/ Language: Русский / Genre:sci_politics,

Так кто же развалил Союз?

Олег Мороз

Одно из самых значительных исторических событий XX века — распад коммунистической империи, какую представлял собой Советский Союз. Еще в середине восьмидесятых годов ничто вроде бы не предвещало этого распада: большинству людей СССР представлялся прочным и монолитным. Но прошло каких-то пять-шесть лет, и «страна победившего социализма» перестала существовать. На ее месте возникло некое странное образование — Содружество Независимых Государств, СНГ. Что это такое, в общем-то не было ясно и тогда, и остается не вполне ясным до сих пор. Понятно, что это не федерация, не конфедерация… Даже не структура наподобие Европейского Союза… Преобладающее мнение: аббревиатура СНГ понадобилась главным образом для того, чтобы ХОТЬ ЧЕМ-ТО заменить другую аббревиатуру — СССР. Ибо в противном случае пришлось бы признать, что СССР превращается в НИЧТО, что от него остаются лишь куски — отдельные, никак не связанные друг с другом государства. По ряду причин такое толкование случившегося было менее приемлемым, нежели представление, согласно которому СССР не просто исчезает, а превращается в СНГ. Решающими в процессе распада СССР были два года — 1990-й и 1991-й. Об этом, финишном, этапе исчезновения «великой и могучей» коммунистической державы и идет речь в данной книге.

Олег Мороз

ТАК КТО ЖЕ РАЗВАЛИЛ СОЮЗ?

ОТ «ДРУЖЕСКИХ ШТЫКОВ» — К САПЁРНЫМ ЛОПАТКАМ

«Долой Советскую власть!»

Лермонтов написал в 1839 году:

И божья благодать сошла
 На Грузию! Она цвела
 С тех пор в тени своих садов,
 Не опасаяся врагов,
 За гранью дружеских штыков.

Если бы поэт мог узнать, что спустя полтораста лет, в апреле 1989-го, русские штыки, когда-то защитившие Грузию от неприятеля, превратятся в солдатские саперные лопатки, которые обрушатся на головы грузин…

Первоначальным толчком для этих событий стал грузино-абхазский конфликт: абхазы, вдохновленные вольностями, привнесенными горбачевской перестройкой, все более настойчиво требовали выхода из Грузии. 18 марта в абхазском селе Лыхны состоялся многотысячный митинг, участники которого выдвинули это требование. В ответ в разных районах Грузии начались «антиабхазские» выступления.

4 апреля в Тбилиси на проспекте Руставели перед Домом правительства начался бессрочный митинг. Вскоре стало ясно, что он не ограничивается «грузино-абхазской» темой, и даже — что не эта тема главная: уже 6 апреля на нем появились лозунги «Долой коммунистический режим!», «Долой русский империализм!», «СССР — тюрьма народов!», «Долой Советскую власть!»

Одним из главных организаторов акции был Звиад Гамсахурдиа — известный диссидент, один из лидеров грузинского национального движения, твердый сторонник выхода Грузии из состава Союза, позднее ставший председателем Верховного Совета Грузинской ССР, еще позднее — первым президентом независимой Республики Грузия.

Естественно, грузинское коммунистическое руководство всполошилось. Пыталось уговорить митингующих и голодающих (были и такие) разойтись. Однако эти призывы не были услышаны. Вечером 7 апреля грузинский ЦК обратился к «центральному», московскому ЦК с просьбой о помощи.

В Москве, понятное дело, на просьбу откликнулись. Тем же вечером на совещании — оно проходило под председательством второго человека в Политбюро Егора Лигачева (Горбачев в этот момент находился в Лондоне) — было принято решение перебросить в Тбилиси дополнительные воинские части, в том числе из российских областей, из Армении.

Один тот факт, что «для наведения порядка» в Грузию направляется немалое воинство из-за пределов республики, не мог, конечно, не вызвать возмущения грузин, не уязвить их национальное самолюбие: опять Москва берет нас за горло!

Тбилисская Ходынка

Ночью с 8-го на 9 апреля митинг — в общем-то мирный митинг, — на котором собралось около десяти тысяч человек, был оцеплен милицией. В начале пятого утра солдаты начали вытеснять митингующих с площади. Они орудовали резиновыми палками и саперными лопатками (теперь эти инструменты назывались по-новому — малые пехотные лопатки), распыляли слезоточивый газ («черемуху») и более сильный Си-Эс.

Позднее военные уверяли, что лопатки солдаты использовали лишь для того, чтобы защищаться от летящих в них камней, бутылок и прочих подобных предметов (дескать, на митинге были не только мирные люди, но и немало хулиганья), что выглядит довольно комично: что-то не слышно было, чтобы где-либо в мире «правоохранители» прибегали к такому способу защиты. Впрочем, вряд ли вообще к солдатам, участвовавшим в тбилисском разгоне, можно применить слово «правоохранители», вряд ли они вообще были сколько-нибудь серьезно обучены и подготовлены к решению такого рода задач.

По-видимому, многие из митингующих готовы были покинуть площадь, но почти все выходы с нее оказались перекрыты баррикадами из грузовиков со щебнем, другими стройматериалами, автобусов, троллейбусов, — их перегнали сюда наиболее активные, молодые протестанты (и вот теперь благодаря этим баррикадам образовались ловушки для самих митингующих). Как всегда в таких случаях, возникла паника, давка. На ум приходят Ходынка в день коронования Николая II и Трубная площадь в Москве при «прощании» со Сталиным.

Кровавый итог тбилисской войсковой операции — шестнадцать человек, в основном женщины, погибли на месте, трое скончались в больнице. Ранения получили то ли несколько сот, то ли несколько тысяч человек (цифры тут разнятся). Среди раненых были не только участники митинга, но и солдаты, милиционеры, хотя погибших среди них не было. Некоторые милиционеры пострадали от самих же солдат, как и митингующие. Подсчет раненых оказался затруднен, поскольку многие пострадавшие — особенно от газа — обращались за медицинской помощью не сразу, а спустя какое-то время.

Потом будут бесконечные споры, в том числе и между различными комиссиями, расследовавшими события, от чего погибли люди. В конце концов, вроде бы придут к заключению, что большинство погибли не от резиновых палок и не от лопаток (хотя у многих пострадавших были зафиксированы, как говорят медики, «колото-резаные» раны), а от удушья в результате возникшей немыслимой давки.

Снимает ли это вину с тех, кто затеял это «вытеснение»? Кому мешал этот мирный митинг?

Ясно, что именно и кому мешало. Мешали политические лозунги. Мешали коммунистическому руководству в Москве. Да и местному. Все более ясно становилось, что, говоря словами Михаила Сергеевича, «процесс пошел» — процесс развала Советского Союза. И тбилисские события явились одним из первых грозных его этапов.

Иван кивает на Петра

Кто же приказал российским войскам расправиться с мирными манифестантами?

Заседание Политбюро, где обсуждался вопрос о тбилисских событиях, состоялось 20 апреля, то есть ЧЕРЕЗ ОДИННАДЦАТЬ ДНЕЙ после того, как они случились, причем «тбилисский» вопрос был лишь четвертым по очереди — надо полагать, впереди стояли более важные.

Горбачев сразу же принялся обвинять главного грузинского начальника — первого секретаря ЦК Компартии республики Джумбера Патиашвили: дескать, тот склонен использовать силовые методы вместо того, чтобы идти «в народ», говорить с народом.

— У него (у Патиашвили. — О.М.), как и у его товарищей, есть элементы паникерства, мнительности и больше всего — расчет на силу. Недоставало характера вести политическую работу… У Патиашвили тяга к «решительным действиям». Я давно говорил — давайте учиться работать в условиях демократии. Теперь вот все подтверждается. Политический метод наши кадры рассматривают как проявление слабости. Сила — вот это вещь!.. Затрону в связи с этим такую тему, как информация, необходимая для принятия решения… С точки зрения информации давайте посмотрим на события в Тбилиси. Вот я прилетел в Москву (из Лондона. — О.М.) Мне во Внукове говорят: введены войска в Тбилиси. Это что? Так надо было? Тогда в аэропорту я не стал вникать, не поставил под сомнение это решение. Хотя сразу понял, что что-то назрело. Мне сказали, что это нужно было для охраны объектов, не больше. А комендантский час зачем нужен? Не нужен он был. Там надо было членам ЦК идти к народу. А они, оказалось, сидели в бункере. И уповали только на силу. Правильную информацию мы стали получать позже…

Мысль о том, что у высшего руководства в Москве не было ну никакой информации по поводу обстановки в Тбилиси охотно подхватывает председатель Совета Министров, член Политбюро Рыжков. Он принимается чуть ли не рубаху на себе рвать: ну как же так можно, держать в неведении руководство!

— Мы в эти дни были в Москве, а что мы знаем? Я — председатель правительства, а что я знал? О гибели людей в Тбилиси в «Правде» прочитал. Секретари ЦК знали. А вот мы, члены Политбюро в правительстве ничего не знали.

«Шпектакль», да и только! Только из «Правды» он обо всем узнал…

Но тут еще, в причитаниях Рыжкова, по-видимому, четкий намёк на то, кто именно «всё знал» и кто тот высший чин, который санкционировал тбилисскую бойню. Всё знали секретари ЦК. Число их — девять. Совсем немало. Ну, а «главный» среди «рядовых» секретарей, второй человек после генсека — Егор Лигачев. В его сторону и кивок. С него, мол, и спрашивайте.

Рыжков между тем продолжает кликушествовать:

— Да, мы в Политбюро не должны паниковать. Но мы должны иметь своевременную и правдивую информацию. Куда это годится? Армию применили против народа. Командующий округом там действует, а мы в Москве ничего об этом не знаем. Он возьмет и арестует все политбюро Грузии. И мы опять узнаем об этом из газет (вон куда занесло товарища Рыжкова в его святом негодовании! — О.М.) И Михаил Сергеевич, оказывается, не знал (действительно не знал? — О.М.) Так что же это такое у нас происходит? Армию применяют, а генсек узнает об этом только на следующий день (тут не ясно, всерьез ли говорит Рыжков или иронизирует по поводу «незнания» Горбачева. — О.М.) Как мы выглядим и перед советским обществом, и перед всем миром? Вообще у нас получается, куда ни погляди, — делаются дела без ведома Политбюро. Это еще хуже, чем если бы Политбюро что-то неправильно решало.

Ну, как же без ведома Политбюро? Сам же Рыжков только что заявил: секретари ЦК — Лигачев и, видимо, все другие — всё знали. Знали и, надо так понимать, дали добро. А Лигачев, между прочим, член Политбюро. И еще пятеро секретарей — Зайков, Медведев, Никонов, Чебриков, Яковлев, — члены того же руководящего партийного органа. Разумовский — кандидат в члены. Как же Политбюро ничего не знало?

Но вот все равно виноваты генералы. Горбачев строго выговаривает министру обороны Язову:

— Дмитрий Тимофеевич, отныне без решения Политбюро в таких делах армия не должна участвовать.

Это, как говорится, — для стенограммы. Никаких решений Политбюро по таким поводам почти никогда не бывает. Знает и Язов, что его подчиненные снова могут понадобиться.

— Все-таки войска от Тбилиси далеко не надо отводить, — советует он Горбачеву.

Горбачев оставляет эти его слова без ответа. Действительно, и от Тбилиси далеко не надо отводить, и от других потенциальных очагов «бунтарства», число которых будет все возрастать. Впрочем, можно и отвести, а потом быстро «подвести». Тут при современных средствах транспорта особых проблем не будет.

Горбачев действительно ничего не знал?

Ну, а что же он сам-то, генсек, верховный главнокомандующий действительно не знал, что происходит в Тбилиси, не знал, кто и какие команды отдал по «наведению порядка»? На съезде народных депутатов он скажет, что ничего о тбилисских событиях не ведал, не успел разобраться, поскольку вернулся из Англии в Москву лишь 8 апреля поздно вечером. Это, так сказать, его алиби. На самом деле он прилетел из Лондона не 8-го, а 7-го. Прямо в аэропорту Чебриков проинформировал его об обострении обстановки в Тбилиси, о непрекращающемся там многолюдном митинге, об «антиабхазских, антиправительственных, антироссийских лозунгах и призывах». Времени, чтобы во всем разобраться и принять адекватные решения, было — «навалом».

Днем 8 апреля состоялось совещание секретарей ЦК. Патиашвили по телефону настоятельно просил не направлять в Тбилиси никого из московского руководства: дескать, справимся сами. Вроде бы еще вчера умолял о помощи, а теперь вот — справимся…

Решающие часы — вечер и ночь с 8-го на 9-е. Где Горбачев? Не известно? Отсыпается на даче после трудной поездки?

9 апреля в 9 утра приходит сообщение о тбилисских ночных событиях: шестнадцать погибших, множество раненых. В десять — новое совещание в ЦК. Среди совещающихся Горбачева опять нет. Но Чебриков разговаривает с ним по телефону (Где он? Все еще спит?) Решено: ввести в Тбилиси комендантский час, срочно подготовить и опубликовать краткую информацию о случившемся, выразить соболезнование в связи с гибелью людей, подготовить обращение Горбачева к грузинскому народу…

Как уже было сказано, на I Съезде народных депутатов Горбачёв отказался взять на себя ответственность за то, что случилось в Тбилиси, возложил вину на военных. Точно так же он будет поступать в аналогичных ситуациях и в дальнейшем — после событий в Баку, в Вильнюсе… Мало кто верил, что тбилисское побоище могло произойти без согласия первого лица государства. Другое дело, в какой форме было дано это согласие…

Андрей Дмитриевич Сахаров в интервью «Огоньку» в июне 1989 года вспоминал об одном эпизоде, случившемся на съезде:

— Один из самых драматичных моментов — выступление на Съезде Патиашвили. Он, было видно, колеблется, что-то хочет сказать. И в тот момент Съезд фактически согнал его с трибуны и не дал договорить. Точнее, не Съезд, а те люди, которые присутствовали, не являясь депутатами, — это в основном их работа… Мне кажется, при этом мы упустили возможность узнать что-то очень важное. Патиашвили хотел что-то сказать перед лицом народа Грузии и всей страны. Ему не дали… Мы все видели, как он спустился с трибуны, потом сделал несколько шагов обратно, потом в полной растерянности, с мучительным выражением на лице ушел в зал. А ведь именно Патиашвили знал, кто давал ответ из Москвы. Именно он единственный человек, кто мог бы сказать. Но уже не скажет. Мог сказать — в тот момент, в той аудитории. Общесоюзной, даже общемировой. Кто ответил, знает он один.

Версия Патиашвили

Но Патиашвили все-таки сказал то, что он хотел сказать, правда значительно позже, — 28 февраля 1992 года в интервью газете «Свободная Грузия». Корреспонденты спросили его, почему он, один из главных свидетелей и участников той трагедии, до сих пор молчит, не расскажет, как все было.

— Это не совсем так, — ответил Патиашвили. — Обо всем, ничего не утаивая, я рассказал членам обоих комиссий, занимавшихся расследованием той трагедии, — комиссии Верховного Совета СССР, которую возглавлял Собчак, и комиссии республиканского Верховного Совета, — ею руководил Шавгулидзе. В руках этих людей были все документы, радиограммы, протоколы, наши показания. Но они обнародовали лишь то, что устраивало тогдашний Центр. Я же молчал по одной-единственной причине — боялся за жизнь своих сыновей. Для того были основания. А вот сегодня, пожалуй, пришло время сказать все.

Есть два главных момента, о которых следует сказать сразу, чтобы раз и на всегда поставить точку и больше на эти темы не дискутировать. Первое — это то, что Горбачев знал всё. Второе — одним из главных, если не самым главным виновником трагедии является Гамсахурдиа. По поводу Горбачева в свое время было много разговоров. В конечном счете, всё как-то заболтали, а в общественном мнении вроде само собой остался вывод — Михаил Сергеевич знал далеко не всё, многое делалось за его спиной. Так вот, я утверждаю, что о событиях в Тбилиси он знал всё… А вот имя Гамсахурдиа во всех разговорах и особенно в широкой прессе в связи с теми событиями почти не фигурировало. И это было второй главной ложью, на которую сознательно пошли обе «независимые» комиссии.

По словам Патиашвили, 7 апреля, когда ситуация стала приближаться к критической, собралось бюро ЦК Грузии. Обсуждали: выходить ли Патиашвили к митингующим. Из шестнадцати членов бюро пятнадцать высказались против. Вместо митинга Патиашвили отправился на телевидение и выступил с обращением. Он просил людей разойтись по домам, говорил, что серьезные вещи на площадях не обсуждаются, что дальше оставаться здесь просто опасно, что войска уже в Тбилиси. Но это только дало лишний повод Звиаду Гамсахурдиа в тот же вечер «публично поиздеваться» надо ним.

8-го в 10 утра Джумберу Патиашвили позвонил Дмитрий Язов: «К вам придет мой заместитель Кочетов. Он уже в Тбилиси».

— Не успел я удивиться, как входит Кочетов. Он сообщил, что освобождать площадь будет армия, в противном случае может повториться Сумгаит (о Сумгаите — чуть позже. — О.М.) Но почему армия должна делать то, что входит в обязанность милиции? Кочетов начал успокаивать: «Обойдемся без единого синяка».

Тут явная ложь. Патиашвили, как уже говорилось, сам попросил прислать в Тбилиси дополнительные войска.

— Примерно через час после разговора с Кочетовым, — продолжал Патиашвили, — позвонил Горбачев и тоном, не допускающим возражений, сообщил буквально следующее: «Надо немедленно освободить площадь и этим займется армия!» Я понял, что он знает о намеченном плане и поддерживает его.

Были из Москвы и другие звонки. Свою помощь предложили, в частности, Шеварднадзе и Разумовский. Я отказался, так как не видел, чем и как они могут помочь в такой ситуации. После этих звонков наступило затишье. Не зная, что еще предпринять, я решил пойти к нашему патриарху (точнее, католикосу. — О.М.) Илие II и попросить его уговорить людей уйти с площади. Ни секунды не мешкая, он отправился со мной на площадь и выступил перед митингующими. А потом мы с ним и еще небольшой группой людей с площади зашли в расположенную рядом Кашветскую церковь, поставили свечи и молились, чтобы Бог отвел от нас беду. Но, видимо, он решил наказать нас. Когда мы вышли из храма, в конце проспекта Руставели показались танки… (Надо полагать, имеются в виду БТРы. — О.М.)

Как говорит Патиашвили, к вечеру в здании ЦК собралось много народу. Кочетов сообщил, что акция по освобождению площади будет проводиться ночью, что руководить ею назначен генерал Родионов. А его заместителем стал Горгадзе, тогдашний глава МВД Грузии. Была составлена схема действий, предполагавшая, разумеется, «только мирный исход». Что было предпринято во избежание кровопролития?

У всех работников милиции, включая самого Горгадзе, было изъято табельное оружие, чтобы даже случайно никто не мог пустить его в ход. Кроме того — важный момент! — согласно схеме, тогдашнему председателю грузинского КГБ Гумбаридзе поручили расставить среди митингующих своих людей, чтобы они не допустили какого-либо насилия или грубости со стороны солдат, защитили людей на площади.

Вообще-то трудно себе представить, как эти кагэбэшники, даже если бы они очень захотели, могли бы выполнить эту миссию — разъединить солдат и митингующих, так чтобы они друг друга не касались, не толкали друг друга и друг другу не грубили. По-моему, это что-то из области утопий.

— Всю ночь мы просидели в Доме правительства, — говорит Патиашвили. — Сидели и молча ждали развязки. И когда под утро пришли и сказали, что погибли три человека и среди них две женщины (только о троих, стало быть, сказали. — О.М.), во мне словно что-то взорвалось. Я вскочил и, не помня себя, схватил за грудки Горгадзе: «Почему?! Ты же обещал!!!» Он же в ответ: «Был бы у меня пистолет, я бы пристрелил Родионова!» Я заметил, что лицо у него было белое. И еще я заметил, что он стоит как-то скрючившись. Кто-то сказал, что это генерал Родионов пнул его со всей силы ногой в пах, когда узнал о гибели людей. Я кинулся к Родионову: «Ты что себе позволяешь!» А Родионов с перекошенным лицом крикнул: «Его не избить, а убить надо! Он же всю схему нарушил, и, по-моему, не случайно!» Вот так он сказал.

Тут выяснилось, что так же нарушил схему и все предварительные договоренности и Гумбаридзе. Сначала он действительно расставил своих людей среди митингующих. Но в три часа ночи, за полчаса до начала операции, дал приказ разойтись. И все гэбисты ушли. А через тридцать минут началось…

Что ж, в конце концов председатель грузинского КГБ, видимо, все-таки сообразил, что в той ситуации его подчиненные ничего не смогут сделать, и подвергать их риску совершенно бессмысленно.

Такова версия Патиашвили. Но это версия человека, который, наверное, больше, чем кто-либо другой, являет собой, как говорится, «заинтересованное лицо». Как бы то ни было, можно сказать, что его версия значительно расходится с версией комиссии Собчака. Эта комиссия была сформирована непосредственно на I Съезде народных депутатов СССР, но «вплотную» приступила к работе лишь через десять дней после его окончания. Свое заключение она представила уже II съезду 24 декабря того года.

Версия комиссии Собчака

Комиссия пришла к заключению, что принять меры к прекращению несанкционированного митинга действительно было необходимо (сам я не думаю, что действительно была такая нужда), но эту задачу должны были решить те, кому в соответствии с законом и полагается заниматься охраной общественного порядка, — органы Министерства внутренних дел республики. Руководители МВД, по их утверждениям, неоднократно предлагали это сделать, однако республиканское руководство считало, что проблему можно решить лишь введением комендантского часа, а для этого ТРЕБУЕТСЯ ПРИВЛЕЧЬ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ВОИНСКИЕ ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ. Поэтому вечером 7 апреля в ЦК КПСС и была отправлена «известная телеграмма» за подписью Патиашвили с просьбой прислать в Тбилиси эти самые подразделения. По мнению же самой комиссии, никакой необходимости в этом не было.

Это ключевой момент, позволяющий понять, кто же все-таки «заварил кашу». Это именно Патиашвили и второй секретарь ЦК КП Грузии Никольский, непосредственно составивший текст телеграммы, взывающей о помощи.

Однако вину за случившееся комиссия возлагает не только на руководство Грузии, но и на союзное руководство: на том самом совещании в ЦК КПСС вечером 7 апреля, которое вел Лигачев, было принято решение «удовлетворить просьбу руководства республики» и оказать ей помощь «по нормализации обстановки».

Протокола на этом совещании не велось, так что о принятых там решениях комиссии стало известно лишь из объяснений его участников. Впрочем, были еще письменные приказы по двум союзным министерствам — Министерству обороны и Министерству внутренних дел, изданных во исполнение этих решений.

«Именно на данном совещании, — говорится в заключении комиссии, — было санкционировано направление в Грузию подразделений внутренних войск, милиции и Советской Армии для оказания помощи руководству республики в восстановлении общественного порядка. Командованию ЗакВО было дано указание взять под охрану важнейшие государственные и военные объекты в республике».

Так чем все-таки должны были заниматься подразделения, направляемые в Грузию, — восстановлением общественного порядка или только охраной «важнейших объектов»?

Впрочем, руководству Грузии по телефону было сообщено, что конкретные решения об использовании войск оно должно принимать совместно с командованием Закавказского военного округа, «исходя из сложившейся обстановки».

На следующий день в ЦК КПСС состоялось уже упомянутое второе совещание, посвященное положению в Грузии. На этот раз его вел член Политбюро Чебриков (Лигачев отбыл в отпуск, что было похоже на поспешное бегство: становилось чересчур «горячо»). К этому времени была получена шифрограмма, опять-таки подписанная Патиашвили, в которой говорилось, что обстановка в городе стабилизируется и «находится под контролем».

Днем состоялся телефонный разговор Горбачева с Патиашвили. В заключении комиссии его содержание излагается совсем иначе, нежели его представляет сам Патиашвили:

«Тов. Горбачев М.С. выразил уверенность, что грузинский народ, партийная организация республики найдут пути ПОЛИТИЧЕСКОГО (выделено мной. — О.М.) урегулирования создавшейся сложной ситуации».

Каким в действительности был разговор, неизвестно. Возможно, его запись и существует, но до сих пор хранится где-то за семью печатями.

Особое внимание члены комиссии Собчака обращают на то, что милиция, внутренние войска и армейские подразделения были направлены в Тбилиси не по решению государственных органов, как этого требовало действующее законодательство, а по решению партийных совещаний. Тогда об этом уже можно было говорить не только на митингах, но, как видим, даже и во вполне официальных документах. Хотя 6-я статья Конституции СССР о руководящей и направляющей роли КПСС будет отменена лишь в марте следующего года.

Охраной важных объектов роль введенных войск, естественно, не ограничилась — для этого как раз хватило бы и местной милиции. 8-го же числа было принято окончательное решение о пресечении митинга и времени проведения этой операции. Принял его узкий круг лиц — Патиашвили, Никольский, генералы Кочетов (замминистра обороны СССР) и Родионов. Возглавить операцию поручили Родионову.

Эти решения не были оформлены письменно, так что каждый из участников этих совещаний опять-таки получил возможность излагать их, как ему заблагорассудится, и даже вовсе отрицать свое участие в них.

Начало операции в заключении комиссии Собчака описывается так:

«За 45 минут до начала операции к митингующим обратился католикос Грузии Илия II. Выступление католикоса было выслушано в глубоком молчании, после его призыва к благоразумию установилась семиминутная тишина, затем последовала общая молитва «Отче наш». Митингующие сохраняли порядок, спокойствие, не было видимых признаков страха: многие пели и танцевали. Затем выступил один из лидеров неформалов Церетели (соратник Звиада Гамсахурдиа. — О.М.) с призывом не расходиться, не оказывать сопротивления, сохранять спокойствие, а лучше всего сесть («сидящих не бьют!»), что многими и было сделано, главным образом в районе лестницы Дома правительства. Он закончил свой призыв в 3-59. А в 4-00 генерал-полковник Родионов отдал приказ начать операцию вытеснения.

Комиссия отмечает, что реально сложившаяся к этому времени обстановка на площади (наличие около десяти тысяч человек), готовность, с которой участники митинга намеревались его продолжить, требовала особо взвешенных, осмотрительных решений по проведению операции. Но все эти обстоятельства не были приняты во внимание при обмене мнениями, состоявшемся в 3-30 между Патиашвили и Родионовым по телефону. Указанные должностные лица ПРОЯВИЛИ ВОПИЮЩУЮ БЕЗОТВЕТСТВЕННОСТЬ (выделено мной. — О.М.), безоговорочно подтвердив ранее принятое решение.

В 4-05 на проспекте Руставели в районе Дома правительства появились четыре БТРа. Они шли по всей ширине проспекта, люди беспрепятственно пропустили их, частью отойдя к Дому правительства, частью — к Дому художника и Кашветскому храму. Вслед за бронетехникой шли войсковые цепи…»

О кровавых итогах этой «войсковой операции» я уже написал. Чтобы понять, отчего погибли люди, комиссия привлекла ряд квалифицированных экспертов и в итоге пришла к заключению:

«Непосредственной причиной смерти всех погибших лиц, за исключением одного случая с тяжелой черепно-мозговой травмой (ему выстрелили в голову. — О.М.), является удушье (асфиксия). В развитии асфиксии играли роль два одновременно действующих фактора — как сдавливания тела, так и вдыхание химических веществ, на что указывают соответствующие макро- и микроскопические данные. Сочетание вдыхания химических веществ и сдавливания тела взаимно усиливали их отрицательный эффект и послужили причиной гибели пострадавших. В двух случаях имели место и дополнительные обстоятельства в виде наличия сопутствующих заболеваний».

* * *

В своих воспоминаниях Рыжков пишет: в том, что касается тбилисских событий, Горбачев «занял позицию человека, ничего не ведающего. Кстати, это не единственный пример его «двойственности». У Горбачева появилась с тех пор новая формула: «Надо наводить порядок. Действуйте, я вас поддержу».

То есть — поддержу на словах, никаких письменных приказов от меня не ждите.

О том, что Горбачев обо всем знал, в конце концов сказал и Лигачев.

События 9 апреля 1989 года дали мощный толчок движению Грузии к независимости. И провозглашена она была именно в этот же день, два года спустя — 9 апреля 1991 года. Республика перестала нуждаться в дружеских в российских штыках, которые к тому же обернулись вражескими саперными лопатками.

Грузия стала второй после Литвы союзной республикой, заявившей о своей независимости от Союза.

Трещины на гранитном монолите коммунистической империи начинали все уверенней расползаться.

«ЗА ЗЕМЛЮ НАДО ПЛАТИТЬ КРОВЬЮ»

«Мальчик веселый из Карабаха»

Почти через все мое послевоенное детство и раннее отрочество прошла этакая духоподъемная, зажигательная песенка:

Лихо надета набок папаха.
Эхо разносит топот коня.
Мальчик веселый из Карабаха —
Так называют всюду меня!

Она неслась из репродуктора (примитивное проволочное кольцо, обтянутое плотной черной бумагой), почитай, каждый день, да еще и несколько раз на дню. Пел эту песенку знаменитый в ту пору звонкоголосый азербайджанский певец Рашид Бейбутов.

Представлялось, что вот есть где-то на Кавказе этакий райский уголок, где без устали поют и пляшут, наслаждаются вольной жизнью этакие «веселые мальчики». Немного царапало слух только — почему «мальчик», если он уже и в папахе, и по горам на коне скачет?

Потом долгие годы, так получилось, никаких других сколько-нибудь тесных личных контактов с этим географическим районом у меня не было, пока где-то осенью 1988 года у меня на даче в Переделкине чуть ли не подрались два подвыпивших гостя, два журналиста, армянин и азербайджанец. Один кричал, что Карабах (имелось в виду — Нагорный) — это исконно армянская территория, другой настаивал — азербайджанская. С трудом удалось их успокоить.

Впрочем, нет, запамятовал, тема Карабаха довольно четко всплыла в моем сознании на несколько лет раньше. В августе 1993-го мы проводили отпуск вместе с моим коллегой по «Литгазете» (ереванским ее корреспондентом) и довольно близким в ту пору приятелем Зорием Балаяном в чудесном месте Абхазии — Гульрипши, неподалеку от Сухуми, в Доме творчества нашей газеты (позже во время грузино-абхазской войны он был разрушен и сожжен; не знаю, восстановлен ли сейчас). Часами, в основном между обедом и ужином (с утра купались), бродили с ним по берегу моря, говорили о том, о сем — о глобальных проблемах, об истории. Среди прочего, — о варварском геноциде, которым подверглись армяне в 1915 году. Рассказывал он мне и о непростом положении армян в Нагорном Карабахе, который в 1923 году большевиками был присоединен к Азербайджану, хотя около девяноста процентов его населения составляли армяне, да и исторически он скорее относился к Армении. Но большевики, как известно, были большими мастерами по стравливанию народов, особенно усатый Коба.

Сам Зорий родом из Степанакерта, так что это для него была особенно близкая, больная тема.

А вообще человек он «заводной», жадный до жизни. По первой профессии — врач. Десять лет проработал в таковом качестве на Камчатке. Совершил там какое-то немыслимое путешествие на собачьих упряжках по тундре через Камчатку и Чукотку аж до Северного Ледовитого. Кстати, вместе с Никитой Михалковым, призванным в те места служить во флоте. (Говорили, то ли семья знаменитого гимнописца, то ли сам Никита решили таким образом продемонстрировать, что не все отпрыски номенклатурных семей отлынивают от армии. Прослужил он на крейсере «Михаил Кутузов» целый год, участвуя в художественной самодеятельности).

Тогда об этом «экстремальном», как теперь принято говорить, путешествии писали все газеты. В основном — благодаря Михалкову.

Были у Зория и другие экстремальные перемещения по планете. Проплыл, например, с друзьями на лодках от Камчатки до Одессы…

В 1993-м, бродя по окрестностям Гульрипши, разговаривая, среди прочего, и о его малой родине — Нагорном Карабахе, — ни я, ни мой приятель, конечно, думать не думали, что пройдет всего лишь несколько лет и вокруг этой кавказской местности закрутится такая карусель, что, как говорится, ой, мама, не горюй! Тогда в наших разговорах прорывались у Зория разные резкие антиазербайджанские, даже антитурецкие, вообще антитюркские словеса — мол, турки и тюрки еще себя покажут, если им не поставить заслон, — но все это воспринималось как отвлеченно-философские рассуждения на вольном отпускном воздухе в вольной беседе между друзьями, имеющие мало отношения к реальной действительности.

Однако довольно скоро и весьма неожиданно вольные разговоры тесно сомкнулись с реальностью.

Из искры возгорается пламя

Конфликт между армянами и азербайджанцами в Нагорном Карабахе угольями тлел все советские годы, начиная с того самого 1923-го, но открытым пламенем, как и многие другие такие конфликты, стал прорываться с началом горбачевской перестройки. Перестройка освободила его от насыпанного сверху песка, гравия и прочих противопожарных присыпок, роль которых играли неустанно соблюдавшиеся силовые, полицейские меры, обеспечивавшие «дружбу народов» на всем пространстве коммунистической империи.

Заметные волнения начались в Нагорном Карабахе и Армении уже летом — осенью 1987-го. Продолжались зимой. Проходили митинги, собирались подписи, распространялись листовки. Например, такая:

«Настало время для проведения на ведущих предприятиях, в колхозах и совхозах области общих партийных, профсоюзных и комсомольских собраний, в повестку дня которых должен быть включен вопрос о воссоединении Карабаха с Матерью-Родиной. Дух гласности и демократии должен стать импульсом для открытого и откровенного обсуждения этого вопроса. Выписки из резолюций этих собраний, заверенные соответствующими печатями, необходимо отправлять в ЦК КПСС».

Профсоюзные, комсомольские собрания — это еще ничего, это еще не так страшно.

И в самом деле, в Москву, в ЦК потекли ходоки с обращениями и подписями.

Естественно, не мог остаться в стороне от этого начинающегося общественного шевеления и Зорий Балаян, ставший одним из лидеров созданного в Ереване комитета «Карабах». Обретя к этому времени довольно серьезные связи в Москве, Зорий, как мог, помогал ходокам пробиться в высокие начальственные приемные, получить аудиенцию у достаточно высокопоставленных партийных чиновников. Через своих зарубежных друзей и знакомых оповещал о происходящем в Карабахе общественность за пределами Страны Советов, что тогда тоже становилось делом важным, поскольку советские вожди начинали все больше считаться с международным общественным мнением.

Назревают погромы

Комсомольскими собраниями и листовками дело, однако, не ограничилось. В январе — феврале 1988 года из приграничных Кафанского и Мегринского районов Армении в Азербайджан стали прибывать беженцы-азербайджанцы, то ли реально гонимые армянами, то ли поддавшиеся слухам о надвигающихся гонениях и уговорам родственников, живущих в самом Азербайджане. На этот счет существуют разные версии. Некоторые уверяли, что в Армении им действительно пришлось пережить всякого рода ужасы.

Большинство беженцев было размещено в районе Сумгаита. Здесь стоит обратить внимание на это слово — Сумгаит — именно здесь, в этом городе, довольно скоро произойдет одна из самых чудовищных трагедий того непростого времени, времени, когда начал рушиться «Союз нерушимый республик свободных», как пелось в советском гимне.

Ключевое решение областного Совета

20 февраля 1988 года на внеочередной сессии Совета народных депутатов Нагорно-Карабахской автономной области, созванной по требованию депутатов-армян (а они в облсовете составляли большинство) было принято обращение к республиканским Верховным Советам Армении и Азербайджана, а также Верховному Совету СССР с просьбой «проявить чувство глубокого понимания чаяний армянского населения Нагорного Карабаха и решить вопрос о передаче НКАО из состава Азербайджанской ССР в состав Армянской ССР».

Реакция Москвы последовала незамедлительно. Политбюро ЦК КПСС, собравшееся 21 февраля (несмотря на то, что это было воскресенье!), приняло постановление, в котором говорилось, что требование о включении Нагорного Карабаха в состав Армянской ССР было принято в результате действий «экстремистов» и «националистов» и противоречит интересам азербайджанского и армянского народов.

Ну да, как всегда, если что-то нашим властям не нравится, так сразу — «экстремисты». Других объяснений нет.

В общем, позиция Центра была заявлена ясно: никакой перекройки границ не будет, не надейтесь!

22 февраля у армянского села Аскеран на территории Карабаха произошло, кажется, первое серьезное столкновение. С одной стороны в нем участвовала многочисленная толпа азербайджанцев, направлявшаяся из Агдама в Степанакерт, чтобы «навести там порядок», с дугой — милиционеры и солдаты, преградившие ей путь, а также местное армянское население. В результате двое азербайджанцев были убиты, многие участники стычки получили ранения.

Считается, что гибель этих двоих азербайджанцев и стала одним из запалов, вызвавших тот взрыв чудовищного насилия, который спустя несколько дней произошел в азербайджанском Сумгаите.

Сильва Капутикян и Зорий Балаян на приеме у Горбачева

26 февраля двое из лидеров комитета «Карабах» — журналист, писатель Зорий Балаян и известная армянская поэтесса Сильва Капутикян побывали на приеме у Горбачева. Присутствовавший на встрече помощник Горбачева Георгий Шахназаров так описывает ее:

«Беседа с места в карьер приняла прямой, временами даже жесткий характер, хотя велась в дружелюбном тоне. «То, что происходит вокруг Карабаха, — сказал Михаил Сергеевич, — это удар нам в спину. С трудом приходится сдерживать азербайджанцев, а главное — создается опасный прецедент. В стране несколько десятков потенциальных очагов противостояния на этнической почве, и пример Карабаха может толкнуть на безрассудство тех, кто пока не рискует прибегать к насильственным средствам».

Армянские писатели были одновременно преданными членами коммунистической партии и армянскими националистами, будучи при этом очень разными по характеру. Зорий Балаян, писатель и журналист, собственный корреспондент «Литературной газеты» в Армении, был главным и бескомпромиссным идеологом карабахского движения. Для него весь карабахский конфликт оказался лишь частью более масштабной проблемы, связанной с угрозой, которую несет «Великий Туран» символ владычества тюркских народов Армении и всему «цивилизованному миру».

В интервью в 2000 году он убежденно выстроил в цепь доказательств существования пантюркистской угрозы столь разные события, как геноцид армян 1915 года, правление азербайджанского президента Алиева и недавнее убийство в Стамбуле двух британских футбольных болельщиков фанатами турецкой команды».

А вот как описывает встречу сам Зорий:

«Он (Горбачев. — О.М.) слушал нас более часа. Мы говорили обо всем. Сильва достала выпущенную в Турции карту Советского Союза. На этой карте [чуть ли не] вся территория Советского Союза, — я имею в виду Закавказье, Поволжье, Северный Кавказ, Среднюю Азию, Якутию, многие автономные республики, — была закрашена в зеленый цвет. В Турции по этой карте учат детей в школе, им говорят, что все это, включая Армению, турецкая территория. Мы показали Горбачеву эту карту, разложили у него на столе. Горбачев поглядел на нее, отодвинул в сторону, а потом поспешно подтолкнул ее обратно нам. И сказал: «Да это же какой-то бред». Я ему ответил: «Михаил Сергеевич, бредовые идеи иногда претворяются в жизнь».

Свой рассказ продолжает Георгий Шахназаров:

«Сильва Капутикян совсем другая: спокойная, царственная. С приплюснутым носом, зелеными глазами и элегантно взбитой копной седых волос, она похожа на гранд-даму при дворе короля Людовика XV. Капутикян — самая известная армянская поэтесса. И, как выяснилось в ходе той встречи, среди поклонниц ее таланта была и Раиса Горбачева. (В скобках замечу: в молодости и я зачитывался ее стихами. — О.М.) Несмотря на свои националистические взгляды, Капутикян неоднократно выступала за примирение и диалог с Азербайджаном. Она вспоминает, как умоляла генерального секретаря пойти хоть на какие-то уступки, о которых она могла бы сообщить людям в Ереване».

Далее Шахназаров, видимо, приводит рассказ самой Сильвы Капутикян:

«Горбачев сказал: «Теперь самое главное — нужно потушить пожар». — «Хорошо, но чем? Дайте нам воды. Хоть какое-то обещание, хоть какую-то надежду. Я выйду [к людям на площади], но что я им скажу?» И тут в первый и последний раз заговорил Шахназаров: «Скажите им, что скоро состоится конференция по национальному вопросу. Там будет принято решение». Так он дал мне несколько ведер воды, чтобы потушить огромный пожар!»

Опять Шахназаров:

«В конце встречи Горбачев вновь отверг идею передачи Нагорного Карабаха Армении, но пообещал провести в регионе реформы в области культуры и экономики (московские начальники постоянно старались свести разговор к этому. — О.М.)… Он записал двадцать конкретных жалоб, озвученных писателями, и впоследствии выделил на нужды автономной области 400 миллионов рублей — гигантскую сумму для того времени. Со своей стороны, Балаян и Капутикян согласились обратиться к людям на Театральной площади [Еревана] с призывом приостановить демонстрации на месяц.

Балаян и Капутикян вернулись в Ереван, чтобы передать народу послание Горбачева. Балаян выступил на митинге на Театральной площади. Капутикян предпочла обратиться к народу по телевидению. По ее словам, Балаян выступал с огромным воодушевлением, она же говорила «без особой радости», напомнив о трудных периодах в армянской истории, но пообещала при этом: «Мы обратим это поражение в победу». В развитии событий наступила короткая пауза: организаторы ереванских митингов согласились приостановить свои выступления на один месяц.

Но уже на следующий день все перевернулось: в Ереван начали поступать известия о чудовищном массовом насилии в азербайджанском городе Сумгаит».

Трагедия Сумгаита

То, что случилось в последние февральские дни 1988 года в Сумгаите, подробно описал английский журналист Том де Ваал в своей книге «Черный сад»:

«Советский Союз в мирное время никогда не переживал того, что произошло в Сумгаите. Банды численностью от десяти до пятидесяти и более человек слонялись по городу, били стекла, поджигали автомобили, но главное — искали армян. Несколько кварталов Сумгаита превратились в зону боевых действий. Их эпицентром стал квартал, прилегающий к городскому автовокзалу, который — вот он, невольный советский черный юмор — располагался на углу улиц Дружбы и Мира. Простые жители были в ужасе. Жена местного врача Натаван Тагиева, рассказывала, как она вернулась домой с дачи и увидела, что на улицах бесчинствует толпа. «Когда я увидела эту массу, я подумала, что синдром толпы и вправду существует. Когда смотришь им в глаза, сразу понимаешь, что они ничего не воспринимают, как зомби».

Ужасы, пережитые армянами — жителями этих кварталов, тщательно задокументированы. Свидетельские показания сорока четырех человек, переживших этот погром, потом были собраны в изданную в Армении книгу, которая с исключительной силой воссоздает подробную картину погрома. Наводнившие улицы Сумгаита банды совершали чудовищные зверства. Несколько их жертв были так обезображены ударами топоров, что их тела потом невозможно было опознать. Женщин раздевали донага и поджигали. Некоторых многократно насиловали…

Погромщики совершали набеги как бы волнами. Рассказывает Рафик Хачарян, старик с элегантной седой шевелюрой. «Первая группа просто кричала, создавала много шума, орала, била все, что попадалось под руку, и убегала. Потом появлялась вторая группа. Эти забирали дорогие вещи и уходили. А вот третьи истязали и убивали людей. Были три группы. Первую составляли юнцы пятнадцати, шестнадцати, семнадцати лет — те вели себя как вандалы. Вторая группа состояла из грабителей». Погромщиков, по его словам, можно было легко опознать по внешнему виду. Среди них преобладали или бородатые деревенские жители — беженцы из Армении — или рабочие из перенаселенных общежитий, расположенных на окраинах Сумгаита. Все они были молодые — от четырнадцати до тридцати лет.

Хачаряну с семьей пришлось тогда убежать из квартиры. Вернувшись домой, они увидели, что все в доме перевернуто и разгромлено: «Не осталось ни одного стакана, из которого можно было бы утром попить воды». Зато они сами остались живы.

Мария Мовсесян, старушка в бирюзовой кофточке, вспоминая тот день, плакала: на долю ее семьи выпали худшие испытания. Один из мужчин, ворвавшихся в их дом, погнался за ее дочерью, которая в ужасе побежала от него, спрыгнула с балкона второго этажа на дерево и при падении сломала ногу. Последнее, что помнит Мария, это как ее дочь, завернутую в одеяло, уносили в больницу.

Большинство погромщиков не были сколько-нибудь серьезно вооружены и полагались на грубую силу и многочисленность своих рядов. Некоторые армяне оказывали сопротивление, чем и объясняются, по-видимому, шесть убитых азербайджанцев. Многие погромщики, впрочем, имели при себе вынесенные с заводов заточенные куски арматуры и обрезки труб, явно заготовленные загодя.

Это лишь одна из деталей, позволяющая предположить, что взрыв насилия был, возможно, заранее спланирован, по крайне мере, в общих чертах. Оставшиеся в живых вспоминают и другие детали: например, погромщики старались не разбивать телевизоры, они также не трогали детей.

Кое-кому из погромщиков пришла в голову идея занять квартиры армян, на которых они нападали. Одна из жертв, армянка Людмила М., случайно услышала разговор группы мужчин в своей квартире, когда она, окровавленная, лежала на полу в коридоре после того, как ее изнасиловали и бросили, приняв за мертвую:

«В комнате было человек шесть. Они разговаривали между собой, курили. Один о дочке своей говорил, мол, у нас в квартире детской обуви нет, чтоб он смог подобрать ее для дочки. Другой говорил, что ему эта квартира нравится — мы недавно сделали очень хороший ремонт, — сказал, что он здесь будет жить после всего. Они стали спорить. Третий сказал: «Нет, почему ты? У меня четверо детей. Как раз три комнаты. Это мне подходит. Сколько лет я ючусь бог знает где». А еще один говорит: «Ни тебе и ни тебе не достанется. Подожжем эту квартиру и уйдем».

Хотя местная милиция палец о палец не ударила, чтобы пресечь кровопролитие, кое-кто из азербайджанцев пытался самостоятельно организовать помощь своим армянским соседям. Местные комсомольцы собирались небольшими группами и провожали армянские семьи в безопасное место — Дворец культуры на центральной площади. Некая женщина по фамилии Исмаилова стала на короткое время героиней советской прессы после того, как она приютила в своей квартире несколько армянских семей. Жена врача Натаван Тагиева вспоминала: «Мы жили в четырнадцатиэтажном доме вместе со многими армянскими семьями. На четырнадцатом этаже у нас жила армянская семья, мы их спрятали, никто из них не ночевал у себя дома. А в больнице люди сформировали группы наблюдателей, и ни один пациент не остался без охраны».

Вспышка кровавого насилия в Сумгаите имела одну мрачную сюрреалистическую особенность. Убийцам и грабителям зачастую было довольно затруднительно выявить врагов среди местных жителей. Советские армяне и азербайджанцы порой внешне очень похожи, в Сумгаите они разговаривали друг с другом на нейтральном русском языке, и к тому же многие армяне хорошо владели азербайджанским. Кое-кому из армян удалось спастись только потому, что они выдавали себя за азербайджанцев или русских, невольно выявляя совершенно абсурдную подоплеку этнического насилия…»

Горбачев реагировал слишком медленно

То, что власти проявили недопустимую медлительность, получив известие о чудовищных погромах в Сумгаите, давно уже стало притчей во языцех. Том де Ваал:

«Власти непростительно медленно реагировали на события. Баку находится всего в получасе езды от Сумгаита, но в течение нескольких часов никто не реагировал на происходящее. По словам Григория Харченко, одного из представителей Москвы, находившихся в то время в Азербайджане, «Горбачев совершенно не прав, когда говорит, что мы опоздали на три часа. Ничего подобного. Мы опоздали на сутки! Потому что мы целый день ждали, когда будет принято решение об отправке туда войск».

Харченко и Филипп Бобков, заместитель председателя КГБ, были первыми советскими официальными лицами, которые вечером 28 февраля 1988 года поехали из Баку в Сумгаит. Харченко увидел нечто из ряда вон выходящее: разбитые витрины магазинов, остовы сгоревших троллейбусов и автомашин посреди улиц. Толпы разъяренных людей продолжали слоняться по городу. Вот что он вспоминает:

«Контролировать ситуацию было невозможно, потому что весь город был охвачен паникой. Повсюду толпы азербайджанцев, из дворов раздаются крики о помощи. У нас была охрана, и нас провели в одно место. Я не хочу показывать вам фотографии. Я просто их уничтожил. Но я собственными глазами видел растерзанные трупы, одно тело было все изрублено топором, ноги отрублены, руки, практически от тела ничего не осталось. Они собирали палую листву с земли, насыпали на трупы, потом сливали бензин из стоящих рядом машин и поджигали. Смотреть на эти трупы было страшно».

Бобков и Харченко сразу же решили, что для восстановления порядка нужно немедленно вводить в город войска. Но это было легче сказать, чем сделать. Лишь через несколько часов в Сумгаит прибыли полк внутренних войск и курсанты бакинской военной академии, сразу же столкнувшиеся с озлобленной толпой. Харченко вспоминает: «Это были банды, готовые на все, они уже почувствовали вкус крови, и поняли, что отступать им уже некуда». Молодые солдаты получили из Москвы приказ стрелять холостыми, а не боевыми патронами (идиотская привычка московских начальников — посылать на усмирение обезумевшей толпы милиционеров и солдат, запрещая им при этом применять оружие, проявляя таким образом за чужой счет свой «гуманизм». — О. М.) Участники уличных беспорядков забрасывали их бутылками с зажигательной смесью и наносили стальными заточками колотые удары по ногам. Около ста военнослужащих было ранено».

