/ Language: Русский / Genre:romance_sf, / Series: Эндер Виггинс (Ender Wiggins)

Говорящий От Имени Мертвых Speaker For The Dead

Орсон Кард

Премия "Небьюла" Ассоциации Авторов Научной Фантастики и Фэнтези Америки в 1986 г. (категория "Роман"). Премия за достижения в научной фантастике (Премия "Хьюго") в 1987 г. (категория "Роман").

ru en Kot 73 FB Tools, Any to FB2, EditPad Pro 2004-03-16 www.fenzin.org 3D351F08-AC60-4BF5-8A5B-0B1D38B5E152 1.0

ГОВОРЯЩИЙ ОТ ИМЕНИ МЕРТВЫХ

ПРОЛОГ

В 1830 году, после образования Конгресса Звездных Путей, автоматический космический корабль-разведчик послал по ансиблу очередное сообщение: «Исследованная планета соответствует параметрам, допускающим человеческое существование».

Ближайшей густо населенной всеми типами жизни планетой оказалась Байа; и Конгресс Звездных Путей даровал ей лицензию на изучение новой планеты.

Таким образом первыми людьми, увидевшими новый мир, были португальцы по языку, бразильцы по культуре, католики по вероисповеданию. В 1886 году они высадились из шаттлов, благословили друг друга, и назвали планету старинным португальским именем Луситания. Они приступили к каталогизации флоры и фауны планеты. Пять дней спустя выяснилось, что маленькие, обитающие в лесах животные, названные ими порквинхи – свинобразные, вовсе не являются животными.

Впервые со времен ксеноцида баггеров монстром-Эндером, люди обнаружили иную форму разумной жизни. Свиноподобные пользовались примитивными технологиями, но использовали орудия труда, строили дома, имели свой язык общения. «Бог дает нам еще один шанс», – провозгласил архикардинал Байи. «Мы должны искупить уничтожение баггеров».

Члены Конгресса Звездных Путей поклонялись разным богам, или отвергали их совсем, но они поддержали призыв архикардинала.

Луситания будет колонизирована Байей с благословения католичества, как того требовали традиции. Но колония не должна расширяться за пределы установленной территории и превышать предельный уровень населенности. Так колония была вынуждена руководствоваться прежде всего одной заповедью:

«Свиноподобные не должны выродиться».

Глава 1

ПАЙПО

Поскольку мы не совсем освоились с мыслью, что люди из соседней деревни являются такими же людьми, как и мы, это стало главным предположением, для подтверждения которого мы всегда должны выглядеть дружески настроенными, созидающими создателями, происходящими от другой эволюционной ветви, и видящими не зверей, а братьев, не конкурентов, а соратников, идущих одной дорогой к храму мудрости.

По крайней мере, я именно так понимаю ситуацию, или стремлюсь ее понять. Разница между ременами и ваэлзами не в видимых отличиях, а в том, что вкладываем мы, выделяя эти отличия. Если мы заявляем: данная разновидность разума – это ремены, это не означает, что ОНИ в преддверии моральной зрелости. Это свидетельствует о нашей зрелости.

Демосфен. Послание к Фрамлингам.

***

Рутер был одновременно самым трудно понимаемым и самым полезным порквинхом. Он всегда был на месте, когда бы Пайпо не посещал поляну. Он блестяще бы ответил на все вопросы, которые закон запрещал Пайпо задавать открыто. Пайпо слишком сильно зависел от него. Возможно, хотя Рутер резвился и играл, как беспечный ребенок, он тоже наблюдал, прощупывал, экспериментировал. Пайпо всегда опасался ловушек Рутера.

Мгновение назад Рутер блеснул между деревьями, цепляясь за кору ороговевшими лапками на лодыжках и внутри бедер. На руках он носил две палочки – Отцовские Палки, так они их называли – при лазании по деревьям он ударял ими по стволам в неотразимой, своеобразной манере.

Из бревенчатого дома с шумом вышел Мандачува. Он обратился к Рутеру на языке майл, а затем на португальском. «P'ra baixo, bicho!» Услышав его португальское красноречие, несколько свиноподобных, сидевших неподалеку, одобрительно потерлись бедрами. Это произвело свистящий шум, и Мандачува слегка подпрыгнул от удовольствия под раздавшиеся «аплодисменты».

В этот же момент Рутер отклонился назад. Казалось, он вот-вот упадет.

Затем он щелкнул руками и, наконец, приземлился на ноги, проскакав на одной ноге, но не споткнулся.

– Прямо как акробат, – сказал Пайпо.

Рутер с важным видом посмотрел на него. Это была его манера подражать людям. Скорее всего он насмехался, поскольку его плоская перевернутая морда выглядела решительно свиной… Не удивительно, почему пришельцы прозвали их «свиноподобные». Первые представители Созвездия Ста Миров положили начало этому прозвищу в сообщениях, посланных в '86 году; не стерлось это прозвище и впоследствии, когда 1925 г. образовалось население Луситании. Зенологи, разбросанные по всем уголкам Созвездия Ста Миров, писали о них «Аборигены Луситании», хотя Пайпо точно знал, что это всего-навсего профессиональное благородство. За рамками школьных учебников зенологи тоже называли их свиньями. Пайпо же звал их – порквинхи, но не только из-за их вида. До настоящего времени они именовали сами себя «малые некто». Однако, благородно это или нет, никто не оспаривая этого мнения…

В такие моменты Рутер выглядел как боров, стоящий на задних лапах.

– Акробат, – повторил Рутер, пробуя воспроизвести новое слово. – Что такого я сделал? Вы называете так людей, которые проделывают те же вещи?

Значит эти люди занимаются этим как работой?

Пайпо многозначительно замолчал, улыбка застыла на губах. Закон строго запрещал распространять информацию о человеческой жизни, чтобы не загрязнять культуру свиноподобных. До сих пор Рутер стремился выжать весь смысл до капли из всего, что говорил Пайпо. Сегодня, хотя в этом некого винить, Пайпо допустил маленькую оплошность, приоткрывшую завесу над жизнью людей. Сейчас он чувствовал себя очень естественно среди порквинхов, поэтому говорил непринужденно… Всегдашний страх. Я оказался не на высоте в этой постоянной игре по выкачиванию информации, хотя старался ничего не дать. Мой молчаливый сын Лайбо уже превзошел меня по осторожности в общении, а ведь он совсем недавно отдан мне в ученики.

Сколько же времени прошло с момента его тринадцатилетия? – четыре месяца…

– Мне бы хотелось иметь на ногах такие же лапки, как у тебя, – сказал Пайпо. – А то кора деревьев обдирает кожу.

– Вы будете стыдиться их. – Рутер застыл в ожидающей позе. Пайпо подумал, что это, наверное, их манера показать легкую встревоженность, или невербальный призыв к другим порквинхам быть внимательными и осторожными.

Возможно, это было выражение крайнего ужаса, но Пайпо никогда не видел, чтобы порквинх хоть раз испытал состояние страха.

В любом случае Пайпо постарался успокоить его.

– Не волнуйся, я слишком стар и слаб, чтобы лазить по деревьям. Я оставлю эту забаву молодым.

Утешение сработало, тело Рутера снова обрело подвижность. – Я люблю лазить по деревьям. Можно увидеть все сразу. – Рутер встал перед Пайпо и начал разглядывать его лицо. – Можно ли поймать зверька, бегущего по траве, не касаясь земли? Мне не верят, когда я говорю, что видел это.

Еще одна ловушка. Что Пайпо, зенолог, можешь ли ты унизить этого представителя малоизвестного мира? Останешься ли ты верен предписанию законов Конгресса Звездных Путей в этой встрече? За всю историю был один подобный прецедент – найдена чуждая человечеству цивилизация – это были баггеры, три тысячи лет тому назад, но контакт с человеком погубил их.

Печальный пример послужил уроком. Конгресс Звездных Путей принял противоположную стратегию: минимум информации, минимум контак-тов.

Рутер понял колебания Пайпо, его тревожное молчание.

– Вы никогда нам ничего не расскажите, – сказал он. – Вы наблюдаете за нами и излучаете нас, но никогда не позволите нам пройти через забор в вашу деревню, наблюдать и изучать вас.

Пайпо постарался ответить как можно честнее, хотя важнее было быть более осторожным, чем честным.

– Если вы изучали нас так мало, а мы узнали о вас много, то почему же ты одинаково свободно говоришь на старке и португальском, когда я с трудом владею вашим языком?

– Мы знаем лишь поверхностно. – Рутер наклонился, описал ягодицами круг, и повернулся к Пайпо спиной. – Возвращайся к себе за ограду.

Пайпо сразу поднялся. Неподалеку Лайбо в окружении трех порквинхов пытался освоить плетение крыши из сухих веток мендоры. Он увидел Пайпо и уже через минуту был рядом с ним, готовый идти. Пайпо молча повел его; с тех пор как порквинхи обнаружили редкие способности к языкам, они никогда не обсуждали по дороге, что им удалось узнать за день.

Дорога к дому заняла полчаса. Дождь не на шутку разошелся, когда они вошли в калитку и пошли вдоль фасада к станции зенадоров. Зенадор?

Взглянув на маленькую табличку, Пайпо задумался. На ней слово «зенолог» было написано на старке. Так именуюсь я, по крайней мере для других жителей Ста Миров. Но португальский титул «зенадор» оказался более легким при общении, поэтому в Луситании никто не использовал слово «зенолог», даже если разговор шел на старке. Так происходит изменение языков, подумал Пайпо. Если бы не было необходимости в ансибле, обеспечивающем мгновенную передачу информации во все точки Ста Миров, мы вряд ли бы могли сохранить общий язык. Межзвездные путешествия очень редки и медленны. Старк за столетие породил десять тысяч наречий и диалектов. Было бы интересно составить компьютерный прогноз лингвистических модернизаций Луситании, если старк будет и дальше поглощать и разрушать португальский.

– Отец, – сказал Лайбо.

Только теперь Пайпо заметил, что они остановились в десяти метрах от станции… Отклонения. Лучшие периоды моих исследований и творчества – это отклонения, соприкосновение с областями, выходящими за рамки моего опыта.

Я думаю, потому что они постоянно заставляют меня понимать и узнавать что-то новое. Наука зенология основана на куда больших фантасмагориях, чем Материнская Церковь…

Его прикосновения было достаточно, чтобы открыть дверь. Пайпо знал, как пройдет вечер, и вошел в дом, чтобы начать его. Несколько часов они с сыном проведут за терминалами, составляя отчет о сегодняшнем контакте.

Затем Пайпо прочтет отчет сына, а Лайбо – рапорт Пайпо, и если оба останутся довольны, Пайпо составит краткое резюме и заложит все в компьютер. Наконец, компьютер преобразует информацию в коды ансибла и разошлет другим зенологам Ста Миров.

Более тысячи ученых, посвятивших себя целиком изучению единственной чуждой нам цивилизации, располагают лишь той информацией, которую собираем мы с Лайбо. И только маленькие спутники могут кое-что дополнить об этой древесной разновидности жизни. В этом и заключается сведение вторжения на чужую территорию до минимума.

Но когда Пайпо зашел внутрь станции, он сразу понял, что вечер не трудной, но кропотливой, работы приобретает новый поворот. На станции, в одежде монашки, его ожидала донна Криста.

– Кто-нибудь из младших что-то натворил в школе?

– Нет, нет, – сказала донна Криста. – С вашими детьми все в порядке, за исключением, наверное, этого, который еще слишком молод, чтобы работать лаборантом у вас, вне школы.

Лайбо ничего не сказал. Очень мудрое решение, подумалось Пайпо. Донна Криста была блестящей, интересной, возможно, даже красивой молодой женщиной. Но она была основоположницей и главной настоятельницей Ордена Филхос да Менте де Кристо, «Дети, разделяющие Учение Христа». Но красота ее заметно убавлялась, когда она была вне себя от чужой глупости и невежества. Поразительно, сколько спокойных, интеллигентных людей из-за своей глупости и невежества становились объектом ее постоянных насмешек.

Молчание, Лайбо, только политика молчания принесет тебе пользу.

– Я здесь не из-за ваших детей, – произнесла донна Криста. – Я по поводу Новинхи.

Донна Криста могла и не упоминать последнее имя. Только восемь лет назад прекратилась вспышка этой ужасной десколады. Чума грозила выйти за пределы колонии, прежде чем найдется способ остановить ее. Лекарство было найдено двумя зенобиологами. Густо и Гайдой, отцом и матерью Новинхи. По трагической случайности люди, знающие как победить болезнь, не могли спасти себя, оказалось слишком поздно. Это были последние жертвы десколады.

Пайпо отчетливо вспомнил маленькую девочку Новинху, держащуюся за руку мэра Боскуинхи. Епископ Перегрино самолично вел похоронную мессу. Нет – не держась за руку мэра. Образ похорон вновь появился в мозгу, а вместе с ним нахлынули и все прежние чувства. Как она понимает происходящее, что чувствует? Помниться, он задавал себе этот вопрос тогда. Похороны родителей, она – единственная из всей семьи оставшаяся в живых, однако, везде она видела радость на лицах жителей колонии. Понимала ли эта кроха, что наша радость и есть лучшая дань памяти ее родителям? Они боролись и победили, даровали нам спасение на закате своих дней; и мы все собрались, чтобы отпраздновать величайшую победу, которую они одержали для всех нас.

Но для тебя, Новинха, это была смерть родителей, так как твои братья умерли раньше. Пять сотен смертей и более сотни месс по погибшим за последние шесть месяцев, и все это в атмосфере страха, горя и беспомощности. Теперь, когда умерли твои родители, горе и страх владели тобой так же как и прежде – но никто больше не разделял твоей боли. Это было освобождением от боли, вот, что главенствовало в наших умах.

Глядя на нее, пытаясь представить, что она чувствует, он вспомнил только собственную горечь утраты от смерти собственной дочери, Марии, семь лет назад унесенной эпидемией смерти. Тело ее покрылось раковыми наростами и грибками, разбухло и стало загнивать. Из бедра стала расти не рука или нога, а какая-то новая конечность. Кожа на теле стала лопаться и сползать.

Ее ноги, голова, красивое чистое тело отказало ей раньше глаз. Ее яркий ум продолжал настороженно работать. Она понимала все, что с ней происходило и молила Господа о смерти. Пайпо вспомнил это, затем вспомнил траурную мессу сразу пяти жертвам эпидемии; как он сидел, стоял на коленях вместе с женой и выжившими детьми. Он чувствовал единство людей, находящихся в соборе. Он знал, что его боль – это боль каждого. И хотя он потерял свою старшую дочь, он как бы приобщился к обществу себе подобных, связанных неразрывными узами горя. Это давало ему поддержку, уверенность. Такая скорбь имеет право на существование, она поддерживает всеобщий траур.

Маленькая Новинха была лишена этого. Ее скорбь была намного хуже доли Пайпо. По крайней мере, Пайпо не лишился семьи, и он был взрослым, а не ребенком, у которого выбили почву из под ног. В своем горе она не стала частью сообщества, наоборот, оно противопоставило ее себе. Сегодня все радовались, кроме нее. Сегодня все восхваляли ее родителей, лишь она одна скорбела по ним и желала, чтобы они не нашли лекарство-избавление для всех, а просто остались живы.

Ее отчуждение было настолько заметным, что даже Пайпо увидел это.

Новинха быстро выдернула свою руку из руки мэра. Ее слезы высохли по ходу мессы, наконец, она села в полном молчании, как заключенный, ожидающий прихода палача. Сердце Пайпо рвалось на части. Однако он знал, что даже если бы сильно захотел, то не смог бы скрыть своей радости победы над десколадой. Радость за выживших детей, оставшихся с ним, переполняла его.

Она видела и понимала эта; все его попытки утешить девочку были насмешкой и еще больше отдаляли ребенка.

После мессы она в горьком одиночестве бродила среди толп всепонимающих людей, которые твердили ей, что ее родители станут святыми и будут сидеть по правую руку от Бога. Разве это может утешить ребенка?

Пайпо прошептал жене:

– Она никогда не простит нам этот день.

– Не простит?» Концейзамо была не из тех жен, которые понимают мужей с полуслова и разделяют их мысли. – Но ведь не мы же убили ее родителей.

– Мы все радуемся сегодня, разве не так? Этого она нам не простит.

– Чепуха. Она еще ничего не понимает, слишком мала.

Она понимает, думал Пайпо. Разве Мария не понимала происходящее, хотя она была еще моложе Новинхи?

Годы шли – уже прошло восемь лет. Он изредка видел ее за это время.

Она была одного возраста с его сыном Лайбо, а значит до тринадцатилетия Лайбо они во многих классах учились вместе. Он слышал ее случайные разговоры или чтение стихов среди других детей. У нее была особая стройность мышления, чувствовалось напряженная работа, это привлекало Пайпо. В тоже время ему казалось, что она абсолютно равнодушна ко всему, замкнута. Собственный сын Пайпо, Лайбо, был робок и застенчив, но даже он имел несколько друзей, снискал любовь учителей. Новинха так и не обрела ни одного друга. Ничей взгляд не нашел отклика в ее душе со дня траура. Не было ни одного преподавателя, искренне любившего ее. Она отвергала любое взаимодействие, ничто не вызывало в ней ответного отклика. «Она эмоционально заторможена», – ответила как-то донна Криста на вопрос Пайпо о ней. «Ничем ее не проймешь. Она клянется, что абсолютно счастлива, и нет необходимости что-либо менять.»

А сегодня донна Криста пришла на станцию зенадоров поговорить с Пайпо о Новинхе. Почему с Пайпо? Он предполагал, что только одна причина заставила настоятельницу школы прийти к нему посоветоваться по поводу осиротевшей девочки.

– Только я верил, что все эти годы Новинха будет учиться в нашей школе. Только я интересовался ею?

– Не только, – сказала она. – За последние годы ею интересовались многие, особенно когда Римский Папа канонизировал ее родителей. Каждый тогда спрашивал, замечает ли дочь Густо и Гайды Ос Венерадос сверхъестественные события, связанные с ее родителями, как это делают другие.

– Они на самом деле спрашивали ее об этом.

– Ходили слухи, и епископ Перегрино должен был разобраться во всем. Донна Криста слегка сжала губы, говоря о молодом духовном настоятеле поселения Луситании. Но затем было замечено, что духовная иерархия не столь влиятельна в Ордене Филхос да Мента де Кастро. – Ее ответ был поучителен.

– Воображаю.

– Она ответила примерно так: если ее родители действительно слышали молящихся и имеют такое влияние на небесах, что могут одаривать их, то почему же они глухи к ее мольбам, почему не исполнят их и не встанут из могилы? Это чудо было бы полезно всем, сказала она. Если Ос Венерадос действительно в силах одаривать благами, то это значит, что они недостаточно ее любят и не желают внимать ее мольбам.

Она же предпочитает верить, что родители любят ее, но не в силах что-либо исправить.

– Прирожденный софист, – сказал Пайпо.

– Софист и обвинитель: Она сказала епископу, что, если Папа причислит ее родителей к лику святых, это будет означать то же самое, если Церковью будет сказано, что родители ненавидят ее. Прошение о канонизации родителей доказывает, что Луситания презирает ее; если оно будет удовлетворено, это будет означать, что Церковь презирает себя. Епископ Перегрино был очень зол.

– Я знаю, он отправил прошение всем.

– Во благо сообществу. И везде были эти чудеса.

– Кто-то касался гробницы и исчезала головная боль и все кричали:

«Чудо! Милагре! Святые осчастливили меня!»

– Вы же знаете, что Священный Рим признает только более весомые чудеса. Но это не имело значения. Папа милостиво разрешил назвать наш маленький городок Милагре. И теперь каждый, кто произнесет это имя, будет разжигать огоньки ярости в сердце Новинхи.

– Или делать его еще более черствым. Никто не знает какую реакцию это вызовет.

– Как то ни было, Пайпо, вы не единственный интересовались ею, но вы – единственный интересовались ею бескорыстно, ради ее же блага, а не в связи с ее святыми всемогущими родителями.

Это был печальный вывод, хотя я его и предвидел. Выходит, включая Хилхос, основавших все школы Луситании, эти долгие годы никому не было дело до девочки, за исключением жалких осколков внимания, проявленного Пайпо.

– У нее есть один друг, – сказал Лайбо. Пайпо забыл, что его сын находился рядом. – Лайбо был настолько тихим, что его легко было не заметить. Донна Криста тоже казалась испуганной.

– Лайбо, – произнесла она, – я думаю нескромно говорить о школьном товарище подобные вещи.

– Я ученик зенадора, – возразил Лайбо, это означало, что он не школьник.

– Кто ее друг? – спросил Пайпо.

– Макрам.

– Махрос Рибейра, – воскликнула донна Криста. – Высокий мальчик.

– Ах, да, единственный, сложенный как кабра.

– Он строен, – сказала донна Криста. – Но я не замечала особой дружбы между ними.

– Однажды Макрама в чем-то обвиняли, она заметила и заступилась за него.

– Ты дал слишком великодушную оценку увиденному, – сказала донна Криста. – Я думаю более справедливо сказать, что она выступила против тех ребят, которые делали то же самое, но пытались свалить всю вину на одного.

– Макрам тоже оценил все по-другому, – вновь включился Лайбо. – Пару раз я замечал, как он наблюдает за ней. И пусть не много, но все же есть кто-то, кому она нравится.

– А тебе она нравится? – спросил Пайпо.

Лайбо на секунду застыл в молчании. Пайпо знал, что это означает. Он решает, как ему ответить. Выбрать ли ответ, который, по его мнению, взрослые воспримут благосклонно, или же другой ответ, который, возможно, разозлит их. Детям его возраста часто присущи подобные колебания. Он спрашивал себя: говорить или не говорить правду?

– Я думаю, – сказал он, – мне кажется, что она не хочет, чтобы ее любили. Она ведет себя как гость, который вот-вот уедет.

Донна Криста степенно кивнула головой.

– Да, совершенно верно, она действительно ведет себя именно так. А теперь, Лайбо, прекрати обсуждение за глаза, это невежливо. Я прошу тебя оставить нас одних.

Он вышел раньше, чем она закончила предложение, слегка кивнув головой и хитро усмехнувшись. Неловкость момента сыграла ему на руку. Уход красноречивее доказывал благоразумие Лайбо, чем любые просьбы остаться.

Пайпо знал, что Лайбо будет неприятно просить оставить его. У него был талант заставлять взрослых почувствовать некоторую незрелость, слабость по сравнению с ним.

– Пайпо, – сказала настоятельница, – она настаивает на своем экзамене на зенобиолога. Она хочет занять место родителей.

Пайпо изумился.

– Она утверждает, что изучает этот предмет с раннего детства. А сейчас уже готова начать работать без практики ученичества.

– Ей ведь тринадцать лет, так?

– Такое уже случалось. Многие проходили экзамен еще раньше. Один прошел все даже в более раннем возрасте. Правда – это было две тысячи лет назад, но это дозволяется законом. Епископ Перегрино категорически возражает, но мэр Боскуинха поддерживает ее практические наклонности; она утверждает, что Луситания испытывает сильную нужду в зенобиологах – нам необходимо расширить сферу исследований новых форм животной жизни, чтобы внести хоть скромное разнообразие в нашу диету, и лучше если все это будет выращено на почве Луситании. Короче, по ее словам: «Не имеет значение, кто будет работать: дети или нет, нам нужны зенобиологи.»

– Вы хотите, чтобы я возглавил экзаменационную комиссию?

– Если вы будете столь любезны.

– С удовольствием сделаю это.

– Я скажу им, что вы согласны.

– Сознаюсь, у меня есть свои тайные цели.

– Что?

– Я хочу сделать как можно больше для девочки. Надеюсь, что еще не поздно начать.

Донна Криста слегка усмехнулась.

– О, Пайпо, очень признательна вам за стремление помочь, но поверьте мне, дорогой друг, взывать к ее сердцу все равно что купаться во льду.

– Представляю. Похоже, я должен искупаться во льду, прежде чем контактировать с ней. А что это даст ей? Еще более остужает ее сердце или заставляет его пылать, как костер.

– Как поэтично, – произнесла донна Криста. В ее голосе не было привычной иронии; она говорила, что думала. – Оценили ли свиноподобные то, что мы отправляли к ним в качестве послов самых лучших людей?

– Я пытался доказать это, но они восприняли мои слова весьма скептически.

– Я пришлю ее к вам завтра. Предупреждаю вас – она рассчитывает сразу сдавать экзамены, и отвергнет любые попытки провести предварительное собеседование.

Пайпо улыбнулся.

– Мне придется больше волноваться за результат. Если она не сдаст экзамены, ее ждут большие неприятности. Но если она все выдержит благополучно, проблемы начнутся у меня.

– Почему?

– Тогда Лайбо потребует экзаменовать его в качестве зенадора. И если он выдержит экзамен, мне ничего не останется, как уйти из дома, свернуться в комочек и умереть.

– Пайпо – вы сентиментальный дуралей. Разве есть в Милагре другой такой человек, который бы, положа руку на сердце, назвал своего тринадцатилетнего сына коллегой по работе?

После ее ухода Пайпо и Лайбо вместе работали; как обычно, они протоколировали результаты дневного контакта с порквинхами.

Пайпо сопоставлял работы Лайбо, его образ мышления, интуицию, его отношение, с теми студенческими работами, которые раньше проводили выпускники Университета, до переезда в Луситанию. Его сын еще молод, и ему не хватает знаний. Но уже сейчас в нем чувствовался настоящий ученый со своими взглядами, с подлинным гуманизмом в сердце. Вскоре вечерняя работа была закончена, и они отправились вместе домой. Светила громадная, ослепительная луна. Пайпо решил, что Лайбо уже вполне состоялся как ученый, коллега по работе. Сдаст же он экзамены или нет, не имеет решающего значения.

Пайпо постарается и в Новинхе обнаружить подлинные задатки ученого, хочет она того или нет. И если в ней нет таланта, и она поймет это, он постарается провалить ее на экзаменах, даже если она многое знает по предмету.

Пайпо предполагал, что будет трудно. Новинха наверняка знает об уловках взрослых, когда они не хотят выполнять желания детей и в то же время стараются избежать столкновений и капризов. Конечно, конечно же, ты будешь сдавать экзамены. Но зачем же идти напролом. Давай немного подождем, давай убедимся, что ты все сдашь с первой попытки.

Новинха не хотела ждать. Она была готова.

– Я могу прыгнуть через любой обруч, – сказала она.

Его лицо стало безучастным. Все их лица такие. Все нормально.

Равнодушие – это нормально. Она сможет охладеть до смерти.

– Я не хочу, чтобы ты прыгала через обруч, – ответил Пайпо.

– Я прошу только – только об одной вещи, поставьте их по кругу, тогда я смогла бы проскакать побыстрее. Я не хочу откладывать на завтра, послезавтра…

Он задумался.

– Ты так торопишься.

– Я готова. Закон Звездных Путей разрешает мне проходить квалификационную комиссию в любое время. Кроме того, я нигде не нашла, чтобы говорилось, что зенолог имеет право проводить свою аттестацию и ставить под сомнение Межпланетную Экзаменационную Коллегию.

– Тогда ты читала не внимательно.

– Все, что мне надо для сдачи экзаменов до 16 лет, это разрешение моего юридического опекуна. У меня нет официального опекуна.

– Напротив, – сказал Пайпо. – Мэр Боскуинха является твоим официальным опекуном с момента гибели родителей.

– И она согласна на проведение экзаменов?

– При условии, что ты придешь ко мне.

Новинха заметил, как он внимательно смотрит на нее. Она совсем не знала Пайпо, поэтому подумала, что этот взгляд такой же, как и остальные, так надоевшие ей, желающий подчинить ее себе, управлять ею, помешать ее стремлениям, подавить ее независимость, сделать покорной.

Мгновение – и лед вспыхнул огнем!

– Что вы знаете о зенобиологии! Вы только ходите и разговариваете со свиноподобными, вы даже не представляете, что происходит на уровне генов!

Кто вы такой, чтобы судить обо мне! Луситании необходимы зенобиологи. Все эти восемь лет не было ни одного зенобиолога. А вы хотите заставить людей ждать еще дальше. Разве вы можете быть руководителем!

К ее удивлению, он не покраснел, не стал уступать и уговаривать. Он даже не разозлился, как будто она ничего не говорила.

– Я вижу, – сказал он спокойно, – что ты очень любишь людей Луситании, и поэтому стремишься стать зенобиологом. Видя потребности общества, ты решила принести себя в жертву, и как можно раньше вступить на поприще бескорыстного служения людям.

Это казалось абсурдным, но его слова были близки к истине.

– Разве это плохой повод?

– Если это правда, то очень хороший.

– Вы назвали меня лгуньей.

– Собственные слова называют тебя лгуньей. Ты говоришь о том, как они, люди Луситании, нуждаются в тебе. Но ты живешь среди нас. И тебе предстоит прожить всю жизнь среди нас. Готова ли ты принести себя в жертву нам, или же ты не чувствуешь себя частичкой нашей общины?

Он совсем не походил на взрослых, которые надеются прожить столь долго, чтобы заставить ее всегда чувствовать себя только ребенком.

– Почему я должна ощущать себя частичкой сообщества? Я не должна.

Он многозначительно кивнул, как бы разделяя ее мнение.

– Как ты думаешь, частью какого общества ты являешься?

– Другое сообщество на Луситании – это только свиноподобные, а вы вряд ли могли меня видеть среди древопоклонников.

– На Луситании много и других сообществ. Например, студенты – это сообщество студентов.

