхности. Кажется, здесь под водой действовал источник какого-то газа.

Кашон превзошел все наши ожидания, оказавшись выдающимся мореходом. А вот из нашей троицы никто ни разу не бороздил водную гладь, кроме как в столичном парке развлечений. Я иногда бывал там в сопровождении какой-нибудь девицы, и пару раз брал напрокат лодку, чтобы сплавать на маленький островок, отражавшийся в воде мелким белоколонным строением. Там мы курили, сидя на щербатых ступенях, застеленных обрывками газет. Говорили, что где-то поблизости есть подземный ход, в настоящее время затопленный, ведущий в неведомые глубины земли.

Возможно, благодаря некоторым навыкам езды на лошади, мне удалось сравнительно легко перенести начало плавания, чего нельзя сказать о девушках. Кашон усердно обхаживал Паву, поил ее какими-то отварами и развлекал светской беседой.

Мне все было безразлично, и Пава это прекрасно поняла, с каким-то отчаянием предавшись флирту с благородно-развращенным баронетом. Ко мне же с каждым звонком будто возвращалось прежнее безумие, и я ничего не мог ему противопоставить. Я отчетливо сознавал, что первым делом по прибытии в “культурные” земли разыщу Лидию. В том, что закончится это для меня плачевно, я ничуть не сомневался.

Несколько дней путешествия по морю прошли спокойно, но нетерпение все больше овладевало мной. Я подолгу торчал на носу корабля, тупо вглядываясь в далекий горизонт, не замутненный облаками. Сознание плавно затуманивалось, я ничего и никого не замечал вокруг себя, готовясь к неизбежному саморазрушению. В один из таких моментов ко мне подошла Пава и молча пристроилась рядом.

— Берни, Людвиг сделал мне предложение, — сказала она наконец.

Смысл ее фразы долго пробивался сквозь черные пустоши моего разума. Грязно-серые волны с тихим плеском набегали на обшивку судна, позади мягко шелестел ветер, овевая белый квадрат паруса.

— Надеюсь, ты согласилась, — ответил я невпопад: нужно же было что-то отвечать.

Она отвернулась и как-то нетвердо спустилась в каюту, отведенную им с Гешей.

А когда пришла ночь, я ушел к себе. Вскоре что-то словно засветилось внутри моего мозга, и я увидел Лидию, лежащую на широкой постели в затемненной комнате. На продолговатое, темно-желтое лицо ее легла черная тень волос. Я молчал, и она тоже. У нее даже не возникло необходимости назвать мое имя, настолько легко я вышел на связь. За ее спиной я смутно увидел чью-то белесую фигуру.

— Берни, — сказала Лидия тихо, с какой-то гадкой жалостью. Долгая пауза. — Берни, не ищи меня.

Пустота, до этого медленно, нерешительно заполнявшая меня, прорвала преграду и затопила сознание.

— Кто это? — зачем-то спросил я.

Мне показалось, что подобие усмешки скользнуло по ее затемненному лицу. Сам собой вспомнился страх Реднапа, и ответа уже не требовалось. Каким-то образом Лидия поняла, что я догадался, и не отвечала. Не видя выражения ее глаз, я протянул руку к столу и взял нож, готовый отрезать мочку уха с серьгой, лишь бы стереть ее образ. Но Лидия всегда умела угадывать мои желания и в последний раз пожалела меня.

Я вышел на палубу и встал у борта, извлек вонючую баронетову папиросу и закурил. Свежий ночной ветер наполнил потрепанный парус, смутно белевший в тусклом свете бледных звезд. Внизу угадывалась вода, шелестящая вдоль обшивки. Легкие облака, частично закрывавшие небо, расступились, и круглое пятно луны вспороло мрак над морем.

Краем глаза я уловил какое-то движение, оглянулся и остолбенел. Гигантский квадрат паруса, чудовищно увеличиваясь в размерах, наползал на меня, хищно загибая углы и грозя задушить в жестких складках. Я вскинул руку с папиросой, враг, ожегшись, съежился, но тотчас же возобновил атаку, с каждым разом все меньше обращая внимание на захлебывающийся огонек. Мерзкое шуршание окружало меня. Серая, колышущаяся пустыня окутывала руки, подбираясь к шее, сжимала, пульсировала у висков и груди. И когда я решил закричать, призывая баронета на помощь, холодные шершавые клешни сдавили мне горло и уже не отпустили.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1. Волки

Поздняя осень в моем герцогстве, ввиду значительного удаления от теплого моря, всегда отличалась холодными ветрами. Они дули с бескрайних, безлесных и безлюдных равнин, примыкавших к моим землям с востока. На севере пролегал невысокий, состоявший из крутых холмов Овечий кряж, где зарождалась единственная крупная река, отделявшая голые равнины от богатых дичью лесов моей родины, а также служившая границей с Юго-восточными владениями герцога Каспари, пожилого вельможи, давно обосновавшегося в столице.

И тем не менее для этого времени года все же было чересчур холодно. Копыта моей лошади, носившей звучное имя Матильда, стучали по обледенелой корке земли, взметая ворохи рано опавших листьев и желтых еловых игл.

До ворот замка оставалось, по-моему, около двадцати миль. Приближалась ранняя темнота, холод тонкими пальцами пробирался сквозь меховую накидку и жалил голые — призма не в счет — мочки ушей. Лошадь шла уже не так резво, как утром, когда я, увлеченный преследованием оленя, мчался сквозь чащу по его следам, и устало качала своей длинной головой, не желая ускорять шаг. Я ее понимал: поперек крупа, крепко привязанная к седлу, лежала туша жертвы с болтающимися в такт ногами. Кроме того, деревья росли слишком близко друг к другу, чтобы можно было разгоняться без риска свернуть себе шею, увертываясь от острых сучьев.

Когда в сумерках я чуть не загнал Матильду в коварную яму, едва прикрытую упавшей лесиной, мне стало очевидно, что придется заночевать прямо здесь. Лошадь, не понуждаемая к движению, остановилась и стала щипать жухлый подлесок, а я кое-как спешился и апатично пожевал вяленого мяса, на всякий случай прихваченный мной на кухне. Наступало время ночных хищников, которым в этом году наверняка придется бегать больше, чем в прошлом, чтобы прокормиться, и кое-кто из них от голода может даже решиться напасть на моего четвероногого друга. Мне впервые приходилось ночевать в лесу с лошадью, поэтому я решил, что ее следует крепко привязать к дереву — никто не знает, что на уме у этого животного, и как она отреагирует на приближение какого-нибудь отчаянного хрумуха.

Я кое-как укутался в накидку и, прижав к животу свою маленькую призму, усилием воли стал извлекать из нее тепло, что в последнее время удавалось мне все хуже и хуже. Она немного нагрелась и будто запульсировала, простирая невидимые лучи к далекому поместью и прося поддержки у своей старшей сестры, надежно запертой в центральной келье замка. То ли мне мешала моя собственная дрожь, то ли я не мог сосредоточиться, но распространить тепло на объем шара диаметром хотя бы в мой рост я не сумел. Я уже почти вспотел от напряжения, невольно передавшегося всему телу, когда решил сделать перерыв и взглянул на свою копию Артефакта, проверяя, не случилось ли невероятное и не дала ли моя призмочка трещину. Однако внешне она выглядела как обычно и, по-моему, честно старалась добыть для хозяина энергию. Возможно, какая-то неисправность поразила мою главную Призму или, что совсем уж невозможно, виноват сам Артефакт, охраняемый десятками доблестных воинов Хранителя Вольдемара.

Заснуть при такой температуре мне не удавалось, я встал и принялся хаотично двигаться, возобновив попытки добиться от призмы хотя бы малой толики тепла — о свете я уже и не помышлял. Может быть, пришло мне в голову еще одно, наиболее правдоподобное объяснение, ранние холода истощили мою главную Призму, а Хранитель не успел или не догадался вовремя направить мне помощь. Вообще говоря, такое происходило впервые на моей памяти. Вольдемар получил свой пост лет тридцать назад, после того, как его отец по неизвестной причине неловко распорядился потоком энергии, принятым Артефактом Извне и перенаправленным им на малые призмы страны, и дотла сжег себе мозг. Хранитель всегда тонко чувствовал потребности своих подданных и не жалел для них энергии, требуя взамен лишь средства на содержание своей немногочисленной гвардии, семьи и охрану Артефакта.

Я встречался с Хранителем только один раз, еще до смерти отца, когда он согласно одному ему ведомым критериям выбрал себе жену — дочь малоизвестного провинциального торговца, и пригласил Герцогов всех земель государства и их вассалов в свою резиденцию на церемонию свадьбы. Сам торговец, разумеется, на нее не попал. Невеста выглядела вполне заурядно, и все лишний раз убедились, что Вольдемар, как и подобает Хранителю, озабочен благом граждан и добросовестно отнесся к проблеме продолжения рода.

Я почувствовал легкое жжение в ухе и приложил к нему ладонь, вызывая в сознании образ лопоуха, которым оказался, как я и думал, мой новый управляющий Вик, сын Кохина, умершего этим летом, когда я находился в колонии. Это был уже немолодой, но еще крепкий, хотя и поседевший человек, разбиравшийся во множестве деталей сложного хозяйственного механизма под названием Восточное герцогство. Его лицо время от времени смазывалось, теряя четкость очертаний — связь была очень неустойчивой.

— Савон, — обратился он ко мне, — если Вы включите маячок, я вышлю вам навстречу Малька.

— В этом нет необходимости, — ответил я. — Кроме того, моя призма почти не работает.

Вик помрачнел.

— В замке проблемы, сеньор, — наконец проговорил он. — Ваша Главная Призма излучает очень неровно и с большими перерывами, как бы через силу. Я еще несколько дней назад заметил, что она слабеет, но решил подождать и пока не сообщать вам. Сегодня мы перешли на отопление части помещений с помощью деревьев.

— Как это? — изумился я, припоминая, сколько дров сжигали поселенцы в колонии только для того, чтобы прогреть небольшую пещеру.

— Я приказал собрать несколько сухих лесин неподалеку от замка и топить ими два небольших зала на первом этаже, где установлены камины — для прислуги и охраны. Пока что здесь это главная проблема…

— Хорошо, только попытайтесь пока не вырубать лес.

— Но это не самое неприятное, — хмуро продолжал Вик. — Мне кажется, для вас в такой ситуации… — Его изображение внезапно померкло, потом вновь ожило, слабо мерцая. — Волки… видели уже на окраинах Восточной столицы… перепады в излучении… выходите… утру на Южный…

Я подождал еще немного и отнял ладонь от головы. Густой мрак окружал место моей вынужденной стоянки, и я не сразу разглядел в нем контуры лошади, молчаливо переминавшейся с ноги на ногу. Я попытался мысленно заставить ее подойти ко мне поближе, но из этого, конечно, ничего не вышло. Мне следовало бы сразу догадаться, что с ослаблением потока энергии от моей Главной Призмы я не смогу никем управлять, и защитой от озверевших из-за преждевременных холодов хищников мне послужит только моя видавшая виды, затупившаяся от долгого бездействия сабля, лишенная ныне своего главного достоинства — способности концентрировать в луч и направлять во врага сгусток невидимого огня. Я подошел к Матильде и, нащупав в своем дорожном мешке ножны, извлек из них наше семейное оружие, затем изобразил несколько маховых движений, заново приноравливаясь к технике ведения ближнего боя, которой меня когда-то обучал гувернер. К собственному удивлению, я еще не вполне забыл его уроки.

Внезапно лошадь захрапела, подала вбок и едва не прижала меня к дереву своим мощным крупом, а ее хвост больно стегнул меня по щеке. Ее дальнейшие хитрые маневры привели к тому, что я оказался один на один с какой-то тварью, свирепо рыкнувшей где-то в кустах. Запах крови от подстреленного мной оленя все-таки привлек хищника, и хорошо, если это был хрумух, обычно владеющий значительными охотничьими территориями: это означало бы, что мне предстоит тяжелая, но одиночная битва. Очевидно, что зверь видит во тьме гораздо лучше меня, поэтому я сунул саблю в ножны, недолго думая, сдернул с лошадиной спины труп оленя и что было сил закинул его в направлении, откуда донеслись недоброжелательные звуки. Раздался приглушенный визг, и в поле зрения выскочил внушительных размеров волк. Матильда всхрапнула, а моя рука сама собой выхватила саблю и дернулась вперед. Не слишком острое лезвие неожиданно легко распороло хищнику мохнатый бок, зверь коротко взвыл и затих. Не тратя времени на то, чтобы полюбоваться результатами удачного выпада, я кое-как отвязал лошадь от дерева и повел ее от места “побоища”, тем более, что с нескольких сторон я уже расслышал злобные подвывания. Я надеялся, что две окровавленные туши на какое-то время отвлекут стаю, и мы успеем добраться до более или менее открытого места. Существовала также вероятность, что звери передерутся из-за пищи и совсем забудут про погоню.

Мне повезло — призма время от времени оживала, что помогло нам с лошадью придерживаться верного направления, и вскоре мы выбрались на дорогу. Судя по ширине и твердости покрытия, это был Южный тракт, соединявший столицы двух герцогств. Я оседлал недовольную лошадь и, наскоро сориентировавшись по самой яркой звезде, поехал на север.

2. Фальшивка

Рассвет застал меня в седле, свесившим на грудь голову и едва не падающим от усталости. К тому же я сильно продрог, несмотря на утепленную одежду. Впереди показалась струйка голубого дыма, и я невольно притормозил лошадь, пытаясь разглядеть за придорожной растительностью место стоянки неведомого пилигрима, но тот грамотно расположился в некотором отдалении от тракта. Мне пришлось едва ли не вплотную подъехать к костру, чтобы стать свидетелем скромной трапезы бродячего торговца. Тот уминал хлеб с козьим сыром, запивая эту излюбленную всеми путешественниками смесь водой из бурдюка, притороченного к увесистой суме.

Я спешился и поднял в приветствии левую руку с оттопыренным большим пальцем, как научил меня в детстве заезжий торговец пряностями. Вопреки ожиданиям, человек не выказал особого воодушевления, но тем не менее, указал мне на место напротив себя. Похоже, обычаи торговцев за годы, что прошли с того далекого времени, когда я узнал об этом нехитром жесте, изменились, а может быть, моя одежда и в особенности лошадь не вызвали энтузиазма у путника. Я снял с Матильды свою котомку и предложил ему часть копченого мяса, а в ответ получил воду и сыр.

Некоторое время я утолял внезапно обострившиеся голод и жажду и ненавязчиво разглядывал свободного торговца, представителя исчезающей профессии. Все менее выгодным становилось их ремесло с появлением вместительных быстроходных повозок, все чаще объединялись они в артели для увеличения безопасности переездов и количества перевозимых товаров. И тем не менее в последнее время, как докладывал мне на днях Вик, уже забытое было занятие вновь стало возрождаться — на дорогах появились крепкие, вооруженные длинными, так называемыми крестьянскими ножами купцы, предлагавшие дешевые и не слишком добротные вещи, в основном глиняную утварь из Западных земель, ткани из Южных и мохнатые шкурки из Северных. Этот представитель профессии почти полностью соответствовал их обновленному образу — жилистый, остроносый, с черными колючими глазами.

— Откуда идешь, чем торгуешь? — поинтересовался я.

— С севера, через столицу, — спокойно ответил торговец, заканчивая трапезу.

Он, конечно, сообразил, что я вряд ли заинтересуюсь его товаром, поэтому упаковал остатки еды и стал завязывать бечевкой горловину своего вместительного мешка.

В этот момент со стороны тракта послышался топот коней, и в поле зрения показались два всадника, в которых я мгновенно узнал Малька и одного из его помощников, Лорка, еще совсем молодого, но сообразительного и крепкого парня. Они тоже увидели нас и быстро приближались. Торговец махнул мне рукой и пошел к дороге, сильно срезая угол, как будто стараясь не привлечь излишнего внимания двух наездников. Но не тут-то было. Мальк и Лорк осадили коней по обе стороны от вынужденного остановиться купца, соскочили на землю и встали рядом с ним с обнаженным оружием в руках.

— Что случилось? — строго спросил я начальника охраны. Может быть, они опознали в купце беглого преступника?

— Сеньор, вчера я был в городе, интересовался обстановкой, — ответил Лорк. — Так вот, хозяин одной таверны описал мне человека, очень похожего на этого. Он пытался продать ему семигранную призму.

— Открой суму, — резко приказал Мальк.

Торговец внезапно рванулся между нами в попытке сбежать в лес, но быстрая рука Малька ухватила его за полу куртки, а вторая прижала острие сабли к спине уже лежащего купца. Лорк развязал мешок и высыпал на траву его содержимое. Среди привычного для путешественника скарба лежал небольшой черный куль из плотной мягкой ткани, густо прошитой желтыми, скорее всего медными, нитями. Сев на корточки, я осторожно открыл его и увидел чистые, прозрачные призмы размером с еловую шишку, но вовсе не традиционные, с треугольным сечением. Они выглядели очень необычно, и при этом вся небольшая горка кристаллов излучала весьма сильную психоэнергию. Металлическая начинка ткани экранировала этот поток, иначе бы я его обязательно почувствовал. Я извлек из кармашка на куртке свой собственный атрибут и легко сжал его левой рукой, в правую взял призму торговца и мысленным усилием попытался их согреть. Температура моей стекляшки практически не изменилась, но вот семигранная стала стремительно нагреваться. Я покатал ее на ладони, охлаждая, затем осторожно сложил ее в черный мешочек, тщательно завязал его и сунул за пазуху.

— Сеньор? — с тревогой произнес Мальк.

Я поднялся и взглянул на распростертого на ледяной земле преступника.

— Его нужно доставить в замок, — сказал я и взял у Лорка поводья его лошади. Матильда в это время пыталась одновременно спать и щипать жухлую траву, и я счел, что ехать на ней домой будет жестоко. — Матильду не нагружайте, — добавил я и вскочил в седло. По моим прикидкам, до замка было около двух миль, поэтому я не особенно терзался муками совести, когда на бодром скакуне рассекал морозный утренний воздух.

Вскоре я благополучно миновал бронзовую калитку и вошел в замок через черный ход. Все это время фальшивые кристаллы жгли мне грудь, прогревая промерзшее тело, а моя старая добрая призма, перешедшая ко мне по наследству, лежала рядом безжизненным комочком стекла.

Я пересек относительно теплое помещение охраны, где в этот момент спало два человека, и огромный неуютный холл, чтобы попасть на кухню. Часть прислуги устроилась именно здесь, рядом с печью. Тут же находился Вик, заглянувший лично проверить, как идет приготовление завтрака. Здесь я моментально почувствовал, как устал — глаза стали закрываться, но сначала следовало решить одну проблему. Я позвал Вика за собой.

В библиотеке на втором этаже я высыпал на стол семигранные призмы и кивнул на них управляющему:

— Взгляни на это произведение искусства.

При это я умышленно довел их температуру до очень высокой, но не переусердствовал, озаботившись сохранностью деревянного стола. Вик осторожно потрогал стекляшки, пораженный их мощной тепловой энергией: их было шесть, и они возвышались на сукне, как вызов самим основам нашего государства, то есть власти Хранителя — а значит, и моей тоже.

— Мальк отнял это у торговца, — ответил я на невысказанный вопрос. — Пройди по замку и незаметно замени наши пятигранные этими, а я пока попытаюсь связаться с Первым Ландлордом.

Вик молча вышел, а я заблокировал сигнал от фальшивки, оставленной себе, и надавил на левое ухо, вызывая Реднапа. В сознании поплыли цветные круги, мелькнуло расплывчатое лицо дяди, затем мысленный взгляд наткнулся на серые спиралевидные разводы, постепенно затухавшие и вскоре превратившиеся в пустое мертвое пятно. Я немного подождал, но Реднап не отвечал — связь через мою серьгу, скорее всего, осуществить было невозможно, как я и подозревал. Оставалась семигранная стекляшка, и уж здесь-то проблем не возникло — еще более худое, чем всегда, и какое-то потерянное лицо Ландлорда возникло в сознании с четкостью портрета. Судя по удивлению, оживившему его лицо, он совсем не ожидал меня увидеть. Все-таки несколько опасаясь обрыва связи, я не стал затягивать церемонии приветствия и почти сразу задал свой главный вопрос:

— Что происходит, дядя?

— У тебя тоже проблемы с Призмой? — устало спросил он после некоторого молчания.

— Очень серьезные проблемы, — подтвердил я.

Ландлорд, судя по движению, отодвинул от себя какой-то документ — он сидел за столом, вертя в пальцах перо — и приложил свободную руку ко лбу. По-моему, он нуждался в длительном отдыхе, впрочем, как и я сам. Наконец Реднап поднял на меня глаза и сухо заговорил:

— По стране стали распространяться фальшивые семигранные призмы, произведенные, скорее всего, в столице или на западе. Мы думаем, что они почти полностью перетягивают на себя психоэнергию Артефакта — напрямую, без освященных Хранителем малых призм. Мы имеем уже десятки образцов нелегальной продукции, но все попытки выйти на их изготовителей проваливаются одна за другой. Тан до сих пор не найден, и я вижу в этом деле его почерк. Такая же изощренная изобретательность и пренебрежение к властям! Да и на людей ему просто наплевать! Артефакт не сможет обеспечить энергией всех!

Страх — за свое положение, за свою семью, за себя, за всю страну, в конце концов — прорвался сквозь традиционную сдержанность дяди и обрушился на меня:

— Хранитель вчера сказал мне, что Артефакт нагрелся на два градуса! Такого никогда раньше не было, никогда, об этом не упоминается ни в одной, ни древней, ни современной книге. Слишком много энергии проходит через него, и с каждым днем все больше, потому что мы не можем остановить поток фальшивых призм — они стали расползаться по стране!

Реднап перевел дух и взял себя в руки — в этот момент мне удалось стряхнуть с себя оцепенение — затем продолжил:

— В столицу постепенно прибывают посланники из всех концов государства, требуют навести порядок. Хуже всех обстоят дела, конечно, в Северном герцогстве. Более того, агенты донесли, что герцог Дункер собрал из крестьян войско и движется сюда. Тебе следует приехать в столицу, мой мальчик, — неожиданно свернул свою речь Ландлорд. Он хотел добавить что-то еще, но передумал и сказал лишь, что ждет меня через неделю, и сразу отключился.

Я добрался до кровати и залез под теплые шкуры, которыми с детства любил укрываться больше, чем одеялом. Урожай был очень плохим, домыслил я за дядю его невысказанные слова, — того и гляди, восстанут крестьяне. Раньше я много размышлял над тем, почему слабеет связь между Артефактом и моей Призмой, теперь же, после известий из дворца, все мысли из моей головы выветрились. Привычная обстановка, оставшаяся нетронутой после отъезда Лидии, окружала меня, а мир вокруг рушился. "Экая патетика", — вяло подумал я и уснул, согреваемый хоть и фальшивой, но такой горячей семигранной стекляшкой.