Политбюро в растерянности

На следующий день 29 февраля состоялось заседание Политбюро, на котором обсуждалась кризисная ситуация на Кавказе. Участники заседания довольно долго обсуждали, что происходит в Армении, и лишь затем перешли к событиям в Сумгаите. Стенограмма заседания говорит о полной растерянности московских вождей:

«Язов (министр обороны). Но, Михаил Сергеевич, в Сумгаите надо вводить, если хотите, может не то слово, военное положение.

Горбачев. Комендантский час.

Язов. Надо твердо провести эту линию, Михаил Сергеевич, пока дальше не пошло. Надо ввести войска туда и наводить порядок. Это изолированно все-таки, это не Армения, где миллионы людей. Кстати говоря, это отрезвляюще подействует на других, наверняка…

Горбачев. Нужно учитывать, что еще не знают о том, что произошло в Сумгаите, а доходит это так, как снежный ком нарастает.

Шеварднадзе. Это как сообщающийся сосуд. Если в Армении узнают о жертвах, то это может вызвать осложнение там.

Яковлев. Поскорее надо сообщить, что в связи с происшедшим в Сумгаите заведены уголовные дела, преступники арестованы. Это нужно, чтобы охладить страсти. В самом Сумгаите городская газета должна твердо и быстро это сказать.

Горбачев. Главное, надо сейчас немедленно включить в борьбу с нарушителями общественного порядка рабочий класс, людей, дружинников. Это, я вам скажу, останавливает всякое хулиганье и экстремистов. Как в Алма-Ате тогда. Это очень важно. Военные вызывают обозление».

Довольно комичная идея (причем называемая «главной») — призвать на помощь «рабочий класс». Как раз «рабочий класс» и бесчинствовал в это время на улицах Сумгаита, убивая людей, поджигая дома. Михаил Сергеевич все никак не отрешится от пропагандистских клише коммунистического агитпропа.

Впрочем, Горбачев возложил большие надежды не только на рабочий класс, но и на предстоящий «пленум по национальному вопросу», на котором «надо заново сформулировать национальную политику КПСС».

Вот такие душеспасительные речи. Это вместо того, чтобы принять какие-то решительные меры, остановить сумгаитское безумие.

Погромщиков остановили с трудом

А безумие продолжалось. Как раз в тот момент, когда коммунистические бонзы рассуждали о рабочем классе и о пленуме по национальному вопросу. Том де Ваал:

«Погромы продолжались весь день в «сорок первом квартале» — к западу от городского автовокзала. В этот день погромщики убили семью из пяти человек — мужа, жену, двоих сыновей и дочь. Но вот наконец в город прибыла рота хорошо вооруженных морских пехотинцев Каспийской флотилии и воздушно-десантный полк. Вечером было объявлено военное положение, и генерал Краев принял на себя всю полноту власти. Через громкоговорители по городу было объявлено о введении комендантского часа после 23–00 — это был еще один беспрецедентный шаг для Советского Союза невоенного времени.

За четыре часа до наступления комендантского часа несколько сотен разъяренных молодых людей все еще находились на небольшой площади перед автовокзалом. Краев отдал приказ десантникам взять автовокзал силой. Во время штурма несколько человек были убиты…

Пять тысяч армян нашли убежище в огромном здании Дворца культуры на площади Ленина, где их взяли под охрану морские пехотинцы…»

Настоящего суда так и не было

Массовые убийства в Сумгаите, безусловно, стали катастрофой для армян. Десятки человек были убиты, сотни ранены. Почти все четырнадцатитысячное армянское население города уехало из него. Весть о зверском насилии потрясла все армянское население Азербайджана, и тысячи армян начали покидать республику.

Традиционным побуждением советской власти было скрыть информацию о происходящем. Всю неделю советские газеты, радио, телевидение сообщали о беспорядках в Израиле, Южной Африке и Панаме, но ни словом не обмолвились о событиях в Азербайджане. Когда о них все-таки было объявлено, антиармянские погромы представили просто «хулиганскими выходками».

Полный список жертв так и не был опубликован. По советской привычке, чтобы скрыть и приуменьшить масштабы случившегося, было принято решение не проводить один общий судебный процесс — дело разбили на восемьдесят эпизодов и рассматривали в судах различных российских городов. Из нескольких тысяч погромщиков к суду привлекли лишь 94 рядовых участника — в основном подростков и юношей. Причем всех их обвиняли в этом самом «хулиганстве».

После Сумгаита в Армении резко усилилось недоверие к московскому Центру, не сумевшему ни предотвратить эту катастрофу, ни всерьез ее расследовать и наказать виновных. Как и в других республиках, стали нарастать центробежные настроения.

3 марта комитет «Карабах» выступил с обращением к ООН, парламентам и правительствам всех стран, Всемирному Совету церквей, Международному красному кресту, в котором обвинил «руководство Советского Азербайджана, ряд ответственных работников ЦК КПСС в преступлении против армянского народа».

На сумгаитском погроме дело не остановилось. Аналогичные побоища, хотя в основном меньших масштабов, не раз вспыхивали в разных местах и в дальнейшем, причем и в Азербайджане, и в Армении. Бегство людей из обеих республик продолжалось.

Раскол в Комитете «Карабах»

В мае 1988-го произошел раскол в комитете «Карабах». Из него были исключены прежние лидеры, в том числе Зорий Балаян. Новый лидер комитета, будущий президент Армении Левон Тер-Петросян, так объяснял причины размежевания:

«Члены первого комитета «Карабах» — Игорь Мурадян, Зорий Балаян, Сильва Капутикян и другие — думали только о Карабахе. Для них вопросы демократии или независимости Армении просто не существовали. И это послужило причиной раскола. Почувствовав, что мы начинаем представлять опасность для советской системы, они отступили. И произошла естественная перемена. Они считали, что карабахский вопрос должен быть разрешён в рамках советской системы. Мы же пришли к пониманию того факта, что эта система никогда бы не разрешила карабахский вопрос, и что требуется как раз обратное: для решения проблемы Карабаха необходимо было сменить систему».

Как видим, изменение умонастроения — существенное. И новая позиция комитета для советской власти более опасная, нежели просто вопрос о Карабахе. Смена системы! В декабре 1988 года Тер-Петросян и другие члены комитета «Карабах» будут арестованы. Впрочем, не за стремление скинуть советскую власть, а за «организацию массовых беспорядков» и «разжигание межнациональной розни».

Освободят их лишь в мае 1989-го. Как тогда уже было принято говорить, — «под давлением общественности». К тому времени, мнение общественности действительно уже будет иметь некоторое значение.

Сахаров и Карабах

Довольно скоро после начала карабахских событий к этой проблеме подключился Андрей Дмитриевич Сахаров, уже год как вернувшийся из горьковской ссылки.

[В скобках скажу, что за несколько месяцев до его возвращения, когда никто еще не подозревал, что оно в ближайшее время может состояться, я попытался взять у него интервью непосредственно в Горьком. «Конспиративно» связался с ним через его институтского «начальника» академика Виталия Лазаревича Гинзбурга. Однако Сахаров, опять-таки через Гинзбурга, ответил, что он (как Юлиус Фучик) не будет давать никаких интервью «с петлей на шее». Интервью у Сахарова мы с моим коллегой Юрием Ростом, первыми из московских журналистов, смогли взять лишь 3 января 1987 года, через несколько дней после его приезда в Москву. К сожалению, и оно не было опубликовано: Центральный Комитет нашей «руководящей и направляющей» еще не созрел тогда, чтобы позволить главному советскому диссиденту, пусть и освобожденному из ссылки, свободно излагать свои мысли на страницах советской прессы].

Вообще-то свою позицию при решении проблем, подобных карабахской, Сахаров четко сформулировал еще в 1968 году в известной, хотя, естественно, не опубликованной тогда, но разошедшейся в «самиздате» статье «Мир, прогресс, права человека»:

«Все народы имеют право решать свою судьбу свободным волеизъявлением».

Следуя этой своей позиции, он с самого начала твердо встал на сторону армянского большинства Карабаха, требовавшего выхода из состава Азербайджана. По этому вопросу Андрей Дмитриевич регулярно и настойчиво теребил непосредственно Горбачева.

Первое письмо ему он написал 21 марта 1988 года:

«Глубокоуважаемый Михаил Сергеевич!

Я решил обратиться к Вам по двум наиболее острым в настоящее время национальным вопросам: о возвращении крымских татар в Крым и о воссоединении Нагорного Карабаха и Армении. В каждом из этих случаев речь идет об исправлении несправедливости в отношении к одному из народов нашей страны. Автономная национальная область Нагорный Карабах была присоединена к Азербайджанской ССР в 1923 г. В настоящее время примерно 75 % населения составляют армяне, остальные — курды, русские, азербайджанцы. В 1923 году доля армян была еще выше — до 90 %. Исторически вся область Нагорный Карабах (Арцах) являлась частью Восточной Армении. Можно предполагать, что присоединение Нагорного Карабаха к Азербайджану было произведено по инициативе Сталина, в результате внутренних и внешнеполитических комбинаций того времени, вопреки воле населения Карабаха и вопреки предыдущим заявлениям Сталина и руководства Азербайджана, на протяжении последующих десятилетий оно явилось постоянным источником межнациональных трений. Вплоть до самого последнего времени имеют место многочисленные факты национальной дискриминации, диктата, ущемления армянской культуры. В обстановке перестройки у армянского населения Карабаха возникла надежда на конституционное решение вопроса. 20-го февраля на сессии областного Совета депутатов было принято решение о ходатайстве перед Верховными Советами Азербайджана, СССР о передаче области в состав Армянской ССР. Ранее аналогичные решения были приняты на сессиях четырех из пяти районных советов депутатов. Решения районных и областных советов были поддержаны многотысячными мирными демонстрациями в области и в Армении. Несомненно, во всем проявились новые демократические возможности, связанные с перестройкой. Однако дальнейшее развитие событий не было благоприятным. Вместо нормального конституционного рассмотрения ходатайства органов Советской власти начались маневры и уговоры, обращенные преимущественно к армянам. Одновременно появились сообщения в прессе и по телевидению, в которых события излагались неполно и односторонне, а законные просьбы армянского населения объявлялись экстремистскими, и заранее как бы предопределялся негативный ответ. К сожалению, приходится констатировать, что уже не в первый раз в обострившейся ситуации гласность оказывается подавленной как раз тогда, когда она особенно нужна. Все это не могло не вызвать соответствующей реакции. В Ереване, в Нагорном Карабахе и в других местах произошли забастовки и новые демонстрации, которые носили законный и мирный характер. Но в Азербайджане в последние дни февраля произошли события совсем другого рода: трагические, кровавые, вольно или невольно напоминающие 1915 год. Я думаю, что события в Азербайджане, как и волнения 1986 г. в Алма-Ате, спровоцированы и, может, организованы силами местной антиперестроечной мафии в ее арьергардной борьбе. Так или иначе, перестройке брошен вызов. Я надеюсь, что руководство страны, Политбюро, ЦК КПСС, Верховный Совет найдут способ — соответствующий ситуации: решительный, демократический, конституционный.

Поднятые в этом письме проблемы стали пробным камнем для перестройки, ее способности преодолеть сопротивление и груз прошлого. Нельзя вновь на десятилетия откладывать справедливое решение этих вопросов и оставлять в стране постоянные зоны напряжения.

С глубоким уважением.

Академик Андрей Сахаров.

21 марта 1988 г.»

В тот же день, 21 марта, это письмо было передано Горбачеву.

Как видим, в нем Сахаров стремится сыграть на особо чувствительной для Горбачева струне — на теме перестройки: вы же инициатор этого великого дела и повсюду должны следовать ее духу, в том числе и при решении проблемы Нагорного Карабаха.

Горбачев не хочет создавать прецедента

Однако Горбачев также с самого начала занял твердую позицию, противоположную позиции Сахарова.

Внеочередное заседание Политбюро 21 февраля 1988 года. Горбачев:

— Ситуация с Нагорным Карабахом вышла на новый уровень (по-видимому, имеется в виду решение облсовета НКАО от 20 февраля. — О.М.) Надо определить позицию. Довести твердую позицию ЦК КПСС до общественности. Сказать ясно, что ЦК КПСС СЧИТАЕТ НЕДОПУСТИМЫМ ЛЮБОЕ ИЗМЕНЕНИЕ ГРАНИЦ (выделено мной. — О.М.)

Заседание Политбюро 6 июня 1988 года. Горбачев:

— О переводе (Нагорного Карабаха. — О.М.) в Армению не может быть и речи — этим спровоцируем геноцид (не ясно, какой геноцид имеется в виду. — О.М.)… Единственное, с чем мы никогда не согласимся, — это поддержать один народ в ущерб другому. И пусть нас на этот счет не шантажируют. И, конечно, мы не позволим и не должны ни в коем случае допустить, чтобы истину искали через кровь. А что касается превращения НКАО в автономную республику, то это тоже должно ими самими быть обсуждено и решено (как видим, выдвигается и такой способ решения проблемы Нагорного Карабаха — повысить его статус, из автономной области превратить в автономную республику. — О.М.) Так что совесть у нас чиста. Корысти у нас нет никакой. Будем так и действовать. Что касается преступников из Сумгаита, будем судить строго, но по закону.

Как раз строгого и справедливого суда над «преступниками из Сумгаита», как мы знаем, не получилось. В общем-то, все «спустили на тормозах».

Заседание Политбюро 4 июля 1988 года. Горбачев:

— Да, мы видим недовольство нашей политикой. Какой выход? Вводить войска?.. Люди недовольны тем, что конференция (XIX Всесоюзная партконференция. — О.М.) никак не отреагировала на проблему НКАО. Обстановка выходит из-под контроля — дело может кончиться резней… (Словно бы и не было страшной резни в Сумгаите; словно бы она не продолжается в других местах. — О.М.) Пересмотр границ нереален. Так толкнем на гибельный путь, и не только в этих районах…

Заседание Политбюро 8 сентября 1989 года. Горбачев:

— Мы должны исходить из нерушимости сложившихся административных и республиканских границ. Мы уже объелись проблемами отделения Абхазии (17 % абхазов, 72 % грузин) — как отделяться? Нагорный Карабах — тут как? Не знаю, как потом будет складываться, а сейчас, если мы пойдем на передел границ, сорвем всю перестройку и всю нашу Конституцию. А Ельцин уже выступил за отделение Прибалтики.

Вот и Ельцин уже упомянут. Как пособник «сепаратистов».

Горбачев не знает, как решить проблему Карабаха

Хотя Горбачев и упорствовал в нежелании создавать прецедент в переделке границ, в узком кругу он признавался, что одного этого нежелания недостаточно, что он, в общем-то, и сам не знает, как решить проблему Карабаха. Его помощник Анатолий Черняев пишет в своем дневнике, что 9 октября 1988 года генсек позвал к себе его и другого помощника Георгия Шахназарова. Поговорили о том, о сем, и вдруг Горбачева «прорвало насчет Карабаха»:

«Встал против нас, сидящих, и произнес: «Я хочу, чтобы по-человечески, чтобы не дошло до крови (а ведь до крови давно уже дошло — вспомнить хотя бы Сумгаит. — О.М.), чтобы начали разговаривать друг с другом… Действует коррумпированная публика. Демирчян (армянский первый секретарь ЦК) собирает своих, в Баку мобилизуют своих, а интеллектуалы армянские обанкротились: ничего ведь предложить не могут, ничего, что вело бы к решению. Но я и сам не знаю решения. Если б я знал, я не посчитался бы ни с какими установлениями, ни с тем, что есть, что уже сложилось и т. д. Но я не знаю!»

Ценное признание. На публике никогда такого не услышишь, но вот в узком кругу…

Между тем конфликт разрастается. В разных местах происходят новые погромы, нарастают потоки беженцев.

В январе 1989 года президиум Верховного Совета СССР принимает решение о введении особого управления в Нагорном Карабахе, осуществить которое Сахаров предлагал еще за полгода до этого.

Видя, что Горбачев упорно не желает «изменять границы», дабы «не создавать прецедента», Сахаров выдвигает другую идею — сделать все национально-территориальные единицы Союза республиками, равноправными республиками. Тогда и Нагорный Карабах не надо будет ни оставлять в Азербайджане, ни присоединять к Армении: все будут равноправными самостоятельными республиками.

В июне 1988-го в интервью журналу «Огонёк» — его у Андрея Дмитриевича взял еще один мой приятель, тоже сотрудник «Литгазеты», ныне покойный Гриша Цитриняк — Сахаров так говорил об этом:

— В предлагаемой системе должны быть только республики. Бывшие автономные области тоже превращаются в республики. Например, республика Нагорный Карабах не будет принадлежать ни Армении, ни Азербайджану — она будет сама по себе и получит право вступать в экономические и другие отношения с теми, с кем сама захочет. От такого решения выиграют все граждане страны. И только на таком пути, как мне представляется, можно добиться решения национального вопроса.

Эту идею Сахаров закрепит в своем проекте конституции.

На практике, конечно, вряд ли эта всеохватная глобальная идея окажется более осуществимой, чем переделка границ в одном лишь сравнительно небольшом районе Союза. Реально все движется совсем в другом направлении…

О любопытном эпизоде, связанном с «карабахской эпопеей» Сахарова, рассказала его жена Елена Георгиевна в журнале «Коммунист», в июне 1990 года, когда Андрея Дмитриевича уже не было в живых. В декабре 1988 года группа москвичей вместе с Андреем Дмитриевичем побывала в Закавказье. Среди других встреч, была и встреча с первым секретарем ЦК Компартии Азербайджана Везировым. Этот деятель два часа читал им популярную лекцию о «крепкой азербайджанско-армянской дружбе». Наконец Сахарову удалось пробиться через его хорошо поставленный монолог, объяснить, с какой, собственно говоря, целью они приехали. Поддержала мужа и Елена Георгиевна, сказала: вот, мол, вы обижаетесь, что мир не замечает вашего дружелюбия — так проявите его: вот в Армении сейчас случилось страшное землетрясение (имелось в виду землетрясение в армянском городе Спитак 7 декабря 1988 года), такая беда, там сейчас клочка земли нет, чтобы приткнуться, так сделайте дружелюбный жест — отдайте армянам Карабах, весь мир будет вас за это вечно благодарить. И тут коммунистический вождь преобразился. «Землю не дарят, — отрубил он. — Землю завоевывают. Кровью». И еще повторил: «Кровью!»

«Так и закончился наш разговор с властью в Баку, — подводит итог Елена Георгиевна. — Везиров обещал кровь. Она пролилась!»

Все закончилось войной

В январе 1992 года между Азербайджаном и Арменией началась полномасштабная война из-за Карабаха, которая завершилась перемирием лишь в мае 1994-го. Победу одержала армянская сторона. С тех пор Нагорный Карабах существует как самостоятельное, фактически независимое от Азербайджана государство — Нагорно-Карабахская Республика, хотя и мало кем признанное (признали ее лишь Армения, Абхазия, Южная Осетия, Приднестровье).

Но настоящего мира здесь по-прежнему нет. Азербайджан не желает смириться с потерей Нагорного Карабаха, так же, как Грузия не желает смириться с потерей Абхазии и Южной Осетии, Молдавия — с потерей Приднестровья…

Правда, все-таки кровь уже не льется здесь так обильно.

«Черный январь» в Баку

Отдельный трагический эпизод, косвенно связанный с кровавой карабахской историей, — «черный январь» 1990 года в Баку. Отчасти случившееся здесь напоминает то, что произошло в Тбилиси менее чем за год до этого, только в еще более кровавом варианте.

И тбилисские, и бакинские события оказались в ряду первых предпринятых республиками попыток обрести независимость от Москвы. И те, и другие события были тесно переплетены с межнациональными проблемами и конфликтами внутри самих республик: у грузин была тяжелая проблема с Абхазией, у азербайджанцев — все с тем же Нагорным Карабахом.

В Баку в центре событий стоял Народный фронт Азербайджана, созданный осенью 1988 года. В ту пору народные фронты возникали в стране повсюду как политические организации, противостоящие компартии. Азербайджанский «фронт» — полное его первоначальное название «Народный фронт Азербайджана в поддержку перестройки» — во многом был создан по образцу Народного фронта Эстонии.

Как видим, судя по названию, в общем-то, вроде бы, хоть и противостоящая коммунистам, но вполне приемлемая организация, нацеленная на реформы, на поддержку Горбачева. Создала ее группа азербайджанских интеллигентов.

Однако уже к середине следующего года «фронт» сменил ориентиры: теперь главным для него стало — добиться независимости от Москвы. Возглавил его Абульфаз Эльчибей. (Не правда ли, напрашивается аналогия с «перестроившимся» ереванским комитетом «Карабах» и Левоном Тер-Петросяном, который стал его руководителем на втором этапе? Кстати, как Тер-Петросян станет через какое-то время президентом Грузии, Эльчибей сделается азербайджанским президентом).

Следующая пертурбация «фронта» — в какой-то момент он расслоился на умеренных и радикалов. Умеренные ставили перед собой задачу придти к власти через победу на парламентских выборах, радикалы же хотели осуществить то же самое «революционным» путем.

Для революции, естественно, требуется поддержка народных масс. В той обстановке, в которой находился тогда Азербайджан — полыхающий Карабах, смертельная азербайджанско-армянская вражда, потоки беженцев, — самым легким способом обрести эту поддержку было подхлестнуть вражду с армянами, причем уже в самой столице.

К этому моменту армян в Баку оставалось не так уж много. Из двухсот тысяч, которые жили здесь в середине восьмидесятых, почти все уехали. Остались в основном женщины, пенсионеры, редко осмеливавшиеся выходить из дому. Но и оставшихся, прятавшихся по домам было достаточно, чтобы затеять новые кровавые погромы.

Радикалы разрушают границу

К декабрю 1989 года радикалы уже полностью взяли верх в руководстве Народным фронтом. Обстановка становилось все более взрывной. Это не могли не чувствовать республиканские начальники.

Как раз в эти дни из Румынии пришла весть о скоропалительном суде и еще более скоропалительном расстреле супругов Чаушеску. Возможно, коммунистические вожди Азербайджана панически примерили эти события на себя. Аяз Муталибов, в ту пору председатель Совета Министров республики, вскоре ставший ее первым президентом, вспоминает, что ему в большом испуге позвонил первый секретарь азербайджанского ЦК Везиров (тот самый, который грозил, что отдаст Карабах только «через кровь»):

«Он сказал, что назревает катастрофа, и мы должны просить помощи у Москвы… Мы попросили Министерство внутренних дел и Совет Министров (СССР. — О.М.) прислать войска, иначе могла бы случиться большая беда».

Это было как раз 25 декабря — в день, когда были осуждены и тут же, во дворе солдатской казармы, расстреляны Николае и Елена Чаушеску.

Не правда ли, как это напоминает просьбы о помощи, с которыми накануне 9 апреля 1989 года к московскому руководству обращался Патиашвили и которые он после пытался скрыть?

Однако «революция», затеянная Народным фронтом, началась не в самом Баку. Сначала, 29 декабря, народнофронтовцы захватили здание горкома партии в Джалилабаде, на юге Азербайджана. Были десятки раненых. 31 декабря «революция» переметнулась в Нахичевань. Под руководством тех же самых «революционеров» из Народного фронта толпы людей принялись крушить заграждения на границе с Ираном и жечь пограничные вышки. Граница была «ликвидирована» на протяжении почти семисот километров. Тысячи азербайджанцев перешли на другую сторону и начали брататься со своими иранскими соплеменниками, с которыми они десятилетиями были разлучены.

Это уже было совсем ни на что не похоже. Этого Москва стерпеть не могла.

Из записей о заседании Политбюро 2 января 1990 года:

«Информация Крючкова (председателя КГБ. — О.М.) о положении в Азербайджане. Развитие ситуации приобрело непредсказуемый характер. В Джалилабаде власть перешла к так называемому Народному фронту. Происходит фактическое разрушение государственной границы. Необходима помощь пограничникам со стороны армии».

Помощь, естественно, была оказана. Помимо посланных войск, в центральной печати появились гневные обличительные статьи, где, помимо прочего, утверждалось, что азербайджанцы, разгромившие в Нахичевани пограничные сооружения, «бросились в объятия исламского фундаментализма».

Горбачев не приемлет насилия. На словах

Кстати, на следующий день, 3 января, когда в Ново-Огареве обсуждалась предсъездовская платформа КПСС, Горбачев отвлекся на воспоминания:

— Мне было девять лет, когда арестовали деда (стало быть, где-то в 1940-м происходило дело. — О.М.) Он просидел четырнадцать месяцев, его пытали, били, ослепляли лампой и т. д. Он был председателем колхоза, потом уполномоченным Министерства заготовок. Когда его посадили, мы стали в деревне как отверженные, никто не заходил, сторонились, не здоровались — как же, враг народа! Дед вернулся совсем другим человеком. Рассказывал, что с ним сделали, плакал.

И вывод генсека:

— Считаю своей главной задачей провести страну через перестройку без гражданской войны. Жертвы неизбежны. Там и здесь кого-то убивают, но это СТИХИЙНО (выделено мной. — О.М.), от этого никуда не денешься. Другое дело — подавлять силой, оружием. Этого от меня не дождутся.

Пройдет всего лишь несколько дней, и Горбачев — не в первый уже, и не в последний раз — нарушит этот торжественный, благородный обет, сделанный под запись его помощников.

Бросили спичку в керосин

12 января двое лидеров Народного фронта выступили по местному азербайджанскому телевидению. При этом один из них, некто Панахов, сделал совершенно провокационное заявление. Он сказал, что вот-де Баку заполнен бездомными беженцами, прибывшими из Нагорного Карабаха и Армении, а тысячи армян здесь до сих пор живут в комфорте.

То обстоятельство, что эти людям, непримиримым противникам азербайджанской коммунистической верхушки, был предоставлен телеэфир, да еще для таких заявлений, наводит на мысль, что и сама эта верхушка была причастна к провокации. Во всяком случае некоторые ее члены. В частности, называлась фамилия второго секретаря местного ЦК Поляничко, раскладывавшего какой-то свой политический пасьянс.

Так или иначе, спичка в керосин была брошена. Как и следовало ожидать, на следующий день в Баку начались армянские погромы. Как и в Сумгаите, погромщики проявляли изощренную жестокость — разъяренные толпы нападали на несчастных армян, забивали их до смерти, людей выбрасывали с верхних этажей зданий…

Впрочем, существуют и другие версии, касающиеся того, что стало искрой для начала погромов. Некоторые считают, что они начались после того, как на митинге Народного фронта кто-то подстрекательски сообщил, что один из азербайджанцев был убит армянином, квартиру которого он пытался захватить…

Говорили также, что за несколько дней до начала погромов перед штабом Народного фронта на улице Рашида Бейбутова (того самого, который когда-то пел про «веселого мальчика из Карабаха») были вывешены списки с адресами армянских семей.

Сам Народный фронт официально отрекся от своей причастности к погромам, осудил их, обвинил республиканские и московские власти в том, что они сознательно не препятствовали убийствам и грабежам, чтобы оправдать введение войск в Баку.

На первых порах ни милиция, ни военные действительно не препятствовали погромам. Когда одна из правозащитниц обратилась к милиционеру с просьбой спасти армянина от толпы азербайджанцев, тот равнодушно ответил: «У нас приказ не вмешиваться».

В конце концов, однако, армяне были эвакуированы на противоположный берег Каспийского моря, в туркменский Красноводск (позднее переименованный в Туркменбаши), откуда рассеялись по всему свету.

Считается, что во время Бакинских погромов погибло около девяноста армян, хотя эту цифру трудно проверить: официальное расследование так и не было проведено.

Горбачев нарушает обет

Несмотря на Бакинские погромы, Горбачев все никак не мог решиться применить силу, ввести там чрезвычайное положение. Мы ведь помним его обет, что он никогда не станет «наводить порядок» силой, оружием — этого от него никогда не дождутся. Правда, позади уже была трагедия Тбилиси, но там он как бы остался в стороне, сумел «не запачкаться». Здесь такой возможности не было…

Бывший пресс-секретарь Горбачева Андрей Грачев вспоминает о тогдашних колебаниях и метаниях генсека:

«13–15 января по Баку прокатилась лавина антиармянских и антирусских (были и антирусские, хотя, конечно, меньших масштабов. — О.М.) погромов. Но даже после этого Горбачев продолжал колебаться и оттягивать принятие, как он предчувствовал, рокового решения о введении армии. Д. Язов считает, что генсек хотел (опять! — О.М.) «отсидеться», «остаться не замазанным». Вероятнее другое: чем больше нажимали министры-«силовики», чем отчаяннее становились сводки заброшенного в Баку политического десанта во главе с Е. Примаковым, тем отчетливее он сознавал, что переход «Рубикона насилия» будет означать для него и для перестройки пересечение не только политического, но и психологического рубежа. Только когда из Баку пошли сообщения о зверствах разбушевавшейся толпы (людей выбрасывали с верхних этажей многоэтажных зданий, обливали бензином и поджигали), когда перед осажденными зданиями ЦК и правительства воздвигли (символические?) виселицы, Горбачев покорился традиционной участи правителя империи, — в Баку на усмирение беспорядков были откомандированы Д. Язов и В. Бакатин (министр внутренних дел. — О.М.) Напутствуя их, В. Крючков и даже А. Яковлев говорили о необходимости преодолеть «синдром Тбилиси» и проявить «твердость». Министры потребовали не только устного поручения главы государства, но и юридического мандата: указа о введении чрезвычайного положения. Горбачев попробовал, было, как в случае с Карабахом, укрыться за фразой «будете действовать по обстановке», но, когда оба министра отказались без указа вводить войска, а из Баку, как с палубы тонущего корабля, раздался очередной SOS Е. Примакова, сообщившего о подготовке толпы к штурму, он решился: «Летите, указ придет следом». И, сняв телефонную трубку, сказал Лукьянову: «Анатолий, давай текст».

«Анатолием», которому позвонил Горбачев, был председатель Верховного Совета СССР Анатолий Лукьянов. Именно ВС имел формальное право издавать указы. Естественно, с «бакинским» указом никаких задержек больше не было. Приказы со стороны «руководящей и направляющей», ее вождя в ту пору выполнялись без промедления. Даже такие вот небрежные.

К моменту, когда 20 января Горбачев с Лукьяновым ввели чрезвычайное положение, армян в Баку уже не оставалось, почти все они были эвакуированы, защищать было некого. Так что горбачевско-лукьяновский указ, введение войск в столицу Азербайджана имел единственный смысл — предотвратить захват власти в республике Народным фронтом (а он к этому времени фактически ее уже захватил) и провозглашение Азербайджаном независимости.

Активисты Народного фронта, простые азербайджанцы пытались воспротивиться вводу войск. Но что они могли сделать?

Генерал Ачалов в своем амплуа

Формально считается, что операций по «взятию» Баку руководил министр обороны Язов. Однако в реальности эту роль играл «координатор» операции командующий Воздушно-десантными войсками генерал Ачалов.

Генерал Ачалов одна из самых зловещих в те годы фигур. В 80-х начале 90-х, когда Ачалов пребывал на пике своей военной карьеры, где бы на пространстве СССР или даже вблизи его границ ни возникали какие-то «беспорядки» (так на официальном языке называлась любая попытка людей ослабить на своей шее удушающую петлю тоталитаризма), коммунистическая власть решительно и жестоко их подавляла (впрочем, она, как известно, поступала так всегда, не только в ту пору). И этим подавлением во многих случаях руководил именно генерал Ачалов. Сам он так объяснял необходимость наделения армии а он был армейским генералом, полицейскими функциями:

— Конечно, плохо, что Вооруженные Силы не отражали внешнюю угрозу, а подавляли беспорядки. Но что делать — в те годы внутренние войска и милиция были не готовы к исполнению этих функций…

Впервые в роли карателя Ачалов чуть было не выступил в 1981-м, когда события в Польше стали развиваться неприемлемым для кремлевских геронтократов образом началось общенародное движение против кондовых «социалистических» порядков. Во главе этого движения стоял профсоюз «Солидарность». У Кремля возникло естественное желание расправиться с «бунтовщиками» так же, как он это сделал в Венгрии в 1956 году, в Чехословакии в 1968-м. Ачалову, в то время командиру 7-й воздушно-десантной дивизии (кстати, «отличившейся» еще и во время венгерских, и во время чехословацких событий), отводилась одна из центральных ролей: его дивизии надлежало высадиться в Варшаве и захватить важнейшие объекты аэропорт, здания ЦК ПОРП, Сейма, Национального банка; кроме того, Ачалов должен был арестовать ведущих деятелей польского руководства, обезглавить освободительное движение.

Позднее сам генерал так рассказывал об этом:

Мы должны были действовать так же, как в Чехословакии, задержать военно-политическое руководство страны… Я должен был совершить его интернирование и перевозку в безопасное место, а затем ожидать дальнейших приказов: отправить в Москву, как Дубчека, или поступить как-то по-другому. Знал только одну фамилию человека, которого должен был интернировать, Ярузельского (генерал Ярузельский был в то время премьер-министром Польши и первым секретарем ЦК ПОРП. О.М.) Список остальных наверняка получил бы накануне ввода войск, а может быть, и уже в летящем на Варшаву самолете.

Ярузельский прямо не участвовал в антимосковском «бунте», однако, как считали в Кремле, своей мягкостью неявно потворствовал «мятежникам». Интервенцию предполагалось осуществить с трех сторон со стороны СССР, ГДР и Чехословакии. Однако накануне ее Ярузельский сам ввел в Польше военное положение. Необходимость посылать в «мятежную» страну войска из «братских» стран вроде бы отпала…

Особенно оказался востребован Ачалов в начале 90-х, когда под влиянием перестроечных демократических поветрий в разных концах советской империи началось мощное центробежное движение (прочь от московского Центра).

И вот в январе 1990 года Ачалову, как уже говорилось, в то время командующему ВДВ, выпала роль «координировать» подавлением антикоммунистических «беспорядков» в Баку.

Танки давят мирных людей

Часть войск была введена в Баку заранее, находилась в казармах на окраине города. Казармы были забаррикадированы Народным фронтом, но в ночь на 20-е военные смели баррикады и вышли из казарм на улицы города. Другую часть войск стали перебрасывать в столицу Азербайджана по воздуху. Уже на выезде из аэропорта военные были встречены баррикадами из тяжелогруженых машин и сотнями людей сторонников Народного фронта, полных отчаянной решимости не допустить солдат, уже ставших чужеземцами, оккупантами, в свой город. Разумеется, сопротивление «азеров», как презрительно называли их российские воины-интернационалисты, было сломлено: неумелые, плохо вооруженные «ополченцы» не могли противостоять десантникам и мотострелкам…

Вот несколько свидетельств, как происходил захват Баку.

«Коммерсант»:

«Войска, применяя оружие, прорывают пикеты на Аэропортовском шоссе, Тбилисском проспекте и других дорогах, ведущих в город. Одновременно армейские подразделения разблокируют казармы. Пожалуй, наиболее кровопролитные бои были в районе Сальянских казарм. Говорит очевидец событий Асиф Гасанов: солдаты сломали пикеты из автобусов, — обстреливают жилые дома, ребята 14–16 лет ложатся под бронетранспортёры. Они абсолютно безоружны, я вам честное слово даю. Однако военнослужащие, опрошенные корреспондентом «Коммерсанта», утверждали, что пикетчики были вооружены автоматическим оружием. Другие очевидцы свидетельствуют, что вооружение состояло из бутылок с зажигательной смесью, ракетниц и пистолетов. Кровопролитные столкновения развернулись также в районе Баилова, около гостиницы «Баку», в ряде пригородных посёлков».

Уже упоминавшийся английский журналист Том де Ваал — в своей книге «Черный сад»:

«Танки переползали через баррикады, сминая на своём пути автомобили и даже фургоны «Скорой помощи». По словам очевидцев, солдаты стреляли в бегущих людей, добивали раненых. Был обстрелян автобус с мирными жителями, и многие пассажиры, в том числе четырнадцатилетняя девочка, погибли».

Кинорежиссёр Станислав Говорухин в «Московских новостях» от 18 февраля 1990 года:

«В ночь с 19-го на 20-е (января. — О.М.) в город всё-таки вошли войска. Но Советская Армия вошла в советский город… как армия оккупантов: под покровом ночи, на танках и бронемашинах, расчищая себе путь огнём и мечом. По данным военного коменданта, расход боеприпасов в эту ночь — 60 тысяч патронов. На сумгаитской дороге стояла на обочине, пропуская танковую колонну, легковая машина, в ней — трое учёных из Академии наук, трое профессоров, одна из них — женщина. Вдруг танк выехал из колонны, скрежеща гусеницами по металлу, переехал машину, раздавив всех пассажиров. Колонна не остановилась — ушла громить «врага, засевшего в городе».

На следующий день после ввода войск на здании азербайджанского ЦК появились надписи: «Долой советскую империю!», «Долой КПСС!», «Советская армия — фашистская армия».

Кстати, хозяин этого здания Абдурахман Везиров, обещавший Сахарову и его спутникам, которые пытались заговорить с ним о Нагорном Карабахе, «большую кровь», как только в Баку началась «заваруха», сразу же удрал в Москву «на лечение». Видно, печальная участь Чаушеску действительно сильно его напугала.

КОНСТИТУЦИЯ САХАРОВА

Главная цель — счастливая, полная смысла жизнь

Свой проект конституции, правда незавершенный, Андрей Дмитриевич представил в ноябре 1989 года, за месяц до своей кончины. Назывался он «Проект Конституции Союза Советских Республик Европы и Азии». Надо сказать, над новым названием Союза лидеры страны потом будут долго биться, предлагая самые разные варианты, но вот Сахаров предлагал такое.

В основе проекта лежала идея защиты прав личности и права ВСЕХ народов на государственность. Именно — всех, что сразу придавало этому проекту необычность, масштабность, хотя и очевидную утопичность. Однако Андрей Дмитриевич словно бы сознательно шел на это. Вряд ли он рассчитывал, что текст в таком виде будет принят. Видимо, он ставил перед собой какую-то другую цель. Возможно — наметить, к чему следует стремиться, если и не сегодня, то хотя бы в более или менее отдаленном будущем. Может быть, даже, как говорится, — «в идеале».

Вообще текст был не очень привычен для глаза как юридический документ. Вместе с тем при чтении его с самого начала становилось ясно, что он составлен в высшей степени благородным и высоконравственным человеком, ставящим благородство и нравственность превыше всего.

«Цель народа Союза Советских Республик Европы и Азии и его органов власти, — говорилось в проекте, — счастливая, полная смысла жизнь, свобода материальная и духовная, благосостояние, мир и безопасность для граждан страны, для всех людей на Земле независимо от их расы, национальности, пола, возраста и социального положения».

Право людей на счастье, на счастливую, полную смысла жизнь… Вряд ли авторы каких-либо других подобных документов когда-либо осмеливались включать в них такого рода категории — «счастье», «полная смысла жизнь»…

Хотя в стране к тому времени все более четко обозначался вектор движения к рыночному, то есть, так сказать, капиталистическому устройству экономики, Сахаров в своем проекте остается верен давней своей идее конвергенции — соединения лучшего, что есть в социализме и капитализме, ибо по-прежнему, видимо, уверен, что ни тот, ни другой строй по отдельности не в состоянии решить наиболее значительные, жизненно важные проблемы человечества:

«В долгосрочной перспективе Союз в лице органов власти и граждан стремится к встречному плюралистическому сближению (конвергенции) социалистической и капиталистической систем как к единственному кардинальному решению глобальных и внутренних проблем. Политическим выражением конвергенции в перспективе должно быть создание Мирового правительства».

Мировое правительство — это то, о чем говорили и мечтали многие лучшие представители человечества, в частности Альберт Эйнштейн. Будет ли оно когда-нибудь? Или это что-то малосбыточное вроде «Города Солнца» Томмазо Кампанеллы? Прообразом мирового правительства в принципе, наверное, можно было бы считать Организацию Объединенных Наций. Но что-то у нее не больно получается «править миром». И не видно, чтобы когда-нибудь получилось. Слишком разные материки, страны, люди…

На один уровень по степени важности Сахаров ставит внутренние законы страны и международные законодательные акты, прежде всего касающиеся прав человека. Более того, международное законодательство в этой сфере он поднимает выше:

«Граждане и учреждения обязаны действовать в соответствии с законами Союза и республик и ПРИНЦИПАМИ ВСЕОБЩЕЙ ДЕКЛАРАЦИИ ПРАВ ЧЕЛОВЕКА ООН (выделено мной. — О.М.)

Международные законы и соглашения, подписанные СССР и Союзом, в том числе Пакты о правах человека ООН…, имеют на территории Союза прямое действие и приоритет перед законами Союза и республик».

Увы, мы и спустя двадцать лет не пришли к этому. Сегодняшние российские власти не уважают не только Всеобщую декларацию прав человека, но и собственную Конституцию.

Союз равных, самостоятельных, суверенных республик!

Теперь об устройстве Союза, которое предлагает Андрей Дмитриевич. Для него нет вопроса: это устройство следует решительным образом изменить. Союз должен состоять ТОЛЬКО ИЗ РЕСПУБЛИК. Причем республик, РАВНЫХ ПО СВОЕМУ СТАТУСУ:

«Никаких других национально-территориальных единиц, кроме республик, Конституция Союза (то есть Конституция, соответствующая его, Сахарова, проекту. — О.М.) не предусматривает».

При этом, правда, «республика может быть разделена на отдельные административно-экономические районы».

Так, РСФСР он предлагает разделить на четыре экономических района — Европейскую Россию, Урал, Западную Сибирь, Восточную Сибирь.

Не очень, правда, понятно, как эти экономические районы будут сосуществовать с национальными республиками — Татарстаном, Башкирией, Чувашией, Удмуртией, Якутией и другими, — располагающимися на этих территориях и равными России по своему статусу.

Кстати, вообще непонятно, какая территория останется России, если все республики, входящие в нее, обретут равный с нею статус. Области Центральной России, да и то не все?

О чем-то подобном через год станет думать Борис Ельцин. У него возникнет мысль разделить Россию на «семь русских государств». Впрочем, и он от этого замысла быстро откажется.

Что касается сахаровской идеи о равенстве всех республик Союза, она стала одним из главных побуждающих источников той отчаянной борьбы за повышение своего статуса, которую несколько позже — в 1990-м и 1991 году — развернули автономии, прежде всего российские. Правда, никакого особенного успеха и эта борьба не имела.

Еще одна очень важная идея Сахарова: решительное повышение самостоятельности республик. Именно республики предоставляют союзному Центру ряд полномочий, а не наоборот — не Центр что-то отдает республикам. Этот тезис опять-таки станет главным в той борьбе с Центром, которую в скором времени развернут Ельцин и другие республиканские лидеры, требуя это положить в основу создания нового Союза: он должен создаваться не сверху, не союзным Центром, а снизу — максимально самостоятельными суверенными республиками.

Право на вход и выход из Союза должно быть реальным, а не декларативным!

Очень важна для Сахарова тема входа в Союз и выхода из него. Право «каждой нации и республики» на самоопределение он провозглашает «основополагающим и приоритетным». Обратим внимание — не только каждой республики, но и каждой нации. Правда, разговор о «самоопределении нации» продолжения у него не имеет. Зато механизм входа-выхода республики он прописывает довольно четко, не оставляет это право лишь в качестве декларации, как это было в советских конституциях:

«Решение о вхождении республики в Союз принимается на Учредительном Съезде Союза или на Съезде народных депутатов Союза…

Решение о выходе республики из Союза должно быть принято высшим законодательным органом республики в соответствии с референдумом на территории республики не ранее чем через год после вступления республики в Союз».

В общем все достаточно просто и ясно, без каких-либо запутанных, утяжеленных и практически непреодолимых юридических процедур.

Что особенно удивительно, Сахаров также предусматривает возможность ИСКЛЮЧЕНИЯ республики из Союза и опять-таки прописывает его процедуру:

«Республика может быть исключена из Союза. Исключение республики из Союза осуществляется решением Съезда народных депутатов Союза большинством не менее двух третей голосов в соответствии с волей населения Союза (как выявляется эта воля, опять-таки через референдум? — О.М.), не ранее чем через три года после вступления республики в Союз».

Можно ли представить себе, чтобы такое случилось в реальности? Вот взяли бы и исключили хотя бы Чечню «за плохое поведение»? Ясно, что это из области фантастики. Но Сахарову, видимо, важно обозначить, что все члены Союза действительно пользуются полной свободой самоопределения, и для всех существуют одни и те же критерии нравственного и политического поведения, при несоблюдении которых можно и «вылететь» из страны.

Самостоятельность — почти во всем

Максимальная самостоятельность предоставляется каждой республике в области экономики:

«Республика, если противное не оговорено в Специальном протоколе, обладает полной экономической самостоятельностью. Все решения, относящиеся к хозяйственной деятельности и строительству, за исключением деятельности и строительства, имеющих отношение к функциям, переданным Центральному правительству, принимаются соответствующими органами республики.

Никакое строительство союзного значения не может быть предпринято без решения республиканских органов управления».

Все налоги, собираемые на территории республики, согласно Сахарову, остаются в ее бюджете. В союзный бюджет перечисляется лишь определенная сумма. Здесь Сахаров предвосхищает споры, которые в скором времени действительно развернутся между республиками и Центром. В конце концов остановятся на том, что в центральный бюджет будет перечисляться не определенная сумма, как у Сахарова, а определенный процент от собираемых налогов.

К числу необычных, в своем роде «экзотических» пунктов сахаровского проекта надо, пожалуй, отнести предложение о возможности создания республиканских Вооруженных Сил, собственной системы правоохранительных органов (милиции, прокуратуры, судов), республиканских денег…

Не мог обойти Сахаров и вопрос о границах между республиками. Вполне отчетливо видел, что границы, в большинстве случаев весьма произвольно прочерченные коммунистическими властителями, во многих случаях могут быть оспорены. Чтобы из-за этого сразу же не возникли конфликты, он предлагал оставить их незыблемыми на первые десять лет после Учредительного съезда, который примет новую конституцию и новое государственное устройство Союза. В дальнейшем же изменять границы между республиками, их объединение и разделение можно будет «в соответствии с волей населения республик и принципом самоопределения наций в ходе мирных переговоров с участием Центрального правительства».

К сожалению, уже к этому времени стало достаточно ясно, что в реальности решать такие вопросы мирно, без стрельбы, без пролития крови вряд ли удастся. Об этом говорил опыт того же Нагорного Карабаха, Абхазии, Южной Осетии, Приднестровья…

Он понимал, что останется в меньшинстве

В целом проект конституции Сахарова, при всем уважении к этому великому человеку, был воспринят как довольно утопический. Хотя ряд его идей — в частности, как уже было сказано, идея о главенствующей роли суверенных республик при создании нового Союза, — был подхвачен и лег в основу последующих попыток перестройки коммунистической империи.

Кстати, Андрей Дмитриевич сам вполне сознавал, как будет воспринят большинством его проект. Когда его на I Съезде народных депутатов выдвигали в состав Конституционной комиссии, он поставил условие: поскольку он уверен, что по принципиальным вопросам он останется в меньшинстве или даже в одиночестве, он может принять участие лишь в составлении АЛЬТЕРНАТИВНЫХ проектов конституции или же — отдельных статей, в общем — в высказывании альтернативных мнений; присоединяться же к основному проекту он не собирается. Таким, альтернативным, заранее обреченным на неприятие большинством, и получился его проект.

Главное же значение сахаровского проекта конституции в том, что его автор своим высочайшим авторитетом поддержал набиравшее силу по всей территории Союза движение за реальное самоопределение, суверенитет и даже независимость отдельных частей Союза, не желавших далее оставаться в полной зависимости от союзного Центра или даже вообще в составе рассыпающейся коммунистической империи.

ВЕСЕННЯЯ НОЧЬ В ВИЛЬНЮСЕ

Цепочка длиной в шестьсот километров

С чего начался уход Прибалтики из СССР? Возможно, с того, что на исходе лета 1989 года, 23 августа, жители трех прибалтийских республик — Литвы, Латвии и Эстонии — около двух миллионов человек, взявшись за руки, образовали живую цепь длиной почти в шестьсот километров, соединив таким образом столицы своих республик — Таллин, Ригу и Вильнюс. Акцию была приурочена к пятидесятилетию со дня подписания пакта Молотова — Риббентропа, который, как известно, открыл путь к оккупации Прибалтики Советским Союзом. Целью акции — ее назвали «Балтийский путь» — было привлечь внимание мирового сообщества к событиям прошлого, однако не в меньшей мере она подсказывала и каким может стать будущее прибалтийских республик, а также поглотившего эти республики советского монстра, советской империи: восстановление самостоятельности этих республик и в конечном счете распад Союза.

В прежние времена, да и после при Путине, и ста метров такой цепочки не допустили бы. Разогнали бы дубинками, проволокли по земле в автозаки, словно набитые человеческой плотью мешки. Но лето 1989-го — это уже была горбачевская вольница. Хоть и не уверенная еще, не надежная, но все же…

В общем, так или иначе, с этой цепочки в Прибалтике все и началось.

В приемной у Ландсбергиса

Первый шаг сделала Литва. Это случилось 11 марта 1990 года. В этот день ее Верховный Совет принял Акт о восстановлении независимости Литовской Республики (так она теперь называлась).

…Председатель литовского парламента профессор Витаутас Ландсбергис обещал принять меня для беседы в пятницу 23 марта 1990 года в десять вечера (время вовсе не обычное, но другого, видимо, не было — в последние дни он работает почти круглосуточно). Около половины десятого мы с моим коллегой по «Литературной газете» Пятрасом Кейдошюсом заняли позиции возле его приемной. Надежды на скорую встречу было мало: заседание Верховного Совета продолжалось. К тому же неожиданно выяснилось, что в десять у него прямой эфир для канадского телевидения. Извинившись перед депутатами, он покинул заседание. Извинился и передо мной:

− Я сегодня буду работать до бесконечности. Так что подождите, поговорим…

Пятрас поехал домой спать — утром ему предстояло важное дело, — а я перебрался непосредственно в приемную на просторный мягкий модерновый диван.