– Это не для меня!

– Я знаю. У тебя нет друзей, близких, даже нет просто товарищей. Ты посещаешь мессы, но не ходишь на исповедь. Ты полностью обособлена и, насколько это возможно, стараешься не участвовать в жизни нашего поселения. Ты вообще не хочешь соприкасаться с человеческим бытием. Из этого следует, что ты живешь в полной изоляции.

Новинха не была готова к такому повороту разговора. Он задел глубинные струны ее души, всколыхнул боль всей ее жизни. Она не знала, как побороть нахлынувшее.

– В том, что я делаю, нет моей вины.

– Я знаю это. Я знаю, когда это началось, и знаю, чья вина, что это продолжается по сей день.

– Моя?

– Моя. Любого из нас. Но моя в большей степени, потому что я знал, что произошло и ничего не предпринял. До сегодняшнего дня.

– А сегодня вы решили разом избавить меня от того, что мучило всю жизнь. Спасибо, что пожалели!

Он опять вежливо кивнул, как будто не заметил или не понял иронии слов.

– С одной стороны, Новинха, не имеет значения, чья вина. Потому что город Милагр – это сообщество, обидели тебя или нет, нужно поступать по-человечески, постараться сделать счастливыми своих ближних, окружающих тебя людей.

– Значит, так поступают все, все, кроме меня – меня и свиноподобных.

– Зенобиолог очень важен для колонии, особенно для такой, как наша, огороженной оградой, с ограниченным пространством для роста растений. Наши зенобиологи должны найти пути увеличения количества протеина и углеводорода с гектара. Необходимо генетическое изменение земных видов зерна и картофеля, чтобы…

– …Чтобы обеспечить максимально возможное разнообразие питания, насколько это позволяют условия Луситании. Неужели вы думаете, что я рассчитываю сдать экзамены, не зная целей моей будущей работы?

– Цель твоей работы, – посвятить себя улучшению жизни людей, которых ты ненавидишь.

Только теперь Новинха почувствовала ловушку, умело поставленную для нее. Но слишком поздно, дверца захлопнулась.

– Вы думаете, что зенобиолог не справится со своей работой до тех пор, пока не полюбит людей, пользующихся вещами, которые произведены им?

– Мне все равно, любишь ты нас или нет. Все, что я хочу выяснить это, чего ты добиваешься, что ты действительно хочешь. И почему ты так горячо настаиваешь на своем.

– Житейская психология. Мои родители отдали жизнь этой работе, и я пытаюсь встать на их место.

– Возможно, – произнес Пайпо. – А может быть и нет. Что я хочу узнать, Новинха, что я должен узнать до того, как разрешу сдавать тебе экзамены, это какому сообществу ты принадлежишь.

– Вы же сами сказали. Ни к какому.

– Это невозможно. Каждый человек определяется тем обществом, к которому он принадлежит. Я здесь, здесь и здесь, но определенно не там, там, и там. Все твои определения – отрицательны. Я могу составить бесконечный список того, что ты отвергаешь. Но человек, по-настоящему уверенный, что не принадлежит ни к одному сообществу, в конце концов оканчивает жизнь самоубийством, или убивает плоть, затем индивидуальность и сходит с ума.

– Это про меня, сумасшедшая до корней.

– Не сумасшедшая. Цель, лишенная смысла, это страшно. Если ты будешь сдавать экзамены, ты, конечно, сдашь их. Но прежде чем дать разрешение на сдачу, я должен знать: кем ты станешь? Во что ты веришь? Частью чего ты являешься? Что тебя заботит? Что ты любишь?

– Никого и ничто в этом мире.

– Я не верю в это.

– Я не знала ни одного доброго человека, кроме родителей, но они умерли. А кроме них никто ничего не понимает.

– А ты?

– Я – часть чего-нибудь, правда? Но никто не может понять меня, даже вы, кажется, такой мудрый и сострадающий, вы только заставляете меня страдать, так как обладаете властью и можете запретить мне заниматься тем, чем я хочу.

– А ты хочешь заниматься зенобиологией.

– Да, зенобиологией, по крайней мере, частично ей.

– А что в результате?

– Кто вы такой? Чем вы занимаетесь? Вы все делаете неправильно и глупо.

– Зенобиолог и зенолог.

– Они допустили глупую ошибку, создав новую науку по изучению свиноподобных. Они были ветвью старых, утомленных антропологов, которые надели новую шляпу и окрестили себя зенологами. Но вам никогда не понять свиноподобных, изо дня в день наблюдая манеры их поведения. Они – продукт другой эволюционной ветви. Вы должны понять их гены, что происходит внутри их оболочки. И оболочек других животных тоже, потому что они не могут сами себя изучать. Никто не выживет в изоляции…

«Не читай мне нотаций, – подумал Пайпо. – Скажи мне, что ты чувствуешь?» И, чтобы спровоцировать ее, он прошептал: «Кроме тебя».

Это сработало. Пренебрежительное равнодушие сменилось готовностью к обороне.

– Вы никогда не сможете понять их! А я смогу!

– Почему ты беспокоишься о свиноподобных? Кто они тебе?

– Вы никогда не поймете. Вы хороший католик. – Последнее слово она произнесла с презрением. – Это книга из сплошных индексов.

Лицо Пайпо осветилось догадкой. «Королева Пчел и Гегемон».

– Он жил три тысячи лет назад, кто бы он ни был, одиночка, называвший себя «Говорящий от имени Мертвых», но он понял баггеров. Их стерли с лица земли, единственную известную нам чуждую разновидность, убили всех, но он их понял!

– И ты хочешь написать о свиноподобных тем же способом, каким настоящий Говорящий писал о баггерах?

– Вы говорите в такой форме. Вы специально упрощаете фразы, как в школьных учебниках. Вы не знаете, приятно ли было писать «Королеву Пчел и Гегемона». Каким мучением было для него – внедрить себя в чужой мозг и вернуться с чувством любви к великому творению, уничтоженному нами. Он жил в то же время, в которое жил наихудший из человечества, Эндер Ксеноцида, уничтоживший баггеров, – и он совершил лучшее, чтобы уничтожить сделанное Эндером; Говорящий от имени Мертвых пытался пробудить мертвых…

– Но не смог.

– Нет, смог! Он заставил их жить снова – вы бы знали об этом, если бы прочитали книгу! Я не знаю деяний Христа, но слушая проповеди епископа Перегрино, я не верю, что их священные мантии способны превратить просвиру в плоть или простить хоть толику вины. А Говорящий от имени Мертвых вернул королеву ульев к жизни.

– Так где же она?

– Везде. Во мне.

Он кивнул.

– А кто еще есть в тебе? Говорящий от имени Мертвых. Ты хочешь быть похожей на него.

– Это единственно правдивая история, которую я когда-либо слышала, сказала она. – Только это волнует меня. Вы ведь хотели услышать именно это? Что я – еретик? И делом всей моей жизни будет создание другой книги с неприкрашенной истиной, которую добропорядочным католикам запретят читать?

– Все, что я хотел бы услышать, – мягко включился Пайпо, – это имя того, что тобой не является. Какая ты Королева Пчел? Что тебе близко из Говорящего от имени Мертвых? Это очень маленькое сообщество, маленькое по числу членов, но очень сильное и богатое по духу. Ты не хочешь быть членом групп детей, объединяющихся с целью не допустить к себе других. А люди смотрят на тебя и говорят: «Бедняжка, как она одинока!» Но у тебя есть тайна – ты знаешь, кто ты на самом деле. Ты – единственная можешь проникнуть в тайны чужого разума, потому что сама чужая по разуму. Ты представляешь, что значит быть не человеком, так как никогда не принадлежала ни одному человеческому сообществу, верящему и доверяющему тебе, как гомо сапиенс.

– Теперь вы называете меня не человеком? Вы заставили меня плакать, как маленькую, запретив сдавать экзамены, заставили меня смириться, а теперь говорите, что я – не человек?

– Ты будешь сдавать экзамены.

Слова повисли в воздухе.

– Когда? – наконец, выдохнула она.

– Сегодня вечером, завтра, когда хочешь. Я прерву работу, чтобы побыстрее организовать экзамен, как ты просила.

– Спасибо! Спасибо! Я…

– Станешь Говорящим от имени Мертвых. Я помогу тебе, чем смогу. Закон запрещает мне привлекать к моим исследованиям свиноподобных посторонних, кроме моего сына Лайбо. Но мы познакомим тебя с нашими работами. Мы покажем тебе все, что удалось выяснить. Все наши теории и размышления. А потом ты покажешь, что тебе удастся открыть с точки зрения генной модели, это будет полезно нам в изучении порквинхов. А когда будет собрано достаточно материалов, ты сможешь написать свою книгу, от имени нового Говорящего. Но ты не будешь Говорящим от имени Мертвых. Порквинхи не умрут.

Неожиданно для себя она рассмеялась.

– Говорящий от имени Живущих.

– Я тоже читал «Королеву Пчел и Гегемона», – сказал он. – Но я не думаю, что это достойное поприще для самоутверждения.

Но она все еще не доверяла ему, не верила его обещаниям.

– Мне хотелось бы чаще бывать здесь. Каждый день.

– Мы запираем станцию, только когда уходим домой.

– Все остальное время. Вы еще устанете от меня. Будете говорить, чтобы я ушла, секретничать за моей спиной. Будете призывать к благоразумию, заставите отказаться от моих идей.

– Мы только недавно стали друзьями, а ты уже считаешь меня лгуном и обманщиком, вот уж нетерпеливая глупышка.

– Но вы будете… Все так поступают, они всегда хотят, чтобы я ушла…

Пайпо пожал плечами.

– Ладно! Каждый когда-нибудь хочет, чтобы кто-то ушел, оставил его в покое. Когда-нибудь и я захочу, чтобы ты оставила меня в покое. Но даже если я скажу тебе: «Уходи!», это не значит, что ты должна действительно уйти.

Слова поставили ее в тупик, она никогда еще не оказывалась в таком положении.

– Можно сойти с ума.

– Только одно условие. Обещай мне не вступать в прямой контакт с порквинхами. Потому что я не смогу позволить тебе этого. И если когда-нибудь ты нарушишь данное обещание, Конгресс Звездных Путей закроет нашу научную тему, запретит любые контакты с ними. Обещаешь мне? Иначе все – мои труды, твои труды – все пойдет прахом.

– Я обещаю!

– Когда ты хочешь пройти экзамен?

– Сейчас! Могу я начать прямо сейчас?

Он мягко усмехнулся, протянул руку и, не глядя, включил терминал-экзаменатор. В воздухе появилась первая генная структура.

– У вас уже готовы экзаменационные задания, – воскликнула она. – Вы прямо сейчас можете начать экзамен? Вы знали заранее, что разрешите мне пройти комиссию!

Он кивнул.

– Я надеялся. Я верил в тебя. Я пытался помочь тебе разобраться в твоем будущем, в твоих мечтах. Если, конечно, они чего-нибудь стоят.

Вряд ли бы она была Новинхой, если бы не ответила очередным подвохом.

– А вы – ценитель грез.

Возможно, он не принял ее слова за оскорбление. Он только улыбнулся.

– Вера, надежда и любовь – вот основа всему. Но главнейшее из всех любовь.

– Вы не можете любить меня, – сказала она.

– Ах, – произнес он в ответ, – я – ценитель грез, а ты – ценитель любви. Ладно, выношу приговор твоим мечтам – хорошие мечты, и осуждаю тебя делом всей своей жизни добиваться их осуществления. Я надеюсь, что когда-нибудь ты признаешь меня невиновным в преступлении любить тебя. – На мгновение он привстал. – Я потерял дочь во время десколады. Она была моложе тебя.

– И я напомнила вам о ней?

– Она совсем не похожа на тебя.

Она начала контрольное тестирование. Оно заняло три дня. Ее знания получили высокую оценку, намного превышающую знания выпускников университетов. Впоследствии она даже не вспомнит сути вопросов, так как это было концом детства и началом ее новой карьеры, подтверждением призвания, ставшего делом всей ее жизни. В то же время она хорошо запомнила само прохождение экзаменов, так как это было началом ее работы на станции Пайпо, где Пайпо, Лайбо и Новинха вместе образовали первое сообщество, в которое влилась Новинха после смерти родителей.

***

Было очень трудно, особенно в начале. Новинха не могла избавиться от привычки противопоставлять себя всем и вся. Пайпо понимал это и старался отклонять ее словесные выпады. Особенно часто доставалось Лайбо. Станция зенадоров была единственным местом, где они могли побыть с отцом вдвоем.

Сейчас, не спрашивая его согласия, туда втерлась третья особа, презирающая всех и требовательная, которая говорила с ним, как с ребенком, хотя сама была не старше его. Бесило его и то, что она была полноправным зенобиологом, со всеми привилегиями, полагающимися взрослым, а он все еще оставался учеником-практикантом.

Он старался терпеливо сносить все издевки. Был абсолютно склонен и полностью верен себе. Он не выражал своих чувств открыто. Но Пайпо знал своего сына и увидел, какой огонь пылает в его сердце. В конце концов даже импульсивная Новинха осознала, что ее нападки давно превысили предел терпения нормального человека. Каким образом ей удалось раззадорить этого неестественно спокойного, сдержанного, красивого парня?

– Ты думаешь, вы очень плодотворно работали все эти годы, – сказала она однажды, – вы даже не представляете как свиноподобные воспроизводятся.

Как вы узнали, что они все – самцы?

Лайбо спокойно ответил:

– Мы разделили их на самцов и самок, когда они изучали языки. Они предпочли называть себя самцами, а про других, тех которых мы еще не видели, сказали, что они самки.

– Но скажите наконец, они размножаются почкованием! Или методом деления!

Ее тон был настолько пренебрежительным, что Лайбо не сразу нашел ответ. Пайпо представил о чем думает его сын, тщательно перефразировал его мысли, пока не получился вежливый, осторожный ответ.

– Мне хотелось, чтобы исследования не выходили за рамки физической антропологии, – сказал он. – Таким образом мы подготовим хорошую почву для твоих исследований на доклеточном уровне.

Новинха ужаснулась.

– Вы хотите сказать, что не сделали даже анализа образцов тканей испытуемых?

Лайбо слегка побледнел, но голос оставался спокойным и невозмутимым.

«Мальчик как будто на суде Инквизиции», – подумал Пайпо.

– Может это покажется глупостью, – произнес Лайбо, – но мы опасались, что порквинхи нас неправильно поймут, если мы будем брать кусочки с их тел. Вдруг одному из них станет плохо, и они подумают, что мы вызываем болезни?

– Но вы могли подобрать что-нибудь случайно потерянное, волосы, например? Вы могли узнать многое по строению волоса?

Лайбо кивнул; Пайпо наблюдал за ним, сидя за терминалом в другом конце комнаты, и узнавал собственные жесты – Лайбо скопировал их у отца.

– Многие примитивные народы Земли верили, что покров, защищающий их плоть, сохраняет и их жизнь, силу. Что если свиноподобные тоже подумают, что мы совершаем магические обряды порчи?

– Ты не знаешь их языка? Я думала некоторые из них владеют старком, она даже не пыталась скрыть презрение. – Ты мог бы объяснить, зачем делаются образцы!

– Ты права, – сказал он спокойно. – Но если объяснять для чего создаются образцы различных тканей, мы будем вынуждены, между делом, изложить им научные концепции биологии, прежде чем они проникнутся пониманием наших действий. Поэтому закон и запрещает нам вести с ними подобные рассуждения.

Наконец Новинха смутилась.

– А я и не знала, что ты настолько проникся доктриной минимизации контак-тов.

Пайпо радовался, видя как гаснет высокомерие Новинхи, но ее оскорбления были ужасны. Девочка настолько отвыкла от человеческого общения, что говорила как сухой, формализованный букварь. Пайпо испугался, что слишком поздно учить ее отзывчивости и человечности.

А напрасно. Однажды, она осознала, что они блестящие ученые и уже многого достигли, в то время как она – новичок, и еще ничего не знает. С того момента ее агрессивности заметно поубавилось, и девочка начала меняться на глазах. Неделями она лишь изредка разговаривала с Пайпо и Лайбо, проводя все время в изучении отчетов, стараясь распознать цели их действий. Если у нее возникали вопросы, она спрашивала, а они отвечали всегда вежливо и обстоятельно.

Вежливость постепенно привела к духовной близости. Пайпо и Лайбо начали открыто беседовать, спорить, искать ответы на возникающие вопросы: почему свиноподобные постоянно совершенствуют некоторые странные формы поведения, что кроется за некоторыми их случайно оброненными фразами, почему они до сих пор столь сверхъестественно непостижимы. А так как наука о свиноподобных была относительно молода, у Новинха не заняло много времени ее изучение; и вскоре она стала вполне грамотна в этой области и могла выдвигать пусть не столь блестящие, но свои гипотезы.

– Ничего, – подбадривал ее Пайпо, – мы все действуем вслепую.

Пайпо предвидел дальнейшие события. Тщательно сохраняемое терпение Лайбо, всегдашняя сдержанность, делали его робким. Поэтому Пайпо все время убеждал его больше общаться. Замкнутость Новинхи оказалась скорее вынужденной, чем глубокой. Поэтому общность интересов в изучении свиноподобных преодолела все преграды и сблизила молодых людей. Ну кто еще, кроме Пайпо, мог понять их споры, разделить их взгляды.

Они отдыхали вместе. Смеялись до слез над шутками, которые вряд ли бы развеселили других луситанцев. Подражая свиноподобным, которые дают имена каждому дереву в лесу, Лайбо шутливо назвал свою мебель на станции зенадоров подобными именами и периодически объявлял, какая из вещей находится в плохом настроении, и которую не следует тревожить.

– Не садитесь на этот стул! Его время наступит в следующем месяце!

Они никогда не видели свинку-самку, а самцы, кажется, относились к ним с почти религиозным почтением; Новинха написала серию шутливых отчетов о воображаемой свинке-женщине, назвав ее Преподобная Мать, и изобразив ее шумливой и требовательной.

Но весело было не всегда. Были трудности, волнения, а однажды даже настоящий страх, что они вот-вот нарушат заповедь Звездного Конгресса положат начало коренным изменениям в жизни сообщества свиноподобных.

Конечно, все началось с Рутера. Рутер, который упорно продолжал задавать провоцирующие, немыслимые вопросы, например:

– Если у вас нет больше поселений, то с кем вы будете воевать? Вам не принесет почестей убийство Маленьких Некто.

Пайпо промямлил, что люди никогда не смогут убить порквинхов, Маленьких Некто, но он отлично знал, что Рутер имел в виду другое, задавая вопрос.

Пайпо уже несколько лет догадывался, что свиноподобные знакомы с концепцией войны. Теперь уже несколько дней Лайбо и Новинха горячо спорили: означает ли вопрос Рутера, что свиноподобные рассматривают войны как желаемое явление или просто как неизбежность. Еще один битик информации от Рутера, чем-то он важен, а чем-то нет – таких накопилось много, и значение каждого пока не поддавалось измерению. Рутер сам по себе был доказательством мудрости политики запрета вопросов, затрагивающих человеческие ожидания, его деятельность. Вопросы Рутера давали гораздо больше ответов, чем сами ответы на заранее составленные Пайпо вопросы.

Последняя порция информации Рутера не относилась к вопросам. Это было предположение, высказанное по секрету Лайбо, пока Пайпо изучал, каким образом построен бревенчатый дом.

– Я знаю, знаю, – сказал Рутер. – Я знаю, почему Пайпо до сих пор жив. Ваши женщины слишком глупы, чтобы понять как он умен.

Лайбо старался уловить смысл в этой чепухе. Что подразумевал Рутер, если бы женщины были сообразительней, они бы убили Пайпо? Разговор об убийстве взволновал его – тема была слишком серьезна, и Лайбо не знал как в одиночку провести его покорректней. Тем не менее Лайбо не стал звать Пайпо, раз Рутер захотел обсудить эту тему в его отсутствии.

Лайбо, не знал, что ответить, а Рутер продолжал настаивать:

– Ваши женщины слабые и глупые. Я сказал об этом нашим и они разрешили мне спросить тебя. Ваши женщины не замечают мудрости Пайпо. Это правда?

Рутер был очень возбужден, тяжело дышал, ежесекундно приглаживая волосы. Лайбо должен был хоть что-то ответить:

– Многие женщины не знают его, – сказал он.

– Тогда как же они узнают, что он должен умереть? – снова спросил Рутер. Затем он окаменел и громко добавил:

– Вы – кабры!

Привлеченный криком, появился Пайпо. Он сразу увидел, что Лайбо чем-то потрясен и очень взволнован. Однако, Пайпо даже не мог предположить о чем идет речь, поэтому не знал, как помочь? Все что он знал, это то, что Рутер когда-то говорил о людях – по крайней мере Пайпо и Лайбо – что они похожи на больших зверей, стадом пасущихся в прерии. Пайпо не мог даже сказать был ли Рутер рассержен или счастлив.

– Вы все – кабры! Вы решаете! – он указал на Пайпо с Лайбо. – Ваши женщины не выбирают вашего будущего. Вы все решаете. Как в бою, только каждый день!

Пайпо понятия не имел, о чем говорил Рутер, но заметил, что все порквинхи лишены эмоций, как пни. Пайпо ждал дальнейших событий. Было ясно, Лайбо так напуган странной выходкой Рутера, что вообще не может говорить. В данном случае Пайпо ничего не оставалось как сказать правду.

Это была относительно очевидная, житейская информация. Его действия шли в разрез с законами Конгресса Звездных Путей, но не отвечать на вопрос было еще опаснее, поэтому Пайпо решил рискнуть.

– Женщины и мужчины все решают вместе, или каждый решает сам за себя, – сказал Пайпо. – У нас никто не решает за другого.

По-видимому, именно этого свиноподобные и ожидали.

– Кабры, – сказали они. Все больше и больше их бежало к Рутеру, свистя и улюлюкая. Они подняли и потащили его в лес. Пайпо попытался последовать за ними, но двое свиноподобных остановили его и закачали головами. Этот человеческий жест они усвоили много лет назад, но у свиноподобных он приобрел более глубокий смысл. Он категорически запрещал Пайпо идти следом. Они шли к женщинам, а это было единственным местом, куда им запрещали ходить.

По дороге домой Лайбо рассказывал с чего все началось.

– Ты знаешь, что Рутер сказал? Он сказал: наши женщины слабые и глупые.

– Это потому, что они не видели мэра Боскуинху, или на худой конец твою маму.

Лайбо засмеялся. Его мать, Концейзамо, была сборником заповедей. И стоило вам переступить границу ее владений, как вы тут же оказывались объектом ее нравоучений. Рассмеявшись, Лайбо почувствовал, что какая-то мысль ускользнула, стерлась что-то очень важное – о чем же был разговор?

Лайбо забыл детали, а вскоре забыл и о том, что хотел что-то восстановить, вспомнить.

Той ночью они слышали барабанную дробь. Пайпо и Лайбо решили, что это часть ритуального обряда. Удары были не часты, как будто тяжелыми палками били в огромный барабан. Казалось, что зловещее празднество будет длиться вечно. Лайбо и Пайпо размышляли, повлияет ли пример равенства полов в человеческом обществе на свиноподобных, даст ли самцам надежду на демократию.

– Я думаю, происшедшее может повлечь серьезные изменения в поведении свинок, – мрачно произнес Пайпо. – Если мы обнаружим отклонения в поведении, я немедленно пошлю сообщение в Конгресс, а Конгресс, вероятнее всего, свернет работу на какое-то время. Возможно, на долгие годы. Да, добросовестные отчеты о работе дадут основания Конгрессу для запрещения исследований вообще. Эта мысль казалась достаточно трезвой.

По утрам Новинха провожала их до калитки в высоком заборе, отделяющем городок от холмов, ведущих в леса свиноподобных. Так как Пайпо и Лайбо снова и снова убеждали себя, что никто из них не откажется от достигнутого, Новинха шла впереди и первой дошла до калитки, заметив небольшой участок свежевырытой красной земли метрах в тридцати от калитки.

– Что-то новенькое, – сказала она. – Может там есть что-нибудь.

Пайпо открыл калитку, и Лайбо, как самый младший, побежал на разведку. Он остановился у края земельной полоски и вдруг обмяк и рухнул на землю. Увидев это, Пайпо остолбенел, а Новинха, испугавшись за Лайбо, нарушив все распоряжения, выскочила из калитки. Лайбо стоял на коленях, запрокинув голову, он рвал кудрявые волосы и рыдал от отчаяния.

Распростершись в грязи, лежал Рутер. Он был тщательно расчленен: каждый орган был аккуратно отделен. Даже сухожилия, волосы были вытащены из конечностей и симметрично разложены на сухой земле. Все, что когда-то было единым целым – теперь было разделено на части.

Крик Лайбо перешел в истерику. Новинха гладила, поддерживала, укачивала его, стараясь успокоить. Пайпо взял кинокамеру и обстоятельно, со всех углов, заснял ужасную картину, чтобы в последствии компьютер мог проанализировать детали.

– Он был еще жив, когда они делали это, – сказал Лайбо, чуть успокоившись. Но и теперь он произносил слова очень медленно, отчетливо, словно говорил с иностранцем, плохо понимающим язык. – Столько много крови на земле, след тянется издалека – его сердце еще билось, когда они вскрывали его.

– Обсудим все позднее, – сказал Пайпо.

Теперь Лайбо совершенно отчетливо вспомнил все, о чем запамятовал.

«Что говорил Рутер о женщинах? Они решают, когда мужчина должен умереть.

Он говорил мне это, а я…» – Он прервал себя. Конечно же, он ничего не мог предпринять. Закон требовал, чтобы он не вмешивался. Теперь он ненавидел законы. Если законы допускают такое, такие законы бессмысленны.

Рутер был личностью. Мы не должны были допустить такого произвола над личностью.

Они не обесчестили его, – произнесла Новинха. – Если в этом и есть что-либо очевидное, так это их любовь к деревьям. Видите?

Немного в стороне от центра брюшной полости, кажущейся пустой, проросло семечко.

– Они посадили дерево на месте его погребения.

Теперь понятно, почему они дают имена деревьям, – произнес Лайбо с горечью. – Они сажают их, как памятники, на могилах замученных до смерти.

– Здесь очень большой лес, – спокойно сказал Пайпо. – Пожалуйста, спрячь свои предположения подальше. – Его спокойный, вразумительный тон охладил их, заставил вести себя, как подобает ученым, не взирая на ситуацию.

– Что нам делать? – спросила Новинха.

– Мы должны немедленно вернуться за ограду, – ответил Пайпо. – Закон запрещает выходить тебе за пределы забора.

– Я имела в виду… с телом… что будем делать?

– Ничего. Свиноподобные поступили, как у них принято, теперь это их забота. – Он помог подняться Лайбо на ноги.

Лайбо шатало, он оперся на Пайпо и Новинху.

– Что я говорил? – прошептал он. – Я не помню, говорил я, что убил его.

– Не ты, – сказал Пайпо. – Это я.

– Почему, почему вы вините себя? – настаивала Новинха. – Почему вы думаете, что их мир вращается вокруг вас? Свиноподобные совершили это по какой-то, им известной, причине. Очевидно, это происходит не впервые – они слишком искусны в препарировании для новичков.

Пайпо воспринял сказанное, как черный юмор.

– Мы потеряли разум, Лайбо. Новинха не предполагала узнать что-либо о зенологии.

– Ты прав, – отозвался Лайбо. – Как бы то ни было, хватит об этом.

Это идет из глубины. Обычай. – Он старался говорить уверенно.

– Это ужасно, правда? – произнесла Новинха. – Их обычай потрошить друг друга до сих пор жив. – Она посмотрела на другие деревья, стоящие на вершине холма, и поразилась: сколько их пустило корни в кровавую землю.

***

Пайпо составил и отослал отчет, но компьютер не выявил в их действиях превышения полномочий. Он отложил работы до решения надзорной комиссии о продолжении исследований: Комиссия не обнаружила грубых ошибок и нарушений.

– Бессмысленно скрывать отношения между полами до тех пор, пока женщины не смогут стать зенологами, – гласил ответ, – мы не обнаружили ни одного поступка, который можно было бы расценить как необоснованный или неосторожный. Наш экспериментальный вывод заключается в том, что вы оказались невольными свидетелями силовой борьбы с Рутером, поэтому необходимо продолжать исследования в рамках разумной осторожности.

Их действия были полностью оправданы, но принять это было трудно.

Лайбо накопил достаточно знаний о свиноподобных, по крайней мере, он знал все, что знал его отец. Он понимал и знал Рутера лучше, чем своих соотечественников, конечно, за исключением своей семьи и Новинхи. Прошло несколько дней, прежде чем Лайбо смог вернуться к работе на станции зенадоров, и много недель, прежде чем он заставил себя выйти в лес.

Свиноподобные вели себя так, как будто ничего не произошло; в любом случае они были более раскованы и дружелюбны. Никто из них не заговаривал о Рутере, тем более Пайпо и Лайбо. Однако, люди стали вести себя иначе.

Теперь они не отходили друг от друга и проводили исследования только вместе.

Боль и раскаяние того горького дня еще более сблизило Лайбо и Новинху, их доверие окрепло. Свиноподобные теперь казались непредсказуемыми и опасными, как люди. Между Пайпо и Лайбо глухой стеной встал вопрос: кто из них виноват, хотя, на словах они убеждали друг друга в обратном. В жизни Лайбо осталось лишь одно светлое пятно – это Новинха, а в жизни Новинха – Лайбо.