3. Память

Еще я очень боялся, что окончательно потеряю рассудок. Доктор в дворцовой клинике признался мне как-то раз, что еще один приступ — и мне, скорее всего, уже не выкарабкаться. Трудно сказать, что это означает конкретно — я так и не узнал, как выглядел на всем протяжении морского, а затем сухопутного пути, пока добрый Кашон вез меня в столицу. Очнулся я только поздней весной, спустя полгода после возвращения, по непонятной для доктора причине.

К тому времени Пава вышла замуж за Кашона, Лидия подписала документы, юридические подтвердившие развод, и я остался с тем же, с чем был до женитьбы, то есть с полупустыми счетами и в полном одиночестве. Любопытно, что развод был оформлен буквально накануне моего чудесного исцеления. Пока я вел растительную жизнь в клинике для умалишенных, с моим маленьким герцогством успешно управлялся Вик, так как по просьбе Реднапа Хранитель все еще никому его не пожаловал.

Несколько месяцев я предавался целительному безделью, в то время как Вику удалось значительно подлатать семейное предприятие. В частности, последний охотничий турнир, состоявшийся в Южной резиденции Холдейнов в начале осени, принес солидную прибыль благодаря резко подскочившему обороту вина и пива. Справедливости ради нужно отметить, что Вик справлялся с моими обязанностями намного лучше меня.

Сегодня, когда официальная власть не в состоянии дать населению тепло, свет и пищу — кому вообще нужен институт герцогства? Никто не встанет под мои знамена по призыву, как бывало раньше, во времена моего деда, когда на страну напали орды степных дикарей. С другой стороны, здесь все-таки не суровые северные земли, где многое, если не все, зависит от бесперебойного поступления энергии от Артефакта к Призме герцога. Возможно, по какой-то причине гонцы с фальшивыми кристаллами обошли своим вниманием эту область страны, и тогда отчасти понятно желание ее населения урвать толику тепла Артефакта. Герцогу не оставалось ничего иного, как возглавить поход, и никто из них не ведал, что Артефакт не сможет согреть сразу всех при таком чудовищном перерасходе энергии.

И мог ли я осудить воспользовавшихся нелегальным товаром, когда под моим собственным боком жарко лучился один из образцов? Очень сомневаюсь, что в моих силах остановить крах основания государства — Лучепреломляющей Призмы, бессчетные поколения дарящей народу океаны энергии из неведомого Извне. Хотя кто знает — глядишь, температура Артефакта стабилизируется, всем станет хорошо, тепло поспособствует урожаю, население успокоится, и все заживут долго и счастливо. Этого ли хотят главари смуты?

Проснулся я уже в сумерках, с тяжелой головой, но полностью отогревшим кости после ночной скачки. Наскоро поужинав, я известил Вика о своем спешном отъезде в столицу по настоятельной просьбе Первого Ландлорда. В моем изложении события, происходящие в стране, казались несколько менее мрачными, чем являлись на самом деле.

— Возможны волнения в городе, — напоследок заметил я, — так что, в случае чего, организуй что-нибудь вроде раздачи продовольствия, пока людям не взбрело в голову пойти штурмом на замок. Оставь только необходимые для зимовки запасы.

Вику было не впервой решать проблемы снабжения, и оставалось только надеяться, что мое жилище не разграбят оголодавшие крестьяне и ремесленники. После Вика я вызвал к себе Лорка, чтобы расспросить его о нашем пленнике.

— Нам совсем немного удалось от него добиться, — извиняющимся голосом поведал мне Лорк. — Его зовут Олаф, раньше он работал в артели, но несколько дней назад какой-то человек — он дал нам его описание — предложил ему для продажи партию семигранных призм. Еще незнакомец посоветовал ему отправиться на юг, где этого товара пока нет и спрос на него будет выше.

Как-то слишком уж просто все это выглядело.

— Олафа отпустите, пусть самый грамотный из твоих людей последит за ним. Прикажи Пиперу на всякий случай разыскать этого человека, поставщика фальшивок, — сказал я. — Не исключено, что он мог бы чем-нибудь нам пригодится в дальнейшем, хотя и маловероятно. Завтра утром ты отправляешься со мной в столицу, — заявил я Лорку, который явно обрадовался возможности развеяться.

— А пока подготовься к путешествию — еда, лошади и так далее.

Лорк поспешно удалился, пока я не сообразил свалить на него что-нибудь еще, а я занялся своим оружием. Осторожно раскрутив рукоятку и вынув из специального паза одну из своих старых призм, я с трудом поместил на ее место новую, семигранную. Ощущение невероятной силы передалось мне через ладонь, когда я направил острие в толстую деревянную плиту, стоявшую в углу и предназначавшуюся специально для таких случаев. В тот же миг на ее бугристой, опаленной многочисленными тепловыми молниями поверхности задымилось маленькое, размером с ноготь, круглое пятно. Я вновь почувствовал себя уверенно: ничего легкого или приятного в грубом разрезании плоти несчастного голодного волка не было.

Я резко изменил характер излучения с узконаправленного на рассеянный, опасаясь задохнуться в дыму. Тот стал постепенно просачиваться сквозь вытяжное отверстие в стене, рядом с потолком. Я зачем-то несколько раз взмахнул клинком в попытке смоделировать удар, покончивший с мохнатым хищником, но быстро бросил это глупое занятие. Спрятав оружие в ножны, я покинул комнату и не торопясь обошел замок, разглядывая старые портреты и родные потеки на древних каменных стенах, повидавших за многие столетия и триумф, и запустение. Едва научившись ходить, двадцать шесть лет назад, я постоянно залезал во все доступные уголки строения и прилегающей территории. С узкой винтовой лестницы в левом крыле я даже как-то раз скатился, сильно вывихнув плечо, когда мне было года четыре или около того. Помню, мать долго охлаждала мне ушибленные места своей призмой, шмыгая носом. Примерно через год она пропала, как мне сообщили — уехала на север по поручению Вольдемара, и я никогда больше ее не видел. Когда я стал постарше, то решил, что она умерла, и этот факт просто-напросто скрыли от меня, но сколько ни пытался расспрашивать отца об этом, неизменно получал твердые уверения, что она по-прежнему жива. И больше он мне ничего не говорил, а слуги, разумеется, молчали как рыбы — трудно представить себе последствия, посмей они ослушаться своего хозяина.

И тут я подумал, что сейчас могу спросить у кого угодно, что произошло в действительности, и вправе ожидать правдивого ответа. В порыве вдохновения я, кроме того, сообразил, что даже не помню ее имени.

Я спустился по пресловутой лестнице и заглянул на кухню, где уже не чадили поленья. Как обычно осенью, Франц, повар-распорядитель, руководил заготовкой припасов на зиму — разнообразных грибов и овощей, приобретенных в городе у семейного поставщика. Он абсолютно никому не доверял это хитрое дело, не по разу проверяя состав ингредиентов и в особенности количество соли, насыпаемой в бочонки.

Я отозвал Франца в кладовку и без предисловий спросил его:

— Как звали мою мать и что с ней случилось?

Он опешил, подыскивая слова, и наконец выдавил из себя вполне вразумительный ответ:

— Все называли ее леди Ульвией, милорд. Но милорд Хенрик, ваш отец, никогда никому не говорил, почему она не вернулась с ним из столицы тогда, когда покинула нас. Это правда, сеньор. С тех пор она никогда не возвращалась в поместье, и никто из нас не видел ее.

Не было причин не верить старому Францу, и я вышел из кухни, решив, что если кто-то и может что-либо знать, так это только Вик. Но беглый осмотр замка и опрос двух попавшихся по дороге слуг не дали результата. Возможно, кроме того, момент для восстановления исторической истины был выбран мной не слишком удачно. В конце концов, завтра я еду в столицу и смогу расспросить Реднапа, если к тому времени обстановка в стране не обострится настолько, что я буду не в состоянии интересоваться чем-либо еще.

4. Столица

Утром мы начали наш неблизкий путь, тепло простившись с маленькой группой остающихся в замке — Виком и его командой, Францем и еще несколькими слугами. Въехав на пригорок, я обернулся и посмотрел на темное громоздкое здание, где прошла большая часть моей жизни и где витал дух моих предков, не вытравленный годами небрежения и отсутствия подлинного хозяина. В морозной дымке, в нескольких милях ниже по течению реки, виднелась обветшалая каменная стена, окружавшая главный город герцогства, и кубики домов за ней. Все те же вековые ели, среди которых пряталось семейное кладбище, подступали к южной ограде замка. Я знал, что от нескольких из них остались лишь пни, и только эта невидимая отсюда деталь указывала на приход нового времени. Я вглядывался в эту знакомую до мелочей картину так, будто не особенно надеялся когда-нибудь сюда вернуться.

Матильда, отдохнувшая и подкрепившаяся отборным зерном, позабыв ночные страхи, бодро несла меня по мерзлой пустынной дороге. Лорк скакал рядом, ни единым словом не обмолвившись с момента отъезда из замка, справедливо полагая, что в случае необходимости я сам обращусь к нему.

В течение трех дней мы быстро двигались на запад, как правило, без остановок минуя придорожные селения и городки, по мере приближения к столице становившиеся все более многолюдными. Тем не менее местность на протяжении большей части пути оставалась дикой и почти необжитой. Несколько раз нам попадались группы подозрительно выглядевших путников, явно промышлявших разбоем, но нашу маленькую команду они обходили стороной, не рискуя связываться с вооруженными всадниками. На второй день пути выпал снег и накрыл белым покрывалом остатки вымерзшего урожая, обозначив тем самым ранний приход зимы. На ночь мы останавливались в тавернах, хозяева которых были мне хорошо знакомы после моих многочисленных поездок по Западному тракту. Одна характерная примета времени постоянно бросалась нам в глаза — повсеместно вдоль дороги торчали пни, оставшиеся после хаотично проводившихся, формально незаконных вырубок леса. Затерявшееся в веках искусство использования огня вновь возродилось. Зная о проблемах с энергией, я захватил из дома часть имевшихся у меня старинных денег с портретом какого-то предка Вольдемара, и в пути выяснилось, что монеты уже успели стать наиболее ходовым видом наличных расчетов, хотя никто даже не знал, как они называются.

Мертвые неподвижные механизмы, раньше исправно убиравшие урожай, моловшие зерно, выделывавшие ткани, обрабатывавшие камень и дерево, черными запорошенными остовами возвышались в полях и на подворьях, на лесопильнях и в каменоломнях.

Поздним вечером третьего дня, подгоняя обессиленных лошадей, мы въехали на окраинный постоялый двор в столице. Даже здесь деньги уже получили распространение, и нескольких монет хватило, чтобы нам принесли два приличных куска говядины и выделили двухместный номер. Ни хлеба, ни овощей не подавали ни за какие деньги, а мясо имелось лишь потому, что в окрестностях активно забивался скот, при такой бескормице так или иначе обреченный на вымирание.

Мы с Лорком устроились за дощатым столом поблизости от тлевшего очага, наспех и не слишком умело сооруженного в углу. Воздух он тем не менее согревал.

— Один день можешь провести в городе, развлечься, — сказал я своему спутнику, со смаком пережевывая сочное мясо. — А завтра, пока еще дорога позволяет, отправляйся обратно. Здесь очень скоро будут беспорядки. Еда, скорее всего, кончится. Меня могут призвать на службу Хранителю и отправить куда-нибудь на север или еще что-нибудь похуже.

Лорк выглядел огорченным.

— Сеньор, — наконец решился он, — если можно, я предпочел бы остаться с вами. Сейчас опасно в одиночку.

— Для меня — нет, — засмеялся я. — Семигранка вернула мне мои способности, так что пока мне ничего не грозит. А вот тебе в самом центре восстания наверняка придется несладко.

— Какого восстания? — нахмурился Лорк.

— Не прикидывайся простаком, дружище. Ты видел не меньше меня и отлично знаешь, что вся власть держится на Артефакте. Если его не станет, эта власть исчезнет.

Весь вид Лорка выражал острейшее нежелание возвращаться в Восточное герцогство, но я знал, что он не ослушается — и прежде всего потому, что у него там остались родители и сестра, которым действительно требовалась его помощь.

После ужина я за дополнительную плату смыл с себя дорожную пыль и уснул, едва дотащившись до кровати.

На следующее утро я отдал Лорку одну из двух фальшивых призм, захваченных мной из поместья, ту, что хранил во внутреннем кармане куртки. Оставшейся в эфесе должно было хватить на текущие расходы, во всяком случае, по мере приближения к столице ее мощь значительно возросла и пока не снижалась. После плотного завтрака я приторочил сумку с вещами к седлу и отбыл к особняку Реднапа, располагавшемуся в охраняемой зоне на берегу реки.

Множество деталей, подмеченных мной на холодных улицах города, ясно указывало на разразившийся кризис. Совершенно не видны были "самодвижущиеся" повозки, бывшие самым популярным видом личного и общественного транспорта, зато иногда встречались конные, как правило, с одним животным в упряжке. Под их колесами и под ногами тепло одетых немногочисленных прохожих ветер гонял обрывки газет, каких-то листовок и тому подобный хлам. Часто попадались небольшие группы хмурых гвардейцев Хранителя, все как один с длинными узкими саблями. У первого попавшегося мальчишки-газетчика я купил на самую мелкую монетку свежий листок правительственной прессы.

— А где остальные газеты? — спросил я.

Малыш посмотрел на меня как на сумасшедшего и ответил в том духе, что одно издание ограбили, одно разгромили хулиганы, а остальные вскоре закрылись сами, так как делать газеты стало невыгодно и опасно. Я спрятал листок во внутренний карман, рассчитывая ознакомиться с ним позднее.

В двух кварталах от дома Реднапа я наткнулся на баррикаду, наспех сооруженную поперек дороги из мешанины деревянных и металлических деталей. Впрочем, основную защитную функцию исполняла команда солдат под предводительством капрала.

— К кому направляетесь, милорд? — поинтересовался у меня усталый, но решительный вояка, в то время как его подчиненные сгрудились неподалеку, готовые по знаку предводителя обезоружить меня.

— С каких пор у вас такие предосторожности, капрал? — в свою очередь спросил я, демонстрируя перстень с фамильным гербом Холдейнов, который должен был быть ему знаком как родной, поскольку значился на втором месте в официальном государственном реестре. Каменное лицо военачальника оставалось суровым, когда он представился — его звали Тарг — и вкратце просветил меня о предпринятом минувшей ночью тайном проникновении во дворец неизвестных злоумышленников.

— И как, удачно все завершилось?

— Смотря для кого, — уклончиво ответил капрал. — Хранитель обнаружил их в переходе, ведущем к Главной башне — при этом не покидая своего кабинета, разумеется. Утром катафалк отвез безумцев на кладбище.

— Хранитель суров, но справедлив, — заметил я.

Тарг посторонился, пропуская меня, и я быстро зашагал к особняку Реднапа. Пройдя вдоль строгой бронзовой ограды, я достиг широких ворот, сквозь которые в лучшие времена то и дело сновали роскошные экипажи. Сейчас ворота были заперты, но рядом имелась калитка, за которой меня приветствовал старый знакомый Фулз, с незапамятных времен служивший у Реднапов привратником. Его обычно бодро торчащие усы и звонкий голос, которым он приветствовал друзей дома, как-то неожиданно поблекли. Он вяло поклонился мне и вновь укрылся в своей сторожке, вероятно, опасаясь простудиться на пронизывающем ветру.

Я спрятал фальшивую призму на дно седельной сумки, привязал Матильду к перилам крыльца и поднялся по каменным ступеням. Механический звонок глухо проблеял где-то в глубинах внушительного строения, уступавшего, впрочем, в размерах любому приличному замку. Скоро дверь отворилась, и на пороге возник еще один вечный обитатель дома — старик Во в неопрятной форменной одежде дворецкого. Глаза его неестественно поблескивали из-под седых бровей, а порывы ветра доносили запах алкоголя.

— Сеньор Бернард! — воскликнул Во и сделал попытку приосаниться, но, внезапно покачнувшись, удачно отступил и вновь утвердился в той же сгорбленной позе.

Я прошел в слабо освещенный холл и остановился, давая глазам время привыкнуть к полумраку. Здесь оказалось несколько теплее, чем снаружи. Почти не стараясь идти прямо, старик Во удалился в глубину дома, чтобы доложить хозяину о моем появлении, а я размял затекшие мускулы и стал расхаживать по комнате, вспоминая, как в прошлый мой приезд к дяде, сразу после выздоровления, мы сидели с ним за бутылкой вина в кабинете на втором этаже, у распахнутого окна, за которым открывался вид на синюю реку, каменный мост, дворец Вольдемара на противоположном берегу и лодки, неторопливо бороздившие водную гладь. Реднап поведал мне тогда об усилиях, приложенных им для расторжения моего брака с Лидией, и мягко просил впредь спрашивать его совета в подобных серьезных делах, что я и обещал.

Все этим летом представлялось мне совсем неплохим. Я оптимистично планировал скорое развитие собственного герцогства, которому уделял преступно мало внимания. Реформаторские мысли роились в моей голове, побуждая к немедленным действиям. И что же оказалось в итоге? Строительство новых больниц, школ и прочих "народных" учреждений потребовало увеличения налогов и очень быстро оказалось настолько непопулярным начинанием, что пришлось от него отказаться, так как налоговые сборы почему-то не выросли, а, напротив, снизились. Я уже склонялся к мысли прекратить эксперименты с налаженным хозяйством и полностью доверить его Вику, когда появились фальшивые призмы и стало совсем не до опытов.

Тяжелые шаги на лестнице прервали мои безрадостные размышления, я обернулся на звук и увидел Реднапа, с трудом спускавшегося мне навстречу. Все такой же худой, дядя, похоже, был болен, поскольку его горло укутывал толстый шарф, а на теле мешковато висел толстый тулуп. На его жилистых ногах поскрипывали кожей теплые сапоги, а на седой голове красовалась синяя вязаная шапочка. Я сделал шаг ему навстречу, но он остановил меня жестом и хрипло произнес:

— Осторожнее, Бернард, у меня простуда. Я очень рад, что ты появился.

— Я не мог не приехать, дядя, — мягко ответил я.

— Идем, — сказал он и решительно двинулся к выходу, — у нас еще есть время, чтобы остановить разруху.

5. Артефакт

Лошади снаружи не оказалось, но я не думал, что ее могли пустить под нож. Когда мы проходили через калитку, Фулз сообщил мне, что ее отвели на конюшню. Расстояние до резиденции Хранителя было небольшим, и дядя, принявший какое-то решение, без всякой заботы о собственном здоровье бодро шагал вперед.

По дороге, проходившей в основном через широкий мост, продуваемый с севера холодным ветром, Ландлорд расспросил меня о положении в Восточном герцогстве, в первую очередь с продовольствием. Факт употребления деревьев для обогрева жилищ не вызвал у него ни малейшего удивления — наиболее состоятельные горожане отправляли за дровами целые экспедиции, сопряженные, впрочем, с изрядным риском ограбления. Зато удачно завершенные операции приносили баснословные прибыли в новых деньгах, то есть на самом деле старых монетах, вновь извлеченных из музеев, коллекций и забытых хранилищ. Они получили полуофициальное хождение в государстве. Но в действительности имевшихся в наличии металлических денег было так мало, что они едва ли покрывали десятую часть торгового оборота. Остальное приходилось на товары — зерно, мясо и тому подобное, хотя резкое похолодание значительно снизило урожай. По всей вероятности, недалек был тот день, когда деньги вновь превратятся в мусор, а за кусок хлеба люди будут убивать друг друга.

В пределах столицы и ее пригородов старые пятигранные призмы хоть и в четверть прежнего, но пока работали, а в провинциях они стали практически бесполезны.

— Мы не в состоянии изъять из оборота фальшивые призмы, — признался мне Реднап. К этому моменту мы уже приближались к ограде величественного строения, громадой возвышавшегося на правом берегу реки. По углам его венчали четыре узких, высоких башни. — Те немногочисленные экземпляры, что удается перехватить на дорогах, в большинстве не доставляются на временный склад, который мы специально для них создали в подземелье замка Вольдемара. Их разворовывают наши же солдаты и офицеры, продают или оставляют себе, используя без всякой меры и умения. У меня не хватит духу осудить их — чем-то же нужно согреть детишек, если официальная власть не дает им тепла! Кроме того, на вырученные деньги они могут купить мяса. Разве есть им дело до того, что Артефакт нагрелся уже на три градуса?

Дядя распалился и, не выдержав напряжения собственной речи, закашлялся и ненадолго смолк. Мы прошли под одной из двух высоких арок с восточной стороны дворца и наткнулись на еще один пост, который без лишних слов и досмотра пропустил нас во внутренний двор. Реднап открыл большим тяжелым ключом, висевшим у него под курткой на поясе, малоприметную массивную дверь и плотно, на засов, закрыл ее за нами.

— Хорошо еще, что у нас пока хватает средств на содержание охраны, — пробормотал Ландлорд.

Мы прошли несколько шагов в полумраке и достигли крутой лестницы, освещенной сквозь бойницы бледным светом хмурого неба. Тут же располагалась небольшая деревянная платформа, зафиксированная с трех сторон стесанными по бокам вертикальными сваями. Реднап взошел на нее и прижал свой кристалл к тросу, подавая сигнал к подъему, но добился лишь того, что лифт натужно заскрипел, дернулся и затих. Дядя негромко выругался и начал пешее восхождение.

Едва уловимая аура чьего-то незримого присутствия сгущалась вокруг меня по мере подъема, и я понял, что внутри здания началась зона непосредственного контроля. Поскольку мы имели при себе личные кристаллы, подсознание Хранителя зафиксировало два новых объекта и установило их лояльность.

На одной из ступенек, поближе к свету, дядя присел и перевел дух. На его изможденном лице блеснули капельки пота, но он не обратил на это никакого внимания.

— Слишком мало я знаю людей, которым могу доверять, — неожиданно сказал он и пристально взглянул на меня. — Я помню тебя младенцем, Бернард, ты нередко гостил у меня в замке, пока твоя…

Он вновь закашлялся и с трудом встал.

— Время, — прохрипел он и зашагал вверх. Я поспешил поддержать его под руку, опасаясь, что иначе дядя может скатиться по ступеням. Бросив взгляд в окно, я увидел покатую крышу дворца — мы находились в одной из башен. Наше загнанное дыхание накладывалось на свист холодного ветра. Наконец мы достигли очередной двери, возможно, еще более крепкой, чем встреченная нами прежде, но и для нее отыскался свой ключ. Я физически ощутил волны энергии, охватившие меня на пороге и вызвавшие безотчетный страх перед неведомой мощью, способной, казалось, смыть меня словно волна — песчинку на берегу моря.