Около полуночи Ландсбергис вернулся, но опять-таки занялся более первоочередными, как я понимаю, делами (еще днем, принимая у меня вопросы, он сказал мне твердо: «Это дело все-таки не первоочередное. Извините»).

Я не особенно настаивал на скорейшем приеме, надеясь, что стада журналистов, повсюду следующие за Ландсбергисом и его помощниками (все последние дни тут было не протолкнуться от тружеников пера и микрофона), со временем поредеют и можно будет поговорить спокойно.

Именно это было для меня главное — спокойный разговор. Чтобы можно было вырваться за пределы обычного для Ландсбергиса твердокаменно-железобетонного: «Мы — другое государство! Оставьте нас в покое!», уловить если не в словах, то хотя бы в голосе, в интонации какое-то сомнение в правильности и единственности решения, принятого 11 марта. Живой человек не может без сомнений. И для литератора они интересней любых иных проявлений человеческого естества.

В приемной Ландсбергиса две секретарши. Более представительная Регина — собственно секретарь председателя Верховного Совета. Она тут была и при прежнем председателе, коммунисте Бразаускасе, и раньше. Та, что попроще, Ядвига, как я понимаю, — помощница Ландсбергиса по «Саюдису» (организация, возглавившая борьбу Литвы за независимость). В штате Верховного Совета она недавно, с 12 марта. Это, скорее, референт, помощник.

В кабинет Ландсбергиса постоянно входят люди. Входят без доклада, без вопросов к секретарю, без стука в дверь (впрочем, кабинет огромный — с того места, где сидит его хозяин, стука и не услышишь). Посетители двоякого вида. Один тип: элегантные бородачи в цивильных костюмах. Это депутаты, руководители «Саюдиса» (впрочем, многие совмещают сейчас обе ипостаси). Другой тип — молодые ребята спортивно-студенческого вида (куртка, джинсы, кроссовки). Это активисты «Саюдиса», некоторые из них уже работники аппарата Верховного Совета.

Около часа ночи начинает названивать корреспондент «Московских новостей» Кючарьянц. С первых Ядвигиных ответов мне становится ясно, о чем идет речь, — коллега-журналист просит, чтобы Ландсбергис принял его в воскресенье. Настаивает, чтобы ответ был ему дан немедленно. В это время Ландсбергис принимает двух американских сенаторов. По всем канонам секретарского дела, дверь в кабинет в это время не должна открываться. Но человек просит Ядвигу о помощи (даром, что таких просящих о помощи журналистов даже в самом здании парламента — толпы!), и она решается на подвиг, хотя заранее знает, что дело это безнадежное. Через две минуты она возвращается из кабинета и простодушно сообщает в трубку:

− К сожалению, я ничем не могу вам помочь. Он не обращает на меня внимания. Это означает, что я должна выйти из кабинета.

Такие вот условные знаки. Далее происходит уж вовсе немыслимое. Видимо, журналист, следуя заветам нашей профессии, продолжает настойчиво уговаривать Ядвигу, и она второй раз отправляется в кабинет. Результат тот же:

− Нет, он не обращает на меня внимания.

У любой московской секретарши все дело заняло бы ровно пять секунд: три разъяренно-презрительных междометия в адрес звонящего, и трубка брошена на рычаг.

На Вильнюс идут танки!

Около половины второго ночи происходит какое-то движение, в приемной оказывается людей больше, чем обычно. Общий разговор, какой-то тревожный. Говорят по-литовски, однако из обрывков русских и английских фраз, сказанных кому-то по телефону, я узнаю: что-то происходит на шоссе Каунас — Вильнюс.

Через некоторое время ко мне подходит Ядвига:

− Я сожалею, что мы так долго заставили вас ждать, но, по-видимому, председатель не сможет вас принять. Дело в том, что со стороны Каунаса к Вильнюсу приближаются танки.

− Как танки?! — меня аж подбрасывает на диване. Дремоту как рукой сняло.

− Да, танки, очень много танков. Жители звонят и сообщают. Кто-то подсчитал даже, что их более восьмидесяти.

Неужели опять танки? Меня охватывает ужас.

− Не надо было этого делать! — невольно вырывается у меня.

− Что делать? — не понимает Ядвига.

− Того, что вы сделали 11 марта. Ведь вы же и так шли к тому, чего вы хотите, — к экономической, политической независимости! Зачем надо было форсировать события?

− Но ведь кто-то должен начать! Сколько можно терпеть все это!

Ядвига плачет. Один из ребят принимается задвигать в приемной гардины с обеих сторон. На всякий случай. Светомаскировка.

Я отправляюсь бродить по этажам. Весть о танках уже облетела все здание. Повсюду группы журналистов, сотрудников Верховного Совета. Обсуждают. Никакой паники. Все с усталым любопытством ждут развязки.

Из темноты на площадь перед зданием вылетают «Жигули» и мчатся прямо к дверям. Из них, не погасив фары, не выключив двигатель, выскакивает какой-то парень, пулей проносится мимо ошалевших милиционеров и, прыгая через несколько ступенек, взлетает на третий этаж. Здесь, картинно дурачась, бухается навзничь прямо перед кабинетом Ландсбергиса. Точно древнегреческий бегун, принесший дурную весть. Отдышавшись, он садится на паласном полу по-турецки и, хлопнув по нему ладонями, произносит одно слово:

− Танки!

Он думает, что он первый, кто предупредил об опасности.

В два двадцать пять Ландсбергис вышел из кабинета.

− Что, положение осложнилось? — спросил я его.

− Да… — отвечал он нехотя. — Видите, мы бы просто потеряли время, если бы стали беседовать с вами. Если меня арестуют, кто станет печатать все это? Кому надо печатать арестанта?

− Вы не пытались связаться с Горбачевым?

− Нет… — он пожал плечами неопределенно.

Звонить Горбачеву не хочет никто

В половине третьего ночи Ландсбергис поднялся на трибуну Верховного Совета (парламент продолжал заседать — премьер Казимера Прунскене представляла кандидатов в министры). Он сообщил депутатам, что к городу приближается колонна танков. Намерения их неизвестны. Никакой информации у него нет. Он неоднократно просил военное руководство сообщать ему обо всех передвижениях войск по территории республики, но это по-прежнему не делается, несмотря на все заверения, что Верховный Совет будут ставить в известность.

Голосованием Верховный Совет принимает решение: если «в результате определенных насильственных шагов» он будет «ущемлен в правах действовать и свободно выражать волю народа», — в таком случае он наделяет представителя независимой Литовской Республики в Вашингтоне и при Святом Престоле г-на Стасиса Лозорайтиса чрезвычайными полномочиями по представительству восстановленной Литовской Республики.

Возможно, вспомнив про мой вопрос, Ландсбергис спрашивает депутатов, следует ли позвонить Горбачеву.

Точно один человек усмехнулся и безнадежно-презрительно махнул рукой: чего звонить… — такова была общая реакция зала. Все убеждены: Горбачев и так все знает, без него ни один танк не сдвинется с места.

Депутаты повставали с мест. Возникла атмосфера какого-то нервного, озорного веселья. Кто-то пустил бумажного голубя (видимо, изготовленного из какого-то официального документа воскресшей и тут же вновь умерщвляемой независимой Литовской Республики)… Кто-то — еще одного… Кто-то присвистнул… Ощущение было, словно ты в студенческой аудитории, расслабившейся вдруг после какого-то необычайно важного и серьезного действа. Дали поиграть в демократию, а после отобрали игрушку.

Телефоны в приемной продолжают звонить. Колонна приближается. Тридцать километров… Двадцать… Десять…

Мимо журналистов проходит симпатичная Казимера Прунскене и, зная о своей святой обязанности держать прессу в курсе дела, объясняет, не дожидаясь вопросов:

− Через пять минут мы будем иметь информацию, пошли ли танки в объезд города — в какой-то из гарнизонов — или пересекли черту города. Их очень много — от восьмидесяти до ста.

Журналисты в основном англоязычные, но Прунскене говорит по-русски. Все понимают.

− Танки остановились! — лицо Ядвиги светится счастьем.

− Как остановились? — переспрашиваю. — Кто их остановил?

− Милиция.

− Что, они перекрыли дорогу? Поставили грузовики, автобусы?

− Нет, они подали сигнал остановиться. Сейчас ведут переговоры.

Святая наивность. Как будто можно остановить танки милицейским жезлом. После выясняется: при въезде в город остановились головные танки, чтобы подождать остальных — колонна растянулась на километры.

Через несколько минут стало ясно: ни о каком объезде нет речи, танки направляются прямо сюда.

Машинально я нащупал в кармане редакционное удостоверение и тут же мысленно рассмеялся своему жесту. Как будто не известно, как это бывает! Подходят танки, БТРы, БМП. Пятнистые ребята с автоматами просачиваются во все щели, рассыпаются по лестницам и этажам. Ты получаешь кулаком в зубы, прикладом по спине, сапогом — пониже, а уж после начинают разбираться, кто ты и что ты.

− Мы бы хотели получить у вас консультацию, — подходит ко мне Ядвига. — Нужен ли вот этот знак в фамилии Лукьянов? Мы хотим послать ему телеграмму.

Мягкий знак в середине лукьяновской фамилии нужен. Без него никак не обойтись. Я рад, что хоть этим могу им помочь.

(Кто не знает, Анатолий Лукьянов в ту пору был председателем Верховного Совета СССР).

Иностранные корреспонденты на своих ноутбуках торопились допечатать репортажи до строки: «И вот танки подошли к зданию парламента…» После все собрались на лестничной площадке-галерее третьего этажа и напряженно всматривались сквозь переднюю аквариумно-стеклянную стену здания в происходящее на затемненной площади перед ним.

«Танки» проходят мимо

Примерно без двадцати четыре я вышел на улицу. В воздухе уже висел сплошной моторный гул. Танки вот-вот должны были появиться. Вот показался головной, крутанулся на гусеницах и пошел прямо на меня, брызнув в глаза ярким светом фар-прожекторов. Машинально я отпрянул назад. После присмотрелся — обыкновенное такси. Воображение разыгралось. Плюнув всердцах, я пошел назад ко входу в здание.

Между тем гул не ослабевал, хотя и не усиливался.

Минут через десять я вышел снова. Гул стал значительно слабее. Навстречу бежали какие-то люди. Одного парня я ухватил за рукав:

− В чем дело? Где они?

− Они поехали в Северный городок, — отвечал он, запыхавшись, показывая рукой куда-то в темноту.

Северный военный городок — основная база местного гарнизона на окраине Вильнюса.

Слава Богу! Пронесло.

− Ну что, опасность штурма миновала? — в шутку сказал я Казимере Прунскене, снова увидев ее на третьем этаже.

− Да, миновала, но ничего хорошего нет, — отвечала она серьезно.

− Вы считаете, что это была демонстрация силы?

− А что же еще? И потом, что за манера — ездить по городу на танках! Они же оставляют следы, портят асфальт, — она потыкала пальцем вниз, в сторону своих красивых лакированных туфель.

Сразу видно — хозяйственный работник. Премьер-министр. Об асфальте заботится.

− Какой дурак считает нужным демонстрировать силу? — возразил оказавшийся тут же Артурас, помощник Ландсбергиса по связи с прессой. — Ясно же, что в военном отношении Литва не может противостоять Союзу. Что тут демонстрировать?

Думаю, он не прав: силу демонстрируют и не сильному противнику, перед тем как ее применить.

Наконец — последний телефонный звонок: все танки вошли на территорию гарнизона. Всеобщее расслабление.

После говорили, что это были не танки, а «танкетки», легкие танки, «танки для перевозки десанта»…

− БТРы, БМП? — спрашивал я.

− Нет, это была гусеничная техника.

Если судить по грохоту, так оно и было. После были получены более точные сведения: в ночь с 23 на 24 марта 1990 года через Вильнюс прошла колонна БМД (гусеничные боевые машины десанта) — полк воздушно-десантных войск. Таксист, отвозивший меня в гостиницу в шесть утра, показал мне маршрут, по которому прошла колонна неподалеку от здания Верховного Совета. В одном месте этот маршрут пролегал под мостом, что, без сомнения, усиливало грохот.

…Четыре часа ночи. В приемной Ландсбергиса, где я упорно продолжаю сидеть, появляется долговязый парень, в рубашке, без пиджака, и говорит, обращаясь неизвестно к кому:

− Я работаю в газете «Эспрессо». Моя газета начинает печататься через два часа. Мне нужен комментарий президента по поводу танков.

Ядвига грудью загораживает вход в кабинет:

− В данный момент председатель занят. Он работает. Он думает. — Она указывает пальцем себе на голову. — Он пишет ответ Горбачеву. Это очень важно. Ему нельзя мешать.

− Но моя газета не может выйти без комментария президента! — как от физической боли, стонет корреспондент.

Кто бы мог подумать еще месяц назад, что без нескольких слов литовского профессора-музыковеда, специалиста по Чюрлёнису, не сможет выйти одна из крупнейших газет Италии?

− Возьмите комментарий у Прунскене, — советую я итальянскому коллеге. — Она тоже фигура, премьер-министр. Она более доступна. Вас не уволят…

Его лицо мгновенно светлеет.

− О-кей! — воодушевленно вскрикивает он и бросается вон из приемной.

Продемонстрировали «железный кулак»

Кто отдал приказ продемонстрировать Литве «железный кулак»? Не уверен, что Горбачев. Но он, надо полагать, и не был против. Если бы был, такое не могло бы случиться. Это его обычная манера в те мятежные годы — самому оставаться как бы в стороне, в тени, но и не препятствовать силовым попыткам остановить распад Союза.

25 февраля, за две недели до объявления («восстановления») Литвой независимости помощник Горбачева Анатолий Черняев записал в своем дневнике:

«На Политбюро в силовом духе, с позиций «единой и неделимой» (так прямо Воротников, например, и произносит) обсуждался вопрос об отделении Литвы, о Союзном договоре. И Горбачев говорил в унисон с Лигачевым, Рыжковым, тем же Воротниковым. Словом, происходит отрыв от реальности, который грозит тем, что останется один аргумент — танки (вот он, «момент истины»! — О.М.)

…У Горбачева, по моим последним наблюдениям, утрачено чувство управляемости процессом. Он, кажется, тоже «заблудился» (любимое его словечко) в том, что происходит, и начинает искать «простые решения» (тоже любимый его термин)».

ЛИТВА УХОДИТ ПЕРВОЙ

Если их не задавят, тогда и мы…

Итак, формально распад СССР начался 11 марта 1990 года, когда Верховный Совет Литовской Советской Социалистической Республики принял Акт о восстановлении независимости Литвы. С ее независимостью покончили летом 1940 года, когда она мсчезла во чреве Советского Союза.

Теперь другие республики выжидательно смотрели в сторону Вильнюса: сумеет ли он устоять под напором Москвы? То, что напор будет, и нешуточный, никто не сомневался.

…24 марта 1990 года. Конец ночи — начало утра. Я продолжаю дежурить в приемной председателя Верховного Совета Литовской Республики (уже не Советской и не Социалистической).

Ландсбергис вышел из кабинета где-то без двадцати пять, отдал Регине на перепечатку листок, исписанный мелким почерком, — ответ Горбачеву по поводу регистрации добровольцев, которые могли бы в случае необходимости принять участие в охране общественного порядка.

Я тут же пристроился к нему:

− Я думаю, мое время наконец наступило?

Он кивнул мне с готовностью. Было примерно без двадцати пять. Думаю, немного еще найдется случаев, чтобы государственный деятель беседовал с журналистом в такую неурочную пору.

− Я только что написал телеграмму Горбачеву, — сказал Ландсбергис, — никаких вооруженных формирований у нас нет; танкам, которые подъезжают к столице Литовской Республики, здесь делать нечего. Зачем столько танков? Им достаточно прислать сюда тридцать автоматчиков и они захватят здесь всё и вся. Мы ведь не будем оказывать сопротивления.

Позже, к моменту январской бойни 1991 года, его точка зрения насчет сопротивления несколько изменится…

«Мы все сделали правильно»

Мы сели беседовать в его кабинете возле письменного стола. На свету бросилось в глаза его лицо бледно-серого цвета, опухшее от бессонницы. На вопросы он сразу же стал отвечать кратко и жестко.

Вообще, когда имеешь с ним дело, поражает контраст между двумя его обликами — обликом мягкого, вежливого, воспитанного интеллигента, типичного профессора-гуманитария, я бы даже сказал профессора старого, классического типа, какие остались разве что в литературе, и жестким, железным, железобетонным обликом политика, возглавившего борьбу своего народа за свободу, борьбу, начатую в весьма неблагоприятных, если не сказать — безнадежных условиях. Именно такой мягкий интеллигент был передо мной все долгие часы, пока я ожидал приема у него, когда он все ходил и ходил мимо меня, и все извинялся, извинялся — и словами, и мимикой, и жестами. Второй же совершенно неожиданно предстал передо мной здесь, за дверями кабинета, когда я стал задавать ему вопросы.

Эти вопросы — страницы четыре на машинке — я передал Ландсбергису еще днем. Речь в них шла главным образом о том, правильный ли путь они избрали двенадцать дней назад, 11 марта. Я совершенно искренне признавался, что у меня на этот счет имеются кое-какие сомнения — правильно ли это с ТАКТИЧЕСКОЙ точки зрения, правильный ли выбран момент для провозглашения независимости. Хотя само право литовского народа на независимость, конечно, бесспорно. Не знаю, успел ли он эти вопросы заранее просмотреть, но как только я прочитал по бумажке первый вопрос (где как раз и говорилось о моих сомнениях), я тут же почувствовал, что между нами возникла какая-то стена, появилась какая-то сила взаимного отталкивания. Доброжелательное до той поры лицо председателя сделалось непроницаемым, глаза — какими-то неприязненно стеклянными. На мой длинный вопрос о том, как все-таки он считает, правильно или неправильно они поступили, не испытывает ли и он по этому поводу сомнений (в конце концов всякому человеку свойственно сомневаться), он ответил коротко, одной фразой:

− На мой взгляд, мы все сделали правильно.

Я возразил, что, по-моему, они все-таки действуют в духе революционеров и бунтарей прошлых времен. Мне же кажется — и хорошо бы, чтобы это стало общим правилом, — что лучше идти путем эволюционным. В данном случае это путь переговоров, использование закона о выходе из Союза, над которым в ту пору завершалась работа.

На это Ландсбергис отрезал, что данный закон их не касается:

− Мы не являемся членами Союза. Мы не входили в Союз — мы были захвачены, аннексированы. И нам нечего впутываться в ложную ситуацию. Тем более, что этот закон предусматривает такие условия, что никому и никогда по этому закону не выйти из Союза.

«Пусть Горбачев берет пример с де Голля»

Я спросил Ландсбергиса, осознает ли он, что своими действиями загоняет Горбачева в угол.

− Это не я — это товарищ Сталин его загнал, — был ответ. — Это товарищ Сталин поставил всю вашу страну в очень скверное положение. Мы же хотим помочь этой стране отмежеваться, освободиться от этого преступного наследия.

Я разъяснил, что я имею в виду, говоря, что он и его соратники загоняют Горбачева в угол. Согласиться с отделением Литвы в том варианте, на котором настаивает новое литовское руководство, — значит согласиться с развалом государства: за Литвой немедленно последуют Эстония, Латвия, Грузия… В принципе можно себе представить, что через какое-то время, в соответствии с разработанной юридической процедурой какие-то республики либо вовсе отделятся, либо останутся в составе федерации или конфедерации. Но этот процесс, конечно, не должен быть хаотическим развалом страны. С этим, думаю, не согласится ни один руководитель уровня Горбачева. Поэтому он и вынужден действовать решительно и жестко.

Я действительно тогда больше всего боялся, что в ситуации, возникшей после 11 марта, не только на территории Литвы, но и значительно больших пространствах Союза не сегодня — завтра заварится кровавая каша. Демонстративный ночной марш военный техники через Вильнюс был, конечно, более чем убедительным предупреждением о такой возможности.

− Если вы считаете, что республики начнут отделяться одна от другой, — это ваше дело, — сказал Ландсбергис. — Лично я не знаю, как дальше дело будет. И почему у Горбачева тяжелое положение? Было ли тяжелое положение у английского правительства, когда надо было освободить колонии Британской империи? Было ли тяжелое положение у Франции, когда надо было освободить Индокитай, а особенно Алжир? Конечно, у генерала де Голля была сложная задача, но он оказался в силах ее решить. Почему бы Михаилу Горбачеву не попытаться решить ее в том же духе? Может быть, он не в силах? Что ж, тогда жаль.

Дальше разговор пошел об интуиции в политике. Мой вопрос звучал так:

− Не подсказывает ли вам ваша интуиция политика, что вы потерпите неудачу на том пути, на который встали?

В тот момент в самом деле казалось, что попытка одной из республик вот так, лобовым способом, обрести независимость, вырваться из лап хоть и несколько ослабевшей, но все еще достаточно могучей советской империи, скорее всего, окажется безнадежной.

Ответ Ландсбергиса опять-таки был выдержан в революционно-романтическом, жертвенно-романтическом духе (одна из статей, посвященных Ландсбергису, появившихся в те дни в зарубежной печати, называлась «Романтик, который хочет расщепить волос»):

− Я не считаю, что это самое важное, — потерплю ли я или мои друзья неудачу. Как вам кажется, декабристы потерпели неудачу?

− В каком-то смысле да.

− Да. И что же — не надо было делать то, что сделали они?

− Я спрашиваю не об этом — я спрашиваю, каков ваш прогноз.

− Я не прогнозирую, удачен или неудачен будет исход. Я просто вижу, что мы идем правильным путем, в правильном направлении. Действуем по-человечески, по разуму, по совести. У нас силы нет. Такой, которая ценится здесь, на Востоке Европы. Может быть, и во всем мире. Но у нас есть сила, которая вовсе не ценится здесь, на Востоке, а кое-где в мире ценится. Это сила убеждения и правды.

«Танки для нас — не аргумыент»

Насколько далеко литовские бунтари готовы пойти в конфронтации с Центром?

− Для нас нет такого понятия — Центр, — говорит Ландсбергис.

− С Москвой, — уточняю я.

− Для нас Москва — это столица большого соседа, с которым мы хотели бы жить в дружбе и согласии, как добрые соседи. Но не как подчиненные, не как батраки у помещика.

− Может ли все-таки настать момент, когда вы будете готовы отказаться от ваших планов по отделению Литвы, как говорится, «дать задний ход»?

− Я не представляю себе, чтобы такое могло случиться.

− Но вот только что мимо этого здания прошли танки, много танков…

− Ну и что? Что они могут сделать? Это же нелепость! Ну да, нас могут снять, смять, но — это же не решение вопроса.

Под конец нашего разговора я все-таки еще раз прошу Ландсбергиса выступить в роли предсказателя. В состоянии ли он спрогнозировать дальнейшее развитие событий? Что будет с Литвой через полгода? Через год?

− Я думаю, — отвечает Ландсбергис, — что мы будем в состоянии переговоров с Советским Союзом. Будет достигнуто частичное решение вопросов, подлежащих решению. А может быть, и полное решение. Это будет зависеть от развития событий в Советском Союзе. И от мирового контекста, разумеется. Я думаю, окружающий мир вскоре убедится, что мы не вредим Горбачеву, а помогаем… Вообще-то Горбачев до сих пор умно вел дело. А сейчас его пытаются поставить в ложное положение. Именно в отношении Литвы. Михаил Горбачев — человек, очень достойный уважения. Но у нас часто создавалось впечатление, что он возвышается над своим политическим окружением, а это окружение тянет его вниз…

* * *

Непринужденного, обстоятельного разговора у нас с Ландсбергисом так и не получилось. Может быть, сказалась общая усталость моего собеседника, может, — нервное напряжение, испытанное в эпизоде с «танками». Скорее же, надеяться на слишком подробный, раскованный разговор по поводу тех вопросов, которые я приготовил для Ландсбергиса, изначально не следовало. Для него тут нет предмета для обсуждения. Как считает Ландсбергис, обсуждать можно все что угодно, только не решения литовского Верховного Совета от 11 марта.

В общем эта напряженная ночь и этот нелегкий разговор на рассвете оставили у меня двоякое впечатление: с одной стороны, возросло уважение к людям, твердо решившим встать на путь свободы, с другой — увеличилась тревога за успех самого важного тогда общего нашего дела — я имею в виду перестройку. Казалось, что в результате решительного и смелого шага, который сделала Литва, все может полететь в тартарары. Вся страна.

Катастрофа все ближе

Как вскоре убедится читатель, в этой книге речь в основном пойдет о важнейших политических событиях последнего периода существования СССР. Однако эти события происходили на фоне неотвратимого движения страны к экономической катастрофе. Это движение, наверное, решающим образом и предопределяло неизбежный развал страны.

Здесь и далее под рубрикой «Катастрофа все ближе» я буду цитировать документы, собранные в книге Егора Гайдара «Гибель империи» и наглядно иллюстрирующие неостановимое приближение экономического коллапса. Иногда цитируемые документы сопровождаются собственными комментариями Егора Тимуровича.

Итак, Егор Гайдар:

«К началу 1990 года тесная связь между состоянием бюджета, денежного обращения и положением на потребительском рынке, столь загадочная для руководства страны в середине 1980-х годов, уже очевидна. Председатель правления Госбанка СССР В. Геращенко пишет в Верховный Совет СССР (6 апреля 1990 года):

«Положение с удовлетворением спроса… на потребительском рынке остаётся крайне напряженным. В продаже недостаёт ряда продуктов питания, в первую очередь, продуктов животноводства, рыбы, кондитерских изделий, чая, картофеля, овощей, фруктов. Значительно повысились цены на сельскохозяйственные продукты на колхозных рынках…»

«Недостает продуктов питания…» Это значит — очереди, очереди, очереди… Очереди за всем. Люди спрашивают друг друга, где что «дают», где что «выбросили», опрометью бросаются туда, чтобы стать в хвост длинной-предлинной человеческой цепочки: авось, достанется то, что «выбросили». Хотя бы по полкило «в одни руки».

Электромагнитные волны, излучаемые этими все возрастающими мучениями простых людей, не могут не достигать и высоких кабинетов, усиливать напряжение, которым сопровождается сама по себе политическая борьба. Всем понятно, что если не решить насущные проблемы простых людей, не сделать их жизнь мало-мальски похожей на человеческую, будет — взрыв.

ПРИБАЛТИКА ГОВОРИТ «ПРОЩАЙТЕ!»

Горбачев — президент

15 марта на внеочередном III Съезде народных депутатов СССР Горбачев был избран президентом страны. Собственно говоря, голосование прошло накануне вечером, 15 марта утром были лишь объявлены его результаты: из 1878 депутатов «за» проголосовали 1329 (70,76 процента), «против» — 495, остальные бюллетени были признаны недействительными.

Почему президента решили избирать на съезде, а не всенародным голосованием: казалось бы, второй способ придаст главе государства больше веса? Да и сомнений в том, что на всенародных выборах Горбачев тоже победит, не было. Однако Горбачев и его сторонники решили — и убедили других, — что в обстановке нарастающего кризиса, хаоса, непозволительно тратить время, силы, деньги на затяжной избирательный марафон.

Впрочем, склонить Съезд к такому решению оказалось нелегко. Большинство голосов в пользу такого варианта, полученное в итоге, после страстных выступлений ряда «прогорбачевских» депутатов, было не слишком убедительным.

В дальнейшем Горбачев, по-видимому, не раз жалел, что настоял именно на таком своем избрании. Рядом со всенародно избранным российским президентом Ельциным, другими республиканскими президентами он не мог не чувствовать себя до некоторой степени «ущербным», «не настоящим» президентом, даже если те, «настоящие», и не подчеркивали свое превосходство перед ним.

«Можно ли считать, что тут была допущена ошибка? — пишет в своих воспоминаниях бывший член Политбюро, один из ближайших соратников Горбачева Вадим Медведев. — Да, в контексте последующего развития событий было бы правильней иметь всенародно избранного президента СССР. Его власть была бы прочней, было бы значительно трудней развалить Союз…»

Ну да, конечно, в «боях местного значения» Горбачев чувствовал бы себя уверенней. Правда, выиграть главное, генеральное сражение — сохранить Союз нерушимый, — он и тогда вряд ли сумел бы. Тут действовали силы более сильные, чем соображения о том, кто как избирался.

Съезд «отменяет» независимость Литвы

15-го же марта III Съезд народных депутатов СССР объявил недействительным провозглашение Литвой независимости. В постановлении съезда говорилось, что такого рода вопросы можно будет решать лишь после того, как будет установлен законный порядок выхода республик из Союза.

Что тут сказать? Право союзной республики свободно выйти из СССР провозглашалось во всех Конституциях СССР — Конституции 1924 года, «сталинской» Конституции 1936-го и «брежневской» 1977-го. Но, как видим, первая же попытка реализовать это конституционное право натолкнулась на отсутствие «законного порядка» выхода. Сидите и ждите, когда этот порядок будет установлен.

Правда, порядок появился довольно скоро: уже 3 апреля был принят Закон СССР «О порядке решения вопросов, связанных с выходом союзной республики из СССР». Однако прав был Ландсбергис, когда еще до его принятия, 24 марта, опираясь только на предварительную информацию, говорил мне: «Этот закон предусматривает такие условия, что никому и никогда по этому закону не выйти из Союза».

Забегая вперед, скажу: не только Литва — ни одна из республик, которые вскоре друг за другом будут заявлять о своей независимости, то есть о фактическом выходе из Союза, не будет с этим законом считаться.

Что делать со «смутьянами»?

22 марта московское начальство опять обсуждало ситуацию в Литве. На этот раз — на заседании Политбюро. Эпоха Политбюро заканчивалось: Горбачев стал президентом и, без сомнения, намеревался ограничивать «государственные» функции партии, тем паче, что только что, на том же III Съезде, была отменена шестая статья Конституции о руководящей роли КПСС. Однако он не желал делать это резко, демонстративно. Помимо всего прочего, у Горбачева в тот момент здесь были особые мотивы: через месяц предстоял пленум ЦК, на котором, как ожидалось, партийные «ястребы» собирались дать ему «последний и решительный» бой. В этих обстоятельствах поддержка соратников по партийному Олимпу, конечно, была для него важна.

Горбачев сказал, что ситуация в Литве не упростилась, «там наращивают нажим». Дело дошло до того, что военкоматам не дают горючего. Кое-кто предлагает ввести в республике прямое президентское правление, но он, Горбачев, против: давление — это старая политика, это только усилит суматоху.

− У меня такое ощущение, — сказал Горбачев, — что нужно выбрать момент, чтобы завязать большой диалог… Если там открыто призывают к уходу из СССР, мы не можем уклониться от такой дискуссии, которая была бы на виду у всех, и надо ставить перед ними вопрос: а как вся республика относится к нашим призывам?.. Кризис разрастается. Мы продолжаем и будем продолжать действовать политическими методами.

− Как бы не потерять время, — недовольно пробормотал Егор Лигачев, ставший к тому времени главным «партийным» оппонентом генсека. Про себя он, возможно, еще и подумал: «Болтун! Ты дождешься со своими диалогами и дискуссиями, что страна развалится».

Лигачев — секретарь ЦК, второй человек в партии. Его слова все еще имеют вес.

Рыжков (председатель союзного правительства) предложил создать в Литве «параллельную власть» — «помните, как правительство Куусинена в Карелии во время войны?..»

Воротников (на тот момент — председатель президиума российского парламента) поддержал и Горбачева (надо вести дискуссии, общаться, посылать туда интеллигенцию), и Лигачева:

− Чем дальше будет происходить то, что происходит, тем труднее нам будет перейти к крутым мерам.

Однако Горбачев стоял на своем:

− Если не переговоры, то что? Надо втягивать их в дискуссии и в рамках Верховного Совета СССР. Вести дискуссии о Союзном договоре, о разграничении функций между Центром и республиками.

Впрочем, и он в принципе не исключил, что в Литве, возможно, придется ввести военное положение.

Тут я напомню, что грозный демонстративный ночной марш военной техники через Вильнюс произошел аккурат на следующий день после этого заседания высшего партийного органа, хоть и ослабевшего, но все еще достаточно сильного. Не думаю, что это было случайное совпадение.

Меж двумя берегами

Когда читаешь эту стенограмму, главное ощущение — растерянность участников заседания. Ну не привыкли коммунистические правители — даже правители как бы несколько обновленного, «перестроечного» типа — решать такие задачки какими-то мирными способами. Нет у них таковых в историческом арсенале — переговоры, уговоры, диалоги, компромиссы…

Да и могут ли они в такой ситуации дать результат? Горбачев ведь уже побывал в январе в Литве — в Вильнюсе и Шауляе, — провел там немало встреч, не только с руководителями, но и с простыми людьми. Рассказывал им, какие беды их ждут, если они отделятся, и какие широкие горизонты открываются перед ними, если останутся в Союзе: ведь идет перестройка, набирает обороты. Мобилизовал все свое красноречие. Результат — ноль. Глухая стена. Ничего им от Союза не нужно. Только — независимость.

Особенно его поразило, что даже интеллигенция не восприняла его доводы. Уж ей-то, казалось бы, нетрудно было понять, какие преимущества дает всем сохранение единого Союза. Но на вопрос, обращенный к залу — «Так что же, хотите уйти?», он и от интеллигенции услышал дружное и мощное «Да!»

Тогда Горбачев, кажется, впервые осознал: его красноречие не всесильно.

Так, может быть, все же вернуться к старым, испытанным методам? До сих пор у коммунистов был единственный способ, как реагировать на малейшее неповиновение, — бросить войска, нанести сокрушительный удар, подавить, чтобы и голову не могли поднять. 1953 год — ГДР, 1956-й — Венгрия, 1968-й — Чехословакия… В самом Союзе, 1962 год новочеркасский расстрел… Да уже и в годы перестройки, апрель 1989-го — Тбилиси, январь 1990-го — Баку…

Все понятно, логично, эффективно. Однако с каждым разом применять силу становилось все трудней. Горбачев сам себе связал руки: перестройка, демократия, новое мышление… Либо ты держишься этих принципов и сохраняешь перед всем миром свой имидж демократа, реформатора, гуманиста, либо отказываешься от них и предстаешь в традиционном образе советского коммунистического диктатора…

Весь оставшийся ему срок он будет разрываться между этими двумя трудносовместимыми целями: сохранить Союз и — обойтись без насилия.

Горбачев взывает к литовскому народу и к депутатам

Несмотря на то, что в январе на призывы остаться в Союзе Горбачев получил от литовцев решительное «нет», он и не думал отпускать их на волю. Следуя своей установке, высказанной на Политбюро, втянуть их в более основательную дискуссию, Горбачев 1 апреля (наверное, не очень подходящий день) опубликовал в «Правде» два обращения — к Верховному Совету Литвы и к ее гражданам.

Как мы помним, Акт о восстановлении независимости Литвы был принят как раз ее Верховным Советом, однако Горбачев в обращении к нему как бы отделяет ВС от некоего «нынешнего литовского руководства» — надо полагать, подразумевая под ним Ландсбергиса и его соратников по «Саюдису». Именно на это руководство обрушивается с критикой:

«Нынешнее литовское руководство не внемлет голосу разума, продолжает игнорировать решение III внеочередного Съезда народных депутатов СССР, предпринимает в одностороннем порядке действия, идущие вразрез с Конституцией СССР и носящие откровенно вызывающий и оскорбительный для всего Союза характер».

«Оскорбительные для всего Союза» — это для кого? Для всех республик? Но все республики вроде бы не заявляли, что они оскорблены выходом Литвы из Союза. Более того, многие из них уже тогда только и ждали удобного момента, чтобы последовать ее примеру. Так что этот горбачевский пассаж выглядел довольно комичным, вполне соответствовал Дню смеха, когда он появился в печати.

Ясно, что большинство литовских депутатов вовсе не отделяло себя от коварного и злонамеренного «нынешнего литовского руководства», а потому призыв Горбачева одуматься, сойти с губительного пути, незамедлительно отменить «принятые противоправные акты» не был услышан, повис в воздухе.

Во втором обращении Горбачева — к гражданам Литвы — уже не делалось различия между литовским «руководством» и парламентом республики, между ними ставился знак полного тождества:

«Решения Верховного Совета Литовской ССР от 11 марта с.г. года подвели нас к критической отметке. Предпринимаемые нынешним литовским руководством попытки в одночасье разорвать связи республики с Советским Союзом, избранная им тактика односторонних и ультимативных действий ставит под угрозу нормальную жизнь и безопасность всего населения республики — литовцев и нелитовцев — и вызывают большую тревогу в стране».

Вот опять — от имени всей страны. И далее снова — обвинения в адрес «литовского руководства»: дескать, его «безответственные и противоправные решения» «противопоставляют Литовскую ССР другим союзным республикам, Советскому Союзу в целом». Этакий хулиган и дебошир в дружной семье советских народов эта Литва. Точнее — ее «руководство».

Вот так Горбачев пытался втянуть Литву в диалог и дискуссию…

Диалоги, переговоры действительно были. В те месяцы в Москву приезжали и Ландсбергис, и Прунскене. Однако от своих намерений уйти на волю Литва в конечном итоге так и не отступила.

Литве объявлена блокада

Бывший пресс-секретарь Горбачева Андрей Грачев пишет в своих воспоминаниях, что за неделю до провозглашения Литвой независимости глава литовского парламента, лидер тамошних коммунистов Альгирдас Бразаускас пришел в кремлевский кабинет Горбачева. Заговорили, естественно, об исторической акции, которую готовит литовское парламентское большинство, — уходе из Союза. Горбачев устало махнул рукой:

− Идите, куда хотите. Но вы же бедные, у вас ничего своего нет. Как вы будете жить без остального Союза, ведь придете с протянутой рукой!

Чтобы приблизить этот момент, — когда прибалтийская республика придет к нему с протянутой рукой, — Горбачев попытался организовать что-то вроде экономической блокады Литвы.

13 апреля президент и премьер, Рыжков, направили Верховному Совету и правительству Литвы письмо все с тем же требованием — отменить все решения, которые противоречат Конституции СССР. В противном случае, говорилось в письме, по отношению к Литве будут приняты экономические санкции. На следующей день письмо появилось в «Правде».

17 апреля Совет Министров принял постановление об этих самых санкциях. В частности, ограничивались поставки нефти и газа в республику.

Уже 18 апреля вечером прекратилась подача сырья на главный литовский нефтеперерабатывающий завод в Мажейкяе (через пять дней, израсходовав запасы нефти, он остановится).

На следующий день, 19 апреля, резко, на 85 процентов, урезали подачу природного газа в республику. Были отключены три газопровода из четырех.

В последующие дни список товаров, ввоз которых в Литву был запрещен, становился все шире и шире. Нельзя уже было ввозить целлюлозу, газетную бумагу, древесину, сырье для производства пластмасс, металлическую арматуру, растительное масло и другие пищевые продукты.

23 апреля цена канистры бензина в Литве подскочила до 25 рублей (при госцене — восемь рублей), 24 апреля — до 50 рублей.

25 апреля из-за нехватки горючего в Вильнюсе на 30 процентов было сокращено количество автобусов междугородных и пригородных маршрутов. Не на полную мощность стали работать десятки предприятий.

Налаживалась и блокада «с моря». Союзные власти заявили, что только они вправе решать, какие грузы могут быть пропущены через таможню клайпедского порта.

Литва защищается

Московские санкции были восприняты в Литве вполне серьезно, хотя и без особой паники. Уже в день их введения, 17 апреля, вице-премьер Ромуальдас Озолас признал, что ограничения поставок нефти и газа создадут значительные трудности для литовской экономики — запасов сырой нефти и газа в республике хватит лишь на две недели, запасов бензина и дизельного топлива — на месяц.

19 апреля ситуацию, возникшую в связи с введением санкций, обсудило литовское правительство. Среди прочего, оно обратило внимание на то, что блокада Литвы ударит не только по самой Литве, но и по другим регионам, по экономике всего Союза. Так, в результате остановки завода в Мажейкяе Литва будет терять 600 тысяч рублей в день, в то время как СССР — два с половиной миллиона рублей. Сорок процентов электроэнергии, производимой на ТЭЦ в Электренае, уходит за пределы республики, однако теперь Литва будет вынуждена всю ее оставлять у себя (запасов мазута, на котором она работает — а он производится все в том же Мажейкяе, — хватит на месяц). Соседняя с Литвой Калининградская область обеспечивает себя электроэнергией только на двадцать процентов, остальные восемьдесят получает из Литвы или через Литву. В Литве действуют около ста предприятий союзного подчинения. Теперь республика будет не в состоянии обеспечить их энергией. По решению правительства, армейские части, дислоцированные на территории Литвы, отныне также не будут получать электроэнергию и топливо…

Стали приниматься меры, чтобы разорвать «нефтяную» блокаду. Вопреки Москве, было принято решение реконструировать Клайпедский порт, чтобы он был способен принимать нефть и нефтепродукты из-за рубежа.

Еще один защитный шаг, уже совместный с другими прибалтийскими республиками — правительства Литвы, Латвии и Эстонии подписали соглашение об экономическом сотрудничестве, в том числе — о создании Балтийского рынка. Предусматривалось также образование Финансового фонда балтийских республик. Среди его целей — оказание взаимной помощи при возникновении чрезвычайных обстоятельств. Такие обстоятельства в Литве как раз и возникли…

Петля затягивается

Ситуация, однако, становилась, все сложнее. И в речах некоторых литовских деятелей все же стали появляться панические нотки.

Альгирдас Бразаускас, ставший к этому времени еще одним вице-премьером Литвы, выступая 25 апреля в ее Верховном Совете, так описывал ситуацию:

−… Сахар завозим, соль, маргарин, я говорю только о самых необходимых продуктах. Эти товары у нас есть на два месяца — на май и июнь. Более тяжелое положение с растительным маслом, которое нам практически перестала поставлять Украина. На вчерашний вечер уже не работало семь с половиной тысяч рабочих. В связи с нехваткой сырья без работы на 1 мая могут остаться 35 тысяч… В сельском хозяйстве уже тысячами простаивают тракторы и автомобили — не только из-за нехватки горючего, но и из-за отсутствия запчастей… И последнее — строительная индустрия. Вопрос стоит очень остро. Мы не получаем металлическую арматуру, и все запасы идут к концу. 1 мая начнется остановка домостроительных комбинатов. Я ни в коей мере не могу назвать эти действия ограничениями, это настоящая блокада по всем каналам…

Вспоминалась ли в этот момент Бразаускасу его мартовская беседа с Горбачевым, когда союзный президент предупредил его: «Придете с протянутой рукой!»

Москва не желает разговаривать со «смутьянами»

Предпринимала Литва и попытки «примирения» с Центром, каких-то переговоров с ним (разумеется, не имея в виду отказываться от главного — от независимости). Литовские депутаты попытались встретиться с членом Президентского совета Примаковым, который, как считалось, отвечал за выработку «литовской» политики Центра. Однако, по словам Ландсбергиса, этот демарш закончился «неуважительным с его (Примакова. — О.М.) стороны предложением посланникам возвращаться обратно в Литву и исполнять то, что велит Москва».

Что ж, это было вполне в духе видного представителя советской партноменклатуры.

Впрочем, другие ее представители тут мало чем отличались от Примакова. Председатель союзного Верховного Совета Лукьянов тоже не удостоил литовцев приемом.

Трудно все-таки отказаться от привычного пренебрежительного, начальственного отношения к тем, кто на советской иерархической лестнице стоял как бы ниже тебя, несмотря на все декларации о равенстве республик и наций. Это отношение складывалось годами.

Довольно высокомерно разговаривал с представителем Литвы — депутатом союзного Верховного Совета от этой республики — Ромасом Гудайтисом и премьер Николай Рыжков (беседа состоялась опять-таки 25 апреля). На высказанное собеседником предупреждение, что блокада может привести к дестабилизации всей обстановки в республике, Рыжков безапелляционно заявил:

− Извините, у вас никакой блокады нет. Если вы хотите знать, мы имеем огромное количество телеграмм, писем, резолюций митингов, собраний, и все требуют — почему Горбачев не введет президентское правление? Горбачев, политическое руководство все время, как говорится, себя держат, чтобы не идти на этот шаг. Неужели вы этого не цените? Неужели вы не понимаете, что нас начинает критиковать весь Союз за нашу нерешительность. А то, что вот блокада — не надо таких громких слов, никакой блокады нет. Мы прекратили поставку нефти, вот и всё… Когда нам говорят: мы жили, жить будем, все будет нормально, — мы сказали: хорошо, вот нефти не будет, и почувствуете, как одним жить. Вот вы сейчас почувствовали.

Литва, конечно, почувствовала, как жить без нефти и без многого другого необходимого, но сдаваться не собиралась. Теперь, на пятом году перестройки, высокопоставленные союзные чиновники уже были не единственными, с кем можно было вести переговоры. Литовцы стали налаживать прямые контакты с предприятиями Москвы, Ленинграда, других городов, договариваться о поставках всего, что им нужно.

И одновременно, в ответ на блокаду со стороны Центра, установили запрет на вывоз ряда товаров за пределы республики.

Они желали для Литвы «особого статуса»

Надеялся ли Горбачев и его окружение, что им удастся загнать Литву назад в Советский Союз? В окружении на этот счет бродили разные мысли. И уже пугала не столько Прибалтика, сколько и другие республики, прежде всего Россия. Помощник Горбачева Анатолий Черняев записал 22 апреля в своем дневнике:

«Думаю, не надо сопротивляться превращению СССР в союз государств, в конфедерацию. Тогда бы он (Горбачев. — О.М.) правил над ним. А так, если Россия выйдет из его подчинения, как управлять остальной страной? Тут надвигается большой просчет. Скорей бы закрыть литовскую закавыку — по особому статусу для всей Прибалтики в Союзе. Конечно, и остальные захотят такого статуса. Назарбаев уже бьет копытом, не говоря уж об Армении, Грузии, Азербайджане. Ну и что? Неизбежное не отвратить…

Литва — самая болевая для него (М. С.) точка. Она — в экономической блокаде. А «восстания», которого он ждет против Ландсбергиса и Прунскене, все нет и нет. Нет у него политики в отношении Литвы, а есть одна державная идеология: не допустить распад империи».

Собственно говоря, какая тут могла быть политика? Ну, не хотят люди жить в «дружной семье советских народов»! До сих пор в арсенале советских правителей на случай неповиновения было одно средство — оружие. Блокада — это что-то новое, ранее вроде бы «против своих» столь широко не применявшееся. Когда ее затевали, думаю, ни у кого из советских правителей не было уверенности, что это средство окажется эффективным, приведет к нужному результату. О блокаде имели представление только по военному опыту, по опыту Ленинграда. Но даже и та, несопоставимо более жестокая блокада не сломила людей…

Впрочем, наверное, думали, если блокада не поможет, всегда есть возможность прибегнуть к последнему средству — к тому самому, которым пригрозили в марте. Это-то средство — автоматы, танки — всегда остается в запасе.

Да и вообще его вполне можно было использовать одновременно с блокадой, до поры — как вспомогательное.

Блокада сплотила жителей Литвы

Никаких признаков «восстания» против Ландсбергиса и Прунскене в Литве действительно не наблюдалось, хотя благодаря блокаде жизнь сделалась тяжелой. Главный просчет устроителей блокады заключался в том, что большинство жителей республики она настроила не против вильнюсских, а против московских властей.

− Эти меры для сплочения Литвы неоценимы, — говорил спустя неделю после начала блокады уже упоминавшийся Ромуальдас Озолас. — Они помогут людям самоопределиться до конца — и не только идеологически. Никто, даже сами литовцы, не понимали, сколь глубоко сидел Советский Союз в нашей жизни, сколь велика была доля того, что можно определить как «советское». Теперь мы видим очень конкретно: железная дорога — не наша, здания, которые мы сами строили, — не наши, даже клайпедский порт вроде бы не наш. Люди видят, что значит «советское» в самом конкретном смысле. И отчуждение от этого происходит по инициативе самого Советского Союза. Не учли они там этого…

И еще в одном отношении блокада принесла пользу Литве. Озолас:

− Для нас блокада является мерой, вынуждающей к переориентации хозяйства. Мы десятилетиями шли бы к этому без блокады, в теперь мы должны что-то сделать уже через месяц.

Благодаря блокаде экономические реформы в Литве пришлось проводить более энергично, чем до нее.

Ну вот, на этот счет есть пословица: не было бы счастья, да несчастье помогло.

Миттеран и Коль предлагают формулу компромисса

Без сомнения, свое весомое, — хотя, конечно, не решающее, — слово относительно событий в Прибалтике мог бы сказать Запад. Он довольно осторожно относился к этим событиям, не торопясь твердо заявить о поддержке какой-то одной из сторон, подталкивая обе стороны к компромиссу. 26 апреля Миттеран и Коль обратились к Ландсбергису с письмом, в котором призывали к скорейшему началу переговоров, к проявлению благоразумия при решении возникших проблем, предлагали формулу возможного компромисса: парламент Литвы должен «приостановить на время» ряд своих решений, при этом они «никак не утратят своего значения, поскольку опираются на общепризнанный принцип самоопределения народов» (впрочем, Ландсбергис, по его словам, интерпретировал это как призыв «приостановить НЕ САМИ РЕШЕНИЯ, НО ЛИШЬ ИХ ОСУЩЕСТВЛЕНИЕ»).

Горбачева в тот момент не устраивало ни приостановление литовских решений, ни временный отказ от их реализации, он требовал одного ─ чтобы Литва ОТМЕНИЛА Акт о восстановлении независимости, вернулась к ситуации 10 марта. Литва же, — прежде всего Ландсбергис, — слышать об этом не хотела.