Хотя у Лайбо была мать и домочадцы, и каждый вечер они с Пайпо спешили домой, Новинха и Лайбо вели себя на станции, как на необитаемом острове, где царствовал любящий их Пайпо, да временами скромный успех.

Пайпо недоумевал: «Станут ли свиноподобные подобием Ариэля, ведущего влюбленных к счастью, или окажутся маленькими потрошителями, которые едва выйдут из под контроля, начинают крошить все подряд».

Прошло несколько месяцев, смерть Рутера стала стираться в памяти, вновь зазвучал смех, но теперь он звенел не так беспечно и беззаботно. К семнадцатилетию Лайбо и Новинха настолько уверились, что проведут вместе всю жизнь, что распланировали все, что будут делать через пять, десять, двадцать лет. Пайпо не решался спросить, поженятся ли они. Вначале, представлял он, они будут с утра до вечера изучать биологию. Это поможет им создать приемлемую теорию воспроизведения в стадах и в обществах. В настоящий момент они полностью зашли в тупик; совершенно непонятно, каким путем спариваются свиноподобные, так как самцы не имеют явно различимого полового органа. Их споры о путях передачи генетического кода у свиноподобных неизменно заканчивались весьма непристойными шутками. Пайпо приходилось собирать все свое самообладание и суровость, чтобы не смеяться вместе с ними.

Так станция зенадоров тех лет была местом теплой дружбы двух талантливых молодых людей, которые в свое время были обречены на одиночество и отчуждение. Никто из них даже представить не мог, что эта идиллия оборвется столь внезапно и страшно, вызвав ужас и дрожь во всем созвездии Ста Миров.

Все было просто и обыденно. Новинха анализировала генетическую структуру мякоти тростника, растущего в реке, и выявила, что в ней присутствуют доклеточные тельца, вызывающие десколаду. Она разложила несколько других клеточных структур в воздушном зонде компьютера и стала по очереди тестировать. Все они содержали возбудители десколады.

Она позвала Пайпо, просматривавшего отчеты о вчерашнем контакте с свиноподобными. Компьютер сделал сравнительный анализ каждой клетки из предложенных образцов. Независимо от функционального назначения клетки и места, где был отобран образец, любая чужеродная клетка содержала тельца десколады, они так же были идентичны по химическому составу.

Новинха надеялась, что Пайпо заинтересуется, может выскажет свое предположение. Вместо этого он сел и стал повторять тот же эксперимент с клетками, спрашивая по какому методу проводится компьютерное сравнение, каким образом ведут себя микротельца десколады.

– Мама и папа не выяснили, что движет ими, тельца десколады расщепляют протеин – предположительно, образуя псевдопротеин – он связывает генные молекулы. Начиная от края, он как бы растаскивает молекулу на две части по невидимой черте, проведенной по центру. Из-за механизма действия он и назван – десколатор. Он расклеивает ДНК и у человека.

– Покажи мне, что происходит в чужеродных клетках.

Новинха включила воспроизводитель.

– Нет, не только генные молекулы, возьми целиком клетку с окружением.

– Сначала в ядре клеток, – сказала она. Она увеличила масштаб, что отобразить более полную картину. Компьютер перешел на замедленное воспроизведение. В клетке тростника, как и генной молекуле, шло расклеивание. Несколько больших протеинов присоединяли к себе разорванные части друг друга и сцеплялись. – У человека ДНК пытаются рекомбинировать, но случайные «шальные» молекулы протеина вклеиваются в их структуру, и так клетка за клеткой происходит распад. Иногда они впадают в митоз, наподобие рака, иногда умирают. Что особенно важно, в человеческой среде тельца десколады репродуцируются как сумасшедшие, переходя от клетки к клетке.

Конечно, любое чужеродное вещество уже содержит их.

Но Пайпо не прислушивался к ее словам. Когда десколатор завершил генные изменения молекулы тростника, он стал внимательно рассматривать каждую клетку.

– Это все не столь важно! Все сходится! – воскликнул он. – Это то же самое!

Новинха не сразу поняла, что он увидел. Что было тем же самым? Но у нее не было времени для вопросов. Пайпо вскочил со стула, схватил пальто и бросился к двери. На улице моросило. На секунду он задержался и крикнул ей:

– Передай Лайбо, чтобы не беспокоился, справлюсь один. Пусть посмотрит наши голограммы. Я уверен, он все изобразит и объяснит раньше, чем я вернусь. Он поймет, что его вывод должен быть решающим. В нем ключик, разгадка ко всему.

– Скажите мне.

Он рассмеялся.

– Не жульничай, Лайбо тебе скажет, если ты не справишься сама.

– Куда вы?

– Спросить свиноподобных, прав ли я! Хотя я и так знаю, что прав, даже если они соврут. Если я через час не вернусь, значит, я поскользнулся и сломал ногу.

Лайбо не смог посмотреть клеточную голограмму. Заседание комитета по планированию затянулось, решался вопрос об увеличении поголовья рогатого скота, а после заседания Лайбо отправился за продуктами на следующую неделю.

К моменту его возвращения Пайпо отсутствовал уже четыре часа. На улице стало темнеть, дождь перешел в мокрый снег. Они сразу пошли на поиски, опасаясь, что придется искать не один час.

Но поиск окончился, даже не начавшись. Его тело уже остыло. На этот раз свиноподобные не посадили дерева около трупа.

Глава 2

ТРОНДЕЙМ

Я глубоко сожалею, что вопреки вашим требованиям не могу осветить подробностей обычаев ухаживания и брака аборигенов Луситании. Это глубоко разочарует вас, хотя вы и не обратитесь в Зенологическое Общество с прошением объявить мне выговор за отказ сотрудничать и помогать вам в проведении исследований.

Когда-нибудь меня, возможно, обвинят в том, что многие мои выводы получены не только в результате наблюдений за порквинхами, поэтому я всегда полностью привожу ограничения в проведении исследований, положенные на меня законом и свято соблюдаемые мною. Мне разрешено использовать не более одного ассистента при непосредственных контактах. Я не имею права задавать вопросы из сферы человеческих ожиданий, имитировать человеческие действия. Я могу находиться в контакте с порквинхами не более четырех часов. Кроме собственной одежды, не могу использовать продукцию наших технологий в присутствии порквинхов, а именно: камеры, магнитофоны, компьютеры, даже ручку и бумагу. Я не имею права вести наблюдения без предварительного предупреждения.

Короче: я не могу объяснить вам, как происходит спаривание и воспроизведение порквинхов, поскольку они никогда не проделывали это при мне.

Конечно, ваши исследования пострадали! А ваши выводы о свиноподобных абсурдны! Но если наш Университет исследовать сквозь призму ограничений, наложенных на анализ аборигенов Луситании, то выводы напрашиваются сами по себе. Мы выявим, что люди вовсе не воспроизводятся, не имеют родства, а суть их жизни составляет цикл метаморфоз от студента-личинки до взрослого-профессора. Мы сможем даже предположить, что профессора обладают заметным влиянием и весом в человеческом обществе. Компетентный ученый сразу распознает бездарность наших заключений, но к изучению свиноподобных компетентные ученые не имеют допуска.

Антропология – не точная наука. Наблюдатель не может изучать культуру как непосредственный участник. Поэтому подобные естественные ограничения являются непосредственной частью науки. Но в то же время, эти искусственные ограничения мешают нам. Сегодняшнее развитие науки заставляет нас играть роль почтового отправителя, написавшего послание вопросник и терпеливо ждущего, когда порквинхи пришлют ответ.

Джон Фигейро Алварес, ответ Петро Гьютанини, Сицилийский Университет, Милана, Кампус. Опубликовано посмертно в Зенологических Трудах, 22:4:49:193.

***

Весть о смерти Пайпо стала не только местной трагедией. Сообщение передавалось всеми средствами связи. Был оповещен каждый участок созвездия Ста Миров. Встреча с чуждой цивилизацией, первая со времен Эндера Ксеноцида, привела к гибели человека, призванного изучить ее. Это поставило в тупик школьников, ученых, политиков, журналистов.

Вскоре все прояснилось. Странный инцидент не опровергал политику Совета Звездных Путей в отношении свиноподобных. Наоборот, факт гибели человека свидетельствовал о мудрости нынешней политики ограничения вторжения. Так или иначе мы решили продолжать изучение аборигенов, но сделать контакты с ними еще более редкими. Последователю Пайпо рекомендовалось посещать свиноподобных не чаще одного раза в день, ограничив время непосредственного контакта одним часом. Ему запрещалось задавать свиноподобным вопросы о гибели Пайпо. Данные ограничения дополнили старую доктрину минимизации вторжения.

Большие опасения вызывало духовное спокойствие и моральный уровень населения Луситании. Для поднятия духа транслировалась масса развлекательных программ, призванных отвлечь людей от страшного преступления.

Так, сделав все возможное для своих собратьев, удаленных от Центра на сотни световых лет, жители созвездия Ста Миров вернулись к внутренним делам.

Вне Луситании лишь один человек из триллионного населения Ста Миров горько переживал случившееся. Смерть Джона Фигейро Алвареса, прозванного Пайпо, перевернула всю его жизнь. Это был Эндрю Виггин, Говорящий от имени Мертвых Университета в Рейкьявике. Он был известен, как реакционер скандинавской культуры. Прославленный исследователь словно волнорез рассекал гранит тайн застывшего мира Трондейма. Стояла весна, снег уже растаял, а появившаяся травка и цветы с юной силой рвались навстречу солнцу. Эндрю сидел на вершине освещенного солнцем холма, его окружали студенты, изучающие историю межзвездных колонизаций. Он вполуха слушал горячие юношеские рассуждения о том, что победа человечества в войне с баггерами была необходимой прелюдией для развития и распространения человекоподобных. Подобные измышления, как правило, быстро сводились к очернению личности человека-монстра Эндера, командовавшего межзвездной флотилией, осуществившей ксеноцид баггеров. Эндрю пытался думать о чем-то другом, данный предмет не интересовал его больше, но он не показывал вида.

Внезапно маленький компьютер, вживленный в ухо как сережка, сообщил о смерти Пайпо, зенолога Луситании. Эндрю оживился, услышав печальную весть.

Он прервал рассуждения студентов.

– Что вы знаете о свиноподобных?

– В них надежда на искупление грехов наших, – процитировал молодой «Каин».

Эндрю взглянул на Пликт, он знал, что ей не свойственен религиозный мистицизм.

– Они не служат человеческим целям, даже как искупление, – произнесла Пликт презрительно. – Они – чистой воды нелюди, такие же, как баггеры.

Эндрю кивнул, но уточнил:

– Не совсем корректное определение.

– Может быть, – сказала Пликт. – Любой трондеймец, каждый скандинав Ста Миров, должен прочесть «Историю Вьютена в Трондейме» Демосфена.

– Должен, но не обязан, – съязвил один из студентов.

– Говорящий, пусть замолчит эта гордячка, – воскликнул другой. Пликт – единственная женщина, которая вот-вот лопнет от важности.

Пликт закрыла глаза.

– В скандинавском языке есть четыре лингвистические формы, обозначающие чужеродность. Первая форма – чужеземец, утлан или озеленд, это – человек из нашей Галактики, но из другого города или страны. Вторая, инопланетянин – фрамлинг, слово имеет древние скандинавские корни. Оно обозначает человека из другой Галактики. Третья – это ремены, то есть нелюди. Мы обозначаем ими разумные существа другой эволюционной ветви. И, наконец, четвертая – ваэлзы, она объединяет действительно чужеродные формы, включая животных. Они существуют, но мы не знаем, что заставляет их действовать, что определяет их жизнедеятельность. Они, возможно, разумны, возможно, наделены самосознанием, но мы не знаем об этом.

Эндрю заметил досаду на лицах студентов. Он привлек их внимание.

– Вы полагаете, что вас бесит высокомерие Пликт? Она отнюдь не высокомерна. Это простая педантичность. Вам просто стыдно, что вы до сих пор не знакомы с историей родного города. Поэтому вас раздражает эрудиция Пликт. Но она не повинна в ваших грехах.

– А я думал, Говорящие не признают грехов, – произнес угрюмый мальчик.

Эндрю улыбнулся.

– Ты признаешь грехи, Стурка, и поступаешь в соответствии со своими принципами, своей верой. Для тебя грехи – это реальность. Поэтому, чтобы узнать тебя получше, Говорящий тоже должен считаться с грехами.

Стурка не сдавался.

– Для чего этот монолог об озелендах, фрамлингах, ременах, ваэлзах?

Какое отношение они имеют к Эндеру Ксеноцида?

Эндрю повернулся к Пликт. Она задумалась.

– Это доказывает глупость некоторых обвинений. Постулаты определения чужеродности доказывают, что Эндер, в действительности, не был разрушителем. Когда он уничтожал баггеров, они считались ваэлзами. И лишь спустя многие годы, когда первый Говорящий от имени Мертвых написал «Королеву Пчел и Гегемона», люди узнали об их разумности, признали их ременами. А до тех пор не было установлено взаимопонимания между людьми и баггерами.

– Ксеноцид есть ксеноцид, – сказал Стурка, – то, что Эндер не знал, что они – ремены, еще не повод для убийства.

Эндрю поразился этой жестокой непреклонности взглядов Стурки.

Подобное было распространено среди кальвинистов, отвергающих существование человеческих мотивов и признающих лишь жесткое разграничение: Добро и Зло.

Они считали, что Добро и Зло изначально заложено в человеческих поступках.

В противоположность им, Говорящие от имени Мертвых в своих доктринах доказывали, что добро и зло свойственно лишь мотивации человека, а не действиям. Эта приверженность вызывала у Стурки лютую ненависть к Эндрю.

Но Эндрю не обижался, он понимал, что кроется за всем этим.

– Стурка, Пликт, давайте рассмотрим проблему с другой стороны.

Предположим, что есть свиноподобные, владеющие старком, рядом с ними люди, знающие язык свиноподобных. И вдруг мы узнаем, что свиноподобные без видимых причин и объяснений, без провокации со стороны людей, замучивают до смерти исследователя, призванного изучать их.

Пликт немедленно ринулась в наступление:

– Откуда вы знаете, что не было провокации? Что кажется невинным для нас, может оказаться значимым для них.

Эндрю улыбнулся.

– Логично. Но зенолог не приносил им вреда, он говорил им лишь то малое, что никак не влияло на них. Он вряд ли заслужил столь ужасной, болезненной смерти. Является ли это ни с чем не сравнимое убийство доказательством, что свиноподобные скорее ваэлзы, чем ремены?

Теперь настала очередь Стурки.

– Убийство есть убийство. Спор о том, кто они: ремены или ваэлзы, чистая бессмыслица. Если свиноподобные – убийцы, они являются злом, как и баггеры. Если действие – это зло, то и совершающий это действие – тоже зло.

Эндрю кивнул.

– Дилемма. В ней вся суть. Было ли совершенное злом, или, может быть, для свиноподобных оно было добром? Ремены-свиноподобные или ваэлзы?

Секундочку, Стурка, помолчи, пожалуйста. Я знаю постулаты кальвинизма, но даже сам Джон Кальвин назвал бы твою теорию глупой.

– Откуда вы знаете, как Кальвин назвал бы ее?

– Потому что он умер, – огрызнулся Эндрю. – И я вправе Говорить от его имени.

Студенты засмеялись, а Стурка насупился и замолчал. Парень был одаренным, Эндрю знал это; его кальвинизм не мешал учебе, но заблуждения Стурки завели его слишком далеко.

– Говорящий, – обратилась Пликт, – ты говоришь об этом, будто все было на самом деле, и свиноподобные действительно убили зенолога.

Эндрю мрачно кивнул.

– Да, это правда.

Повисла мертвая тишина. Древняя трагедия баггеров и человека эхом докатилась до наших дней.

– Загляните в себя, – продолжал Эндрю, – и вы поймете, что кроется за вашей ненавистью к Эндеру Ксеноцида, за так называемой виной в гибели баггеров. Вы обнаружите и кое-что мерзостное: страх. Вы боитесь чужака, если он фрамлинг и озелендец. Когда вы узнаете, что совершено убийство, кто-то убил близкого вам человека – неважно, в какой форме оно совершено.

Этот кто-то – ваэлз, более того, он – мразь, дикий зверь, явившийся ночью за добычей. Если у вас единственное ружье на всю деревню, а звери, только что сожравшие вашего близкого, снова пришли за жертвой, как вы поступите: будете рассуждать о праве каждого на жизнь, или побежите защищать деревню, спасать людей?

– По-вашему, мы должны теперь перебить всех свиноподобных. Но они беззащитны перед нами, – воскликнул Стурка.

– По-моему? Я задал вопрос. Вопрос – это еще не доказательство, если вы, конечно, не знаете, какой будет ответ. А я уверен, Стурка, что не знаете. Подумайте об этом. Занятия окончены.

– Давайте продолжим разговор завтра, – попросили студенты.

– Если хотите, – согласился Эндрю.

Но он был уверен, что они продолжат обсуждение и без него. Для них вопрос о деяниях Эндера Ксеноцида носил скорее философский характер. Война баггеров была в далеком прошлом, три тысячи лет назад. Сейчас шел 1948 год ЗК с момента принятия Кодекса Законов Звездных Путей. Эндер уничтожил баггеров в 1180 до ЗК. Для Эндрю события не были столь далекими. Он совершал такие межзвездные путешествия, что некоторые студенты не в силах даже представить. С двадцатипятилетнего возраста он ни на одной планете не задержался более шести месяцев. Исключение составлял только Трондейм.

Межпланетные путешествия со скоростью света позволили ему словно камню скользить по поверхности времени. Его ученики понятия не имели, что тридцатипятилетний Говорящий от имени Мертвых отчетливо помнит происходившее три тысячи лет назад, так же как и события двадцатилетней давности. И это было лишь одной стороной его жизни. Студенты не подозревали, какие глубокие корни пустил в его сердце вопрос о древней вине Эндера, сколько тысяч ответов отверг он. Они знали своего учителя только как Говорящего от имени Мертвых; они не знали, что когда он был ребенком, его старшая сестра, Валентина, не могла правильно произнести имя Эндрю и звала его Эндер (Эндер). Это имя позорило его до пятнадцати лет.

Так пусть обвинитель-Стурка и аналитик-Пликт ломают головы над великим вопросом о виновности Эндера. Для Эндрю Виггина, Говорящего от имени Мертвых, этот вопрос перестал быть академическим, он был вопросом его жизни.

И сейчас, бродя по мокрой траве, наслаждаясь прохладой, Эндер-Эндрю, Говорящий – думал только о свиноподобных, которые оказались необъяснимыми убийцами. В свое время баггеры, впервые столкнувшись с людьми, тоже вели себя беспечно. Можно ли избежать кровопролития и трагедий при встречах с чуждыми нам по разуму? Баггеры случайно совершили убийство, только потому, что разум их подобен разуму пчелиного роя; для них единичная жизнь индивида стоила не дороже огрызка ногтя, по их мнению, убийство пары человек должно было означать готовность к добрососедским отношениям.

Может, свиноподобные убили по той же причине?

Внутренний голос подсказывал ему, что что-то не сходится.

Свиноподобные совершили зверское убийство, мученическую пытку, такие ритуальные обряды-убийства совершаются только над себе подобными. Разум свиноподобных не родня групповому разуму улья, они не баггеры. Эндер Виггин должен выяснить, почему они сделали то, что сделали.

– Когда вы узнали о смерти зенолога? – Эндрю оглянулся. Рядом стояла Пликт. Она не ушла в пещеры, где жили студенты, а все время следовала за ним.

– Когда говорил с вами. – Он коснулся ушей; вживленные терминалы-приемники стали уже не редкостью, хотя все еще были очень дороги.

– Я прослушала все сообщения сразу после занятий. Там ничего не было.

Если важное сообщение поступает по каналу ансибла, то обычно подаются сигналы тревоги. Скорее всего вы получили информацию прямо из канала ансибла.

Пликт всегда была подозрительной. На сей раз – небезосновательно.

– Говорящие имеют приоритетный доступ к поступающей информации, признался Эндрю.

– Вас кто-нибудь попросил стать Говорящим от имени умершего зенолога?

Он покачал головой.

– Луситания находится под защитой католичества.

– Я тоже имела это в виду, – сказала она. – Они не могут иметь Говорящего из числа своих. Но если потребуется, они имеют право его пригласить. Луситания не связана с Трондеймом.

– Никто не скажет от имени Говорящего.

Пликт пожала плечами.

– Почему вы здесь?

– Ты же знаешь, почему я приехал. Я говорил от имени Вьютена.

– Я знаю, вы приехали с сестрой, Валентиной. Как педагог, она больше известна, чем вы. Она всегда отвечает на вопросы ответами, а вы на каждый вопрос задаете еще больше вопросов.

– Это потому, что она знает ответы на некоторые вопросы.

– Говорящий, ответьте мне, пожалуйста. Я пыталась выяснить кое-что о вас. Я очень любопытная. Например, я хотела узнать ваше имя, откуда вы прибыли. У нас все классифицировано. Но классификация настолько обширна, что я не могла отыскать ни одного доступного мне уровня. Наверное, сам Господь не нашел бы там своего жизнеописания.

Эндрю обнял ее и посмотрел в глаза.

– А разве твое дело – определять степень доступности информации?

– А вы совсем не тот, за кого себя выдаете, Говорящий, – сказала она.

– Даже сообщения ансибла поступают к вам раньше, чем к остальным, ведь правда? И никто не может получить сведения о вас.

– Никто и не пытался. Зачем они тебе?

– Я тоже хочу стать Говорящим.

– Тогда учись дальше. Компьютер научит тебя. Это не религиозная догма – не надо зубрить катехизис. А сейчас я хочу остаться один.

Он поклонился и пошел дальше. Она отшатнулась, как от удара.

– Я хочу быть Говорящим от вашего имени, – крикнула она.

– Я еще не умер! – прокричал он в ответ.

– Я знаю, вы собираетесь в Луситанию. Я знаю, кто вы!

– Тогда ты знаешь больше меня, – произнес про себя Эндер. Его вдруг охватила дрожь. Три свитера и ярко светящее солнце не спасли его от противного ощущения. Он не предполагал, что Пликт может так взволновать его. Они были чем-то похожи друг на друга. Он испугался той безрассудной настойчивости, с которой девочка чего-то добивалась от него. Он провел годы, не контактируя ни с кем, кроме сестры Валентины – с ней, и конечно, мертвым, от чьего имени он говорил. Все люди, которые что-то значили в его жизни, были мертвы. Он и Валентина проходили сквозь столетия, миры, говорили от имени многих.

Идея отыскать ростки жизни в ледяном сердце Трондейма стала противна ему. Чего добивалась от него Пликт? Не имеет значения; он все равно ничего не даст. Как посмела она что-то требовать от него? Будто он ее вещь. Эндер Виггин никому не принадлежал. Если она действительно знает, кто он, она должна испытывать отвращение к нему, как к Ксеноциду.

А может, она поклоняется ему как Спасителю Человечества. Эндер вспомнил, как в древности люди боготворили своих Спасителей. Он не выносил подобного раболепия. Сейчас его знают только по его ролям, по именам.

Каждый город, народ, нарекал Говорящего от имени Мертвых своими именами.

Он не хотел, чтобы они узнали, кто он. Он не принадлежал им, не был их частью, он вообще не принадлежал к человеческой расе. У него другое предназначение. Он принадлежит чему-то иному. Не человечеству. И не кровавым свиноподобным. По крайней мере, он сам так думал.

Глава 3

ЛАЙБО

Анализ диеты: обычно это месизы – глянцевые, яркие черви, живущие под корой деревьев. Иногда их видели жующими побеги капума. Иногда – может быть нечаянно? – они глотали листья мендоры вместе с месизами.

Мы никогда не видели, чтобы они ели что-нибудь еще. Новинха проанализировала все три вида пищи: месизы, побеги капума, листья мендоры – результаты поразили нас. Либо порквинхи не нуждались в разнообразии белков, либо все время голодали. Их диете серьезно недоставало многих необходимых элементов. Особенно низко было содержание кальция. Скорее всего, кальций иначе перерабатывается в их организме.

Свободные размышления: до сих пор нам не удалось взять образцов тканей, поэтому наши знания в области анатомии и физиологии основываются лишь на анализе фотографий расчлененного трупа свиньи, названной Рутером.

Тем не менее, мы обнаружили явные аномалии. Языки свиноподобных фантастически подвижны, это дает им возможность копировать все наши звуки и производить массу недоступных нам звуков. Языки, должно быть, эволюционировали для некоторых целей. Например, для собирания насекомых с коры деревьев или личинок с земли. Безусловно, древние свиноподобные проделывали это, хотя ныне живущие не используют язык для этих целей.

Следующая аномалия – ороговевшие лапки, расположенные на ногах и внутри коленей. Они позволяют им лазать по деревьям и цепко держаться за кору при помощи одних ног. Почему они не подверглись эволюционным изменениям? Для спасения от хищников? Но на Луситании не обнаружено крупных хищников, представляющих опасность для них. Для того, чтобы цепляться за кору и собирать насекомых? Они подходят к их языкам по функциям. Но где же насекомые? Единственные обнаруженные нами насекомые – это сакфлаи и пиладоры, но они не живут в коре деревьев, и свиноподобные никогда не едят их. Месизы – очень большие по размерам, живут на коре деревьев. Их можно легко собрать, нагнув лианообразные ветви мендоры. Свиноподобным не надо даже лазить по деревьям.

Рассуждения Лайбо: эволюция языка и лазанья по деревьям связаны со сменой окружающих условий, включая насекомых и изменения в пище. Какой фактор – оледенение? миграции? заболевания? – вызвал изменения окружающей среды. Исчезли древние клопы и т.д. Возможно, тогда же вымерли крупные хищники. Этим можно объяснить скудность биологических видов, несмотря на благоприятные природные условия Луситании. Катаклизм мог произойти относительно недавно – полмиллиона лет назад? – поэтому эволюционный ход еще не вызвал значительных изменений.

Это заманчивая гипотеза. С тех пор в настоящей окружающей среде нет значимого фактора эволюции, поэтому эволюционирование свиноподобных остановилось вообще. У них нет конкурирующих видов. Экологическая ниша, занимаемая ими, может быть расширена за счет сжатия уровней. Все ли сводится к адаптивным чертам? Теория катаклизма совершенно не объясняет, почему свиноподобные сидят на такой однообразной, малопитательной диете.

Джон Фигейро Алварес, рабочие заметки 4/14/1948 ЗК, опубликовано посмертно в Философских Трудах Луситанского Отделения, 2010-33-4-1090:40.

***

Появившись на станции зенадоров, мэр Боскуинха сразу взяла все дела в свои руки. Она привыкла командовать людьми и не допускала возражений и рассуждений.

– Жди здесь, – сказала она Лайбо, разобравшись в ситуации, – пока тебя не позовут. Я пошлю Арбайте сообщить твоей матери о случившемся.

– Нужно принести тело, – сказал Лайбо.

– Я соберу мужчин, живущих рядом, и мы все сделаем, – произнесла она и добавила:

– Аббат Перегрино приготовит место на Соборном кладбище.

– Я хочу пойти туда, – настаивал Лайбо.

– Понимаешь, Лайбо, нам нужно все тщательно заснять на пленку, все до мельчайших подробностей.

– Но только я могу показать, как правильно сделать это для отчета Конгрессу Звездных Путей.

– Тебе не следует находиться там, Лайбо, – голос мэра стал более властным. – Кроме того, нам необходим и твой отчет. Мы должны поставить в известность Звездные Пути как можно быстрее. Ты в состоянии написать его, пока все еще свежо в памяти?

Она была абсолютно права. Только Лайбо и Новинха могли объективно описать случившееся; и чем скорее они это сделают, тем лучше.

– Я составлю отчет, – промолвил Лайбо.

– И ты, Новинха, тоже опиши свои наблюдения. Пишите, пожалуйста, по отдельности, не советуйтесь друг с другом. Сто Миров ждут информацию.

Компьютер начал преобразование и кодирование информации, и их отчеты сразу ушли по ансиблу космической сверхпередачи, несмотря на ошибки и исправления. В ту же секунду их услышали все зенологи Ста Миров. Другие получили лишь краткое сообщение о случившемся. На расстоянии двадцати двух световых лет Эндрю Виггин услышал об убийстве Пайпо, Джона Фигейро Алвареса, и сообщил об этом студентам. Это случилось раньше, чем его тело было внесено в калитку Милагра.

Отчет был закончен, и Лайбо сразу окружило руководство города. Сердце Новинхи кипело от ненависти, видя, что их жалкие утешения еще сильнее ранят Лайбо. Ужаснее всех был аббат Перегрино. Он сказал, что, по всей вероятности, свиноподобные – настоящие животные, без разума и души, и что его отец не был убит, а был разорван на части дикими зверями. Новинха в отчаянии чуть-чуть не закричала: «Неужели вы думаете, что Пайпо всю свою жизнь посвятил изучению простых зверей? А его смерть – это не убийство, а воля Божья?» Но ради Лайбо она сдержала себя. Лайбо сел, склонил голову, и своим смирением избавился от аббата быстрее, чем удалось бы Новинхе своим криком.

Самым полезным оказался дон Кристиан, настоятель монастыря.

Ненавязчиво задавая вопросы о событиях дня, он заставил ребят собраться с мыслями, отбросить эмоции.

Вскоре Новинхе удалось отвертеться от бесконечных вопросов.