— Будь осторожен, Бернард, — сказал дядя, — старайся не направлять мысль на вещи и тем более на меня. В крайнем случае Хранитель нас защитит, но рисковать все равно не стоит.

— Что это? — невольно спросил я, входя за Реднапом в небольшое круглое помещение, дальний край которого тонул в непроглядном мраке.

— Артефакт, мальчик мой, — ответил он с волнением.

Общепринятое мнение гласило, что этот символ власти находится в глубоком подземелье под резиденцией Вольдемара. Глухо лязгнул за спиной засов, и мы остались наедине с самым непостижимым явлением в мире — Лучепреломляющей Призмой, темным пятигранником стоявшей на простом столике посреди комнаты.

Честно говоря, я всегда думал, что Артефакт — гигантский сияющий кристалл, дарующий светом своим жизнь целой стране, но он всего в несколько раз превосходил размерами мою собственную призму. А главное — он был черен как ненастная ночь, он был стократ черней ее, и этот факт почему-то особенно сильно поразил меня. Плотное поле психоэнергии растекалось отсюда широкими реками, питая без разбора и ненасытные фальшивки, и классические кристаллы, сработанные предками.

— Подойди к нему и возложи на него левую руку, — попросил меня Реднап, собираясь, насколько я понял, сделать то же самое.

После недолгого колебания я так и поступил, прикоснувшись ладонью к гладкой, чуть теплой поверхности одной из граней. В следующее мгновение все вокруг меня исчезло, остался только я и энергетические линии, пронзившие меня сверху донизу. Едва ли можно передать словами впечатление от соединения с Артефактом, и впоследствии я не раз пытался воспроизвести хотя бы приближенно основные моменты контакта, но всякий раз мог представить лишь его бледную копию. Самая близкая аналогия, по-моему — водопад высотой с полмили, и я — на самом его дне, там, где лавина воды обрушивается на скальное основание и взрывается водоворотами бурлящей пены, растекаясь тугими валами и постепенно теряя свою разрушительную силу. Только при этом я — прозрачен, и вода свободно проникает сквозь мое тело, оставляя мне только часть своей сумасшедшей силы, да и той я не могу управлять по своему разумению. Но Хранитель, и только он один в целом мире, мог это делать. Через несколько мгновений я почувствовал, что каким-то образом вижу и слышу Время, все бесконечное Время глазами и ушами великого множества людей, когда-либо живших на земле. Еще я понял, что помимо собственной воли стал относиться к Призме как к части себя самого — она вымыла из меня кусочек моей души и растворила в своих бездонных глубинах, а взамен показала мне бесконечное Ничто, откуда она черпала свои силы, щедро одаривая нас своими теплом и любовью, и свое место в мироздании — внутри моего мира и как бы над ним.

И когда я принял все знание о ней и о себе, контакт прервался, и я был вновь в круглой затемненной комнате в высокой башне дворца Хранителя. Все мои открытия и впечатления улетучились куда-то в подсознание, но я твердо знал, что должен спасти Его — или Ее, если угодно.

— Пойдем, мой мальчик, — раздался бодрый голос дяди, и мы вышли из комнаты. Реднап не рискнул вызвать лифт, к тому же выглядел он явно здоровым, поэтому мы чуть ли не вприпрыжку зашагали вниз, расплескивая остатки той малой толики энергии, что еще оставалась в нас после слияния с Призмой. Но мне почему-то казалось, что пока Она жива, я буду всюду чувствовать ее невидимое тепло.

6. Миссия

По прибытии в особняк Реднап первым делом приказал подать обед — не такой, разумеется, как в лучшие дни, но тем не менее вполне питательный. Дрова потрескивали в камине, а подогретое сорокалетнее вино уже удовлетворенно урчало в наших желудках, когда Ландлорд, посвежевший и совершенно излечившийся от простуды, приступил к делу.

— Как ты уже знаешь, Бернард, — молвил он, нервно теребя свой кулон, фигурку крадущегося трубкозуба, — увеличение количества фальшивых призм рано или поздно приведет Артефакт к гибели. Если нам удастся остановить их производство, возможно, ситуация стабилизируется и мы останемся с тем же, что имеем на текущий момент — плохой, но пригодный для жизни климат, дисбаланс в снабжении психоэнергией отдаленных областей и прочие "прелести". Не исключено, что постепенно путем изъятия или легализации семигранных подделок можно будет вернуть все на свои места. Совет герцогов возобновит периодические встречи и обсудит программу стабилизации экономики — или ее приспособления к новым условиям, если выразиться иначе.

Дядя отхлебнул вина из бездонного бокала и продолжал свою речь:

— В противном случае неконтролируемый расход энергии Артефакта может привести к самым жутким последствиям — вплоть до страшного похолодания, полного вымирания населения и так далее. Хотя вполне возможно, что солнце сможет согреть землю хотя бы в летние месяцы.

Рисуемые дядей картины всеобщей гибели слабо вязались с его умиротворенным видом, а потому представлялись мне чем-то умозрительным. Не хотелось верить, что это самая что ни на есть грубая реальность, стоящая в полный рост за порогом дома Реднапа. И тем не менее я старался не упустить ни одну из дядиных мыслей, несомненно, не раз обсужденных на заседаниях совета Ландлордов до его самороспуска, случившегося два дня назад. Зачем они так поступили, мне было неясно. Наверное, хотели пошире расставить сети для неуловимого производителя кристаллов, а может, решили усыпить его бдительность.

— Мне несложно объяснить, почему до сих пор не удалось установить место, где изготовляются фальшивки. По большому счету в этом никто не заинтересован, кроме высших лиц государства, в прежние времена имевших неограниченный доступ к энергии Артефакта. Сами они, разумеется, считают невозможным для себя патрулировать улицы или как-то иначе пытаться найти подпольную фабрику, и не желают понять, что мы натолкнулись на тайное сопротивление рядовых исполнителей, то есть самой основы всякой власти. Гвардейцы по-прежнему исправно делают вид, что всячески борются с продавцами призм и выслеживают поставщиков, но все это не приводит и, я думаю, не приведет ни к какому положительному результату. Следовательно…

Дядя ненадолго замолчал, обнаружив прискорбную пустоту посуды, и после нехитрых манипуляций с бутылкой огорошил меня словами, словно капли свинца ожегшими мне мозг:

— Ты тот человек, что спасет нашу землю, мой мальчик! За твой успех в этом трудном деле! — И он залпом осушил свой бокал.

— Да вы просто смеетесь надо мной, дядя! — воскликнул я, на всякий случай поставив свою емкость на столик. — Под силу ли одному человеку выследить и обезвредить целую организацию заговорщиков?

— Да, если он вооружен знанием и заряжен на борьбу. Одна-две недели — вот тот срок, что отпущен нам на это благое дело, и то я не уверен, что к тому времени не будет уже поздно.

В конце концов, почему бы и не попробовать, рассудил я, по крайней вреда от моих непрофессиональных действий, наверное, не будет. Как герцог, я не вправе был оставаться в стороне, если мог хоть немного поучаствовать в борьбе с надвигающимся хаосом. Кроме того, неожиданно я понял, что ощущаю почти физическую потребность избавить Артефакт от непомерного напряжения, которому он подвергается в последнее время.

— Вы и в самом деле думаете, что мне под силу отыскать фабрику? — спросил я недоуменно.

— Я надеюсь на это, — после продолжительного молчания сказал дядя. — Ты, конечно, не единственный мой помощник в этом деле, но у тебя есть одно преимущество — твоя способность к воздействию на незащищенную психику. Пока Артефакт не разрушен, пользуйся своей способностью, проникай во все переговоры, принуждай к откровенности и тому подобное. У тебя есть неплохие шансы на успех.

— Хорошо, я согласен. Можно мне хотя бы узнать, что вам удалось выяснить о злодеях, или вы предпочтете, чтобы я начал поиски с нуля?

— Как ты понимаешь, Бернард, — начал Ландлорд, с умиротворенным видом подливая себе вина, — первым делом мы предположили, что во главе заговора находится небезызвестный тебе Тан. Никаких доказательств этого не получено, за исключением одного косвенного — вот уже полтора месяца мы ни разу не улавливали сигнал от микропризмы, вживленной ему в макушку, хотя раньше он регулярно, примерно раз в неделю, на несколько звонков возникал в разных районах страны. Это может означать, что он чем-то занят и находится на одном и том же месте. Далее, все фальшивки изымались у торговцев, направлявшихся в разные стороны от Розанны, а это говорит о том, что фабрику соорудили где-то в столице.

Дядя горестно вздохнул, сжав руку в кулак и стуча ею себе по колену.

— Решившись на это, они рисковали — и в то же время они вырастили опухоль, язву в самом сердце страны, то есть там, где она наиболее опасна.

Реднап поднялся и подошел к сейфу, вмурованному в стену. Повозившись с замком, он извлек из него листок бумаги и протянул его мне со словами:

— Вот список людей, предположительно имеющих отношение к фабрике или организации работы с покупателями. Нам неизвестно их местонахождение.

Я внимательно просмотрел бумагу и обнаружил в ней несколько фамилий, известных мне еще со времен моей неправильной жизни в браке, в том числе имя баронета Кашона. Рядом с ними перечислялись их супруги, формальные и фактические, и дети, если таковые имелись. Разумеется, среди жен и подруг значились Лидия и Пава, причем в последнем случае даже указывался адрес их квартиры в столице.

— Я могу взять это? — поинтересовался я у дяди.

— Разумеется, Бернард, у меня есть копия. Думаю, тебе следует спрятать список как можно дальше, а еще лучше — запомнить его наизусть и не держать при себе. Никто не должен знать о твоей миссии, кроме меня и Хранителя — его я предупрежу, и в случае необходимости твоя личная призма получит дополнительную энергию. Пусть это будет твоим козырем в рукаве. А сейчас, пожалуйста, сходи за вином, а то старик Во совсем расклеился и уже, скорее всего, спит.

Доставив бутылку вина, я передвинул кресло поближе к камину и немного подержал ее возле открытого пламени. Ландлорд расслабленно прикрыл глаза, а я сказал:

— Дядя, расскажите мне о моей матери, леди Ульвии. Какая она была, жива ли она и где сейчас?

Ландлорд напрягся и остро взглянул на меня. Для формулировки ответа ему потребовалось довольно значительное время, и его слова меня разочаровали:

— Мой мальчик, герцог Хенрик избегал обсуждать со мной эту тему. Я определенно знаю, что около двадцати лет назад она отправилась куда-то на север, но с тех пор я не получал о ней достоверных известий. Кажется, она выполняла специальное поручение Хранителя, точно не знаю, тогда я еще не только не был Первым Ландлордом, но и не входил в совет.

— Мне хотелось бы узнать о ней побольше. Я не смогу объяснить вам, зачем я это затеял именно сейчас, но мне почему-то кажется, что если она жива, то будет рада увидеться со мной.

— Хорошо, Бернард, я непременно просмотрю документы того времени и сообщу тебе о результатах, — с видимым облегчением обещал дядя и протянул руку за вином.

Я взглянул на зашторенное окно и заметил, что уже темнеет. События сегодняшнего дня порядком вымотали меня, причем скорее психологически, и толика отличного вина слегка помогла мне переварить массу знаний, свалившихся на мою голову. Но все же следовало держать ее по возможности ясной, поэтому я попросил у дяди разрешения удалиться в свою комнату на втором этаже, которую занимал всякий раз во время своих визитов. Он огорчился, но не возражал, и темными коридорами, освещая путь призмой, я прошел в левое крыло здания.

Обстановка выглядела в точности такой, какой она была на момент моего последнего приезда, вплоть до того, что несколько книг, принесенным мной из библиотеки, так и лежали неровной стопкой на столе. На спинке кресла висела моя седельная сумка с нетронутым содержимым. Пыли, разумеется, никакой нигде не было, об этом, вероятно, позаботилась тетушка Сью. Странно только, что ее самой я в течение дня так и не видел.

Я установил светящуюся призму на специальную подставку у изголовья и с наслаждением вытянулся на мягкой постели. Однако спать не хотелось, и для устранения этого недоразумения я извлек из куртки газету, купленную утром.

Качество печати заметно ухудшилось — местами краски было так мало, что буквы едва проглядывали, однако разобрать их было все-таки можно. Оказавшийся у меня номер имел ровно половину от своего прежнего объема. Большую его часть, как и следовало ожидать, занимали разнообразные призывы не покупать фальшивые семигранные призмы. Один автор поведал об их пагубном влиянии на здоровье владельца, с особенным смаком живописуя нарушения детородных функций. Надо признаться, что этот талантливый опус на какое-то время выбил меня из колеи, я даже отнес свою сумку с фальшивкой в дальний угол комнаты, но потом выбросил статью из головы, сочтя ее лживой пропагандой. Подробно описывалось текущее положение в Северном герцогстве, но репортаж из армии мятежников отсутствовал, хотя и называлось ее примерное местонахождение. Впрочем, было хорошо известно, что разграблению и поголовному призыву под знамена подвергается население всех городов и сел, имеющих несчастье лежать на пути восставших. На севере уже выпал снег, что серьезно затруднило жизнь полуголодным ополченцам. Им определенно стоило выйти в поход на месяц раньше.

Только одна заметка в целой газете не имела абсолютно никакого отношения к политике. В ней говорилось о премьере спектакля "Семейные сценки" по мотивам рассказов Этьена, довольно популярного среди интеллигенции бумагомараки. Мне не было никакого дела до извращенной фантазии данного автора, но, похоже, только эта статья была в состоянии убаюкать меня. Не особо вдаваясь в разглагольствования газетчика, по виду, впрочем, вполне профессиональные, я кое-как осилил заметку и по инерции скользнул глазами по его имени.

Я сразу понял, почему в заумном тексте мне чудились знакомые интонации — под последней колонкой бледной кляксой чернело слово "Несси". Я долго тупо смотрел на расплывчатые буквы, а сам видел при этом загорелую девчонку, часто веселую, иногда рассерженную, но совсем не похожую на Лидию. Видимо, с крахом "Салонного обозревателя" Агнесса, недолго думая, устроилась в последней действующей газете. С ее образом в голове я и уснул, не замечая, что глупо улыбаюсь.

7. Редакция

Хмурым и холодным утром, когда стекла в комнате промерзли и едва пропускали свет, вся тяжесть взваленного на меня задания, слабо осознанная мной накануне, обрушилась на мою неустойчивую психику. Но деваться было все равно некуда, и я решил приложить посильную энергию для выполнения этой миссии. Для начала стоило подкрепиться.

Единственный бодрствовавший слуга в доме выдал мне гору холодного провианта, во время поглощения которого я размышлял над тем, что следует предпринять в первую очередь. Самое умное, что пришло мне в голову — изучить доклады патрулей, занимавшихся поимкой продавцов фальшивок, а также результаты допросов. С другой стороны, это было также и самое тривиальное решение, и наверняка все эти бумаги не приведут меня к цели. Вряд ли Реднап привлек бы меня к решению этой проблемы, если бы ожидал от меня именно такого подхода к ее решению.

Оставался список пары десятков вельмож, пребывающих неизвестно где, и их супруг. Детей я решил отбросить, чтобы не усложнять себе жизнь. Пожалуй, начать стоило с семейства Кашонов, благо и адрес у меня имелся. До сих пор при воспоминании о Паве я чувствовал отзвуки горечи и раскаяния, хотя до меня и дошли слухи, что ей неплохо живется, что баронет влюблен в жену и холит ее. В то же время мне было неприятно, что Пава так легко согласилась на брак, даже не попытавшись вступить со мной в дискуссию. Идти к ней не хотелось, и неизвестно еще, в городе ли она вообще, поэтому я привел свою одежду в порядок, проверил оружие и отправился в редакцию "Утренней Розанны", не забыв захватить пропуск с личной печатью Хранителя, подготовленный для меня дядей.

Редакция, согласно надписи на последней странице, находилась в охраняемой зоне на другом берегу реки. Преодолевая сильный встречный ветер, я прошел по мосту и свернул влево, огибая угол резиденции Вольдемара. В это время все служащие уже приступили к работе, на улицах было немноголюдно, и только возле небольшого кирпичного здания, где размещались правительственная газета и типография, сновали какие-то курьеры, спецкоры, посыльные и прочий люд. Привлеченные моим аристократическим видом, несколько мальчишек-разносчиков наперебой стали предлагать мне свежую, только что отпечатанную прессу. Я выбрал наиболее смышленого с виду парнишку и выдал ему самую мелкую монетку. Он с сомнением повертел ее, попробовал на зуб и сунул в карман.

— Первый раз такую вижу, — пробормотал он.

— Послушай-ка, малыш, — спросил я его, — подскажи, как мне найти леди Агнессу Колябич.

— Это какую Агнессу? Не ту ли, что стала здесь работать пару недель назад?

— Верно.

— Так она леди? — пораженный, отвечал мне собеседник. — Ни в жизнь бы не подумал, уж очень просто со всеми говорит. А вам зачем?

— Да уж мне надо, братец. Можно сказать, что я ее родственник.

— Насчет нее ничего не могу сказать, я здесь нечасто появляюсь, только за товаром и прихожу. Несколько раз случайно видел, да и спросил у приятеля, кто такая. Он раньше с "Обозревателем" работал, ну и сказал мне. — Парень увидел потенциального клиента и спохватился: — Некогда мне, сеньор, спросите-ка лучше у Магнуса.

— Кто это?

— Да на входе стоит, не пускает кого попало.

Газетчик закричал свою рекламную речевку и убежал, а я пристроился к группе каких-то клерков, с озабоченным видом волочивших пухлые папки с бумагами, и вошел в здание редакции.

У входа возвышался опрятный старик с непреклонным выражением на лице. Впрочем, престарелый страж вовсе не в одиночку оборонял этот важный государственный пост, что было бы странным после ограблений и погромов, учиненных в аналогичных учреждениях еще совсем недавно. Я предъявил свой документ и добродушно позволил рассмотреть его всем заинтересованным людям в форме. После этого я вступил с Магнусом в беседу.

— Подскажите путнику дорогу, савон! — сказал я, демонстрируя уважение к его сединам.

— С кем вам угодно встретиться, милорд? — расцвел старик.

— Мне нужна леди Агнесса, она работает здесь около двух недель.

— Ах, эта приятная девушка! Знаю, как же, но совсем редко вижу, сеньор. Она ведь в редакции мало работает, в основном зайдет в отдел культуры, занесет статью — и уходит. А куда, мне неведомо. Да вот в этом самом отделе вам, поди, скажут, где ее сыскать. Направо пройдете, там посередине лестница будет, поднимитесь на третий этаж и налево по коридору до конца, там еще одна лестница, на четвертый этаж, и тут уж совсем близко будет.

Я поблагодарил гостеприимного привратника и двинулся по указанному им пути, вежливо лавируя между сотрудниками, переходившими из кабинета в кабинет. Все-таки они находились на своем законном месте. Кроме того, я не хотел привлекать излишнего внимания, а потому надвинул на глаза шляпу и постарался прикрыть саблю полой плаща. Я уже подумывал, не напрасно ли я вообще ее с собой прихватил, направляясь на сугубо мирную встречу со старой знакомой.

Странная внутренняя архитектура здания и чья-то необъяснимая прихоть, из-за которой многие полезные двери были закрыты, заставила меня в точности последовать совету старца. Даже несмотря на подсказку, мне пришлось изрядно попетлять, прежде чем я с облегчением увидел на одной из дверей табличку с надписью "Отдел общей и специальной культуры". На этом этаже царила небывалая и почти всеобъемлющая тишина. Я собрался было постучаться в искомый кабинет, но потом передумал и просто повернул ручку.

Шторы в комнате были плотно задернуты, и прошло некоторое время, прежде чем я разглядел обстановку в помещении, по-моему, весьма характерную для редакции — горы старых газет по углам, на шкафу и на столах, слабый запах табака и внушительный диван, на котором кто-то спал, укрывшись газетой. Стараясь не топать, я приблизился к спящему и наклонился, вглядываясь сквозь полумрак в черты лица. Это была Агнесса, едва слышно сопевшая в кулачок, подсунутый под щеку. Похоже, она долгое время не стриглась, ее длинные каштановые волосы разметались по пачке бумаг, использованной ею вместо подушки. Я прошел к окну, решив слегка раздвинуть занавески и осветить кабинет. В углу обнаружился медный чайник с раствором каких-то трав, и я поместил в специальное отделение в толстом дне свою фальшивку, дав ей наказ согреть жидкость.

Внезапно вспомнилось, как Агнесса с Павой бодро идут между валунов, прохладный горный ветер треплет их прически, а яркое солнце заставляет жмуриться и смотреть под ноги, чтобы не наступить на острый скальный обломок.

— Когда-то давно я была с заданием чуть ли не на вершине Элуса, — рассказывает Геша. — Один безумец соорудил что-то вроде крыльев и собирался спрыгнуть с ними с утеса.

— И что же? — интересуется Пава, пыхтя. — Он, конечно, разбился!

— Я тоже думала, что у него ничего не получится. Сделала набросок, чтобы потом предъявить родственникам, как он, расправив свои махалки, стоит ни краю. Но они работали! Правда, он не особо ими размахивал, когда спрыгнул со скалы, а просто планировал вниз. Хотя и утверждал, что если двигать ими так же, как птицы, можно лететь — конструкция позволит.

Мы с Павой недоверчиво качаем головами, и я говорю:

— Что-то я не припомню такого репортажа.

— Он не был опубликован.

— Почему же?

— Цензура запретила. Ветер отнес беднягу к Розе, и он попросту захлебнулся в воде, запутавшись в постромках. А эти его "крылья", по-моему, до сих пор пылятся в Архивной башне.

Чайник тихо запыхтел, из его носика поднялся пар, благоухая бодрящим травяным сбором. Я плеснул раствор в стоящую тут же кружку и вспомнил другой эпизод из нашего путешествия: Пава собрала во время перехода несколько сомнительных корешков и во время дневной стоянки приготовила из них на редкость гадкий отвар. Геша сделала три глотка, а я с трудом осилил полкружки, но зато потом дня два чувствовал удивительную бодрость и приток сил. Я испытал некоторую неловкость, вспомнив, на какие глупости меня подвигло действие этого дьявольского напитка, когда наступило темное время суток. Но девушки не особо возмущались, видимо, также были не в себе. Корень встречался крайне редко и больше нам не попадался, да и усталость после многодневного путешествия брала свое. Так или иначе, это случилось всего один раз.

Невольно я бросил взгляд на Гешу и встретился с ее осовелым взглядом.

— Берни? — сонным голосом спросила она.

Я долил в кружку раствор и присел к ней на диван, движимый неясным мне самому импульсом. Она приняла у меня напиток и отхлебнула его, одновременно прилагая усилия стряхнуть сон.

— Я и не знала, что ты в столице, — пробормотала она.