Тем не менее, письмо Миттерана и Коля в дальнейшем, хотя и на время, оказало своё примирительное действие…

Вместо пятнадцати сделать тридцать пять!

Чтобы предотвратить эпидемию разбегания республик, Горбачев предпринял некий довольно хитроумный ход. 26 апреля был принят закон «О разграничении полномочий между Союзом ССР и субъектами федерации». Как следует из названия, его авторы вроде бы прежде всего были озабочены тем, чтобы четко прописать, чем должен заниматься Центр, а чем — республики, составляющие Союз. Однако в действительности главной целью законотворцев было — уравнять в правах союзные и автономные республики. В Конституции СССР было четко прописано различие между ними: союзная республика — суверенное государство, которое объединилось с другими союзными республиками в Союз ССР; иными словами, субъект федерации — это именно союзная республика; об автономной же республике сказано, что она всего-навсего «находится в составе союзной республики», то есть субъектом федерации не является. Новый же закон поднимал статус автономной республики до уровня этого самого субъекта. В результате вместо пятнадцати республик «высшего сорта» в составе Союза оказывалось уже тридцать пять.

Правда, при этом между союзными и автономными республиками оставались кое-какие различия: за союзной республикой сохранялось формальное право выхода из Союза, автономная такого права не имела; союзная республика могла вступать в отношения с иностранными государствами, — заключать с ними договора, обмениваться посольствами и т. д., у автономной республики такой возможности опять-таки не было…

Для чего понадобился этот закон? По-видимому, уже достаточно отчетливо чувствуя все усиливающиеся центробежные, сепаратистские настроения союзных республик, Горбачев не хотел оставаться с ними «один на один» в решении судеб Союза. Теперь, после принятия этого закона, круг людей, имеющих право участвовать в обсуждении этих судеб, значительно расширялся. По логике вещей, далеко не все «автономисты» должны были столь же неудержимо рваться из Союза, как лидеры союзных республик: по здравому рассуждению, рассчитывать на самостоятельное существование вне «великой державы» мало кто из них мог. Такие люди должны были стать союзниками Горбачева. Это первое. Второе — статус субъекта федерации фактически выводил российские автономные республики из состава РСФСР, то есть резко ослаблял этого главного оппонента союзного Центра.

Вряд ли, однако, принятие этого закона послужило укреплению Союза, на что, по-видимому, надеялся Горбачев. Последующие события показали, что он скорее оказал противоположное действие.

Блокада плюс солдаты

Вернемся, однако, к событиям в Прибалтике. В дополнение к экономической блокаде Москва постоянно использовала силовое «поддавливание» и разнообразные «акции протеста» местных сторонников компартии и Советского Союза. Соответственно, возникало и противодействие этому давлению, росла напряженность, грозя перехлестнуть через край. Вот как описывал «Коммерсант-weekly» то, что происходило в литовской столице 9 мая, в традиционный советский День Победы:

«С утра проспект Гедиминаса в Вильнюсе был целиком блокирован. Через каждые сто метров поперек проспекта стояли тяжелые военные грузовики, окруженные цепью вооруженных десантников… В 10 часов начался марш военной техники. Часть публики бросала военным цветы, но литовские «афганцы» швыряли свои медали под колеса бронетранспортеров. Группа молодежи развернула транспарант с надписью «Красная Армия, gо home!» и начала скандировать «Литва!» и «Позор!» Тогда, по сообщениям местных наблюдателей, десантники стали заталкивать скандирующих прикладами автоматов вглубь площади. После военной техники по проспекту прошли ветераны второй мировой войны и члены Комитета советских граждан в Литве. Они пели «Катюшу», выкрикивали «Фашисты! Фашисты! Долой литовцев!»

Приравнивание литовцев к фашистам — это уж было как-то совсем нехорошо. Как эти крикуны собирались дальше с литовцами жить, независимо от исхода событий?

Литовский союз ветеранов войны в Афганистане выступил с обращением к солдатам и офицерам Советской Армии.

«Великодержавная империя, — говорилось в обращении, — рушится на наших глазах… Вашими руками… безответственные политики и командиры хотят применением угроз и грубой силы повернуть колесо истории вспять. Их цель — спровоцировать кровавую резню… Мы, ветераны афганской войны, вынесли на своей совести, оплатили своей кровью подобные интриги партократического аппарата… Одумайтесь! Не принимайте участия в кровавых спектаклях, сценарии которых написаны не вами! За очередную «политическую ошибку» заплатят вашей кровью, вашими жизнями!»

Прунскене развивает бурную деятельность

В этот момент на первые роли, несколько потеснив «негибкого», «неконструктивного», как некоторые считали, председателя литовского парламента Витаутаса Ландсбергиса, вышла премьер-министр Казимера Прунскене, проявившая значительно большую гибкость и дипломатическую изобретательность. В попытке обрести поддержку Запада она посетила ряд европейских стран — Великобританию, Францию, ФРГ, — где встретилась с главами этих государств.

Отправилась и в США. Накануне ее приезда американский сенат принял резолюцию с призывом к администрации не заключать торгового соглашения с СССР, пока не будет снята экономическая блокада Литвы.

Приехала Прунскене также в Москву. 17 мая она встретилась здесь с Горбачевым и Рыжковым. Это была первая встреча литовского и советских руководителей высшего уровня после 11 марта. Прунскене предложила Горбачеву и Рыжкову компромисс: Литва готова приостановить законы и постановления, вытекающие из Акта о восстановлении независимости и затрагивающие какие-то интересы СССР, — то есть сделать примерно то, что предлагали Миттеран и Коль (впрочем, в тот момент это была «самодеятельность» Прунскене: парламент Литвы не уполномочивал ее делать такие заявления). Однако собеседники Прунскене отклонили это компромиссное предложение. Они настаивали, чтобы был отменен сам Акт и пригрозили ужесточить санкции против Литвы.

После беседы с Горбачевым и Рыжковым Прунскене отправилась в посольство США, где встретилась с американским госсекретарем Джорджем Бейкером (он как раз находился в этот момент в Москве — готовил встречу Буша и Горбачева). Возможно, надеялась, что этот визит как-то подействует на московских начальников сделает их более сговорчивыми, если и не в этот ее приезд, то хотя бы в дальнейшем.

Кстати, к этому времени была уже известна и позиция Буша по литовскому вопросу: незадолго перед этим он заявил, что события в Прибалтике вызывают напряженность в американо-советских отношениях и что они могут стать главной темой на его переговорах с Горбачевым.

Хотя в Москве, как мы видели, Прунскене и не добилась успеха, все же ей удалось до некоторой степени изменить взгляд Запада на происходящее в Литве. Как отмечала пресса, если раньше западные политики, стараясь не навредить своему другу Горбачеву, упрекали Ландсбергиса в неконструктивной политике, в нежелании договариваться с Москвой, то теперь стали больше говорить о неприемлемых действиях Москвы. И уже одно это можно было отнести к достижениям литовского премьер-министра.

Останавливаются электростанции, перестают работать котельные

Между тем, блокада продолжала оказывать свое разрушительное действие на жизнь Литвы. Из хроники тех дней:

29 мая остановились все электростанции Литвы, работающие на мазуте. На Игналинской АЭС работает лишь один из двух генераторов второго блока. Ограничения в подаче энергии коснулись всех предприятий республики, на которых занято около двести тысяч человек. Из них около сорока тысяч полностью лишаются работы.

30 мая в Литве перестали работать все котельные. Правительство рассматривает вопрос о переводе городского транспорта на сжиженный газ…

Вслед за Литвой — Эстония

Вслед за Литвой к независимости устремилась Эстония. 30 марта эстонский Верховный Совет объявил о своем намерении начать процесс восстановления государственной независимости республики. В этот же день он принял постановление «О государственном статусе Эстонии». Оно было более мягким, нежели литовский Акт о восстановлении независимости. Хотя в нем и говорилось, что Эстония до сих пор является оккупированной территорией, однако сразу же независимость не провозглашалось. Лишь объявлялось вновь, что начинается переходный период, период воссоздания независимости, которая должна быть достигнута через переговоры с Москвой.

Этот, более скромный, чем в Литве, шаг к независимости вызвал тем не менее довольно резкую реакцию русскоязычного населения республики, в первую очередь, там, где это население составляло большинство — в Кохтла-Ярве, Нарве, Силламяэ. Кое-где местные власти просто заявили, что не признают постановление республиканского парламента.

Эстонские средства массовой информации сообщили, что 4 апреля Горбачев в телефонном разговоре с председателем эстонского парламента Арнольдом Рюйтелем потребовал, чтобы постановление «О государственном статусе Эстонии» было отменено, заявил, что это непременное условие для начала каких-либо переговоров и консультаций. То есть занял ту же позицию, что и в отношении Литвы.

Однако отмены постановления не случилось. Эстонцы хоть и «мягко стелили» — мягче, чем литовцы, — но Москве и в данном случае было «жестко спать».

«Попытка государственного переворота» в Таллине

Повсюду в Прибалтике движение к независимости наталкивалось на ожесточенное сопротивление. Драматические события произошли в Таллине 15 мая. Вот как описывал их еженедельник «Коммерсант-weekly»:

«В этот день противники эстонской независимости предприняли «осаду» здания Верховного Совета республики. В 16–00 перед зданием начался митинг. Тысячи людей заполнили площадь Лосси (Дворцовую). Инициаторы митинга — рабочие заводов союзного подчинения. Представители русскоязычной части населения Таллина требовали отмены постановления ВС от 8 мая «О государственной символике» и отставки руководителей республики. «Принятые ВС Эстонии решения — это настоящий государственный переворот…» — звучало на площади. Около 17−00 представители митингующих направились в здание, чтобы передать принятую на митинге резолюцию председателю ВС Эстонской Республики Арнольду Рюйтелю, но дубовая дверь была заперта. Стали звучать требования вновь водрузить на здании красный флаг. Электросварщик объединения «Эстрыбпром» Николай Журавлев вскарабкался наверх и закрепил красный флаг Эстонской ССР рядом с трехцветным. Через несколько минут красный флаг сняли изнутри здания. Собравшиеся потребовали, чтобы флаг был водружен обратно, а руководители республики вышли к народу. Толпа стала напирать на большие чугунные ворота. Около 18–00 ворота удалось открыть. Несколько сот человек хлынуло во внутренний дворик, опрокинув милицейский заслон… Стали скандировать: «Рюйтель, выходи!» Но Рюйтель не вышел.

В 18–45 глава правительства Эдгар Сависаар выступил по республиканскому радио. «Люди Эстонии! — сказал он. — Представители Интердвижения и Объединенного совета трудовых коллективов атакуют здание Верховного Совета… Происходит попытка переворота… Повторяю — нас атакуют…» Восприняв это как клич «Республика в опасности!», тысячи эстонцев поспешили на Тоомпеа, чтобы защитить свое правительство.

В ответ на вопрос, почему премьер Сависаар обратился к народу, а не вызвал дополнительные подразделения милиции, мне пояснили в Эстонском телеграфном агентстве: «Народу доверяют больше». Большинство сотрудников таллинской милиции — русские.

Около 19 часов панику на площади произвел микроавтобус, врезавшийся в толпу. Несколько человек получили легкие травмы. «Рафик» приподняли и встряхнули, а шофер едва избежал побоев…

В начале восьмого участники штурма вышли из внутреннего дворика Верховного Совета. «Пьяные хулиганы!.. Экстремисты!.. Вон из республики!» — так встретили их эстонцы. Однако столкновения не произошло. Колонна под красным флагом проследовала прочь, в сторону памятника Ленину.

В 19–45 Арнольд Рюйтель, Эдгар Сависаар и другие члены правительства выступили перед пришедшими на их защиту людьми со словами благодарности.

Поздно вечером члены «Кайтселита» (руководимых Народным фронтом отрядов самообороны) взяли под охрану здание ВС, правительственные учреждения, почту, радио и т. д. Круглосуточно охраняется Дом печати.

16 мая с 14–00 в помещении Госплана республики началась запись в отряды самообороны, организуемые правительством…

В политических кругах Эстонии особую настороженность вызывает одновременность эксцессов в Риге и Таллине. «Народные революции», свергнувшие буржуазный строй в балтийских странах, по странному совпадению тоже произошли в один день — 21 июля 1940 года».

В апреле «министр без портфеля» Эндель Лигшмаа был принят Михаилом Горбачевым. Услышанное от президента он передал так: «Вот когда у вас начнутся межнациональные столкновения и будет введено президентское правление, тогда вы узнаете, что такое «находиться в оккупации».

Похоже, то, что происходило в эти дни на улицах Таллина, московские власти и готовы были рассматривать как «межнациональные столкновения». Дескать, только их начало. Вот когда полыхнет по-настоящему, тогда увидите…

Ссылаться на «межнациональные столкновения» было очень удобно: как известно, в Прибалтике проживало довольно много «некоренного» народа. Как можно интенсивнее разбавлять «коренное» население «некоренным» всегда было одной из первых забот Москвы. Это считалось едва ли не главным способом удержания прибалтийских республик в советской орбите. Вот только вопрос — достаточно ли «разбавили»? Местное население, местные руководители прекрасно понимали тактику московских начальников, как могли, противодействовали ей. Понимали, что когда-нибудь настанет час, когда соотношение «национальных сил» сыграет решающую роль.

Что касается угрозы ввести в республиках Прибалтики президентское правление, эта угроза будет долго раздаваться то с большей, то с меньшей силой, будучи нацеленной на Вильнюс, на Таллин, на Ригу. И обоснование, зачем его надо ввести, — чтобы утихомирить «межнациональные столкновения», — всегда будет под рукой.

Забастовку останавливает… Горбачев

На описанных событиях сопротивление прибалтийских сторонников Советского Союза, естественно, не кончилось. 21 мая забастовал ряд предприятий Эстонии. Требование то же — отменить «сепаратистские» постановления республиканских властей. Семнадцать предприятий бастовало в Таллине, одно — в Тарту и одно — в Пярну. На следующий день к бастующим присоединились шесть предприятий в Кохтла-Ярве. 23 мая число бастующих предприятий выросло до тридцати.

Организаторы забастовки рассчитывали, что к ним присоединятся единомышленники в двух других прибалтийских республиках. Однако этого не произошло. В отличие от Эстонии, в Латвии было немного предприятий, где среди работников преобладали русскоязычные (а именно они, естественно, выступали против выхода из Союза). Тут борцы за сохранение советского статус-кво недосмотрели. В Литве же из-за блокады предприятия и так стояли, без всяких забастовок.

Что удивительно, забастовка в Эстонии была приостановлена… по призыву Горбачева. Вечером 22 мая один из лидеров эстонских «федералистов» (сторонников «союзной принадлежности» республики) получил телеграмму из Кремля:

«Отмечая вашу сплоченность, последовательные действия по защите советской федерации, президент СССР в то же время считает целесообразным приостановить забастовку ввиду сложной политической обстановки, тяжелого экономического положения, сложившегося в стране.

По поручению президента СССР председатель Верховного Совета СССР Анатолий Лукьянов».

В общем-то, на первый взгляд, позиция Горбачева представляется странной: вроде бы забастовщики добиваются того же самого, что и он сам. Однако дело, по-видимому, было в том, что ряд бастующих предприятий принадлежал союзным министерствам, так что забастовка наносила ущерб не столько Эстонии, сколько Союзу.

В Эстонии тоже опасаются блокады

Для простых жителей Эстонии провозглашение независимости принесло новые проблемы и новые тревоги. Как всегда в подобных случаях, с прилавков исчезли соль, спички, мука, крупа, макароны… Одни это связывали с ожиданием блокады — такой же, как в Литве, другие — с планируемым введением собственной республиканской валюты — эстонской кроны. Покупатели спешили избавиться от советских рублей, создавая ажиотаж, продавцы старались придержать товар, усугубляя дефицит.

И здесь, как в Литве, люди оказались перед выбором: терпеть ли эти дополнительные лишения (а лишений и до этого было достаточно) ради забрезшившей наконец свободы и независимости своей республики, либо же проявить покорность и вернуться «в братскую семью советских народов» (а за проявления покорности Москва, без сомнения, постаралась бы их как-то вознаградить — дополнительными поставками товаров, продовольствия; где-нибудь наскребли бы, у кого-нибудь умыкнули).

Большинство выбрало свободу. Впрочем, у большинства, полагаю, и никаких колебаний тут не было.

Вслед за Литвой и Эстонией — Латвия

4 мая наступила очередь Латвии. В этот день ее Верховный Совет принял Декларацию «О восстановлении независимости Латвийской республики».

Здесь все покатилось в общем-то по той же колее, что в Литве и Эстонии. Как Литва и Эстония, Латвия предложила Москве переговоры. Однако Горбачев сразу же заявил, что без восстановления статуса Латвийской ССР, существовавшего до 4 мая, ни о каких переговорах не может быть и речи; если же в республике будет игнорироваться Конституция СССР, он, Горбачев, оставляет за собой право на ответные меры.

Впрочем, это заявление Горбачев сделал в телефонном разговоре с лидером литовских коммунистов «на платформе КПСС» Рубиксом (о чем тот сообщил парламенту 5 мая). На это глава парламента Анатолий Горбунов хладнокровно заметил, что «пересказ телефонного разговора двух партийных секретарей не является официальным заявлением». Выступая 6 мая по телевидению, Анатолий Горбунов подтвердил:

− Декларация (о восстановлении независимости. — О.М.) не закрывает двери ни для диалога в республике, ни для диалога в Москве.

Тем не менее, и Латвия стала готовиться к худшему варианту развития событий. Проще говоря, — к блокаде по литовскому сценарию.

7 мая на пост премьер-министра парламент назначил Ивара Годманиса. В своей программной речи он заявил, что основным ориентиром в работе правительства должна стать модель «финляндизации» республики. Годманис сказал также, что его правительство намерено всячески развивать экономические связи с союзными республиками, «горизонтальные» связи», как тогда говорили. Но и «вертикальные» контакты — контакты с союзным Центром — он, Годманис, сразу порывать не намерен.

− Если нам удастся все-таки поддерживать паритетные отношения с Москвой, — сказал Годманис, — то необходимо решить вопрос о величине отчислений в союзный бюджет. Москва требует более миллиарда рублей, наше правительство согласно на семьсот миллионов и только в том случае, если будет ясно указано, где эти деньги будет использованы…

По словам Годманиса, Москва фактически уже начала экономическую блокаду Латвии. Принято решение, согласно которому республиканский Сбербанк присоединяется к Госбанку СССР. В Москве закрывают корреспондентские счета Латвийского Сбербанка, — это значит, что накопления жителей Латвии — три с половиной миллиарда рублей — уже не находятся в распоряжении республики…

(После этого сообщения люди в панике бросились изымать свои вклады. Правление Латвийского Сбербанка тут же объявило, что размер изымаемых сумм может быть ограничен, — это усилило панику).

Годманис сказал также, что в ближайшее время на границе республики будет установлен таможенный контроль и налажена защита внутреннего рынка. (Скажу от себя: прибалтийским таможенникам придется выдержать немало тяжелых испытаний).

Началось создание резервов на случай блокады. 8 мая было объявлено, что с лета в Латвии будет введена карточная система, с 15 мая для некоторых продовольственных товаров (соли, муки, макарон, крупы) предполагается установить предельные нормы продажи. По расчетам, запасов муки (не считая зерна) Латвии должно было хватить на три месяца.

В Риге — то же, что в Вильнюсе и Таллине

В латвийской столице, так же, как в столицах Литвы и Эстонии, май проходил в тревоге.

9 мая военный парад в честь Дня Победы в Риге еще прошел без эксцессов. Однако уже 14 мая военные — члены Организации армейской общественности за социальную справедливость — организовали пикеты у здания Верховного Совета. Военные вертолеты разбрасывали над Ригой листовки Интерфронта. Текст: «Товарищи! Встанем на защиту Советской власти в Латвии… От слов пора переходить к делу… 15 мая 1990 года в 10 часов останавливайте фабрики и заводы, выходите на улицы Риги. Все вместе мы пойдем к зданию Верховного Совета… Пусть горстка предателей и авантюристов, решающих за нас, услышит голос трудового народа…»

(Точно так же спустя несколько дней военные вертолеты и над Вильнюсом станут разбрасывать листовки с призывами «Долой правительство сепаратистов! Да здравствует Советская Литва!»)

Намеченные на 15 мая переговоры латвийских руководителей с представителями Центра Москва отложила «по техническим причинам» (и здесь началось).

Адресованное Кремлю предложение сената США начать переговоры с представителями Латвийской Республики было оставлено без ответа — дескать, не вмешивайтесь не в свое дело.

В этот день, 14 мая, Горбачев подписал два указа, — объявляющие недействительными с момента принятия постановление Верховного Совета Эстонии «О государственном статусе Эстонии» и Декларацию Верховного Совета Латвии «О восстановлении независимости Латвийской Республики».

15 мая, в тот же день, когда сторонники эстонского Интердвижения штурмовали здание республиканского Верховного Совета в Таллине, курсанты военных училищ Риги, офицеры Советской Армии и сторонники местного Интерфронта попытались штурмом взять Верховный Совет Латвии, но были рассеяны милицией.

Чувствуя, куда дело клонится, все больше стали тревожиться на Западе. Британский министр иностранных дел Дуглас Хэрд заявил, что, если Москва применит военную силу в Прибалтике, «пострадают контакты» между СССР и его страной.

Не думаю, что и это заявление возымело какое-то действие.

Возврат в тридцатые

Стараясь выдержать давление Москвы, три прибалтийские республики действовали все более скоординировано. 12 мая на встрече председателей их парламентов было возобновлено действие документа с весьма непривычным уже для слуха названием — «Декларация о единодушии и сотрудничестве Латвийской Республики, Литовской Республики и Эстонской Республики». Декларация была подписана в Женеве 12 сентября 1934 года. И вот — восстанавливалась. Это был символический акт, говорящий о том, что между тридцатыми годами и текущими, девяностыми, в значительной мере сохраняется преемственность. Ее не может устранить тот временной провал, который последовал за вступлением советских войск на территорию Прибалтики.

Были приняты также обращения к президентам СССР и США и совместное заявление об участии в Совещании по безопасности и сотрудничеству в Европе. Республики Балтии делали заявку на самостоятельное и равноправное участие в международных делах, стремясь тем самым утвердиться в своей независимости.

Ловушка для прибалтийских лидеров

Возможность встречи главных балтийских «смутьянов» с Горбачевым забрезжила в июне. Горбачев решил устроить им что-то вроде ловушки: пригласил 12 июня на зседание Совета Федерации, после которого пообещал поговорить с троими прибалтийскими лидерами отдельно. Ловушка заключалась в том, что если бы эта троица явилась на упомянутое заседание, то всему миру было бы продемонстрировано: видите, «блудные сыновья» одумались и вернулись в лоно советской «семьи единой». Понимая эту опасность, поразмыслив, прибалты все же решили наведаться в Москву. Как вспоминал потом Ландсбергис, отвергать приглашение Горбачева не следовало, поскольку это была первая представившаяся им реальная возможность встретиться с ним (до этого он не желал с ними разговаривать, ставя непременное предварительное условие — отмену актов и деклараций о независимости). Решив поехать в Москву, три прибалтийских лидера договорились, однако, что в зале заседаний они будут лишь «присутствовать», не принимать участия в обсуждении, в общем вести себя как наблюдатели.

Тем не менее Горбачев довольно ловко втянул их в дискуссии, задавая им вопросы о Союзном договоре, о будущем Союза. Ничего хорошего, правда, он не услышал. Лидеры прибалтийских республик дружно отвечали, что они не желают вмешиваться «во внутренние дела Советского Союза». При этом Ландсбергис даже демонстративно остался сидеть, отвечая на вопросы президента, — дескать, он гворит с Горбачевым, «как равный с равным». Другие участники заседания почтительно вставали.

Весьма остро прореагировал Горбачев на произнесенное Ландсбергисом слово «блокада» — «блокада Литвы»:

— Блокада? Какая блокада? Вы должны осторожнее выбирать слова!

К слову «блокада» в Москве старались не прибегать, обходясь благопристойными эвфемизмами — «переход к рыночным ценам», «принятие экономических мер», «частичные ограничения» и т. п.

Слово, что и говорить, неприятное, однако как без него обойтись? Это слово, против которого наигранно протестовал Горбачев, употребляли не только прибалты: Казахстан, Молдавия, Белоруссия, Грузия высказались на заседании именно против блокады, видимо, опасаясь, что эти «рыночные экономические меры» Москва в случае чего может применить и против них.

«Дебаты, целью которых было осуждение Литвы, — вспоминает Ландсбергис, — превратились в укор Кремлю и завершились общим выводом, что блокада Литвы должна быть прекращена. Тут Горбачев промолчал».

После заседания Горбачев, хоть и с неохотой, как бы забыв о своем обещании, все же вынужден был отдельно поговорить с лидерами прибалтийских республик (те-то как раз только и ехали в Москву ради этого разговора).

В статусе этих республик тогда были некоторые различия: Литва, как мы знаем, уже объявила себя независимым государством, принимала самостоятельные решения и за это была наказана блокадой. Эстония и Латвия заявили лишь о «периоде перехода к независимости». Председатель латвийского парламента Горбунов на заседании Совета Федерации сказал даже, что возможна «приостановка осуществления» Декларации о независимости Латвии, — если будут даны гарантии, что латвийский парламент не будет разогнан.

Так что самым «крепким орешком» для Москвы была, конечно, Литва. Ландсбергис упрямо твердил, что решение от 11 марта окончательное, что «ультиматумами и блокадой ничего достичь не удастся, что времена военных и экономических кар закончились». Предложил перейти к нормальным переговорам.

Горбачев так же упрямо повторял, что литовскую независимость никто не признáет. Присутствовавший при разговоре председатель правительства Рыжков спрашивал, что Литва собирается делать, если Москва потребует от нее оплачивать поставки нефти и газа по мировым ценам, да еще в валюте?

Горбачев и Рыжков доказывали, что они ничего не могут сделать, что они должны выполнять постановления III Съезда народных депутатов СССР об отмене литовского Акта от 11 марта и что уступить должна Литва. Блокада, или, как они выражались, «временные ограничения» будут немедленно отменены, как только литовский парламент аннулирует упомянутый Акт.

«В этих требованиях не было ничего нового, — пишет Ландсбергис, — повторялся один и тот же мотив. Однако тон разговора уже был иным. Хотя мы не пришли ни к какому решению, дискуссия проходила во вполне конституционной атмосфере. Косвенное давление ощущалось, однако не было прямой агрессии, бессмысленных филиппик и, главное, грубых угроз. К концу разговора мы пришли к общему выводу, что надо найти формулу, которая бы открыла путь для дальнейшего диалога».

И далее:

«Хотя я не смог привезти в Литву весть об окончании блокады, поездка не была безрезультатной. Сам факт, что наконец-то состоялась встреча с Горбачевым, не только поднял настроение людей, но и подпортил кровь местной оппозиции… Атмосфера в Вильнюсе немного разрядилась».

Так что хитроумная ловушка Горбачева не сработала. Прибалтийские лидеры ловко вывернулись из нее. Но до полного обретения независимости их республиками было еще ох как далеко.

Горбачев требует уже не отмены литовского Акта, но хотя бы моратория

Горбачева поджимал приближающийся XXVIII съезд КПСС. Ему надо было представить партийной номенклатуре, если и не решение балтийской проблемы, то хотя бы видимость такого решения.

Спустя две недели, 26 июня, он пригласил Ландсбергиса в Москву для очередного разговора. Снова началась упорная пикировка: «Вы должны!» — «Нет, мы не можем!»…

На этот раз разговор свелся к обсуждению проблемы «ответственности перед избирателями». Ландсбергис пытался объяснить Горбачеву, что отказ от независимости Литвы для него и других руководителей республики будет означать предательство по отношению к литовским избирателям. Горбачев же, как вспоминает Ландсбергис, поучал его, каким образом отказаться от «отделения» Литвы и при этом «сохранить лицо» перед избирателями.

Ландсбергис:

«У литовских депутатов есть проблемы, — излагал понятливый товарищ. — Они не знают, как объясниться с избирателями, не теряя лица». Он, Горбачев, поможет нам придумать объяснения и оправдания. Говоря об этих мнимых проблемах, он подсовывал нам то один, то другой способ действий… По-видимому, у него имелся целый сборник подобных способов, подготовленный советниками. Я слушал его, и мне вдруг стало ясно, что Горбачев и Лукьянов не притворяются, а действительно не понимают, почему демократически избранный депутат обязан выполнить данные избирателям обещания. Подобная мысль была ему совершенно чужда. Установка тоталитарной власти осталась той же самой: власть всё решает сама, не обращая внимания на обязательства и обещания. У них в запасе много искусно подобранных слов и фраз, которыми можно бесконечно дурить людей».

В конце встречи Горбачев пожелал Ландсбергису найти «правовой способ» вернуться к состоянию 10 марта — без этого невозможны никакие переговоры.

Тут, в этой пикировке, по крайней мере как излагает ее Ландсбергис, хорошо видна разница между европейским мышлением, которое литовский политик сумел сохранить и в советские годы, и глубоко укоренившимся даже в лучших представителях советской коммунистической «элиты» мышлением византийским.

В Вильнюс Ландсбергис возвращался, по его словам, «в некотором разочаровании». Прежние встречи, его и Казимеры Прунскене, с московскими деятелями вроде бы «давали надежду, что дело идет к переговорам». Но последний разговор выглядел как шаг назад.

Однако на следующий день произошло неожиданное событие: Прунскене сообщила Ландсбергису, что Горбачев хочет встретиться с ними двоими сегодня же вечером. Как полагал Ландсбергис, на этот раз Горбачев решил сыграть на трениях между ним, Ландсбергисом, и литовским премьером: Прунскене занимала более мягкую, более лояльную позицию по отношению к Москве. Однако, хотя трения между двумя литовскими руководителями действительно были, «раскола» между ними при разговоре с Горбачевым не произошло — и тот, и другая были едины в защите литовской независимости.

На этот раз, подпираемый предстоящим съездом КПСС, Горбачев пошел на уступки: говорил уже не об отмене Акта о восстановлении независимости, а о ПРИОСТАНОВКЕ его действия. С «советской» стороны было обещано не требовать более аннулировать его. Горбачев обещал также помочь в восстановлении литовской экономики (надо полагать, — помочь в восстановлении после блокады), призывал все-таки поучаствовать в Союзном договоре («Не понравится, — всегда сможете выйти»).

По словам Ландсбергиса, «это было достижение»: «Речь шла о партнерстве — мы на самом деле уже были партнерами по переговорам».

Тем не менее Ландсбергис по-прежнему не желал присоединяться к Союзному договору даже под обещание в дальнейшем «отпустить» Литву из Союза на условиях того самого принятого 3 апреля договора с длинным названием — о «О порядке решения вопросов, связанных с выходом союзной республики из СССР». По словам Ландсбергиса, «это был старый советский капкан». Литовский лидер настаивал, что в данный момент главная цель контактов Вильнюса и Москвы — найти путь к «приемлемым для всех переговоров». Прунскене, в свою очередь, попросила перед началом переговоров снять блокаду — «в знак проявления доброй воли». Но Горбачев стоял на своем: «Сначала мораторий. Мораторий — и точка».

Как предполагает Ландсбергис, решение о смягчении позиции было принято Горбачевым в ночь с 26-го на 27 июня при обсуждении «литовской» проблемы с Лукьяновым, Рыжковым и Яковлевым (они участвовали теперь и в разговоре с Ландсбергисом и Прунскене).

Ландсбергис:

«Мы уезжали с четким пониманием того, что СССР, хоть и на условиях моратория, согласен на переговоры. Еще так недавно Москва заявляла, что и речи не может быть о переговорах между Литвой и СССР, а теперь мы возвращались в Вильнюс с ощущением пусть частичной, но победы… Горбачев требовал моратория… сулил нам какие — то послабления, согласился снять блокаду (в случае объявления моратория. — О.М.) Теперь был наш ход. Он должен был открыть официальные переговоры».

Литва готова «приостановить» свою независимость. На сто дней

Поскольку Горбачев стоял на требовании моратория как на последнем рубеже, в Вильнюсе все же решили каким-то образом пойти навстречу этому требованию, чтобы добиться официальных переговоров — переговоров двух государств. Тем паче, что к тому моменту литовское общество все же раскололось — на тех, кто, по словам Ландсбергиса, «ни за что не желал сдаваться, и на тех, кто требовал уступок, компромиссов или даже скрытой капитуляции».

В литовском руководстве обсуждались разные варианты какого-то постановления, в котором «совмещались бы и этот несчастный мораторий, и — одновременно — утверждение независимости». В конце концов решили выступить не с постановлением, а с заявлением, ибо юридически это меньше обязывало. В заявлении говорилось, что Верховный Совет Литовской Республики, «…выражая готовность к МЕЖГОСУДАРСТВЕННЫМ переговорам между Литовской Республикой и Союзом ССР, объявляет стодневный мораторий, исчисляемый со дня начала таких переговоров…» Причем приостанавливался не сам Акт о независимости, а только «осуществление вытекающих из него правовых действий».

Заявление было опубликовано 29 июня, то есть спустя два дня после встречи с Горбачевым. Оно удовлетворило Горбачева. 2 июля он снял блокаду Литвы.

«Не знаю, — пишет Ландсбергис, — всё ли понял руководитель СССР, вник ли он в суть нашего заявления. Вряд ли. Знаю: ему требовалось само слово «мораторий», при помощи которого он смог бы на партийном съезде продемонстрировать, что Литва уступила, что победил он и его «линия», позволившая сломить Литву без кровопролития. Не думаю, будто Горбачев сразу понял, что Литва не сломлена. Разве что гораздо позже.

Зарубежная пресса тем более ничего не поняла, интерпретировала наше заявление как существенную уступку или даже капитуляцию со стороны Литвы. Советская пропаганда пользовалась этим вволю, а мы не могли всем и каждому объяснять, что по сути обманули Горбачева».

Впрочем, кое-кому все же пришлось растолковывать, что это вовсе не капитуляция, не отказ от независимости.

Ландсбергис:

«…Мы вполголоса объясняли, что на самом деле произошло, и нас начали понимать. На Западе все заметили, что Горбачев снял блокаду, но не заметили самого главного — Советский Союз в конце концов согласился начать переговоры (переговоры между двумя равноправными, независимыми государствами. — О.М.)! Таков был наш главный дипломатический выигрыш».

* * *

Что касается Латвии и Эстонии, в отношении их такая масштабная экономическая блокада, как в отношении Литвы, не вводилась: в общем-то, как уже говорилось, они так резко не заявляли о выходе из Союза. Однако экономическое давление, которому они все же подверглись, также было ослаблено.

В общем-то можно сказать, что Латвия и Эстония должны быть благодарны Литве. Она приняла на себя первый, главный удар со стороны союзного Центра во время движения к независимости. Она же, договорившись с Центром, тем самым облегчила и участь двух других прибалтийских республик.

Эту тяжелую авангардную роль Литва сохранит и в дальнейшем.

Ельцин поддерживает Прибалтику

Одной из линий противостояния Ельцина и Горбачева была именно Прибалтика. Еще не занимая высокого поста в России, а только будучи народным депутатом СССР, сопредседателем Межрегиональной депутатской группы, Ельцин взял курс на поддержку прибалтийских республик.

13 мая, в разгар экономической блокады Литвы, всемерного нажима Центра на две другие балтийские республики. Ельцин приехал в Таллин и встретился с эстонским премьером Сависааром. Естественно, в ту пору он еще ничем существенным не мог помочь балтийским «мятежникам», однако как символический жест эта поездка и эта встреча не остались незамеченными.

Когда же Ельцин возглавил российскую законодательную власть, он обрел возможность не только для символических жестов, но и для реальной, практической помощи первым советским республикам, сделавшим решительные шаги к независимости. Уже 30 мая, на следующий день после своего избрания председателем Верховного Совета РСФСР, он заявил, что первый договор об экономическом сотрудничестве суверенная Россия «заключит именно с балтийскими республиками».

Это, конечно, был прямой вызов Горбачеву. Экономическое сотрудничество в разгар блокады Литвы и всемерного нажима на Эстонию и Латвию — как иначе как не попытку ослабления и срыва этой блокады и этого нажима можно назвать такое демонстративное заявление о сотрудничестве?

В мае же, в разгар антилитовской блокады, по пути в Прагу, куда его пригласил президент Вацлав Гавел, Ландсбергис, по его словам, «вполне конспиративно» встретился в Москве с Ельциным и имел с ним «исчерпывающий разговор». По-видимому, на этой встрече Ельцин вновь пообещал оказать поддержку прибалтийским странам в их борьбе за независимость. Условились также двигаться к заключению договора между Россией и Литвой.

В конце июля в Юрмале под Ригой состоялась уже официальная встреча руководителей трех государств Прибалтики и России, на которой было решено приступить к подготовке «двусторонних государственных договоров» между Россией и балтийскими республиками. «Это был наш ответный нажим на Горбачева», — пишет Ландсбергис.

Против чего и против кого тут выступал Ельцин — против Центра или конктерно против Горбачева? Не думаю, что для него тут было большое различие. Давняя — с 1987 года — вражда с Горбачевым соединилась тут со стремлением максимально ослабить Центр, вместе с другими республиками выйти из-под его безграничной удушающей власти.

Да и не только во власти самой по себе было дело. Все чувствовали приближение экономической катастрофы, грозные подземные нарастающие ее толчки и раскаты. У всех росло ощущение, что Горбачев не в силах будет с ней справиться. Вот он объявил экономическую блокаду Литве, а ведь несопоставимые экономические проблемы грозят всей стране…

Переговоры… о переговорах

Между тем вроде бы началась подготовка к намеченным переговорам Литвы с Центром. Не думаю, что Горбачев и его окружение относились к этому слишком серьезно. Рыжков, возглавивший «советскую» делегацию, долго не соглашался на приезд в Москву литовских партнеров. Наконец согласился. Для встречи «выделил» высокопоставленных московских чиновников Маслюкова и Ревенко. По словам Ландсбергиса, «они важничали, глядели свысока, говорили, что наша делегация для них слишком низкого ранга и поэтому встреча не может считаться официальной; проект протокола они тоже приняли как некую неофициальную бумагу».

2 октября в Москве состоялась первая официальная встреча делегаций. Вроде бы начались эти самые переговоры, но Рыжков и Ко именовали их «консультациями». Впрочем, в принятом коммюнике, в котором сообщалось о «будущих двусторонних переговорах», было ясно сказано, что их участниками будут две стороны — Советский Союз и Литва. Литовцы посчитали это «большой дипломатической победой»: как же, впервые в официальном документе Литва признавалась равноправной стороной на переговорах с советской империей. Кроме того, литовское слово «šalys», использованное в коммюнике, в литовском варианте имеет два значения — и «стороны», и «страны», так что соответствующую фразу вполне можно было прочитать и так: участниками переговоров «будут две страны — Советский Союз и Литва» (московские мидовские переводчики тут «лопухнулись», не настояли на использовании другого слова, переводимого более однозначно). Впрочем, и «двух сторон» было достаточно, чтобы доставить радость вильнюсской делегации.

Однако все переговоры, еще не начавшись, свелись к продолжительной нудной пикировке по поводу предварительного протокола — бумаги, в которой говорилось бы о дате начала переговоров, его условиях и целях, государственном статусе его участников. Даже этот первый шаг так и не удалось сделать.

Так что радоваться литовцам было рано. Горбачев не собирался отпускать их в вольное плавание, понимая, что это будет прецедентом, что вслед за Литвой, другими прибалтийскими республиками «на выход» потянутся и остальные прочие.

Почему Запад не давил на Горбачева

Осенью Ландсбергис вслед за Прунскене посетил ряд западных столиц и на встречах с лидерами мог убедиться, что государственное признание Литвы в ближайшей перспективе, если все пойдет в нужном для нее направлении, фактически обеспечено. Но официально до поры до времени оно никак не проявлялось. Напротив, под нажимом Москвы представители Литвы повсюду подвергались настоящей дискриминации. Литовский министр иностранных дел, приглашенный в качестве гостя на парижскую конференцию СБСЕ и уже сидевший в зале, по требованию Горбачева был удален оттуда (впрочем, так же были удалены главы МИДа Латвии и Эстонии). Под предлогом, что Литва не является отдельным государством, не возобновлялось ее довоенное членство в Международном Красном Кресте. Даже Международная федерация футбола (ФИФА) боялась пускать литовских футболистов на свои турниры. Опасаясь гнева Москвы, Литве не позволяли участвовать и в других международных соревнованиях…

«Для Запада, как мне представляется, — пишет Ландсбергис, — Литва была в то время соринкой в глазу… В особенности потому, что мы злим Горбачева, который, — как некоторые говорили, — по личной популярности мог бы стать президентом США. На Западе мне объясняли, что Горбачев сейчас не в состоянии ничем нам помочь, поскольку он там, в Советском Союзе, обязан держаться определенной линии. В Советском Союзе сложилась очень опасная ситуация с военными и фундаменталистами, если они возьмут власть, нам будет только хуже, а Запад этого не хочет. Поэтому мы должны понять, что существует общая задача не вредить господину Горбачеву, а искать какое-либо политическое решение».

В этом была доля правды: решительный демарш Литвы, объявившей о своей независимости, ослаблял позиции Горбачева в противостоянии с противниками перестройки, возможно, грозил вообще ее, перестройку, угробить. Но какое «политическое решение» могли тут придумать литовцы? Вообще отказаться от независимости? Но кто знает, представится ли когда-либо еще возможность прорваться к ней? Что могли, они, хоть и с большим трудом, уже придумали — временный мораторий на реализацию Акта о восстановлении независимости после начала официальных переговоров с Москвой. Дальше должен был придумывать Горбачев. Однако ни он, ни Лукьянов, ни Рыжков не придумали ничего иного, как только сорвать начало переговоров и, видимо, негласно взять курс на привычное для советской партийной номенклатуры силовое решение балтийской проблемы.

Правда, время было уже не то — это уже был не 1956 год, когда танками задавили Венгрию, не 1968-й, когда тем же способом «призвали к порядку» Чехословакию… Теперь приходилось думать о репутации Горбачева — демократа, миротоворца, проповедника «нового мышления», почти уже лауреата Нобелевской премии Мира. Определенного решения, как далеко можно будет пойти по силовому пути, в тот момент, видимо, еще не было (хотя кое-кто в партийной верхушке, в КГБ, надо полагать, уже давно расписывал разнообразные сценарии). Рассуждали — время покажет. Поживем — увидим.

Литва отменяет так и не объявленный мораторий

К концу декабря стало окончательно ясно, что Москва фактически отказывается даже от тех «куцых» переговоров, которые вроде бы велись между ней и Вильнюсом (хотя, как мы видели, все уперлось уже в заключение предварительного протокола к переговорам). К тому же постоянно раздавались угрозы об использовании против Литвы военной силы. Несмотря на протесты литовских властей советские войска начали патрулирование городов республики. Поэтому 28 декабря литовский парламент принял постановление об аннулировании той части заявления от 29 июня, где речь шла о моратории на исполнение Акта о восстановлении независимости.

Напомню, в этом заявлении говорилось, что мораторий будет действовать в течение ста дней С МОМЕНТА НАЧАЛА ПЕРЕГОВОРОВ с Советским Союзом. А поскольку переговоры по-настоящему так и не начались, то и мораторий фактически не действовал ни дня и ни часа.

У Москвы остался последний способ попытаться усмирить смутьянов — тот самый, военный, силовой. Подготовка к нему, как уже говорилось, по-видимому, уже давно велась, несмотря ни на какие переговоры или их имитацию…

Ландсбергис:

«Советы не реагировали (на отмену заявления, где говорилось о будущем моратории. ─ О.М.), возможно, не заметили, не обратили внимания, целиком занятые подготовкой к силовому решению литовской проблемы… Мы никому ничего не объясняли. Мы исполнили долг, очистили совесть и ждали своей участи».

Катастрофа все ближе

«Задолженность советских внешнеторговых объединений (перед иностранными фирмами-поставщиками. — О.М.) нарастает. Это создает острые народно-хозяйственные проблемы. Заместитель министра внешнеэкономических связей В.Воронцов — заместителю председателя правительства СССР С. Ситаряну (10 апреля 1990 года):

«Министерство внешнеэкономических связей СССР докладывает, что по состоянию на 5 апреля с.г. по оперативным данным Внешэкономбанком СССР задержана оплата поручений внешнеэкономических объединений на платежи за границу на общую сумму 656 миллионов рублей в свободно конвертируемой валюте… Фирмы ФРГ («Маннесманн» и другие)… угрожают блокированием наших поступлений от поставок газа».

«Параллельный рост российских закупок зерна и цен на зерно на мировом рынке привели к быстрому повышению валютных расходов СССР, направленных на финансирование зерновых закупок… Министр внешнеэкономических связей СССР К.Катушев — председателю Государственной внешнеэкономической комиссии СССР С. Ситаряну (13 апреля 1990 года):

«На сегодняшний день ряд иностранных фирм («Луис Дрейфус», «Фризахер», «Бунге» и другие) уже прекратили отгрузки товара в СССР, и суда, зафрахтованные под перевозку зерна и хлебофуражных культур, уже несколько дней стоят в портах в ожидании решения вопроса (об оплате товара Советским Союзом; валюты на это уже не хватает. — О.М.

ЕЛЬЦИН — ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ВЕРХОВНОГО СОВЕТА

Горбачев противодействует избранию Ельцина

16 мая 1990 года открылся I Съезд народных депутатов РСФСР. Среди прочего, на нем предстояло выбрать председателя российского Верховного Совета. В числе кандидатов, естественно, был и Ельцин. Понимая, что избрание его главного оппонента спикером российского парламента — серьезнейшая угроза для него, Горбачев делал все, чтобы не допустить этого. Кого противопоставить Ельцину? Вспоминает Вадим Медведев:

«На встрече с коммунистами — руководителями республик и областей, которую поручено было провести мне и Воротникову, практически все, кроме иркутян, поддержали кандидатуру Полозкова».

Полозков — один из «героев» тех дней, первый секретарь Краснодарского крайкома КПСС, фактический лидер всей самой реакционной публики, которая к тому времени собралась в среде коммунистических «активистов», аппаратчиков, военных, сотрудников «органов». Когда он, несколько позже, 23 июня, будет избран первым секретарем ЦК компартии РСФСР, члены партии буквально толпами, целыми организациями станут выходить из КПСС: ведь коммунисты-россияне, в том числе и демократически настроенные, автоматически окажутся членами «полозковской» компартии.

Медведев:

«Я, конечно, считал, что с Полозковым идти на выборы плохо, но выбора просто не было. Договорились о том, что другие кандидатуры — Власов, Мальков, Соколов (а среди них оказались Воротников и Манаенков, выдвинутые оппозицией, видимо, из тактических соображений, чтобы растащить голоса), будут сняты. Конечно, назавтра при изложении программного выступления Полозков выглядел слабее Ельцина, хотя его ответы на вопросы были довольно бойкими».

Что касается программы Ельцина, он, излагая ее, сказал и о том, как он видит будущее Союза:

− Я никогда не выступал за отделение России, я за суверенитет Союза, за равноправие всех республик, за их самостоятельность, за то, чтобы республики были сильными и этим крепили наш Союз. Только на этой позиции и стою.

Запомним эти слова Ельцина, сказанные им в мае 1990 года.

За эту формулу «крепкие самостоятельные республики — крепкий Союз» будут в дальнейшем держаться и лидеры других республик. Да и сам Горбачев. Правда, понимать ее разные политики будут несколько по- разному.

Первый тур голосования состоялся вечером 25 мая. Помимо Ельцина и Полозкова, в бюллетенях стояла фамилия самовыдвиженца, преподавателя из Казани Владимира Морокина. Естественно, в реальности борьба происходила, конечно, лишь между Ельциным и Полозковым. Голосование не принесло победы ни одному из кандидатов. Ельцин получил 497 голосов, Полозков — 473, Морокин — 32. Всего депутатов было 1060, - стало быть, для победы требовался 531 голос.

Как видим, разница между Ельциным и Полозковым не такая уж и заоблачная. Казалось бы, поднатужиться коммунистам немножко и… Полозков был бы «в дамках».

Но не проявили они должного старания. Все подвинулось в обратную сторону. Второй тур проходил на следующий день. Ельцин добавил к своему результату шесть голосов. Полозков — пятнадцать потерял.

Надо было что-то решать. Медведев:

«Воскресное совещание секретарей ЦК… пришло к выводу, что у Полозкова шансов на продвижение вперед нет. Если даже к голосам, полученным Полозковым во втором туре, прибавить оставшийся 71 голос, не поданный ни за того, ни за другого, все равно он не наберет необходимого минимума в 531 голос, а Ельцину нужно добавить всего 28 голосов… Поэтому решено было переориентироваться на Власова (председателя Совмина РСФСР. — О.М.). Наше мнение тут же было доложено генсеку. Он был несколько удивлен таким предложением, но принял его к сведению».

Надо сказать, что Горбачев не только «принимал к сведению» доклады коллег, но и сам активно участвовал в «предвыборной кампании». На протяжении недели он трижды (!) выступал с публичными нападками на «политических мошенников», естественно, имея в виду прежде всего Ельцина.

29-го Горбачев улетал в Канаду. Последние часы перед отлетом, 28-го, он также посвятил тому, чтобы на встрече с российскими депутатами — членами КПСС уговорить их не голосовать за Ельцина. Как писали в прессе, это его выступление «по силе выражений оценено многими депутатами как не вполне парламентское».

Ельцин — председатель Верховного Совета

Уговоры, однако, не помогли.