Большинство спрашивало, почему свиноподобные совершили это; дон Кристиан, наоборот, интересовался, что делал Пайпо накануне и что могло стать поводом убийства. Новинха точно знала, что сделал Пайпо – он рассказал свиноподобным о тайне, которую ему открыл воспроизводитель. Но она даже не заикнулась об этом. Лайбо, казалось, тоже забыл об их торопливом коротком разговоре перед поисками Пайпо. Он даже не взглянул на воспроизводитель.

Новинха немного успокоилась, она очень боялась, что он вспомнит.

Возвращение мэра прервало беседу дона Кристиана. Вместе с мэром пришли люди, ходившие за телом Пайпо. Несмотря на плащи, все промокли до нитки и вымазались в грязи. Дождь стер возможные капли крови.

Один из них сказал:

– Ты теперь зенадор, правда?

Это были слова! Они означали: зенадор не имеет официальных полномочий в Милагре, но он имеет престиж – именно его работе обязано население Луситании своим существованием, правда? Лайбо перестал быть мальчиком, теперь он имел статус, престиж, мог сам решать, вместо пешки он становился центральной фигурой.

Новинха почувствовала, что почва уходит из-под ног. Почему всегда происходит то, что не должно происходить? Я надеялась работать здесь долгие годы, учиться у Пайпо, хотела быть вместе с Лайбо, моим парнем и учеником. Получив статус зенобиолога колонии, она получила право испытывать всю гамму чувств взрослых. Она не завидовала Лайбо, но ей хотелось, чтобы она и Лайбо оставались детьми как можно дольше, навсегда, если бы это было возможно.

Но Лайбо не мог быть ее мальчиком-студентом, не мог быть вообще ее мальчиком. С внезапной ясностью она ощутила, что все люди сосредоточились только на Лайбо: что он сказал, как он себя чувствует, что думает делать дальше.

– Мы не причиним свиноподобным вреда, – сказал он, – даже если они снова решатся убить. Я не верю, что отец мог спровоцировать их. Я обязательно найду разгадку. Как это ни парадоксально, но суть в том, что для свиноподобных их поступок – правильный и оправданный. Мы для них чужие. Мы должны выработать законы, табу – отец всегда настаивал на этом.

Скажите им, что он умер, как солдат на поле брани, пилот самолета, он умер, выполняя свою работу, свой долг.

Ах, Лайбо, молчун и тихоня, ты обнаружил такое красноречие, что вряд ли теперь тебя назовут ребенком. Сердце Новинхи сжалось от боли и жалости.

Она отвела глаза от Лайбо и посмотрела вокруг.

Все смотрели на Лайбо, и только один человек, казалось, не обращал на него внимания. Он был очень высок, очень молод – моложе ее. Она вспомнила, что знает его. Он учился на класс младше. Его имя Махрос Рибейра, но все называли его Макрам из-за роста. Однажды, опередив дона Кристиана, она защитила его.

– Немая каланча, – дразнили его ребята, обзывали собачьей кличкой Рам. Его глаза пылали гневом. В бешенстве он кинулся и ударил одного из мучителей. Его жертва почти год носила на плече память об ударе. Конечно, они сказали, что он начал драку первым, безо всяких на то причин. Все трусы стремятся переложить свою вину на плечи другого.

Новинха не дружила с детьми. Она была так же замкнута, как и Макрам, только беспомощна. Ничто не сдерживало ее. Она могла открыто сказать правду. Тогда она подумала, что это послужит хорошей тренировкой начинающему Говорящему от свиноподобных. Сам Макрам ничего не значил для нее. Она не догадывалась, как важно это было для него. Для него она стала единственным человеком, принявшим его сторону в многолетней войне с другими детьми. Она же, став зенобиологом, даже не вспоминала о нем.

Незначимый эпизод быстро вытеснили более интересные события.

Теперь он был здесь, перепачканный грязью бесчеловечного убийства.

Что-то животное было в его лице. Куда он смотрит? Его глаза видели только ее, пожирали ее.

«Почему он так смотрит на меня?» – мысленно спросила она.

«Потому что я голоден», – ответили его жадные глаза.

Нет, нет, это просто страх, просто привиделось из-за кровожадных свиней. Мне безразличен Макрам, и что бы он ни думал, я для него – ничто.

Внезапно что-то осенило ее. Заступничество за Макрама означало одно для нее и совсем другое для него. Разница была столь разительна, что с трудом верилось, что они подразумевали одно и то же событие. Она попыталась связать это с убийством Пайпо. Казалось, разгадка где-то близко. Лишь малости не хватает для объяснения странного поведения свиноподобных. Ее размышления прервал аббат, позвавший людей на кладбище.

Все зашевелились и двинулись к выходу. Огонек догадки погас, не успев разгореться.

Гробы не использовались для захоронения умерших. В целях безопасности свиноподобных было запрещено рубить деревья. Поэтому тело Пайпо было похоронено сразу, хотя траурная церемония должна была состояться только завтра или послезавтра. Жители всей Луситании должны собраться на траурную мессу памяти зенадора. Макрам вышел вместе со всеми. Новинха и Лайбо остались с людьми, в чьи обязанности входило улаживать последствия смерти Пайпо и заботиться о родственниках усопшего. Они важно расхаживали по станции, отдавали распоряжения, смысла которых Новинха не понимала. Лайбо же был безучастен ко всему.

Наконец, к нему подошел Арбайте и положил руку на плечо.

– Ты, конечно, останешься с нами, – сказал Арбайте. – На ночь, по крайней мере.

– Почему с тобой, Арбайте? Почему он должен идти к тебе? Вы – никто для нас. До сих пор мы даже не догадывались о вашем существовании, кто дал вам право решать? Разве смерть Пайпо сделала нас детьми, не знающими, что делать?

– Я останусь с матерью, – ответил Лайбо. Арбайте с удивлением посмотрел на него – сумасшедшая идея ребенка воспротивиться его воле не вписывалась в его понимание. Конечно, Новинха знала, что это не так. Его дочка, Клеопатра, младше Новинхи на несколько лет, долго разучивала свое прозвище – Брузинха – маленькая чародейка. Так как же он мог не знать, что у детей есть собственный разум, и они всегда сопротивляются давлению?

Его удивление не соответствовало предположениям Новинхи.

– Твоя мать тоже побудет с нашей семьей некоторое время, – сказал Арбайте. – Она расстроена и огорчена, сейчас на нее нельзя взваливать домашние заботы. Нужно, чтобы ничто не напоминало ей о Пайпо. Она сейчас у нас, и твои братья и сестры тоже. С ними твой старший брат Джон, но у него есть жена и ребенок, так что ты должен остаться.

Лайбо мрачно кивнул. Арбайте не стал навязывать ему свою защиту. Он попросил Лайбо стать защитником.

Арбайте повернулся к Новинхе.

– Я думаю, тебе лучше пойти домой, – произнес он.

Она только сейчас поняла, что он пригласил только Лайбо. Его приглашение не касалось ее. Почему? Пайпо не был ее отцом. Она была просто другом Лайбо. Какое горе должна она испытывать?

Дом! Что такое дом! Здесь ее дом! Разве сегодня она может пойти на биологическую станцию, куда вот уже более года она забегает лишь по работе? Что должно быть ее домом? Гибель родителей опустошила его, и она бросила дом, не вынеся горького одиночества. Теперь опустела станция зенадора: Пайпо умер, а Лайбо поглощен заботами взрослых. Этот дом так же перестал быть ее домом, как тот другой.

Арбайте вывел Лайбо. Его мать, Концейзамо, ждала его в доме Арбайте.

Новинха знала эту женщину, только как лаборанта архива Луситании. Новинха никогда не бывала в семье Пайпо. Ей не было дела до его жены и остальных детей. Работа на станции заменила ей все, стала единственной реальностью.

Идущий к двери Лайбо вдруг уменьшился, будто сотни миль враз разделили их, будто ветер подхватил его словно перышко, и поднял высоко над землей.

Дверь захлопнулась за его спиной. Только теперь она поняла истинную цену потери Пайпо. Расчлененное тело на холме не было смертью. Оно было лишь осколком смерти. Сама по себе смерть – пустое место для нее. Пайпо был скалою, высокой и крепкой, под ее защитой Лайбо и Новинхе любые шторма были нипочем. Его не стало, шторм поглотил их и неизвестно, где выбросит.

«Пайпо, – кричала ее душа. – Не уходи! Не оставляй нас!»

Но он ушел, не желая слушать ее мольбы, также, как когда-то ушли ее родители.

Работа кипела на станции зенадоров; мэр Боскуинха собственноручно копировала отчеты Пайпо для ансибла. Это должно было помочь экспертам разобраться в его гибели.

Новинха знала, что в записях Пайпо нет разгадки убийства. Ее данные убили его. Голограмма все еще висела в воздухе около терминала. Это было голографическое воспроизведение генных процессов в ядре клетки свиноподобных. Ей не хотелось показывать их Лайбо, но теперь, когда он ушел, она внимательно вглядывалась в изображение, стараясь понять, что заставило его броситься к свиноподобным, что он хотел сказать им или сделать, что дало повод к убийству. В нем жила невидимая тайна, охраняя которую, свиноподобные убили человека.

Чем больше она рассматривала голограмму, тем меньше понимала ее, и, наконец, она совсем пропала. Навернувшиеся слезы превратили ее в голубой туман. Она убила его. Без нее он не открыл бы секрета свиноподобных. Если бы я не пришла сюда, если бы не хотела стать Говорящим от имени свиноподобных, ты был бы жив, Пайпо. Лайбо имел бы отца и был бы счастлив, станция оставалась бы домом. Я несу семена смерти, и они прорастают в людях, любимых мною. Сейчас я живу, значит, другие должны умереть.

Мэр услышала ее всхлипывания и поняла, что девочка тоже охвачена горем утраты. Боскуинха поручила другим продолжить шифровку отчетов и подошла к ней.

– Сочувствую тебе, девочка, – сказала она. – Я знаю, ты часто бывала здесь. Пайпо стал тебе вторым отцом. Прости, что пришлось задать тебе много вопросов, но ты – единственный очевидец. Пойдем ко мне домой.

– Нет, – произнесла Новинха. Ночной холод слегка отрезвил ее. Собрав остатки сил, она продолжала:

– Я хочу побыть одна, пожалуйста.

– Где?

– Я пойду к себе на станцию.

– Тебе не следует быть одной, – мягко настаивала Боскуинха.

Но Новинха бежала от доброты, от людей, старающихся утешить ее. Разве вы не видите, что я убила его? Я не заслужила утешений. Я хочу больше боли. В ней мое прощение, мое наказание. Как иначе смыть кровь с моих рук?

Но сила оставила ее, она не могла больше сопротивляться. Через десять минут машина мэра тронулась навстречу ночи.

– Вот мой дом, – сказала мэр. – У меня нет детей твоего возраста, но я думаю, тебе у нас понравится. Не волнуйся, никто не потревожит тебя. Это лучше, чем горевать одной.

– Да, лучше. – Новинхе казалось, что она справилась с голосом. На самом деле, это был слабый шепот убитого горем человека.

– Пожалуйста, – забеспокоилась Боскуинха. – На тебе лица нет.

Хорошо бы не было.

У нее не было аппетита, хотя муж Боскуинхи приготовил ужин и кофе.

Уже заполночь ей наконец-то разрешили лечь в кровать и остаться наедине с собой. Ночью, когда все уснули и дом затих, она встала, оделась и спустилась к домашнему компьютеру Боскуинхи. Она задала программу на подключение к терминалу станции зенадоров. Голограмма была на месте. Она не должна допустить еще одной смерти, никто не должен отгадать секрет свиноподобных.

Она вышла из дома и направилась к центру, вдоль блестящей ленты реки, мимо виллы дас Агбюс, к станции биологов, к ее дому.

В жилище было холодно и неуютно – она не могла уснуть, несмотря на теплое одеяло и теплые носки. В лаборатории царило тепло и порядок – ее собственная работа не страдала от совместных исследований с Пайпо. Все выполнялось добросовестно и в срок.

Со всей педантичностью она приступила к работе. Она выбросила все образцы и слайды, исследование которых было связано со смертью Пайпо.

Тщательно протерла везде, не оставив ни единой зацепки о проводимом эксперименте.

Затем повернулась к терминалу. Она сотрет всю информацию о проведенной работе. Затем уничтожит отчеты родителей, подтолкнувшие ее к открытию. Она уничтожит все, хотя это было смыслом ее жизни, главной темой ее научной деятельности. Все ее достижения должны исчезнуть за одно мгновение.

Компьютер остановил ее.

– Рабочие заметки зенобиологических исследований не подлежат уничтожению из памяти машины, – появилось сообщение. Она ничего не могла сделать. Она училась у своих родителей, их работы она изучала как священное писание: ничто не должно быть уничтожено, ничто не должно быть забыто. Святость знаний запала в ее душу глубже любого катехизиса. Ловушка парадокса. Знания убили Пайпо, уничтожить знания – вторично убить родителей, стереть даже память о них. Какое убийство из двух предпочесть?

Она не могла хранить знания, но не имела права их уничтожить.

Новинха сделала все, что могла: замаскировала информацию и защитила только ей известным паролем. Теперь никто не увидит эти данные кроме нее, до самой смерти. Только после ее смерти, пришедший на смену ей последователь раскроет спрятанную тайну. Лишь одно исключение – когда она выйдет замуж, ее муж, если сочтет нужным, тоже будет иметь право доступа к данным. Но она не выйдет замуж. Так будет даже проще.

Мрачное будущее поплыло перед глазами. Оно было неминуемым, бесцветным, безрадостным. Она хотела жить вечно, теперь ей тяжело выносить жизнь, жизнь без семьи, без любимого человека. Она ухватилась за смертельную догадку и тут же выпустила ее из рук. Вечное одиночество, вечная боль, вечная вина, постоянное ожидание смерти и страх перед ней. И лишь одно утешение: никто больше не умрет из-за нее.

Страшное отчаяние охватило ее, и в тот же момент она вспомнила «Королеву пчел и Гегемона», вспомнила Говорящего от имени Мертвых. Хотя настоящий автор – подлинный Говорящий – вот уже тысячи лет вечным сном спал в своей могиле, в других мирах жили новые Говорящие, служившие жрецами людей, не верящих в богов и признающих только одну ценность человеческую жизнь. Говорящие, чьим делом было вскрывать подлинные мотивы человеческих поступков и объявлять правду о жизни людей после их смерти. В этой бразильской колонии были священники вместо Говорящих, но священники не устраивали ее, она должна призвать настоящего Говорящего.

Она не сознавала раньше, что сама хотела делать это всю свою жизнь, с тех пор как впервые прочла и вдохновилась «Королевой Пчел и Гегемоном».

Она хотела постичь их умение, поэтому хорошо знала закон. Луситания была католической колонией, но Закон Звездных Путей разрешал любому горожанину призвать жреца для любого умершего, и Говорящие от имени Мертвых становились такими жрецами. Она имела полное право позвать, и если Говорящий отзывался, никто не мог запретить ему войти в чужой мир.

Возможно, ни один Говорящий не пожелает прийти, а, возможно, никто не сможет прибыть до ее смерти. Но у нее был шанс, что когда-нибудь – десять, двадцать, тридцать лет спустя – он появится и раскроет людям тайну жизни и смерти Пайпо. А, узнав правду, он четко и грамотно объяснит людям, что она любила, что было дорого ей в «Королевстве Пчел и Гегемоне», может быть это угасит ненависть, пылающую в ее сердце.

Ее призыв вошел в компьютер, ансибл разнесет его Говорящим близлежащих миров. «Постарайтесь прибыть», – просило ее сердце неизвестных слушателей. – «Даже, если ты разоблачишь жестокую правду моей вины.

Прибудь, несмотря ни на что».

Она проснулась с мучительной, тупой болью, свинцом разлившейся в затылке. Она повернулась к терминалу, который тут же выбрал оптимальный угол видение и развернулся, чтобы защитить ее от излучения. Но не боль разбудила ее. Она почувствовала нежное прикосновение, кто-то положил руку на плечо. На секунду ей показалось, что это – Говорящий от имени Мертвых, явившийся на ее зов.

– Новинха, – прошептал он. Нет, не Говорящий, другой. Тот, которого забрала у нее прошлая ночь.

– Лайбо, – выдохнула она. Она хотела встать, но слишком стремительно – судорога свела мышцы, голова закружилась. Она вскрикнула, его руки подхватили и поддержали ее.

– Все в порядке?

Теплота его дыхания согрела ее, она почувствовала успокоение, почувствовала дом.

– Ты искал меня.

– Новинха, я пришел, как только вырвался от них. Мама, наконец, уснула. Сейчас там Филипо, мой старший брат. Арбайте заботится о нас. Я…

– Ты хотел убедиться, что у меня все в порядке, – сказала она.

На секунду воцарилось молчание, затем снова зазвучал его голос, злой на этот раз, злой и отчаявшийся, и усталый, усталый, как годы, как свет умерших звезд.

– Бог свидетель, Иванова, я пришел не заботиться о тебе.

Внезапно что-то щелкнуло внутри нее, и слабый лучик зародившейся надежды погас.

– Ты должна сказать, что обнаружил отец в твоих голограммах. Что я должен был изобразить. Я думал, воспроизведение осталось, но когда я вернулся на станцию, оно исчезло.

– Разве?

– Ты прекрасно знаешь, Новинха. Никто, кроме тебя, не мог аннулировать программу. Я понял это.

– Почему?

Он вопросительно посмотрел на нее.

– Я понимаю, ты хочешь спать, Новинха. Но я абсолютно уверен, ты решила, что обнаруженное отцом в твоих голограммах и заставило свиней убить его.

Она молча смотрела на него. Он уже видел раньше этот взгляд, полный холодной решимости.

– Ты не хочешь показывать их мне? Я – зенадор, я имею право знать.

– Ты имеешь право знать все, что оставил тебе отец, все его записи и заметки. Ты имеешь право знать все, что я обнародую.

– Так обнародуй скорей.

Снова воцарилось молчание.

– Разве мы сможем понять свиноподобных, если не узнаем, что отец выяснил о них?

Она не отвечала.

– Ты несешь ответственность перед Ста Мирами, перед нашей возможностью понять единственную живую, чуждую нам расу. Как ты можешь сидеть здесь – что это значит, ты хочешь самостоятельно все обнаружить?

Хочешь быть первой? Прекрасно, будь первой. Я напишу твое имя на первой странице – Иванова Санта Катарина фон Хессе.

– Меня это мало заботит.

– Я тоже играю в эту игру. Ты не сможешь выяснить все до конца без того, что я знаю – я тоже могу скрыть свои наработки!

– Меня не интересуют твои наработки.

Это было слишком.

– Что же тебя интересует? Чего ты добиваешься от меня? – Он схватил ее за плечи, поднял со стула и встряхнул. Он закричал:

– Это МОЕГО отца убили, а ты знаешь и скрываешь, почему его убили. Ты прячешь голограммы!

Скажи мне! Покажи мне их!

– Никогда, – прошептала она.

Его лицо вспыхнуло от гнева.

– Почему? – прокричал он.

– Потому что не хочу, чтобы ты умер.

Она заметила сомнение в его глазах.

– Да, Лайбо, это правда. Потому что я люблю тебя. Потому что, если ты узнаешь секрет, свиноподобные убьют тебя тоже. Мне все равно, что будет с наукой. Мне безразлично мнение Ста Миров, безразличны отношения между человеком и чужаками. Мне все безразлично отныне и навсегда.

Наконец, слезы хлынули из его глаз. Мокрые ручьи потекли по щекам.

– Я хочу умереть, – сказал он.

– Ты утешаешь каждого, – прошептала она. – Кто утешит тебя?

– Ты должна сказать мне, иначе я умру. – Его руки опустились, он обмяк и повис на ней.

– Ты устал, – прошептала она, – тебе нужно отдохнуть.

– Я не хочу отдыхать, – промямлил он. Поддерживая его, она повела его от терминала.

Она привела его в спальню, встряхнула и постелила простыню, не обращая внимания на поднявшуюся пыль.

– Ты устал, здесь ты отдохнешь. Ты за этим пришел сюда, Лайбо. За поддержкой, за покоем.

Он закрыл лицо ладонями, опустил голову и всхлипнул. Мальчик плакал по отцу, плакал о том, что все кончилось, она также плакала раньше. Она сняла с него ботинки, аккуратно сложила и повесила брюки, рубашку. Он глубоко вздохнул, пытаясь сдержать слезы.

Разложив на стуле одежду, она наклонилась и прикоснулась своей щекой к его груди.

– Не оставляй меня одного, – прошептал он сквозь слезы. Его голос ослаб от отчаяния. – Останься со мной.

Она легла рядом с ним, и он крепко прижался к ней. Лишь короткое мгновение сна ослабило его объятия. Она не спала. Ее рука нежно касалась кожи его плеч, груди, талии.

– О, Лайбо, я думала, что потеряла тебя, так же, как Пайпо. – Он не слышал тихого шелеста ее губ. – Но ты всегда будешь возвращаться ко мне, как сейчас. – Как Ева, она будет изгнана из библейского сада за презрение грехов. Но она, так же как Ева, сможет терпеливо вынести все, пока с ней будет Лайбо, ее Адам.

Будет Лайбо, будет Лайбо? Ее рука застыла над обнаженным телом Лайбо.

Он никогда не будет рядом с ней. Брак – вот единственный путь быть вместе долгие годы. Законы были строги в колониях любого из миров, и абсолютно непреклонны в католических колониях. Ночью она осознала, что когда придет время, Лайбо может стать ее мужем. Но Лайбо был единственным человеком, чьей женой она никогда не станет.

Если он станет ее мужем, тогда, автоматически он получит доступ к любому файлу данных, к любой информации. При необходимости, компьютер откроет ему все, что он пожелает, несмотря на приоритет защиты. Так установил Закон Звездных Путей. Женатые люди в сущности представляют одно лицо в глазах закона.

Она не позволит ему прикоснуться к запретной информации, иначе он поймет, что обнаружил его отец. А значит, его тело она найдет на холме. Он будет страдать под пыткой свиноподобных. Ей будет сниться этот кошмар каждую ночь. Ее вина и так слишком велика. Хватит одной смерти. Выйти замуж за Лайбо, значит убить его. А отказаться от брака, значит обречь себя на медленную смерть. Она не представляла, кто, кроме Лайбо, сможет стать ее вторым я.

Как мудро, найти такую тропинку в ад, чтобы никогда не возвращаться назад.

Она уткнулась лицом в плечо Лайбо, ее слезы медленно стекали ему на грудь.

Глава 4

ЭНДЕР

Мы смогли распознать четыре разных языка, используемых свиноподобными. «язык мужей» – наиболее часто слышимый нами язык. Мы также слышали обрывки «языка жен», специально используемого ими для совещаний с женщинами (интересно, каковы их половые различия!). Существует «язык деревьев» – ритуальный говор, необходимый для обращения к родовым тотемным деревьям. Они также упоминали о четвертом языке, названном «язык отцов», который полностью состоит из ритмичных, разнозвучащих сочетаний звуков.

Они настаивают, что это – тоже настоящий язык, но он отличается от других, как наш португальский от английского. Они могут называть его Язык Отцов, так как в его воспроизведении задействованы деревянные палочки, которые делаются из растущих рядом деревьев. Они верят, что деревья хранят души умерших предков.

Свиноподобные удивительно быстро осваивают человеческие языки, намного быстрее, чем мы осваиваем их языки. Уже несколько лет они одинаково хорошо говорят на старке и португальском. В нашем присутствии они говорят только на этих языках. Возможно, они снова возвращаются к своим языкам, когда мы уходим. Они даже адаптируют человеческие языки точно так же, как свои собственные, а, возможно, им доставляет удовольствие учить наши языки, и они наслаждаются практикой, как игрой.

Загрязнение их языков – факт прискорбный, но неизбежный, если мы и дальше будем контактировать и общаться с ними.

Доктор Свинглер спрашивал, связаны ли их имена и формы обращения с культурными традициями. Ответ: определенно, да. Хотя я смутно представляю, в чем эта связь выражена. По этой причине мы никак не называем их. Кроме того, изучая старк и португальский, они спрашивали нас о значениях слов, а затем обычно произносили имена, выбранные ими для других (или для себя).

Такие имена как «Рутер» и «Скайсакэ» могут быть переводом имен с «языка мужчин» или просто иностранными прозвищами, выбранными для нашего пользования.

Они называют друг друга – братья. Женщин всегда называют женами, и никогда не называют матерями или сестрами. Иногда они упоминают об отцах, но этот термин используется для обращения к древним тотемным деревьям. При упоминании о нас, они употребляют термин «люди». Они также пользуются Новой Иерархией Исключений Демосфена. Они относятся к людям, как к фрамлингам, а к свиноподобным других племен, как к озелендам. Хотя друг к другу они относятся как к ременам. Это доказывает их неправильное понимание иерархии или отделение себя от человеческих перспектив. И совсем невероятный поворот – несколько раз они выражали свое отношение к женщинам, как к ваэлзам.

Джон Фигейро Алварес, «Заметки о языке свиноподобных и номенклатуре», Семантика, 9/1948/15.

***

Жилые кварталы Рейкьявика были вырезаны в гранитных стенах фиорда.

Эндер жил на самой вершине скалы, каждый день он проделывал утомительный подъем по ступенькам и веревочным лестницам. Наградой было окно. Большую часть его детства он провел среди металлических стен.

Поэтому, при возможности он любил жить там, где рождаются ветра, бушуют стихии природы.

Его комната, теплая и светлая, была заполнена блеском, облита солнцем. Солнечное сияние ослепило его после мрака темных каменных коридоров. Джейн не ждала его, поэтому не сразу увидела в потоке света.

– У меня для тебя сюрприз на терминале, – сказала она. Ее голос нежным ручейком прожурчал в его ушах.

Это была свинка, стоящая в воздухе около терминала. Он двинулся вперед, натыкаясь на предметы, протянул руку и схватил. Изображение водой просочилось сквозь пальцы. Он ткнул его, и тельце лопнуло, словно мыльный пузырь.

– Прогресс цивилизации, – сказала Джейн.

Эндер с досадой произнес:

– Многие моральные идиоты имеют хорошие манеры, Джейн.

Свинка повернулась и заговорила:

– Хочешь увидеть, как он был убит?

– Что ты делаешь, Джейн?

Свинка исчезла. На ее месте появилось обнаженное тело Пайпо, лежащее под дождем на склоне холма.

– Я сделала голографическое воспроизведение процесса расчленения, проводимого свиноподобными, основываясь на информации сканов, полученной до погребения. Хочешь посмотреть?

Эндер сел на единственный стул в комнате.

Теперь терминал показывал склон холма. На нем лежал еще живой Пайпо.

Он лежал на спине, его руки и ноги были привязаны к деревянным палкам.

Дюжина свиноподобных окружила его, один из них держал костяной нож. Голос Джейн раздался из компьютеров-камешков в его ушах. «Мы не предполагали, как все произойдет: так…». Все свиноподобные исчезли, кроме того, что с ножом. «…Или иначе».

– Зенолог был в сознании.

– Без сомнения.

– Продолжай.

Без всякой жалости Джейн показала вскрытие брюшной полости и ритуал доставания и раскладывания органов на земле. Эндер заставлял себя смотреть, пытаясь понять, какое значение вкладывали свиноподобные в свое действо. «Здесь он умер», – прокомментировала Джейн. Смертельная слабость охватила Эндера, каждый его мускул ныл от сопереживания мучениям Пайпо.

После просмотра Эндер лег на кровать и тупо уставился в потолок.

– Я показала это ученым полдюжины миров, – сказала Джейн. – Не так долго осталось, скоро прессе будет, на чем погреть руки.

– Еще ужаснее, чем с баггерами, – сказал Эндрю. – Когда я был маленьким, все видео постоянно показывали бои баггеров и людей. Теперь будет, с чем сравнивать.

Дьявольская улыбка выплыла из терминала. Эндер смотрел, что дальше будет делать Джейн. Свинья огромных размеров сидела и криво усмехалась. Он уставился на нее и увидел, как Джейн стала медленно трансформировать его.

Это было неясное, легкое преувеличение: его зубов, удлинение и расширение глаз, легкая ярость, легкая краснота, непрерывное облизывание губ. Зверь из детских ночных кошмаров.

– Хватит, Джейн. Превращение ремена в ваэлза.

– Разве можно считать свиноподобных равными человеку после всего этого?

– Будут прекращены все контакты?

– Конгресс Звездных Путей дал указания новому зенологу сократить время контакта до одного часа, не чаще одного раза в день. Ему запрещено выяснять, почему свиноподобные сделали это.

– Но это – не карантин.

– Даже не предполагалось ввести.

– Но это будет, Джейн. Еще один подобный инцидент, и карантин гарантирован. Полная гарантия замены Милагра военным гарнизоном, призванным не допустить развития техники и технологий, позволяющих покинуть планету.

– У свиноподобных возникнут проблемы общественных отношений, произнесла Джейн. – А новый зенолог – еще ребенок. Сын Пайпо, Лайбо.

Короче – Лайбердейт Грейсес а Деус Фигейро де Медичи.

– Лайбердейт. Лайберти?

– Я не знаю, как произносятся португальские имена.

– Как испанские. Я Говорил от имени Закатекаса и Сан Анджело, помнишь?

– С планеты Монтесума. Это было две тысячи лет назад.

– Но не для меня.

– Для тебя это примерно восемь лет назад. Пятнадцать миров назад.

Разве не удивительно? Это не дает тебе стареть. Ты всегда молод.

– Я слишком много путешествовал, – сказал Эндер. – Валентина вышла замуж. Она ждет ребенка. Я только что отклонил два предложения стать Говорящим. Почему ты стремишься заставить меня снова заняться этим?