— Я приехал позавчера. Узнал, что ты теперь работаешь в "Утренней Розанне", и решил тебя навестить.

Она улыбнулась и зажмурилась, взяв меня за руку.

— Ты знаешь, это был мой лучший репортаж из всех, что я написала — и до, и после. Тираж "Обозревателя" подскочил в полтора раза, честное слово! До сих пор не понимаю, почему Реднап и Хранитель разрешили мне это сделать.

Я поправил ей прядь волос, закрывавшую часть ее заспанного, длинноносого, но симпатичного лица, и тут же отнял у нее кружку — в горле у меня неожиданно пересохло. Собравшись с силами, Агнесса с моей помощью сползла с дивана и куда-то удалилась, чтобы "привести себя в порядок", как она выразилась, а я в это время извлек из чайника свою призму и присвоил свежий номер газеты. Когда она вернулась, я уже помнил о своей миссии и был тверд как кремень.

— Давай перекусим, я со вчерашнего вечера совсем не ела, — сказала она с порога, подхватывая свой плащ, и мы тронулись в путь. На улице оказалось, что тучи временно разошлись и ярко светит солнце, но при этом почти не греет — холодный ветер сводил на нет все потуги светила. Рядом с редакцией находилась небольшая полуподвальная забегаловка, где обыкновенно питались журналисты. В это время дня там оказалось совсем немного людей, и мы с Гешей без труда обнаружили незанятый столик. В меню, разумеется, значилось мясо в нескольких видах и безумно дорогой хлеб — никаких излишеств типа овощей и фруктов. Даже морепродукты отсутствовали.

— Ты не думаешь вернуться домой, в замок? — спросил я.

— Там совсем неинтересно, к тому же опасно. Отец сам сейчас почти все время проводит в Розанне, по-моему, по поручению нашего Герцога пытается наладить поставки продовольствия в провинцию. Хотя вряд ли у него что-нибудь получится.

Мы принялись за еду, запивая ее кислым вином.

— Я читала в прессе о твоем выздоровлении, — смущаясь, промолвила Геша, освоив примерно половину своей порции, — но не смогла навестить тебя в клинике, потому что Первый Ландлорд запретил доктору принимать посетителей. Ты сразу уехал в поместье?

— М-м, — кивнул я. — Родные стены хорошо на меня повлияли, факт.

— А с Лидией ты встречался? Впрочем, извини, это меня не касается.

— Нет, я ее не видел, все формальности улаживал дядя. Даже не представляю, что бы я мог с ней обсуждать.

Мы в несколько неловком молчании закончили трапезу, и я подозвал официанта. Здесь в качестве платы по старинке принималась чистая энергия, но против денег также ничего не имели против, и я воспользовался ими, благо этой бронзы у меня имелось достаточно. Когда мы вышли из заведения, Агнесса попросила у меня несколько разных монет и стала рассматривать изображенного на них Хранителя древности.

— Кажется, раньше я видела другой портрет, — наконец молвила она, возвращая мне денежки.

— Неужели? Оставь себе, у меня этого барахла навалом.

— Точно, другой! Похоже, Хранители в прежние времена отличались тщеславием.

Я предложил Агнессе руку, и она чопорно приняла ее. Мы стали напоминать молодую супружескую пару, хоть и озабоченную неурядицами в стране, но гораздо больше интересующуюся собственными переживаниями. Мне вдруг подумалось, что я никогда не гулял таким образом с Лидией.

Когда мы уже пересекли каменный мост, я понял, что тянуть дальше нет смысла, и небрежно поинтересовался:

— Агнесса, я прочитал в твоей газете программу театра "Паяц". Как ты думаешь, смогу я попасть сегодня на спектакль?

Геша недоверчиво уставилась на меня.

— Предупреждаю, сегодня идет пьеса Этьена.

— Надо же чем-то заняться, к тому же его творения, вероятно, не такие уж плохие. По-моему, в этом театре частенько собираются сливки общества — глядишь, возобновлю какие-нибудь старые знакомства.

На самом деле, конечно, я вовсе не рвался общаться с прежними приятелями. Просто в театре вполне могли оказаться некоторые из дядиного списка предполагаемых заговорщиков, мелких безземельных вельмож.

— Билетов, конечно, не купить, но я могла бы тебя провести, — после некоторого раздумья сказала Агнесса.

— Был бы крайне признателен!

— Постарайся надеть что-нибудь менее походное, Берни. Ты же знаешь, эти снобы первым делом смотрят на внешний вид человека, а потом уже на все остальное. А впрочем, твой титул не даст им задрать нос.

— Я ведь живу у дяди, Агнесса. Там целый ворох одежды на все случаи жизни.

Как выяснилось, Геша снимала квартиру неподалеку, но в неохраняемой зоне. Мы неспешно прогулялись до ее дома, я оставил подругу у дверей и откланялся до вечера. Первоначальный план вступил в действие.

8. Театралы

После пятнадцатого звонка я начал тщательные приготовления к выходу в светское общество, первому после очень длительного перерыва. Совершенно не владея модными веяниями сезона, после изрядных сомнений я остановился на классическом наряде зажиточного вельможи, сохраняющего хорошую спортивную форму и всегда готового к любым передрягам. Первым делом я извлек из шкафа свою излюбленную рубашку с высоким плотным воротником, который убережет меня от снега за шиворот. Мои темно-серые габардиновые штаны, последовавшие за рубашкой, по-прежнему сидели на мне как влитые. Постояв в сомнении перед вешалкой, я выбрал замшевую куртку цвета мокрого песка с косыми карманами, добротно выделанную из кожи бутей. К ней полагался широкий пояс, плотно охвативший бока. Последними я натянул высокие серые ботинки, достаточно крепкие для передвижения по мостовым. И наконец, к поясу с помощью специального кожаного ремешка я приторочил ножны своей сабли. Что касается головного убора, то наиболее часто в течение этих двух дней мне попадались маловразумительные, но теплые комбинации кепки и панамы. Ничего подобного в моем гардеробе не было, и я решил не засорять себе голову, а воспользоваться капюшоном плаща.

Осмотрев себя в зеркало, я остался доволен. Первый раунд, состоявший в оценке моего внешнего вида, не стоило проигрывать.

Убедившись в боеспособности оружия с помощью обугленной деревянной панели, я вышел из комнаты и спустился на первый этаж. Реднап работал в библиотеке, и я не счел нужным его беспокоить, поэтому просто сообщил Во, что отправляюсь в театр. В гараже я еще раньше присмотрел легкую двухместную повозку, а попросту прочный деревянный ящик с дверцей и двумя мягкими сиденьями, которую и решил позаимствовать. Но первым делом, разумеется, я поприветствовал свою лошадь и потрепал ее по холке. У Матильды в яслях лежала копна сена, привезенного из-за города, и немного кормового зерна, ныне дешевого, поскольку его основные потребители — бути — во множестве гибли под ножом мясника. Лошадь явно застоялась в своем загоне, и я поклялся завтра же устроить ей пробежку.

Расправив парусиновый верх повозки и поместив фальшивый кристалл в энергоприемник, я надел специальные водительские перчатки и ловко вывел экипаж за ворота, направляя его к жилищу Агнессы. Полы теплого плаща эстетично реяли за моей спиной. Темные улицы поражали своей пустотой, впрочем, я не особо всматривался в провалы подворотен. Весьма вероятно, что в некоторых из них притаились грабители. С некоторым трудом проехал я сквозь баррикаду, охранявшуюся парой солдат из когорты капрала Тарга. Дорога была весьма скользкой и неровной — отвыкнув от управления коляской, я излишне разогнался и перед самым домом Агнессы, пытаясь затормозить, врезался в трубу канализации. Правое переднее колесо хрустнуло и разломилось пополам. Выпустив руль, я с проклятиями перескочил через борт и полез под днище повозки — там крепилось запасное колесо. Привлеченная моими возгласами, появилась хозяйка квартир, дородная дама лет сорока, в сопровождении невзрачного помощника.

— Сеньор нуждается в помощи? — вопросила она.

— Да, передайте леди Агнессе, что приехал Бернард, она меня знает.

Зрители удалились, я сковырнул осколки старого колеса и забросил их под переднее сиденье, а на ось насадил новое, при этом твердя себе зарок ездить с удвоенной осторожностью. Иначе я рисковал вообще лишиться средства передвижения.

Я еще не успел промерзнуть до костей, как вышла Агнесса в роскошной шубе до пят из блестящего меха рогатого бубу. Зачем она подвизалась в газете, неясно, видимо, только из чистой любви к искусству. Я галантно помог ей взобраться в экипаж, не зацепившись за выступающие части, и мы поехали в театр. Памятуя об аварии, я сдерживал энергию, бьющую из призмы, но все-таки мы доехали слишком быстро.

— Научи меня управлять этим тарантасом! — нежно проворковала Геша, спрыгивая на мостовую. — У нас, конечно, в поместье стоит машина, но она далеко не такая резвая, и мне совсем не хотелось садиться за ее руль.

— Вот закончится эта история, обязательно дам пару уроков, — пообещал я ей и сдал повозку конюшему.

Мы чинно взошли по ступеням величественного здания, построенного в незапамятные времена, едва ли не раньше, чем дворец Хранителя. Оно несло на себе яркую печать архитектуры прошлых веков — толстые мраморные колонны, ажурные балкончики непонятного назначения, узкие двери и облупившиеся стены. Моя спутница кивнула стражу у входа, и мы беспрепятственно проникли в легендарное строение. Несмотря на погоду и сложность исторического момента, спектакли театра "Паяц" все еще пользовались успехом, причем не только среди аристократов. До начала представления оставалось совсем немного времени, и публика спешно сдавала теплую одежду в гардероб, благо подогрев помещений оказался на высоте.

Разглядев Агнессу без шубы, я был приятно поражен ее изысканным одеянием, напомнившим мне времена беззаботных похождений по чужим гостиным. На ней красовалось бледно-розовое шифоновое платье в мягких складках, под ним по краям проглядывал атласный чехол такого же цвета. Вследствие правильных размеров груди глубокий вырез выглядел вполне прилично, рукава отсутствовали напрочь, что благодаря легкому загару только подчеркивало аристократизм Агнессы. С трудом оторвав взгляд от ее симпатичной самодовольной физиономии и посмотрев вниз, я узрел на ее изящных ножках розовые, обтянутые шелком туфли. Правая вдруг в нетерпении топнула, приведя меня в чувство.

— Пойдем же наконец в зал, — притворно сердясь, зашипела Агнесса, хватая меня под руку и волоча за собой. — На тебя уже оглядываются.

Ее маленькая шелковая сумочка, на боку которой имелась вышитая бисером буква "А", ласково стучала меня по ноге, а тонкий браслет из белого металла впился свои краем мне в запястье. И кроме того, я едва не стал жертвой ее неописуемо длинных, серебряных винтообразных серег, одна из которых чуть не оставила меня без левого глаза. Но, несмотря ни на что, я осознал всю привлекательность Агнессы и громко прошептал:

— Ты великолепна!

Она горделиво улыбнулась и ввела меня в ложу бенуара, открыв ее своим ключом. Мы оказались в непосредственной близости от сцены, чем сразу привлекли внимание большей части театралов. Я оглядел партер и балкон, но не смог уверенно определить, пришла ли Пава. Впрочем, в запасе оставался еще антракт. Свет стал медленно гаснуть, а занавес раздвигаться, и я вынужденно переключил внимание на сцену.

Посреди нее расположились два актера, обернутые простынями. Они сидели на колченогих стульях вокруг обшарпанного стола и пили нечто прозрачное из простых стаканов, кажется, обыкновенную воду. Речи, которые они завели между собой, вряд ли можно было назвать слишком культурными — они изобиловали просторечными оборотами и одиозно звучащими словами. Создавалось впечатление, что собеседники на подмостках не очень понимают друг друга, и мне было тягостно их слушать.

Постепенно атмосфера пьесы стала оказывать на мою психику угнетающее влияние. Чтобы ненароком не впасть в черную меланхолию, я мысленно отгородился от сцены и стал ненавязчиво "прослушивать" публику. Но никто не вел никаких переговоров с помощью своих призм, все замерли, поглощенные “действием”. Коллективное сознание публики было буквально переполнено эмоциями, и вытащить из него чьи-либо отдельные мысли не стоило и мечтать. Тут, к счастью, случился антракт, и Агнесса наконец повернула ко мне одухотворенное лицо.

— Берни, как ты себя чувствуешь? — с испугом в голосе спросила она. — Какая же я дура, совсем забыла…

— Все в порядке, — твердо ответил я и поднялся. — Пойдем-ка прогуляемся в буфет.

Часть посетителей уже направлялась туда, и мы пристроились в хвост небольшой очереди к стойке. Некоторые из дам расселись за столиками неподалеку, и я внимательно изучил их лица, пытаясь найти знакомое. Мне повезло — возле окна сидела леди Фроста, двоюродная сестра моей матери, достойная дама лет пятидесяти, которая присутствовала на моей свадьбе в прошлом году. С детских лет я привык называть ее тетей, но после совершеннолетия почему-то делал это с некоторым смущением.

Взяв по бокалу вина и какие-то ячменные сушки, мы приблизились к ее столику, и я поинтересовался:

— Леди Фроста, вы позволите к вам присоединиться?

Тетя обратила на меня взор, прикованный до этого к месту раздачи напитков, и обрадовалась.

— Берни, дорогой! — воскликнула она и сделала приглашающий жест рукой.

На ней было надето зеленое, по-моему, шифоновое платье с мелкими бусинками по всей длине. Кажется, этот материал сейчас был в моде: подавляющее большинство дам щеголяли в изделиях именно из него. В этот момент рядом с нами возник супруг леди Фросты, барон Кунштор, в широких кожаных шортах, с голыми узловатыми коленями. Нижнюю часть его кряжистых ног прикрывали полосатые черно-белые гольфы и массивные серые ботинки. Единственным, что мне понравилось в его наряде, оказалась ярко-синяя расклешенная куртка. Интересно, каково ему пришлось во время пути в театр, на пронизывающем зимнем ветру?

Он хмуро кивнул нам, и мы уселись по другую сторону столика. Как выяснилось, наши порции различались только количеством сушек. Насколько я помнил, в действительности барон отличался добрейшим нравом, чего сам порой почему-то стыдился, потому и старался выдержать суровую и мужественную внешность.

— Я читала вашу последнюю статью, Агнесса, — доброжелательно молвила баронесса, пригубив из бокала. — Должна признаться, что впервые вижу настолько мрачное и тревожное представление. Вы уделили внимание сюжету, смыслу, диалогам и так далее, почти не коснувшись общего настроения спектакля, а как раз это, по-моему, главное. Или вы со мной не согласны?

Все-таки старая школа давала себя знать, леди Фроста умела поддержать беседу. Я был благодарен ей за то, что она тактично не стала спрашивать меня о здоровье и особенно о браке. И все-таки поднять одну из пикантных тем, а именно тему Павы и ее жизни в столице, я был обязан. Пока я размышлял о том, под каким соусом подать свои вопросы, Агнесса профессионально изложила свое видение роли журналиста в воспитании масс. Тут раздался звонок, известивший публику о возобновлении спектакля, и я открыл рот, чтобы поинтересоваться семейством Кашонов, но баронесса меня опередила.

— Бернард, мне не очень удобно тебя об этом просить, но мы на днях устраиваем прием по случаю годовщины нашей свадьбы. Не мог бы ты зайти к Людвигу и Паве Кашонам, чтобы передать им приглашение?

— Почему бы и нет… А они в городе?

— Да, кто-то мне говорил, что видел леди Паву на одном из приемов. — Она деликатно прикоснулась к моему рукаву и, понизив голос, продолжала: — Совсем недавно она пережила тяжелую потерю, и я хочу поддержать девочку. Малознакомая обстановка, цивилизация и так далее… А сейчас особенно трудная жизнь. Так ты передай ей, пожалуйста — в ближайший четверг, вечером. К сожалению, я совершенно не знаю их городского адреса, так что целиком полагаюсь на тебя.

Разумеется, я пообещал леди Фросте выполнить ее просьбу, и мы ускорили шаг, чтобы нагнать увлекшихся дискуссией Гешу и барона Кунштора.

Второй акт оказался полной противоположностью первому, веселым и в чем-то разухабистым, чем опять же не вписывался в традиционный канон. Тем не менее мне, уж не знаю почему, он понравился меньше, чем первая половина пьесы. Во всяком случае, когда спустя два звонка после начала спектакля мы пробирались сквозь возбужденную толпу к выходу, я знал, что не зря потратил время, даже невзирая на провал моей попытки обнаружить хоть кого-нибудь, связанного с заговором. Впрочем, одного положительного результата я достиг — теперь я знал, что мне не проникнуть в мысли предполагаемого бунтовщика на такого рода сборищах. С каждым нужно встречаться в менее эмоциональной, желательно домашней обстановке. В этом отношении будущий прием у леди Фросты может дать мне неплохой шанс.

Агнесса выглядела донельзя счастливой и даже поцеловала меня в щеку, когда мы прощались у дверей ее дома. Я, со своей стороны, предпринял более смелые действия и спросил, не проводить ли мне ее до дверей квартиры.

— У меня беспорядок… — смутившись, молвила Геша.

По моему зычному зову явился уже виденный мной мужичонка и загнал тарантас в гараж, а мы поднялись в Агнессину квартиру.

Мне очень понравился живописный и весьма продуманный хаос, царивший в трех комнатах и ванной. Особенно тем, что жизненно важные предметы, в том числе початая бутылка вина, находились на виду и просто бросались в глаза. Если здесь и можно было потерять что-нибудь, то только какую-нибудь безделицу, никому не нужную и потому бесполезную. Об этом свидетельствовала ловкость, с которой Агнесса извлекла откуда-то чистые бокалы и кусок пикантно пахнущего сыра, по-моему, протухшего.

— И не нюхай его с таким видом, — возмутилась девушка. — Это дорогой сорт, он такой и есть.

Вода в кране оказалась едва теплой, и я заменил призму на свою, освященную лично Хранителем, что позволило нам отогреть свои кости. В том числе с помощью превосходного вина.

— Почему мой кристалл почти холодный, а твой в полном порядке? — подозрительно глядя на меня, спросила Геша, когда мы целомудренно переоделись в разноцветные меховые халаты и возлежали на мягком уютном диванчике, потягивая пахучий напиток.

— Наверное, я давно им не пользовался, — пожал я плечами, ненавязчиво притягивая ее к себе и целуя в длинный прохладный нос. Она решила согреть его у меня под ухом, поставив недопитый бокал на пол. Проскальзывавшие порой в моей голове мысли о предстоящем визите к Кашонам выветрились из нее без остатка.

9. Отчет

К счастью, моим последним осмысленным распоряжением призме было переключиться с освещения на обогрев, иначе, скорее всего, температура в комнате упала бы до наружной. А так я почти не дрожал, осторожно выбиравшись из жарких объятий Агнессы и шлепая по коврам в ванную. Геша и не подумала проснуться, но после совместного путешествия из колонии я был знаком с ее способностью спать неограниченное время в любых условиях, поэтому нисколько не удивился.

Я знал, что Реднап в последние месяцы приобрел привычку поздно вставать, днем встречаясь с разными, порой неожиданными людьми, а вечерами и ночами вороша доклады и прочие бумаги. Придя домой незадолго до полудня, я вполне мог рассчитывать застать его завтракающим.

Обнаружив на столике у окна стопку листков и перо, я накарябал послание, в котором выразил горячую симпатию к Агнессе и пожелание переехать к ней, тем самым обеспечив ее дом неиссякаемым потоком психоэнергии. Потом я постоял немного возле постели и полюбовался на безмятежное лицо подруги, взял свою призму и бесшумно покинул квартиру. Вызволив из гаража дядин экипаж, я миновал пост, охранявшийся одиноким мрачным солдатом, и въехал на территорию особняка Реднапа. Всю дорогу я пытался сообразить, чью крытую повозку я заметил на одном из перекрестков — слишком быстро промелькнул герб на ее дверце. По-моему, это был орел на снежной вершине. Значит, в коляске ехал кто-то из семейства маркграфа Колябича, возможно, сама леди Альма, и похоже, она направлялась в гости к Агнессе. Я возблагодарил Хранителя за свое своевременное бегство из ее квартиры и переключился на более насущные проблемы.

Мне удалось застать Ландлорда в столовой, за завтраком, и он тут же распорядился принести еще порцию.

— Как продвигается поиск, Бернард? — поинтересовался дядя, как всегда, не отвлекаясь на малозначительные темы.

— Пока ничего определенного. Вчера готовил почву для первого контакта.

Реднап снял с кипы бумаг, лежавшей справа он него, листок с рукописным текстом.

— Завтра передовые отряды повстанцев будут в городе, — спокойно сообщил он, взмахнув бумажкой. — Остается надеяться, что они не станут штурмовать резиденцию Хранителя. Если хоть часть из них читала газеты или имеет собственные мозги, они должны понимать всю бессмысленность этого, а значит, помогут нам найти и обезвредить Тана.

— А вы не думаете, что он в сговоре с герцогом Северных земель и, напротив, воспользуется его крестьянами для захвата власти?

— И как они ее поделят? Берни, мальчик мой, вся так называемая власть в стране все еще держится на энергии Артефакта. Пока он работает, просто сместить Вольдемара невозможно, даже несмотря на практическое отсутствие у него серьезной личной гвардии. Людей в красивой форме, что встречаются на улицах, не стоит принимать в расчет. Убить его также нельзя — автоматически сработает защитный механизм, но даже если это каким-то чудом кому-нибудь удастся, просто некому будет регулировать поток энергии Артефакта. Трудно сказать, что произойдет в таком случае… С какой стороны ни взгляни — наилучшим вариантом было бы переселение народа в теплые края. Если бы производство фальшивых призм удалось остановить!..

Реднап сумрачно замолк, вяло помешивая ложечкой остывший напиток. Я тактично выдержал паузу.

— Кстати, вы не заглядывали в архивы по поводу моей матери?

— Я просмотрел документы канцелярии тех лет, Бернард, — поколебавшись, ответил Ландлорд. — К сожалению, в них нет упоминания о каком-либо поручении, данном Хранителем леди Ульвии. Однако буквально вчера вечером я получил вот это. — Он порылся в стопке бумаг и вынул из нее скрепленную пачку листов. — Это доклад моего человека, прошедшего половину страны вместе с бунтовщиками. Возьми, почитай, тебе наверняка будет это полезно.

С некоторым трепетом я принял объемистый, написанный неаккуратным и не слишком разборчивым почерком документ. На первый взгляд он состоял из разрозненных наблюдений, но в целом, возможно, позволял получить представление о масштабах движения северян.

— Кстати, я нашел старую, но довольно любопытную схему, — продолжал Реднап, — и собственноручно изготовил ее уменьшенную копию. Это план подземных сооружений. Скорее всего, достоверный.