Медведев:

«Утром следующего дня, когда провожали президента в заокеанскую поездку, надежда на благополучный исход российских выборов (то есть на то, что победит коммунистический кандидат Власов. — О.М.) еще сохранялась. Но и тревога не исчезала. Где-то в районе тринадцати часов появились признаки неудачи. Вскоре состоялось объявление результатов голосования: Власов несколько увеличил число голосов в сравнении с Полозковым, а Ельцин сумел набрать 535 голосов, то есть четырьмя голосами перешел заветный рубеж…

Позвонил из самолета Горбачев и мне пришлось выполнить не очень приятную миссию — сообщить ему об итогах выборов, которые поставили депутатов-коммунистов РСФСР в положение оппозиции, а радикально-демократические силы получили в свои руки серьезный рычаг воздействия на положение в стране».

То, что Ельцина избрали, по мнению многих, в немалой степени было как раз следствием отчаянных усилий Горбачева не допустить его.

Итак, 29 мая Ельцин стал спикером российского Верховного Совета, оказался у руля управления Россией. Успех, как видим, не был оглушительным: Борис Николаевич был избран с третьего «захода», причем решающими оказались всего лишь четыре голоса…

Впрочем, такой скромный результат еще ни о чем не говорит. Удивляться надо, скорее, тому, что Ельцина вообще избрали: состав Съезда был весьма консервативным, если не сказать реакционным, — коммунистическим и прокоммунистическим.

Кстати, именно с этим консервативно-реакционным съездом Ельцину-президенту через некоторое время придется вступить в смертельную схватку, которая будет продолжаться без малого два года и закончится кровавыми событиями октября 1993-го.

Тот факт, что Ельцин был избран председателем российского парламента с таким трудом, говорит о многом, — в частности, о том, что российская история совсем не обязательно должна была пойти тем путем, которым она пошла. Проиграй Ельцин Полозкову, или даже Власову, — все, конечно, сложилось бы совсем иначе. Это опять — об исключительно важной, подчас решающей роли личности в российской истории.

30 мая, будучи уже в Оттаве, Горбачев в беседе с журналистами с некоторой небрежностью, хотя и очевидной досадой, прокомментировал победу Ельцина:

− С третьего захода товарищу Ельцину удалось несколько голосов прибавить и добиться небольшого перевеса.

Горбачев заявил, что обеспокоен положением в России.

В одной из наших бесед Егор Гайдар сказал, что советская политическая элита, как говорится, «просто проморгала» появление Ельцина (этой «белой вороны» в ее рядах) на полической сцене и вознесение его наверх. Майские выборы 1990 года как раз и были одним из важнейших этапов этого вознесения, достаточно легкомысленно отданных коммунистами своему самому серьезному противнику.

Журналисты пытались предугадать, как сложатся теперь, после избрания Ельцина, их отношения с Горбачевым. Представить себе, что они станут мирными, безоблачными, было трудно. Сама политическая ситуация толкала их к противоборству. Вопрос заключался лишь в том, станет ли оно сильнее или наступит какое-то смягчение. «Коммерсант» в те дни писал:

«Очевидно, что одна из важнейших проблем, стоящих перед Борисом Ельциным, — это нахождение какого-то компромисса с Михаилом Горбачевым. Пока что рука Ельцина протянута для сотрудничества. Понятно, что на новых условиях, учитывающих новые обстоятельства. 30 мая Ельцин снова заявил: «Все личное я отбрасываю напрочь». Горбачев, в рамках дружеских бесед через океан (напомню, он был тогда в Канаде. — О.М.) проявил меньшую готовность отбросить личное: «Если это серьезные политические позиции, тогда будут одни последствия. А если это игра политическая, то тогда еще могут быть трудные времена. Легко не будет».

В общем, когда говорят, что в длительном противостоянии Горбачева и Ельцина более агрессивным всегда был второй, это не так. Разные бывали времена. Роли «ястреба» и «голубя» то и дело переходили от одного к другому. Все зависело и от настроений, и от политической ситуации.

Россия — суверенное государство!

10 июня в интервью Би-Би-Си Горбачев — кажется, впервые — заявил, что он — за такой Союз, в котором права Центра делегируются ему республиками. Это была серьезная уступка противникам империи. Возможно — в предвидении дальнейших событий на российском Съезде: ожидалось, что за избранием Ельцина председателем Верховного Совета России последует провозглашение ее суверенитета (так оно и произошло). При таких обстоятельствах вроде бы надлежало обозначить несколько более мягкую позицию по отношению к республикам, стремящимся разлететься в разные стороны, показать, что у них есть неплохие перспективы и внутри Союза.

12 июня I Съезд народных депутатов РСФСР принял Декларацию о государственном суверенитете РСФСР. В ней говорилось, что Съезд «торжественно провозглашает государственный суверенитет Российской Советской Федеративной Социалистической Республики на всей ее территории и заявляет о решимости создать ДЕМОКРАТИЧЕСКОЕ ПРАВОВОЕ ГОСУДАРСТВО В СОСТАВЕ ОБНОВЛЕННОГО СОЮЗА ССР (выделено мной. — О.М.)». Говорилось также, что российская Конституция, российские законы ОБЛАДАЮТ ВЕРХОВЕНСТВОМ на всей территории республики (это, пожалуй, было самым важным в Декларации). Об участии России в Союзе было сказано: Россия «объединяется с другими республиками в Союз» на основе Союзного договора. Подтверждалось, — впрочем, весьма неопределенно, — что необходимо «существенное расширение» прав автономий, краев и областей РСФСР. Довольно непонятный пункт (он так и останется до конца непонятным): для граждан РСФСР устанавливается гражданство РСФСР и одновременно за ними сохраняется гражданство СССР. Вообще-то двойное гражданство — довольно распространенная вещь, но это когда человек является гражданином двух разных государств. А здесь… Вроде бы РСФСР и СССР таковыми не были.

Под Декларацией стояла подпись только что избранного председателя Верховного Совета РСФСР Бориса Ельцина.

Вместе или врозь?

12 июня, в день когда была принята Декларация о государственном суверенитете России, на Совете Федерации обсуждали проблему Союзного договора. Я уже писал об этом заседании — том самом, куда Горбачев хитроумным способом затащил троих прибалтийских лидеров. Вернусь еще раз к нему. Итак, тема заседания Союзный договор. Ни Ландсбергис, ни Рюйтель, ни Горбунов принципиально отказывались участвовать в этом разговоре.

Вначале его председатель эстонского парламента Рюйтель прямо заявил, что у него нет полномочий обсуждать будущее Советского Союза.

− Преобладающие в республике настроения, — сказал Рюйтель, — полная независимость плюс тесные связи с другими республиками в экономической и культурной области. За это 96 процентов населения.

Горбачев грубо его одернул:

− Вы что, напрашиваетесь на введение президентского правления?!

Тогда это была одна из главных страшилок в руках Центра — президентское правление.

Вежливый эстонец ответил вежливо:

− Политическая ситуация уже не позволяет сделать то, что можно было сделать еще полгода назад (То есть, надо полагать, опять-таки не позволяет Эстонии обсуждать Союзный договор. — О.М.) Реальность такова, что время ушло. Мы должны позаботиться о том, чтобы оставить нашим народам хорошие отношения между собой.

Ну, Горбачев-то в тот момент еще так не считал, — что время ушло. Он еще долго и упорно будет биться и за новый Союзный договор, и за единый Союз.

Президент Казахстана Нурсултан Назарбаев высказался и за сохранение Союза, и за новый Союзный договор, но тут же предъявил множество претензий Центру (теперь претензии летели Горбачеву со всех сторон):

− Идет противостояние между Верховным Советом Союза и Верховными Советами республик. В Законе о собственности субъект права собственности не определен. Например, Казахстан принял много ссыльных. Что — они теперь собственники земли? Девятнадцать миллионов квадратных километров заняты под полигоны, откуда выселили колхозы и совхозы. Какой у нас суверенитет, если пятьдесят процентов промышленности находится в союзном подчинении? А сколько — в союзно-республиканском?.. Министерства зубами держатся за свою собственность. У нас что — Союз министерств или Союз республик?!

Узбекский лидер Ислам Каримов также жаловался на то, что Узбекистан, как и другие республики, обладают лишь ограниченным суверенитетом. Но при этом — самое неприятное для Горбачева, — высказывался уже не за федерацию, а за конфедерацию, даже за нечто более свободное и неопределенное, рыхлое, чем конфедерация:

− Наиболее приемлемая форма будущего Союза — конфедерация. Нельзя говорить об обновлении [Союзного] договора, ибо многие республики не подписывали первого Договора в 1922 году. Это должен быть новый Договор и приступить к его подготовке надо немедленно, поскольку завтра может быть вообще поздно говорить и о конфедерации (вот так! — О.М.) Мы видим себя свободной республикой.

За конфедерацию стоял и председатель Верховного Совета Азербайджана Муталибов. Тут, помимо прочего, всплывала тема Карабаха и одновременно вновь — прибалтийская тема:

− У нас многие за прибалтийский вариант. Мы за Союз на конфедеративной основе… Часть азербайджанского народа с недоверием смотрит на федерацию из-за Карабаха…

Горбачев не может не видеть, что пример Прибалтики соблазнителен для всех республик. С этим надо что-то делать, иначе… Действительно, неровен час, даже и в конфедерации завтра никого не удержишь.

Присутствующий на заседании Ландсбергис, вопреки своей обычной жесткости и несговорчивости, вопреки договоренности с Рюйтелем и Горбуновым, что они вообще будут участвовать в разговоре, пытается подольститься к Горбачеву использованием слова «перестройка»:

− СССР подошел к тому рубежу, когда перестройка должна перекатиться через барьер национально-государственного устройства.

Горбачев отвечает коротко:

− Приостановите Декларацию (Акт о восстановлении независимости Литвы. — О.М.), и мы тут же отменим все блокадные меры (как мы помним, еще недавно и сам Горбачев, и другие союзные руководители открещивались от слова «блокада». — О.М.)

Но тут уж Ландсбергис возвращается к своей обычной непреклонности:

− Будет ли нынешний СССР определяться как федерация или сообщество, все равно Литва сохранит свой путь как суверенный субъект международного права.

Литва как «суверенный субъект международного права» — это значит независимая Литва, не входящая ни в какой Союз, какую бы форму он ни принял.

Когда очередь доходит до Ельцина, он твердо очерчивает российскую позицию, повторяя то, что записано в только что, в этот же день, принятой Декларации о государственном суверенитете РСФСР:

− Принята Декларация — РСФСР остается в Союзе.

Но добавляет и то, чего в Декларации, естественно, нет:

− Союзный договор сейчас будет трудно выработать. Вместо этого — всеобъемлющие договоры между республиками… Затем РСФСР на Верховном Совете объявляет, какую долю собственности и какие права она передает Центру, и заключает с ним соответствующий договор. Если и другие республики пойдут на это, — может быть совпадение части функций, делегируемых Центру. Только затем можно заключить Союзный договор политически.

Как видим, Ельцин собирается целиком перехватить инициативу, предоставляя Горбачеву плестись в хвосте событий.

Однако Горбачев не желает идти на обострение. Завершая разговор, он лишь в очередной раз обтекаемо повторяет, что он «убежденный сторонник общего государства», хотя ему и понятна обеспокоенность республик, сетующих на недостаток самостоятельности. Впрочем, после этого, он, — кажется, опять-таки впервые, — говорит, что республики, входящие в Союз, могут, по их желанию, обладать разной степенью самостоятельности:

− Нам нужна федерация С РАЗНОЙ СТЕПЕНЬЮ СВОБОДЫ (выделено мной. — О.М.) Я за формулу — «Союз Суверенных Социалистических Государств».

Через некоторое время эпитет «социалистических» выпадет из этой формулы, исчезнет навсегда.

Устрашась предложений о конфедерации, Горбачев готов предоставить республикам разную степень свободы (кто какую захочет), но — в рамках федерации.

В дальнейшем, на какой-то срок, он отступит от этой «разной степени» в сторону большей жесткости, чтобы на каком-то витке вновь вернуться к ней, уже окончательно. Но это его не спасет.

Не зря они не пускали его в спикеры

Опасения Горбачева и его окружения, что, получив высокую официальную должность — став главой российского парламента, — Ельцин сделается более «агрессивным», вскоре подтвердились.

Вадим Медведев:

«К сожалению, настроя на благоразумный, компромиссный диалог, с которым Ельцин выступал перед выборами председателя Верховного Совета в первые дни съезда, ему хватило ненадолго. Уже 30 мая в интервью для печати опять стали звучать конфронтационные мотивы о переходе России на полную самостоятельность, о том, что Москва является столицей России, а Союзу столицу надо поискать в другом месте и т. д.

Значение того, что произошло в России весной 1990 года, с точки зрения последующего развития ситуации в стране, трудно переоценить. Как и во всех других процессах здесь причудливо переплетались и позитивные моменты, и действие деструктивных факторов. Полагаю, что фатальной неизбежности в таком развитии событий, когда российский фактор приобрел по отношению к союзному разрушительный характер, не было. Процессам национально-государственного развития Российской Федерации могли быть приданы другие, не столь болезненные формы, негативно влияющие на систему межнациональных отношений в стране в целом».

Близкий соратник Горбачева обвиняет Ельцина, что он, став председателем парламента, отклонился от «настроя на благоразумный, компромиссный диалог». А у Горбачева и его коллег был такой настрой, когда они, что называется, костьми ложились, чтобы не допустить избрания Ельцина?

Вадим Медведев пишет также, что «фатальной неизбежности» в том, что «российский фактор» сделался «разрушительным» по отношению к Союзу, не было. Подразумевается: таким «разрушительным» он, мол, сделался лишь благодаря Ельцину. Что на это сказать? Оглядываясь на историю, вообще бывает трудно определить, что было фатальным, а что не фатальным, что навязал какой-то деятель. Роль личности в истории вообще велика, а в российской истории, скажу еще раз, — особенно. Мы не в силах определить, как бы пошла история России, если бы не было Ельцина. А как бы пошла история СССР, если бы не было Горбачева? История не знает сослагательного наклонения. Конечно, можно сказать, что Ельциным, по крайней мере, с 1987 года, двигала некая бойцовская установка. В какой-то момент он, как бы прозрев, оценил ситуацию в стране как весьма скверную: перестройка, едва начавшись, уже захлебывается. По воспоминаниям дочери Ельцина Татьяны, незадолго перед своим бунтарским выступлением на пленуме ЦК КПСС в октябре того года он мог бросить в домашнем кругу: «Эта банда развалит страну!» Имелась в виду «банда», состоящая из верхушки КПСС (а там ведь были не только Горбачев и Яковлев, но и Лигачев, и Рыжков, и Лукьянов… Подползал к этой верхушке и Полозков…) Вот эта оценка, по-видимому, и двигала им в дальнейшем, определяла его действия. Его противникам она, конечно, представлялась разрушительной…

Ельцин оставляет Союзу девять министерств и ведомств

О том, что Ельцин снова встал на позиции «разрушителя», говорят не только его противники, но и тогдашние союзники, лишь позже ставшие противниками.

I Съезд народных депутатов России, принявший исторический документ — «Декларацию о государственном суверенитете РСФСР», закрылся 22 июня 1990 года (только представьте, какими длинными, марафонскими были съезды — с 16 мая по 22 июня!) Как только их выдерживали? В последний день Съезд принял еще один важный документ. Вспоминает бывший председатель Совета Республики российского парламента Владимир Исаков:

«Съезд шел к концу. В один из последних дней меня вновь вызвал Ельцин и вручил несколько густо написанных листков: «Вот написал ночью. Надо успеть принять». Это был написанный лично им проект постановления «О разграничения функций управления организациями на территории РСФСР». С трудом разбирая ломаный почерк, я переписал проект на машинке, исправляя в нем неточности терминологии и явные погрешности стиля.

С первого взгляда было видно, что проект носит явно конфронтационный характер. Совет Министров РСФСР выводился из подчинения союзного правительства и передавался в ведение Съезда народных депутатов, Верховного Совета РСФСР. Тем самым рушилась единая вертикаль исполнительной власти. В юрисдикции Союза ССР оставались лишь девять министерств и ведомств — все остальные передавались в ведение России. МВД РСФСР подчинялось Совету Министров РСФСР. Учреждались российская банковская и таможенная системы. Совету Министров РСФСР предлагалось заключить прямые договоры с союзными республиками и иностранными государствами, оформить в договорном порядке с правительством СССР отношения по управлению союзной собственностью, осуществлению функций союзных ведомств на территории РСФСР…

Куда ведет этот шаг? Подзаголовок постановления — «Основы нового Союзного договора» — успокаивал…

Постановление было вынесено на голосование в последний день работы… Уставшие от заседаний депутаты поверили на слово: все будет нормально».

Так пишет один из главных будущих противников Ельцина. «Конфронтационное» постановление… А что в нем, собственно, конфронтационного? Принята Декларация о государственном суверенитете России. И разграничение полномочий России и Центра вытекает из нее. Понятно, что многие считали: слова о суверенитете так и останутся словами. Ну суверенная и суверенная, суверенитет и суверенитет. Россия и раньше, по прежним советским конституциям, называлась суверенной. Но Ельцин так не считал. Он полагал необходимым сразу же обозначить, что провозглашение суверенитета — это не игра в бирюльки, это реальный шаг к выходу из-под владычества Центра, что тянуть с этим недопустимо.

Ельцин выходит из КПСС

6 июля 1990 года на XXVIII, последнем, съезде КПСС, Ельцин вновь выступил с резкой критикой коммунистической партии и её руководителя Горбачёва. По его словам, перестройка буксует из-за того, что консервативные силы в партии, поначалу занявшие оборону, теперь перешли в наступление, начали борьбу против экономической реформы. Она и сама-то по себе «робкая, половинчатая», тем не менее она «создает реальную угрозу полновластию партии». Нейтрализовать контратаки консервативных сил Политбюро не решилось и не сумело. Провалы следуют один за другим — во внешней торговле, в сельском хозяйстве, в национальной политике, в политике по отношению к армии… А какой ущерб нанесла стране антиалкогольная кампания!

Как полагает Ельцин, выход для КПСС все же есть, трудный, тяжелый, но выход. Это переход к многопартийности. Он неизбежен в демократическом государстве. Различные политические партии в стране постепенно формируются. Не надо препятствовать этому процессу. Что касается самой КПСС, она нуждается в модернизации. Партия должна освободить себя от любых государственных функций. Необходимо ликвидировать первичные парторганизации в армии, в органах госбезопасности, в госучреждениях… Следует изменить само название партии — это должна быть партия демократического социализма, партия парламентского типа.

— Мы живем уже не в прежнем обществе, — сказал в заключение Ельцин. — Оно больше не пойдет единым строем туда, куда ему укажут. Страной больше нельзя командовать. Ее не усыпишь демагогией, не испугаешь угрозами. Народ может дать отставку любой политической силе, какой бы влиятельной она ни была в прошлом. Он поддержит только ту политическую организацию, которая позовет не в заоблачные коммунистические дали, а будет каждодневно делом защищать интересы каждого человека, помогать сделать его и всю страну нашу передовой, богатой и счастливой.

Ельцина проводили аплодисментами. Но аплодировало, разумеется, незначительное меньшинство съезда, демократически настроенное. У большинства даже в мыслях не было всерьез воспринимать ельцинские предложения — по-настоящему рефомировать партию, менять ее название, переходить к подлинной многопартийности.

Поэтому как бы в знак протеста Ельцин 10 июля заявил, что выходит из КПСС и демонстративно покинул зал. Впрочем, объяснил свой шаг формальными соображениями: дескать, при избрании на пост председателя Верховного Совета он обещал выйти из всех политических партий и движений.

Выбор дался ему нелегко

Я говорю, что Ельцин вышел из партии КАК БЫ в знак протеста, поскольку этот шаг не был импровизацией. Ельцин прекрасно понимал, что его предложения будут отвергнуты, а потому принял решение о выходе еще накануне.

По словам Геннадия Бурбулиса, — а он был в ту пору человеком, близким к Ельцину, — это решение далось ему нелегко. Мы беседуем с Бурбулисом в ноябре 2010 года.

— Я помню переживания, которые Борис Николаевич испытывал в тот момент, — вспоминает мой собеседник. — Мы с ним сидели вдвоем около полуночи накануне его демарша на съезде. Он был растерян, сильно переживал. Смысл этих переживаний был такой: «Как же так? Я ведь все это глубоко в себя впитал, я столько в это вложил, и сейчас вот должен со всем этим расстаться, со всем этим покончить…»

Впрочем, сам Ельцин в интервью латвийскому журналисту Александру Ольбику рассказывал обо всем несколько иначе:

— Вы спрашиваете, не был ли выход из партии для меня трагедией? Состоял я в ней около тридцати лет, а вступал по убеждению, в то время, когда со смертью Сталина начиналась некоторая оттепель. Настроение было романтично-возвышенное. Но работа в Политбюро, а затем в МГК партии дали мне прозрение: я понял, что роль партии, ее всевластные функции увели народ в сторону. Вот это, пожалуй, и предопределило мое решение. Нет, это не трагедия, а скорее освобождение от ложной религии.

Правда, колебания у него действительно были (он три ночи перед этим «совершенно не спал»), но совсем иного, не психологического характера: правильный ли это будет ход с тактической точки зрения? Его волновало, не потеряет ли он после этого шага доверие российского парламента — Верховного Совета и Съезда. Ведь в парламенте у него было лишь небольшое, легко разрушаемое большинство из демократов, которые, разумеется, его поддержат, и так называемых «лоббистов», чья реакция была непредсказуема.

Однако уже на следующий день, на заседании российского Верховного Совета, выяснилось, что большинство депутатов одобряет его решение.

Парад суверенитетов

Вслед за Россией декларации о суверенитете приняли парламенты Молдавии (23 июня), Украины (16 июля), Узбекистана (20 июля), Белоруссии (27 июля), Туркмении (22 августа), Армении и Таджикистана (24 августа)…

Раньше, чем Россия, суверенитет провозгласили республики Прибалтики (Эстония — 16 ноября 1988 года, Литва — 18 апреля 1989 года, Латвия — 28 июля 1989 года) и Грузия (26 мая 1990 года).

Но не только союзные республики принимали эти декларации — вслед за ними устремились и автономии. В августе — сентябре суверенитет провозгласили Карелия, Татарстан, Удмуртия, Саха-Якутия.

Это уже грозило развалом не только Союза, но и России.

Союзное государство или союз государств?

Центральным все же оставался вопрос, что же такое «новый Союз», который государственные деятели собирались строить на пространстве умирающего СССР. Это союзное государство или союз государств? По нему, как мы видели, уже были весьма серьезные споры. Горбачев и его единомышленники напирали на первое, — должно быть единое государство, лидеры жаждущих НАСТОЯЩЕЙ независимости республик, естественно, — на второе: союз государств. И вот очередное обсуждение — 20 июля на совместном заседании Президентского совета и Совета Федерации.

Во вступительном слове Горбачев сообщает, что строптивые руководители прибалтийских республик опять отказались участвовать в совещании. Только после того, как им пригрозили, что в их республиках будут созданы «другие структуры власти», на которые Центр и будет опираться, в Москву прибыли представители Литвы и Латвии. Что касается Эстонии, по словам Горбачева, «эстонец, говорят, находится в самолете на пути в Москву».

Председатель Совета Национальностей Верховного Совета СССР Рафик Нишанов (чиновник, тщательно избегающий любых острых углов, всегда всё «округляющий») уведомляет, что на предыдущей встрече представителей республик, — 12 июля, — когда шел разговор на эту тему (Литва и Эстония в ней не участвовали, а Литва была представлена наблюдателем), вроде бы пришли к заключению, что Союз должен быть чем-то средним между федерацией и конфедерацией (что же это такое — среднее?) Но, как можно понять, по мнению самого Нишанова, «нерушимым должен быть принцип первенства, верховенства союзного законодательства перед республиканским».

Не думаю, что представители республик держались того же мнения. В российской Декларации, как мы видели, уже ясно было прописано: верховенством обладают российские законы. То же и у ряда других республик. «Война законов», в ходе которой будет сломано немало копий, мало-помалу начинается…

Надо решать, пожалуй, самый сложный вопрос — о разграничении полномочий. Правда, для России Ельцин вроде бы уже решил и его (вспомните рассказ Исакова, как с подачи Ельцина в последний день российского съезда было принято соответствующее постановление), однако Горбачев и не думает соглашаться с этим постановлением.

Он перечисляет, какие вопросы, по его разумению, должны находиться в ведении Союза: оборона, граница, госбезопасность, оборонная промышленность, обеспечение прав и свобод человека, обеспечение экономического развития в условиях рынка, единая финансово-кредитная система и денежное обращение, общие принципы ценообразования, системы коммуникации, научно-технический прогресс и информация, обеспечение внешнеполитических и внешнеэкономических интересов, сохранение природной среды, предотвращение стихийных бедствий и техногенных катастроф, преодоление их последствий.

Всем понятно, что Горбачев тянет одеяло на себя, хочет для Центра чересчур многого. Здесь перечислено почти все, чем и до сих пор располагали союзные власти. По ходу дальнейшей работы над Союзным договором республики будут все больше, одну за другой, отщипывать функции, на которые союзный президент сделал заявку.

Литовский премьер Казимера Прунскене (Горбачев притащил ее в Москву буквально за уши), как говорится, «в лоб» и довольно наивно задает Горбачеву вопрос, ради обсуждения которого в общем-то и собрались здесь и который только и волнует еще ее и ее сограждан при беседах в Москве (уж она-то не собирается отдавать Союзу оборону, госбезопасность, границы, экономику, внешнюю политику и т. д. и т. п.). Наивность же заключается в том, что этот вопрос Горбачеву уже задавали много раз, но Прунскене, вообще литовцы, не во всех обсуждениях участвовали. Так что вопрос всем известный: то, что подразумевает Горбачев под будущим Союзом, — это союзное государство или союз государств?

Вместо Горбачева, видимо, чтобы облегчить его участь, отвечает Александр Николаевич Яковлев:

− Наша формула — Союз Суверенных Государств.

Все. Точка. Казалось бы, вопрос исчерпан — союз государств: есть государства и есть их союз. Но тут же выясняется, что в понимании Горбачева союз государств — это все-таки не союз государств, это СОЮЗНОЕ ГОСУДАРСТВО. Горбачев разъясняет это, по своему обыкновению, длинно, утопляя смысл в многословии:

− Самый главный вопрос — это наполнение реальным содержанием формулы Союза Суверенных Государств. Конечно, речь идет о СОЮЗНОМ ГОСУДАРСТВЕ (выделено мной. — О.М.), у которого будет новый Центр, освобожденный от несвойственных ему функций, но это не какое-то эфемерное образование.

Ну да, СССР ведь тоже был союзом государств (республик), оставаясь при этом, вопреки элементарному здравому смыслу, государством. Так что и теперь в общем-то ничего не меняется. Союз государств — это просто такое название единого государства.

Против Центра — единым фронтом!

Как уже говорилось, в конце июля в Юрмале состоялась российско-балтийская встреча на высшем уровне. «Прибалты» вновь заявили, что не будут участвовать в переговорах о новом Союзе, но готовы обсуждать межгосударственные соглашения с Россией.

В свою очередь, Ельцин на встрече с латвийскими депутатами, также прошедшей в эти дни, опять-таки сказал, что надо развивать горизонтальные связи, причем независимо от того, будет ли Латвия (а подразумевалось, без сомнения, — и другие прибалтийские республики) участвовать в Союзном договоре или нет:

− Надо разрушить этот вертикальный жесткий стержень. Разрушить — и идти на прямые связи добровольных, суверенных, независимых государств, на договоры, которые не диктовались бы из Центра.

Коснулся Ельцин и вопроса о Союзном договоре, причем опять-таки в не очень благожелательном для Центра ключе:

− Россия, возможно, будет участвовать в Союзном договоре. Но, мне кажется, на таких условиях, на которые Центр или не пойдет, или, по крайней мере, очень долго не пойдет. Поскольку проект, который подготовил Центр, не может удовлетворить Россию, а наверное, и другие суверенные государства. И потому мы подготовили свой вариант, где имеем в виду, что будет договор о создании СОДРУЖЕСТВА СУВЕРЕННЫХ ГОСУДАРСТВ (выделено мной. — О.М.), имеющих основы конфедерации, независимость и, допустим, каких-то два-три объединяющих элемента.

Вот уже когда витала идея содружества. Правда, еще только содружества-конфедерации. Но конфедерации весьма свободной, всего лишь с двумя-тремя «объединяющими элементами» (ну, что-то, надо полагать, в таком роде — безвизовые поездки из одной республики в другую, особый таможенный режим между ними, благоприятные условия торговли внутри содружества…)

Но Ельцин пошел еще дальше. Пока суть да дело, пока не заключен Союзный договор, пока не принята союзная Конституция, он предложил, чтобы перед нажимом Центра прибалтийские республики и Россия держались вместе:

− …Ваш фронт, тот фронт обороны трех прибалтийских республик, был все-таки маловат, и напор Центра был велик. И стала рядом Россия. И Центр уже серьезно забеспокоился. Ему сейчас наступать будет труднее на эту укрепленную цепь обороны.

Так что у Горбачева и его окружения действительно были основания считать, что «конфронтационные» настроения Ельцина после того, как он стал председателем российского парламента, усилились.

«Кредиты давайте только нам»

Швейцарская газета «Базлер цайтунг» 2 августа опубликовала интервью с Ельциным. На вопрос, надо ли поддерживать правительство СССР в экономическом плане, Ельцин ответил:

− В нынешней ситуации я могу сказать, что реальный, единственно возможный способ оказать помощь — это дать гарантированные кредиты руководству Российской республики.

Это тоже, конечно, «напрягло» команду Горбачева. Не могло не «напрячь». Как писал Высоцкий, «Ты, Мань, на грубость нарываешься…» Ельцин явно «нарывался на грубость». Нужна ли она была в данном случае? К чему было без особого повода вызывать раздражение у Горбачева и его окружения? Тем паче, что как раз в этот момент между Горбачевым и Ельциным стали обнаруживаться серьезные точки сопроикосновения сотрудничества — в сфере разработки общей экономической программы.

Но таков уж был характер Ельцина — задиристый, иногда до мальчишества.

Катастрофа все ближе

«Особенно опасными в силу зависимости советской экономики от зернового импорта в это время становятся просроченные платежи по контрактам «Экспортхлеба»… Заместитель министра внешнеэкономических связей СССР — заместителю председателя правительства СССР С.Ситаряну (от 6 августа 1990 года):

«Министерство внешнеэкономических связей СССР информировало Вас, что ВВО «Экспортхлеб» находится в крайне затруднительном положении с оплатой счетов иностранных поставщиков… Иностранные фирмы постоянно обращаются с требованиями произвести немедленную оплату за товары, поставленные в марте — июне с.г., а также возмещения убытков в виде процентов за задержку в оплате, которые из-за больших неоплаченных сумм в настоящее время уже составляют около 4,5 миллиона рублей и увеличиваются на сумму около 16 тысяч рублей за каждый последующий день просрочки».

БОЛЬШОЕ РОССИЙСКОЕ ТУРНЕ ЕЛЬЦИНА

«Берите суверенитета столько, сколько сможете проглотить»

В августе Ельцин, свежеиспеченный председатель российского парламента, совершил поездку по «подведомственной» ему территории — посетил Татарию, Башкирию, Воркуту, побывал в Сыктывкаре, Свердловске, Кузбассе, Приморском крае, на Сахалине и Камчатке.

Пожалуй, наиболее примечательное событие из этого турне случилось в Казани то ли 7-го, то ли 8 августа. Здесь Ельцин произнес одну из своих самых знаменитых фраз, которая с тех пор без конца цитируется, чаще с обвинительным по отношению к Ельцину уклоном. Вот как об этом писала татарская журналистка Венера Якупова:

«Август 1990 года. Активисты Татарского общественного центра узнали, что Ельцин после [Набережных] Челнов будет в Казани в моторостроительном объединении. И решили караулить его у проходной.

Только микроавтобус с высоким гостем подъехал, националы (то есть требующие независимости Татарстана от России. — О.М.) тут как тут. Развернули плакаты и молча стоят.

Ельцин вышел из микроавтобуса и бодро воскликнул:

− О, плакаты! Надо прочитать!

Подошел. У слесаря производственного объединения «Тасма» Рауфа Ибрагимова был в руках плакат: «Мы в Россию не входили!»

Ельцин это прочитал и задумался. А Ибрагимов ему в лицо не смотрит — неудобно! Но краем глаза видит — все замешкались. Даже Шаймиев деликатно отвернулся и молчит.

Ельцин помолчал и двинулся дальше.

А вечером на встрече с общественностью Казани он сказал:

− Берите суверенитета столько, сколько сможете проглотить!»

Это, конечно, была опрометчивая фраза, но вряд ли она случайно вылетела из уст Ельцина. Во всяком случае сам он позднее объяснял ее вполне рациональным образом, — дескать, это был один из вынужденных ходов в противоборстве российского руководства с союзным Центром. Как уже говорилось, 26 апреля 1990 года Верховный Совет СССР принял закон «О разграничении полномочий между СССР и субъектами федерации», который «выравнивал» права автономных и союзных республик. Этим законом из состава России фактически выводились шестнадцать автономий. При этом их руководители получали право участвовать в принятии решений о судьбах Союза. Горбачев, по-видимому, надеялся, что благодаря этому он получит поддержку региональных лидеров в противостоянии со строптивыми «старыми» союзными республиками, прежде всего с РСФСР. Для России же единственным способом сохранить автономии в своем составе было — предоставить им как можно большую свободу. Именно так позднее, в 1996 году, Ельцин объяснял произнесенную им знаменитую фразу:

«Про суверенитет было сказано то, что нужно, в нужном месте и в нужное время. Чем можно было остановить сепаратизм автономий, не имея еще необходимых властных и экономических рычагов, которые были в то время сосредоточены в ЦК и союзных министерствах? Было найдено нестандартное решение, в чем-то похожее на тактику «встречного пожара»: когда горит лес, пожарные, точно рассчитав траекторию, пускают навстречу стене огня встречный пожар. И огонь, захлебнувшись, глохнет. Так вот, начало этой сложной работы часто ассоциируется с моей фразой, сказанной в Казани, — «Берите суверенитета столько, сколько сможете проглотить». И наш расчет оправдался».

Точно так же, хотя и несколько другими словами, объяснял эту ельцинскую щедрость по части суверенитета в разговоре со мной и Геннадий Бурбулис:

— В тот момент это была единственная возможность дать России, Российской Федерации надежду на выживание. Мы не можем ничем помочь республикам. У нас нет ни денег, ни ресурсов… Единственно, что мы можем дать руководителям республикам, — что-то такое, что могло бы стимулировать у них внутреннюю мотивацию для самостоятельного поиска путей выживания. И этим «что-то» как раз была идея суверенитета. Тут у Ельцина не только сработал инстинкт политика, но и проявилась реальная практическая мудрость, которая действительно помогла выжить в той тяжелой ситуации.

Через несколько дней при встрече с общественностью Казани в Казанском университете Ельцина напрямую спросили: возможен ли такой вариант, что Татария получит статус союзной республики, оставаясь в составе РСФСР?

Возможен, — ответил Ельцин. — Вам решать. Можете иметь абсолютно все права. Что из них вы захотите взять, что делегировать России, — никто вас подталкивать не будет.

Трудно, конечно, себе представить, как это может выглядеть, — чтобы одна союзная республика входила в состав другой союзной республики, да еще обладая при этом полной самостоятельностью. Но тогда Ельцин готов был обещать что угодно, лишь бы удержать автономии в составе России.

Фразу насчет неограниченного суверенитета, почти слово в слово, он повторил и в Башкирии, на встрече с общественностью Уфы 13 августа:

− Мы говорим башкирскому народу, мы говорим Верховному Совету, правительству Башкирии: возьмите ту долю власти, которую сами сможете проглотить. И мы согласимся с этой долей, с этим решением…

Позднее Ельцину придется затратить немало сил, чтобы погасить запаленный им «встречный пожар», чтобы не допустить распада России. Возможно, он даже придет к заключению, что сила и направление «встречного пожара» были рассчитаны не очень точно. Но это потом. Теперь же, в августе 1990-го, став председателем российского парламента и объезжая «владенья свои» (напомню строчки из Некрасова: «Мороз-воевода дозором обходит владенья свои»), он предавался эйфории, не слишком думая о последствиях.

«Семь русских государств»

Любопытное признание, касающееся того, как «перестроить» РСФСР, сорвалось с ельцинских уст во время его выступления в Свердловске 15 августа.

− Первоначальный вариант моей программы — сказал он, — семь русских государств. Но сам потом понял, что это будет серьезная ошибка и этого пока допустить нельзя.

Обратите внимание на это «пока».

Что же это за план — «семь русских государств»? Возможно, Ельцин оговорился, и вместо «семь русских» надо было сказать «семь РОССИЙСКИХ». Тогда еще можно было бы догадаться, в каком направлении двигались его мысли: создать некую структуру, некую федерацию, каким-то образом сгруппировав территориально близкие республики, края, области. Однако при этом пришлось бы ликвидировать образования, созданные по национальному признаку. Кто же ему это позволил бы сделать? Нет, план, если он действительно существовал в голове Ельцина, был, конечно, совершенно нереализуемый. Однако он свидетельствовал, что Борис Николаевич в ту пору мучительно размышлял над тем, какой все-таки в конечном итоге должна стать структура российского государства, размышлял, не останавливаясь при этом и перед совершенно фантастическими проектами.

Это была пробная идея

Впрочем, как сказать… Был ли этот проект таким уж фантастическим? В принципе и тогда уже было ясно, да ясно и теперь, что территориальное деление России не идеально.

— В сущности, мы получили в наследство лоскутное одеяло, — говорил в беседе со мной Геннадий Бурбулис. — По каким принципам формировались так называемые регионы внутри России, — неисповедимо. Чаще всего они формировались волюнтаристски. В результате образовалась нелепая несимметричная федерация — от автономных округов до гигантских краев и республик. Статус каждой республики как самостоятельной единицы весьма двусмысленный. У каждой своя конституция… Каждая вскоре стала претендовать и на самостоятельную международную деятельность и на все прочее. Создать какую-то грамотную систему, чтобы управлять вот этим конгломератом, в принципе невозможно. Так что мы уже тогда искали какие-то варианты более оптимального территориального деления. Так что идея о семи русских, или российских республиках была одной из таких пробных идей…

По словам Бурбулиса, Ельцин примерял здесь свой партийный, обкомовский опыт. Он уже в пору своей работы на высшем партийном посту в Свердловске видел, какую пользу могло бы принести более тесное сотрудничество секретарей обкомов соседних областей, жизнь толкала к этому — к тому, что позднее вылилось в межрегиональные ассоциации экономического сотрудничества. Однако в те догорбачевские и доельцинские времена московское начальство не поощряло слишком тесное сотрудничество и хозяйственное сближение соседей, видело в этом опасность сепаратизма…

Горбачев будет «английской королевой»

Понятное дело, во время своей поездки, при встречах с людьми, Ельцин говорил не только о будущем устройстве России, но и об устройстве Союза. Выступая в Коми 14 августа, он заявил, что Россия отказывается «от союзной структуры… от всех министерств союзных…», все берет на себя.

− Вокруг России будут и другие союзные республики как-то консолидироваться, — сказал он. — . Потому что как только мы приняли Декларацию о суверенитете, так сразу приняла Декларацию Украина, Белоруссия, Молдавия, Грузия…

Насчет Грузии он ошибся. Грузия провозгласила суверенитет чуть раньше, чем Россия, — 26 мая 1990 года.

Это ельцинское намерение как бы подменить собой, Россией, прежний союзный Центр в дальнейшем не раз будет «напрягать» лидеров других союзных республик.

А что же будет с Горбачевым при таком разбегании республик? Будущее союзного президента виделось Ельцину не слишком радужным. И он этого не скрывал. Выступая в Новокузнецке, он заявил, что после заключения нового Союзного договора роль президента СССР будет равнозначна «роли королевы Великобритании».

Вот опять ненужная агрессия по отношению к Горбачеву. Для чего, спрашивается, вновь и вновь настраивать против себя союзного президента? Каким там в будущем окажется роль Горбачева, покажет время. Но сейчас-то они, Ельцин и Горбачев, вполне могут быть не только противниками, но и союзниками — в борьбе с консервативной партийно-советской бюрократией, коммунистическими ортодоксами, с антиперестройщиками, вместе искать способы, как предотвратить экономическую катастрофу (может, вместе лучше получится?)

— Да, действительно у Бориса Николаевича была такая черта — склонность прибегать к формулировкам, которых публичный политик чаще всего избегает, — соглашается со мной Бурбулис, когда я напоминаю ему об этой истории.

«Он занимается демагогией»

Горбачев тоже не отставал от Ельцина в «лестных» оценках, касающихся российского лидера. Анатолий Черняев:

«Пригласил однажды вечером Горбачев меня и Примакова на семейный ужин к себе на дачу. Говорили откровенно, главным образом вокруг Ельцина и Полозкова. Горбачев:

− Все видят, какой Ельцин прохвост, человек без правил, без морали, вне культуры. Все видят, что он занимается демагогией (Татарии — свободу, Коми — свободу, Башкирии — пожалуйста). А по векселям платить придется Горбачеву. Но ни в одной газете, ни в одной передаче ни слова критики, не говоря уже об осуждении. Ничего, даже по поводу его пошлых интервью разным швейцарским и японским газетам, где он ну просто не может без того, чтобы не обхамить Горбачева.

«Прохвост, человек без правил, без морали, вне культуры…» Это ведь тоже перехлест. Правда, Горбачев произносит все это в узком кругу приближенных, в то время как Ельцин поносит его публично. Хотя Горбачев, наверное, догадывается, что и его слова после станут известны широкой публике — через опубликованные дневники, записные книжки, мемуары его соратников. Но это все же будет позднее, когда его слова уже утратят сиюминутную остроту.

Впрочем, после своего антиельцинского выпада Горбачев добавил примирительно:

− Как с человеком ничего у меня с ним (с Ельциным. — О.М.) быть не может, но в политике буду последовательно держаться компромисса, потому что без России ничего не сделаешь.

И это тоже рассчитано, конечно, на дальнейшее оглашение: дескать, Горбачев умел отделять личное от делового, политически значимого.

Оба они старались отделять личное от политически значимого. Но, думаю, не всегда это получалось. Взаимная личная неприязнь то и дело прорывалась наружу, накладывая отпечаток на те или иные действия обоих. Так ведь у всех людей бывает, не только у Горбачева и Ельцина.

Впрочем, эта взаимная неприязнь, конечно, не была у них величиной постоянной, она то усиливалась, то ослабевала. И это тоже отражалось на политическом поведении каждого.

Ельцин обещает…

Нетрудно было предвидеть, что помимо вопросов о суверенитете тех или иных республик Ельцину в его поездке по России будут задавать и более приземленные вопросы — о хлебе насущном. Здесь он мог опереться на некую, вроде бы вполне основательную, договоренность с Горбачевым, которой он достиг перед тем как отправиться в путь. В конце июля они вдвоем, Горбачев и Ельцин, подписали совместное поручение о разработке программы «500 дней» (вот оно — помимо взаимных уколов и оскорблений могли же эти два человека и договариваться о чем-то значимом. — О.М.) За этот срок — несколько более полутора лет — предполагалось перевести экономику страны на рыночные рельсы. Трудно сказать, верил ли сам Ельцин в успех этой программы — на его веку, веку опытного партработника, — программ принималось немало… Но, безусловно, при общении с народом у него не было иного выхода, как только внушать людям оптимизм.

На упомянутой встрече в Казанском университете он пообещал «в течение двух лет стабилизировать экономику и на третий год повысить жизненный уровень людей».

− Всегда так говорил, говорю и от этого не отступаю, — твердо заявил Ельцин.

То же самое посулил и в Коми:

− Переходный период будет — самый тяжелый — год, год с небольшим… В этот период — пятьсот дней, два года — перехода к рынку не будет снижен уровень жизни людей. Третий год — повышение!.. Поддержите нас эти два-три года.

Если бы он знал тогда, насколько в действительности растянутся эти сроки…

Впрочем, если бы даже и знал… Не мог же он повергать людей в еще большее уныне. Задача была противоположная — поднять настроение, вселить оптимизм, повысить жизненный тонус. Обычное поведение политика, государственного деятеля, стремящегося завоевать и укрепить доверие людей.

«Россия подкармливает всех»

Желая сыграть на «патриотических» чувствах слушателей, Ельцин довольно рискованно представлял Россию в роли этакой дойной коровы для остальных союзных республик. Это, разумеется, не могло не вызывать раздражения у других республиканские лидеров, у других народов — членов «семьи единой», как любили именовать СССР партийные пропагандисты, но здесь, в России, такие речи действительно встречались с пониманием и сочувствием.

− Россия подкармливает всех, — говорил Ельцин на встрече с общественностью Уфы. — Россия все время жертвовала. Россия все время отдавала, но, в конце концов, благотворительность начинается у себя дома. И если мы действительно не можем накормить народ, не можем одеть народ, то мы не можем допустить, чтобы мы оплачивали другие государства, направляя помощь туда, да и другим республикам… Давайте улучшать жизнь своего народа, поскольку дальше он терпеть уже не может. И если мы за два-три года не выполним свою программу, то народ просто поднимет на вилы и сбросит тех, кто не способен руководить… Программа союзного правительства («павловская», выдвинутая несколько ранее программы «500 дней». — О.М.) нам не пригодна. Мы ее категорически отвергаем. И Верховный Совет России ее не принял, потому что начало этой программы — повышение цен. Это не выход из положения, народ не может принять такую программу… Российская программа рассчитана на 500 дней, отличается от союзной, она рассчитана на повышение не цен, а уровня жизни народной. Через два года. То есть это программа стабилизации экономики за два года, чтобы нам не упасть в пропасть окончательно, чтобы не завалиться России набок и уже больше не встать. И третий год — повышение жизненного уровня людей…

И снова призывы набраться терпения на этот небольшой срок:

− Мы просим вас, уважаемые граждане Башкирии, дать нам кредит доверия. Два года — на стабилизацию, третий год на повышение жизненного уровня.

Если бы Ельцин и его слушатели знали тогда, как в действительности взлетят цены в ходе реальных реформ, которые, впрочем, и начнутся со значительным опозданием, только в январе 1992 года…

Чудес не бывает, и в той ситуации ни одна реформа не могла бы обойтись без повышения цен. Значительного повышения. Правда, какого именно, — тут авторы различных проектов, и осуществленных и не осуществленных, до сих пор спорят и обвиняют друг друга: одни — в жестоком обращении с народом (дескать, цены могли бы взлететь и не так высоко), другие — в популизме и маниловщине.

Ельцин поддерживает и одобряет…

Повсюду, как и другой бы на его месте, Ельцин желал понравиться, увеличить свою популярность.

В Кузбассе и на Дальнем Востоке он обещал создать свободные экономические зоны. Это тогда вообще была довольно распространенная идея, вроде бы обещавшая быстро устроить экономический рай в данном конкретном месте посреди всеобщей разрухи.

Поддержал решение Кемеровского облсовета об инвентаризации имущества обкома КПСС. Впрочем, довольно осторожно высказался по поводу того, какие отношения следует поддерживать с бывшей «руководящей и направляющей»: «С КПСС нужно сотрудничать, но не позволять ей властвовать и решать кадровые вопросы».

Какое уж тут сотрудничество, если вот-вот конфискуют партийное имущество…

Одобрил требования жителей Кузбасса, выдвинутые во время июльской политической забастовки, в том числе о «деполитизации органов МВД, КГБ, армии, суда, прокуратуры, народного образования, создании правительства народного доверия».

Тогда подобные требования тоже были у всех на устах.

На Курилах, встречаясь с жителями одного из «спорных» островов, Ельцин повторил свой план разрешения российско-японского «спора»: необходимо заключить договор с дальневосточным соседом, демилитаризовать «спорные» территории, создать здесь зону свободного предпринимательства…

В общем народ, с которым Ельцин встретился во время этой своей, первой в его новой роли, поездки, услышал от него то, что хотел услышать. По-другому, повторяя, наверное, и не может быть при таких поездках-презентациях, поездках-знакомствах.

Парад суверенитетов продолжается

22 августа Декларацию о государственном суверенитете приняла Туркмения, 24 августа — Таджикистан.

Некоторые уже не различали слова «суверенитет» и «независимость»: 24 августа Верховный Совет Армении принял Декларацию о независимости республики. Правда, после выяснилось, что все-таки имелся в виду пока что лишь суверенитет.

(Кстати, и день провозглашения государственного СУВЕРЕНИТЕТА России 12 июня одно время почему-то назывался Днем НЕЗАВИСИМОСТИ России, вызывая недоуменные вопросы: независимости — от кого?)

С августа, как уже говорилось, суверенитет начали провозглашать уже и автономии, — российские, грузинские, молдавские. 9 августа «суверенной» стала Карелия, 31-го — Татарстан (видимо, «поощренный» выступлениями Ельцина), чуть позже, в сентябре, — Удмуртия и Якутия. Ряд других автономий объявил о суверенитете в октябре…

Реально «автономные» суверенитеты так и не были реализованы. Но процесс, несомненно, подстёгнутый неосторожными речами Ельцина, привел к довольно тревожной ситуации внутри России.

Какого Союза хочет Горбачев

Между тем, в июле 1990 года начались консультации по новому Союзному договору. Первый его вариант был опубликован 24-го числа. Следуя поветриям времени и эволюционирующему настроению Горбачева, авторы предусмотрели в нем расширение суверенитета союзных и автономных республик, однако никаких существенных изменений в структуре Союза не предполагалось.