Свинка злобно захихикала.

– Ты думаешь, это было искушением? Смотри! Я могу превратить камень в хлеб! – Свинка схватила зубчатый камень и сунула его в рот. – Хочешь кусочек?

– У тебя извращенное чувство юмора, Джейн.

– Все королевства всех миров. – Свинка раздвинула руки, вся звездная система, все созвездия предстало как на ладони. Планеты плыли по увеличенным скоростным орбитам, все Сто Миров. – Я могу отдать их тебе.

Все сразу.

– Не интересно.

– Это целое состояние, лучше любого вклада. Я знаю, знаю, ты богат.

Вот уже три тысячи лет ты коллекционируешь интересы. Ты уже в состоянии построить свою собственную планету. Но что об этом говорить? Имя Эндера Виггина известное в каждом уголке Ста Миров…

– Это на самом деле так.

– …произносится с любовью, гордостью и волнением. – Свинка исчезла, восстановив на своем месте голограмму видео из детства Эндера. Толпа кричала и ревела как поток. Эндер! Эндер! Эндер! Молодой человек на постаменте поднял руку, призывая к спокойствию. Толпа покорно смолкла.

– Этого больше не повторится, – сказал Эндрю. – Питер не позволит мне вернуться на Землю.

– Подумай получше. Возвращайся, Эндер. Я помогу тебе. Ты смоешь грязь со своего имени.

– Мне все равно, – произнес Эндер. – У меня несколько имен. Говорящий от имени Мертвых – это звучит гордо.

Свинка вновь появилась, на сей раз в собственном виде, а не в виде дьявольских подделок, на которые способна.

– Пойдем, – мягко прожурчал ее голос.

– Может быть, они монстры, как ты думаешь? – спросил Эндер.

– Каждый так думает, только не ты, Эндер.

– Нет, не я. Зачем тебе это, Джейн? Почему ты стараешься убедить меня?

Свинка исчезла. Теперь появилась сама Джейн, по крайней мере, лицо, которое она использовала при встречах с Эндером, с того момента, когда она впервые открылась ему. Смущенный, перепуганный ребенок жил на просторах электронной памяти межзвездной сети компьютера. Ее лицо напомнило ему об их первой встрече. Я придумала себе лицо, сказала она тогда. Тебе оно нравится?

Да, оно ему нравилось. Нравилась ОНА. Молодая, свежая, с открытым честным лицом. Ребенок без возраста. Ее застенчивая улыбка впадала в душу.

Ансибл породил ее. Даже всемирно известные компьютерные сети не работали быстрее скорости света, накал снижал качество обрабатываемой информации и скорость передачи. Сверхпередача ансибла работала мгновенно, каждый компьютер любого мира был тесно связан с ней. Джейн первой обнаружила себя, блуждающей меж звезд, ее мысли резвились среди импульсов филотических нитей сверхсвязи.

Компьютеры Ста Миров были ее руками и ногами, глазами и ушами. Она говорила на всех известных компьютерам языках, прочла каждую книгу в каждой библиотеке. Она поняла, что человечество боялось появления Некто, подобного ей. Во всех ненавистных ей историях о себе ее появление означало немедленное убийство или гибель и разрушение человечества. Еще до ее рождения, люди сами придумали ее, а придумав, прокляли тысячи раз.

Она ни разу не намекнула людям о своем существовании, до тех пор, пока однажды не нашла «Королеву Пчел и Гегемона», рано или поздно каждый открывал ее для себя. Автор книги был первым человеком, которому она осмелилась обнаружить себя. Для нее это было попыткой услышать книжную историю от первого лица и осознать ее силу. Мог ли ансибл ввести ее в мир, где Эндер на протяжении 20 лет был правителем первой человеческой колонии?

Никто, кроме него, не мог написать об этом. Она говорила от его имени, и он был ей благодарен. Она показала ему лицо, придуманное ею, и он полюбил ее, теперь ее чувства жили в камешках его ушей. Они всегда были вместе. У нее не было от него секретов, и он ничего не таил от нее.

– Эндер, – сказала она. – Ты говорил мне когда-то, что хочешь отыскать такую планету, где можно сплести кокон из воды и солнца, открыть его и впустить туда королеву пчел и ее десять тысяч плодородных яиц.

– Я надеялся, что это будет здесь, – заговорил Эндер. – Пустынные земли, за исключением экватора, почти необитаемы. Она тоже хочет попробовать?

– А ты хочешь?

– Не думаю, что баггеры смогут перенести здешние зимы. Без энергетического источника. Это встревожит правительство. Ничего не получится.

– Ничего не получится, Эндер. Теперь ты понимаешь это, правда? Ты жил в двадцати четырех из Ста Миров, и нигде не нашлось даже крохотного уголка для возрождения баггеров.

Конечно, он понял, о чем она хотела сказать. Луситания была единственным исключением. Из-за свиноподобных почти все было неприкосновенным, неограниченным. Мир был абсолютно пригоден для обитания баггеров, он соответствовал им больше, чем людям.

– Вся проблема в свиноподобных, – сказал Эндер. – Они могут возражать против моего желания подарить их мир баггерам. Если полная незащищенность перед человеческой цивилизацией приведет к разрушению свиноподобных, что может случиться с баггерами?

– Ты говорил, что баггеров будут изучать, им не причинят никакого вреда.

– Ненамеренно. Это была случайность, что мы их убили. Джейн, ты знаешь…

– Это был твой злой гений.

– Они больше продвинулись вперед, чем мы. Как отнесутся к этому свиноподобные? Они будут также запуганы баггерами, как и мы. У них меньше возможностей подавить этот страх.

– Откуда ты знаешь? – спросила она. – Разве мы или кто-нибудь другой может определить, что будут делать свиноподобные? До тех пор, пока ты не пойдешь туда и не увидишь, кто они такие. Если они – ваэлзы, тогда пусть баггеры проявляют свои привычки, и это будет значить не больше, чем перемещение муравейников или скота, для строительства городов.

– Они – ремены, – ответил Эндер.

– Ты не знаешь этого.

– Да, не знаю. Твое воспроизведение – оно отражает не мученичество, а пытку.

– О? – Джейн снова прокрутила воспроизведение с телом Пайпо до момента его смерти. – Тогда я плохо поняла значение слова.

– Пайпо мог воспринимать все как пытку, Джейн, но если твое воспроизведение корректно, а я знаю – это так, значит, жертвы свиноподобных не чувствовали боли.

– Из того, что я знаю о человеческой натуре следует, что даже религиозный ритуал несет боль по своей сути.

– Он не религиозный, во всяком случае, не полностью. Что-то тут не так, это скорее жертвоприношение.

– Что ты знаешь об этом? – Теперь на терминале возникло насмешливое лицо профессора – карикатура академического снобизма. – Все твое образование посвящено войне, а единственная вина не более чем склонность к красивым словам. Ты написал бестселлер, проповедующий религию гуманизма каким образом это определяет твое отношение к свиноподобным?

Эндер закрыл глаза.

– Возможно, я не прав.

– Но ты веришь, что прав.

Уже по голосу он понял, что Джейн вновь обрела свой обычный вид. Он открыл глаза.

– Я полагаюсь на интуицию, Джейн, проницательность без анализа. Я не знаю, что делали свиноподобные, это только предположение. Там нет преступных мотивов, нет жестокости. Это похоже на врачевание для спасения человеческой жизни, палачи так не поступают.

– Понимаю, – прошептала Джейн, – понимаю все твои колебания. Ты должен лично убедиться, есть ли на планете хотя бы частичная гарантия неприкосновенности для королевы пчел. Ты хочешь посмотреть, кто такие свиноподобные на самом деле.

– Я не поеду туда, Джейн, даже если ты абсолютно права, – сказал Эндер. – Миграции почти полностью запрещены, к тому же я – не католик.

У Джейн округлились глаза.

– Стоит ли мечтать о будущем, если не уверен в себе?

Возникло другое лицо, лицо девочки-подростка, без намека на красоту и непосредственность Джейн. Ее лицо было суровым и усталым, взгляд пронзительно ясным, на губах застыла гримаса нескончаемой боли. Казалось, что под юной маской скрывается древняя старуха.

– Зенобиолог Луситании. Иванова Санта Каролина фон Хессе. Проще Нова – Новинха. Она обращается за помощью Говорящего от имени Мертвых.

– Почему она так выглядит? – недоуменно спросил Эндер. – Что с ней стряслось?

– Ее родители умерли, когда она была еще ребенком. Несколько лет назад другой человек заменил ей отца. Человек, который был убит свиноподобными. Она хочет Говорящего от имени его Смерти.

Вглядываясь в ее лицо, он забыл о королеве пчел и свиноподобных. Он узнал это выражение взрослого страдания на детском лице. Он видел его раньше, в последние недели войны с баггерами, когда на пределе своих сил он выигрывал сражение за сражением в игре, которая совсем не была игрой.

Он видел его и после войны, когда выяснил, что тренировочные сессии оказались вовсе не тренировкой. Все притворство оказалось жестокой реальностью, так как он возглавлял космический флот и руководил им по ансиблу. И потом, когда он узнал, что все баггеры были уничтожены, осознал реальность ксеноцида, невольно возглавленного им. Это было его собственное отражение в зеркале, отражение нестерпимой муки и вины.

«Что угнетало эту девочку, что совершила она, что заставляет ее страдать?»

Он слушал Джейн, рассказывающую о ее жизни. Все, чем владела Джейн, было лишь статистическими фактами. Но Эндер был Говорящим от имени Мертвых, его гений – его проклятие – это способность оценивать события с позиций других. Она подарила ему блестящий талант стратега, лидера среди его сверстников-мальчиков, и среди военных армад, воюющих с врагами. Сухие факты биографии Новинхи рождали догадки – нет, не догадки, знания – о том, как смерть родителей и детский эгоизм замкнули Новинху, о ее стремлениях целиком отдаться работе, продолжению дела родителей. Он знал, что заставило Новинху настойчиво добиваться взрослых полномочий, что значила для нее спокойная любовь и доверие Пайпо, как сильно она нуждалась в дружбе и поддержке Лайбо. Ни одна живая душа Луситании не знала Новинху лучше. Только здесь, в пещере Рейкьявика, в ледяном сердце Трондейма, Эндер Виггин знал ее, любил ее, горячо сочувствовал ей.

– Теперь ты поедешь, – прошептала Джейн.

Эндер мог не отвечать. Джейн была права. Он должен ехать в любом случае, как Эндер Ксеноцида, чтобы использовать статус неприкосновенности Луситании как последний шанс освободить королеву пчел из многовековой темницы, смыть жестокое преступление детства. И как Говорящий от имени Мертвых, чтобы разгадать свиноподобных и рассказать о них человечеству, чтобы их признали как ременов, или ненавидели и боялись как ваэлзов.

Но сейчас он поедет помочь Новинхе, так как в ее гении, ее отчуждении, ее боли, ее вине он узнал собственное детство и собственную боль, жившую в нем с тех пор. К несчастью, он передвигался медленнее скорости света, поэтому мог достичь Новинхи только, когда ей будет почти сорок лет. Он полетел бы к ней филотическим импульсом ансибла, если бы это было в его силах. Но он знал, что ее боль будет терпеливо ждать. Она не исчезнет к его появлению. Разве исчезла его собственная мука?

Слезы высохли на его глазах, он успокоился.

– Сколько мне лет? – спросил он.

– Прошло 3081 лет со дня твоего рождения. Но твой субъективный возраст 36 лет и 118 дней.

– Сколько лет будет Новинхе, когда я достигну их?

– Перемещение займет несколько недель, в зависимости от времени старта и скорости корабля. Ей будет что-то около тридцати девяти лет.

– Я хочу отправиться завтра.

– Космические корабли придерживаются расписания.

– Есть что-нибудь на орбите Трондейма?

– Полдюжины есть, но только один готов к отправке. Он отправляется с грузом страйки для обожающих роскошь купцов и торговцев Курил и Армении.

– Я никогда не спрашивал тебя, богат ли я.

– Я хранила твои сокровища все эти годы.

– Купи корабль вместе с грузом.

– Что ты будешь делать со всей этой страйкой на Луситании?

– А что делают с ней армяне и курильцы?

– Часть они носят, другую едят. Но они платят такую цену, которую луситанцы вряд ли вообразят.

– Тогда я подарю страйку луситанцам, может, это изменит их отношение к Говорящему, вторгшемуся в католическую колонию.

Джейн превратилась в джина из бутылки.

– Слушаю и повинуюсь, хозяин.

Джинн обратился в облако и исчез в горлышке. Лазеры отключились, пространство около терминала опустело.

– Джейн, – позвал Эндер.

– Да, – пропели камушки в ушах.

– Почему ты хочешь, чтобы я отправился на Луситанию?

– Я хочу, чтобы ты добавил третий том к «Королеве Пчел и Гегемону» о свиноподобных.

– Почему ты проявляешь такую заботу о них?

– Потому что, когда ты напишешь книги, откроешь людям души трех всепонимающих, всечувствующих разновидностей жизни, ты будешь готов говорить о четвертой.

– Еще одна разновидность ременов? – спросил Эндер.

– Да, это я.

Эндер задумался.

– Ты готова заявить о себе всему человечеству?

– Я всегда была готова. Вопрос лишь в том, готовы ли они принять меня? Им легко было полюбить гегемона – он был человеком. И спасенную королеву пчел, так как они знают, что все баггеры мертвы. Если ты заставишь их полюбить свиноподобных, которые до сих пор живы, чьи руки запятнаны человеческой кровью – тогда они будут готовы узнать и принять меня.

– Однажды, – сказал Эндер, – я полюблю кого-нибудь, того, кто не будет заставлять меня играть роль Геркулеса.

– Это будет все время сверлить тебя.

– Да, но я уже достаточно зрел и люблю, когда мне докучают.

– Между прочим, хозяин звездолета Хайвлок, живущий в Гейлз, запросил за корабль и груз сорок биллионов долларов.

– Сорок биллионов. Это обанкротит меня?

– Капля в море. Экипаж заметил, что их контракты аннулированы.

Пришлось потратиться, чтобы определить их на другие корабли. Тебе и Валентине никто не нужен, кроме меня, я помогу управлять кораблем.

Отправимся утром?

– Валентина, – повторил Эндер. Валентина была единственным, что задерживало его отправку. Так или иначе, теперь, когда решение принято, его студентам, его новым скандинавским друзьям ничего не остается, как пожелать ему счастливого пути.

– Я не могу отложить прочтение книги, написанной Демосфеном об истории Луситании.

Джейн знала настоящего Говорящего от имени Мертвых, скрывающегося под именем Демосфена.

– Валентина не поедет, – сказал Эндер.

– Но она твоя сестра.

Эндер улыбнулся. Несмотря на свою прозорливость и мудрость, Джейн не понимала родственных чувств.

Хотя она была порождением человеческого разума, и сама сформулировала себя в его терминах и понятиях, она не имела биологической сущности. Зная все о генетической материи человека, она не испытывала человеческих чувств, желаний, влечений.

– Она моя сестра, но Трондейм – ее дом.

– Но раньше, она была вынуждена сопровождать тебя.

– Сейчас я ее не буду даже просить. – Не потому, что она ждала ребенка, не потому, что она была счастлива в Рейкьявике. Здесь ее уважали и любили как педагога, не подозревая, что она и есть легендарный Демосфен.

Здесь жил ее муж, Жак, хозяин сотен рыболовных судов, мастер фиорда.

Здесь каждый день рождал блестящие идеи, приносил радость или пугал бушующим морем. Она никогда не бросит этот мир. Не бросит, даже если поймет, что он должен уйти.

Горечь расставания с Валентиной убавила его решимость, заставила усомниться в необходимости отъезда на Луситанию. Ребенком ему пришлось расстаться с любимой сестрой. Несколько лет дружбы и тепла были навсегда украдены из его жизни. Мог ли он снова расстаться с ней после стольких лет жизни бок о бок? Почти двадцать лет они неразлучно были вместе. На этот раз даже не было надежды на возвращение. Путь к Луситании займет двадцать два года, и двадцать два года понадобится, чтобы вернуться обратно.

«Тебе трудно решиться, слишком дорого приходится платить за поступки».

Не язви мне душу, мысленно сказал он, я в полном отчаянии.

«Она твое второе я. Ты действительно оставишь ее нам».

Голос королевы пчел вновь зазвучал в его мозгу. Конечно, она видела все, что он видел, и знала, что он решил. Его губы молча ответили ей: Я оставлю ее, но не вам. Мы не уверены, принесет ли это тебе пользу. Может быть, также разочарует, как Трондейм.

«В Луситании есть все, что нам нужно. Там наше спасение от людей».

Но Луситания принадлежит другим. Я не могу уничтожить свиноподобных, чтобы искупить вину за ваше уничтожение.

«Они будут в безопасности с нами, мы не причиним им вреда. После стольких лет ты уже достаточно знаешь нас».

Я понимаю, о чем ты говоришь.

«Мы не знаем, что такое ложь. Мы открыли перед тобой свои души, свою память».

Я знаю, что вы сможете жить с ними в мире, но смогут ли они жить в мире с вами?

«Возьми нас туда. Мы так долго ждали».

Эндрю подошел к старой, потрепанной сумке, стоящей в углу. Все, что он со спокойной совестью мог положить туда, – это смена белья. Вся остальная обстановка комнаты была подарена людьми, от имени которых он говорил, в знак уважения к нему и к его делу, или за правду, о которой он никогда не говорил. Все это останется здесь, когда он уйдет. В его сумке не было комнаты для этих вещей.

Он открыл сумку, вынул упакованный сверток и развернул его. Внутри лежал ком из толстых волокон – это был огромный кокон, около сорока сантиметров в длину.

«Да, взгляни на нас».

Он обнаружил этот кокон, когда стал правителем первой колонии людей, основанной на земле баггеров. Предвидя собственное уничтожение от рук Эндера, зная, что он непобедимый враг, они построили модель, понятную только ему, так как взяли ее из его мечтаний. Кокон с беспомощной, но все чувствующей королевой пчел, ожидал его в башне, где однажды, в своих мечтах, он встретился с врагом.

– Ты долго ждал, пока я нашел тебя, – громко произнес он. – Поэтому и не заметишь нескольких лет путешествия за зеркалом.

«Несколько лет? Ах, да, последовательность вашего мышления такова, что вы не замечаете течения лет, когда путешествуете со скоростью света.

Но мы замечаем. Наши мысли молниеносны, мы помним каждое мгновение прошедших трех тысяч лет».

Удастся ли найти место, где вы будете в безопасности?

«У нас десять тысяч оплодотворенных яиц, каждое из них несет жизнь».

Может Луситания окажется таким местом.

«Позволь нам возродиться».

– Я попробую. Все эти годы я путешествовал от планеты к планете. Я искал место для вас.

«Быстрее, быстрее, быстрее, быстрее».

Я, кажется, нашел место, где мы не сможем вновь убить вас. Но вы до сих пор являетесь людям в ночных кошмарах. Не так уж много людей верят моей книге. Они могут осуждать Ксеноцид, но они могут повторить его снова.

«За все наше существование, ты первый – подлинная личность, не являющаяся одним из нас. Нас никогда не понимали, потому что понимали всегда мы. Теперь мы просто наше я, ты стал нашим глазом, руками, ногами.

Прости нам нашу нетерпеливость».

Он рассмеялся. Мы прощаю вас.

«Твои люди – глупцы. Мы знаем правду. Мы знаем, кто убил нас. Это был не ты».

Это был я.

«Вы – глупцы».

Это был я.

«Мы прощаем тебя».

Когда вы снова появитесь на поверхности жизни, может, тогда придет прощение.

Глава 5

ВАЛЕНТИНА

Сегодня я допустил промах, сказал, что Лайбо – мой сын. Только Барк слышал это, но через час новость стала почти всеобщим достоянием. Они собрались вокруг меня и попросили Сальвагема спросить, правда ли, что я действительно «уже» отец. Затем Сальвагем соединил наши руки, мою и Лайбо, на мгновения я пожал руку Лайбо. Они произвели щелкающий шум аплодисментов, и, по-моему, прониклись благоговейным страхом. С того момента я заметил, что мой престиж сравнительно возрос.

Последствия неизбежны. Свиноподобные, насколько мы выяснили, не являются целостным сообществом или даже типичными самцами. Они либо подростки, либо старые холостяки. Ни один из них не являлся отцом детей.

Ни один не спаривался в том смысле слова, которое мы представляем.

В человеческом обществе нет подобных аналогов, где бы группы холостяков были изгнанниками без силы и авторитета. Неудивительно, почему они говорят о своих самках с какой-то странной смесью поклонения и презрения. С одной стороны, они не мыслят принятие каких-либо решений без их совета, с другой стороны, объявляют их слишком глупыми, чтобы понять что-либо, объявляют их ваэлзами. Взглянув фактам в лицо, напрашивается такое представление об их самках – это неодушевленные пастухи свиней, стоящие на четвереньках. Я думаю, самки советуются с ними тем же способом, что они советуются с деревьями, используя хрюканье как средство предсказания ответов, что подобно бросанию костей.

В настоящий момент, я думаю, что самки совершенно разумны как самцы, и не являются ваэлзами. Негативные суждения самцов о самках вытекают из их чувства обиды, как холостяков, исключенных из процесса воспроизводства и структур управления родом. Свиноподобные так же осторожны с нами, как и мы с ними – они не позволяют нам встречаться с самками, или самцами, обладающими реальной властью. Мы думали, что изучаем главное – сердце сообщества свиней. На самом деле, фигурально говоря, мы оказались в канализационной трубе с отбросами генотипов. То есть, среди самцов, чьи гены признаны негодными для обогащения и продолжения рода.

И, тем не менее, я не верю в это. Насколько я знаю свиноподобных, они – сообразительны, умны, быстро обучаемы. Настолько быстро, что, не желая того, мы дали им больше информации о человеческом обществе, чем они нам о своем. И если эти – их отбросы, то я надеюсь, что они признают меня достаточно стоящим и ценным для знакомства с их «женами» и «отцами».

Я не могу обнародовать эти заметки, поскольку, желая того или нет, нарушил правила. Не представляю, что кто-нибудь окажется способным избежать невольного обучения свиноподобных. Хотя законы глупы и контрпродуктивны, я нарушил их, и если это обнаружится, они пресекут всякие контакты со свиноподобными. Это будет еще хуже теперешнего, частично ограниченного контакта. Поэтому я принял решение поместить эти заметки в специальные защищенные правом доступа, файлы Лайбо, где моя жена даже и не подумает их искать. Эта информация о том, что изучаемые нами свиноподобные – все холостяки, имеет огромное значение. И по установленным правилам иерархии, я желаю скрыть это от любого зенолога-фрамлинга. Будьте бдительны, люди, суть в том, что Наука – безобразный маленький зверек, пожирающий себя.

Джон Фигейро Алварес, Секретные записки, опубликованы в: Демосфен «Честность Измены: Зенологи Луситании», Исторические ретроспективы Рейкьявика, 1990:4.

***

Ее живот был тугим и выпуклым, тем не менее оставался еще месяц до появления на свет дочери Валентины. Это полный идиотизм, быть такой большой и неуклюжей. Раньше, когда она намеревалась взять в плавание учеников своего исторического класса, она всегда управляла кораблем сама.

Теперь она все переложила на плечи матросов мужа, она с огромным трудом смогла подняться с пристани на борт – капитан приказывал рулевому держать корабль без крена. Конечно, он все делал, как положено – разве не капитан Рав обучил ее всему, когда она впервые вступила на борт – но Валентина не привыкла отсиживаться на второстепенных ролях.

Это было ее пятое плавание, в первом – она случайно встретилась с Жаком. Она не помышляла о замужестве. Трондейм был таким же миром, как множество других, известных ей по путешествиям с братом, юным странником, не знающим покоя. Она будет учить других, учиться сама, и через четыре-пять месяцев напишет длинный исторический очерк, опубликует его под псевдонимом Демосфен, что доставит ей удовольствие, и все это до тех пор, пока Эндер не примет чей-нибудь вызов стать Говорящим и не отправится в другой мир. Обычно их деятельность тесно переплеталась – его звали говорить от имени умершей важной персоны, чья история жизни впоследствии становилась основой ее эссе. Это была своеобразная игра для двоих, где они выступали в роли странствующих профессоров того или этого. Эссе были разрозненны до тех пор, пока им не удалось сотворить условную личность повествователя – Демосфена, ставшую мировой знаменитостью.

Какое-то время она боялась, что кто-нибудь обнаружит подозрительное совпадение ее странствий с тем, что описывал Демосфен в своих эссе, и раскроет ее тайну. Но со временем имя Демосфена обросло мистикой, так же как имена Говорящих. Люди предполагали, что Демосфен – это не один человек. По их мнению, каждое эссе Демосфена было продуктом творения независимого гения, который затем пытался его опубликовать под рубрикой Демосфена, компьютер автоматически передавал представленные работы на рассмотрение никому неизвестной комиссии из лучших историков своего времени, решавшей, достойна ли данная работа имени Демосфена. Ни у кого в мыслях не было, что за всем этим стоит никому не известный школьник.

Каждый день сотни эссе претендовали на легендарное имя, но компьютер неизменно отклонял те, которые не принадлежали руке настоящего Демосфена.

Со временем это укрепило веру в то, что не существует реальной личности, подобной Валентине, связанной с именем. И, наконец, Демосфен окончательно утвердился как демагог компьютерных сетей, ведущий повествование со времен войны с баггерами, три тысячи лет назад, поэтому не мог быть одним и тем же человеком.

Это правда, думала Валентина. Я – действительно не тот же человек, я меняюсь от книги к книге. Миры, описываемые мной, перерождают меня. А этот мир больше всех.

Она не разделяла измышлений лютеран, особенно фракции кальвинистов, которым казалось, что они знают ответ на каждый вопрос еще до того, как он был задан. Она вынашивала идею новых форм обучения. Ей хотелось вырвать определенную группу студентов-выпускников из рамок академизма и отправиться с ними на один из Летних островов экваториальной гряды. По весне страйка заходила туда на нерест, и многочисленные косяки брачующихся плескались в безумной агонии, подгоняемые инстинктом воспроизведения. Ее идея крушила загнивающие шаблоны академизма, насаждаемые в каждом университете. Студенты могут питаться только хаврегрином, дико растущим в долинах, да брачующейся страйкой, если хватит мужества и разума убить живую жизнь. И когда их суточное пропитание будет определяться исключительно их старанием и умением, их мнения и установки о том, что значимо, а что нет в истории жизни, будут неуклонно меняться.

Руководство университета без особой охоты разрешило подобный эксперимент. На собственные средства она зафрахтовала судно у Жака, ставшего главой одной из многих рыболовецких фамилий. Он относился к ученым с презрением моряка, называя их скрадарами прямо в глаза и еще хуже обзывая за их спиной. Он сказал Валентине, что через неделю, на обратном пути спасет ее и студентов от голодной смерти. Так что у нее и потерпевших кораблекрушение, так они себя окрестили, времени было достаточно. Они расцветали на глазах, построив что-то наподобие деревни, они каждый день радовались творению своих рук, горячо обсуждали темы работ, которые они с блеском опубликуют по возвращении.

Каждое летнее плавание всегда приносило Валентине сотни поклонников и претендентов на руку и сердце. Но больше всех ее привлекал Жак. Почти не образованный, он хорошо знал мельчайшие подробности Трондейма, он был продолжением Трондейма. Он мог пересечь все экваториальные моря без морских карт, знал все отмели и дрейфующие айсберги, все места нерестилищ.

Казалось, он предвидел места брачных танцев страйки и мог всегда захватить их врасплох. Ничто не вызывало его удивления, любую ситуацию он встречал во всеоружии.

За исключением Валентины. И когда лютеранский священник – не кальвинист – благословил их брак, они казались скорее удивленными, чем счастливыми. Тем не менее, они были счастливы. С тех пор, как она покинула Землю, она впервые ощутила себя дома, обрела покой и уют. Вот почему ребенок креп внутри и ждал своего часа. Страсть к путешествиям исчезла. И она была благодарна Эндеру, что он тоже понял ее чувства. Без всяких объяснений он осознал, что Трондейм – это конец ее трехтысячелетней одиссеи, конец карьеры Демосфена. Подобно исхахе она пустила корни в ледяном сердце Трондейма и обрела, наконец, пищу, которую не могли ей дать земли других миров.

Ребенок шевельнулся внутри, прервав ее воспоминания, она увидела Эндера, направляющегося к ней, на его плече виднелся ремень. Она сразу поняла, зачем он прихватил сумку: он намеревался отправиться в одиночное плавание. Она удивилась своей благодарности и признательности ему. Эндер был спокоен и свободен, он с трудом скрывал свое понимание человеческой натуры. Обычным средним студентам он не был понятен, но лучшие из лучших улавливали оригинальные повороты его мыслей, и ведомые неуловимой нитью, находили ключ к истине, случайно подброшенный им. В результате – она во все времена завидовала проницательности Эндера – их головы рождали собственные идеи, то были гениальные идеи Эндера.

Она не ответила «нет» на его немой вопрос. Говоря по правде, ей всегда хотелось быть только с ним. Их близость и дружба была сильнее любви к Жаку. Пройдут долгие годы, прежде чем подобная безграничная близость навсегда свяжет ее с Жаком. Жак знал об этом и по-своему переживал, он не разделял привязанности жены к брату.

– Привет, Валя, – сказал он.