Я взял и этот листок и увидел на нем хитросплетение ходов, полостей и несколько маленьких ворот, расплывчато обозначавших места связи с поверхностью.

Дядя оделся и ушел в свое ведомство, у меня же оставалось еще несколько звонков до запланированного визита к семейству Кашонов. Мне, конечно, хотелось спать, и я бы так и поступил, не окажись у меня в руках такой любопытный документ. Я уже допил отвар и собирался подняться к себе в комнату, как на пороге возникла тетушка Сью. Она радостно всхлипнула и бросилась ко мне обниматься.

— Берни, мальчик, как же давно ты здесь не появлялся! — сказала она, утирая платочком глаза.

Я давно заметил, что с возрастом моя бывшая няня становилась все более чувствительной, а ее воспоминания о далеком прошлом с каждым годом приобретали все большую остроту. Я усадил старушку в кресло, уверенно ответил на ее возбужденные вопросы относительно моего здоровья и как бы невзначай поинтересовался, придав лицу самое нейтральное выражение, судьбой своей матери.

— Но ведь она умерла много лет назад, Берни! — пораженная, воскликнула тетушка Сью. Ее удивление выглядело вполне искренним, и я ничуть не усомнился в уверенности няни в собственных словах.

— Ты помнишь ее похороны?

Она задумалась, но вскоре просветлела:

— Я помню, что милорд Хенрик сказал об этом, вернувшись из поездки в столицу.

Обменявшись с ней еще несколькими фразами, в основном о безобразиях, творимых нынешними молодыми людьми, я оставил старушку у камина и ушел наверх. Там я развалился на кровати и наконец смог развернуть десятка два плотно исписанных, мятых листов бумаги. Вероятно, у шпиона просто не было времени, чтобы привести свои записи в порядок, и он вручил их Реднапу в первозданном виде, таком, как они были сделаны в полевых условиях. Некоторые строчки выглядели неразборчиво, так как на них, вероятно, попала случайная влага. Другие были написаны в спешке и потому также читались с трудом.

"Тридцатого сентября, согласно первоначальному плану, я под своим настоящим именем и под легендой бродячего торговца скобяными товарами и ручными инструментами производства герцогства Горный Клин, пешком вышел из поселка Холмы по направлению к Северному тракту. По нему, согласно расчетам, в это время должна была двигаться средняя часть армии бунтовщиков. Из оружия при мне были охотничий лук и нож. Незадолго до тракта мне повстречались два одетых по-крестьянски, грязных солдата, промышлявших сусликами. Они предприняли безуспешную попытку овладеть моей дорожной сумкой с товаром, но, встретив отпор, предложили присоединиться к их клану, стоящему в данный момент на обочине тракта. Так как согласно легенде я шел на юг, то принял их предложение, рассчитывая впоследствии отделаться от попутчиков, причем сделать это раньше, чем они присвоят себе содержимое моих карманов".

Мне нравилось энергичное немногословие автора этих строк.

"Армия северян раздроблена на великое множество групп, или кланов, сформированных, как правило, по принципу землячества. В клане состоит от пяти, десяти до нескольких десятков членов, делящих кров и стол. Группа, принявшая меня, насчитывает четырнадцать человек, из них три женщины в возрасте от двадцати до тридцати лет. Общее управление кланом осуществляется наиболее авторитетным мужчиной, по-моему, занимавшим видное положение в родной деревне. Он назначает наказания провинившимся, поощряет удачливых охотников и грабителей, как правило, предоставляя им на ночь старшую женщину. Он также рассматривает жалобы, разрешает споры и так далее. Клан слабо зависит от руководства "армией", которое, тем не менее, присутствует — об этом я неоднократно слышал от разных людей, в том числе членов других групп.

…Средняя скорость движения клана составляет пятнадцать — двадцать миль в день. Много времени отнимает охота и собирательство, а также попытки грабежа всех попадающихся деревень. Так как наш клан движется не в самом начале "войска", очень редко удается застать что-либо, кроме пустых изб, да и то, если поселение находится достаточно далеко от тракта. Часто пустые дома оказываются просто разобранными на дрова, применяемые для обогрева и приготовления пищи. Кстати, огонь добывается древними способами, в основном с помощью кусков кремня и сухой травы".

Следующие два-три листа содержали описание типичных отношений внутри группы и невразумительно изложенный, подпорченный водой эпизод с присвоением автору статуса первого помощника, закончившийся награждением его средней по возрасту боевой подругой. На другой же день разведчик во время охоты принял решение покинуть приютившую его группу, бросив свой скарб, и быстрым ходом прошел около двадцати миль по направлению к голове армии, внимательно изучая ее состав и вооружение.

"Основной вид оружия бунтовщиков — длинный крестьянский, он же мясницкий нож, применяемый при разделке туш. Часто встречаются самодельные луки, на вид маломощные, в комплекте с кривыми стрелами…

В армии полностью отсутствует гужевой транспорт, по этой причине все имеющиеся вещи — посуду, шкуры, кое-какие инструменты — крестьяне несут на себе. Спят под открытым небом, сбившись в кучи и укрывшись шкурами бутей. Все надобности, в том числе интимного характера, отправляют неподалеку от обочины…

Согласно обстановке, в легенду были добавлены события последней недели, а также идея поступления в личное распоряжение герцога Севера, что, как правило, встречало понимание среди попутчиков… Все контакты выявляли примерно одинаковое мнение о целях кампании, а именно: в южных провинциях можно прокормиться; столица потребляет большую часть энергии и ссылки на фальшивые призмы — уловка; разграбление Розанны — достойный ответ на политику властей; герцог Дункер и особенно его супруга наверняка рассчитывают захватить власть в стране. Любопытно, что мне действительно за все время пути не встретилось ни одного семигранного кристалла.

…Девятого октября меня впервые подвергли досмотру двое превосходно вооруженных людей. Я подробно изложил им легенду и высказал намерение поступить на службу к герцогу. После серьезной проверки на физическую силу и владение оружием они назвались Бретом и Келдером и привели меня к человеку, сидевшему сбоку на большой, медленно двигавшейся повозке, запряженной тройкой бутей, единственных встреченных мной за последнее время. Рядом с ним на шкуре, завернувшись в меховую накидку, спала симпатичная молодая женщина. Человек был одет в плотный дорожный костюм с серебряными пуговицами и высокие кожаные сапоги, удивительно чистые в такую слякоть. Все это сильно отличалось от экипировки остальных членов "правящего" клана. Он заставил меня повторить легенду, время от времени расспрашивая о посещенных мной землях, особенно северных. Эпизод, произошедший со мной в предыдущем клане, неожиданно вызвал его смех, после чего он объявил, что я поступаю в непосредственное распоряжение капрала Брета, который, в свою очередь, подчиняется ему, капитану Мартину, начальнику охраны герцога. На время похода мои обязанности будут примерно такими же, как и в моем прежнем клане, однако иногда придется совершать патрулирование вперед и назад вдоль армии, а также участвовать в ограблении деревень.

…Как проводится налет на крестьянское поселение, я узнал буквально на следующий день после поступления на службу к предводителю бунтовщиков. Мартин, располагавший подробной картой, за несколько миль предупредил нас о том, что предстоит основательная вылазка на запад от тракта. В налете участвовало примерно пятьдесят солдат и несколько капралов. Поселок вовсе не подвергается полному опустошению, как я думал вначале. Не встретив серьезного сопротивления, мы увели трех бутей, пущенных впоследствии под нож, и несколько десятков мешков мелкой птицы и хлеба. Размеры "контрибуции" аккуратно вычислялись помощником Мартина заранее, исходя из расстояния до следующего поселка. Одиннадцать местных молодых людей изъявили желание присоединиться к "армии", им было устроено короткое испытание на силу и сообразительность, после которого наш отряд увеличился на десять новобранцев. Оставшиеся семьи, скорее всего, будут вынуждены влиться в общий поток — идущие за нами полчища полуголодных людей оставят их без всяких запасов продовольствия и домашней живности.

…Поздним вечером тринадцатого октября я стал невольным свидетелем сцены с участием герцога, его супруги и Мартина. Когда стемнело, наш "клан" остановился на ночлег, и я пристроился рядом с повозкой. Спустя примерно ползвонка я расслышал голоса, доносящиеся из-за плотной ткани, покрывавшей деревянный каркас, и осторожно пробрался под днищем поближе. Один из голосов принадлежал Мартину, два других — мужской и женский — были мне незнакомы. Скоро я установил, что в беседе участвовали герцог Дункер, его жена леди Ульвия и Мартин".

Я еще раз пробежал глазами последнюю запись и нетерпеливо схватил следующий листок.

"Разговор продолжался около половины звонка и носил напряженный характер. Герцог был пьян и часто отпускал невнятные реплики, Мартин держался дерзко. Герцогиня требовала распустить армию и силами личной гвардии взять штурмом резиденцию Хранителя, Мартин напомнил ей о плане Тана и посоветовал не вмешиваться не в свое дело. Резкие смены темы, ссылки на неизвестные мне детали и события сильно затруднили восприятие фактов, но некоторые из них я выделил четко: Мартин является организатором сопротивления севера и подчиняется Тану; небольшая, проверенная часть "войска" остановится в районе Ристалища, в казармах, и будет ожидать сигнала к штурму дворца, остальные после грабежей направятся на юг; герцог практически не участвует в заговоре и много пьет; леди Ульвия родилась где-то на востоке страны и приехала в Северное герцогство около двадцати лет назад, честолюбива и не скрывает желания стать супругой правителя, хотя осознает малую вероятность такого поворота событий.

Ближе к предполагаемому концу беседы я рискнул перебраться к пологу, скрывавшему внутренности повозки, и проковырял в нем ножом небольшую дырочку, позволившую мне увидеть предводителей восстания. Герцог развалился на шкурах и с трудом пытался поддержать разговор, Мартин выглядел самоуверенно, как обычно, леди Ульвия оказалась женщиной под пятьдесят, не по-дорожному облаченная в синий бархатный костюм — расклешенные от колен брюки и длинный широкий жакет. Особенно необычно выглядела маленькая диадема, замысловато вплетенная в ее пышные, с проседью волосы. Обращаю ваше внимание на то, что эта женщина не упоминалась в инструкции и ее имя и лицо мне незнакомы".

Я выглянул в окно и подумал, что чтение неразборчивых каракулей отняло у меня много времени. Знакомство с оставшимся листом дало мне сухое профессиональное перечисление примет леди Ульвии, но и без них я был почти уверен в том, что это моя мать, пропавшая на севере два десятилетия назад. Что побудило ее к такому поступку, я вряд ли смог бы узнать, не спросив ее — прошло слишком много времени, и возможных свидетелей бегства уже было не найти.

На всякий случай я оделся не слишком притязательно, но в то же время плотно, и решительно покинул теплую комнату.

10. Пава

Матильда благодарно заржала, когда я вывел ее из стойла, и даже установка седла не смогла обескуражить ее.

— Я же обещал! — недовольно пресек я попытки лошади лизнуть меня в щеку и, вскарабкавшись на нее, схватил поводья и затрусил к воротам. Решение оседлать Матильду на самом деле вовсе не было целиком актом доброй воли: все-таки ехать ночью без запасного колеса рискованно. Кроме того, я надеялся на прогресс в своих поисках и хотел иметь универсальное средство передвижения, способное двигаться по бездорожью.

Как выяснилось, Кашоны снимали одноэтажную пристройку к особняку своего герцога. Основное здание было погружено во тьму, но одно из окон флигеля слабо светилось. Без труда проникнув за ограду на неохраняемую территорию, я завел лошадь за угол и наказал молчать, после чего поднялся на низкое крыльцо и уверенно постучал в дощатую дверь.

Мне открыла неопрятная девица лет двадцати, в засаленном переднике и с грязными от сажи руками. Она недоуменно воззрилась на меня и отступила, когда я без лишних слов переступил порог.

— Мэгис, кого там нелегкая принесла? — раздался из глубин полутемного помещения резкий голос Павы.

— Герцог Бернард Холдейн! — ответил я и отодвинул портьеру. Заметно располневшая супруга баронета сидела в кресле у тлеющего камина.

— Ах, Берни! — восторженно воскликнула она и встала. — Как хорошо, что ты нашел время навестить меня. Мэгис! — крикнула она в направлении кухни, куда удалилась девица.

Пока она отдавала распоряжения относительно чая, я внимательно рассмотрел ее, с трудом различая в этой дородной женщине прежнюю дикарку. Ее округлый живот и отяжелевшую грудь плотно обтягивало бархатное платье с закрытым воротом цвета молодой брусники. Широкие ладони с несколько распухшими пальцевыми суставами, на которые я почему-то только сейчас обратил внимание — неоспоримое свидетельство неприхотливой жизни в течение долгих лет — выглядывали из длинных манжет. На левой руке поблескивало средней величины металлическое кольцо, а из ушей свисали крупные рубиновые серьги невразумительной формы, — вероятно, часть Кашонова наследства, которую он не успел распродать. По подолу платья, едва прикрывавшего икры, тянулся скромный волан.

Глядя на эту зрелую женщину, я пытался представить себе ту, прежнюю Паву, простую девушку из семьи охотника, но если между ними и существовала какая-то связь, она от меня ускользала. Даже голос ее изменился и приобрел неприятные визгливые нотки, оставшись, впрочем, таким же громким.

Пава провела меня к огню — закопченный камин был полон пепла и полусгоревших поленьев — и села в глубоко продавленное кресло, глядя на меня с тревожным вниманием. Рядом с ней находился низкий журнальный столик, потертую поверхность которого украшало несколько увесистых томов, обыкновенных книг и брошюр, сплошь истыканных бумажными закладками.

— Как поживает Людвиг? — спросил я и сел напротив нее, левым боком к теплому потоку воздуха.

— Людвиг? Связался с какой-то странной компанией и где-то пропадает. Извини, Берни, что я тебя не навещала. Но в то время, когда ты лежал в клинике, у меня были проблемы, а потом ты уехал. Я читала в "Обозревателе"… Мэгис! — вдруг резко вскрикнула она.

— Значит, ты научилась читать?

— Конечно, Людвиг сразу начал со мной заниматься. Я хорошо читаю, вот посмотри. — Она развернула самую толстую книгу: — "Первое целенаправленное плавание на юг было предпринято в девятнадцатом году под патронажем герцога Гора его вассалом, баронетом Кошоном. Специально построенный корабль, согласно современной классификации, был барком и нес два паруса, установленных по рейковому типу оснастки. В него погрузили запас продовольствия и воды на двухмесячный срок, и в начале июня, то есть в наиболее благоприятное время года, с командой из тридцати шести человек судно отплыло на юго-восток. На прилагаемой схеме а-девять показан…"

— Очень неплохо, — согласился я.

— Тебе неинтересно? — с обидой пробормотала Пава. — Мэгис! Неси же наконец печенье!

Из кухни появилась девушка с подносом в руках, который она в сердцах стукнула об столик со словами:

— Совсем ваша призма не греет! Вот, можете кушать холодный, если желаете.

И она гордо удалилась обратно.

Пава с виноватым видом потрогала теплые чашки и пошевелила пальцем маленькие плоские плюшки серовато-желтого цвета. Я достал из кармана свой кристалл и мысленным усилием извлек из его торца пучок направленной тепловой энергии, быстро разогревший напитки до приемлемой температуры.

— Вот что значит положение в обществе, — благодарно промолвила Пава, надкусывая печенье. — Ты заметил, как звали первого мореплавателя? — требовательно глядя мне в глаза, вопросила она. — Людвиг говорит, что это его предок, просто за много веков Кошон стал Кашоном, так что у нас очень древняя фамилия.

— Рад за тебя, — ответил я, с некоторым трудом вгрызаясь в мучное изделие. — Кстати, я привез вам с Людвигом сообщение от баронессы Фросты Кунштор. Если ты не знаешь, это родственница моей матери.

Зачем я ляпнул последнюю фразу, мне и самому было непонятно. Похоже, недавно прочитанный отчет продолжал самопроизвольно прокручиваться в моей голове.

— Так вот, в четверг, ближе к вечеру, они с мужем будет отмечать свой семейный праздник — то ли двадцать пятую, то ли тридцатую годовщину свадьбы, и просили меня передать тебе приглашение.

Пава приосанилась и слегка жеманно проговорила:

— Разумеется, милорд, мы постараемся прибыть.

Я перевел взгляд на огонь, явно готовящийся погаснуть, схватил кочергу и аккуратно поворошил угли, подгребая к ним серые куски поленьев. Пламя занялось и весело затрещало — дрова не отличались особенным качеством. За окном к этому времени сгустились сумерки, и я уже начал подумывать, что мой визит к бывшей невесте не принес результата. Оставался еще невыясненным вопрос о приключившейся в семействе баронета беде, но я не знал, под каким предлогом мог бы затронуть эту скользкую тему. Обернувшись к Паве, я увидел, как она рассеянно вертит в руках потрепанную брошюрку в черной обложке, но с глазами, прикованными к моему лицу. В них застыло такое дикое выражение, что я растерялся.

— В чем дело, девочка? — вскричал я.

Она вздрогнула и криво улыбнулась, потом раскрыла книжку на закладке и стала читать:

— "Как бы ни казался велик запас благостной энергии, изливаемой на нас Великим Ничто, на самом деле он не беспределен и мог бы быть выражен количественно, знай мы ту единицу измерения, что к нему приложима. Сколько душ человеческих отлетело туда, куда нет доступа живым, поддается подсчету… Но не в этом наша задача, а в том она, чтобы показать, как умершие и много веков назад, и только вчера живут среди нас, дарят нам себя — в виде тепла, света и движения… В самом деле, на протяжении письменной истории отслеживается приблизительное количество находящихся в обращении малых призм и их средняя сила, и тщательный анализ этих разрозненных данных показывает, что доля психоэнергии на одного жителя страны всегда оставалась примерно одной и той же".

Она внезапно замолчала и подняла на меня глаза, блеснувшие в свете пламени озерцами влаги.

— Когда ты поправлял очаг, то поджал нижнюю губу, и я сразу вспомнила нашего сына. Он тоже так делал во сне.

Кочерга выпала из моей руки и с резким стуком ударилась о каминную решетку.

— Помнишь, когда мы проходили через Барьер, я шла между тобой и Агнессой, не защищенная своей призмой… Он жил, пока мы были с ним одним целым, и умер, когда остался один, просто угас за каких-то две недели. Я не могла быть с тобой и назвала его, как тебя, Бернардом, потому что знала — когда он вырастет, будет похож на тебя. Уже потом доктор мне сказал, что наш мальчик был обречен. А сейчас он там, где все остальные, кто умер, и помогает нам своим теплом. Берни! — Она встревожилась. — Что с ним будет, если Артефакта не станет? Я все время об этом думаю и очень боюсь, вдруг я больше никогда не увижу своего сына?

Усилием воли я отвел взгляд от ее лица и, твердя про себя какой-то детский стишок, чтобы избежать припадка безумия, поднял кочергу и прислонил ее ручкой к стене. Потом схватил сушку и сосредоточился на ее разгрызании, лихорадочно осматриваясь в попытке переключить сознание.

В этот момент Пава охнула и закрыла глаза, прижав ладонью левое ухо, и я понял, что какой-то лопоух вышел с ней на связь. Скорее всего, это был сам Людвиг Кашон. Лучшего способа выведать его местонахождение, а заодно притупить убийственный эффект от Павиного сообщения не было. Я дрожащей рукой нащупал в кармане свой кристалл и настроился на волну Павы, вступившей в беседу с мужем.

Баронет: "Детка, я сейчас под Южным мостом и появлюсь примерно через ползвонка". Пава: "Опять, наверное, весь в песке придешь?". Он, с виноватой улыбкой: "Есть немного. Пока разгружали, и мне досталось". Она: "Купи хотя бы мяса кусок, в доме есть нечего. Проклятая девка жрет как самка волколиса".

Похоже, и Пава, и баронет использовали для связи фальшивые призмы, поскольку сигнал улавливался без всяких помех.

Я разжал ладонь и стал соображать, а супруги тем временем продолжали разговор. Песок, стекло, фальшивая призма — эта цепочка сразу выстроилась в моей голове, хоть и не вполне здоровой, но умения думать не утратившей. Призмы производят на фабрике — вот следующий вывод, сделанный мной, как бы выспренно это ни прозвучало. Что-то еще вертелось в моем мозгу, а именно название моста, возле которого разгружался песок, вероятно, доставленный по реке с берега моря. Я достал из кармана схему подземных коммуникаций и вгляделся в нее. Точно, рядом с одним из крестиков отчетливо виднелась надпись: "Левый берег под Южным мостом". А вот это было уже настоящей удачей: лучшего места, чем под землей, для нелегального производства не придумать, и следы носильщиков песка вполне могут привести меня на фабрику.

Посмотрев на Паву, я увидел, что ее глаза закрыты, а губы непроизвольно шевелятся. Медлить не стоило. Я тихо, стараясь не заскрипеть креслом, поднялся и вышел на крыльцо, во тьму.

11. Котел

Матильда нетерпеливо перебирала ногами, добродушно позволив мне на себя взгромоздиться. Я сверился с картой улиц, предусмотрительно наложенной на схему катакомб, я наметил направление к цели. К счастью, небо после полудня расчистилось, и я мог разглядеть дорогу между строениями. Встречный ветер нагло проник под одежду и выдул тепло. Пытаясь бороться с обморожением, я включил свою призму на обогрев, скукожился и резво поскакал, гулко оглашая топотом копыт пустое пространство между каменными домами.

Чтобы избежать неприятных неожиданностей, я вынул из ножен саблю и положил ее поперек седла, крепко сжимая рукоятку правой рукой. В один из моментов мне показалось, что впереди движутся какие-то тени, и я тотчас же направил туда оружие и сильным широким пучком света выхватил из темноты кусок бокового переулка и облупившиеся стены домов. Три облаченных в черные плащи фигуры с обнаженными клинками, растерянно прикрывая глаза руками, сталкиваясь друг с другом, как слепые котята в корзинке, отступили кто куда, благоразумно избегая попасть под копыта. Как герцог я был наделен правом вершить справедливый суд, чем и воспользовался. Стараясь не переборщить, я расплавил ближайшему ко мне грабителю сапоги, так что он с гнусными воплями запрыгал на месте, стряхивая с обожженных ног куски горелой бутячьей кожи. Его приятелям я проделал изрядные дыры в грязных одеяниях, не слишком опасаясь перегреть их немытые тела. Их полные отчаяния вопли музыкой звучали в моих ушах, когда я продолжил путь в лабиринте окраинных улиц столицы.