Как уже говорилось, главным для Горбачева было, — не допустить распада страны. Но в какой именно форме ее сохранить, он, по-видимому, и сам не знал. Анатолий Черняев, 21 августа:

«Шахназарову он… поручил подготовить интервью по проблемам Союзного договора. Когда тот прислал проект, Горбачев забраковал и долго ругался. А ругался, потому что Шах реалистически изобразил, что неизбежно произойдет. А М. С. этого не хочет и опять опаздывает. Сначала он ратует за восстановление ленинского понимания федеративности, потом — за обновленный федерализм, потом — за реальную федерацию, потом — за конфедерацию, потом — за союз суверенных республик. Наконец — за союз государств, и это — когда некоторые республики уже заявили о выходе из СССР. Шахназаров переделал и прислал взамен слезливую бодягу, увещевание — не уходите, мол, вам будет плохо, а в новом Союзе будет хорошо!

Но Горбачев уже передумал… насчет интервью. Решил поехать на маневры в Одесский военный округ…»

Так что же должно было произойти, по мнению Шахназарова и по поводу чего Горбачев долго ругался? Догадаться нетрудно: следуя эволюции взглядов самого Горбачева и несколько экстраполируя, логически продлевая их дальше, его помощник, видимо, написал, что СССР в конце концов превратится в Союз Суверенных Государств, то есть именно в союз, в подлинном смысле этого слова. Однако в ту пору Горбачев еще не был готов, чтобы окончательно принять эту идею. Да, собственно, он никогда ее и не примет. При всей сумятице сменяющих друг друга представлений о будущем СССР неизменным для него оставалось одно: Союз должен оставаться ЕДИНЫМ ГОСУДАРСТВОМ.

Катастрофа всё ближе

«15 августа 1990 года руководители объединений Министерства внешнеэкономических связей, отчаявшись добиться ответа Внешэкономбанка, обратились прямо к руководству государства. Председатель ВВО «Продинторг» А.Кривенко — председателю Совета министров СССР Н.Рыжкову:

«По состоянию на 15 августа задолженность Всесоюзного объединения «Продинторг» перед иностранными фирмами в свободно конвертируемой валюте составила 245 миллионов рублей… Несмотря на принятые решения о приоритетной оплате импортных продовольственных товаров, Внешэкономбанком СССР платежи за продтовары не производятся, хотя сроки платежей наступили… Из-за задержки платежей фирмы-поставщики ФРГ, Франции, Новой Зеландии, Норвегии заявили о прекращении поставок масла животного, мяса, мясопродуктов и сухого молока. Прекращены отгрузки по заключенным контрактам мяса и мясопродуктов из Бразилии, растительных масел из Малайзии, Кипра, сухого молока из Голландии, сливочного масла из Швеции. Под угрозой прекращения отгрузки продтоваров в СССР из ряда других стран».

ПРОГРАММА «500 ДНЕЙ». УПУЩЕННЫЙ ШАНС

«Экономическое» перемирие

Важным моментом, повлиявшим на отношение Ельцина к Горбачеву стала история с уже упомянутой программой «500 дней». Как уже говорилось, 27 июля 1990 года они вдвоем, Горбачев и Ельцин, точнее вчетвером — еще участвовали руководители правительств СССР и РФСР Рыжков и Силаев, — подписали совместное поручение о разработке этой программы. Ее проект надлежало создать в весьма короткий срок — до 1 сентября, ситуация не располагала к промедлению. Для многих это стало неожиданностью: в последнее время довольно четко обозначился конфликт экономических программ, к которым склонялись и которые уже отчасти начали осуществлять Центр и Россия. Некоторые считали подписанное соглашение уступкой скорее Горбачева Ельцину, нежели наоборот: Горбачев как бы соглашался на более радикальный вариант реформы, на котором настаивало российское руководство. Предполагалось, что исходной при создании новой программы будет экономическая программа России, получившая название «Мандат доверия на 500 дней» (вскоре название упростилось до того самого — «500 дней»). Хотя не исключались и какие-то компромиссные варианты.

Согласно программе «500 дней», планировалось легализовать частную собственность, отменить государственные субсидии убыточным предприятиям, распродать незавершенные стройки, осуществить приватизацию, в ходе ее поглотить избыточные деньги в экономике; после этого — отменить государственный контроль над ценами.

То есть приватизация здесь ставилась впереди либерализации цен. Позднее Гайдар поменял их местами: приватизация — дело долгое, а время не ждет; надо в первую очередь делать то, что можно сделать быстро.

Все же для того момента программа «500 дней» имела несомненные преимущества перед конкурировавшей с ней правительственной программой, она была более радикальной, открывала реальную дорогу для рыночного преобразования экономики ВСЕЙ СТРАНЫ, ВСЕГО СОЮЗА (позднее реформы Гайдара пришлось уже замкнуть в рамках одной России).

Горбачев в эйфории

Это была пора, казалось бы, достаточно прочного примирения между Горбачевым и Ельциным: наконец-то найдена твердая точка соприкосновения, прежней конфронтации, может, уже не будет. Они часто звонили друг другу, рассказывали своим сотрудникам, как идут дела. Бывший помощник Горбачева Анатолий Черняев вспоминает:

«Когда и каким образом Горбачев и Ельцин вышли «друг на друга» с идеей предложить совместную экономическую программу, я не знаю. Но Петраков (видный экономист, академик. — О.М.), приглашенный было на Юг (в команде Горбачева, который отбывал в отпуск. — О.М.), но оставленный в последний момент в Москве, уже состоял к концу июля в совместной «рабочей группе» по ее подготовке.

За эти двадцать с небольшим дней [М.С. прервал отпуск 21-го (августа. — О.М.)] у него было четыре основные темы: экономическая программа; Союзный договор; обоснование «социалистического выбора» (статья или выступление по телевидению); иракско-кувейтский кризис.

Едва ли не каждый день этого отпуска Горбачев интересовался, как идут дела в «группе тринадцати», которая сидела в Архангельском и готовила ту самую знаменитую программу «500 дней». В суть дела и в перипетии подготовки он меня не посвящал. Для этого у него был Петраков, помощник по экономике, и член Президентского совета академик Шаталин. Они постоянно его информировали, слали ему в Крым «заготовки», получали его замечания.

Знаю только, видясь с ним почти каждый день, что он был полон энтузиазма. «Толя! — говорил. — Начинаем самое главное. Это — уже окончательный прорыв к новому этапу перестройки… Подводим под нее адекватный базис…» Что-то в этом роде. Так я пометил в дневнике. На эту тему он соскальзывал, о чем бы ни шла речь».

Аналогичным образом, хотя, может быть, и не так восторженно, высказывался в своем кругу и Ельцин.

Куда вскоре делились эти восторги, этот энтузиазм?

«Первая проба сил»

Хотя, как уже было сказано, предполагалось создать ЕДИНУЮ экономическую программу, «россияне» и «союзники» в общем-то действовали порознь. По словам Вадима Медведева, работа группы Шаталина — Явлинского (разработчиков программы «500 дней») «шла в отрыве от правительства, и даже в противоборстве с ним».

30-31 августа под председательством Горбачева состоялось совместное заседание Совета Федерации и Президентского совета. Медведев:

«…Произошла первая проба сил. Обсуждались альтернативные проекты перехода к рынку (то есть программа «500 дней» и программа союзного правительства. — О.М.) Правда, сами проекты отсутствовали. Материалы комиссии Шаталина (опять — «500 дней» — О.М.) были разосланы членам того и другого Советов только поздно ночью, а записка Рыжкова (правительственная программа. — О.М.) участникам совещания была роздана в перерыве».

Поскольку были представлены две программы, но что они собой представляют, никто толком не знал, ораторы, говоря о том, что необходим скорейший переход к рынку, о самих программах высказывались обтекаемо, — дескать, нужен какой-то компромисс между двумя подходами.

Вполне определенно выступил Ельцин. Он напомнил, что первоначально программа Шаталина — Явлинского была разработана для Российской Федерации; потом, в конце июля, российское руководство предложило президенту СССР использовать ее после некоторой доработки в рамках Союза, и это предложение было принято; остается выполнить эту договоренность — принять программу «500 дней» как общесоюзную программу перехода к рынку; но для ее реализации В СУЩЕСТВОВАНИИ СОЮЗНОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА НЕТ НЕОБХОДИМОСТИ (выделено мной. — О.М.)

Отправить правительство в отставку предложили также Хасбулатова и Силаев. Однако руководители других республик не были готовы к такому радикальному шагу…

Подводя итог дискуссии, Горбачев тоже постарался обойти острые углы: он — за объединение усилий в разработке компромиссного соглашения, но против отставки союзного правительства:

− Надо улучшать деятельность существующих органов, а не разгонять их. У нас нет времени на новые реорганизации. Надо объединить усилия на основе согласования подходов и программ.

Стало ясно, что с программой «500 дней» не все пойдет так гладко, как поначалу представлялось.

Что испугало Горбачева

После этого заседания Медведев, по его словам, принялся штудировать программу «500 дней» и написал Горбачеву записку о своих впечатлениях. Он похвалил «500 дней» как «серьезную разработку, выдержанную в едином ключе», выразил мнение, что у нее «больше шансов на успех», чем у программы правительства, так что внимание должно быть сосредоточено именно на ней как на более предпочтительной. Однако главные различия между двумя программами, по словам Медведева, лежат за пределами экономики и носят скорее политический характер.

«Программа «500 дней», собственно, в экономическом отношении более привлекательна, — еще раз подчеркивал Медведев, — но она и более политизирована. В ней предполагается наличие между республиками лишь экономического соглашения, единого экономического пространства и, по сути дела, предрешается судьба политического союза… Кроме того… программа «500 дней» пронизана духом отторжения союзного правительства. Не случайно, что с появлением программы началась массированная атака на правительство с требованием его отставки. Этим объясняются и непримиримость противоборствующих сторон, и тщетность моих попыток в контактах и с Шаталиным, и с Абалкиным добиться сближения позиций на основе чисто профессионального, экономического подхода, не отягощенного политическими факторами».

По-видимому, именно это и испугало Горбачева. Во всяком случае, так считает Медведев.

«Здесь, — писал он, — по-моему, и кроется объяснение того, почему президент, отдавая предпочтение программе Шаталина — Явлинского с точки зрения ее экономического профессионализма, не счел возможным принять ее в том виде, в каком она подавалась».

Горбачев предложил создать компромиссную концепцию, поручив это академику Аганбегяну с участием двух других академиков — Шаталина и Абалкина. Практически же две программы под руководством самого Горбачева сводил воедино еще один академик — Петраков.

Компромиссная концепция… Это было начало конца программы «500 дней».

31 августа состоялось очередное заседание Президиума российского Верховного Совета. Естественно, речь зашла о судьбе экономической программы.

— Товарищ Горбачев — сказал Ельцин — предложил две программы слить. Это то же самое, как соединить амперы и километры. Это невозможно. Совершенно другие принципы заложены.

По словам Ельцина, главное различие между двумя программами: группа Шаталина — Явлинского предлагает, чтобы экономическая политика проводилась через суверенные республики, входящие в Союз, «а правительственная программа — она опять-таки насильственная программа сверху: вот мы вам диктуем, а вы исполняйте, и все».

Так закончилась идиллическая картина перемирия между Горбачевым и Ельциным. Длилось оно ровно месяц.

К столице движутся войска

Конец перемирия ознаменовался было совсем уж по-военному.

Как уже говорилось, разработка программы «500 дней» — в варианте для всего Союза — была закончена 31 августа. 11 сентября российский Верховный Совет проголосовал за нее. Однако, понятное дело, без одобрения союзным руководством, она не могла быть введена в действие. Между тем, как мы видели, Горбачев, ранее вроде бы обо всем достигший согласия с Ельциным, дал задний ход…

И не просто дал задний ход. В первой декаде сентября вокруг Москвы начались какие-то странные передвижения войск. Историк Рудольф Пихоя довольно подробно проследил маршруты этих передвижений. 8 сентября командующий Воздушно-десантных войск генерал-полковник Ачалов (одна из самых зловещих фигур того времени) отдал приказ командирам Тульской, Псковской, Белградской, Каунасской и Кировобадской воздушно-десантных дивизий выдвинуться в Москву «в состоянии повышенной боевой готовности по «южному варианту». Под «южным вариантом», очевидно, подразумевалось, что десантники должны быть готовы действовать в Москве так же, как они только что действовали в республиках Средней Азии, подавляя возникшие там кровавые беспорядки.

В ночь с 9 на 10 сентября Рязанская воздушно-десантная дивизия с вооружением, в полной боевой экипировке была направлена в Москву. 10 сентября началось передвижение других частей.

По собственным наблюдениям Рудольфа Пихои, в эти дни в столице стали происходить удивительные вещи. В гостинице «Россия», где жили некоторые иногородние депутаты РСФСР и сотрудники аппарата председателя российского Верховного Совета Ельцина, вдруг куда-то исчезли женщины-горничные, коридорные и вместо них появились и выдавали ключи крепкие парни-прапорщики в военной форме.

Заметьте: «боевые действия» намечались именно против российских депутатов и чиновников…

В прессу попали сообщения, что КГБ разослал в ряд обкомов предупреждение: российскими властями якобы подготовлен план захвата телевидения, радио, вокзалов, аэропортов и других стратегических объектов столицы.

После появления этих сообщений, после того, как было замечено передвижение войск, — а не заметить его было нельзя, хотя оно и проводилось скрытно, — естественно, возник скандал. 11 сентября на заседании российского парламента Ельцин выступил с заявлением, что к Москве двигаются армейские десантные части.

— Нам пытаются доказать — сказал он, — что это мирное мероприятие, связанное с подготовкой к параду, однако есть сильное сомнение в этом.

В ответ с опровержением в «Известиях» выступил тот же Ачалов. Он настаивал, что войска прибыли в Москву именно для подготовки к параду, а часть из них была направлена в близлежащие к столице районы, как тогда говорили, «на картошку» — в помощь колхозникам при уборке этих самых корнеплодов.

Но запустил военную машину, конечно, не Ачалов, хотя он, как всегда, стал ревностным исполнителем намечаемых карательных мер. Эту машину могли привести в движение только Язов и Горбачев. Правда, последний, как всегда, остался за кулисами.

Что же его в этот-то момент так напугало заставило судорожно схватиться «за оружие»? Ну идет подготовка экономической программы… Он сам недавно так радовался этому. Возможно, испуг вызвали истерические предупреждения некоторых близких ему людей. Например, председателя Верховного Совета СССР Лукьянова (позднее он стал идеологом ГКЧП, хотя формально не вошел в его состав).

— Если будете так вести дело, — предупреждал он Горбачева и его окружение, — в сентябре Верховный Совет скинет правительство, в ноябре будут распущены Съезд народных депутатов и сам Верховный Совет. Назначат новые выборы, и не позднее декабря скинут и президента, и вас (то есть близких к Горбачеву людей. — О.М.)!

Горбачев, как всегда, не решился пойти до конца. Был дан отбой. Все приказы о передвижении войск в Москву были уничтожены. Словно бы ничего и не было.

Для чего все-таки потребовались эти странные маневры и кто какие выводы сделал из этого провалившегося (а мог бы и не провалиться!) спектакля?

«Маневры понадобились просто для того, — пишет Рудольф Пихоя, — чтобы иметь дополнительные аргументы в противостоянии союзного и российского руководства».

Имеется в виду — в противостоянии, которое вдруг возникло при выборе экономической программы. Да и в целом — не только в экономическом, но и политическом противоборстве, к которому вернулись. Вот ведь какие бывают повороты. Еще недавно здесь царили мир и благолепие. Эйфория. И вдруг — потребовалось стягивать к столице войска. Что касается выводов…

«Для радикальных сторонников сохранения СССР из числа военных, КГБ и партаппарата, — продолжает историк, — на будущее стало ясно — Горбачев не решится применить силу, чтобы разогнать новую российскую власть. Пройдет год, и 19 августа 1991 года на улицы Москвы зайдут, чадя и газуя, сотни танков и боевых машин. Появится ГКЧП. Появится сила против силы — народ против путча. И кончится советский период в истории России».

Все же, думаю, относительно нерешительности Горбачева «силовикам» и аппаратчикам это стало ясно не до конца. Они и через год попытаются привлечь его на свою сторону.

«Надо спасать народ от голода»

К середине октября Петраков, выполняя поручение Горбачева, подготовил новый, тот самый «компромиссный» документ под названием «Основные направления по стабилизации народного хозяйства и переходу к рыночным отношениям». Как потом стали говорить, он представлял собой попытку «скрестить ежа с ужом».

13 октября Горбачев в очередной раз обсуждал с руководителями союзных республик, что делать с Союзом, с экономикой. Основное впечатление от стенограммы этого обсуждения — растерянность перед надвигающейся катастрофой, «обмен мнениями» в духе «кто в лес, кто по дрова».

В речах и репликах Горбачева, как это часто у него бывало, преобладали общие, тривиальные призывы: «надо преодолеть опасную тенденцию», «как воздух нужно взаимодействие», «на регулярной основе нужно решать и согласовывать все основные вопросы», «не должно быть параллелизма между деятельностью» различных органов власти, «надо договориться, чтобы правоохранительные органы действовали на основе законов» (чего ж тут договариваться — разве и так не ясно, как должны действовать эти органы? — О.М.), «нужно безотлагательно составить программы, подписать их и неукоснительно выполнять», «делать это в конституционном режиме» и т. д. и т. п.

Впрочем и среди этих банальных призывов проскальзывали слова, свидетельствующие, что президент осознает трагичность ситуации: «страна стоит в очередях», надо «спасать народ от голода», нам «угрожает гиперинфляция, экономика может оказаться вообще на грани хаоса»…

Республики, как уже повелось, тянули одеяло на себя.

Председатель украинского парламента Леонид Кравчук:

− В одиночку никому не выплыть. Но не нужно расписывать все до деталей. Согласие — в принципах, самостоятельность — в конкретике. Не надо сейчас ставить в порядок дня вопрос о Союзном договоре. Давайте выйдем сначала из кризисной ситуации. Где можно — все отдать республикам… Союз можно сохранить только на экономических связях. Все остальные аргументы больше не работают.

Председатель союзного правительства Рыжков, напротив, настаивал на усилении власти Центра, критиковал Горбачева за то, что он ослабил эту власть:

− Никакие программы не помогут, если не решим несколько ключевых вопросов. У нас нет сильной исполнительной власти. Мы допустили политические ошибки, расшатав Союз. Республики будут самостоятельны, но нужна федерация. Необходимо укрепить исполнительную власть по вертикали (хорошо знакомое ныне слово! — О.М.) Я не согласен с Михаилом Сергеевичем. Или президент нужен властный, или оставить правительство (в то время речь то и дело заходила о ликвидации этого органа — союзного правительства. — О.М.) Если президент берется за исполнительные функции, правительство не нужно… В принципе надо идти на всю полноту президентской власти в стране…

Обращаясь к Горбачеву:

− Мы вам предлагаем: берите власть.

Горбачев соглашается, что «президент ослаблен, и правительство не в легком положении», «нужно укрепить власть, подвести правовую базу». Однако он не согласен, в каком порядке надо эту власть укреплять и в какие сроки; сначала все-таки надо заключить Союзный договор — любимое горбачевское детище:

− Без нового Союзного договора это (укрепление вертикали центральной власти. — О.М.) будет выглядеть подозрительно… Съезд взбунтуется. Это вроде разгона правительства, переворота. Не упрощайте. Я даже думаю, что после такого изменения Конституции надо вновь поставить вопрос о президенте и не обойдется без всенародных его выборов. Вот если бы решить проблему с помощью нового Союзного договора — тогда это естественно…

В общем, как чаще всего бывало на таких совещаниях, оно кончается ничем. Поговорили и разошлись.

Ельцина на совещании не было. Россию представлял его первый зам Хасбулатов. Он, без сомнения, пересказал своему шефу, что происходило на этой говорильне. Надо полагать, это послужило для Ельцина дополнительным толчком, чтобы перейти к решительным действиям.

Горбачев — нобелевский лауреат

15 октября Горбачеву была присуждена Нобелевская премия мира — «за его ведущую роль в мирном процессе, который сегодня характеризует важную составную часть жизни международного сообщества». Инициатором присуждения выступила Германия, у которой, как мы знаем, были особые поводы испытывать бесконечную признательность к президенту СССР: прежде всего благодаря ему эта расчлененная на две части страна восстановилась. Впрочем, и повсюду на Западе отдавали должное Горбачеву: именно он стал одним из главных инициаторов прекращения «холодной войны», расшатывателей и разрушителей мировой коммунистической системы.

− Благодаря Михаилу Горбачеву произошли значительные политические и экономические перемены в Советском Союзе и странах Восточной Европы, — такова была реакция Джорджа Буша на присуждение Горбачеву премии.

Реакция в самой Восточной Европе, и в распадающемся Союзе оказалось не столь единой, поскольку процесс этого распада был далек от завершения и было совсем не ясно, как дальше поведет себя Горбачев.

− Если эта оценка будет содействовать мирному и спокойному переходу СССР в общество равноправных народов и граждан, то мы ее сердечно приветствуем, — сказал отвергнутый норвежским стортингом другой кандидат на Нобелевскую премию, ближайший соперник Горбачева президент Чехословакии Вацлав Гавел.

Конечно, премия была дана Горбачеву не только за его очевидные уже состоявшиеся заслуги, — без сомнения, она должна был подсказать ему, как действовать в дальнейшем: действовать мирными способами, не прибегая к насилию, тем паче, что насилия было уже вполне достаточно (присудившие премию МИРА как бы сознательно закрыли на это глаза).

О том, что Нобелевская премия «дана президенту, в стране которого происходят такие события, как в Тбилиси, Фергане, Баку, Оше», напомнил заместитель председателя латвийского парламента Дайнис Иванс.

Председатель Верховного Совета Литвы Витаутас Ландсбергис, поздравив лауреата, призвал его «восстановить историческую справедливость по отношению к народам балтийских государств и укрепить добрососедские отношения между СССР и Литвой».

До восстановления исторической справедливости было еще далеко, тем не менее, думаю, звание лауреата премии Мира в какой-то степени должно было «притормаживать» Горбачева в те минуты, когда хотелось прибегнуть к каким-то жестким действиям.

«Притормаживать», но не останавливать совсем. В таких делах одних лишь премий мира недостаточно.

Если же говорить о Союзе в целом, премия, присужденная Горбачеву, особых восторгов не вызвала. Были, конечно, и поздравления, но преобладающее настроение: не до этого сейчас, да и не за что. Наиболее резко это раздражение высказал, пожалуй, известный в ту пору депутат «стойкий коммунист» таксист Сухов, который публично заявил президенту, что «не будет поздравлять его с премией», так как «в стране хаос, пустые полки магазинов, страдают и гибнут люди».

Тем не менее, получение столь престижной награды, по-видимому, в какой-то степени укрепило веру Горбачева в свои силы — в чем он, возможно, в тот момент, уже достаточно сильно нуждался.

− Это вдохновляет. Это питает мою позицию, мое настроение, интеллектуальное, эмоциональное и физическое состояние, дает ощущение, что мы на правильном пути, — признался он тогда в одном из интервью.

Ельцин не желает больше топтаться на месте

Никакого гипнотического действия не оказала полученная Горбачевым премия и на Ельцина. 16 октября он выступил на сессии российского Верховного Совета. По существу, его выступление (оно транслировалось по телевидению) было реакцией — весьма резкой — на действия Центра, который не принял программу «500 дней», заменил ее собственной программой.

Экономическую ситуацию в России Ельцин определил как близкую к чрезвычайной и ответственность за это возложил на Центр.

− Мы располагаем достаточной информацией, — сказал Ельцин, — чтобы ответственно заявить: существует откровенный саботаж по отношению к России в целом… Главные усилия Центра направлены на то, чтобы не допустить укрепления экономической основы республиканского суверенитета. Цель саботажа очевидна: создать у россиян впечатление, что вина за неблагополучное положение в республике лежит на парламенте и правительстве России.

При этом под Центром российский лидер подразумевал не только союзное правительство, не только Рыжкова, но и Горбачева: по словам Ельцина, игнорировать волю 150 миллионов человек, — жителей России, — как это делает правительство Рыжкова, можно только при поддержке высшего руководства страны.

Ельцин обвинил Горбачева в недоговороспособности, в нарушении «джентльменских соглашений», которые они заключают. Прежде всего, конечно, опять-таки имелись в виду соглашения, касающиеся программы «500 дней», о разработке которой они, Горбачев и Ельцин, договорились 27 июля.

− Тонущее союзное правительство, — сказал Ельцин, — нажало на президента, и он в очередной раз меняет свое решение.

Отныне, по словам Ельцина, все договоренности с Горбачевым придется строго протоколировать и публично оглашать.

При выборе программы перехода рынка, заявил Ельцин, Горбачев проявляет непоследовательность. И все для того, чтобы сохранить «ставшую ненавистной народу систему». Последняя программа Горбачева (та самая, «компромиссная», программа, подготовленная Петраковым, получившая в окончательном виде более короткое название — «Основные направления перехода к рынку») приведет к катастрофе в первые же месяцы ее осуществления.

Парламент России, сказал Ельцин, — перед трудным выбором. Можно либо смириться с волей Центра, либо сделать то, ради чего народные депутаты, собственно говоря, и стали народными депутатами: «продолжить созидательную работу по возрождению России».

Председатель Верховного Совета предложил российскому парламенту следующий порядок действий:

− Россия объявляет о неучастии в исполнении программы президента. Делит бюджет, собственность и т. д. Осуществляет свою программу «500 дней» независимо от Центра. Делит армию и вооружения. Мы не имеем права выжидать — лимит времени давно исчерпан.

Насчет разделения армии… Вряд ли в тот момент Ельцин говорил об этом всерьез. Видимо, так — для усиления эмоционального воздействия на слушателей.

По словам Ельцина, на предстоящем съезде нужно срочно создать эффективно действующие механизмы по защите экономического и политического суверенитета России.

В общем было ясно, что короткое перемирие между Ельциным и Горбачевым окончательно завершилось. Как писал «Коммерсант», отношения этих двух деятелей вернулись к исходной точке — примерно к тому состоянию, какими они были в конце мая, когда Ельцина избрали председателем российского Верховного Совета. Разница заключалась лишь в том, что с мая по сентябрь рейтинг популярности Горбачева сократился вдвое — с 56 до 29 процентов, а рейтинг Ельцина, напротив, вдвое — до 58 процентов, — вырос.

Реакция Горбачева

Какова была реакция Горбачева на выступление Ельцина? Медведев вспоминает, что 16 октября вечером он позвонил президенту, чтобы поздравить его с присуждением ему Нобелевской премии Мира. Высказался за то, чтобы «Основные направления перехода к рынку» принимались как можно скорее. Однако долгого разговора с Горбачевым у Медведева не получилось, поскольку в этот момент по телевизору как раз началась трансляция выступления Ельцина в российском парламенте. То, как оценивает его Медведев, свидетельствует, что вызов, брошенный Ельциным, был воспринят в противоположном лагере именно так, как на это и рассчитывал Ельцин.

«Оно (выступление Ельцина. — О.М.) оказалось резко конфронтационным по отношению к Центру, — пишет Медведев. — В адрес президентской власти высказаны обвинения в жесткой линии по отношению к республикам, в стремлении ограничить суверенитет Российской Федерации, сорвать переход экономики к рыночным отношениям, сохранить и упрочить господство административно-командной системы. Оратор не остановился даже перед обвинением в саботаже, правда, было неясно, в чей адрес. По существу, высказано нечто вроде ультиматума — или принимаются требования председателя Верховного Совета РСФСР, или встает вопрос о дележе власти, ключевых государственных постов, собственности, даже Вооруженных Сил. Прозвучал едва прикрытый призыв людей выходить на улицу… По существу, это был ответ на предложенные президентом «Основные направления перехода к рынку».

17 октября состоялось заседание Президентского совета, специально посвященное выступлению Ельцина. По существу, это был «военный совет в Филях», заседание генерального штаба антиельцинской армии. Вот его стенограмма (с некоторыми сокращениями):

«Горбачев. Что означает выступление Ельцина?

Крючков (председатель КГБ. — О.М.) Это объявление войны Центру. Если мы не примем ответных мер, потерпим поражение. Надо развернуть разъяснение в прессе и выступить президенту с планом действий…

Лукьянов. То, что он выступил, — хорошо. Карты выложены на стол. Парадокс Ельцина — он пришел к власти, но остался в оппозиции. Есть ли еще место для компромисса с ним и компромисса вообще? Нет. Надо сегодня дать ответ, пока не подняли волну митингов. Средства массовой информации нам уже не принадлежат.

За что критиковать Ельцина? Во-первых, он пытается призвать к неконституционным действиям. Во-вторых, не увидев программы, уже наносит удар по ней, компрометирует ее. В-третьих, снимает с себя ответственность в расчете на то, что президент провалится и они возьмут власть. В-четвертых, держит курс на развал Союза. Фактически предъявил нам ультиматум.

Надо сказать, что ответственность за судьбу России несет ее руководство. Мы не собираемся управлять ею. Программу России («500 дней». — О.М.) никто из республик не поддержал… Принять Обращение к народу.

Шеварднадзе. Если мы выступим прямо, возьмем конфронтационный тон, то на фоне народного недовольства это не пройдет. Поэтому надо не вступать непосредственно в дискуссию, а внести нашу программу в Верховный Совет… Любой ценой надо выиграть время.

Медведев. Ельцин не верит у успех программы (надо полагать, имеется в виду опять-таки программа «500 дней». — О.М.) и пытается перевалить ответственность на Центр. Расчет на то, чтобы выбить руководство из колеи. Идти на конфронтацию — значит потерпеть поражение. Но отвечать на провокации надо, призывая к согласию, к политическим методам.

Шаталин. Выступлением президента опять превратим Ельцина в героя. Сейчас надо выиграть время — пусть за счет кредита с Запада (как видим, один из авторов программы «500 дней» здесь как бы тоже выступает на стороне противников Ельцина. — О.М.)…

Болдин (руководитель аппарата Горбачева. — О.М.). Надо расстаться с иллюзиями в отношении Ельцина. Он никогда не будет работать вместе с нами. Человек не вполне здоровый (!!! — О.М.) и видит себя только в конфронтации. Медведев строит свою позицию на том, как лучше сдаться. А нужна твердость, прежде всего закрепление власти. Если будет допущено, что Верховный Совет России будет ратифицировать союзные законы и указы, — тогда нам лучше уйти… (По-видимому, имеется в виду, что программу «500 дней», рассчитанную на весь Союз, российский парламент рассмотрел и одобрил раньше, чем парламент союзный. — О.М.)

Распутин (писатель, и он тут же; впрочем, — последовательный реакционер, антидемократ, антиреформатор. — О.М.) Хорошо, что Ельцин выступил и собрал нас тем самым. Он бросил перчатку. Популярность Ельцина преувеличена средствами массовой информации. Но Центр безынициативен. Мы не принимаем нужных мер. 90 процентов прессы нам не принадлежит, а мы миримся… Надо сказать народу всю правду, в том числе о травле президента и правительства. Принять Обращение Верховного Совета к народу. Мы преувеличиваем свои потери. Призвать народ выйти на улицы 7 ноября.

Бакатин. (министр внутренних дел. — О.М.) Это выступление Ельцина — подстрекательство к мятежу, антисоветская позиция… Уход от позитивных предложений и решений, попытка снять с себя ответственность. Но не надо слишком резко реагировать на этот выпад. Надо разложить Ельцина через средства массовой информации.

Рыжков. У Ельцина одно на уме — рваться к власти. Во что бы то ни стало. Добиваться вот этого места! (Указывает на Горбачева). Никакого согласия с Ельциным быть не может. Ельцин — разрушитель. Ваш (Горбачева) компромисс с Ельциным вам ничего не добавил. Он вышел вам боком. Но если пойдем «в лоб», — проиграем. «Пришел царь. Он нас спасет!» — вот как, по сути, СМИ и оппозиция представляют Ельцина стране. А страна становится неуправляемой. Она на грани развала. Мы можем остаться у власти в пределах Кремля, Садового кольца. И только. Государственная система разрушена… Нужно показать власть! Снимать и снимать тех, кто ее подрывает, кто не выполняет ее решений. Иначе дождемся того, что нас в лучшем случае расстреляют, в худшем — повесят на фонарных столбах.

Может, пойти на создание коалиционного правительства, — но не с Ельциным!

…В Верховном Совете нет у нас парламентского большинства. Люди, особенно на заводах, просто озверели. Надо обратиться к народу, но не с разъяснениями, а выдвинуть четкие, чрезвычайные предложения.

В отношении телевидения надо принять меры… Противно смотреть, с каким придыханием дикторша произносит имя Ельцина! Убрать половину людей с телевидения! И из газет повыгонять всех этих!..

Шаталин. Я против всего этого! (Наконец-то академик проснулся, понял, в каком лагере он оказался. — О.М.

Как видим, «вся королевская рать» настроена весьма агрессивно. Горбачев пытается утихомирить ее.

«Горбачев. Надо ли идти на компромисс? Дело не в Ельцине. Сам по себе как личность он ничего не стоит (вот опять ругательства, теперь уже не в узком кругу самых близких людей — на вполне официальном заседании. — О.М.) Но он выражает определенные настроения. Не тот ведь сейчас Ельцин, что был полтора-два года назад. Он отражает серьезные тенденции в обществе. Люди чувствуют наступление хаоса, распада. Они обеспокоены, но они против экстремизма, за порядок и готовы поддержать даже крайние меры. Люди за такой порядок, где власть действует и ведет практические дела. Народ примет реалистическую программу. Надо идти к рынку, к Союзному договору… Долго шли, с потерями. Сейчас народ может поддержать решительный ход. Люди — за Союз.

…Оставлять без реакции речь Ельцина нельзя. Стратегически мы с ним кашу не сварим. У него нет конструктивного потенциала. Сессию Верховного Совета РСФСР начинают с «явления Христа народу»… Третье пришествие! Вот такие трюки!

Если мы говорим сами, что наша программа слабая, то кто же ее будет поддерживать? Не надо вихлять. Мы привержены взятому курсу, и надо ему следовать. Спасение курса — в нашей деятельности.

У Ельцина перевешивает негатив: все плохо! Тон речи и выбор момента рассчитаны на конфронтацию. Это не тот путь. Люди ждут реальных дел — в том-то, в том-то и т. д. Ждут порядка. Россия, Украина заблокировали решения Верховного Совета СССР, а нас обвиняют, что мы ничего не делаем. И реакция на Ельцина должна быть в делах! Но в СМИ порядок навести. А после принятии программы рыночной реформы — Обращение к народу. И не надо колебаться».

Однако «королевская рать» недовольна нерешительностью «короля».

«Лукьянов. Это путь польской «Солидарности».

Рыжков. …Больше работать так не будем. Или мы — власть, или будем ставить вопрос перед президентом об уходе. Профсоюзы оппозиционны правительству. Партия — тоже (Ивашко, Дзасохов)… Мы прокоммунистическое правительство, а родная партия говорит нам, что она нас не поддерживает. В Верховном Совете у нас нет поддержки депутатов-коммунистов. Я уж не говорю о прессе. Никто нас не поддерживает, ни одна газета. Делать из нас недоумков не получится. В правительстве семь академиков, двадцать докторов наук.

Нас ждут худшие времена. Любые меры для 91-го года не проходят. Идет полный раздрай. На заводах директора озверели… «Правда» тоже шатается. Надо принимать меры по телевидению. Половину убрать. Пусть орут. Ушел Тихомиров (оппозиционный обозреватель ТВ), и что? Газеты, по крайней мере те, на которых написано «орган ЦК КПСС», заставить работать на власть или разогнать.

(Вот вам и гласность, провозглашенная Горбачевым! Когда приспичило, газеты — разогнать, с телевидения половину сотрудников — убрать! Нет уж, черного кобеля не отмоешь добела! — О.М.)

Лукьянов. Не Ельцин идет к власти, а Бурбулис. Надо ответить ему прямо.

Шеварднадзе. Что, только один президент должен отвечать? И больше никто?

Лукьянов. Я готов [выступить по ТВ]. Надо сказать рабочим, чем им грозит развал поставок. Хозяйственные руководители верят в ЦК. Интеллигенция, как никогда, понимает опасность гражданской войны. Военные не могут дальше терпеть. Проиграли мы борьбу за студенчество и молодежь… У Ельцина — группа, которая делает паблисити. У нас нет такой группы…

Горбачев (как бы повторяет механически — О.М.) Ситуация связана с усилением хаоса и развала в обществе. Люди за порядок, против экстремизма, поддержат любого, кто наведет порядок, даже крайними мерами. Надо быстрее идти к новому Союзному договору».

Запомним эти слова и этот момент — когда Горбачев пришел к выводу, что ради наведения порядка можно прибегнуть и к крайним мерам (хотя он теперь уже — лауреат Нобелевской премии Мира).

А вообще, когда читаешь эту стенограмму, создается ощущение, что это не Горбачев нарушил договоренность с Ельциным, отказавшись от программы «500 дней», а Ельцин совершил какое-то предательство по отношению к президенту СССР.

В стенограмме также довольно отчетливо проступают фигуры некоторых будущих гэкачепистов, формальных и неформальных. Крючков, Лукьянов, Болдин… Именно они настроены наиболее решительно, агрессивно.

Впрочем, весьма агрессивен и Рыжков. Возможно, и он примкнул бы к ГКЧП, если бы остался на посту премьера. Но к тому времени его уже сменит Павлов. Он и вольется в компанию путчистов.

Что касается публичной реакции на выступление Ельцина, поначалу Горбачев собирался ответить на него, дав интервью телевидению, однако потом решил не делать этого, а высказать все, что он думает с трибуны Верховного Совета — его сессия должна была открыться через пару дней.

Этот «зловредный Бурбулис»

Много лет спустя, в ноябре 2010 года, в разговоре с Геннадием Эдуардовичем Бурбулисом я попросил его прокомментировать лукьяновскую фразу: «Не Ельцин идет к власти, а Бурбулис». Поскольку все разговоры Ельцина в ту пору постоянно прослушивались, об их содержании вполне мог знать и Лукьянов. И вот у него, по-видимому, сложилось такое впечатление, что Бурбулис — это двойник, «альтер эго» Ельцина и даже, более того, первый номер в этой связке.

— Ну, это все терминология партийной номенклатуры, — усмехнулся Бурбулис. — Если бы я рвался к власти, я бы вел себя совсем по-другому.

По словам моего собеседника, Лукьянов прав в том смысле, что все ключевые идеи, касающиеся политической ситуации, будущего России, начиная с 1990 года, они, Ельцин и Бурбулис, обсуждали друг с другом.

— Но у нас не было такого разделения — первый номер, второй номер. Мы были соратниками, друзьями. Мы как бы дополняли друг друга. Борису Николаевичу было шестьдесят, мне — сорок пять. Он привносил в нашу совместную работу свой опыт, я — свой. У него за плечами была партийная работа, у меня — научная.

Не думаю, что Ельцин даже и в общении с самыми близкими помощниками и сответниками отказывался от роли «первого номера», хотя у кого-то и могло создаваться такое впечатление. Он знал себе цену. Тем более ошибочно полагать, будто кто-то им управлял, находясь в тени, за сценой и дергая за ниточки.

Тем не менее представление о Бурбулисе как о каком-то «сером кардинале», который сбивает Ельцина с панталыку, а то и вовсе навязывает ему свои решения, в окружении Горбачева, да и у него самого, сохранялось и в дальнейшем.

Скрестили-таки ужа с ежом

18 октября в «Правде» был опубликован текст «Основных направлений». Поскольку в них присутствовали и положения программы «500 дней», и тезисы программы союзного правительства, тут же в прессе, — в частности, в «Комсомольской правде, — и последовала их оценка как очередной попытки «скрестить ежа и ужа»: по ряду принципиальных вопросов «скрещиваемые» программы абсолютно несовместимы. «Направления», говорилось в «Комсомолке», создают иллюзию, будто союзные республики могут самостоятельно решать, каким образом переходить к рынку. В действительности все они связаны единым денежно-финансовым обращением, которым управляет Госбанк СССР. Так что, по мнению авторов газеты, шансы на реализацию новой программы, представленной Горбачевым, чрезвычайно малы и через несколько месяцев неизбежно придется создавать новую.

А вот как оценивал итоговую президентскую программу «Коммерсант»:

«…Президентская программа имеет в основном политическое назначение. Экономическая сторона ее специалистами оценивается как весьма посредственная… Принятие программы может привести к значительной эскалации конфликта между Верховным Советом СССР и республиканскими парламентами… С момента начала работы над этим вариантом программы было очевидно, что она не будет реализована на практике, поскольку республики примут свои варианты экономических реформ. Это явно сказалось на качестве программы… Она носит скорее политический, чем экономический характер… Основной задачей ее подготовки было создать для Горбачева наиболее комфортные условия при обсуждении Союзного договора, экономической частью которого программе предстоит стать. Этим соображением… объясняется, в частности, тот факт, что позиции программы крайне расплывчаты во всех вопросах за исключением функций центральной власти и централизованного управления экономикой. Уже после утверждения программы академик Абалкин сказал, что если бы он получил программу на профессиональное заключение, то «дал бы резкий критический разбор, но как политик должен забыть об этом».

В газете отмечалось также, что хотя новая версия президентской программы по логике и структуре близка к программе Шаталина — Явлинского, то есть программе «500 дней», однако целый ряд ключевых проблем реформы президент предлагает решать принципиально иными способами. Прежде всего это касается управления экономикой. В соответствии с программой, наиболее серьезные рычаги управления будут сосредоточены в руках Центра. В его компетенцию входит ценовая и кредитная политика, эмиссионная деятельность, налоговая и таможенная политика, экспорт основных видов сырья.

Согласно президентской программе, приватизация не будет проводиться быстро. Возможность перехода земли в частную собственность, объявление колхозных и совхозных суммой наделов их работников даже не рассматривается. Будут сохранены и дотации убыточным предприятиям, среди которых большинство составляют именно колхозы и совхозы. Иными словами, в президентский документ не вошли наиболее интересные и радикальные предложения программы «500 дней».

В общем, новая программа президента, как полагали эксперты, вобрала в себя все самое худшее, что содержалось в базовых проектах, и отказалась от самого ценного. Кроме того, она было достаточно декларативна: не указывалось, какие конкретные шаги предпримет для ее реализации президент, какие — союзный парламент, что будет делать союзное правительство. По этому поводу академик Аганбегян заметил:

− Больной должен доверять врачу, и не дай Бог объяснить пациенту, как он его будет лечить. Детали нужно доверить исполнительной власти.

Иными словами, в данном случае — Совмину СССР.

Однако союзное правительство уже продемонстрировало свою неспособность вывести страну из кризиса.

Ельцин умывает руки

Таким образом программа «500 дней», благодаря которой, как уже говорилось, можно было бы сделать решительный переход ВСЕЙ СТРАНЫ к рыночной экономике, была провалена. Провалена в значительной мере благодаря безволию и нерешительности Горбачева. А пуще того — благодаря его боязни выпустить власть из своих рук.

В этот же день, 19 октября, Ельцин уехал в отпуск, как бы говоря, что очередной раунд его противостояния с Горбачевым закончен, он, Ельцин, умывает руки и более ничего хорошего от «президентской рати» не ожидает.

Возможно, именно в этот момент Ельцин окончательно пришел к выводу, что с Горбачевым «каши не сваришь», что он не готов к серьезному реформированию экономики, к реформированию страны в целом, а потому надо действовать без него и вопреки ему.

Одним из ключевых моментов в процессе распада СССР считал отказ Горбачева от программы «500 дней» Егор Гайдар, с которым мы беседовали в апреле 2009 года (это была последняя наша встреча).

− Возможность распада Советского Союза, — сказал тогда Гайдар, — начала обсуждаться в наших внутренних дискуссиях где-то с 1988 года. Но я тогда еще считал, что Советский Союз в каком-то трансформированном виде будет сохранен. То, что его сохранить, по всей видимости, не удастся, для меня стало абсолютно ясно по состоянию на 22 августа 1991 года. Но в значительной степени это стало казаться невероятным еще раньше — после того как Михаил Сергеевич Горбачев отказался от союза с Борисом Николаевичем Ельциным в реализации программы «500 дней».

Понимал ли сам Горбачев, к каким драматическим последствиям ведет этот его отказ? Не думаю. В конце концов он не был экономистом, не в состоянии был вникать в детали, а его советники-академики не подавали сигналов тревоги. Напротив, они достаточно охотно брались выполнять его задание — соединить две разные программы, найти компромиссный вариант, словно бы не понимая, что компромисс тут невозможен.

А вот в наличии тонкого чутья политика, четко угадывающего, откуда исходит опасность для его власти, Горбачеву было не отказать.

Катастрофа всё ближе

«Первый заместитель председателя Госкомстата СССР И. Погосов пишет в Совет Министров СССР (26 ноября 1990 года), что дефицит товаров становится все более острой проблемой, ажиотажный спрос усиливается. Растущие покупки товаров — ответная реакция потребителей на обесценивание рубля. Он обращает внимание на то, что положение со снабжением населения усугубляется начавшимся со второй половины 1990 года сокращением импорта… ЗА АВГУСТ — ОКТЯБРЬ В РАЗРЯД ДЕФИЦИТА ПОПАЛИ ПРАКТИЧЕСКИ ВСЕ ВИДЫ ПРОДОВОЛЬСТВИЯ (выделено мной. — О.М.) Население испытывает трудности в приобретении мяса, мясопродуктов даже по повышенным ценам в кооперативных магазинах. Ускорился рост цен колхозного рынка… В СЕРЕДИНЕ 1990 ГОДА ИЗ 160 ТОВАРОВ ХОЗЯЙСТВЕННОГО НАЗНАЧЕНИЯ В СВОБОДНОЙ ПРОДАЖЕ НЕ БЫЛО НИ ОДНОГО (выделено мной. — О.М.

СОЛЖЕНИЦЫН: «КАК НАМ ОБУСТРОИТЬ РОССИЮ?»

Трагический итог коммунистического семидесятилетия

18 сентября «Комсомольская правда» опубликовала обширную статью Солженицына «Как нам обустроить Россию? Посильные соображения». Огромным, многомиллионным тиражом. В этот же день она была напечатана и в «Литературной газете», где я тогда работал (а завершена статья была, как помечает автор, в июле 1990 года). На своем своеобразном, как бы народном, как бы старокрестьянском языке писатель, еще не вернувшийся тогда из США, из Вермонта, излагал свои мысли о прошлом, настоящем и будущем Союза и России (меня всегда удивлял этот вычурный язык, эти противоречащие вкусу словесные выкрутасы литературного классика, который лучше, чем кто бы то ни было, должен бы чувствовать слово; ну да ладно, речь сейчас не об этом).

Основной посыл, помещенный в самом начале статьи: «Часы коммунизма — свое отбили. Но бетонная постройка его еще не рухнула. И как бы нам, вместо освобождения, не расплющиться под его развалинами».

Печальное настоящее, сложившееся в результате семидесятилетнего коммунистического прошлого, таково:

«Семьдесят лет влачась за слепородной и злокачественной марксо-ленинской утопией, мы положили на плахи или спустили под откос бездарно проведенной, даже самоистребительной, «Отечественной» войны — треть своего населения. Мы лишились своего былого изобилия, уничтожили класс крестьянства и его селения, мы отшибли самый смысл выращивать хлеб, а землю отучили давать урожаи, да еще заливали ее морями, болотами. Отходами первобытной промышленности мы испакостили окружности городов, отравили реки, озера, рыбу, сегодня уже доконечно губим последнюю воду, воздух и землю, еще и с добавкой атомной смерти, еще и прикупая на хранение радиоактивные отходы с Запада. Разоряя себя для будущих великих захватов под обезумелым руководством, мы вырубили свои богатые леса, выграбили свои несравненные недра, невосполнимое достояние наших правнуков, безжалостно распродали их за границу. Изнурили наших женщин на ломовых неподымных работах, оторвали их от детей, самих детей пустили в болезни, в дикость и в подделку образования. В полной запущи у нас здоровье, и нет лекарств, да даже еду здоровую мы уже забыли, и миллионы без жилья, и беспомощное личное бесправие разлито по всем глубинам страны, — а мы за одно только держимся: чтоб не лишили нас безуемного пьянства».

Кто хочет уйти, — пусть уходит

Но поскольку «так устроен человек», — русский человек, — что для него всего важней наша «национальная гордость», автор первым делом и берется за вопрос, «как будет с нациями, в каких географических границах мы будем лечиться или умирать», а уж потом намерен говорить о самом лечении.

Первым делом стоит разобраться, что такое, собственно говоря, Россия сегодня и что она будет представлять собой завтра.

«За три четверти века — при вдолбляемой нам и прогрохоченной «социалистической дружбе народов» — коммунистическая власть столько запустила, запутала и намерзила в отношениях между этими народами, что уже и путей не видно, как нам бы вернуться к тому, с прискорбным исключением, спокойному сожитию наций, тому даже дремотному неразличению наций, какое было почти достигнуто в последние десятилетия предреволюционной России».

Так уж ли и было «дремотное неразличение наций»? А кличка «бусурманин» для всех, кто не русский, не славянин? А презрительное «татарва», да даже и по отношению к братьям-украинцам — «хохлы», а те в ответ русским — «москали», «кацапы»? (Перечитайте хотя бы «Тихий дон» — про вечный мордобой между соседствовавшими «хохлами» и казаками; впрочем, — про такой же мордобой между казаками и «мужиками», каковыми казаки считали обычных русских крестьян, не казаков). А бесконечные войны на Кавказе со «злыми чеченами»? А черта оседлости для евреев? А еврейские погромы?.. Стоит ли идеализировать «предреволюционную» Россию? Ну да ладно, это не главное в статье Солженицына.