– Привет, Эндер. – Они находились на причале, никто не подслушивал их, поэтому она смело назвала его детским прозвищем, превращенным человечеством в зловещий эпитет.

– Что ты будешь делать, если кролик решит, что уже пора?

Она улыбнулась.

– Папа обернет ее в кожу страйки, я буду петь печальные скандинавские песни, и студенты проникнутся гениальной идеей о влиянии законов репродуцирования на ход истории.

Они рассмеялись. И вдруг Валентина поняла, что Эндер не собирается в плавание, он упаковал сумку, чтобы оставить Трондейм, он пришел сюда попрощаться, а не звать ее с собой. Слезы навернулись на глаза, нестерпимая тоска опустошила душу. Он подошел и обнял ее, сколько раз он обнимал ее так раньше. Теперь ее живот выступающим тугим комом стоял между ними.

– Я думаю, тебе нужно остаться, – прошептала она. – Отклони все вызовы.

– Есть один, который невозможно отклонить.

– Я могу родить ребенка в плавании, но не на другой планете.

Как она предполагала, он не звал ее с собой.

– Девочка будет потрясающей блондинкой, – сказал Эндер, – это безнадежно для Луситании, там лишь темнокожие бразильцы.

Так это Луситания. Валентина сразу поняла, что заставило его принять вызов, об убийстве зенолога свиноподобными было известно всем.

– Ты сошел с ума.

– Не совсем.

– Ты знаешь, что произойдет, если люди узнают, что Эндер отправился в мир свиноподобных? Они распнут тебя!

– Они распнут меня и здесь, если кто-нибудь кроме тебя узнает, кто я на самом деле. Обещай мне никому не говорить.

– Чем ты им сможешь помочь? Когда ты появишься, он будет мертвым многие десятилетия.

– Мои подзащитные всегда успевают достаточно остыть, прежде чем я прихожу Говорить от их имени. Это основной недостаток профессии странника.

– Я не хочу терять тебя снова.

– А я думал, мы потеряли друг друга в тот день, когда ты полюбила Жака.

– Зачем ты говоришь об этом! Я не хотела выходить замуж!

– Поэтому я и молчал до сих пор. Но это неправда, Вал. Когда-нибудь ты все равно бы решилась. Я рад за тебя. Ты ведь никогда не была счастлива. – Он погладил ее живот. – Гены Виггиных требуют продолжения. Я надеюсь, их будет не меньше дюжины.

– Считается неучтивостью иметь больше четырех, жадностью – заиметь больше пяти, и варварством – больше шести. – Произнося эту шутку, она лихорадочно соображала, как лучше отказаться от плавания – поручить ассистентам провести его без нее, отменить вообще, или отложить до отъезда Эндера?

Неожиданно Эндер спросил:

– Как ты думаешь, твой муж позволит мне воспользоваться одной из его лодок? Утром отправляется мой звездолет, поэтому я хотел бы попасть на Мерелд ночью.

Его поспешность была мучительна.

– Почему ты заранее не предупредил, что тебе понадобится лодка? Ты бы мог сообщить через компьютер.

– Я принял решение пять минут назад и сразу отправился к тебе.

– Но ты уже упаковал вещи – для этого нужно время.

– Не нужно, я купил весь корабль.

– К чему такая спешка? Путешествие продлится десятилетия…

– Двадцать два года.

– Двадцать два года! Отправишься парой дней позже, какая разница?

Разве ты не можешь подождать хоть месяц? Ты бы увидел моего ребенка.

– Через месяц, Вал, у меня не хватит мужества оставить тебя.

– Так не оставляй. Кто тебе эти свиноподобные? Баггеры по крайней мере были ременами. Оставайся, женись, ведь я же вышла замуж. Эндер, ты открыл столько звезд, пора остановиться, пора, наконец, пожинать плоды своего труда.

– У тебя есть Жак, а у меня только несносные студенты, все время стремящиеся навязать мне свой кальвинизм. Мой труд еще не закончен. А главное, Трондейм – не мой дом.

Валентина восприняла слова как обвинение: ты пустила корни, не задумываясь, смогу ли я жить на этой почве. Но здесь нет моей вины, хотела возразить Вал – ты – единственный, кто останется, ты – но не я.

– Помнишь, как было тогда, – сказала она, – когда мы оставили Питера на Земле и отправились к первой колонии, к миру, главою которого ты стал.

Путешествие заняло десятки лет. Это было равносильно смерти Питера. Когда мы достигли колонии, он стал уже старым, а мы все еще оставались молодыми.

За время нашего разговора по ансиблу он превратился в дряхлого старика. Он был нашим братом.

– Все меняется к лучшему, – попытался смягчить ситуацию Эндер.

Но Валентина увидела в словах издевку:

– Ты думаешь, двадцать лет изменять меня к лучшему?

– Я думаю, я буду горевать по тебе живой сильнее, чем если бы ты умерла.

– Нет, Эндер, это действительно, как будто я умерла, и ты знаешь, что ты и есть тот, который убил меня.

Он поморщился.

– Я не думал об этом.

– Я не буду писать тебе. Почему я? Для тебя это всего одна-две недели. Ты прибудешь на Луситанию, и компьютер прочтет тебе письма двадцатидвухлетней давности от человека, которого ты покинул две недели назад. Первые пять лет будет тоска, боль потери, одиночество от невозможности поговорить…

– Жак – твой муж, не я.

– А потом, о чем я могу написать? Умненькие, веселенькие, маленькие послания о ребенке? Ей будет пять, десять, двадцать лет, она выйдет замуж, а ты даже не будешь знаком с ней, не позаботишься о ней.

– Я позабочусь.

– Не представится случая. Я не буду писать тебе, пока не постарею, Эндер. Пока ты не достигнешь Луситании, затем еще чего-нибудь, поглощая десятилетия огромными глотками. Затем я пошлю тебе свои мемуары. Я посвящу их тебе. Посвящается Эндрю, моему любимому брату. Я с радостью прошла с тобой сквозь дюжины миров, но ты не остановился даже на пару недель, когда бы я не просила.

– Прислушайся к себе, Вал, и ты поймешь, почему я должен уйти сейчас, не рви мне сердце на части.

– Оставь эту софистику своим студентам, Эндер. Я не говорила бы так, если бы ты не сбегал как вор, застигнутый врасплох! Не нужно искать причины в других и обвинять меня!

Он отвечал сбивчиво, задыхаясь, слова наскакивали друг на друга, он торопился выговориться, пока эмоции не парализовали его.

– Ты права, я спешу, потому что там меня ждет работа, а здесь каждый день оставляет свой след, он ранит меня, мне больно видеть, как ты и Жак становитесь все ближе друг другу, а между нами растет пропасть, хотя я понимаю, что так должно быть. А когда я принял решение уехать, я решил, что чем быстрее я уеду, тем лучше для всех, и я оказался прав. Ты знаешь, что я прав. Я не предполагал, что ты возненавидишь меня за это.

Эмоции не остановили его, и он заплакал, как она.

– Я не ненавижу тебя, я люблю тебя. Ты – часть меня, ты – мое сердце, и если ты уедешь, мое сердце оторвется и выпрыгнет вслед за тобой…

Это была последняя фраза прощания. Первый помощник Рава доставил Эндера к Мерелду, огромной площадке в экваториальном море. С нее запускались шаттлы для стыковки с космическими кораблями. Они молча договорились, что Валентина не последует за ним. Более того, она вернется с мужем домой и останется верна ему. На следующий день она вышла в плавание вместе со студентами, она дала волю слезам лишь ночью, когда никто не мог увидеть ее.

Но студенты заметили. Поползли толки о том, как профессор Виггина горько переживает отъезд своего брата, странствующего Говорящего. Они, как и студенты всех поколений, придумывали невероятные истории, где было все, кроме правды. И только одна девушка, студентка Пликт, осознала, что история Эндрю и Валентины Виггиных скрывает большую тайну, о которой никто не подозревал.

Так она начала изучать эту историю, стараясь проследить их совместные путешествия сквозь миры, пытаясь пройти по их следам. Когда дочери Валентины, Сифте, исполнилось четыре года, а собственному ее сыну, Рену, два, Пликт пришла к ней. Она уже стала молодым профессором университета.

Пликт показала Валентине опубликованную историю. Она охарактеризовала ее как фантастическую, но это была правда. Это была история о брате и сестре, старейших людях вселенной, об их рождении на Земле, когда еще не было образовано ни единой колонии, об их странствиях и исканиях.

К радости Валентины – и, как ни странно, к разочарованию – Пликт не удалось обнаружить, что Эндер был подлинным Говорящим от имени Мертвых, а Валентина Демосфеном. Но она узнала достаточно о их жизни, чтобы написать сказку об их прощании, когда она решила остаться с мужем, а он оставить этот мир ради другого. Сцена выглядела более динамично и эмоционально, чем происходившее на самом деле. Пликт описала, что могло бы произойти, если бы Эндрю и Валентина были чуть театральнее.

– Зачем ты написала об этом? – спросила ее Валентина.

– История сама по себе достаточно хороша, чтобы искать причины описать ее.

Кривая лесть ответа озадачила ее.

– Кем был для тебя мой брат Эндрю, что ты провела целое расследование для создания истории о нем?

– Вы задали неправильный вопрос, – сказала Пликт.

– Это что, игра в тестирование? Намекни, пожалуйста, о чем я должна спросить?

– Не надо злиться. Вам следовало спросить, почему я написала фантастическую историю вместо биографической.

– Хорошо, почему?

– Потому что я обнаружила, что Эндрю Виггин, Говорящий от имени Мертвых – это Эндер Виггин, Эндер Ксеноцида.

Прошло четыре года со дня отъезда Эндера, он был еще в восемнадцати годах до места своего назначения. Тем не менее, Валентина почувствовала страх за судьбу брата. Как сложится его жизнь, если его встретят на Луситании как самого презираемого человека за всю историю человечества?

– Вам не следует бояться, профессор Виггина. Если бы я хотела обнародовать это, то давно бы уже сделала. Когда я выяснила это, я поняла, что он раскаивается в содеянном. Какая величественная кара. Говорящий от имени Мертвых назвал его действо ужасным преступлением, которое невозможно выразить словами. А он, как сотни других, присвоил себе титул Говорящего и сыграл роль собственного обвинителя от имени двадцати миров.

– Ты выяснила так много, Пликт, а поняла так мало.

– Я поняла все! Прочитайте написанное – в нем понимание!

Валентина мысленно сказала себе, если Пликт знает достаточно, то она имеет полное право знать еще больше. Но не истинная причина, а ярость заставила сказать Валентину то, о чем она молчала все эти годы.

– Пликт, мой брат не подражал настоящему Говорящему от имени Мертвых.

Он сам написал «Королеву Пчел» и «Гегемона».

Правда, сказанная Валентиной, потрясла ее. Все эти годы она рассматривала Эндрю Виггина как субъективную сущность, а подлинного Говорящего как вдохновителя. Теперь они слились в одном человеке. Это открытие разбило все ее представления.

После Пликт и Валентина еще долго беседовали, поверяли друг другу свои секреты, наконец, Валентина предложила Пликт стать наставницей детей и ее сотрудником в преподавании и творчестве. Сначала Жак недоумевал по поводу такого прибавления семьи, но со временем Валентина рассказала ему сокровенную тайну Пликт, побудившую ее написать об Эндрю. Она стала фамильной легендой, подрастающие дети с трепетом слушали невероятные истории о давно пропавшем дяде Эндере, который был известен миру как чудовище, а на самом деле был чем-то вроде спасителя, пророка, или, по крайней мере, мученика.

Шли годы, семья Валентины росла. Боль от потери Эндера переросла в гордость и, наконец, стала просто ожиданием. Она желала, чтобы он поскорее достиг Луситании и разрешил дилемму свиноподобных, тем самым исполнив свою миссию апостола ременов. Добропорядочная лютеранка Пликт научила Валентину молиться за Эндера. Могущественная стабильность ее семьи и чудо рождения пятерых детей, по капле вливаясь в эмоции, укрепили ее дух, положили начало новой доктрине – доктрине веры.

Это сказалось и на детях. Сказка о Дяде Эндере закралась в их души.

Сифта, старшая дочь Валентины, была особенно заинтригована. Даже когда ей исполнилось 20, и зрелый рационализм победил детскую непосредственность и простоту, она все еще оставалась во власти притяжения Эндера. Он был для нее ожившей легендой, обитающей где-то рядом.

Она не говорила о нем ни с отцом, ни с матерью, но однажды доверилась своей наставнице.

– Когда-нибудь, Пликт, я встречу его. Я встречусь с ним и помогу в его работе.

– Почему ты думаешь, что он нуждается в помощи? А в твоей помощи особенно? – Пликт не растеряла свой скепсис, несмотря на полное доверие и расположение детей.

– Разве он сможет справиться один, особенно в первое время? – Мечты Сифты прорвали лед Трондейма, вырвались наружу и полетели к далекой планете, куда еще не ступала нога Эндрю Виггина. Люди Луситании, вы мало знаете о том, какой великий человек будет ходить по вашей земле и терпеливо нести тяжкое бремя ваших проблем. В свое время, я присоединюсь к нему, хотя и принадлежу к следующему поколению. Будь готова встречать меня, Луситания.

На борту звездолета Эндер Виггин не догадывался о легендах, будоражащих его близких. Лишь несколько дней отделяли его от последней встречи с Валентиной. Для него Сифта еще не имела имени, она была выпуклостью живота Валентины, не более того. Он только начал ощущать боль потери Валентины – боль, которая уже начала затухать в нем. Его мысли были далеки от неизвестных племянниц и племянников ледяного мира.

Он думал об одинокой, мучающейся девочке Новинхе, гадая, что сделают с ней эти двадцать два года, и кем она станет ко времени их встречи. Он любил ее как собственное отражение давней глубокой печали.

Глава 6

ОЛХЕЙДО

Их отношения с другими родами имеют оттенок воинственности. Когда они рассказывают друг другу разные истории (обычно во время дождливой погоды), в них всегда происходят битвы, сражаются герои. Конец историй всегда трагичен, погибают и герои и трусы. И если в этих историях есть хоть намек на генеральную линию, тогда свиноподобные не рассчитывают вести войны. Они не проявляют и толики интереса к самкам врага, не заинтересованы в таких традиционных формах человеческого отношения к женам павших воинов, как рабство, насилие, убийство.

Означает ли это, что у них не существует генетических обменов между родами? И не было. Генетические обмены могут происходить через самок, которые выработали определенные формы распространения генотипа. При очевидном раболепии самцов перед самками в свином сообществе, это легко можно осуществить без ведома самцов; или это вызывает в самцах такой стыд, что они стесняются нам сказать об этом.

Вот что они хотели рассказать нам о битвах. Типичное описание из заметок моей дочери Аунды 2:21, сделанных в прошлые годы во время сборищ в бревенчатом доме.

Свинья (говорящая на старке): Он убил троих братьев, не получив ни царапины. Я никогда не видел такого мужественного и бесстрашного воина.

Кровь стекала по его рукам. Палка в его руках раскололась от ударов, мозг моих братьев облепил ее. Он знал, что его ждал почет, даже если оставшиеся в живых захотят отомстить его немощному роду. Я добыл славу! Я завоевал ее для него!

(Другие свиноподобные прищелкнули языками и запищали).

Свинья: Ударом я сбил его на землю. Он упорно боролся, пока я не показал проворство своих рук. Затем он открыл рот и промямлил странную песню далекой страны. Он никогда не станет палкой в наших руках. (В этом месте все присоединились к пению и запели песню на «языке жен», один из самых длинных куплетов).

(Замечено, что в основном они говорят на старке, но в моменты кульминации, или по окончанию рассказов, они переходят на португальский.

Подумав, мы убедились, что тоже переходим на родной португальский в моменты наибольшего эмоционального накала).

На первый взгляд окончание сражения кажется невероятным. Но мы слышали достаточно историй и поняли, что все они оканчиваются гибелью героя. В них нет даже намека на комедию.

Лайбердейт Фигейро де Медичи «Отчет о межвидовых отношениях аборигенов Луситании» в Культурных Обзорах 1964:12:40.

***

У Эндера не было особых дел во время межзвездного полета. Курс следования был нанесен на карту и корабль шел в режиме парка, единственная обязанность сводилась к поддержанию скорости корабля близкой к скорости света. Бытовой компьютер отображал точную скорость движения, а затем определял возможную длительность полета (в субъективном времени) при данной скорости, или предлагал внести коррективы в режим парка, если возникали отклонения от скорости света. Как секундомер, думал Эндер.

Секунда, еще одна. Тик, тик, и жизнь кончилась.

Джейн не могла полностью перенести себя в бортовой компьютер, поэтому вот уже восемь дней Эндер был практически один. Компьютеры звездолета блестяще помогали ему в изучении португальского на основе испанского. Он уже мог свободно говорить, но еще с трудом понимал речь, так как многие согласные по-разному звучали в различных сочетаниях.

Каждодневные двухчасовые занятия языком с компьютером-педантом сводили его с ума. Во всех других путешествиях Валентина была рядом. Они не всегда разговаривали – Вал и Эндер настолько хорошо понимали друг друга, что зачастую им не о чем было говорить, слова были не нужны.

Теперь, без нее, Эндера раздражали даже собственные мысли; они путались и не достигали согласия, так как не было человека, который сказал бы об этом.

Не могла помочь даже королева пчел. Ее мысли были мгновенны. За одну минуту Эндера она проживала шестьдесят часов – дифференциал был слишком велик, и коммуникации с ней были неосуществимы. Если бы не заточение в коконе, она породила бы тысячи отдельных баггеров, каждый из которых осуществлял бы свою миссию, пополняя ее безграничную память своими познаниями. Но сейчас она имела только память, и после восьми дней собственного заточения Эндер наконец осознал ее рвение, беспредельное желание жизни.

Спустя восемь дней, он достаточно свободно изъяснялся на португальском и понимал речь, отпала прежняя необходимость в предварительном проговаривании на испанском. Тоска по человеческому общению настолько охватила его, что он был бы рад беседе с кальвинистом, лишь бы это был человеческий разговор.

Звездолет шел в режиме Парка; в неизмеримый момент его скорость менялась относительно вселенной. В теории был принят другой постулат: менялась скорость вселенной, в то время как корабль оставался полностью неподвижным. Но ни один из них не был доказан, потому что космос не располагал местом, позволяющим пронаблюдать данный феномен. Были только догадки. Никто не мог объяснить, почему филотические эффекты существуют и работают везде, хотя ансибл был открыт еще в древности. Также необъясним был Принцип Мгновенности Парка. Его ставили под сомнение, но он работал.

Окна звездолета заполнились звездами, распространяющими свой свет по всем направлениям. Когда-нибудь ученые откроют, почему режим Парка совсем не использует энергии. Однажды, Эндер был уверен, человечеству придется заплатить страшную цену за свое вторжение в космос. Размышляя, он заметил, что одна из звезд непрерывно мигала во время выполнения Парк-режима. Джейн доказывала ему, что это нереально, а простой обман. Но он знал, что многие звезды остаются невидимыми; триллионы из них могли исчезнуть, и никто не заметил бы этого. Тысячи лет люди продолжают видеть фотоны умерших звезд.

Временами он мог видеть, как пустеет Млечный Путь, но человечеству уже слишком поздно исправлять свой курс.

– Пребываешь в мечтаниях параноика, – сказала Джейн.

– Ты не можешь заглянуть в мозг человека.

– Ты всегда впадаешь в маразм и рассуждаешь о разрушении вселенной, когда находишься в полете. Это твое индивидуальное проявление последствий гиподинамии.

– Встревожены ли власти Луситании моим появлением?

– Это очень маленькая колония. Там нет Поста Приземления, поскольку почти никто не посещает их. Там есть орбитальный шаттл, доставляющий людей на орбиту и с орбиты, а также маленький шаттлодром.

– Нет разрешения на иммиграцию?

– Ты – Говорящий. Они не могут отправить тебя обратно. Комитет иммиграции состоит из правителя, она же является мэром, так как город и колония – это одно и то же. Колония – это всего один город. Имя мэра Фарма Лайла Мария до Боску, прозванная Боскуинха. Она шлет тебе приветствия и пожелания скорее уехать, поскольку у них хватает проблем и без проповедников агностицизма, досаждающих добропорядочным католикам.

– Она так сказала?

– Ну, не тебе – аббат Перегрино сказал это ей, а она согласилась.

Такая ее работа – со всеми соглашаться. Если ты скажешь ей, что католики идолопоклонники и суеверные дураки, она только вздохнет и скажет: «Я надеюсь, вы будете держать это мнение при себе».

– Не уклоняйся от ответа, – сказал Эндер. – Ты что-то скрываешь.

– Новинха отменила свой вызов. Через пять дней.

Конечно, Закон Звездных Путей гласил: если Говорящий принял вызов и отправился к месту назначения, по закону вызов не может быть отменен; но сам факт аннулирования вызова все менял. Потому что, вместо нетерпеливого двадцатидвухлетнего ожидания его появления, она может испугаться его приезда, возненавидеть его за его прибытие, которое она отменила. Он рассчитывал, что она примет его как долгожданного друга. Теперь она может оказаться большим врагом, нежели католическая церковь.

– По крайней мере, облегчает мою работу.

– Все не так уж плохо, Эндрю. За эти годы двое других людей обратились за помощью Говорящего, они не отменили свои вызовы.

– Кто?

– По счастливому совпадению, они – новинхина дочь Эла и новинхин сын Майро.

– Они не могут знать Пайпо. Почему они хотят, чтобы я говорил от его имени?

– Нет, не от имени Пайпо. Эла вызвала Говорящего только шесть недель назад, говорить от имени ее отца, мужа Новинхи, Махроса Марии Рибейры, прозванного Макрам. Он опрокинулся за стойкой бара. Не от алкоголя – у него было заболевание. Он умер, окончательно сгнив на корню.

– Джейн, меня беспокоит способ каким ты проводишь сравнения и сопоставления.

– Сопоставления – это по твоей части. Моя прерогатива – комплексный поиск в организованных структурах данных.

– А мальчик – как его имя?

– Майро. Он вызвал говорящего четыре года назад. По поводу смерти сына Пайпо, Лайбо.

– Лайбо было не больше сорока…

– Ему помогли умереть пораньше. Он был зенолог, зенадор – так это звучит по-португальски.

– Свиноподобные…

– Точно так же, как и его отца. Органы расположены в том же порядке.

За время твоего вояжа трое свиноподобных были убиты тем же способом. Но внутри свиных тел они сажают деревья – таких почестей они не даруют людям.

Оба зенолога были убиты свиноподобными.

– Что решил Совет Звездных Путей?

– Все очень хитро. Они в нерешительности. Ни один из последователей Лайбо не получил статуса и полномочий зенолога. Одна из них дочка Лайбо, Аунда. А другой – Майро.

– Они сохранили контакты со свиноподобными?

– Официально, нет. Было много споров по этому вопросу. После смерти Лайбо, Совет сократил контакты до одного раза в месяц. Но дочь Лайбо категорически отказалась подчиниться этому распоряжению.

– Они не отстранили ее?

– Большинство, высказавшееся за отстранение ее от контак-тов, было лишь на бумаге. В реальности не было большинства, осуждающего ее. В то же время, они беспокоились, потому что Майро и Аунда еще очень молоды. Два года назад с Калькутты стартовала группа ученых. Они должны взять на себя руководство делами свиноподобных. Но они прибудут через тридцать три года.

– На этот раз у них есть какие-нибудь предположения, почему свиноподобные убили зенолога?

– Нет, поэтому ты и нужен, ведь правда?

Он нашел бы ответ, если бы не королева пчел. Он ощутил нежный толчок в своем мозгу. Эндер почувствовал ее, словно легкий ветерок среди листвы.

Нежное шелестящее движение и ослепительный свет. Да, он был здесь Говорить от имени Мертвых. Но он был здесь еще и затем, чтобы возродить мертвых.

«Это хорошее место».

Кто-то всегда опережает меня на несколько шагов.

«Здесь господствует разум. Здесь существует мозг, разумнее любого человеческого».

Свиноподобные? Они думают так же?

«Он знает свиноподобных. Короткое время он опасался нас».

Королева пчел растворилась. Эндер понял, что на Луситании его ждут проблемы, к которым он не был готов.

***

Епископ Перегрино произносил проповедь сам себе. Это было дурным предзнаменованием. Кроме возбужденности, его речь была настолько витиевата и иносказательна, что Эла не поняла и половины из сказанного им. Квим притворялся, что все понимал, так как полагал, что епископ поступает всегда правильно. Маленький Грего даже не пытался казаться заинтересованным. Даже когда сестра Эсквисименто показалась в боковом приделе храма, с острыми, как бритва, ногтями и железной хваткой, он бесстрашно решал, какую бы пакость придумать сегодня.

Сегодня он внимательно разглядывал заклепки, расположенные на спинке впереди стоящей пластиковой скамьи. Эла поражалась его силе и крепости шестилетний ребенок при помощи отвертки вытаскивал заклепку. Эла не была уверена, смогла бы она такое проделать или нет.

Конечно, если бы отец был здесь, его длинная рука нежно, о, очень нежно, взяла бы отвертку из рук Грего! Он прошептал бы: «Где ты ее нашел?»

А Грего смотрел бы на него огромными невинными глазами. Позже, когда семья возвращалась после мессы, отец бы шумел на Майро за то, что тот везде разбрасывает инструменты, обзывая его разными словами и обвиняя во всех семейных неурядицах. Майро бы терпеливо сносил его ругань. Потом Эла занималась бы приготовлением еды. Ничем не занятый Квим сидел бы в уголке, перебирая четки и шепча свои бессмысленные маленькие молитвы. Олхейдо, как всегда, был самым удачливым из-за своих электронных глаз. Он просто отключал видение или просматривал интересные сценки из прошлого, не обращая внимания на происходящее. Вот Квора встала и скрылась за углом, где сидел Грего. Маленький Грего с торжеством триумфатора размахивал кальсонами отца, его глаза метали молнии, как будто он проклинал все на свете.

Эла содрогнулась от само собой возникшего видения. Было бы терпимо, если бы все кончилось этим. Но Майро скоро уйдет, а они будут ужинать, а потом…

Паукообразные пальцы сестры Эсквисименто подпрыгнули в воздухе и вцепились в руку Грего. Тотчас Грего выронил отвертку. Конечно, предполагалось, что она с грохотом упадет на пол, но сестра Эсквисименто не была глупой. Мгновенно наклонившись, она схватила отвертку второй рукой. Грего ухмыльнулся. Ее лицо было в нескольких сантиметрах от его колена. Эла догадалась об очередном подвохе, хотела предостеречь брата, но слишком поздно – он направил колено прямо в рот сестры Эсквисименто.

Вздрогнув от боли, она выпустила руку Грего. В ту же секунду он выхватил отвертку. Прикрыв рукой кровоточащие губы, она скрылась в приделе. Грего продолжил свои разрушительные игры.

Отец умер, напомнила себе Эла. Слова музыкой разливались в ее мозгу.

Отец умер, но он все еще здесь, потому что оставил своим монстрам маленькое наследство. Зерна отравы, зароненные им в нас, все еще зреют и, возможно, погубят нас всех. Когда он умер, его печень была около двух сантиметров, а селезенку вообще не могли найти. Нелепые жирные органы выросли на их месте. Его заболевание не имело названия. Его тело взбесилось, забыло схемы, по которым строится человеческий организм.

Сейчас болезнь живет в его детях. Не в телах, в душах. Мы живем там, где должны жить нормальные дети. Мы даже приспособились к этому. Но все мы всего лишь имитация детей, скрывающая за детской оболочкой безобразный, зловонный, раковый нарост, порожденный душой отца.

Может быть все было по-другому, если бы мама постаралась что-либо сделать, изменить к лучшему. Но ее ничто не заботит, кроме микроскопов, генетических изменений или чего другого, над чем она сейчас работает.

«…так был послан вызов Говорящему от имени Мертвых. Но существует только один человек, способный сказать от имени мертвых. Это Саградо Кристо…»

Слова аббата Перегрино привлекли ее внимание. Что он сказал о Говорящем от имени Мертвых? Он возможно не знал, что она тоже послала вызов…

«…законы требуют, чтобы мы относились к нему с учтивостью, но не с верой! В размышлениях и гипотезах неодушевленного человека не может быть правды. Она единственно в учениях и традициях Материнской Церкви. Поэтому, когда он будет ходить среди вас, дарите ему свои улыбки, но прячьте свои сердца!»

Почему он предупреждает нас? Ближайшая от нас планета – это Трондейм, всего двадцать два световых года. Но вряд ли там есть говорящий. Пройдут десятилетия, прежде чем он появится. Она повернулась к Квиму – он всегда терпеливо слушал каждое слово проповеди – и прошептала:

– Что он говорил о Говорящем?

– Если бы ты слушала, то ты бы знала!

– Если ты мне не скажешь, сломаю твои перегородки.

Квим самодовольно улыбнулся, стараясь показать, что не боится ее угроз. Но в глубине души он боялся ее, поэтому сказал:

– Какой-то неверующий бедняга, по-видимому, вызвал Говорящего, когда умер первый зенолог, и он прибыл сегодня днем – он уже в шаттле, и мэр самолично отправилась его встречать, когда он приземлится.

Она не была готова к этому. Компьютер не сообщил ей, что Говорящий уже в пути. Она ожидала, что пройдут годы, прежде чем будет сказана правда о чудовище, называемом отцом, который проклял семью, заронив во всех зерна смерти. Эта правда словно солнечный луч озарит и осветит прошлое. Но прошло слишком много времени со дня его смерти, чтобы говорить правду сейчас. Его щупальца до сих пор выползают из могилы и сосут кровь наших сердец.