Деревянный Южный мост, перекинувшийся через Розу, в последние два-три года использовался исключительно бесстрашными пешеходами, которые не боялись провалиться сквозь прогнившие брусья. Остальные предпочитали переправляться через широкий поток на лодках. Ниже по течению голые глинистые склоны оккупировали склады с разнообразной продукцией, предназначенной для отправки морем, и причал, расположенный довольно далеко от моста. Судя по публикациям в прессе, торговля в связи с кризисом пришла в упадок, так что опасаться оживления в этом районе не приходилось.

Мощеная дорога вела к мосту и вдоль берега, я же спешился и соскользнул с откоса, ведя за собой лошадь, чтобы не привлечь внимание случайных прохожих. Луна сносно освещала вытоптанный берег и подгнившие балки, о которые разбивались черные ледяные волны. Разумеется, зная о выгрузке, я без труда обнаружил ее следы — глубоко вдавленные в глину отпечатки обуви, неровные вмятины на рыхлой почве и даже струйку чистого мелкого песка, оставленную неловким грузчиком. К сожалению, чтобы проследить за перемещением мешков, я был вынужден прибегнуть к своему кристаллу, поскольку разглядеть что-либо путное во тьме было невозможно. Оставалось только надеяться, что возможные зрители примут меня за сумасшедшего или бездомного, обретающегося под трухлявым мостом.

Через короткий промежуток времени я уже знал, что груз и носильщики скрылись за могучим камнем. Махнув рукой на гигиену, я снял перчатки и стал ползать вокруг валуна, подсвечивая себе, в попытках отыскать потайную рукоятку. Холодный ветер надрывно свистел среди жестких колючих кустов, как назло усеявших склон именно в этом месте, и нахально трепал полы моего плаща. Когда мои руки, покрытые кусками глины и непонятной слизью, уже начали неметь, я наконец нащупал на уровне пояса выбоину, прикрытую толстым пластом мха, в которой компактно разместился гладкий металлический рычаг. Я с силой надавил на него, ржавый запор хрюкнул и ушел в паз, и невидимая пружина вытолкнула каменную плиту мне навстречу.

В открывшейся щели было совершенно темно, к тому же оттуда тянуло промозглой сыростью. Увы, другого пути у меня не было, поэтому я кряхтя выпрямился и негромко свистнул, призывая лошадь, между делом поедавшую и без того скудную растительность.

— Видишь ли, Матильда, — виновато молвил я и взъерошил ей холку, — я не смогу проводить тебя в стойло, так что попробуй добраться до дома сама.

Она понурила голову, я же, не затягивая сцену прощания и стараясь не думать о путешествии по мрачным катакомбам, взялся за край "двери" и оттянул его на себя. Посветив вниз, я заметил наклонную, грязную и ржавую металлическую лестницу, на которую и ступил, развернувшись лицом к выходу. Я долго не мог решиться потянуть за внутреннюю ручку и оказаться в непроглядном мраке, прислушиваясь к свисту ветра и стуку капель, затем все-таки сделал это и спустился на мокрый, покрытый мелкими лужами земляной пол.

Я направил в низкий потолок бледный пучок света и осмотрелся. Тоннель оказался шириной всего около пяти шагов, а через каждые десять-пятнадцать шагов его своды подпирали деревянные балки, когда-то просмоленные и оттого еще не окончательно прогнившие под действием постоянной сырости. По стенам струились тонкие ручейки влаги, что объяснялось близостью русла реки, и пропадали в глубоких канавках. Однако лужи тем не менее темнели повсюду, поскольку с потолка также капало. Вдаль тянулись две глубокие колеи — оно и понятно, таскать на себе мешки мало кому по вкусу.

Обнажив саблю, я твердо и по мере сил бесшумно двинулся вдоль правой стены тоннеля, едва освещая себе дорогу и прислушиваясь. Как оказалось, иногда от главного прохода отделялись вспомогательные, гораздо более узкие, куда я ни при каких обстоятельствах не стал бы забираться добровольно. Хранитель и тот вряд ли знает, где они заканчиваются и что за твари обитают в их мрачных глубинах. Один раз я заметил справа от себя, довольно близко, чьи-то красновато блеснувшие глаза, поежился и быстро миновал ответвление. Любопытство тем не менее снедало меня, и в следующий раз я все-таки направил в темноту саблю и осветил внутренность лаза. На куче обвалившейся с потолка глины в нескольких шагах от меня восседала крупная крыса и недовольно скалила зубы. Я опрометчиво подпалил ей усы, и зверек скрылся за углом, производя громкий и гулкий визг, долго метавшийся среди узких стен.

Постепенно лужи пропали, из чего я заключил, что влажный грунт остался позади и тоннель удалился от реки в сторону восточной части города. На стенах возле боковых ходов стали появляться числа, выдолбленные в глине, все из второй сотни.

Я уже начал думать, что выбрал неверную дорогу или вообще стал жертвой ложных умозаключений, когда невнятный скрип заставил меня погасить свет и замереть на месте. Бледное пятно впереди сказало мне о том, что я близок к цели, какова бы она ни была. Удвоив осторожность, я стал подкрадываться к источнику шума и спустя довольно долгое время наконец осмелился выглянуть из-за угла краешком глаза.

То, что я увидел, в общих чертах представлялось мне, когда я раздумывал над тем, как следует грамотно организовать нелегальное производство призм. Весь процесс протекал на территории размером с главную площадь столицы. Пол здесь углубили примерно на три величины человеческого роста, чтобы все агрегаты и механизмы могли свободно разместиться и обслуживаться персоналом, а потолок при этом укрепили множеством деревянных столбов. На краю откоса стояли тележки, по следам которых я двигался. Они представляли собой сносное прикрытие, и я скрепя сердце забрался под наиболее прочную с виду, стараясь не слишком испачкать полы модного плаща.

По всей территории “фабрики” в разных местах прямо с потолка свисали крупные семигранные кристаллы, но по какой-то причине светили они откровенно слабо. Огромный закопченный котел, в котором, наверное, можно было сварить обед для целого города, на треть углубили в глиняный пол, а по его периметру и под ним ярко пылало топливо. В котле пузырилась и изредка хлюпала густая вязкая жидкость — очевидно, стекло. Над варевом нависала узкая площадка, державшаяся на металлических опорах и соединенная с полом лестницей с полозьями для тачек, рядом грудой лежали мешки с компонентами — видимо, морским песком и размолотыми костями. К нижней плоскости площадки крепился шест с лопастями на конце, и они медленно крутились. При внимательном рассмотрении обнаружился еще один агрегат, скорее всего, позволяющий наклонять котел. Кучей громоздились среднего размера плоские круглые плитки, вероятно, предназначенные для шлифовки заготовок, и две стопка изложниц.

Пять или шесть человек с усилием вращали за длинные ручки массивный жернов, подобие новомодной мельницы, перемалывая какие-то грязно-серые и черные, порой желтоватые палки самых разных размеров, очень похожие на едва обгорелые кости. Еще несколько переносили сырье, один крутил рычаг механизма, перемешивая жидкое стекло. По-видимому, я застал стадию варки, поскольку ни форм, ни каких-либо приспособлений для слива готовой продукции не заметил.

Внезапный сильный удар в живот опрокинул меня на бок, сабля выпала из руки, когда я, падая, зацепился за колесо и сломал свое прикрытие.

— Интересно, кто это ко мне пожаловал, — раздался рядом чей-то хрипловатый и негромкий голос с недобрыми интонациями.

Я с трудом распрямил спину и увидел массивного неопрятного человека, густо заросшего курчавыми волосами, одетого на походный манер, но без шляпы. Его широкий приплюснутый нос скривился при виде моего аристократического одеяния, он взглянул на саблю, повертел ее в руке и нацепил себе на пояс, не выпуская из руки длинный нож. Я поднялся, кривясь от спазмов в желудке. Никакого оружия, кроме утраченного, при мне не было, а рассчитывать справиться с этакой тушей голыми руками не стоило и мечтать. О побеге я не думал, и не только потому, что незнакомец перекрыл собой жерло тоннеля.

— Кто ты такой, шпион? — буркнул он лениво.

— Бернард Холдейн, — коротко ответил я, надеясь, что он не читает газет.

— Тот самый Холдейн? — с живым интересом переспросил он. — Герцог Восточных Земель? — На его физиономии расплылась довольная усмешка. — Помню, Тан мне про тебя рассказывал. Жалко, что сейчас его здесь нет, вот бы посмеялся.

Он неожиданно шагнул ко мне и толкнул в грудь, я потерял равновесие и скатился в котловину, окончательно измазав глиной плащ и едва не расплющив медную фляжку с водой, лежавшую в кармане штанов. Некоторые из рабочих остановились и обернулись в нашу сторону, однако бородач грозно взмахнул ножом, и они возобновили свои занятия.

— А я ведь видел твою рожу в газетах, — глядя на меня сверху вниз, сказал он. — Я тебя знаю, а ты меня нет, — с сожалением добавил он. — Впрочем, смысла открывать тебе свое имя у меня нет, оно все равно тебе ничего не скажет. А вот твой папаша, наверное, испугался бы, окажись он на твоем месте. Естественно, живым бы он от меня не ушел — здесь ему не замок, дружину взять негде. Но старик помер, а ты остался и даже сам явился ко мне.

— Послушай-ка, любезный, прекрати молоть чушь, отдай мне саблю и отведи к своему хозяину, — сказал я.

Он зло сощурился.

— Хочешь легко отделаться? Здесь хозяин я, и ты ответишь мне за то, что когда-то сделал со мной Хенрик Холдейн.

Он бросил мне под ноги свой нож и достал из голенища сапога точно такой же.

— Думаешь, что поединок со мной ниже твоего достоинства герцога? — усмехнулся этот громила. — Можешь не сомневаться, когда-то и я был богатым, и пока еще никто не отнял у меня титула. Впрочем, скоро всем этим игрушкам лордов и им самим придет конец.

Он ловко съехал вниз, и мне пришлось отступить, неумело выставив перед собой непривычный в обращении мясницкий клинок. Я попытался воздействовать на его мозг и заставить прекратить размахивать ножом перед моим носом, но он, по-моему, этого даже не заметил.

— Не бойся, я не скоро тебя зарежу, — спокойно сказал он, легко вращая кистью тяжелое оружие.

Учитывая вес противника, длину его рук и мастерство владения оружием, я отчетливо понял, что у меня нет никаких шансов. Поигрывая клинком, он неуловимо быстрыми движениями заставлял меня отступать между каких-то тележек и подпорок, время от времени то в одном, то в другом месте распарывая мне одежду острым лезвием. И все же я исхитрился оцарапать ему кисть руки. Он остановился и удивленно взглянул на капельки крови на своем запястье.

— Смотри-ка, тебе везет. Глядишь, я истеку кровью прежде, чем дотянусь до твоего горла. — Он скрипуче захохотал и в следующее мгновение нанес мне почти такую же рану. Визгливый скрип жернова, как я только что заметил, уже давно прекратился, и только гудение пламени под главным котлом нарушало тишину подземелья.

— Когда-то, давным-давно, я жил в прекрасном замке на берегу реки, у меня были жена и двое детей, — с легким придыханием, мечтательно заговорил враг, без видимых усилий работая ножом, вынуждая меня из последних сил отбивать его выпады, как я понимал, далеко не самые опасные. — Однажды мой герцог, как обычно, призвал меня с другими вассалами в свой замок… Мы собирались славно отметить обильный урожай зерна. Вино лилось рекой, менестрель пел свои песни, столы ломились от дичи. Дамы кокетничали, а кавалеры отпускали им комплименты…

Спиной я ощутил жар и изменил направление движения, чтобы не упасть в топку. Мой противник замолчал и направленными выпадами прижал меня к горячей металлической лестнице с обмазанными обожженной глиной ступенями и перилами. Спотыкаясь и выставив перед собой руку с оружием, почти ничего не видя из-за пота, заливавшего глаза, я стал карабкаться вверх.

— Я был так пьян… — Враг тоже стал задыхаться и говорил уже не так легко, как вначале. — Я дал увлечь себя этой похотливой сучке, твоей матери, в кабинет рядом с залом… Она придумала какой-то предлог и повисла у меня на шее. В это время, разумеется, появился твой папаша… Он был ревнивец, каких мало, и повсюду бегал за своей женушкой.

Я наудачу бросил в него свой нож, но он не потерял бдительности и увернулся. За ножом полетел рваный плащ — жара становилась невыносимой — но тоже не достиг цели. Собрав последние силы, я кинулся наверх, чтобы спрыгнуть с узкой, шириной в три шага площадки, нависавшей над жидким стеклом, на пол, но удар по ногам отбросил меня на ее середину. Тяжело дыша, со слипшимися от пота волосами враг стоял под тусклой призмой, закрепленной на потолке рядом с его головой. Похоже, свою куртку и пояс с саблей он успел сбросить, чтобы не мешали, пока взбирался за мной. Чтобы не изжариться на раскаленной глине, я, пошатываясь от усталости, приподнялся на корточки.

— Он отнял мой дом и сослал меня на восточную границу… туда, где зимой снегом заметает дома… а летом солнце сжигает почти весь хлеб… в забытый Хранителем поселок. — Он в очередной раз откинул с мокрого лба прядь волос и закашлялся, но я не нашел в себе сил воспользоваться передышкой. — Через год, однажды, когда я ушел… чтобы добыть для своей семьи пропитание, из степи пришли кочевники… Они разграбили жилища, мужчин убили, а женщин и детей увели с собой. Теперь тебе ясно, как я оказался заодно с Таном… за что я ненавижу весь твой род и за что ты примешь смерть. Ты не будешь одинок — все вы скоро отправитесь туда.

По-моему, большую часть своей обвинительной речи он произнес только потому, что хотел поддержать в себе жажду мщения. Во всяком случае, сильной ненависти в его голосе я не слышал, и не исключено, что я смог бы отговорить его от убийства.

— Мой отец давно умер… — прохрипел я, поднимаясь ему навстречу. Не знаю, зачем я сказал ему то, что он и так знал, но ничего лучшего мне не пришло в голову.

— Вот и встретишься с ним! — он поднял голову к призме и глухо закаркал.

В это мгновение кристалл, находившийся прямо над ним, с резким звоном лопнул, рассыпавшись в пыль. Враг с криком, переходящим в стон, выронил нож и прижал ладони к глазам. Жуткий вой вырвался из его глотки, когда пальцы наткнулись на сочащиеся кровью лицо и глазницы, он повернулся ко мне и, утробно рыча, медленно и неуверенно пошел на меня, пригнувшись и раздвинув в стороны руки. Не дойдя двух-трех шагов, он пошатнулся, ступил за край площадки и потерял равновесие. Жутко вскрикнув, враг исчез из вида, раздалось шипение и негромкий плеск, и вслед за тем я почувствовал острый, приторный запах горелого мяса.

12. Мрак

В сумраке я проковылял к лестнице, а когда спускался, сквозь полуприкрытые веки заглянул в котел. Черный остов, формой отдаленно напоминавший человека, медленно погружался в пылающую жаром стеклянную массу. На фоне гудения пламени и взволнованных возгласов людей то здесь, то там раздавались негромкие хлопки призм, с каждым разом погружая фабрику во все больший мрак, и вскоре погас последний светильник.

Упав на колени, я отыскал рядом с лестницей свою искромсанную одежду, подобрал также куртку мертвого врага и свою саблю. Со всем этим добром я отполз подальше от топки, которая освещала пятачок почвы вокруг себя красновато-багровыми бликами. Забравшись под тачку, я упал и расслабился, слушая крики рабочих. Похоже, им не было до меня никакого дела — перед ними стояла другая задача, а именно, как выбраться из катакомб, не имея источников света. Неизвестно, сколько времени я провалялся в забытье, но когда разлепил веки, огонь под котлом почти погас, и вокруг стояла поистине мертвая тишина.

Я вылез из-под тележки и с некоторым трудом перевернул ее вверх дном, чтобы использовать в качестве стола. Обожженные лицо и руки нестерпимо горели, и прикосновение к ним причиняло боль. Внезапно я понял, что ужасно хочу пить, достал фляжку и сделал несколько жадных глотков. В ней оказалось катастрофически мало воды, и опомнился я, только выпив последнюю каплю. Тряхнув пустым сосудом, я с сожалением сунул его обратно и на ощупь аккуратно извлек из внутреннего кармана плаща бумагу с печатью Хранителя и листок с картой тоннелей, разрезанный около края острым клинком врага. К счастью, моя личная призма не пострадала, я с тревогой направил ее торец на бумагу и отдал мысленный приказ. Небольшой треугольник света выбился из кристалла, заметно мерцая. В этом неверном, колеблющемся пятнышке я развернул на "столе" схему и стал сосредоточенно изучать ее, сожалея, что не сделал этого в более благоприятной обстановке.

Вскоре я уже знал, что лучше всего будет продолжить путь на север, а не возвращаться к Южному мосту. Из этой каверны вело всего два пути, следовательно, у меня была масса шансов выбрать из них правильный. Как я ни напрягался, припомнить свою извилистую дорогу от прохода до фабрики не смог, поэтому был вынужден применить так называемый "научный" метод. Надев куртку погибшего врага и приладив на законное место саблю, я пошел в первом попавшемся направлении, подсвечивая себе путь призмой. Каждый шаг поначалу давался мне с трудом, болела едва ли не каждая мышца, но постепенно я привык и перестал обращать на это внимание. Когда я удалился от топки, обожженное тело стало мерзнуть, и чужая одежда пришлась кстати.

Достигнув края котловины, я пошел вдоль него, надеясь, что до цели не слишком далеко. Вскоре склон стал достаточно покатым, и показался широкий темный зев тоннеля. Я на коленях взобрался по откосу и огляделся в поисках опрокинутой мной тележки, но ее не было. Конечно, рабочие могли зачем-либо увезти ее, но спускаться вниз и искать другой проход, чтобы проверить это предположение, было выше моих сил. Не оглядываясь, я зашагал вперед, время от времени на ходу прикрывая глаза и иногда садясь прямо на мокрую глину, чтобы перевести дух.

Скоро я вновь увидел на стенах ручейки воды и поспешил напиться и заполнить сосуд. После ледяной влаги в голове слегка прояснилось, и я подумал, что выбрал не ту дорогу — поскольку, основываясь на карте, не предполагал приблизиться к реке. Я направил блеклый лучик света под ноги и похолодел: следов от повозок не было. Стараясь не порвать порезанную схему катакомб, я расстелил ее на полу и еще раз вгляделся в выбранный мной путь. И когда я это сделал, то отчетливо осознал, что моя невнимательность при ходьбе с закрытыми глазами и почти без света может мне дорого стоить. Скорее всего, я не заметил поворота основного тоннеля, ясно видимого на схеме, и продолжал идти прямо, то есть по ходу, не обозначенному на карте.

Я очень устал, и мне страшно хотелось спать. Следовало повернуть назад и более пристально осматриваться по сторонам, но непреодолимая тяжесть давила мое измученное тело. Я спрятал схему, саблей начертил на стене стрелу, чтобы окончательно не заблудиться, и улегся на мерзлый пол, подвернув под голову руку.

Разбудило меня прикосновение к щеке чего-то ворсистого и негромко сопевшего. Я отпрянул и выбросил в темноту оружие, скользнув им по спине резко пискнувшего пришельца. Призма осветила верткий хвост, с другой стороны прохода также раздался звук быстро убегавших когтистых лап. Стиснув зубы, я в несколько этапов распрямил окаменевший позвоночник и поднялся на ноги, для надежности опираясь о стену. Настороженное черное молчание окружало меня, и даже мягкий шелест воды, стекавшей вдоль ложбинок, подчеркивал тяжесть моего положения. Желудок выдавал отчаянные голодные спазмы.

Искренне веря в свою удачу, я повернул в обратную сторону, уже не скрываясь и вовсю используя вялую призму. Мои гулкие шаги эхом затихали где-то впереди и позади меня. Наконец я увидел слева долгожданный темный провал, не замеченный мной раньше, и свернул в него. Как я мог быть так беспечен, что не обратил внимания на колею? Приободрившись и почти не обращая внимания на голод и боль, я шагал по тоннелю, насвистывая какую-то популярную опереточную мелодию, и почти пропустил смену глинистого пола каменным, довольно неровным и начавшим подниматься. После недолгого раздумья я пришел к выводу, что слой почвы в окрестностях этого возвышения тонок и строителям подземелий пришлось проложить их прямо по подземным скалам.

Почти сразу за появлением камня под ногами я оказался перед развилкой с тремя новыми ходами. Они ничем не отличались друг от друга. В растерянности я достал карту и вгляделся в место своего предполагаемого нахождения, но оно было прорисовано как-то нечетко, так что я с равным успехом или, наоборот, неудачей мог выбрать любой из двух левых тоннелей. Как я ни всматривался в схему, единственное, на что я мог полагаться в данном случае — везение. Если я не угадаю, в лучшем случае мне еще долгое время придется плутать в катакомбах, а в худшем я пойду на корм крысам, чьи наглые шаги и пыхтение то и дело раздавались со всех сторон. Решив не тратить время впустую, я выбрал один из тоннелей и двинулся по нему, но сразу же наткнулся на человеческий скелет. Я рассудил, что такое начало — недобрая примета, вернулся назад и пошел по второму из возможных проходов.

Я уже потерял всякую ориентацию во времени, когда ход вновь разветвился, и мне снова пришлось выбирать, тупо глядя на клочок бумаги в руке, затем через небольшое расстояние — снова, и тогда я наконец осознал, что в самом начале выбрал ложный путь. Наверное, из каверны с фабрикой существовало не два выхода, а три или больше. Вера в относительную точность схемы сыграла со мной очень злую шутку. Еще немного я автоматически шел вперед, игнорируя боковые проходы, постепенно опускаясь все глубже в недра земли, затем неожиданно наступил в лужу, вяло выбрался из нее и присел на подвернувшийся камень. С потолка опять капала вода, орошая мои спутанные волосы и стекая по лбу и спине. Я апатично осветил маленький склеп, в котором очутился — глина, лужи, камни и черные щели в стенах.

Я перебрался на более сухое место и лег на жесткое ложе. Сил идти дальше не было, и мыслей тоже, кроме, пожалуй, одной — мой скелет будет не первым и даже, скорее всего, не вторым. Еще я вспомнил об Агнессе, и поскольку я как раз прижал себе ухо, в сознании возникли мутные продольные полосы и треск. Неудачное применение серьги в подземельях уже становилось системой.

Из долгого забытья меня вывел чей-то звонкий смех. Я лежал и чувствовал сырость и режущую боль в боку, ясно понимая, что сошел с ума, и удивляясь, что вот так, самостоятельно могу поставить себе диагноз. Но вслед за смехом отчетливо раздался мужской голос, потом снова женский, то есть где-то рядом велась оживленная беседа. Не веря собственным ушам, я извлек призму и еще раз осветил пещеру — вход, выход, до боли знакомые элементы подземелья и прямо над своей головой — конец ржавой металлической лестницы.