Он предостерегает от «лихой беды», которая уже, как буря, «завертела нас теперь» и проистекает из стремления к разъединению. Его совет для России, для Союза:

«…Кому надо бы разойтись на отдельную жизнь, так и разойтись… Уже во многих окраинных республиках центробежные силы так разогнаны, что не остановить их без насилия и крови — да и НЕ НАДО удерживать такой ценой!.. Все равно «Советский Социалистический» развалится, ВСЕ РАВНО! — и выбора настоящего у нас нет, и размышлять-то не над чем, а только — поворачиваться проворней, чтоб упредить беды, чтобы раскол прошел без лишних страданий людских, и только тот, который уже действительно неизбежен».

Если говорить конкретно, Солженицын рекомендует «безотложно, громко, четко объявить: три прибалтийские республики, три закавказские республики, четыре среднеазиатские, да и Молдавия, если ее к Румынии больше тянет, эти одиннадцать — да! — НЕПРЕМЕННО И БЕСПОВОРОТНО будут отделены».

Как быть с Казахстаном?

Особая история — Казахстан. Здесь дело сложнее.

«Сегодняшняя огромная его территория нарезана была коммунистами без разума, как попадя: если где кочевые стада раз в год проходят — то и Казахстан. Да ведь в те годы считалось: это совсем неважно, где границы проводить, — еще немножко, вот-вот, и все нации сольются в одну. Проницательный Ильич-первый называл вопрос границ «даже десятистепенным». (Так — и Карабах отрезали к Азербайджану, какая разница — куда, в тот момент надо было угодить сердечному другу Советов — Турции.) Да до 1936 года Казахстан еще считался автономной республикой в РСФСР, потом возвели его в союзную. А составлен-то он — из южной Сибири, южного Приуралья, да пустынных центральных просторов, с тех пор преображенных и восстроенных — русскими, зэками да ссыльными народами. И сегодня во всем раздутом Казахстане казахов — заметно меньше половины. Их сплотка, их устойчивая отечественная часть — это большая южная дуга областей, охватывающая с крайнего востока на запад почти до Каспия, действительно населенная преимущественно казахами. И коли в этом охвате они захотят отделиться — то и с Богом».

Вот так у Солженицына про Казахстан и казахов. Понятное дело, больше всего статья Солженицына и зацепила, возмутила именно казахов. Больше всего за эту часть статьи и пришлось отдуваться потом московским политическим лидерам: ну что, мол, Александр Исаевич — не политик, не государственный деятель, он писатель, так сказать, вольный художник, выражает своё частное мнение.

За вычетом перечисленных двенадцати, пишет Солженицын, «только и останется то, что можно назвать РУСЬ, как называли издавна (слово «русский» веками обнимало малороссов, великороссов и белорусов), или — Россия…»

Ну вот опять наносится обида, на этот раз ─ украинцам, никак не желающим называться малороссами.

Для этой вот России, включающей в себя три главных славянских народа и, кроме того, еще «сто народов и народностей, от вовсе не малых до вовсе малых», Солженицын предлагает новое название, соответствующее верному современному смыслу, — Российский Союз. О нем и предлагает теперь главным образом позаботиться, «проявить нам всем великую мудрость и доброту».

Нет у нас сил на Империю!

К великороссам Солженицын обращается с призывом отказаться от великодержавных имперских притязаний, от «имперского дурмана»:

«НЕТ У НАС СИЛ на окраины, ни хозяйственных сил, ни духовных. НЕТ У НАС СИЛ на Империю! — и не надо, и свались она с наших плеч: она размозжает нас, и высасывает, и ускоряет нашу гибель».

«Надо теперь жестко ВЫБРАТЬ, — пишет Солженицын, — между Империей, губящей прежде всего нас самих, — и духовным и телесным спасением нашего же народа. Все знают: растет наша смертность, и превышает рождения, — мы так исчезнем с Земли!»

Думаю, это едва ли не самая ценная, самая здравая мысль в статье Солженицына:

«НЕТ У НАС СИЛ на окраины, ни хозяйственных сил, ни духовных. НЕТ У НАС СИЛ на Империю! — и не надо, и свались она с наших плеч: она размозжает нас, и высасывает, и ускоряет нашу гибель».

Надо сказать, эту мысль Солженицын высказывал не впервые. Еще в 1973 году в своем знаменитом «Письме к вождям Советского Союза» писатель призывал распустить империю, отказаться от непосильных великодержавных амбиций. Ответом на эту и другие крамольные идеи была насильственная депортация Солженицына из страны в феврале 1974-го.

Этой же мысли, — что удержание империи непосильно, неподъемно для страны, — со всеми колебаниями и отклонениями, не формулируя ее так четко, как Солженицын, подчас вообще избегая, боясь об этом думать, все же интуитивно, видимо, придерживался и Ельцин в ту пору, когда речь шла о судьбе разваливающегося Советского Союза.

Увы, с приходом Путина выбор был сделан в пользу империи. Хотя, казалось бы, не однажды наш вождь встречался с писателем, разговоры они разговаривали. Наверное, что-то советовал ему Солженицын по поводу обустройства России.

В этом месте писатель неосторожно употребляет слово, опять-таки сильно обидевшее некоторые все еще не отделившееся от России республики, — среднеазиатские, — усилившее, без сомнения, их желание отделиться, назвав их «среднеазиатским подбрюшьем» России: Бог с ними, пускай уходят, мы только «распрямимся от давящего груза «среднеазиатского подбрюшья»…, необдуманного завоевания Александра II».

Призыв к славянам: объединимся!

К украинцам — все-таки украинцам — и белорусам Солженицын обращается с призывом объединиться с русскими (великороссами). Но опять-таки обращается обидным, неприемлемым для украинцев образом:

«К тем и другим я обращаюсь не извне, а как СВОЙ. Да народ наш и разделялся на три ветви лишь по грозной беде монгольского нашествия да польской колонизации. Это все — придуманная невдавне фальшь, что чуть не с IX века существовал особый украинский народ с особым не-русским языком. Мы все вместе истекли из драгоценного Киева, «откуда русская земля стала есть», по летописи Нестора, откуда и засветило нам христианство. Одни и те же князья правили нами: Ярослав Мудрый разделял между сыновьями Киев, Новгород и все протяжение от Чернигова до Рязани, Мурома и Белоозера; Владимир Мономах был одновременно и киевский князь и ростово-суздальский; и такое же единство в служении митрополитов. Народ Киевской Руси и создал Московское государство. В Литве и Польше белорусы и малороссы сознавали себя русскими и боролись против ополяченья и окатоличенья. Возврат этих земель в Россию был всеми тогда осознаваем как ВОССОЕДИНЕНИЕ».

Солженицын предостерегает Украину от отделения от России:

«Сегодня отделять Украину — значит резать через миллионы семей и людей: какая перемесь населения; целые области с русским перевесом; сколько людей, затрудняющихся выбрать себе национальность из двух; сколькие — смешанного происхождения; сколько смешанных браков — да их никто «смешанными» до сих пор не считал. В толще основного населения нет и тени нетерпимости между украинцами и русскими.

Братья! Не надо этого жестокого раздела! — это помрачение коммунистических лет. Мы вместе перестрадали советское время, вместе попали в этот котлован — вместе и выберемся».

В общем-то резонное предостережение, но вскоре, через год с небольшим, украинский народ убедительным большинством все же проголосует за разделение, за независимость. В том числе проголосуют так и традиционно русскоязычные регионы — Крым, юг и восток Украины. Видимо, все же сильно всех «достали» и страдания советского времени, да и, наверное, еще и досоветские жизненные впечатления. Словесными призывами и предостережениями этого не перетянешь.

Возможно, предвидя, какое решение примет украинский народ, если станут проводить референдум, Солженицын настаивает, что «только МЕСТНОЕ население может решать судьбу своей местности». Но как же на деле осуществить такую чересполосицу — эта область отделяется, а эта остается в составе Союза или России (то же и с районами)? Об этом у Солженицына нет ни слова.

Все сказанное про Украину автор, естественно, относит и к Белоруссии.

Малым народам лучше быть вместе

Далее на очереди «малые народы и народности» — те самые, которым Ельцин только что великодушно разрешил: «Берите столько суверенитета, сколько проглотите!» У Солженицына тут, естественно, несколько иной взгляд, не такой популистски размашистый, как у Бориса Николаевича (впрочем, отказался тот от него довольно быстро):

«Для некоторых, даже и крупных, наций, как татары, башкиры, удмурты, коми, чуваши, мордва, марийцы, якуты, — почти что и выбора нет: непрактично существовать государству, вкруговую охваченному другим. У иных национальных областей — будет внешняя граница, и если они захотят отделяться — запрета не может быть и здесь. (Да еще и не во всех автономных республиках коренная народность составляет большинство.) Но при сохранении всей их национальной самобытности в культуре, религии, экономике — есть им смысл и остаться в Союзе. Как показало в XX веке создание многих малых государственных образований — это непосильно обременяет их избытком учреждений, представительства, армией, отсекает от пространных территорий разворота торговли и общественной деятельности».

В ту пору, как мы помним, суверенитет безоглядно объявляли все — и у кого есть внешняя граница, и у кого ее нет. Однако в дальнейшем разговоры о суверенитете заглохли, не приведя ни к чему реальному. На практике так никто из автономий и не отделился. Ближе всего к этому — через море крови и страданий — подошла Чечня. Однако и ее Путин «усмирил». Скорее всего, временно, так что и слово «усмирил» без кавычек тут не употребишь. Вряд ли и весь Северный Кавказ останется в России. Однако уйдет он из нее, думаю, ни по щедро-отпускающему варианту Ельцина, ни по столь же логически все обосновывающему варианту Солженицына — опять-таки через великую кровь. Ведь что уже и сейчас широким фронтом разворачивается в Ингушетии, Дагестане, Кабардино-Балкарии, северной Осетии, да и в той же Чечне — взрывы, убийства чуть ли не каждый день… И Москва в растерянности, не знает, как этому противостоять. Вроде уже все испробовано. Жестокость, жестокость, жестокость… И угрозы еще большей жестокости.

Да, еще вроде бы обещают наладить там какую-то жизнь — дать людям средства для жизни, сократить безработицу, создать рабочие места… Да где уж решить эту задачу! При полном засилье чиновников-воров — и в Москве, и там же на месте на Северном Кавказе — все и уйдет им в карманы.

Довольно близко к независимости от России подошел и Татарстан. Однако здесь, слава Богу пока обошлось без крови. Пока. Идея независимости в этой республике не умерла. И не думаю, что когда-нибудь умрет.

Гладко было на бумаге…

Итак, схема разделения Союза Солженицыным в общих чертах намечена. А как на практике осуществить такое разделение? Любопытно, что писатель предлагает схему, к которой и в самом деле примерно через полгода придут государственные мужи — Горбачев и лидеры республик, решивших остаться в Советском Союзе:

«Итак, ОБЪЯВИТЬ о несомненном праве на полное отделение тех двенадцати республик — надо безотлагательно и твердо. А если какие-то из них заколеблются, отделяться ли им? С той же несомненностью вынуждены объявить о НАШЕМ отделении от них — мы, оставшиеся. Это — уже слишком назрело, это необратимо, будет взрываться то там, то сям; все уже видят, что вместе нам не жить. Так не тянуть взаимное обременение… Это разделение прояснит нам прозор будущего».

Впрочем, не будучи реальным политиком, Солженицын плохо себе представляет, как на деле — после всех деклараций и объявлений — можно осуществить разделение и отделение республик от Союза, предостерегает от скоропалительности в осуществлении принятых решений:

«Самого реального отделения нельзя произвести никакой одноминутной декларацией. Всякое одностороннее резкое действие — это повреждение множества человеческих судеб и взаимный развал хозяйства. И это не должно быть похоже, как бежали португальцы из Анголы, отдав ее беспорядку и многолетней гражданской войне. С этого момента должны засесть за работу комиссии экспертов всех сторон. Не забудем и: как безответственно-небрежна была советская прометка границ. В каких-то местах может понадобиться уточненная, по истинному расселению, в каких-то — и местные плебисциты под беспристрастным контролем. Конечно, вся эта разборка может занять несколько лет».

В действительности и отделение республик, первыми решивших отделиться, и окончательное разбегание тех, что оставались вместе до последнего момента, до подписания Беловежских соглашений, будет как раз происходить быстро, после «одноминутных деклараций», без какой-либо тщательной «переметки» границ, без «местных плебисцитов под беспристрастным контролем», без многолетний работы экспертных комиссий. Все это так и останется достаточно утопическими предложениями писателя, несколько подзабывшего в американском Вермонте российские реалии. Хорошо еще гражданской войны удастся избежать.

Солженицына комментируют…

Статья Солженицына вызвала всплеск эмоций, хотя и недолгий (не до того было). С ним соглашались, ему возражали, против его статьи бурно протестовали.

По словам известного политика депутата российского парламента Виктора Шейниса, участвовавшего в работе над проектом конституции России, ряд положений этого проекта «некоторым образом совпадают» с идеями Солженицына, парламентарии тоже намерены обустраивать Россию, но не совсем по-солженицынски. Как полагает Шейнис, в статье писателя «есть немало и верных наблюдений, и каких-то констатаций», но с самой общей идеей Солженицына, то есть ориентацией на то, что Россия должна выступить инициатором развала союзного государства, он, Шейнис, не может согласиться.

Да, брать на себя инициативу по развалу Союза мало кто из российских политиков тогда хотел.

Любопытна была реакция Горбачева на статью Солженицына, ведь прежде всего именно к нему, как считали некоторые, писатель обращался со своими советами по обустройству России: Россия-то понималась широко, не просто как РСФСР. Только Горбачев и мог тогда предпринять решающие действия, объявить, как и советовал Солженицын, что «три прибалтийские республики, три закавказские, четыре среднеазиатские, да и Молдавия… НЕПРЕМЕННО И БЕСПОВОРОТНО будут отделены».

25 сентября, через неделю после публикации солженицынской статьи, выступая на сессии Верховного Совета СССР, Горбачев отмежевался от идей ее автора:

− Предложения великого писателя неприемлемы. Он весь в прошлом, прошлая Россия, монархия. Я себя чувствую демократом с радикальными взглядами.

Дело, конечно, не только в том, что Солженицын испытывал симпатии к монархии, — для Горбачева в тот момент была неприемлема сама идея расчленения Союза.

− Солженицын не должен ходить по этой земле с ножницами и плугом и не должен пытаться разделить ее и размежевать, — сказал Горбачев.

Ельцин, напротив, комментируя, хоть и с некоторым запозданием (в интервью одной из газет 14 октября), статью Солженицына, отозвался о ней благожелательно. Но при этом подлил масла в огонь, сделав упор на одной из весьма болезненных тогда для многих тем:

− Там немало интересных мест, над которыми надо хорошо подумать. И, конечно, что-то и учесть. В том числе и то, что Россия не в состоянии кормить одну шестую часть суши.

Годы спустя, историк Рой Медведев утверждал, что обсуждения «солженицынского манифеста» фактически не было. В печати появилось несколько, с одной стороны, комплиментарных, с другой — отрицательных откликов. Но почти все они были опубликованы в конце сентября и в первые две недели октября.

«Потом пришли другие, более актуальные проблемы, — пишет Медведев, — и о брошюре Солженицына просто забыли».

Это, разумеется, не так. Статью писателя помнят и обсуждают до сих пор. С утверждением Медведева можно согласиться лишь в том смысле, что обсуждение статьи перестало быть заметной темой газет. Но, и то, пожалуй, — лишь российских.

«Солженицын лезет куда не следует»

Как и ожидалось, наиболее острую и протяженную во времени критику статья Солженицына вызвала в «обиженных» им республиках. Газета «Литературная Украина» заявила, что некоторые положения этой статьи «могли бы принадлежать послушному хору обкомовских газет юга и востока Украины». Газета высказала предположение, что Солженицын не случайно датировал свою статью июлем: как раз в этом месяце, 16-го числа, Верховная Рада приняла декларацию о суверенитете Украины.

24 сентября сессия Львовского облсовета единогласно приняла «Заявление по поводу посильных соображений Александра Солженицына». «Солженицынский панславизм, — говорилось в заявлении, — это очередной виток ассимиляции, очередная попытка поставить Украину вне мировой истории».

Текст заявления был направлен Солженицыну и в редакции газет, опубликовавших его статью.

− Уважая Солженицына как писателя, я считаю его никудышным мыслителем, — заявил один из лидеров украинской Республиканской партии. — Оставаясь империалистом, он лезет куда не следует. Изо всех российских патриотов, на мой взгляд, нет ни одного, который бы мог искупить грех большевизма, который русские принесли на земли подвластных им народов.

«Нет — русскому шовинизму!»

Аналогичная реакция была и в Казахстане. Пожалуй, даже более острая. Как писал «Коммерсант», в последние дни в республике «резко обострились отношения между казахской и русскоязычной частями населения». 22 сентября в Алма-Ате прошел пятитысячный митинг под лозунгами: «Туркестан — для тюрок!», «Нет — русскому шовинизму!»

Александру Исаевичу тут крепко досталось, хотя, думаю, многие из митингующих и имя-то Солженицына услышали впервые. Но весть о его статье распространилась быстро и широко. Понятное дело, особенно беспощадно обходились с теми местами статьи «Как нам обустроить…», где речь шла о районах Южной Сибири и Южного Урала, изначально, как напоминал Солженицын, освоенных русскими, а ныне входящими в состав Казахстана.

Впрочем, статья Солженицына была не единственным поводом для митинга. Другими поводами стали случившийся незадолго перед этим взрыв в одной из алма-атинских школ (причем в той ее части, где учились казахские дети), и слухи о том, что ряд северных областей хотят выйти из состава республики (тут все близко совпало со статьей Солженицына).

Участники митинга требовали «дать бой великорусскому шовинизму и не допустить расчленения Казахстана».

Статью Солженицына недобрым словом и в дальнейшем не однажды поминали разные деятели на Украине, в Казахстане, в Средней Азии. При этом часто — высказывая подозрения, что имперские идеи писателя, идеи насчет пересмотра границ в пользу России он излагал не только «от себя», но и от кого-то еще, кто занимает в Союзе и в Российской Федерации немалые посты… В этом смысле характерно заявление Назарбаева, сделанное им на совещании у Горбачева 13 октября:

− Трудно опровергать перед народом, будто статья Солженицына появилась с санкции руководства.

Назарбаев, правда, не уточнил, с санкции какого именно руководства.

Усилил настороженность республик…

В этой книге я не ставлю перед собой задачу пересказывать и оценивать всю — весьма обширную — статью Солженицына. Говорю лишь о той ее части, где писатель предрекает неминуемый распад Союза, размышляет о том, как сделать его наименее болезненным, в каком виде должна после этого распада сохраниться Россия, другие республики.

Во многом, что касается расчленения империи, прогнозы писателя оказались пророческими. Более того, думаю, обладая великим авторитетом, он внес свою лепту в ускорение распада. У многих ведь тогда возникла мысль: ну раз уж Солженицын предсказывает неминуемый распад, — значит, его в самом деле не избежать.

Еще одно достаточно очевидное следствие статьи: писатель — хотел он того или не хотел, — усилил настороженность республик по отношению к России. Подозрение, что Россия стремится занять место разрушающегося союзного Центра, что она будет посягать на обширные территории соседей, считая их исконно своими, после статьи Солженицына, без сомнения, увеличилось.

Осознавал ли сам писатель, что встревает, причем самым разрушительным образом, в самый болезненный в самый кровоточащий узел тогдашних политических проблем? Имел ли в виду оказать на них какое-то непосредственное практическое воздействие? Не думаю, что именно это его занимало в первую очередь. Он как бы парил над всем этим в высотах своего мессианства.

Катастрофа все ближе

«Из тезисов к вступительному слову Горбачева на пленуме ЦК КПСС от 8 октября 1990 года:

«…И тяжелейшая ситуация на потребительском рынке, и серьезное расстройство хозяйственных связей, и нарушение транспортных коммуникаций, и резкое падение государственной дисциплины, и принимающие порой крайне острый характер политические столкновения вокруг вопросов собственности, суверенитета, разграничения компетенции, и продолжающийся рост преступности — все это свидетельствует, что кризис… продолжает углубляться».

НА КОНУ — СОЮЗНЫЙ ДОГОВОР

Борьба за автономии, очередной раунд

Заигрывание Ельцина с автономиями, по-видимому, подвигло команду Горбачева на ответные шаги. Надо полагать, не без ее поддержки, а, скорее всего, по ее неафишируемой инициативе в Москве 22 сентября состоялся Первый всесоюзный съезд представителей национально-государственных, национально-территориальных образований и народов, не имеющих своей государственности. Главный его результат был весьма важен для Центра: участники съезда ЕДИНОГЛАСНО приняли декларацию, в которой высказались «за сохранение Союза Суверенных Республик на основе обновленной федерации».

Впрочем, в съезде участвовали не только российские автономии. Даже формальным организатором его стал Народный форум Абхазии «Аидгылара» («Единение»). Эта нехитрая маскировка как бы должна была показать, что мероприятие вовсе не нацелено против Ельцина. Или, если нацелено, — не только против Ельцина, но и против других союзно-республиканских лидеров, жаждущих большей самостоятельности.

Участники съезда высказались за то, чтобы автономные республики и области были уравнены в правах с союзными республиками и стали «правомочными субъектами Союзного договора».

В этом тоже нетрудно было увидеть поддержку и поощрение со стороны Центра: незадолго перед этим председатель Совета национальностей ВС СССР Рафик Нишанов, выступая на сессии союзного парламента, заявил, что в разработке Союзного договора должны участвовать не только делегации пятнадцати союзных республик, но и представители тридцати восьми автономий.

Кстати, Нишанов и присутствовал на съезде. И сам съезд проходил в здании Президиума Верховного Совета СССР.

«Дружат против» союзных республик

Эта наметившаяся дружба между Центром и автономиями — можно сказать, что договорились «дружить против» союзных республик — продолжалась и в дальнейшем. 23 октября Горбачев встретился в Кремле с руководителями автономных и «бывших автономных» республик, то есть тех, кто к этому моменту уже успели объявить о своем суверенитете и убрать из своего названия слово «автономная», — как бы встав вровень с союзными республиками (а это уже сделали десять из двадцати автономных республик). Соответственно, эти республики заявили о своем намерении участвовать в работе над Союзным договором и его подписании.

Горбачев подтвердил, что «при выработке нового Союзного договора важно слышать все голоса». Сколачивание армии в поддержку «единого и обновленного» вроде бы шло успешно.

Не знаю, кому конкретно принадлежала эта идея, — на всю мощь использовать потенциал автономий, их неуемное стремление повысить свой статус, ставить вровень с союзными республиками — самому Горбачеву или кому-то из его советников, но идея эта представлялась довольно мощным инструментом в борьбе за сплочение распадающегося Союза, против разваливающих его союзных республик. Более удачного хода, как только опереться на автономии, тут, пожалуй, было и не придумать. Правда, и риск тут таился немалый — риск распада России. Но это, видимо, считалось проблемой второй очереди. Сначала надо остановить распад Союза, а с распадом России как-нибудь потом разберемся…

Парад суверенитетов продолжается

Тем временем о своем государственном суверенитете объявляли все новые автономные республики. В октябре о нем заявили Башкирская, Бурятская, Калмыцкая, Марийская, Чувашская автономные республики.

О суверенитете и повышении своего статуса объявили автономные округа и некоторые регионы, вообще не обладавшие государственностью: суверенной автономной республикой стала Адыгея, Корякский автономный округ, Коми-Пермяцкий автономный округ, Ямало-Ненецкий автономный округ, Горно-Алтайский автономный округ. Суверенным объявил себя Иркутский регион.

Продолжали «суверенизироваться» и союзные республики. 25 октября Декларацию о государственном суверенитете принял Верховный Совет Казахской ССР.

«Война законов»: республики против Центра

По мере того, как слово «суверенитет» перестает быть для республик просто словом, а наполняется реальным содержанием, между ними и Центром возникает юридическое противоборство, «война законов». Временами она приобретает довольно комичный, какой-то детски прямолинейный характер. Особенно это заметно на примере противостояния Центра и России.

24 октября Верховный Совет СССР принял закон, подтверждающий главенство союзных законов над республиканскими. В этот же день, как бы в ответ, российский парламент подтвердил приоритет своего республиканского законодательства перед союзным.

Газеты не без иронии писали, что российские депутаты все же опередили союзных, по крайней мере, на несколько часов: закон РСФСР введен в действие с момента принятия, а закон СССР — лишь с момента публикации.

Предусматривались и санкции к нарушителям российского закона: государственным, общественным, кооперативным организациям и предприятиям грозил штраф от пятидесяти тысяч до пятисот тысяч рублей (это помимо возмещения убытков от нарушения закона). Должностным лицам угрожало наказание поменьше — от пятисот до десяти тысяч рублей.

Не знаю, был ли хоть один случай, когда выписывались и уплачивались эти штрафы — материальное воплощение российского суверенитета.

Всё, что в России, принадлежит — России!

31 октября, развивая наступление, российские депутаты приняли закон «Об обеспечении экономической основы суверенитета РСФСР». Земля, ее недра, воздушное пространство, воды, леса, растительный и животный мир, другие природные и сырьевые ресурсы, расположенные на территории РСФСР, объявлялись национальным богатством народов РСФСР. Объекты государственной собственности, находящиеся на российской территории, также провозглашались собственностью РСФСР.

Золотой запас, алмазный и валютный фонды СССР, утверждалось в законе, являются собственностью союзных республик. Конкретный размер долей, принадлежащих тем или иным республикам, устанавливается на основе соглашения между всеми республиками.

Говорилось также, что любые акты союзной власти, связанные с изъятием на территории РСФСР материальных ценностей, а также имущества, принадлежащего гражданам, трудовым коллективам, общественным организациям и иным собственникам, не подлежат исполнению.

Внешнеэкономические союзные, союзно-республиканские и межреспубликанские сделки в отношении ресурсов, находящихся на территории РСФСР и заключенные без согласия РСФСР, закон признавал недействительными.

Заключительная статья закона гласила:

«Решения органов Союза ССР, принимаемые без согласования с соответствующими органами РСФСР в отношении должностных лиц, предприятий, учреждений, организаций союзного и республиканского подчинения, находящихся на территории РСФСР…, признаются недействительными».

Союзные власти, в свою очередь, объявили недействительным сам этот закон.

Две власти — союзная и российская — словно бараны, уперлись друг в друга лбами, кто кого пересилит.

Россия не собирается плясать под дудку Центра

Неприличие этого тупого противоборства, видимо, начинали осознавать обе стороны. 11 ноября состоялась важная встреча Горбачева и Ельцина. Прошлись почти по всему кругу вопросу, накопившихся к этому времени. Сначала попытались выяснить, кто же виноват, что ряд договоренностей, которые вроде бы были достигнуты на прошлой встрече (27 июля, когда условились о разработке программы «500 дней»), так и не был выполнен. Как говорил потом Ельцин, «виноватых не оказалось».

Горбачев снова поставил в центр обсуждения Союзный договор — настаивал, чтобы его подготовка шла ускоренными темпами, говорил, что в этой подготовке и подписании договора Россия должна сыграть «консолидирующую роль».

Позиция Ельцина в этом вопросе, как он изложил ее потом депутатам российского парламента, была такова:

− Мы никогда не были противниками Союза и Союзного договора. И никто из руководителей Верховного Совета (России. — О.М.) или правительства Российской Федерации никогда не заявлял, что Россия не собирается участвовать в Союзе и Союзном договоре… Но, с другой стороны, сказал я Горбачеву, в качестве кого и в каком качестве Россия будет подписывать Союзный договор? Декларацию о государственном суверенитете (России. — О.М.), сказал я, вы официально не признали. Разделение функций между Центром и Россией вы официально не признали и проводите диктат Центра. Это выразилось и при принятии экономической программы («Основных направлений перехода к рынку». — О.М.) То есть все идет через Центр и практически реальной власти российские Верховный Совет и правительство не имеют, продолжается линия диктата, линия, направленная на то, чтобы Россия не имела своего голоса и своего суверенитета.

Горбачев настаивал, что эти проблемы надо решать ПОСЛЕ подписания Союзного договора: давайте, мол, сначала подпишем договор, а потом уже будем решать проблемы России.

Достигли компромисса — договорились создать комиссии, которые бы четко определили, как должны быть разделены функции между союзными и российскими структурами, как должна быть разделена собственность, использование национальных богатств, как решать другие подобные вопросы.

Эта работа должна вестись параллельно с подготовкой Союзного договора.

− Короче говоря, — сказал Ельцин, — начинается тот процесс, который должен был начаться сразу после принятия российской Декларации (о государственном суверенитете. — О.М.) Союзные руководители никак не могли решиться на такой шаг, полагая, что возможно силовыми приемами или отменой наших постановлений и законов сделать так, чтобы Центр как был, так и остался хозяином положения. Но возврата к этому не будет, Россия пошла иным путем, и она пойдет в дальнейшем иным путем.

Очередная попытка добиться примирения

Дальше разговор между двумя лидерами зашел о правительстве страны. Ельцин предложил Горбачеву тот вариант, о котором говорил депутатам в своем вызвавшем много шума выступлении 16 октября. Согласно этому предложению, речь должна идти, во-первых, о совершенно новой системе государственной власти и, во-вторых, о создании коалиционного правительства национального единства. В этом правительстве несколько должностей должны занять российские выдвиженцы. Как сказал депутатам Ельцин, на много должностей он до совета с ними, депутатами, не претендовал, но в предварительном порядке высказал пожелание, чтобы Россия имела право предложить кандидатуры на три правительственных поста — премьера, министра обороны и министра финансов.

Горбачев, по словам Ельцина, согласился с этим предложением.

Ну и договорились также о том, чтобы прекратить эту самую «войну законов» — взаимную отмену законодательных актов, указов, постановлений, — по крайней мере, свести ее к минимуму.

В разговоре с Горбачевым Ельцин также выразил недовольство тем, что Кремль подписывает какие-то международные соглашения, не ставя об этом в известность российское руководство, не разъясняя их смысл.

Такие претензии к Центру, наверное, могли бы высказать и все другие республики.

Удалось договориться с Горбачевым о том, что Центр окажет содействие в создании Российского внешнеэкономического банка, о совместном контроле за денежной эмиссией, о четком разделении бюджета России и Союза, о создании Российской телерадиокомпании — на основе второго канала Центрального телевидения.

Ельцин напомнил Горбачеву, что у них уже был разговор по поводу того, что Россия должна получить «прямые выходы» во внешнеполитическую деятельность. Здесь они с Горбачевым также пришли к согласию.

О некоторых вещах договориться не получилось. О том, например, чтобы у Союза и России были разные налоговые системы, о том, чтобы были раскрыты закрытые статьи бюджета, — касающиеся Минобороны, КГБ и другие. Хотя разговор об этом Ельцин поднимал уже не в первый раз.

Ельцин посетовал на то, что после первой их встречи с Горбачевым (той самой, 27 июля) президент СССР сделал ряд шагов, не соответствующих тем договоренностям, которые были между ними тогда достигнуты. Надо полагать, и у Горбачева были аналогичные претензии к его собеседнику. Чтобы в дальнейшем избегать такого рода недоразумений, решили — в соответствии с той самой идеей Ельцина — подписать протокол, где бы фиксировалось то, о чем договорились.

Ельцин заверил депутатов, что со своей стороны не допустил «ни единого отступления от принципов Декларации о суверенитете России».

О том же самом рассказывает Горбачев

Итак, о своей встрече с Горбачевым Ельцин подробно и весьма эмоционально рассказал на сессии Верховного Совета РСФСР. Горбачев о том же самом сухо и коротко проинформировал участников совещания, состоявшегося у него 12 ноября. По его словам, Ельцин предъявил претензии: интересы России игнорируются. На это ему было сказано, что в отношениях внутри Союза участники политического процесса дошли до черты, за которой начинается развал. Ельцину было предложено ясно и четко заявить, что он — за Союз. Сам же Горбачев, по его словам, прямо сказал Ельцину: он убежден, что во внутренней политике нужно перенести акценты с вопросов суверенизации республик на вопрос о сохранении Союза.

Вот и все. Как видим, ситуация черно-белая. С точки зрения Горбачева, республиканские лидеры, прежде всего Ельцин, озабочены главным образом провозглашением и утверждением суверенитета своих республик. Что в результате станет с самим Союзом, их мало волнует…

На самом деле Ельцин не уставал повторять, что он — за Союз. Однако Горбачев, видимо, не доверял этим словам.

Союз, но уже — «Советских Суверенных»

В июле — сентябре 1990 года Совет Национальностей союзного парламента организовал консультации с представителями союзных и автономных республик, политических партий и движений. Тема консультаций — разработка концепции нового Союзного договора. 1 октября Верховный Совет, по предложению Горбачева, принял постановление об образовании Подготовительного комитета по разработке договора. В его состав должны были войти представители союзных республик, президент, председатель ВС СССР и председатель союзного правительства. Рекомендовалось также привлечь к работе комитета представителей автономных республик, автономных областей и округов (не забыли и о них).

18-19 октября Горбачев направил проект нового Союзного договора в Верховные Советы СССР и республик для обсуждения. Как видим, все произошло довольно быстро: когда только успели подготовить этот проект? Лишь 1 октября создали Подготовительный комитет, и вот уже, менее чем через три недели, — проект! Вообще работа над проектом Союзного договора шла в каком-то рваном ритме: то все как будто замедляется, затормаживается, то — внезапное ускорение. Хотя в целом для Горбачева, конечно, нет задачи более неотложной, чем подписание договора. Он уверен: если удастся этого добиться, и в как можно более короткие сроки, Союз будет спасен.

24 ноября проект договора, к этому времени вроде бы уже рассмотренный и согласованный в республиках (потом выяснится, что это не так, по крайней мере в отношении России), был опубликован в «Правде».

По проекту СССР получал новое название: вместо Союза Советских Социалистических Республик теперь его предлагалось называть Союзом Суверенных Советских Республик. «Социализм» отправлялся в небытие. «Советы» оставались, хотя их присутствие в названии обновляемого государства тоже вызывало недоумение: причем здесь Советы? Что это за незыблемая и неизменная такая структура, без которой ну никак нельзя обойтись? Вроде бы лозунг «Вся власть — Советам!» давно вышел из употребления.

В проекте скромно говорилось, что Союз, то есть Центр, осуществляет государственную власть «в пределах полномочий, которыми его наделили участники договора». Однако намеченный круг этих полномочий был весьма широк, чрезмерно широк (по крайней мере так сочтут представители республик): оборона, безопасность, руководство едиными Вооруженными Силами, внешняя политика. представительство в международных организациях, внешнеэкономическая деятельность, таможня, единая финансовая, кредитная и денежная политика, единый союзный бюджет, фактическое владение золотым запасом и алмазным фондом, управление оборонными предприятиями, космическими исследованиями, союзными системами связи и информации…

Предлагалось установить так называемую «двухканальную» систему налогообложения: республики устанавливают свои налоги, а Центр — свои.

Высшим органом судебной власти предлагалось считать Верховный суд СССР, государственным языком — русский.

Согласно проекту, президент СССР провозглашался главой союзного государства, обладающим высшей распорядительно-исполнительной властью, главнокомандующим Вооруженными Силами СССР. Ему подчинялся Кабинет министров СССР.

Даже если у республик не вызвали бы возражения другие статьи проекта, вряд ли они согласились бы с такой концентрацией власти в руках одного человека — президента. Как говорится, — за что боролись!

Любопытной была концовка проекта: для республик, подписавших новый договор, с той же даты считался утратившим силу Союзный договор 1922 года. А что, для тех, кто его не подпишет — а уже было вполне ясно, что его не подпишут, по крайней мере, балтийские республики, Грузия, — он оставался в силе?

В общем было ясно, что в таком виде Союзный договор вряд ли будет подписан.

«Главное — вывести страну из тупика»

6 декабря 1990 года Ельцин выступил перед слушателями, преподавателями и ветеранами Военной академии имени Дзержинского. Почему именно здесь? К этому времени вооруженные конфликты уже происходили на территории страны то там, то тут и назревали новые, возможно, еще более серьезные. К тому же то и дело возникали разговоры о возможном военном перевороте. Надо было как-то объясниться с военными, растолковать им, чего, собственно говоря, добивается российское руководство и какую роль отводит армии в решении проблем страны.

− В стране происходят глубочайшие изменения, — сказал Ельцин, — весь масштаб которых будет очевиден только спустя определенное время грядущим поколениям. Мы до дна исчерпали все ресурсы той командно-бюрократической системы, которая существовала многие десятилетия. Она — вчерашний день современного мира… Но наша задача не в разрушении существующего, главное — созидательная работа, возрождение основ жизни, позволяющих вывести страну из тупика, где оказалась страна, республика, все народы.

Ельцин вновь заверил: в том, что делает российское руководство, нет ничего, что бы «шло вразрез с идеей Союза». Экономические договоры, которые Россия сейчас заключает с другими республиками, по убеждению Ельцина, будут способствовать стабилизации обстановки в Союзе в период до заключения Союзного договора.

Каково место армии в новом Союзе Суверенных Государств? Такое же, как и в любом цивилизованном государстве — стоять на страже его границ, его безопасности.

− Военные не могут не играть важной роли в государстве, — продолжал Ельцин, — особенно в таком, как наше, с его историей и традициям… Но я категорически отвергаю даже мысль искать выход из кризиса, опираясь на армию… Призывы к диктатуре армии звучат, на мой взгляд, со стороны незначительной части нашего общества, и, прямо скажу, небольшой группы авантюристов в самой армии… Вмешательство армии во внутриполитические дела взорвет ее изнутри. Она может расколоться на противоборствующие группировки. Жесткая политическая борьба, которая сегодня тем не менее остается мирной, может перерасти в вооруженную.

И вновь:

− Я думаю, на такой путь армию могут толкать только авантюристы.

Пройдет совсем немного времени, и страна увидит, как эти самые авантюристы вновь бросят военных против собственного народа.

Россия — за Союз!

Как бы отвечая на обращенное к нему пожелание Горбачева четко заявить, что он — за Союз, Ельцин, видимо, решил уже предельно ясно изложить свою позицию по этому вопросов, — за какой именно Союз он выступает, — чтобы ни у кого больше не было никаких недоумений и сомнений по этому поводу. Сделал он это 11 декабря, выступая на Съезде народных депутатов России.

− Скажу твердо и определенно, — заявил Ельцин. — Россия — за Союз. За Союз, основанный не на унитарных принципах, а на действительно свободном волеизъявлении каждой республики, на равноправии. Мы за Союз, в котором не будет привилегий, не будет главных и второстепенных народов. Мы за Союз, потому что он обеспечивает сохранение общего экономического пространства. Дает его участникам особый, максимально благоприятный режим для экономических взаимоотношений друг с другом.

Здесь, как видим, определенно проступает «экономический крен» в аргументах за Союз. Экономические аргументы вскоре станут главными и у других республик. Главное — сохранить целостность экономического пространства, а политические путы, связывающие республики с Центром, никому не нужны, они только мешают, только душат.

При этом, по словам Ельцина, он убежден: Союзный договор ДОЛЖЕН БЫТЬ СОЗДАН САМИМИ РЕСПУБЛИКАМИ. Это дело требует серьезной подготовки. Между тем, Центр проявляет здесь излишнюю торопливость, стремится форсировать подписание договора. Предлагается документ, который в течение двух месяцев — это требуется почти ультимативно — должен быть одобрен и подписан.

− Было бы непростительной ошибкой, — продолжал Ельцин, — если поспешность в подписании договора оставила бы за бортом Союза те республики, которые просто не успели сделать свой выбор, те, чьи обоснованные требования не были учтены и приняты. Не все республики выразили желание участвовать в Союзном договоре, и силой их не заставишь. Времена эти прошли. Возможно, следовало бы предусмотреть разные условия вхождения в Союз, дать возможность участия в определенных сферах, где есть обоюдная заинтересованность, предусмотреть подписание договора не сразу, а по частям и т. д.

Здесь, кажется, впервые зашел разговор о том, что не следует всех тащить в Союз на одинаковых условиях. Одни вообще идти туда не хотят, уже и отделились, другие готовы войти в него, но с какими-то оговорками… В дальнейшем такой подход станет все более укрепляться.

Что будет с Россией?

Далее Ельцин вступил на зыбкую, болотистую почву разговора о суверенитете внутрироссийских территорий. Трясинную опасность этой теме он сам отчасти придал своим не очень обдуманным разрешением: «Берите суверенитета столько, сколько сможете проглотить» (хотя сам он позднее утверждал, что все было обдуманно и правильно).

− Всем нам следует помнить, — сказал Ельцин, — что самоопределение не сводится только к принятию постановления или декларации. Эти документы свидетельствуют скорее о намерениях, они только закладывают правовой фундамент суверенности… Суверенитет будет по-настоящему принят всеми народами только тогда, когда обеспечит лучшую и более спокойную жизнь каждому.

Тут надо заметить, что в этих рассуждениях о «настоящем» и «ненастоящем» суверенитете автономий Ельцин прибегал примерно к такой же туманной и запутывающей «логике», как и Горбачев, рассуждавший о «настоящей» и «ненастоящей» независимости союзных республик. И у того, и у другого простые и ясные слова «суверенитет», «независимость» опутывались словесными кружевами, тонули в них. Цель была простая и бесхитростная — не признавать объявленный суверенитет суверенитетом, объявленную независимость — независимостью.

При Путине такой же запутывающий прием был применен к слову «демократия»: мол, само по себе это слово еще ничего не значит — важно, чтобы она была СУВЕРЕННОЙ. То есть мы на своей суверенной территории что хотим, то и называем демократией, и отвалите от нас!

Вернемся, однако, к выступлению Ельцина. По его словам, в ходе подготовки Союзного договора России надо пройти несколько важных этапов: во-первых, определить, каким должно быть ее государственное устройство, каким должен быть статус автономий, статус народов, не имеющих своих государственных образований, тем более, что в их числе оказался и русский народ, давший имя всей республике; во-вторых, подготовить, обсудить и подписать Федеративный договор, — правовую основу российского государства; в-третьих, принять Конституцию Российской Федерации.

Вот эти три ключевые проблемы, по мнению Ельцина, России надо решить до того, как подписывать Союзный договор.

Как видим, проблемы серьезные, тяжелые. Желание Ельцина поставить их впереди Союзного договора в самом деле отодвигали его подписание на неопределенный срок, что, конечно, никак не устраивало Горбачева.

Не надо торопиться!

Далее Ельцин снова возвращается к идее, что Союзный договор должны подготовить сами республики, а не Центр.

− Новый Союзный договор, к которому, уверен, придут республики… должен отсечь старую модель Союза, не позволить в новых условиях возродиться тоталитаризму. Важно преодолеть унитарные подходы в политике Центра. Пора начать, наконец, доверять республикам…

По словам Ельцина, Центр по-прежнему стремится играть доминирующую властную роль в республиках. Больше всех от этого страдает Россия. В ней Центр традиционно занимал самые мощные позиции. До сих пор официально не признан суверенитет Российской Федерации, не проведено разделение собственности, компетенции…

− Как же мы можем, учитывая все это, форсировать подписание договора? — задал Ельцин недоуменный вопрос.

Ельцин категорически отверг обвинение, что Россия разваливает Союз: за прошедшие месяцы ни Верховный Совет, ни правительство республики не предприняло ни одного шага в сторону обострения отношений с какой-либо республикой Союза. У России добрые, стабильные отношения со всеми республиками Союза, и она намерена всячески укреплять их.

Здесь Ельцин лукавил: когда его упрекали, что он стремится развалить Союз, разумеется, имели в виду не обострение отношений с другими республики — они-то как раз действительно укреплялись, — а обострение отношений с Центром. Он и сам это прекрасно понимает:

− Да, все это время мы занимали довольно жесткую позицию по отношению к Центру. Жесткость эта была обусловлена прежде всего нашим стремлением выйти, наконец, на конструктивный диалог с союзным руководством. Мы вынуждены были проявлять жесткость и принципиальность, когда просто душили нашу инициативу, когда со стороны Центра было откровенное нежелание действовать, решать крайне запущенные проблемы. Когда игнорировали уже достигнутые договоренности, совместно выработанные условия, просто мешали работать.

При этом целью российского руководства, даже в самые сложные моменты, было выйти на диалог с Центром, диалог во имя России, во имя сохранения и укрепления Союза.

− Мы однозначно против Союза за счет интересов России, — сказал в заключение Ельцин, — мы против Союза, в жертву которому снова хотят принести Россию. И поэтому мы не можем принять такой проект договора… Вот наша позиция. И, думаю, такова позиция всех республик. Мы должны включить в этот перечень и принцип добровольности вхождения в Союз, и необходимость четких гарантий выполнения принятой нами Декларации о суверенитете России в условиях нового Союза. Поднимался вопрос и о возможности исключения того или иного государства из Союза. Говорили о необходимости пересмотра границ как важнейшего условия заключения нового Союзного договора и т. д… Недопустимо ставить рекорды скорости при обсуждении вопроса, от которого зависит судьба ста пятидесяти миллионов человек. Хотя бы сейчас нам нужно извлечь уроки из прошлого. Ведь многие национальные конфликты в СССР имеют в своей основе стремление решить сложнейшие вопросы в угоду сиюминутным политическим настроениям. Считаю, мы не имеем на это права.

Ельцин посетовал на то, что проект Союзного договора напечатан, дескать, накануне Съезда. Россияне только начали знакомиться с ним. Первые оценки появились, когда Съезд уже шел, оценки различные. И в этой ситуации «нам предлагают закрыть тему». Ельцин убежден, что делать это рано.

В действительности, как мы помним, проект Союзного договора был опубликован 24 ноября. С того дня минуло уже две с половиной недели. И дело, конечно, было не в том, что с момента публикации прошел слишком малый срок, а в том, что этот проект для Ельцина — да и не только для него, — был в принципе неприемлем.

Катастрофа все ближе

«На заседании Политбюро ЦК КПСС 16 ноября 1990 года Горбачев говорит о ситуации, сложившейся в области продовольственного снабжения:

«Я добивался в ходе подготовки к сессии полной картины ситуации в стране. Но полной ясности нет. Я выяснил все до конца и должен сказать: для стабильного продовольственного снабжения требуются чрезвычайные усилия».

Первый секретарь Ленинградского обкома КПСС Гидаспов выступает на том же заседании Политбюро ЦК КПСС:

«Сейчас ситуация, конечно, очень тяжелая. Я утром еду работу, смотрю на хвосты в сто, тысячу человек. И думаю: вот трахнет кто-нибудь по витрине, и в Ленинграде начнется контрреволюция. И мы не спасем страну».

Но и чрезвычайные усилия, на которых настаивает президент СССР, результатов не дают. Фундаментальные финансовые проблемы страны словами решить невозможно. Нужны действия и политическая воля. Их нет. Ситуация на потребительском рынке продолжает обостряться».

ПРООБРАЗ БУДУЩЕГО СНГ

Республики признают суверенитет друг друга

Итак, проект Союзного договора был вынесен на всенародное обсуждение 24 ноября 1990 года. За несколько дней до этого произошли события, которые показали, что судьба опубликованного проекта будет незавидной.

19 ноября, в Киеве Ельцин и Кравчук подписали Договор «о равноправном и взаимовыгодном сотрудничестве» между Россией и Украиной. Это был первый по-настоящему государственный договор между двумя республиками. «Высокие Договаривающиеся Стороны, — говорилось в документе, — признают друг друга суверенными государствами и заявляют об уважении территориальной целостности друг друга».

«Уважение территориальной целостности…» Это было особенно важно для Украины. Ряд ее территорий многие в России считали несправедливо отторгнутыми от земли российской. И вот Ельцин вроде бы легко отказывается от притязаний на эти территории. Позже он услышит в свой адрес немало проклятий за это. Они и до сих пор раздаются. Отдать исконные российские земли, за которые столько русской крови пролито! Отдать Донбасс, Крым, Севастополь! Предатель! Но не об этом у Ельцина тогда болела голова. Он искал надежных союзников в противостоянии Центру. Это было главное в тот момент. К тому же, я думаю, он был уверен: Россия и Украина не навсегда расстаются, никуда они друг от друга не денутся.

На совместной с Кравчуком пресс-конференции, состоявшейся в этот же день, Ельцин заявил, что о Союзном договоре не может быть и речи до тех пор, пока не будут признаны суверенитеты республик (это он будет неизменно повторять и в дальнейшем). Он сказал также, что Россия не собирается вмешиваться в крымские дела, так как это «является делом народов Крыма и Верховного Совета Украинской ССР». (В тот момент в Крыму ширилось движение за отделение полуострова от Украины). Ельцин категорически опроверг утверждение, что Россия претендует на главную роль среди других республик, что Центр смещается в Россию.

Еще одно выступление Ельцина состоялось на заседании Верховной Рады. Здесь он также обрушился с критикой на концепцию Союзного договора. Ельцин вновь обвинил Горбачева в том, что он игнорирует декларации о суверенитете, с которым выступают республики. По словам Ельцина, «призывы усмирить разбушевавшиеся республики, которые раздавались на последнем заседании Верховного Совета СССР, привели лишь к ухудшению положения в стране, и вина за это ляжет на руководство Союза». Он также заявил, что суверенитета нельзя добиться в одной отдельно взятой республике и призвал к консолидации в борьбе против Центра.

Выступая 20 ноября уже на сессии Российского парламента, Ельцин подтвердил свою генеральную линию на укрепление российского суверенитета и высказал идею о создании своего рода «славянской Антанты» — тройственного союза России, Украины и Белоруссии. (Вот уже когда зазвучала эта идея — более чем за год до Беловежья!) Кроме того, он потребовал предоставить российскому руководству для работы, по крайней мере, часть Кремля. Требование вроде бы мелкое, техническое, однако Ельцин, по-видимому, считал, что такая дислокация опять-таки будет символизировать суверенитет России.