Проповедь окончилась. Массы направились к выходу. Она крепко сжимала руку Грего, препятствуя ему мимоходом вырвать книгу или сумку у пробивающихся сквозь толпу людей. Наконец-то и Квим оказался полезен – он тащил Квору, которая всегда впадала в столбняк при виде толпы незнакомых людей. Огонек жизни появился в глазах Олхейдо, он вернулся из грез на землю, наводящий ужас металлический блеск вырывался из его глаз. Эла преклонила колени перед статуей Ос Венерадос, ее давно умерших полусвятых предков. Гордитесь ли вы такими «любящими потомками»?

Грего расплылся в довольной улыбке: его рука сжимала детский ботинок.

Эла молча восхвалила бога и облегченно вздохнула, на этот раз все обошлось малой кровью, без стычек и брани. Она вытащила ботинок из рук Грего и положила на маленький алтарь, где всегда горели свечи в вечную память жертвам десколады. Кто бы ни был хозяин ботинка, он найдет его здесь.

***

Мэр Боскуинха пребывала в приподнятом настроении. Ее машина бесшумно летела по зеленой равнине, отделяющей шаттлодром от поселения. Она указала на стада полудомашних кабр, естественных видов, дающих волокна для одежды людей, но чье мясо абсолютно неприемлемо вследствие повышенной нитритности.

– Свиноподобные едят их? – спросил Эндер.

Мэр удивленно вскинула брови.

– Мы мало знаем о свиноподобных.

– Сообщилось, что они живут в лесах. Они выходят хоть изредка на равнины?

Она вздрогнула.

– Это решать фрамлингам.

Эндер изумленно посмотрел на нее, услышав последнее слово. Конечно, последняя книга Демосфена была опубликована двадцать два года назад и распространена по Ста Мирам через ансибл. Утланы, фрамлинги, ваэлзы, ремены – эти термины уже прочно вошли в старк, и возможно не казались ей непривычными.

Полное отсутствие интереса к свиноподобным озадачило его. Люди Луситании не могут быть равнодушными к свиноподобным – они были причиной их заточения за высоким бесстрастным забором, который не выпускал никого, кроме зенадоров. Нет, она не была равнодушна к проблеме, она просто избегала ее. Может быть кровавые свиньи были главной болевой точкой, а может она не доверяла Говорящему от имени Мертвых, он не мог дать точный ответ.

Въехав на вершину холма, она остановила машину. Его склоны отлого соскальзывали к подножию. Широкая река плавно петляла внизу, теряясь среди зеленых холмов. Вдали виднелись лесные чащи. На противоположном берегу реки кирпичные, оштукатуренные домики с черепичными крышами образовывали некое подобие города. На противоположном берегу раскинулись фермы, узкие длинные грядки ленточками тянулись вверх, к месту, где стояли Боскуинха и Эндер.

– Милагр, – сказала Боскуинха. – На самой вершине имеется собор.

Аббат Перегрино призвал людей быть с вами вежливыми и любезными.

По ее тону Эндер понял, что он еще предостерег их, объявив его опасным агентом агностицизма.

– Пока Бог не покарает меня смертью? – спросил он.

Боскуинха улыбнулась.

– Бог дает нам образцы христианского терпения и смирения, и мы надеемся, что кто-нибудь последует им.

– Они знают, кто позвал меня?

– Кто бы ни обратился к вам – он поступил благоразумно.

– Вы – правительница и мэр, вы должны иметь приоритетный доступ к информации.

– Я знаю, что настоящий вызов был отменен, но слишком поздно. Но за последние годы еще двое обратились за помощью Говорящего. Но вы должны понять, что большинство людей вполне довольны общепризнанной доктриной и утешениями священников.

– Они вздохнут с облегчением, если узнают, что я не касаюсь доктрин и утешений.

– Ваше любезное предложение воспользоваться грузом страйки сделает вас популярным. И скоро вы увидите массу самодовольных женщин, выряженных в кожу. Это будет примерно через месяц, дело идет к осени.

– Мне посчастливилось приобрести страйку вместе с кораблем. Мне она просто не нужна, я не рассчитывал на какую-то особую благодарность. – Он посмотрел на густую пышную траву, плотным ковром закрывавшую землю. – Эта трава – естественная?

– И бесполезная. Мы даже не можем использовать ее для крыш. Она превращается в труху после дождя. Там, внизу, в полях, растут обычные наши культуры, наш повседневный урожай, это специальные породы амаранта, выведенные зенобиологами специально для нас. Рис и пшеница плохо растут здесь, на них сильно влияют природные условия. Но амарант распространяется очень быстро, мы окружаем поля гербицидами, чтобы не допустить его распространения.

– Почему?

– Этот мир – это своеобразный карантин, Говорящий. Амарант настолько хорошо прижился в этих условиях, что скоро может задушить естественные травы. Наша главная идея – сохранить неприкосновенность Луситании, ослабить, насколько возможно, наше вторжение.

– Это может сказаться на людях.

– В нашем заточении, Говорящий, мы свободны, наша жизнь – полная чаша. А вне его, за оградой – никто не хочет выходить туда.

В ее голосе чувствовалась тревога. Эндер понял, насколько глубоко страх проник в души луситанцев.

– Говорящий, я знаю, вы думаете, мы боимся свиноподобных. Возможно, кто-то боится. Но у большинства нет страха. Это не страх. Это – ненависть.

Отвращение.

– Но вы никогда не видели их.

– Вы слышали о двух убитых зенадорах – я подозреваю, что вы действительно прибыли Говорить от имени Пайпо. Но оба они, Пайпо и Лайбо, любимы нами. Особенно Лайбо. Он был добрым и великодушным, его потеря невосполнима, наше горе искренне. Трудно вообразить, что свиноподобные могли убить его. Дон Кристиан, аббат Филхос да Мента де Кристо – он сказал, что у них совсем нет моральных устоев. По его мнению, они просто звери. Или грешники, не вкусившие плода с запретного дерева. – Она горько улыбнулась. – Но это теология, и мало что значит для вас.

Он не ответил. Обычно религиозные люди предполагают, что их святые истории звучат абсурдно для неверующих. Но Эндер не относил себя к неверующим, он обладал тонким пониманием смысла многих святых сказок. Но он не стал объяснять Боскуинхе. Иначе она изменит свои предположения по его поводу раньше времени. Он настораживал ее, но он верил, что ее подозрения преодолимы. Чтобы быть хорошим мэром, нужен талант видеть людей насквозь, какие они есть, а не какими хотят казаться.

Он вернулся к теме разговора.

– Филхос да Мента де Кристо – я не очень силен в португальском, это означает «Сыны Разума Христа»?

– Это новый орден, он сформировался только четыреста лет назад по особому распоряжению Папы.

– О, я помню «Детей, разделяющих Учение Христа». Я говорил от имени смерти Сан Анджело из Монтесумы, в городе Кордоба.

Ее глаза широко раскрылись.

– Тогда это правда.

– Я слышал много версий этой истории, мэр Боскуинха. Одна легенда гласит, что дьявол завладел Сан Анджело на смертном одре, поэтому он кричал и требовал проведения языческого обряда Хабладора де лос Миетрос.

Боскуинха рассмеялась.

– Что-то наподобие сказок, рассказываемых шепотом детям. Дон Кристиан безусловно назвал бы эту историю бессмыслицей.

– Так случилось, что Сан Анджело, незадолго до своего посвящения, обратился ко мне говорить от имени женщины, которую он знал. Он пришел ко мне и сказал: «Эндрю, обо мне рассказывают чудовищную ложь. Они говорят, что я творю чудеса и должен стать святым. Ты должен помочь мне. Ты должен сказать правду о моей смерти».

– Но все чудеса были заверены, и он был канонизирован. Правда, спустя девяносто лет после смерти.

– Да, в этом есть частично и моя вина. Когда я говорил от имени его смерти, я прочувствовал на себе несколько подобных чудес.

На сей раз Боскуинха громко расхохоталась.

– Говорящий от имени Мертвых верит в чудеса?

– Внимательно посмотрите на соборные сооружения. Сколько зданий предназначено для священников, и сколько строений отдано школам?

Боскуинха сразу поняла его намек и внимательно посмотрела на него.

– Филхос да Мента де Кристо в ведомстве епископа.

– Полагаю, что они сохраняют и передают все знания, независимо от того, одобряет их епископ или нет.

– Сан Анджело мог дать вам разрешение на вмешательство в церковные дела. Но я уверена, что епископ Перегрино пресечет любое вмешательство.

– Я прибыл Говорить только от имени Смерти, и буду соблюдать законы.

Я полагаю, что от меня будет меньше вреда, чем вы ожидаете, а, возможно, это будет лишь на пользу.

– Если вы прибыли Говорить от имени Пайпо, то от вас будет только вред. Оставьте свиноподобных за оградой. Если бы это было в моей власти, я никогда бы не выпустила из города.

– Я надеюсь, у вас найдется комната, которую я мог бы арендовать?

– Новшества не затронули наш город. У нас каждый имеет свой дом, а больше здесь некуда идти – никто не содержит гостиниц. Все, что мы можем вам предложить – это маленький пластиковый домик первых поселенцев. Он маленький, но в нем есть все необходимое.

– Мне требуется минимум необходимого и минимум пространства, так что я думаю, мне все понравится. Мне бы хотелось встретиться с доном Кристианом, правда всегда имеет друзей.

Боскуинха вздохнула и тронула машину с места. Как и предполагал Эндер, от ее предвзятости и настороженности не осталось и следа. К слову, он хорошо знал Сан Анджело и восхищался Филхосом. Это было совсем не то, о чем епископ Перегрино предупреждал их.

***

В комнате было мало мебели, и захвати Эндер слишком много вещей, ему пришлось бы изрядно поломать голову, прежде чем все разместить. Но, как всегда, ему хватило минуты, чтобы собрать все свои вещи и покинуть звездолет. Только запакованный кокон с королевой пчел находился в его сумке.

– Может быть, здесь есть место для них, – бормотал он. Кокон казался остывшим, почти холодным, как тогда в башне, хотя он тщательно закутал его.

«Здесь есть место».

Ее уверенность успокаивала. Ее страсть к возрождению перестала быть нетерпеливой, требовательной. Она приобрела оттенок абсолютной уверенности.

– Хотелось бы верить в это, – сказал он. – Здесь должно быть место, но все будет зависеть от того, смирятся ли свиноподобные с вашим существованием.

«Вопрос в другом: смирятся ли свиноподобные с вами – людьми – без нас».

Потребуется время. Дай хотя бы несколько месяцев.

«Расходуй столько времени, сколько нужно, мы теперь не торопимся».

Кто есть тот, которого тебе удалось обнаружить? Я помню, ты мне говорила, что не можешь ни с кем больше установить контакт, кроме меня.

«Часть нашего мозга, содержащая наши мысли, то, что вы называете филотическим импульсом, движущей силой ансибла. В людях они застывают и не двигаются, их очень трудно обнаружить. Но этот – единственный, единственный, которого мы обнаружили здесь, один из многих, обнаруженных нами, его филотические импульсы сильнее, разумнее, они легко воспринимаются. Он хорошо слышит нас, видит нашу память, а мы видим его, мы легко его обнаружили. Так что прости нас, дорогой друг, прости нас. Мы оставляем тебя, освобождаем твой мозг от разговоров с нами, и возвращаемся к нему. Теперь мы будем разговаривать с ним, потому что с ним нам не нужно тщательно искать слова и образы, необходимые твоему аналитическому мышлению. Мы воспринимаем его как солнечный свет, как солнечное тепло на лице; он входит в наше нутро как холод глубинных вод, его движения нежны, как легкое дуновение ветерка, забытое нами за три тысячи лет. Прости нас, теперь мы будем с ним, пока ты не разбудишь нас, не вызволишь нас из темницы. Ты сделаешь это, в свой час и только тебе известным способом. Ты поймешь, что это и есть то самое место, где должен быть наш дом…»

Он потерял нить ее мыслей, она выскользнула, подобно воспоминаниям о прошлом, всплывающим на поверхность сознания и тут же расходящимся, как круги на воде. Эндер не был уверен, что королеве пчел удалось что-то обнаружить, но что бы это ни было, он будет исходить из реальности: из ограничений Закона Звездных Путей и католической церкви, существования двух молодых зенологов, которые могут не разрешить контакта со свиноподобными, зенобиолога, внезапно изменившего свое решение и отменившего вызов, и еще многого другого. Но тяжелее всего была другая реальность: если королева пчел останется здесь, он тоже будет вынужден здесь остаться. Я буду оторван от человечества на многие годы, лишенный возможности вмешиваться, подглядывать, обижать и обижаться, излечиваться и заболевать. Каким образом стать частью этого места, если придется остаться? Единственные творения, чьей частью я являлся, были армия маленьких мальчиков из Школы Баталий и Валентина, оба они далеко от меня, оба остались в далеком прошлом.

– Что, барахтаешься в одиночестве? – спросила Джейн. – Я почувствовала, как снизилось твое давление, замедлилось дыхание. На одно мгновение ты уснул, умер, погрузился в летаргию.

– Во мне гораздо больше составляющих, – радостно отозвался Эндер. Что я действительно чувствую, так это – предчувствие жалости к себе по поводу никогда не испытываемой боли.

– Очень хорошо. Раньше надо было вставать, тогда и барахтаться можно было бы подольше. – Терминал ожил, изобразив Джейн – свинку в шеренге длинноногих женщин, с воодушевлением марширующих на месте.

– Сделайте короткую разминку, и вы почувствуете себя лучше. Теперь можно распаковаться. Чего ты ждешь?

– Джейн, я даже не знаю, где нахожусь.

– У них нет карты города, – пояснила Джейн, – каждый знает, что где находится. Но они создали карту канализационной системы, разделенной на отдельные участки. Так что я могу сориентироваться, где какие здания расположены.

– Ладно, покажи мне ее.

Модель города, представленная в трех измерениях, появилась на терминале. Хотя Эндер был встречен не слишком радушно, а комната, предоставленная ему, поражала своей скудностью, Луситания проявила максимум любезности, отдав в распоряжение Эндера лучший компьютер. Это был не обычный домашний инсталлятор, а скорее искусно сделанный, сложный симулятор. Он воспроизводил голограммы, в шестнадцать раз превышающие обычные терминальные изображения; во много раз превосходил терминалы по разрешающей способности, степени детализации. Иллюзия была столь реальна, что Эндер невольно почувствовал себя Гулливером, изучающим лилипутов, которые еще не знали его великой разрушающей силы и не боялись его.

Названия отдельных секций канализации висели в воздухе прямо над схемой.

– Ты находишься здесь, – уточнила Джейн. – Это Вилла Велха, старый город. Прямо напротив тебя прасса, там они проводят общественные сборища и собрания.

– У тебя есть карта земли свиней?

Карта деревни стала быстро надвигаться на Эндера. По мере приближения передние детали исчезали, открывая ракурс в даль. Было ощущение полета над местностью. Как колдун, подумал Эндер. Границы города были помечены изгородью.

«Этот барьер – единственная вещь, отделяющая нас от свиноподобных», размышлял Эндер.

– Он вырабатывает электрическое поле, стимулирующее возбуждение болевых нервных окончаний и вызывающее болезненные ощущения, – поясняла Джейн, – так прикосновение к нему вызывает странное ощущение: будто ваши пальцы шлифуют напильником.

– Приятные ощущения, очень любезно с их стороны. Мы что, в концентрационном лагере? Или в зоопарке?

– Все зависит от того, с какой точки зрения посмотреть, – сказала Джейн. – Человеческая сторона изгороди – это связь с оставшейся вселенной, а сторона свиноподобных – это капкан, поставленный на их собственной земле.

– Разница в том, что они не знают, что они – отверженные.

– Я знаю, – сказала Джейн. – Это очаровательная черта людей. Вы все уверены, что низшие животные исходят на зависть только потому, что им не посчастливилось родиться гомо сапиенс.

За оградой простирался склон холма, на вершине которого начинался густой лес.

– Зенологам не удалось проникнуть в глубину лесных поселений. Свиное сообщество, с которым они вступили в контакт, углубилось в лес менее, чем на километр. Свиноподобные живут в бревенчатом доме, все самцы вместе. Мы ничего не знаем о других поселениях и стоянках, за исключением подтверждения спутниками-разведчиками того, что любой, подобный этому лес имеет свою популяцию охотников-собирателей.

– Они охотники?

– Большинство – собиратели.

– Где умерли Пайпо и Лайбо?

Джейн выделила травянистый участок на склоне холма, ведущий к деревьям. Огромное дерево росло в одиночестве неподалеку. В стороне от него подрастали два молодых деревца.

– Те самые деревья, – произнес он, – что-то я не помню ничего подобного по голограммам Трондейма.

– Это было двадцать два года назад. Большое дерево свиноподобные посеяли в теле бунтовщика, прозванного Рутером, его расчленили перед самым убийством Пайпо. Два других – это уже недавние экзекуции.

– Хотелось бы знать, почему они сажают деревья для свиней и не сажают для людей.

– Деревья для них священны, – сказала Джейн. – Пайпо писал в отчетах, что многие деревья в лесу имеют имена. Лайбо предполагал, что они названы в честь умерших.

– Люди просто не являются частичкой модели древопоклонения. Хорошо, этого, пожалуй, достаточно. Однако, я думаю, что их обряды и мифы ведут начало не из небытия. Существуют определенные причины, порождающие их, возможно, они связаны с собственным отбором в сообществах.

– Эндрю Виггин, антрополог?

– Истинный предмет изучения человечества – это человек.

– Давай изучим кое-кого из людей, Эндер. Семью Новинхи, например.

Между прочим, компьютерная сеть получила официальный запрет на ознакомление тебя с информацией о том, кто где живет.

Эндер сморщился.

– Так значит Боскуинха была не столь дружески расположена, как казалось.

– Если ты спрашиваешь, где живут те или иные люди, они сразу узнают, куда ты собираешься идти. И если они не хотят, чтобы ты ходил туда, то никто не будет знать, где они живут.

– Но ты ведь можешь обойти это ограничение, не так ли?

– Уже сделала.

Свет вспыхнул около линии изгороди, позади холма обсерватории. Место было настолько уединенным, насколько мог позволить Милагр. Несколько домов были выстроены с видом на ограду. Эндер недоумевал, почему Новинха поселилась именно здесь, чтобы быть ближе к забору, или – дальше от соседей. Возможно, это был выбор Макрама.

Ближайшей секцией была Вилла Атрас, затем шел участок, названный Эс Фабрикас, он простирался вплоть до реки. Как следовало из названия, он состоял из множества маленьких фабрик, вырабатывающих металл и пластмассу, производящих пищу и ткани, разные волокна, используемые Милагром. Славная, компактная, самостоятельная экономика. А Новинха предпочла жить невидимо за спиной всех и всего, в стороне от посторонних глаз. Эндер был абсолютно уверен, именно Новинха выбрала это место. Было ли это моделью ее жизни?

Она никогда не принадлежала Милагру. Не случайно все три вызова Говорящих исходили от нее и ее детей. Сам акт обращения к Говорящему был вызовом, предупреждением, что они не принадлежат к сообществу благочестивых католиков Луситании.

– Все же, – сказал Эндер, – придется попросить кого-нибудь проводить меня. Я не могу допустить, чтобы они узнали, что мне доступна любая информация, даже тщательно защищенная.

Карта исчезла, на ее месте появилось лицо Джейн. Она не обратила внимания на увеличение размеров терминального изображения и не адаптировалась. Поэтому ее голова во много раз превышала человеческие размеры. Зрелище впечатляло.

– В действительности, Эндрю, это из-за меня они не могут скрыть информацию.

Эндер вздохнул.

– У тебя есть на то законные права, Джейн.

– Я знаю. – Она подмигнула. – А ты не должен знать.

– Ты хочешь сказать, что не доверяешь мне?

– От тебя разит беспристрастием и обостренным чувством справедливости. Но я достаточно очеловечилась и требую привилегированного обхождения, Эндрю!

– По крайней мере, обещай мне одну вещь.

– Все, что угодно, мой мельчайший друг.

– Когда ты решишь скрыть что-либо от меня, предупреди меня, пожалуйста, что ты не собираешься посвящать меня в свои тайны.

– Слишком темный путь для меня, маленькой старушки. – Она превратилась в карикатуру сверхженственной женщины.

– Здесь нет ничего темного для тебя, Джейн. Будем благосклонны друг к другу. Не заставляй меня падать на колени.

– Мне чем-нибудь заняться, пока ты будешь в семье Рибейры?

– Да, выясни все факты, в которых Рибейры значительно отличаются от других людей Луситании. А также все конфликты и разногласия между ними и остальными.

– Ты приказываешь, я повинуюсь.

– Почему ты стараешься вывести меня из себя?

– Не старалась и не стараюсь.

– Мне так не хватает друзей в этом городе.

– Ты можешь положиться на меня. Я буду предана тебе до конца твоей жизни.

– Я беспокоюсь не о своей жизни.

Площадь была заполнена детьми, играющими в футбол. Большинство из них проделывало разные приемы, показывая, как долго они могут поддерживать мяч в воздухе только при помощи ног и головы. Двое из них вели отчаянный поединок. Мальчишка со всей силой пнул мяч в девочку, стоящую в трех метрах от него. Она неподвижно приняла удар. Затем схватила мяч и пнула его в мальчишку. Теперь замер он, стараясь не двинуться с места. Каждый раз соперники терпеливо сносили удар, а затем пинали мяч в противника.

Эндер попытался спросить некоторых мальчиков, знают ли они, где дом Рибейры. Их ответы были однообразны – все просто пожимали плечами. Когда он настаивал, детишки старались делать что-нибудь или отходили в сторону.

Вскоре площадь опустела. Эндер недоумевал, что мог наговорить о нем епископ.

Негласный поединок продолжал разгораться. Площадь поредела, и Эндер увидел другого ребенка, вовлеченного в него, мальчика лет двенадцати. На первый взгляд в нем не было ничего экстраординарного, но дойдя до середины площади, он заметил, что у мальчика странные глаза. Через мгновение он понял. У ребенка были искусственные глаза. Они светились металлическим блеском. Эндер знал принцип их работы. Только один глаз использовался для зрения, он имел четыре независимых визуальных оси, глаз сам разъединял сигналы, обеспечивая достоверное бинокулярное видение, и посылал их в мозг. Другой глаз обеспечивал энергетическую поддержку, компьютерный контроль и внешний интерфейс. При желании он мог запечатлеть в фотопамяти короткие последовательности наблюдаемых событий. Но фотопамять была очень ограничена – менее триллиона бит. Дуэлянты использовали его как судью. При возникновении разногласий, он проигрывал всю сцену в замедленном изображении и рассказывал им, что произошло.

Мяч попал мальчику прямо в промежность. Он сморщился от боли. Но девочку это не впечатлило.

– Он снова сдвинулся. Я видела движение его бедра!

– Нет! Ты ударила меня, я не увертывался вовсе!

– Рибейра! Рибейра! – Они разговаривали на старке, но сейчас девочка переключилась на португальский.

Мальчик с металлическими глазами был беспристрастен. Он поднял руку, призывая их к молчанию.

– Ты сдвинулся.

– Ура! Я знала это!

– Ты лгун, Олхейдо!

Мальчик с металлическими глазами с презрением посмотрел на него.

– Я никогда не лгу. Я сниму тебе дамп с этой сцены, если хочешь. Я думаю, лучше послать его по сети всем, чтобы все видели твои увертки, а потом ври сколько хочешь.

– Ментирозо! Фоде – Боде!

Эндер знал, что обозначают эти эпитеты. Но мальчик воспринял оскорбления с холодным достоинством.

– Дай сюда, – сказала девочка.

Мальчик нервно сдернул кольцо и бросил его в траву к ногам девочки.

– Подавись, – злобно прошипел он и побежал прочь.

– Трус! – закричала она ему вслед.

– Рам! – прокричал мальчишка, не оглядываясь.

На этот раз он кричал не девочке. Она тотчас повернулась и посмотрела на мальчика с металлическими глазами. Он замер. Маска жестокости застыла на его лице. Девочка опустила голову. Пинальщик мяча подошел к нему и что-то зашептал. Он поднял глаза и увидел Эндера.

Старшая девочка извинилась:

– Просто, Олхейдо, не обращай внимания…

– Не беспокойся, – ответил он, не глядя на нее.

Девочка собралась уходить, но тут она тоже заметила Эндера.

– Почему вы смотрите на нас? – спросил мальчик.

Эндер ответил вопросом:

– Ты здесь арбитр?

– Иногда.

Эндер перешел на старк – он не был уверен, что справится со сложной фразой на португальском.

– Скажи мне, арбитр, разве красиво оставлять странника без помощи, заставляя его вслепую искать дорогу?

– Странника? Вы подразумеваете утлана, фрамлинга или ремена?

– Нет, я сказал иносказательно.

– Вы – неверующий.

Мальчик ухмыльнулся.

– Куда вы хотите пойти, Говорящий?

– В дом, где живет семья Рибейры.

Маленькая девочка сильнее прижалась к мальчику с металлическими глазами.

– Которая семья Рибейры?

– Вдовы Ивановой.

– Думаю, что смогу найти, где это, – сказал мальчик.

– Каждый в этом городе может найти, – произнес Эндер. – Вопрос в том, захотите ли вы проводить меня туда?

– А зачем вы хотите туда идти?

– Я задаю людям вопросы и пытаюсь отыскать правду, затем пишу правдивые истории.

– Никто в семье Рибейры не знает правдивых историй.

– Пойдемте с нами. – Он пошел по направлению к главной дороге.

Маленькая девочка что-то прошептала ему на ухо. Он остановился и повернулся к Эндеру. – Как вас зовут?

– Эндрю. Эндрю Виггин.

– Она – Квора.

– А ты?

– Все называют меня Олхейдо. Из-за глаз. – Он поднял маленькую девочку и посадил ее на плечи. – Но мое настоящее имя Лауро. Лауро Салеймао Рибейра. – Он снова ухмыльнулся, развернулся в противоположную сторону и зашагал вперед.

Эндрю последовал за ними. Рибейра. Конечно же Рибейра.

Джейн все слышала, камушки в ушах ожили.

– Лауро Салеймао Рибейра – четвертый ребенок Новинхи. Он потерял глаза в результате несчастного случая с лазером. Ему двенадцать лет. Да, я нашла одно отличие между семьей Рибейра и остальными. Рибейра хотели досадить епископу и стать твоими гидами. Они хотели водить тебя везде, куда не пожелаешь.

– Я тоже кое-что заметил, Джейн, – мысленно ответил Эндрю. – Этот мальчик наслаждался, обманывая меня. А затем еще больше наслаждался, пытаясь показать, какой я глупый. Я думаю, тебе не стоит подражать ему.

***

Майро сидел на склоне холма. Тень от деревьев скрывала его, делая невидимым для наблюдателя из Милагра. Но сам он видел весь город, как на ладони – в центре собор и монастырь, расположенные на самом высоком холме, к северу, на следующем холме располагалась обсерватория. Под обсерваторией, в низине, стоял дом, где он жил. Рядом с домом стояла ограда.

– Майро, – прошептал Лиф-итер, – ты – дерево?

Это было перефразирование идиомы порквинхов. Иногда они медитировали, просиживая в полной неподвижности часами. Они называли этот процесс «становиться деревом».

– Скорее стебель травинки, – ответил Майро.

Лиф-итер прохихикал высоко и хрипло, как только мог. Смех прозвучал ненатурально – порквинхи освоили смех на слух, по памяти, как будто это было обычное слово на старке. Их смех возникал не из веселья, по крайней мере, Майро так думал.

– Собирается дождь? – спросил Майро. Для свиньи это означало: ты перебил мои мысли ради меня или ради себя?

– Сегодня шел огненный дождь, – сказал он. – Там, над прерией.

– Да, у нас гость из другого мира.

– Это Говорящий?

Майро не ответил.

– Ты должен сделать так, чтобы он увидел нас. Приведи его сюда.

Майро не отвечал.

– Хочешь, я упаду к твоим ногам, пусть мои конечности-ветки станут дровами для твоего дома.

Майро ненавидел, когда они умоляли и просили. Это выглядело так, будто он был могущественным мудрым тираном-отцом, чью благосклонность можно было завоевать только лестью. Ладно, если они не могут иначе, пусть будет что будет. В этом есть и его вина. Его и Лайбо. Они всегда пытались предстать как божество перед свиноподобными.

– Я ведь уже обещал, Лиф-итер.

– Но когда же, когда, когда, когда?

– Требуется время. Я должен выяснить: можно ли ему доверять?

Лиф-итер казался сбитым с толку. Майро уже устал объяснять, что не все люди хорошо знают друг друга, некоторые из них – не совсем хорошие люди, но это не видно с первого взгляда.

– Ладно, постараюсь побыстрее, по возможности, – сказал Майро.

Внезапно Лиф-итер начал раскачиваться взад и вперед, потирая бедрами друг о друга, как будто стремился ослабить напряжение в анусе. Лайбо предполагал, что эти действия равносильны смеху человека.

– Скажи мне на языке портужус! – прохрипел Лиф-итер. Казалось, его очень забавляло, что Майро и другие Зенадоры говорят только на двух языках. В их сообществе существовало четыре языка, и все члены сообщества знали их, так же как и человеческие.

Хорошо, если он хочет услышать португальский, пусть слышит.