Все еще сомневаясь в собственном рассудке, я вскочил и попробовал ухватиться за нижнюю перекладину, но она располагалась слишком далеко от земли. Я подкатил к своему ложу валун — откуда только силы взялись — и уже с него смог взяться за металл. Когда я зацепился за лестницу всеми своими руками и ногами, то был уверен, что не смогу сделать больше ни одного движения. Тем не менее я все же взобрался под самый потолок, к человеческим голосам, и принялся стучать кулаком по каменной плите, преградившей мне путь к свету. Женский вскрик почему-то убедил меня в том, что я не рехнулся. Моля Хранителя о помощи, я достал из кармана семигранную призму и приложил ее к щели, махнув рукой на риск быть погребенным под обломками. Выбив половину плиты, громыхнувшую осколками где-то далеко внизу, я ухватился за острые края камня и отчаянным усилием вывернул остатки преграды из земляных пазов. Полностью обессилевший, я выбрался из дыры и растянулся на чем-то твердом и холодном.

— Во имя Хранителя, что с ним, Гай? — произнес надо мной взволнованно-истеричный женский голос.

— Откуда мне знать, Марта, — пробормотал в ответ ее спутник.

Легко могу представить себе их изумление и растерянность, когда прямо на их глазах откуда-то из недр земли с грохотом вырвался грязный оборванец с герцогской саблей на поясе.

— Чем вы там занимались, сеньор? — настороженно вопросил меня юноша, по виду — обычный представитель купеческого сословия.

Лежать на выщербленных ступенях широкой лестницы, полого спускавшейся к засоренному городскому пруду, мне понравилось ничуть не больше, чем в темных катакомбах. Я еще помнил, как сиживал на этих ступенях когда-то очень давно, в компании забытой девицы, и рассуждал о проложенных в глубинах тоннелях, скорее всего, затопленных подземными водами. Опираясь на ладонь, я предпринял смелую попытку подняться, и Гай поспешил протянуть мне руку помощи. Девушка подхватила меня с другой стороны, и общими усилиями они усадили меня в маленькую лодку, что покачивалась на мелких волнах.

— Значит, это правда? — Красивые узкие глаза Марты широко распахнулись и жадно изучали мой непрезентабельный вид. — Внизу и в самом деле страшные катакомбы?

Молодой человек стоически греб к пристани, но было видно, что, так же как и подругу, его распирает от любопытства. Еле ворочая языком, я ответил с наибольшей доступной мне учтивостью:

— Извините меня, я понимаю, что выгляжу нелепо и хочу слишком многого. Помогите мне добраться до особняка Первого Ландлорда Реднапа… Я очень устал.

Подземелья настолько вымотали меня, я пережил там столько ужасных мгновений, что проявить недоверие к этим милым людям казалось мне полной глупостью. К тому же на всякий случай я постарался ненавязчиво внушить им мысль о крупном вознаграждении. После этого я наконец позволил глазам закрыться и погрузился в умиротворенное полузабытье.

Время от времени я приходил в себя, как правило, после резких остановок или поворотов машины, в которую усадили меня попутчики. Не знаю, как им удалось раздобыть ее, но помню приглушенный торг относительно стоимости проезда. Смутно видел я также недоумевающее лицо капрала Тарга, пропустившего нас через пост, слышал испуганные возгласы тетушки Сью и озабоченные — старика Во, пока меня транспортировали по лестнице наверх. Воспользовавшись моим безропотным молчанием, добрая старушка влила мне в глотку полную чашку какого-то гнусного варева. Как ни странно, голода я совсем не чувствовал, поэтому с облегчением растянулся на кровати и провалился в сон.

13. Извне

Когда я очнулся и подумал, что неплохо было бы перекусить чем-нибудь вроде тушки молодого бути, за окном был уже день. Маленький кристалл зеленел возле изголовья постели, но наружный свет, проникавший сквозь мутное стекло, делал его старания излишними.

В комнату заглянула Сью и шумно обрадовалась моему пробуждению. Я прервал ее сбивчивые охи и высказался насчет завтрака. Во всяком случае, я надеялся, что день только начинается.

Я чувствовал себя на удивление прилично, смущал меня только тонкий слой липкой мази на лице и руках. Очень может быть, что именно благодаря ней я избавился от докучного жжения кожи. Прохладная вода в умывальне окончательно привела меня в форму, и я спустился вниз, будучи полностью готов к новым свершениям. В кабинете меня нетерпеливо ожидал дядя, и в промежутках между заглатыванием огромного куска мяса я вкратце поведал ему о подземной фабрике, взрывающихся призмах и своих блужданиях в катакомбах. Напоследок я продемонстрировал ему рваную карту подземелий и пожаловался на ее неточность.

— Поздравляю, Бернард, — наконец молвил дядя, но особенной радости в его голосе я не заметил. — Честно говоря, я почти не рассчитывал на то, что тебе удастся обнаружить фабрику. Теперь мне понятно, что вызвало повсеместный сбой в работе призм вчерашним вечером.

Реднап долго молчал, затем разразился мрачной речью.

— Увы, мой мальчик, хоть вы с Хранителем и прекратили на какое-то время производство фальшивок, боюсь, что ничего еще не закончилось. Буквально сейчас передовой отряд бунтовщиков занимает казармы рядом с Ристалищем. Никто не может сказать, что начнется, когда основные силы северян войдут в столицу. Но Тан займет дворец и объявит себя новым правителем страны, в этом я не сомневаюсь. Не исключено, что приказ о штурме резиденции получит Мартин, его человек в армии бунтовщиков. Мой последний агент донес о небольших разногласиях между Таном и Мартином — первый настаивает на немедленном взятии дворца, второй же предлагает подождать смерти Хранителя. Впрочем, — невесело усмехнулся он, — тогда они еще не знали о неполадках на фабрике и полагали, что естественной развязки ждать осталось совсем недолго. Так что вполне возможно, когда до них дойдет известие о приостановке производства фальшивок, они сойдутся во мнениях и не станут ждать, и чернь под началом Мартина, Тана или кого-нибудь из местных главарей нападет на нас. Наши малочисленные гвардейцы не смогут, да и не станут им препятствовать, — горько подытожил он и отхлебнул прямо из горлышка винной бутылки.

— Мне нужно встретиться с Хранителем, — сказал я.

Дядя с недоумением взглянул на меня.

— Я выменял на дрова баркас и приказал слугам начать погрузку вещей, — сообщил он. — Мы отправляемся в мой замок, и я решительно рекомендую, нет, настаиваю на том, чтобы ты ко мне присоединился. Ты ничем не сможешь ему помочь.

— Неужели все так плохо?

— Настолько, что я едва ли не последний из Ландлордов, до сих пор остающийся в столице. Артефакт умирает, Берни, и Хранитель вместе с ним. Перерасход энергии благодаря фальшивым призмам так велик, что нам осталась от силы неделя. Иными словами, на этот раз мы опоздали.

Я не верил собственным ушам.

— Выходит, все было напрасно? — спросил я, глядя на старого, подавленного Реднапа, но видя перед собой окровавленное лицо, искаженное болью и ужасом, слыша шипение горящей плоти и писк крыс, мерный звук падающих капель и свист ветра в черных подземельях.

— Мне очень жаль, мальчик мой, но, по-моему, ты лишь ненадолго отсрочил гибель порядка… В чем же мы ошиблись? — бессильно пробормотал он.

После долгого молчания, нарушавшегося только шорохом дождя, я сказал:

— Пожалуйста, отправьте кого-нибудь за Агнессой и постарайтесь уговорить ее покинуть город. Я должен встретиться с Хранителем. Проклятье, почему вы не слышите, как он призывает к себе хоть кого-нибудь?

Реднап смешался и недоуменно взглянул на меня, но тотчас твердо ответил:

— Я знаю, что он приказал нам спасаться, Бернард. Последние впечатления плохо подействовали на твою психику. Пожалуйста, подготовься к переезду в мой замок, мы должны торопиться.

Я вышел из кабинета и облачился в соответствующую дождливой погоде одежду, нацепил многострадальную саблю и вышел из дома. Мелкие капли влаги создали над городом подобие тумана. Пока я шагал по безлюдным улице и мосту через реку, сырость, казалось, заполнила даже мои легкие. Мрачная громада дворца темным силуэтом вырисовывалась из белесой мороси, мокрая и тяжелая, как многие века, в течение которых власть Хранителей подчиняла себе жизнь государства.

Два гвардейца, скучавших под аркой, лениво взглянули на мой пропуск и кивнули на вторую парадную лестницу во внутреннем дворе здания. Сапоги скользили по мокрым ступеням, источенным ногами тысяч посетителей. Я знал, что самостоятельно не найду Хранителя, и надеялся только на его благорасположение. Внутри, рядом с массивной, обитой медью двустворчатой дверью мерцали три призмы, соперничая по слабости света с узкими окнами. Помню, как я был поражен аскетичностью обстановки, попав во дворец впервые, на церемонию бракосочетания Хранителя. Но сотни ярко сиявших кристаллов создали необыкновенную, неземную атмосферу. Оркестр, лучший в стране, старательно выводил традиционную мелодию, и простота внутреннего убранства дворца перестала ощущаться, пропала в вихре чувства сопричастности таинству, вскоре приведшему к появлению маленькой Миры. Только один раз за всю долгую историю династии Хранителем была женщина, не оставившая заметного следа в памяти потомков. Однако не лучшая ли это похвала правителю?

Бывали времена, когда в этом огромном здании жило по тысяче человек одновременно, почти непрерывный гул голосов заполнял просторные гостиные и курительные, слуги десятками сновали между комнатами, выполняя поручения лордов и сеньоров всех рангов, их жен и детей. Сейчас же полная тишина, живо напомнившая мне о подземельях, окружала меня. Все, кто имел хоть какой-то угол в южных провинциях, уехали из столицы, остальные купили или сняли квартиры, чтобы быть подальше от власти во времена ее кризиса.

Ожидая сигнала, я очистил сознание от мыслей и медленно пошел по коридору в направлении Церемониального зала, отстраненно рассматривая выцветшие гобелены. Вскоре я уже знал, куда мне идти, достиг ближайшей башни и поднялся на второй этаж. Невидимая рука подвела меня к одной из обыкновенных дверей, я тихо постучал и отворил ее.

Меня встретила леди Вита, обычная веснушчатая женщина, каких много в среднем сословии, скромно одетая в темно-зеленое платье с отложным воротником и глубоким вырезом, в котором белел корсаж. Бессистемно расположенные оборки покрывали длинный подол платья. Изящные, прозрачно-зеленые камни в ее ушах не могли отвлечь внимание от заплаканного лица. Очевидно, в последние недели она уделяла своей внешности мало внимания.

В комнате было слишком жарко. Помимо нескольких призм, горел большой камин с целой горой дров внутри. Поблизости от него стояла широкая кровать, на которой под черным одеялом лежал Хранитель, бледная копия того жизнерадостного и бодрого человека, которого я видел несколько лет назад. Не открывая запавших глаз, он кивнул мне, и я шагнул к нему, заметив при этом симпатичную девочку в сиреневом платьице, рассеянно и серьезно взглянувшую на меня. Она сидела подле кровати отца. Пышные рукава с кружевными манжетами прикрывали ее подогнутые острые коленки, длинные светлые волосы были перехвачены атласной ленточкой.

Я снял промокшие куртку и шляпу, Вита приняла их у меня и разложила на спинке массивного стула неподалеку от огня.

Несмотря на чудовищную жару, Хранитель часто вздрагивал и кутался в одеяло. Он был всего на три года старше меня, но в его слипшихся черных волосах я заметил белую прядь.

— Ты хорошо потрудился, Бернард, — неожиданно прошептал Вольдемар, и его голос, хоть и звучал едва слышно, отчетливо и сильно прозвучал в моей голове. После долгой паузы он продолжал: — Предки покидают нас, уходят в Ничто. Я очень сожалею, что самую большую ошибку в жизни совершил твоими руками… По крайней мере неделю я бы еще продержался. — Хранитель открыл глаза и ясно, настойчиво взглянул на меня. — Откладывать передачу власти смысла нет, Бернард, лучшего момента не представится. К сожалению, избежать этого невозможно, я знаю, что не доживу до вечера. Я призвал тебя в последний раз… Попытайся спасти мою семью — у тебя еще есть немного времени. Ландлорд должен помочь тебе. Я надеялся, что сам справлюсь со всеми проблемами, но, кажется, не доживу до вторжения.

Он кивнул жене, она приблизилась с другой стороны кровати и остановилась с неподвижным лицом. Мира подошла к изголовью и наклонилась над отцом, он обнял ее и что-то сказал ей. Я никогда еще не видел настолько серьезного и одновременно отрешенного ребенка. Ее грудь касалась головы Хранителя, он взял ее за руки и прижал их к своим вискам.

— Если что-то пойдет не так, поддержите ее, — дрожащим голосом сказала мне Вита. По ее щекам стекали слезы.

Я встал рядом с девочкой с одной стороны, Вита — с другой.

Несколько долгих мгновений Мира стояла неподвижно, затем внезапно ее тельце напряглось, руки стали сгибаться в локтях, крупная дрожь пошла от ног и закончилась спазматическим изгибом тонкой шеи. Я сосредоточил внимание на ее ладонях, и в этот момент она начала кричать на одной ноте, тонко и обреченно. Горячая пелена затуманила мне мозг, но я собрался и выстоял, хотя голос Миры просто рвал меня на части. Не представляю, что чувствовала в эти долгие мгновения ее мать.

Пространство вокруг меня стало сгущаться, приобретая зеленоватое сияние, пронизывающее все и вся. Призмы, закрепленные по стенам, с характерным, уже знакомым мне звоном стали лопаться, сея вокруг себя тонкое стеклянное крошево. Я решился посмотреть на Миру и остолбенел, остатками сознания поняв, что мне не следовало этого делать — ее ярко-зеленые, широко распахнутые светящиеся глаза, казалось, проникли в меня, обжигая душу. Все, кто находился в комнате — неподвижный Хранитель, плачущая Вита и ее дочь — растворились в тугом вихре, скрутившем меня в спираль. Я растерянно огляделся и не увидел ничего, кроме молочно-белого тумана, кружившегося вокруг меня. Порыв расходящегося веером ветра рассеял белые клочья, и я обнаружил себя стоящим на мягкой, податливой поверхности, похожей на молочное желе. Из нее стали быстро выделяться причудливой формы образования, они клубились и перетекали одно в другое, и постепенно я стал узнавать в них расплывчатые человеческие фигуры, странным образом связанные между собой. Подчиняясь неведомому закону, они двигались к некоему центру притяжения, при этом успевая, как мне показалось, совершать согласованные действия по формированию упорядоченных структур. Наиболее распространенной из них была пятигранная призма. Самая близкая аналогия увиденному, возникшая у меня — огромные самовосстанавливающиеся песочные часы, причем перевернутые, когда втекающая снизу масса вытекает сверху, потеряв ослепительную белизну и полупрозрачность и приобретя серый, как будто выжатый цвет.

Неожиданно опора под моими "ногами", такими же рыхлыми, как и все остальное, провалилась, и я плавно погрузился в эту массу, но вопреки моим опасениями она совсем не казалась сырой, а, напротив, сухой и горячей. Под нижним краем "облака" я увидел твердую на вид землю, такую, какой она представлялась мне в детских снах — на огромной территории соседствовали горы и равнины, снежные и песчаные пустыни, ледяные озера и фонтанирующие паром подземные источники. По-моему, здесь присутствовали все мыслимые виды ландшафтов. Их то и дело искажала крупная рябь.

Увлеченный созерцанием красот "природы", я не заметил, как оказался посреди степной местности, разбавленной мелкими группами деревьев. Из ближайшей ко мне вышел вполне обычный, традиционно одетый человек и направился ко мне, не торопясь и не слишком медля. Это был мой отец, но выглядел он не так, каким я его запомнил, а намного моложе. Я непроизвольно сделал встречное движение, но он жестом остановил меня:

— У меня совсем немного времени до следующего цикла, Берни, — сказал лорд Хенрик. — Ты никогда по-настоящему не любил меня, а ложные человеческие чувства здесь не имеют значения, поэтому поспешим.

Он поднял руку, и наши бестелесные, яркие тени оторвались от волнующейся поверхности. Мы взлетали все выше и выше, миновав клубящуюся воронку. Яркая изумрудная дымка окутывала призрачную страну, ее края закруглялись, истончались и исчезали в глубокой, бездонной черноте, даже сквозь сияние производившей пугающее впечатление.

— Вот он, Океан Забвения, место, где в последнее время пропадают наши старшие товарищи, — напряженно произнес Хенрик, разводя в стороны руки. — Он повсюду, и берега его все ближе и ближе, оттуда невозможно вернуться, а скоро будет и некуда…

Я оторвал взгляд от его слегка плывущего лица и вежливо осмотрелся.

— Но почему он забирает вас? Неужели ничего нельзя сделать, чтобы остановить его?

— Вы слишком многого от нас хотели, Бернард, и вы ослабили нас. Наши силы на исходе. — Мягкая печальная гримаса исказила молодое лицо моего отца, по нему прошла зыбкая рябь. — Многие из нас, те, что пришли первыми, уже канули в Океане Забвения, скоро придет и мой черед. Я знаю это, и потому свет и тепло мои слабы. Я жалею только о том, что не смог дождаться твою мать… я за многое попросил бы у нее прощения. Если ты ее когда-нибудь увидишь, передай ей, что я еще тогда простил ее, почти сразу после ее ухода.

Пока он говорил, мы стремительно спускались, черная кайма вокруг мира исчезла за горизонтом, оставив лишь смутное чувство безысходности.

— Она и в самом деле была в чем-то виновна?

— Разумеется, сынок, — удивился лорд Хенрик.

По его "телу" вновь пробежала волна, оно побелело, очертания его постепенно смазывались. Цельное, неуловимо гармоничное облачко поплыло наверх, по направлению к нижней воронке, и слилось с ней, став, наверное, одной из деталей какой-нибудь текучей конструкции.

Я опустил взгляд и с удивлением обнаружил себя на берегу моря, неправдоподобно чистого и волнующегося. На абсолютно пустом берегу, в нескольких шагах от прибоя, спиной ко мне сидел обнаженный мальчик лет пятнадцати. Увлеченный постройкой песочного замка, он не замети моего появления, и только когда я навис над его постройкой, поднял на меня ясный взгляд.

— Папа! — воскликнул он, но не сделал попытки встать и подойти ко мне. Я опустился на колени напротив него, с изумлением всматриваясь в черты его лица. По каким-то неясным мне самому признакам я догадался, что ему вскоре также предстоит начать новый цикл.

— Почему ты почти взрослый? — потрясенно спросил я.

— Это просто, — ответил он. — Помоги мне, пожалуйста, пока не пришла волна. Все дети здесь шестнадцатилетние, это самый лучший возраст для радости. Мы все здесь только для этого, мне дедушка говорил, а он никогда не обманывает. Ведь если нам будет грустно, вам будет темно и холодно. Я хотел бы быть похожим на тебя, — неожиданно признался он.

Мы спешно достроили башенки и мостики, и как раз вовремя — пришла большая волна и смыла наше творение, оставив лишь коричневые оплывшие холмики. Бернард-младший звонко рассмеялся и побежал за хищной волной, взмахивая руками, и рассеянный свет странным образом играл в крупных брызгах морской воды. Я бросился было за ним, но он плавал гораздо быстрее и лучше меня, и я остался на берегу, а его круглая голова какое-то время еще мелькала в зелено-голубом море. Затем он почти незаметно растворился в небе.

Сквозь странную пелену в глазах я посмотрел на призрачный мир, но больше никто не пришел поговорить со мной. Этим душам, когда-то бывшим такими же, как я, людьми, если они заметили мое присутствие, нечего было сказать мне.

А невидимая отсюда бесконечная черная пустота приближалась, и даже на таком большом расстоянии я ощущал ее холод.

14. Зима

Мне и в самом деле было холодно, несмотря на теплое одеяло и три почти бесполезных кристалла, разложенных рядом с моей старой кроватью. Завидная регулярность, с которой я приходил в сознание в доме Реднапа, привела меня в смущение, я заворочался и попытался подать голос, но мои окаменевшие связки исторгли только нечленораздельное мычание.

Поблизости кто-то вскрикнул, и в поле зрения возникло возбужденное, слегка помятое, но милое лицо Агнессы, на котором сияли ее покрасневшие глаза. По-моему, впервые со времен памятного похода она полностью пренебрегла макияжем. Она почему-то прижалась головой к моей груди и заревела. Ввергнутый в недоумение, я погладил ее по волосам и пробормотал что-то успокаивающее.

— Где Вита, дядя и остальные? Почему мы не на баркасе?

Она никак не могла остановиться и долго еще старалась успокоиться, но я не мешал ей, чувствуя во всем теле подозрительную легкость и рассеянно глядя на грязно-белое окно.

— Мы с тобой остались вдвоем, Берни, — наконец произнесла Геша. — Дом еще цел только потому, что Тан успел захватить бывшую охраняемую зону и приказал своим людям не трогать ее жителей.

— Почему? Что вообще происходит?..

Она утерла нос платком и вздохнула.

— Ты был как мертвый три дня. И еще долгое время во дворце, как мне сказала Лидия.

У меня закружилась голова, возможно, от слабости, я схватился за край одеяла, будто это могло помочь мне.

— Я принесу тебе чего-нибудь поесть, — поспешно сказала Агнесса и вышла.

Пока ее не было, я старался понять, что же случилось за то время, пока я бродил по стране призраков, но здравой картины не складывалось. Пожалуй, провал сознания не пошел мне на пользу. Мои призма и сабля лежали на столе, я протянул руку и взял оружие, решив проверить его боеспособность. Ожидая вялого отклика, я усилил мысленный приказ, но неожиданно для меня из острия вырвался мощный пучок энергии и едва не превратил мишень в пепел. Едкий дым повис под потолком, медленно вытягиваясь в щели.

Появилась Геша с подносом и поставила его на меня. Я набросился на традиционную для времен кризиса пищу и невнятно попросил подругу поведать мне о последних событиях. Впервые за много дней мной овладело ощущение, что спешить мне совершенно некуда. Но внезапное воспоминание о маленькой Мире вернуло меня в уже привычное состояние тревоги.

— За мной пришел Фулз — я в это время собиралась в редакцию — и проводил сюда. Здесь Реднап коротко рассказал мне об обстановке и сразу же пригласил меня с собой, в его замок. Кстати, накануне утром у меня появилась мать и тоже предложила уехать с ней, но я отказалась. — Она смутилась и медленно, припоминая детали, продолжала: — Мы решили дождаться тебя, но тут прибежал какой-то человек и сказал, что неуправляемые толпы повстанцев движутся к реке и грабят все встречные дома. Нескольких даже убили, тех, кто пытался их не впустить. Потом на служебном тарантасе приехал секретарь Реднапа и поведал, что дворец, канцелярия и типография уже захвачены отрядами Тана, гвардейцы частью убиты, а частью присоединились к бунтовщикам, а он сам, то есть секретарь, скрылся чудом. В его машине, в спинке сиденья торчала арбалетная стрела.