Позднее, став уже президентом, Ельцин продолжал эту линию — даже в мелочах подчеркивать независимость России и свою самостоятельность как главы государства. Так, во время приезда в Москву американского президента Буша в июле 1991-го Ельцин отказался быть «в свите» Горбачева, заявив, что будет общаться с гостем лишь в качестве президента РСФСР в своем кремлевском кабинете (к этому времени такой кабинет уже был у него). Отказался участвовать и в завтраке, который Горбачев устраивал для Буша в Грановитой палате Кремля. В другое время это можно было бы счесть бессмысленным капризом и даже неуважением к американскому гостю, но в тот момент Ельцин цеплялся за каждую мелочь, чтобы подчеркнуть суверенитет России. А в данном случае он к тому же хотел продемонстрировать его зарубежному лидеру.

Далее — Казахстан, Белоруссия, Прибалтика…

21 ноября Ельцин, уже в Москве, подписал договор с Назарбаевым, с Казахстаном, аналогичный «украинскому». Оба лидера на последовавшей пресс-конференции подчеркивали, что это договор — между двумя СУВЕРЕННЫМИ республиками (снова — «Высокие Договаривающиеся Стороны») и что оба они движимы намерением обновить государственное устройство СССР путем его преобразования в Союз суверенных государств через налаживание тесных связей «по горизонтали».

Как и в «украинском» договоре, в договоре с Казахстаном содержался пункт о признании территориальной целостности друг друга, то есть опять-таки о недопустимости каких-либо территориальных претензий друг к другу. Здесь он снова подставлял свою голову под град проклятий со стороны российских патриотов. Вспомним хотя бы солженицынское:

«Сегодняшняя огромная его (Казахстана. — О.М.) территория нарезана была коммунистами без разума, как попадя: если где кочевые стада раз в год проходят — то и Казахстан… Да до 1936 года Казахстан еще считался автономной республикой в РСФСР, потом возвели его в союзную. А составлен-то он — из южной Сибири, южного Приуралья, да пустынных центральных просторов, с тех пор преображенных и восстроенных — русскими, зэками да ссыльными народами. И сегодня во всем раздутом Казахстане казахов — заметно меньше половины. Их сплотка, их устойчивая отечественная часть — это большая южная дуга областей, охватывающая с крайнего востока на запад почти до Каспия, действительно населенная преимущественно казахами. И коли в этом охвате они захотят отделиться — то и с Богом».

В дальнейшем, когда кое-кто из российских деятелей попытается все же предъявить такие претензии Украине и Казахстану, те вполне резонно будут ссылаться на договоры ноября 1990 года.

Можно спорить, где что русское, где что украинское, где что казахское, но, бесспорно, в территориальном смысле Украина и Казахстан больше всех выиграли от распада Союза. Выиграли за счет России. Но как этого можно было избежать, никто не скажет. Способов можно представить только два: либо затяжные канцелярские споры по поводу границ, с подъемом исторических архивов, исторических карт, потеря времени, потеря темпа и — проигрыш Горбачеву; ну а второй способ — война; война из-за территорий — это то, чего более всего не хотел допустить Ельцин, ибо перед его глазами был кровавый опыт Югославии.

Следующими партнерами России в этих «горизонтальных» договорных связях, как заявил Ельцин, будут Белоруссия и республики Прибалтики — с ними Россия подпишет договоры «в ближайшее время». Иными словами, в его «договорных» действиях и планах четко выстраивалась линия на строительство некоей государственной союзной структуры в обход Центра.

Впрочем, еще до Украины, Казахстана и Белоруссии в договорные отношения с Россией, 22 сентября, вступила Молдавия.

С Белоруссией же договор был подписан не «в ближайшее время», а лишь спустя месяц, 18 декабря.

«Славянская Антанта», или что-то похожее на будущее СНГ?

В сущности, из слов и действий Ельцина в этот период можно было заключить, что он рассматривает два варианта преобразования Союза: либо создать «славянскую Антанту» плюс, скорее всего, Казахстан (тогда «Антанта», естественно, уже переставала быть славянской) и предложить другим республикам присоединяться к этой первоначальной структуре, либо просто, без всякой «Антанты», последовательно заключать двусторонние договоры со всеми республиками. Ясно, что по мере того, как число этих двусторонних договоров станет увеличиваться, будет все больше шансов создать Союз Суверенных Государств именно «снизу» — как его видят в республиках, а не «сверху» по плану Центра.

Какой именно из этих двух вариантов «выгорит», должно было стать ясно по мере развития политической ситуации. Думаю, в ту пору Ельцин и сам точно не знал, чему отдать предпочтение.

Идея, согласно которой создание нового Союза надо начинать с образования небольшого ядра с последующим пополнением, будет в дальнейшем периодически выныривать на поверхность, вызывая раздражение Горбачева. Пока наконец не материализуется окончательно в декабре 1991-го в Беловежье.

Вместо «мировой революции» — «мировая перестройка»

Ощущение такое, что в тот момент Горбачев вообще не очень хорошо себе представлял, в какой, собственно говоря, исторической точке находится возглавляемое им государство. Из его высказываний а той поры явствовало, что он по-прежнему — за социализм, только гуманный, демократический. И — в мировом масштабе.

Это вызывало в памяти прежнюю утопическую идею большевиков о мировой революции («Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем…»), хотя Горбачев, разумеется, не это имел в виду.

Помощник Горбачева Георгий Шахназаров записал свой разговор с Горбачевым, состоявшийся 5 декабря и продолженный 7 декабря. Оценивая тяжелую — в том числе и для него самого — обстановку в стране, Горбачев, тем не менее, выразил уверенность, что «главное дело нами сделано и назад пути уже нет». По словам Горбачева, теперь «вся проблема в том, насколько болезненно пойдет дальше».

Шахназаров в основном поддакивает шефу, впрочем, вставляя при этом некоторые предостережения и осторожно — подсказки.

«Шахназаров. Согласен с вами. «Историческая идея» ваша воплощена, процесс преобразования приобрел необратимый характер, но надо бы довести его до возможно большей зрелости. Иначе действительно могут быть различные потрясения. Примеров в истории много, когда ход реформ осложнялся донельзя, если реформатор по тем или иным причинам отстранялся от дела.

Горбачев. Это верно. Да я и не думаю складывать руки. Будем бороться до конца. Только я ни за что не встану на путь применения силовых методов, к которым многие меня сейчас подталкивают. Это был бы конец всему.

Шахназаров. Измена той самой идее, ради которой вы все начали?

Горбачев. Именно. К этому, к диктатуре, авторитаризму, меня никто не принудит. Лучше подам в отставку».

Хотя разговор происходит тет-а-тет, Горбачев, по-видимому, догадывается, что рано или поздно его слова попадут в печать, и его кредо — к силовым методам, к диктатуре, к авторитаризму его никто не принудит — останется в анналах истории.

Но Шахназаров снова услужливо подсказывает:

− А решительные меры под эгидой и с благословения Съезда, Верховного Совета? От них похоже не уйти.

Горбачев согласен:

− Это другое дело. Все должно быть в рамках законности и демократии. Ты ведь знаешь, Георгий, это для меня не просто слова, а твердое убеждение, жизненная идея, как вы, политологи, выражаетесь.

Вот так, есть «силовые методы», а есть «решительные действия». Горбачев против первых, но допускает вторые.

Между тем, как стало известно позже, примерно в это время, в декабре 1990-го, зам начальника Первого главного управления КГБ Жижин и помощник первого зама председателя КГБ Егоров по указанию председателя КГБ Крючкова начали разработку плана по введению в стране чрезвычайного положения.

Наверное, какие-то элементы этих разработок будут использованы и в событиях, которые вскоре, в январе, развернутся в Прибалтике, и позже, в августе, в Москве. Знал ли Горбачев об этих мероприятиях внутри крючковского ведомства? Сие неизвестно. И от январских, и от августовских действий вроде бы подчиненных ему силовиков Горбачев отстранится.

7 декабря Шахназаров сообщил Горбачеву, что американский журнал «Тайм» назвал его «Человеком десятилетия». Реакция Горбачева была исполнена пафоса:

− Бери другой масштаб! Дело не во мне, но масштаб у этого дела (перестройки. — О.М.) вселенский. Ведь речь о том, что мы и страну перевернули, и Европа уже никогда не будет такой, какой была, и мир не вернется к старому. А новизна двоякая. Это — гуманный демократический социализм и общечеловеческая цивилизация. Так что наша новая революция оказалась и на сей раз не только национальной, российской, но и всемирной. По крайней мере положили начало мировой перестройке.

Вот так. Раньше это называлось «мировая революция», теперь — «мировая перестройка». Хорошо хоть не кровавая, не «на горе всем буржуям».

Временами, как видим, у Горбачева прорывались поистине глобальные честолюбивые мечты. Хотя, если брать конкретно тот момент, это был момент для них совсем не подходящий. Страна была в тупике, перестройка, даже и в пределах Союза, явно пробуксовывала, — что уж тут замахиваться на мировой масштаб!

Единственное утешение для ее автора и инициатора — разве что вот это звание «Человек десятилетия», полученное от авторитетного журнала. Звание, полученное, конечно, вполне заслуженно: не было в мире в минувшие десять лет более значительной личности, чем Горбачев.

Парад суверенитетов продолжается

15 декабря Декларацию о государственном суверенитете принял Верховный Совет Киргизии.

Катастрофа все ближе

«Министр торговли СССР К. Терех — председателю Совета министров СССР Н. Рыжкову (декабрь 1990 года):

«За 11 месяцев, по данным Госкомстата СССР, в торговлю недопоставлено… товаров народного потребления на 21,7 миллиарда рублей, в том числе продуктов питания — на 4,3 миллиарда рублей… Особую тревогу вызывает снабжение продуктами животноводства населения Москвы и Ленинграда… Из-за неуплаты счетов по текущему году и отсутствия валютных средств для закупки в первом квартале 1991 года Министерство внешних экономических связей не гарантирует поставки в январе продуктов питания, что приведет к срыву снабжения населения городов Москвы, Ленинграда и других централизованных потребителей… Крайне отрицательно скажутся на поставке товаров легкой промышленности сокращение объемов выделяемых средств для закупки этих товаров по импорту…»

БИТВЫ НА СЪЕЗДАХ

У Ельцина начинаются проблемы с «собственным» парламентом

Помимо того, что Ельцину приходилось вести войну с горбачевским Центром, перед ним все более угрожающе разворачивалась еще одна линия фронта — линия противостояния с «собственным» российским парламентом, который он возглавлял. Точнее — с весьма значительной коммуно-«патриотической» его частью. Ничего удивительного в этом не было: достаточно вспомнить, с каким трудом в мае на выборах спикера Ельцин одолел Полозкова, самую реакционную в то время фигуру партноменклатуры, да и вообще, с каким незначительным перевесом в голосах был избран. Поклонники Полозкова, явные и скрытые, никуда не делись. Хотя опора Ельцина депутатская группа «Демократическая Россия» по численности несколько превышала противостоящих ему «Коммунистов России» — 370 депутатов против 360, — к «коммунистам» примыкала еще одна антиельцинская группа — «Россия», около сотни членов. Так что вместе они уже составляли на съезде простое большинство. В дальнейшем коммуно-«патриотам» удастся набрать и квалифицированное большинство — две трети депутатов и более, — позволяющее принимать или отменять конституционные законы. Борьба Ельцина, который к тому времени сделается президентом России, с этой реакционной, антиреформаторской группировкой будет становиться все более ожесточенной и закончится, по сути, кратковременной гражданской войной 3–4 октября 1993 года.

Пока до этого еще далеко, но война, повторяю, началась. На II внеочередном Съезде российский нардепов, проходившем с 27 ноября по 15 декабря 1990 года был провален ряд предложений Ельцина, в том числе предложение занять негативную позицию по отношению к проекту Союзного договора, который Горбачев вынес на обсуждение.

Точка зрения Ельцина нам известна: Союзный договор должен исходить от республик, строиться на основе двусторонних договоров между ними; ни о каком Союзном договоре не может быть речи, пока Центр не признает суверенитеты республик.

— Мы против Союза, в жертву которому вновь хотят принести Россию, — заявил Ельцин. — И поэтому мы не можем принять такой проект договора, в котором содержится хоть малая возможность этого.

Однако Съезд принял значительно более мягкое, обтекаемое постановление, в духе которого Ельцину и надлежало действовать. В нем говорилось, что России следует «принять участие в разработке проекта нового Союзного договора на основе постановления первого Съезда народных депутатов РСФСР «О разграничении функций управления организациями на территории РСФСР (Основа нового Союзного договора)»…, а также проекта Союзного договора, предложенного Верховным Советом СССР».

Таким образом Ельцину в этом ключевом, принципиальном вопросе как бы связывались руки — ему предписывалось снизить критический запал, направленный против горбачевского проекта.

Однако он редко поддавался внешнему давлению.

«Хватит пугать Кремлем!»

Едва закончился российский съезд, как начался съезд союзный (это было время почти непрерывных съездов). IV Съезд народных депутатов СССР проходил в Москве с 17 по 27 декабря. В центре его — обсуждение все той же концепции Союзного договора.

19-го здесь выступил Горбачев. Как бы желая потрафить своим оппонентам, он призвал «уходить от унитаризма, сверхцентрализации, идти по пути, на который мы встали, — к Союзу Суверенных Государств на принципах федерации».

Да вроде бы СССР и представлял собой федерацию. На бумаге. Что же предлагалось для превращения «бумажной» федерации в реальную? Если вы призываете идти к Союзу СУВЕРЕННЫХ Государств, так признайте для начала их суверенитет. Вроде бы этого требует логика. Однако в речи Горбачева преобладали заклинания и общие слова.

− Хватит пугать Кремлем советский народ… Мы прошли большой путь к нынешнему проекту Союзного договора — через декларации суверенных республик (ну так декларации и повисли в воздухе! — О.М.), консультации представителей республик, обсуждение в Совете Федерации, неоднократное обсуждение в Верховном Совете СССР, через научные дискуссии. Обсуждение этой сложной проблемы идет во всем обществе. Считать, что нынешний проект Союзного договора — бюрократический продукт, значит бросать тень на всех, кто участвовал в этом многотрудном процессе.

Естественно, выступление Горбачева вызвало немало критики. По словам казахского президента Нурсултана Назарбаева, стремление республик обрести суверенитет связано не с чьими-то амбициозными интересами, а с параличом центральной власти, с эгоизмом центральных ведомств, не желающих отказаться от своего диктаторского подхода к республикам.

В общем, с первых же дней съезда вновь зазвучали требования, чтобы Центр признал суверенитеты, провозглашенные республиками. Более всего на этом, естественно, настаивали прибалтийские депутаты (они еще оставались на съезде).

Центр не знает, куда вести страну

19 декабря на съезде выступил и Ельцин. Его выступление было резко антигорбачевским, причем далеко выходящим за одну только тему Союзного договора. Не очень-то он оглядывался и на сдерживающие «напутствия» «своего» российского Съезда.

− Нужно откровенно признать, — сказал Ельцин, — союзное руководство сегодня не имеет четкого политического курса на обновление страны. Внешние его действия носят характер импровизации, нереагирования на возникающие обстоятельства, бесконечного лавирования.

Но за этой вроде бы импровизацией, по словам Ельцина, стоит жесткая политическая логика: Центр стремится не допустить реального суверенитета республик, саботировать радикальные реформы. Так называемая революция сверху закончилась. Кремль перестал быть инициатором обновления страны и активным проводником нового. Процессы обновления, которые Центр пытается заблокировать, переместились в республики. Выявилась реальная возможность начать радикальные преобразования именно в республиках. Потому-то провозглашаемый ими суверенитет встречает бешеное сопротивление Центра.

Горбачев и Ко проводят перегруппировку сил

Досталось от Ельцина и самому Горбачеву. По словам председателя российского парламента, союзное руководство проводит значительную перегруппировку сил, чтобы любой ценой удержать свои прежние позиции неограниченного хозяина всех республик, неограниченными полномочиями наделяется президент страны — такого объема законодательно оформленной власти не имели ни Сталин, ни Брежнев; крайне опасно, что президентская власть у нас формируется под личные качества и гарантии одного конкретного человека, фактически Центр стремится создать неограниченный авторитарный режим, что может привести в конечном счете к любому произволу, как бы оправданному Конституцией. Союзное руководство игнорирует декларации о суверенитете, усиливает неприкрытое вмешательство в дела союзных республик, в сферу их компетенции, опираясь при этом на самые консервативные силы.

− Убежден, — продолжал Ельцин, — что путь, избранный союзным руководством, ведет в тупик. Ужесточение позиций Центра по отношению к республикам будет лишь стимулировать отрицательную ответную реакцию. Кнут уже перестал быть реальным фактором во внутренней политике, а Союз уже, кажется, потерял в результате такой политики давления минимум шесть республик. Объективные процессы невозможно остановить силой.

Я не уверен, что Горбачев в тот момент был согласен с этим ельцинским тезисом, — что «потерянные» республики действительно потеряны и что при помощи силы тут ничего уже нельзя изменить. События, которые в скором времени развернутся в Прибалтике, отчасти, возможно, будут демонстрацией этого несогласия.

Как выйти из кризиса

Возвращаясь к выступлению Ельцина… Как он полагает, можно было бы обсуждать проблему усиления Центра, если бы у него были бы хоть какие-то конструктивные предложения. Но их нет. Нет ни у президента, ни у правительства. Был путь — «программа Явлинского» (то есть Явлинского — Шаталина, «500 дней»), которая экономически объединила бы и республики. В программе был конкретный контроль по дням со стороны народа за действиями руководства, а при провале оно впервые в нашей истории отвечало бы перед народом «при своей жизни». Эта программа была признана, в том числе и президентом, но затем — отброшена. Парламенты и народ оказались обманутыми. Потеряно было три месяца.

Мимо проваленной Горбачевым программы «500 дней» Ельцин, разумеется, не мог пройти. Не мог отказать себе в удовольствии как следует «врезать» своему оппоненту, «обманувшего» не только парламенты и народ, но и его самого, Ельцина, в кои-то веки поверившего ему.

И дело не только в потерянных трех месяцах. Потеряно было нечто более серьезное — одна из последних возможностей спасти Союз. Именно об этом вроде бы больше всех хлопотал тогда Горбачев, и именно это «прохлопал», отказавшись от программы «500 дней».

В заключение Ельцин предложил несколько пунктов выхода из кризиса.

Первое — в Союзе наконец должен быть создан режим наибольшего благоприятствования для республик. Для этого необходимо прежде всего признать их суверенитет. Только республики должны решать, какая структура Центра им нужна и какие функции он должен выполнять.

Второе — необходимо, чтобы союзное руководство «решительно и навсегда» отказалось вмешиваться во внутренние дела республик без их согласия.

Третье — нужно в кратчайшие сроки принять решения о разделе полномочий и собственности между республиками и Союзом. При этом диктовать условия должны республики. Затем надо начинать работу над Союзным договором или вести это дело параллельно.

Четвертое — союзное руководство должно активно содействовать подписанию договоров между республиками. Именно они станут основой нового Союзного договора, а не спускание инструкций сверху. Время команд из Кремля прошло. Республики уже не боятся грозных окриков. И никакой указ, даже самый жесткий, не будет действовать, если для его выполнения нужно приносить в жертву интересы республики. Главное для Центра теперь — не мешать, не ревновать, не блокировать инициативу республик, а помогать им. Только на такой основе можно сегодня стабилизировать обстановку, выйти из кризиса и построить новый Союз Суверенных Государств.

Как видим, по части того, как следует вести работу над Союзным договором, Ельцин прямо отступил от установок российского Съезда, оставшись верным собственным представлениям на этот счет.

Горбачев отбивается

Впрочем, нельзя сказать, что все выступления в прениях были антигорбачевскими. Были и в его поддержку, с критикой «парада суверенитетов»: депутат Рябков:

− …Мы объявили суверенитеты на всех уровнях. И это действительно благо, это — формы демократической жизни. Но чем оборачиваются суверенитеты? Они оборачиваются тем, что во многих случаях… в республиках, регионах создаются мелкие тоталитарные режимы… И вот это страшно и опасно.

(Сегодня, спустя два десятилетия, мы не можем не признать справедливость этих слов: в ряде бывших союзных республик действительно утвердились «мелкие тоталитарные режимы». Но тогда голова болела совсем о другом).

Досталось и Ельцину. Депутат Супрунов:

− Мне как-то неловко от решительности и твердости, прозвучавших в сегодняшнем заявлении Ельцина. Его выступление я понял так: он опирается на мнение жителей России и, будучи главой Верховного Совета РСФСР, как шагал, так и будет шагать. Причем говорит о том, что за Союз, но все делает наоборот. Как мне кажется, мнение присутствующих здесь россиян, депутатов, избранных теми же избирателями и приехавших сюда выполнять волю трудовых коллективов, он особо не учитывал.

А как интересно, можно было учесть волю «трудовых коллективов»? Каких именно? Где эта воля была оглашена? Каждый желал предстать истинным носителем народной воли.

Депутат Романов:

− …Прибалтийские республики рассчитывают на то, что они на сепаратистской основе могут договориться с тем же Ельциным. Но, товарищи, Ельцин — это не Россия, и Верховный Совет России — это тоже не Россия. Россия — это миллионы жителей РСФСР, Россия — это же десятки миллионов людей, которые живут за пределами РСФСР… РСФСР — ядро реально существующего Советского Союза. Россия не может ни уйти, ни прийти в Советский Союз. Это костяк Советского Союза.

Как видим, разливанное море демагогии. Тут и сепаратные договоры Прибалтики с Ельциным… И Россия — это не Ельцин и даже не российский Верховный Совет, Россия — это миллионы людей внутри РСФСР и за ее пределами… И Россия не может ни выйти из Советского Союза, ни войти в него… Поди попробуй понять, что человек сказать хочет. Но вроде бы тоже что-то говорит в обличение Ельцина.

После прений вновь выступил Горбачев. Как писала «Российская газета», его выступление было «растерянно жестким». Президент говорил «от имени народа страны» (тоже от имени народа!) и фактически выразил недоверие законно избранному руководству республик. Защищал Центр и его позиции, клеймил «популизм с гнилыми корнями».

То есть с чего начал («Хватит пугать Кремлем!»), тем и кончил. Бег на месте продолжался.

Союз трещит по швам

Проект Союзного договора представил председатель Совета Национальностей союзного парламента Рафик Нишанов. Впрочем, к этому времени проект, как известно, уже был опубликован, и республики могли заранее составить о нем своё мнение. Многие из них заявили, что принципиально с ним не согласны и подписывать его не будут.

Да и присутствовали на съезде далеко не все. Не было делегаций Литвы и Армении. Покинуло съезд большинство делегатов Молдавии — в знак протеста против участия в его работе представителей самопровозглашенных республик — Гагаузии и Приднестровья. О том, что не будут участвовать в обсуждении и подписании договора заявили парламенты Грузии, Латвии, Эстонии. Короче говоря, при обсуждении проекта Союзного договора Советский Союз был представлен в весьма усеченном виде.

Но даже и при усеченном составе съезда проект договора встретил немало резкой критики. Особенно часто звучали все те же два наиболее популярных среди республик тезиса: не Центр должен определять свои полномочия, а республики должны ему их делегировать, это первое, и второе — прежде всего надо заключить экономические соглашения между республиками, соглашения «по горизонтали», а уж потом думать о политическом обустройстве Союза.

Шеварднадзе предупреждает…

Однако 20 декабря на съезде произошло некое событие вне всякой повестки дня. С неожиданным сенсационным заявлением выступил союзный министр иностранных дел Эдуард Шеварднадзе.

− Для меня это самое тяжелое выступление в жизни, — сказал он. — В последнее время определенные люди ставят под сомнение все успехи внешней политики страны, ведется травля в газетах. Битва реформаторов и реакционеров происходила и на последнем съезде КПСС — тогда победили реформаторы. А сейчас наступает диктатура, заявляю это со всей ответственностью. Никто не знает, какая это будет диктатура, что за диктатор придет и какие будут порядки.

Шеварднадзе заявил, что он уходит в отставку с поста министра иностранных дел:

− Пусть это будет моим протестом против наступления диктатуры. Я не могу примириться с теми событиями, которые происходят в стране. Я верю, что диктатура не пройдет, что будущее за демократией и свободой.

Это выступление не только вызвало шок среди депутатов, но и потрясло многих в стране.

Что стояло за этим заявлением? С какой стороны Шеварднадзе почувствовал смрадное дыхание наступающей диктатуры? Сам он не стал тогда распространяться об этом. Возможно, он ощутил, что Горбачев начинает прогибаться под натиском черносотенного крыла КПСС (вспомним его слова, сказанные в беседе с Шахназаровым, что он против «силовых методов», но допускает «решительные действия»). Не исключено, что и сам Шеварднадзе ощутил на себе давление черной сотни — давление, которому он уже не в силах был противостоять. Среди таких черносотенных группировок тогда числилась парламентская группа «Союз», которую возглавляли «черные полковники» Алкснис, Петрушенко, в которую входила фанатично-истеричная Сажи Умалатова, другие коммунистические фундаменталисты… Они сами не раз публично хвастались, что сняли со своего поста министра внутренних дел Вадима Бакатина. И вот теперь как бы настала очередь Шеварднадзе.

К теме угрозы диктатуры выступавшие возвращались не раз в последующие дни работы съезда. Анатолий Собчак заявил в своем выступлении, что в стране вообще разворачивается кампания по дискредитации демократического варианта развития общества. По его словам, опасность диктатуры действительно реальна, диктатор может иметь любую фамилию, но настоящее его имя — номенклатура.

Подробно говорили об отставке Шеварднадзе и в кулуарах съезда. Причины ее назывались разные, но главная, как считали многие, — двуличие президента по отношению к министру иностранных дел. Например, уже несколько месяцев идут разговоры, что на министерском посту его вот-вот заменит Примаков. На эту мысль, в частности, наталкивает то обстоятельство, что этот деятель был послан с миссией на Ближний Восток даже без уведомления действующего министра иностранных дел. Горбачев не счел нужным разъяснить этот в каком-то смысле оскорбительно-пренебрежительный акт. Не защитил он министра и от наглых атак алкснисов-петрушенок.

Сам Горбачев заявил, что решение Шеварднадзе стало для него неожиданностью. Он упрекнул своего соратника: дескать, тот своим поступком поставил под сомнение весь курс на перестройку, а между тем ему готовился второй пост в исполнительной власти — пост вице-президента.

Если это действительно так, если бы вице-президентом действительно стал Шеварднадзе, а не Янаев, у гэкачепистов в августе 1991-го могли бы возникнуть проблемы… Кого бы они назначили и.о. президента? По Конституции в той придуманной ими ситуации Горбачева мог заменить только «вице». Больным пришлось бы объявлять и второе лицо в государстве. Не слишком ли много больных? Да нет, пожалуй, вообще пришлось бы изменять сценарий, отказываться от версии горбачевского заболевания. А это уже был бы ничем не прикрытый военный переворот…

Реагируя на неожиданное выступление демарш Шеварднадзе, Горбачев также уверил Съезд, что не располагает информацией о каком-то заговоре, о грядущем установлении какой-то диктатуры. Президент отверг такую возможность.

Впрочем, не всех его слова убедили. Кое-кто подумал, что к заговору может быть причастен и сам Горбачев, пусть даже не как главное действующее лицо. «Российская газета» писала в те дни:

«В нынешнем лидере страны диктатора мало кто предполагает. Но наша история полна примерами быстрой смены лидера. Может прийти другой, и он выполнит какую-нибудь «историческую миссию». Гарантий от этого практически нет».

Он предупреждал о готовящемся путче

Что на самом деле стояло за демаршем Шеварднадзе? Сам он позднее уверял, что предупреждал именно о подготовке путча. Так, в интервью телеканалу «Киев» 10 октября 2008 (возможно, были и другие, более ранние, его выступления аналогичного содержания), объясняя, почему он, министр иностранных дел, знал то, чего не знал даже президент, Шеварднадзе сказал:

— Понимаете, у меня было много очень осведомленных сотрудников и знакомых (по-видимому, имелись в виду дипсотрудники, одновременно находившиеся на службе в лубянском ведомстве. — О.М.) Ведь как, допустим, готовили людей в КГБ? Приметив грамотных, умных ребят в средней школе, с ними начиная с восьмого-десятого класса уже работали: они взрослели, оканчивали Дипломатическую академию и становились агентами. Эти интеллектуалы буквально все знали, поэтому у меня было больше информации, чем у Горбачева. Горбачев, допускаю, о путче не ведал, но я-то был в курсе и, когда подал в отставку, сделал известное предупреждение.

Если быть точным, он сначала заявил об угрозе установления диктатуры и лишь потом — об отставке. Но это, разумеется, несущественно.

Непонятно все же, почему Шеварднадзе, располагая такой важнейшей информацией, не прибег к самым эффективным способам противодействия — не передал эту информацию лично Горбачеву, с упоминанием конкретики (фамилий, намечаемых сроков переворота и т. д.), а выступил публично и довольно неопределенно.

Подозреваю, ничего конкретного он все же не знал, знал обо всем лишь приблизительно, больше догадывался…

Вместо договора — постановление

Хотя выступление Шеварднадзе всех взбудоражило, продолжалась и дискуссия о проекте Союзного договора.

«Российская газета» так писала об итогах обсуждения:

«Если суммировать все сказанное в прениях по проекту Союзного договора, а главное, суммировать весомость аргументов «за» и «против», то вывод будет однозначным — предложенный проект неприемлем».

Тем не менее, в выступлении председателя Совета Национальностей союзного парламента Рафика Нишанова, который подвел итог дискуссии, прозвучало скорее обратное: он расценил ее «как плодотворную, конструктивную, с большим продвижением вперед».

− Полезным было многообразие взглядов, позиций, — сказал Нишанов. — Работа над проектом в основном завершена, в субботу он будет роздан делегатам, а в понедельник документ можно и принять.

Рафик Нишанович был известен как человек, для которого главным было — подавать все в максимально обтекаемой и оптимистичной форме, обходя какие бы то ни было острые углы.

Однако проект Союзного договора так и не был принят — ни в понедельник, как планировал Нишанов, ни во вторник, ни в среду… Союзному договору предстояла еще долгая и трудная судьба.

Вместо Союзного договора было принято постановление об общей концепции этого договора и порядке его заключения. В нем говорилось, что обновленный Союз должен быть основан на волеизъявлении самих народов.

Чтобы выявить эту волю, Съезд, по предложению Горбачева, решил провести всесоюзный референдум — спросить трудящихся, желают ли они жить в этом самом едином обновленном Союзе или им хочется чего-то другого.

Кстати, Съезд избрал (правда, лишь со второй попытки) вице-президента этого будущего единого и обновленного Союза (кто бы сомневался, какими будут результаты плебисцита) — «зрелого политика, способного участвовать в обсуждении и принятии важных решений государственного масштаба», как его аттестовал Горбачев, — Геннадия Янаева.

Что-то быстро Горбачев переключился с одной кандидатуры вице-президента на другую — с Шеварднадзе на Янаева. Не уверен, что о первом он думал всерьез. Шеварднадзе — крепкий, самостоятельный политик. Такой на посту вице-президента не нужен. Это номинальная, декоративная должность. Должность чиновника по особым поручениям, не обладающего никаким политическим весом. Так что Янаев, скромный профсоюзный деятель, только что произведенный в члены Политбюро, не входивший даже в ближний круг президента, тут в самый раз.

Пройдет чуть более полугода, и этот «зрелый политик» в полной мере проявит свою зрелость, возглавив — пусть, формально, — государственный переворот.

Еще один всесоюзный референдум было решено провести по вопросу о земле — допустимо ли отдавать ее в частные руки? Поскольку российский парламент уже принял, около месяца назад, закон «О земельной реформе», допускающий это, Ельцин и его единомышленники в российском руководстве расценили намеченный референдум как очередное бесцеремонное вмешательство Центра в дела России: ведь до его проведения российский закон как бы признается приостановленным, а в случае отрицательного решения референдума и вовсе отправляется в корзину, на аграрной реформе ставится крест.

Раз от разу взаимное раздражение накапливалось.

Союз остается союзом «социалистических» республик

Очень болезненно восприняло большинство союзных депутатов попытки изгнать из названия СССР явно устаревший эпитет «социалистические» в применении к республикам. «Российская газета»:

«Одному депутату, родившемуся в Союзе, мать завещала там же и умереть (подразумевалось, естественно, — в Союзе Советских Социалистических Республик. — О.М.) Он просил Съезд не нарушать наказ матери… Депутат Федотова солидаризовалась с требующими скорейшего подписания договора потому, что «женщины страны очень этого желают»… Сильно опасалась депутат за «любимую аббревиатуру — СССР», как бы не выхолостили из нее социалистичность».

В общем много было граждан, чьи «социалистические» желания и пожелания требовалось уважить.

Как мы видели, Союзный договор на съезде так и не приняли, но «любимую аббревиатуру» депутата Федотовой — СССР, с расшифровкой «Союз Советских Социалистических Республик» — специальным постановлением оставили. Особенно рьяно за это выступал председатель Верховного Совета Лукьянов. Он и в дальнейшем будет отважно бороться за сохранения первородного названия Союза, хотя в конечном счете вынужден будет отступить.

Кстати, вместе с постановлением о сохранении «социалистического» Союза на съезде было принято и постановление о его сохранении как обновленной федерации равноправных СУВЕРЕННЫХ республик. В дальнейшем слово «суверенных» будет все энергичнее и настойчивее вытеснять из предлагаемого названия Союза слово «социалистических», несмотря на завещания депутатских матерей, страстные желания «женщин страны» и энергичные противостоящие этому усилия спикера Лукьянова.

Съезд отвергает диалог с республиками

Как уже говорилось, в последние месяцы республики, одна за другой, принимали декларации о суверенитете. Естественно, лидеры — это мы тоже видели, — требовали от Центра, чтобы он признал эти декларации и начал полноценный и равноправный диалог с ними. Однако Центр, имея в виду союзную исполнительную власть, не торопился с этим. А что же власть законодательная?

Вопрос о признании республиканских суверенитетов поднимался на съезде неоднократно. Депутат Эдуард Козин предложил Съезду принять заявление:

«Съезд признает декларации о суверенитете, независимости, принятые парламентами республик… Съезд приветствует суверенные республики… призывает их к конструктивному сотрудничеству».

Однако Съезд 25 декабря вызывающим образом отверг это предложение: «за» проголосовали лишь 419 депутатов (18,7 процента). Иными словами, главный союзный законодательный орган страны вступил в противоборство с республиками на стороне центральной исполнительной власти. По-видимому, это, как и многое другое, определило его дальнейшую печальную судьбу. Республики и не подумают отказываться от своего суверенитета. Так Нурсултан Назарбаев в одной из бесед с журналистами во время съезда прямо сказал, что для республик главное не решения Съезда («они не будут выполняться»), а решения республиканских парламентов и прежде всего — их декларации о суверенитете.

Россия объявляет Союзу бюджетную войну

Боевые действия продолжала и другая сторона.

24 декабря на встрече с народными депутатами СССР от России Ельцин заявил:

− Решение (Съезда. — О.М.) о референдумах по вопросу об СССР и частной собственности на землю «зарубило» три российских закона… На месте Горбачева я бы сейчас не вступал в конфронтацию с республиками.

По словам Ельцина, если Центр возобновит конфронтацию, Россия может принять и ответные меры:

− 70 миллиардов рублей из России уходят в Центр. Мы решили эту артерию перекрыть и передать Центру только 23 миллиарда рублей. Пусть Союз подумает, нужно ли ему 18 миллионов аппаратчиков, надо ли ему 100 миллиардов рублей на оборону и 24 миллиарда — на космос.

Как видим, в то время была возможность на официальном уровне потребовать сокращения непомерно великой чиновничьей рати, непомерных расходов на армию и производство оружия… Другое дело, что в российской истории такие требования — я не говорю о том, реализуются они в дальнейшем и не реализуются, — бывают лишь мимолетными эпизодами. И армия чиновников, и оборонные расходы продолжают и продолжают распухать…

26-го, еще до окончания съезда, эта угроза Ельцина реализовалась: Россия приняла собственный бюджет, в соответствии с которым Союзу перечислялась «усеченная» сумма.

Горбачев был взбешен. Выступая на съезде в заключительный день его работы, 27 декабря, он высказал все, что он думает по поводу действий российских парламентариев:

− Это развал, и не только экономики, но и Союза!.. Я подбираю слова парламентские, а тут ведь можно и другие применять… Через два-три месяца все будет развалено, и весь народ окажется на улице…

И пригрозил:

− Здесь я буду действовать как президент, и не удивляйтесь, если будет так.

Было не очень понятно, какие свои действия Горбачев тут имел в виду. Рычагов для укрощения республиканских бунтарей у него становилось все меньше. Впрочем, кое-какие еще оставались. Горбачев предложил съезду принять резолюцию об отмене российского бюджета.

«Коммерсант-weekly» так писал по поводу этого нового всплеска противостояния:

«В марте… уходом Литвы из Союза начался обвал Империи… В декабре самая большая республика Союза прибегла в своем споре с Союзом к последнему доводу: фактически прекратила финансирование Центра. Сильно девальвировав при этом несомненные тактические успехи Горбачева на съезде (постановления о референдумах, утверждение Янаева). Существенно при этом, что Россия — в отличие от Литвы — бунтует не одна (если быть точным, Литва тоже тогда не пребывала в одиночестве. — О.М.) Президент Казахстана Назарбаев не поддержал предложенную Горбачевым резолюцию, отменяющую российский бюджет. И предложил всего лишь просить Россию «в порядке исключения продлить финансирование Союза на I квартал, с уважением просить, как хотите просить».

Принять резолюцию, предложенную Горбачевым, Съезд так и не решился — ограничился лишь тем, что принял к сведению его сообщение «о положении, сложившемся с формированием бюджета на 1991 год».

Правда, несколько позже, в феврале 1991-го, Верховный Совет СССР, с подачи премьера Валентина Павлова, своим постановлением «вернул» в союзный бюждет недоплаченные ему Россией деньги. «Война законов» продолжалась.

Кто победил?

Как и при настоящих боевых действиях, в обиход входила привычка оценивать, кто на данном этапе победитель, кто побежденный. Хотя мнения противоборствующих сторон тут, разумеется, редко совпадали. Итоги завершившегося съезда пресс-секретарь президента Виталий Игнатенко оценил как безоговорочную победу Горбачева:

− Горбачев на этот раз получил почти все, что он хотел. Он, конечно, выиграл этот съезд вчистую.

Газеты отмечали, что с формальной точки зрения это действительно так: было принято большинство президентских предложений — об изменениях в Конституции, о проведении референдумов, о ротации Верховного Совета, об избрании Янаева вице-президентом… Но в общем-то это все были достаточно мелкие, не принципиальные победы. В главном же Горбачев проиграл — он не сумел добиться одобрения Союзного договора.

Более того, и в выступлениях, и в кулуарах съезда выяснилось, что ключевые политические фигуры — лидеры республик, — очень по-разному смотрят на будущее Союза. «Независимая газета»:

«Борис Ельцин, продолжающий упорно строить «собственный союз», в кулуарах ясно дал понять, что в ближайшее время возможно заключение четырехстороннего соглашения между крупнейшими республиками страны — Россией, Украиной, Белоруссией и Казахстаном».

Но «честолюбивый и мобильный» президент Казахстана Нурсултан Назарбаев готов вступить не только в «союз четырех», но и присоединиться к «мини-союзному» договору республик Средней Азии, то есть к «союзу пяти».

Как видим, помимо «союза четырех», намечалась еще одна обособленная межреспубликанская структура. Впрочем, вряд ли намечалась кем-то всерьез. Скорее, — как некий козырь в политической игре, которую затевал прежде всего тот же Назарбаев, вовлекая в нее и республики Средней Азии.

Кстати, об этих республиках. Та же «Независимая газета»:

«IV Съезд отличался от предыдущих еще и тем, что на нем лидеры этих, еще недавно как будто бы во всем согласных с Центром республик, отчетливо заявили о своих особых позициях. Среднеазиатские президенты по-прежнему сторонники Союза, но каждый из них понимает его по-своему. Неожиданную поддержку у них нашла идея Ельцина о составлении Союзного договора самими республиками…

Что бы ни говорили лидеры новорожденных суверенных образований о роли Центра в будущем Союзе…, но Центру в этих схемах остается гораздо меньше места, чем хотелось бы его лидерам. Учитывает ли команда Горбачева, что вирус самостоятельности в подходе к договору охватил практически все республики?.. Итак, на подходе четырехстороннее соглашение. Референдум не удастся провести как минимум в четырех-пяти республиках. Еще шесть заявляют о своем собственном видении договора».

Вот такая вот «победа» Горбачева.

Намечена схема будущего СНГ

Как видим, в декабре 1990 года, на IV съезде народных депутатов, то есть ЗА ГОД ДО ОКОНЧАТЕЛЬНОГО РАСПАДА СОЮЗА И ОБРАЗОВАНИЯ СНГ, фактически была намечена схема того, как это произойдет. Поначалу строится конструкция из трех или четырех самых крупных республик. Скорее, в самый первый момент — из трех, поскольку хитрый Назарбаев наверняка захочет оставить себе некоторое время для маневрирования и выявления обстановки. Однако вскоре он не только присоединится к троим, но и вовлечет в новый «Союз» среднеазиатские республики, подверженные его гипнотическому влиянию. Далее к этой восьмерке примкнут, по крайней мере, еще три республики — Азербайджан, Армения, Молдавия. Все, дело будет сделано.

Эта схема просматривалась очень хорошо, и только слепой мог ее не разглядеть.

Идея, согласно которой создание нового Союза надо начинать с образования небольшого ядра с последующим пополнением, будет в дальнейшем периодически выныривать на поверхность, вызывая раздражение Горбачева. Пока наконец не материализуется окончательно в декабре 1991-го в Беловежье.

Схема «тюркского» союза — среднеазиатские республики плюс Казахстан — виделась менее отчетливо и скорее составляла «теоретическую» альтернативу «союзу четырех».

Катастрофа все ближе

«В результате опроса, который был проведен в декабре 1990 года ВЦИОМом, выяснилось, что 56 процентов населения страны считают экономическое положение страны критическим, 37 процентов — неблагополучным… На вопрос, что ожидает Советский Союз в ближайшие месяцы, 70 процентов ответили, что ждут ухудшения ситуации. Более половины населения (54 процента) СОЧЛИ ВОЗМОЖНЫМ НАСТУПЛЕНИЕ В 1991 ГОДУ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ КАТАСТРОФЫ (выделено мной. — О.М.), 49 процентов — массовой безработицы, 42 процента — голода… Основные проблемы, беспокоящие людей, — выживание, обеспечение семьи продуктами и необходимыми товарами повседневного спроса, повышение цен, обесценение денег. Больше всего граждан СССР волновало резкое ухудшение снабжения продуктами, исчезновение из продажи мыла, одежды, тканей, обуви и других товаров повседневного потребления».

ГРОЗА НАД БАЛТИКОЙ

Последняя попытка усмирить смутьянов

В начале января 1991 года резко обострилась обстановка в Прибалтике. Этого можно было ожидать. К этому все шло. Центр не мог не предпринять очередную — может быть, последнюю — попытку усмирить балтийских смутьянов. Нетрудно было видеть, что именно в Прибалтике начинаются и расходятся все шире трещины, разваливающие «единый и неделимый».

Можно предположить, что уже где-то осенью Горбачев пришел к заключению, что без применения силы Союз не сохранить. Соответственно, началось его самоотстранение от демократических сил (которые в общем-то и были его главной опорой в осуществлении перестройки) и все большее, хотя, естественно, маскируемое, тяготение к силовикам, к ВПК.

Основная проблема для Горбачева заключалась в том, что было совершенно непонятно, как он сможет применять силу при подавлении «сепаратистских» устремлений в республиках и при этом сохранить сложившийся едва ли не у всего мира свой образ цивилизованного политика, почти демократа, проповедника «нового мышления», в котором нет места насилию.

Единственным способом совместить несовместимое было — прибегнуть к силе, но при этом остаться в тени: я, мол, тут не при чем — это все делается без моего ведома местными политиками, военными…

Собственно говоря, такой способ уже был применен Горбачевым и в Тбилиси, и в Баку… Тогда он обеспечил себе алиби: перед тбилисскими событиями — отъездом за границу, в Баку карательные действия как бы оправдывались развернувшимися там погромами: их надо было пресечь. Но сила была применена не только против погромщиков — еще и против «сепаратистов», даже главным образом против них. Здесь никакой подготовкой алиби Горбачев не озаботился. Видимо, было какое-то другое рассуждение. Говорят: хотел посмотреть, как отреагирует мир. Но предугадать реакцию мира было несложно: реакция будет отрицательной, резко отрицательной. Скорее, Горбачев понадеялся, что в самих республиках найдутся какие-то «антисепаратистские» силы, которые все возьмут на себя — останется только их поддержать, прикрываясь Конституцией. Но и при этом — не выходить из тени. Дескать, пусть сами друг с другом разбираются. А поддержка, понадеялся, понадобится не слишком кровавая. Если же военные переусердствуют, — пожурить их потом: ну зачем же вы так неаккуратно, ребята! Главное — добиться результата, отстранить от власти желающих выскочить из Союза, если даже не отстранить — заставить их действовать «по закону» (а закон о выходе из Союза был так составлен, что черта с два кто из него выскочит).

Первым делом — захватить «почту, телефон, телеграф»

Информагентства вели подробные репортажи о драматических событиях, развернувшихся в Прибалтике с начала января. Весьма скрупулезно описывали эти события, в частности, корреспонденты агентства «Постфактум», на чьи сообщения я в значительной мере и опираюсь здесь при изложении того, что происходило в ту грозную пору в прибалтийских республиках. Подробно писали об этом также многие газеты.

В первые же дни нового года некие «вооруженные подразделения» — так говорилось в репортажах — взяли под свой контроль ряд учреждений в Риге и Вильнюсе. 2 января в столице Латвии ОМОН, подчиненный непосредственно Министерству внутренних дел СССР (в народе этих «правоохранителей» называли «черными беретами» — в соответствии с их головными уборами), захватил республиканский Дом печати. Захват был осуществлен «по просьбе» ЦК компартии Латвии (на платформе КПСС). Руководство этой партии заявило, что считает Дом печати исключительно своей собственностью и будет решительно защищать свое право на нее, охраняя от любых посягательств.

Вообще-то для решения вопросов собственности существуют судебные процедуры, но большевики и их наследники всегда предпочитали обходиться без них, прибегая к бесхитростному рейдерству, если говорить современным языком. К тому же это было не просто «перераспределение собственности». В воздухе чувствовалось приближение грозных событий, а тут, в соответствии с большевистской традицией, главное, первоочередное — захватить «почту, телефон, телеграф», взять под контроль каналы информации.

Газеты, — центральные и республиканские, — издававшиеся в Доме печати, в самом деле перестали выходить: журналисты и работники типографии отказались работать под дулами автоматов.

В запросе, который депутаты союзного парламента от Латвии направили министру внутренних дел Пуго, обращалось внимание на то, что из себя представляют люди, взявшие «под охрану» Дом печати:

«Вооруженные формирования, именующие себя ОМОНом и захватившие Дом печати, за неоднократные беспрецедентные нарушения общественного порядка и совершенные различные преступления Верховным Советом Латвийской Республики признаны преступной организацией, лишенной всяких полномочий на территории республики, и Министерству внутренних дел СССР предложено их расформировать. В отношении многих членов этого подразделения в прокуратуре республики возбуждены уголовные дела, и об этом известно и руководству МВД СССР».

Депутаты потребовали «немедленно вернуть в казармы особый вооруженный отряд внутренних войск СССР, пока в результате его действий еще не пролилась человеческая кровь», дать на заседании союзного парламента ответ, «кто конкретно из должностных лиц Министерства внутренних дел СССР без согласования с высшими органами власти и управления Латвийской Республики дал приказ о проведении вооруженной акции в городе Риге силами милицейского отряда особого назначения», привлечь к ответственности «членов милицейского отряда, допустивших грубые нарушения законности во время проведения вооруженной акции (незаконное применение оружия, угроза оружием и избиения, обыски и т. д.)»

Однако ни Пуго, ни другие союзные руководители не прореагировали на этот запрос.

Предлог — повышение цен

В Вильнюсе тревожные события начались 7 января. Поводом для них стало то, что в республике были резко повышены цены на продукты питания — в среднем более чем в три раза.

С продовольствием по всей стране положение было тяжелое, а в Прибалтике, как мы видели, трудности создавались еще и искусственно. Люди терпели, понимая, что стоит «на кону». Однако не все захотели терпеть. К «разогреву» протестных настроений приложили руку местные коммунисты.

Литовский коммунистический вождь Бурокявичюс обратился к Горбачеву с предложением ввести в республике президентское правление (главная страшилка для всех ослушников).

В Вильнюсе появилась зловещая фигура — замминистра обороны СССР генерал-полковник Ачалов. Зловещая, поскольку этот военачальник специализировался на подавлении всяческих «беспорядков» и «мятежей», так что его появление ничего хорошего не предвещало.

На следующий день, 8 января, выступления против повышения цен в Вильнюсе продолжались. Утром толпа недовольных — примерно в шесть тысяч человек — в знак протеста блокировала вход в здание литовского парламента и потребовала отставки руководства республики. На эту акцию в основном вышли работники предприятий союзных ведомств, в большинстве своем «русскоязычные». Сообщалось также, что среди протестующих были замечены люди в военной форме. Кое-кто предпринял даже попытки ворваться в здание.

Против толпы были применены пожарные водометы, однако протесты подействовали: парламент приостановил решение правительства о повышении цен.

Теперь уже с протестом выступило правительство: вечером его глава Казимера Прунскене заявила об уходе кабинета в отставку ввиду разногласий с парламентом.