Я машинально жевал мясо, слушая новости трехдневной давности.

— Женщины из прислуги стали умолять Ландлорда отчаливать, но он колебался. Где-то недалеко загорелся дом, и от запаха гари все словно обезумели. — Геша шмыгнула носом, заново переживая прошедшие события, но быстро взяла себя в руки и возобновила рассказ: — Тут появился еще один воин и сказал, что он прибыл из твоего поместья с известием, его звали…

— Лорк, — подсказал я.

— Да-да, именно так. Слуги затащили Реднапа в баркас, а мы с Лорком пошли к мосту, он взялся меня проводить и по дороге рассказал мне, что Вик и его люди захватили твой замок, и что его мать и сестра погибли при разграблении какой-то лавки, а отец однажды ушел и не вернулся, поэтому он приехал. В гостинице его ограбили и отняли лошадь, он с утра искал особняк Реднапа и уже думал, что никого не найдет.

Она прижала ладони к лицу и какое-то время молчала, дав мне время осознать, что у меня больше нет своего дома.

— Рядом с мостом нам навстречу попалась группа северян, они стали приставать ко мне, и… Лорк пришел мне на помощь, и они убили его… ткнули ножом и столкнули в воду… их было много, и куда-то потащили меня… В это время от дворца подъехала большая крытая коляска с несколькими солдатами в гвардейской форме, с ними была Лидия. Она пригрозила им все рассказать Тану, и бандиты отпустили меня, я села в машину и увидела в ней тебя.

Она вновь замолчала и вдруг заревела в голос. Я поставил поднос на стол — все равно мне не следовало слишком переедать — и привлек ее к себе, отодвинувшись к стене. Она вздрагивала, прижимая мокрый платок к носу, а я медленно гладил ее по волосам, не находя слов.

— Ты был совсем невменяемый, она держала твою голову у себя на коленях и все время повторяла, что любит тебя… но ты ничего не понимал. Она постоянно отворачивалась и страшно кашляла в рукав… Она сказала мне, что Хранитель мертв, а тебя нужно отправить с баркасом, уж не знаю, как она про него узнала. Но он уже отплыл, мы опоздали… Она бросила нас с тобой в доме и оставила охрану, а сама уехала обратно во дворец.

— Я должен встать, — сказал я после паузы.

К счастью, самые основные детали гардероба виднелись поблизости, на стуле — чистые кожаные штаны на меху и такая же рубашка.

Геша перебралась в кресло, а я вылез из-под одеяла. Воздух в комнате заставил меня покрыться ознобом, сквозь щель в уголке окна в помещение проникал ледяной ветер. Рядом с дыркой лежала неправильная горка снега. Я отчаянно, как никогда, нуждался в посещении умывальни.

— Бедняга Лорк, — вздохнул я, вернувшись в комнату. — Он был славным парнем… Чем ты занималась, пока я здесь валялся? — спросил я после продолжительного молчания.

— Написала две статьи для газеты — Тан меня лично попросил, прочитала несколько книжек и сожгла все дрова. Я тебе не сказала, вчера Мартин поссорился с Таном и бежал в казармы, где осталась часть верных ему людей. Мне пришлось посвятить этому расколу разоблачительную заметку.

— По крайней мере, без работы ты не останешься, даже если все вокруг передерутся, — ошеломленно заметил я.

Она лукаво улыбнулась, возможно, впервые за последние несколько дней.

— Я припрятала в купальне на берегу лодку, тут их было очень много, потом все пустили на дрова. — Она вытерла глаза и шмыгнула носом. — Все, что нужно в дорогу, я уже собрала. Ну, ты знаешь, еды побольше, одежду и так далее. Нашла даже коробку со старыми медными деньгами.

— Вот и славно, — бодро промолвил я. — Я за пару звонков обернусь, стемнеет, и отправимся в гости к дядюшке.

— Куда ты собрался? — помрачнела Геша. — Посмотри на себя в зеркало, ты же ходячая тень!

Я последовал ее доброму совету и взглянул на плоский лист начищенного серебра, висящий на противоположной стене. Но серьезных различий со своим прежним изображением там не усмотрел, разве что щетины наросло больше обычного.

— Агнесса, я обещал Хранителю позаботиться о его жене и дочери, — твердо сказал я.

Она отошла к двери и оглянулась, серьезно глядя на меня.

— Ты хочешь встретиться с Лидией? — тихо спросила она. — Ты будешь ее искать?

Я молча застегивал пуговицы на рубашке, не зная, как ей ответить. Ее кулачки сжались, в темных глазах заблестели сдерживаемые слезы, но голос прозвучал резко и громко:

— Я так и знала, что ты всегда помнил о ней! Даже когда ты был со мной и Павой, ты постоянно помнил о ней, правда? Признайся, дорогой, мне ведь все равно, если хочешь, можешь поселиться вместе с ними, и будет у вас прекрасная семейка — ты, Лидия и Тан, новый правитель страны! Проваливай к своей стерве! — Она всхлипнула и выскочила из комнаты, хлопнув дверью.

— Агнесса! Постой! — опомнившись, закричал я что было сил. Я выскочил в коридор и, преодолевая тянущую боль в суставах, кинулся вслед за топотом ее сапожек, на лестницу. — Остановись, ты все неправильно поняла! — срывая голос, завопил я и споткнулся на ровном месте.

Жуткий холод пустого дома не позволил мне хоть сколько-нибудь отдохнуть на полу. Я еще полз зачем-то на коленях и выкрикивал какие-то глупости, но быстрые шаги удалялись, затихали, и вскоре порыв ветра и резкий звук захлопнувшейся входной двери сообщили мне, что я остался один.

Я встал и вернулся в комнату за зимней обувью — тряпичные тапки совсем не грели. По-моему, у меня на лице все так же лежала снежная пыль, залетевшая в дом вместе с ветром.

15. Исход

Когда я вышел наконец из особняка Реднапа, то уже представлял себе план проникновения во дворец, точнее всего выражавшийся двумя словами: "как-нибудь прорвемся". Пока я находился между жизнью и смертью, в город пришла зима, давно ожидаемая и ветреная. Колючие вихри вертелись вокруг меня, присыпая теплую одежду. Тонкий слой мелкого снега, едва покрывший каменные мостовые, на открытом пространстве дороги сползал к тротуарам, перетекая вдоль и через них плоскими гладкими холмиками. При подходе к мосту я наткнулся на патруль, внезапно возникший из метели, и приготовился предъявить свой пропуск, способный вызвать теперь лишь недоумение.

— Милорд Холдейн? — услышал я знакомый голос.

— Капрал Тарг, — обрадовался я, узнав под капюшоном бледное вытянутое лицо.

Он внимательно рассмотрел мою небритую исхудавшую физиономию и сделал знак своим гвардейцам пропустить меня.

— У меня есть приказ правителя Тана не препятствовать вам посетить его резиденцию. Однако я слышал, что вы тяжело больны, сеньор.

— Мне удалось вернуться с того света, — усмехнулся я. — Не подскажете, где можно найти правителя Тана?

— Его покои находятся в восточном крыле, том, что выходит окнами на Розу. На последнем этаже, неподалеку от Архивной башни. Но вряд ли вы застанете его там, сеньор…

— Спасибо, там разберусь. — Я прошел на мост, но обернулся и зачем-то спросил его сквозь пелену: — Значит, теперь вы служите новому хозяину, капрал?

— Я служу порядку, сеньор, — спокойно ответил он.

Бумага с печатью Хранителя мне так и не пригодилась. В здании царила довольно нервная атмосфера, и на меня практически не обращали внимания, так что я осмелел настолько, что даже поинтересовался у крестьянина, сооружавшего рядом с входом баррикаду из мебели, в чем причина суеты.

— Предатель Мартин, — коротко ответил он, поглощенный своим занятием. — Того и гляди, явится сюда со своими головорезами. Давай-ка присоединяйся, хватит прохлаждаться.

— Сейчас, вот только выполню поручение правителя Тана, — уверенно сообщил я и поспешил покинуть холл, пока меня не нагрузили каким-нибудь креслом.

Если на первом этаже резиденции повсюду сновали повстанцы, на удивление организованные и хладнокровные, то выше царило полное безмолвие. Я прошел к Архивной башне, одной из двух, стоявших ближе всего к берегу реки, и поднялся на третий этаж по узкой, давно неиспользуемой и даже не снабженной лифтом деревянной лестнице. На ее перилах лежал тонкий слой пыли. На площадке я выглянул в узкое оконце сквозь мутное неровное стекло и с трудом разглядел реку, сориентировавшись относительно своего положения. Смело шагая по гулкому коридору, я толкал все попадающиеся мне двери. Я почти не рассчитывал кого-либо обнаружить в этих комнатах, но проверить каждую было необходимо.

В третьей комнате по левой стороне я нашел свою бывшую жену. Увидев ее лежащей на кровати рядом с противоположной стеной, в тусклом красном свете пары призм, я вошел и бесшумно прикрыл за собой дверь.

Она была так же прекрасна, как и в тот раз, когда я встретился с ней на чьем-то приеме больше года назад, даже несмотря на то, что ее щеки пылали, а дыхание тяжело вырывалось из полуоткрытого рта. Длинные густые ресницы подрагивали вместе с движением глаз, возможно, следивших сейчас за очередным горячечным кошмаром. Лихорадка снедала Лидию.

Из-за плотно закрытого окна и толстых портьер донеслись ослабленные расстоянием и стенами невнятные крики и звон клинков, видимый мне кусок серого, начинавшего темнеть неба прорезали всполохи, вероятно, вызванные применением лучевого оружия. Не обращая на это внимания, я наклонился над Лидией и дотронулся губами до ее мягкой горячей щеки. Волна непрошеных воспоминаний, бесконечно неуместных и горьких, захлестнула меня, я положил ладонь на ее безвольную руку и сжал ее. Она задышала чаще, ее веки дрогнули и чуть-чуть приоткрылись, но мысль не отразилась в них.

— Лидия, — прошептал я, не обращаясь к ней, и не дождался ответа.

Внезапно окно с оглушительным звоном лопнуло, и в комнату по нисходящей траектории влетела массивная арбалетная стрела. С неприятным хрустом она пропорола штору и повисла на ней, зацепившись оперением. Вслед за стрелой в помещение ворвался ветер, сея снежную пыль, неожиданно сверкнувшую в тусклом багровом сиянии призм, освещавших покои Лидии.

Я метнулся у разбитому окну и попытался заткнуть его тканью, и в этот момент отчетливо увидел совсем близко от дворца, немного севернее, наползающие на город фиолетовые огневики, переполненные смертельной начинкой. Из их недр сыпались пылающие точки, яркими всполохами загораясь на крышах зданий и каменных мостовых. Те, что оказывались в реке, медленно гасли, расползаясь цветными кругами по свинцово-серой поверхности воды. На мосту, почти под окном, разгорелось ожесточенное сражение с применением самых убийственных видов оружия — арбалетов и одной лучевой сабли. С ней не слишком умело управлялся воин, укрывшийся за квадратным валуном, продолжением правой центральной опоры моста. На его счастье, плотность энергии оставляла желать лучшего, и только поэтому он еще не обрушил в воду твердое основание под ногами своих же товарищей, северян Мартина, осаждавших защитников дворца. Последних было не так много, и если они не получат подкрепление, можно было ожидать их скорого разгрома. Первый огневик, свалившийся на участников стычки, посеял среди них панику — позабыв про все на свете, уцелевшие бросились к ближайшему укрытию. Им оказалась арка рядом с башней Артефакта, она же Главная. Несколько неподвижных горящих тел осталось лежать на камнях, мгновенно намокших от талого снежного месива.

Дверь за моей спиной резко отворилась и хлопнула, я оставил попытки заделать окно и обернулся. Тяжело дыша и отряхивая с одежды капли воды вперемешку со снегом, в комнату стремительно вошел Тан, всклокоченный, худой и с безумным взглядом.

— Чем ты здесь занимаешься, Холдейн? — резко осведомился он.

Он был, конечно, уже не тем молодым человеком с надменным лицом, чье изображение я когда-то давно изучал перед тем, как отправиться в колонию. Его выступающие скулы еще больше обострились, а в светлых, утомленных глазах застыло испуганное выражение, как будто он сам ужаснулся последствиям своих опытов на Артефакте. Его слишком легкая для такой погоды куртка была забрызгана чем-то темным, возможно, кровью.

— Вот, пришел проведать, — пробормотал я, чувствуя рядом с этим человеком, разрушившим весь мой мир, непонятную робость.

Он склонился над Лидией и попытался ее поднять, но одеяло сползло, и снежная пыль упала на ее длинную тонкую рубашку, местами влажную от пота. Тан встал на колени и прижался лбом к ее груди, набираясь сил.

— Где Мира и Вита? — спросил я.

— Если не сбежали, то в Главной башне, — помолчав, ответил он. — Уведи их отсюда, Холдейн, если сможешь.

Я обошел кровать и сделал шаг по направлению к двери, рассчитывая отвлечь его внимание, остановился и медленно извлек из ножен саблю. Поворачиваясь к стоящему ко мне спиной на коленях Тану, я отстраненно подумал, что лучшей позы он не смог бы выбрать. Странно, но я не чувствовал подлинной ненависти, и уж во всяком случае не считал, что его главная вина передо мной — та же, что и перед многими другими, то есть потеря своего дома и образа жизни. Я твердо знал, что он заслуживает смерти уже хотя бы за то, что я никогда не увижу своих отца и сына и не смогу принять участие в великом круговороте энергии, поглощенный Океаном Забвения. Мог ли он предполагать такие последствия от безопасного на первый взгляд производства семигранных призм? Наверное, иначе бы он не готовился к захвату власти… Впрочем, это было неважно.

Пока я убеждал невидимый суд в необходимости казни Тана, случилось непредвиденное: резкий порыв ветра буквально внес в комнату огневик, бесшумно разлившийся по шторе и частично на кровати. Пламя мгновенно охватило все, что могло гореть.

Тучу над городом словно прорвало — десятки ярких шаров, ясно видимых на фоне потемневшего неба, падали на заснеженную землю и дома. Я подумал, что крыша дворца, сложенная из толстых деревянных балок, может вспыхнуть в любой момент. Поскольку тушить холодный огневик бесполезно, Тан и Лидия, серьезно облитые его синими искрами, были обречены. Пронзительный крик "правителя", корчившегося на полу перед объятой пламенем кроватью Лидии, преследовал меня через двери, когда я выскочил в коридор и бросился влево, к башне Артефакта.

Я почти достиг центральной каменной лестницы, когда в десяти шагах передо мной с потолка обрушилось несколько массивных балок, при этом один из обломков зацепил обугленным концом край шляпы и сбил ее с моей головы. Вслед за ними потекла искрящаяся сиреневая жидкость. Едкий запах горелой смолы ударил мне в ноздри, огонь лизнул сапоги, заставив отпрыгнуть назад. В считанные мгновения сплошная пылающая стена отделила меня от башни Артефакта. Но оставался еще путь снизу, через второй или первый этаж, если я успею до того момента, когда пол на них вспыхнет.

Со всей возможной скоростью, на какую был только способен, я помчался по коридору, опасаясь, что не смогу добраться вовремя до Виты и ее дочери.

Едва я стал спускаться по лестнице Архивной башни, как потолок на покинутом мной этаже вновь обвалился, снова чудом не придавив меня, пол не выдержал такой тяжести и обрушился еще ниже, сея огненные обломки по ступеням и коридору второго этажа. Я прыгнул на лестницу и успел увидеть в пролет, как огромное столетнее бревно встало на торец и медленно завалилось на перила, увлекая вниз маленькие, хрупкие деревянные плашки, только что бывшие ступеньками. Я оказался заперт в старой, занимавшейся огнем Архивной башне.

Пламя охватило сухое дерево, заставив меня отступить выше, и момента для того, чтобы попытаться прорваться вниз, мне не представилось. Оставалось отходить вверх, и я поднялся до ближайшего окна в стене башни, но дотянуться до него не сумел, к тому же огонь уже буквально лизал мои пятки. Из последних сил я кинулся по винтовой лестнице и вскоре достиг двери, обитой полосками меди. Она была закрыта, но я выхватил саблю, сжег дерево вокруг замка и распахнул ее. Внутри было темно и пыльно, слабо светилось синим единственное окно. К счастью, под ним лежали кипы бумаг, так что я без труда взобрался по ним и ногой выбил толстое стекло. Развернувшись боком и держась правой рукой за шершавый край кирпичной стены, я посмотрел вниз и невольно зажмурился. Очень далеко подо мной, немного правее плескалась черная поверхность Розы. Я, разумеется, не раздумывая прыгнул бы в воду, но никакой уверенности в том, что я не разобьюсь о каменную набережную, у меня не было. Точнее, хладнокровно оценив расстояние до парапета и приняв во внимание, что прыгать придется совсем без разбега, вбок, я отчетливо понял, что шансов достичь спасительной воды у меня нет. Упасть же на мостовую означало верную смерть.

Глухой рев пламени, пожиравшего здание, раздавался у меня за спиной.

Встав на краю, я поднял глаза к небу и как будто увидел в его глубокой черной синеве тень гигантских песочных часов, почти замерших. Пронизывающий ветер трепал полы моей куртки, но я не обращал на это внимания, представляя себе лица дорогих мне людей, как живых, так и уже мертвых. Больше всего я жалел о том, что никому из них не смог помочь.

Старая бумага, сложенная стопками возле двери, вспыхнула, жаркие язычки поползли по перекрытиям, в последний раз осветив круглое помещение и разнообразные необычные предметы, скапливавшиеся в нем веками, и в этом свете я увидел совсем близко от себя то, о чем мне когда-то вскользь говорила Геша — небрежно прислоненные к стене крылья. Я спрыгнул на пол и схватил их за легкие медные перекладины, но так аккуратно, словно они были сделаны из бумаги. Они были очень велики, так что мне пришлось наполовину высунуть их из окна, чтобы продеть руки в широкие кожаные петли. На нижних планках я увидел еще две коротких петли, напоминавших стремена и, очевидно, предназначенных для закрепления ног. Я быстро продел в них ступни. Бросив взгляд за спину, я понял, что бояться уже некогда.

Одновременно и ужас и радость возможного спасения переполнили меня, когда, оттолкнувшись от края, я напряг плечи, чувствуя режущую боль от ремней, и ледяной ветер, хлынувший мне в легкие, подхватил и понес меня в пустоту. Мелкий острый снег ударил по глазам, заставив зажмуриться, проник под одежду, но я летел и едва не вопил от переполнивших меня чувств. И все же я не настолько обезумел, чтобы полностью доверится этому порождению больного разума, интуитивно наклонив правое крыло и постаравшись приподнять левое. К моему удивлению, крылья послушались и развернули меня вправо, так что я вздохнул с облегчением — даже если бы парусина вдруг порвалась и каркас рассыпался, я упал бы в воду. Но в данный момент эта перспектива уже не казалась мне такой привлекательной.

Тем не менее я все же не был птицей и продолжал, хоть и достаточно плавно, но снижаться, и нашел наконец время бросить взгляд на город. Многие здания в столице горели, возле некоторых метались тени людей, пытавшихся погасить пожар, другие уже невозможно было спасти. До меня доносились горестные вопли женщин и плач их детей. Обернувшись, я застал апофеоз гибели резиденции Хранителя — почти половина ее окон уже изрыгала пламя, и гасить его было бесполезно, да и некому. Башня Артефакта тоже горела, и возвращаться туда в случае удачного приземления не имело смысла. Каменные стены, тем не менее, держались, и я надеялся, что хотя бы фундамент дворца сохранится, став, быть может, основой для будущего возрождения страны из хаоса. К счастью, туча с огневиками уже миновала Розанну и больше не разбрасывала над ней свои разноцветные шары. В былые годы полноценный Хранитель без труда справлялся с огневиками, распыляя их в самом зародыше, и его смерть дорого стоила столице.

Тем временем моя скорость значительно возросла, я незаметно для себя пересек Розу и удалялся от нее над особняками знати. Отчаянно маневрируя, мне удалось выйти на относительно удобный для посадки полет между строениями, над дорогой. Когда до земли оставалось совсем немного, я титаническим усилием развернул крылья поперек встречного ветра и едва не вывихнул при этом себе руки, однако затормозил и удачно упал на мостовую, ничего себе не сломав.

Отдышавшись и протерев глаза, я спрятал крылья за низкой оградой ближайшего темного дома и вдруг вспомнил об Агнессе. Осмотревшись, я определил свое местонахождение. Как оказалось, я находился примерно на полпути от особняка Реднапа до ее квартиры, поэтому, недолго думая, быстро направился в нужную сторону. Уже приближаясь к ее дому, я заподозрил неладное — в воздухе висел тяжелый запах гари и летали хлопья серого пепла, гонимые порывами ветра. Последний квартал я преодолел бегом, но спешил я напрасно — на месте дома осталось только пожарище. Его бывшие обитатели сидели рядом с несколькими горящими балками на своих сумках, кутаясь в плащи, и среди них я заметил хозяйку и ее мужа. Я подошел к ним и присел рядом на корточки, женщина подняла на меня заплаканное лицо и вяло сказала:

— Сеньор Бернард?

Я промолчал, завороженно глядя на колеблющиеся язычки пламени, растущие из углей.

— Мадам, вы не видели здесь леди Агнессу? — решившись, спросил я.

— Видела, сеньор, она пришла незадолго до пожара. Леди собиралась съехать и расплатилась со мной за квартиру.

— Она успела покинуть дом?

Женщина подумала, припоминая, но затем медленно покачала головой.

— Огневик упал на левую часть, и ее квартира была с той стороны. Не знаю, сеньор, не видела. Может быть, она ушла раньше… надейтесь на это, милорд. Мы ничем не можем вам помочь.

Я опустился на холодные мокрые камни и оперся подбородком о руки, сложенные на коленях. Огоньки на догорающих балках не сдавались, хоть их и трепал зимний ветер. Но им уже недолго оставалось жить. Их яркие синие и желтые пятна, расплываясь, соединялись в моих глазах в одну цветную картинку. Неожиданно я почувствовал слабый хлопок у себя в кармане, том, где я всегда держал свою фамильную призму. Запуская в него руку, я был готов к тому, что в нем обнаружил — горстке мелкой стеклянной пыли. Держа ее на ладони, я безучастно наблюдал, как ветер сдувает белые, почти невидимые пылинки на влажную мостовую, и как они бесследно исчезают, сливаясь с ней.