– Топай, жуй листья.

Лиф-итер застыл в недоумении:

– По-твоему, это остроумно?

– Но ведь это твое имя. Лиф-итер.

Лиф-итер вытащил из ноздри огромное насекомое и щелкнул по нему, жужжа.

– Не будь грубым, – сказал он и пошел прочь.

Майро смотрел ему вслед. С Лиф-итером было всегда трудно. Он больше предпочитал компанию другого поросенка, прозванного Хьюман. Несмотря на то, что Хьюман был сообразительней, и Майро приходилось осторожничать с ним, он не казался таким враждебным, как Лиф-итер.

Когда свинья скрылась из виду, он направился в город. Какие-то люди шли по направлению к из дому. Впереди всех шел кто-то очень высокий – нет, это Олхейдо с Кворой на плечах. По-моему, она уже выросла для таких прогулок. Майро все время беспокоился о ней. Казалось, она еще не оправилась от шока после смерти отца. На мгновение Майро стало горько и тоскливо. Он и Эла надеялись, что смерть отца разрешит все их проблемы.

Он увидел еще одного человека, шедшего сзади Олхейдо. Он остановился и попытался разглядеть его. Нет, он не видел его раньше. Говорящий! Уже прибыл! Он появился в городе примерно час назад и уже идет к ним домой.

Отлично, все что мне нужно, так это выяснить: был ли мой вызов единственным. Надо попросить мать помочь. Однако, мне казалось, что Говорящий должен быть более осторожным, и не приходить домой к человеку, позвавшему его. Что за глупость. Плохо, что он появился слишком рано, я думал, пройдут годы, прежде чем он появится. Тупица-Квим опять донесет епископу, единственная подлиза в городе. Ладно, пойду общаться с мамой, и, возможно, со всем миром.

Он скрылся за деревьями и стал незаметно подбираться к калитке, открывающей дорогу в город.

Глава 7

ДОМ РИБЕЙРЫ

Майро, ты должен быть там. Я уверена, что не знаю, что все это означает. Несмотря на свою память и умение вести беседу, я зашла в тупик.

Ты видел новую свинку, того, которого они называют Хьюман – думаю, это с ним ты говорил перед уходом на Комиссию Противоречий. Мандачува сказал мне, что они прозвали его Хьюманом, потому что он сообразительный, как ребенок. Было бы заманчиво предположить, что в их мозгу слова «сообразительный» и «человек» связаны между собой. Однако, есть другое предположение: они думают, что нам была бы приятна эта связь слов. Но дело не в этом.

Далее Мандачува добавил: Он уже хорошо говорил, едва начал самостоятельно ходить. При этом он изобразил жестом нечто, зафиксировав ладонь в десяти сантиметрах над землей. По моему мнению, он хотел показать, насколько высок он был, когда научился ходить и говорить. Иными словами, он указал на рост. Десять сантиметров! Но я могу ошибаться. Ты должен пойти туда и убедиться самолично.

Если я права, и Мандачува действительно имел в виду рост, тогда впервые у нас появился намек на детство свиноподобных. Если они действительно начинают ходить высотой в десять сантиметров, а также и говорить, тогда им требуется гораздо меньше времени утробного развития во время беременности, нежели людям, и гораздо больше времени на развитие после рождения.

А теперь то, что кажется полнейшим безумием, даже по твоим меркам.

Далее Мандачува подошел ко мне вплотную и сообщил – как будто сам сомневался – кто был отец Хьюмана: «Твой дедушка, Пайпо, знал отца Хьюмана. Его дерево растет недалеко от вашей ограды».

Может, он обманывал? Рутер умер двадцать четыре года назад, правда?

Возможно, именно в этом суть религиозного действа, что-нибудь типа «дерево-усыновитель». Но если судить по конспиративности и таинственности поведения Мандачувы, мне кажется, здесь есть доля правды. Возможно ли, что у них период беременности длится двадцать четыре года? Или Хьюману потребовалась пара десятилетий для развития из десятисантиметрового ребенка в славный образчик свиноподобного. Или, может быть, сперму Рутера где-нибудь хранили?

Касательно этого вопроса. Впервые свинью, хорошо известную людям-наблюдателям, называют отцом. Рутер, тем не менее, был одним из тех, кто был убит. Другими словами, самец с низким уровнем престижа был назван отцом. Это означает, что наши самцы не являются холостяками, лишенными привилегий, хотя многие из них достаточно зрелы и помнят Пайпо. Они все потенциальные отцы.

И еще, если Хьюман так поразительно сообразителен, то почему его бросили в группу жалких холостяков. Я думаю, мы с самого начала встали на неправильную позицию. Наша группа – не низко-престижная группа холостяков, а перспективная группа подростков.

Так, когда ты говорил, что тебе жаль меня, потому что тебе посчастливилось участвовать, а я должна остаться дома и составить отчет для ансибла, тебя переполняли Неприятные Выделения.

(Если ты вернешься домой, когда я буду уже спать, разбуди, пожалуйста, и поцелуй! Хорошо? Я заслужила поцелуй сегодня).

Записка Аунды Фигейро Макамби к Майро Рибейра фон Хессе, восстановленная из файлов Луситании и представленная как очевидность.

***

На Луситании не было индустрии строительства. Когда пара вступала в брак, их друзья и семьи строили им дом. Дом Рибейры отражал историю семьи.

Фасад, наиболее старая часть дома, была отделана листами пластика, посаженными на бетонную основу. Комнаты пристраивались по мере прибавления семьи, каждая пристройка упиралась в предыдущую. Таким образом пять отдельных одноэтажных сооружений прилепились к склону холма. Поздние пристройки были выполнены из кирпича, плотно примыкающего друг к другу, крыши были покрыты тростником. В них не было даже намека на эстетическую привлекательность. Семья строила только самое необходимое и не больше.

Это не было бедностью, Эндер знал – в сообществах с контролируемой экономикой бедности не существует. Отсутствие украшений, индивидуальности, отражали презрение семьи к собственному дому; для Эндера – это было еще и отражение собственного презрения друг к другу. Несомненно, Олхейдо и Квора не испытывали облегчения или расслабления, свойственного большинству входящих под крышу родного дома. Наоборот, они стали более угнетенными, обеспокоенными, их детская беспечность исчезла на глазах. Дом казался мощным источником гравитации, который все больше и больше наливал их тяжестью по мере приближения.

Олхейдо и Квора прошли внутрь. Эндер остался у двери, надеясь, что кто-нибудь пригласит его. Олхейдо оставил дверь полуоткрытой, и вышел из комнаты, не говоря ни слова. Эндер мог видеть Квору, сидевшую на кровати в первой комнате. Она неподвижно сидела, прислонившись к голой стене. На стенах дома не висело никаких вещей или украшений. Они были абсолютно белыми. Лицо Кворы казалось черным пятном на фоне стены. Она равнодушно смотрела в пространство перед собой, упорно не замечая его присутствия и не делала ничего, чтобы позволить ему войти.

Над домом витала какая-то болезнь. Эндер пытался понять, что он мог пропустить в характере Новинхи, заставившее ее жить здесь. Неужели смерть Пайпо так глубоко запала ей в сердце?

– Твоя мать дома? – спросил Эндер.

Квора не отвечала.

– О, – сказал он, – прости, пожалуйста, я принял тебя за маленькую девочку, а ты – статуя.

Казалось, она не слышит его. Ну, хватит напрасных попыток вытащить ее из ее уныния.

Раздалось гулкое топанье. Маленький мальчик вбежал в комнату, остановился на середине и воровато огляделся по сторонам, его лицо замерло в дверном проеме, там где стоял Эндер. Он был примерно на год младше Кворы, лет шести-семи, не больше. В противоположность Кворе, его лицо излучало взаимопонимание. К нему примешивался дикий голод.

– Твоя мать дома? – снова спросил Эндер.

Мальчик наклонился и стал закручивать штанины кальсон. Длинный кухонный нож был привязан к его ноге. Он медленно отвязал его. Затем, ухватив его двумя руками, он нацелился и прыгнул на Эндера, метя ножом прямо в промежность. Его отношение к странникам нельзя было назвать деликатным.

Мгновение, и Эндер стиснул его и крепко прижал к себе, нож выпрыгнул к потолку. Мальчишка брыкался и истошно вопил. Эндеру приходилось усмирять его обеими руками. Он отчаянно молотил руками и ногами, подобно теленку, связанному для клеймения.

Эндер внимательно посмотрел на Квору.

– Если ты сейчас же не найдешь и не приведешь кого-нибудь нормального в этом доме, я заберу этого звереныша с собой и съем на ужин.

Квора задумалась, затем пулей выскочила из комнаты.

Через секунду в комнату вошла усталая девушка, со спутанными волосами и заспанными глазами.

– Извините, пожалуйста, – промямлила она. – Он больше…

Внезапно она проснулась окончательно и широко открыла глаза.

– Вы Говорящий от имени Мертвых!

– Да.

– О, очень жаль, вы говорите по-португальски? Конечно, говорите – вы ведь только ответили мне – о, пожалуйста, не здесь, не сейчас. Уходите.

– Прекрасно, – сказал Эндер, – мне лучше подержать мальчика или нож?

Он кивнул на потолок, ее взгляд проследил за ним.

– О, извините, мы искали его вчера целый день, мы знали, что он у него, но не могли найти.

– Он был привязан к ноге.

– Это невозможно. Мы обыскали его полностью. Пожалуйста, отпустите его.

– Вы уверены? Мне кажется, он точит зубы.

– Грего, – обратилась она к мальчику, – нехорошо бросаться с ножом на людей.

Грего заорал во все горло.

– Его отец умер, понимаете…

– Они были настолько близки?

Легкое изумление пролетело по ее лицу.

– Едва ли. Он всегда был вором. Грего с раннего детства привык ходить и хватать что-нибудь. Но стремление убить человека, это что-то новое.

Пожалуйста, отпустите его.

– Нет, – отрезал Эндрю.

Прищурив глаза, она вызывающе посмотрела на него.

– Вы хотите похитить его? Забрать? Вам нужен выкуп?

– Возможно, ты не поняла, – ответил Эндер. – Он напал на меня. У меня нет никакой гарантии, что он не повторит это снова. Ты даже не можешь урезонить его.

Как он и надеялся, ее глаза вспыхнули яростью.

– Вы что себе позволяете? Это его дом, не ваш!

– На самом деле, – сказал Эндер, – я проделал большой путь от прассы до вашего дома, Олхейдо шел очень быстро. Позволь мне сесть.

Она кивнула на стул. Грего вертелся и извивался в объятиях Эндера.

Эндер поднял его достаточно высоко, их лица были почти на одном уровне.

– Грего, если ты вырвешься, ты ударишься головой об пол. Будь здесь ковер, у тебя был бы шанс остаться в сознании. Но его здесь нет. И, честно говоря, у меня есть огромное желание услышать треск твоей головы, когда ты шмякнешься на цементный пол.

– Он еще плохо понимает старк, – съязвила девочка.

Но Эндер видел, что Грего все прекрасно понял. Он увидел какое-то движение. Олхейдо вернулся и стоял в дверном проеме, ведущем в кухню.

Из-за его спины выглядывала Квора. Приветливо улыбнувшись и подмигнув им, Эндер направился к стулу. Внезапно он подбросил Грего в воздухе.

Почувствовав падение, Грего в панике задергал руками и ногами, перевернулся. Глаза его безумно вращались. Он скулил от боли и страха, видя приближающийся пол. Эндер мягко опустился на стул, поймал мальчишку и усадил его к себе на колено, тщательно скрутив руки за спиной. Грего удалось пнуть пятками в голень Эндера, но так как мальчик был без обуви, его маневр не возымел действия. Наконец, обессилев, Грего сдался.

– Вот, а теперь посидим спокойно, – начал Эндер, – спасибо за гостеприимство. Мое имя Эндрю Виггин. Я думаю, Олхейдо и Квора, а в особенности Грего, и я станем друзьями.

Старшая девочка неопределенно махнула рукой, защищаясь, как от удара.

– Меня зовут Эла Рибейра. Эла – сокращенное от Элеоноры.

– Рад познакомиться. Я вижу, ты занята приготовлением ужина.

– Да, да, очень занята. Я думаю, вам лучше прийти завтра.

– Продолжай, мне не хотелось тебя отвлекать.

Другой мальчик, старше Олхейдо, но моложе Элы появился в комнате.

– Вы слышали, что сказала моя сестра? Она хочет, чтобы вы ушли!

– Вы проявляете слишком много любезности, – сказал Эндер. – Но я хочу встретиться с вашей матерью и буду ждать ее здесь, пока она не придет с работы.

Напоминание о матери заставило их замолчать.

– Я предполагаю, что она на работе. Будь она здесь, она бы сгорела со стыда!

Олхейдо слегка улыбнулся, но старший мальчик помрачнел. Боль и уныние проскользнули по лицу Элы.

– Зачем вы хотите встретиться с ней? – спросила она.

– В действительности, я хотел увидеть всех вас. – Он с улыбкой посмотрел на старшего мальчика. – Ты должно быть Естевайо Рей Рибейра.

Названный в честь святого Стефана Мартура, который видел Иисуса, сидевшего по правую руку от бога.

– Что ты можешь знать об этом, атеист!

– Если мне не изменяет память, святой Павел стоял и держал одежды людей, швыряющих в него камнями. По-видимому, он не был верующим в то время. В действительности, по моему мнению, он был признан злейшим врагом Церкви. Однако, он потом раскаялся, не так ли? Я тоже предлагаю вам считать меня не врагом Бога, но апостолом, который еще не прошел дорогой Дамаска. – Эндер улыбнулся.

Мальчик уставился на него, открыв рот.

– Вы не святой Павел.

– Наоборот, – сказал Эндер, – я – апостол свиноподобных.

– Вы никогда не увидите их. Майро не позволит вам.

– Возможно, позволю, – раздался голос у дверей. Все оглянулись и посмотрели на него. Майро был молод, что-то около двадцати лет. Но его лицо и манеры держаться отражали тяжелый груз ответственности и страдания, не по годам свалившийся на него. Эндер увидел, как все попятились, освобождая ему место. Это не было страхом перед более сильным. Скорее, они сами знали свое место. Он был невидимым центром притяжения, сила которого заставляла их вращаться по незримым параболическим орбитам вокруг него.

Майро прошел в комнату и остановился напротив Эндера. Однако, он смотрел на пленника.

– Отпустите его, – сказал Майро. От его голоса веяло холодом.

Эла мягко прикоснулась к его руке.

– Грего пытался заколоть его, Майро, – сказала она. Но ее голос неслышно добавил: не волнуйся, все в порядке. Грего в безопасности. А он не враг нам. Уши Эндера услышали ее бессловесный отчет, казалось, и Майро услышал его тоже.

Грего, минуту назад казавшийся союзником, в миг превратился во врага.

– Убивают! Убивают! – заорал он.

Майро холодно посмотрел на Эндера. Эла могла доверять Говорящему от имени Мертвых, но Майро пока не доверял.

– Я бью его, – сказал Эндер. Он понял, что лучший способ добиться правды – это сказать правду. – Всякий раз, когда он старается вырваться.

Возможно, слишком мало. Так как он до сих пор пытается бороться.

Эндер пристально посмотрел на Майро, и Майро понял его просьбу. Он не стал настаивать на освобождении Грего.

– Ничего не могу поделать, Григорио.

– Ты позволишь ему издеваться над нами? – спросил Естевайо.

Майро указал на Естевайо и заговорил, обращаясь только к Эндеру:

– Все зовут его Квим. – Прозвище звучало как «король» на старке. Сначала его так прозвали из-за его вторичного имени – Рей, а сейчас, потому что он считает, что действует по указаниям свыше.

– Ублюдок, – крикнул Квим и выскочил из комнаты.

В это время остальные сгрудились, обсудить дальнейшие действия. Майро решил, что лучше оставить странника в покое и соглашаться с ним, по крайней мере, временно. Это даст им возможность присмотреться к нему.

Олхейдо сел на пол. Квора заняла прежнюю позицию на кровати. Эла прислонилась к стене. Майро взял еще один стул и расположился напротив Эндера.

– Зачем вы пришли в этот дом? – спросил Майро. По его тону Эндер понял, что он, как и Эла, никому не сообщил о своем обращении к Говорящему. Таким образом, никто из них не догадывался, что другой тоже ждал его. И оба они, определенно, не ждали, что он прибудет так скоро.

– Я хочу увидеть твою мать, – ответил Эндер.

Облегчение Майро было очевидным, хотя он старался скрыть его.

– Она на работе, – сказал он. – Она работает допоздна, пытается вывести сорт картофеля, способный конкурировать со здешней травой.

– Как амарант?

Он ухмыльнулся.

– Уже и об этом знаете? Нет, мы не хотим больше таких конкурентов.

Пища здесь очень скудная, поэтому картофель стал бы хорошей добавкой.

Кроме того, из амаранта нельзя получить хорошего напитка. Шахтеры и фермеры уже давно грезят мифами о водке, так что он может стать королем среди опьяняющих напитков и вин.

Улыбка Майро осветила дом подобно лучику солнца, просочившемуся в мрачную пещеру. Эндер почувствовал, что общая напряженность медленно ослабевает. Квора начала взад и вперед болтать ногами, как нормальный ребенок. Лицо Олхейдо расплылось от счастья и приобрело придурковатый вид.

Полузакрытые глаза утратили зловещий блеск. Эла от души рассмеялась. Даже Грего, наконец, расслабился и перестал бороться за свою свободу.

Внезапная теплота, разлившаяся по коленям Эндера, доказала окончательную капитуляцию. Годами Эндер вырабатывал привычку подавлять в себе непроизвольные реакции на действия и выходки противника. Поэтому потоп Грего не достиг намеченной цели. Он знал, чего добивался Грего своим наводнением – выкрик, полный негодования, и Эндер с отвращением сбрасывает его с коленей. Тогда Грего будет свободен – и полный триумф. Эндер не уступил ему победы.

Эла хорошо изучила гримасы Грего. Ее глаза расширились, она со злобой двинулась к мальчику:

– Грего, ты несносный маленький…

Эндер подмигнул ей и улыбнулся.

– Грего преподнес мне маленький сюрприз. Это единственное, что у него было, и он решил самолично вручить мне сей подарок. Это много значит. Мне он так понравился, что теперь я не расстанусь с ним всю жизнь.

Грего зарычал и отчаянно завертелся, стараясь вывернуться из крепких рук.

– Зачем вам все это! – воскликнула Эла.

– Он старается научить Грего вести себя по-человечески, – сказал Майро. – Пустая трата времени. Никто даже не пытался очеловечить его.

– Я пыталась, – сказала Эла со вздохом.

С пола раздался голос Олхейдо:

– Эла – единственный человек, старающийся сохранить нас в рамках цивильности.

– Не рассказывайте ничего этому ублюдку про нашу семью, – прокричал Квим из соседней комнаты.

Эндер важно кивнул, будто Квим предложил блестящую интеллектуальную идею.

Майро хихикнул. Эла опустила глаза и села на кровать рядом с Кворой.

– Мы не слишком счастливы дома, – произнес Майро.

– Я понимаю, – сказал Эндер, – ваш отец совсем недавно умер.

Саркастическая гримаса искривила лицо Майро.

– Отец совсем недавно был жив, вы ведь это имели в виду, – вновь возник Олхейдо.

Эла и Майро были полностью согласны с последним. Но Квим вновь прокричал:

– Ничего не говорите ему!

– Он обижал вас? – спокойно спросил Эндер. Он не двигался, хотя сырость от мочи Грего отвратительно холодила ноги.

Эла ответила:

– Если вы имеете в виду побои, нет, он не бил нас.

Но для Майро его вопрос имел более глубокий смысл.

– Это никого не касается, это наше дело.

– Нет, – сказала Эла, – это его дело.

– Почему его дело? – насторожился Майро.

– Потому что он здесь Говорить о Смерти отца.

– Смерти отца! – воскликнул Олхейдо. – Боже правый! Отец умер только три недели назад!

– Я принял вызов стать Говорящим от имени другого человека, и был уже в пути, – начал объяснять Эндер, – когда кто-то обратился с просьбой Говорить от вашего отца. Поэтому я буду Говорить за него.

– Против него, – произнесла Эла.

– За него, – повторил Эндер.

– Я позвала вас сюда открыть правду, – сказала она с горечью, – а любая правда о моем отце оборачивается против него.

Тишина воцарилась в каждом уголке комнаты, все невольно застыли. Из проема дверей медленно возник Квим. Он внимательно посмотрел на Элу.

– Ты вызвала его, – тихо сказал он, – ты.

– Рассказать правду! – ответила она. Его обвинение больно хлестнуло ее, заставило напрячься. Он не произнес на словах, что она предала всю семью, обманула Церковь, пригласив неверного разоблачить то, что тщательно скрывалось.

– В Милагре все такие добрые и великодушные, – сказала она. – Наши учителя не обращают никакого внимания на такие безделицы, как молчание Кворы или воровство Грего. Им дела нет, что Квора не произнесла ни одного слова в школе! Каждый утверждает, что мы обычные дети – правнуки Ос Венерадос, такие же блистательные как они, как же, в нашей семье есть зенадор и два зенобиолога! Какой почет. С высоты своего благочестия они не видели, как пьяный в стельку отец избивал мать. Он бил ее до тех пор, пока она не падала в изнеможении.

– Заткнись! – заорал Квим.

– А ты, Майро, отец кричал на тебя, обзывал грязными именами и ругательствами, пока ты не убегал из дома. И ты убегал, потому что не мог вынести…

– По какому праву ты говоришь ему все это? – сказал Квим.

Олхейдо поднялся на ноги, встал посредине комнаты и обвел всех нечеловеческим взглядом.

– Почему вы до сих пор хотите скрыть правду? – тихо спросил он.

– А тебе-то какое дело, – набросился на него Квим, – тебе он ничего не сделал. Ты отворачивался, опускал глаза и отгораживался от всего наушниками, слушал кантаты Баха или еще что-нибудь…

– Опускал глаза? – переспросил Олхейдо. – Я никогда не отвожу и не опускаю глаза.

В смятении он подбежал к терминалу, расположенному в дальнем углу комнаты. Мгновенно включил его, вынул контакт интерфейса и присоединил его к клемме правого глаза. Это было простое компьютерное соединение, но оно напомнило Эндеру об отвратительной глазной памяти гиганта, вырванной изнутри и медленно сочащейся, по мере того, как Эндер всверливался в мозг, прощупывал его и, изъяв весь смысл, вновь отдавал его смерти. На мгновение он окоченел от ужаса, прежде чем понял, что его память не настоящая, это компьютерный образ, часть компьютерной игры, в которую они играли в Школе Баталий. Все было три тысячи лет назад, но для него это составляло менее двадцати пяти лет, не такой уж большой срок, чтобы память потеряла силу.

Именно эти воспоминания и мечты о гибели гиганта изъяли баггеры из его мозга и воплотили их в сигнал, смысл которого понятен был только ему. Этот сигнал привел его к кокону королевы пчел.

Голос Джейн вернул его к происходящему в настоящий момент. Она шепнула камушкам в ушах.

– Если тебе нужно, то во время взаимосвязи с глазом я сниму дамп всего, что он увидел, вплоть до сегодняшней сцены.

Затем появилось изображение в пространстве около терминала. Оно не было голографическим, это был барельеф, наблюдаемый с одной точки видения.

Сцена изображала ту же комнату, наблюдаемую с того места, где несколько минут назад сидел Олхейдо – очевидно, оно было его постоянным местом. В середине комнаты стоял высокий мужчина, стройный и сильный. Он в ярости размахивал руками и бранил Майро, спокойно стоящего рядом. Майро стоял, опустив голову, в его позе не было злобы, он терпеливо ждал. Сцена не сопровождалась звуком, образ был лишь слепком зрительной памяти.

– Разве вы забыли? – прошептал Олхейдо. – Вы забыли как это было?

В изображаемой сцене Майро, наконец, не выдержал и вышел из комнаты.

Макрам последовал за ним до двери, изрыгая проклятия. Затем он вернулся и замер, как зверь, утомленный погоней. Грего подбежал к отцу и вцепился ему в ногу, крича что-то в направлении двери, по выражению его лица можно было догадаться, что он повторяет брань отца и обзывает Майро. Макрам отшвырнул ребенка и направился в заднюю комнату. Его намерения были очевидны.

– Звука нет, – продолжал Олхейдо. – Но вы можете слышать, правда?

Эндер почувствовал, как вздрогнуло тело Грего, сидевшего у него на коленях.

– Да, вот удар, стук – она упала на пол, разве вы не чувствуете? Вы помните, что было с ней после таких концертов?

– Замолчи, Олхейдо, – сказал Майро.

Воссозданная на компьютере сцена завершилась.

– Я не предполагала, что ты сохранишь все это, – произнесла Эла.

Квим плакал, не скрывая слез.

– Я убил его, – сказал он. – Я убил его! Я убил его, я!

– Что ты мелешь? – раздраженно крикнул Майро. – У него была болезнь, нравственное разложение, гниль. Это врожденное!

– Я молился, чтобы он умер! – ревел Квим. Горе и гнев перемешались в его лице. Слезы и слюна липкой слизью облепили губы.

– Я молился Богородице, Святой Деве, я молился Иисусу, я умолял дедушку и бабушку. Я говорил, что согласен пойти в ад, только бы он умер.

И они услышали меня. Он умер. Теперь я сгорю в аду, но я не жалею об этом!

Господи, прости меня, но я рад его смерти! – Всхлипывая и спотыкаясь, он побрел в дальнюю комнату. Дверь с шумом захлопнулась за ним.

– Отлично, на счету Ос Венерадос появилось еще одно сверхъестественное чудо, – сказал Майро. – Святость подтверждается.

– Замолчи, – крикнул Олхейдо.

Грего всем телом дрожал на колене Эндера. Его конвульсии были так сильны, что Эндер невольно проникся состраданием. Грего что-то шептал.

Эла, видя страдания Грего, подошла к нему.

– Он плачет, я никогда не видела, чтобы он так плакал…

– Папа, папа, папа, – шептал Грего. Его дрожь перешла в содрогание.

Агония отчаяния охватила его.

– Он боится отца? – спросил Олхейдо. Его лицо выражало глубокое участие. Для Эндера, все их лица были полны сострадания и озабоченности. В семье царила любовь, а не солидарность угнетенных тараном.

– Папа ушел, – мягко сказал Майро. – Не волнуйся, пожалуйста.

Эндер тряхнул головой.

– Майро, – сказал он, – разве ты не видел дамп памяти Олхейдо?

Маленькие мальчики не могут осуждать своих отцов, они любят их. Грего во всем старался подражать Махросу Рибейре, как мог. Вы все были рады его смерти, но для Грего она была концом света.

Для них это не было очевидным. До сих пор это была лишь слабая догадка; Эндер видел, как пугала она их. Тем не менее, он знал, это была правда. А когда Эндер выразил ее в словах, она стала очевидна для всех.

– Господи, прости нас, – промямлила Эла.

– За все, что мы наговорили, – прошептал Майро.

Эла осторожно дотронулась до Грего. Он отказался идти к ней. Вместо этого, он сделал то, чего давно ждал Эндер. Грего повернулся лицом к Говорящему от имени Мертвых, обнял его за шею и горько заплакал.

Все застыли в растерянности. Эндер осторожно заговорил с ними:

– Он не мог поделиться с вами своим горем, так как думал, что все ненавидят его?

– Мы никогда не ненавидели Грего, – сказал Олхейдо.

Я должен был знать, – сказал Майро, – я видел, что он страдал сильнее всех нас, но мне не приходило в голову…

– Не обвиняйте себя, – сказал Эндер. – Такие вещи видны и доступны только странникам.

Он услышал шепот Джейн:

– Ты не перестаешь удивлять меня, Эндрю, особенно, когда превращаешь людей в воск.

Эндер не мог ей ответить, да она все равно никогда не поверила бы ему. Он не планировал этих событий. Мог ли он предположить, что Олхейдо сохранит мнемокопии домашнего террора? Его проницательность нашла подход лишь к Грего, но и он был интуитивен. Он чувствовал подсознательное стремление Грего обрести человека, который вел бы себя как отец, мог бы влиять на него, подчинять и защищать. Это был безрассудный голод по власти и авторитету. Его отец был груб и жесток, поэтому Грего считал грубость единственным доказательством любви и мужества. Теперь слезы Грего горячим потоком обожгли шею Эндера, это было так же, как и мгновение назад. Но эта сырость не была неприятна.

Он предполагал, как может поступить Грего, но Квора удивила его своей непредсказуемостью. Пока другие в немом молчании созерцали слезы Грего, она встала с кровати и подошла к Эндеру. Ее глаза сузились от злобы.

– Ты вонючка! – сказала она, чеканя каждое слово. Затем она отправилась в дальнюю комнату дома.

Майро с трудом давил смех. Эла улыбалась. Эндер вскинул брови и кивнул. Весь его вид говорил: что-то выигрываешь; что-то теряешь.

Олхейдо услышал непроизнесенные им слова. Сидя на стуле возле терминала, мальчик с металлическими глазами тихо сказал:

– С ней ты тоже выиграл. Это единственное слово, которое она сказала чужому человеку не из нашей семьи.

Но я уже давно перестал быть чужим, – подумал Эндер. – Разве вы не заметили? Я уже из вашей семьи, хотите вы этого или нет. Из вашей семьи, хочу я это или нет.

Вскоре Грего перестал всхлипывать. Он уснул. Эндер отнес его в кровать; Квора тоже спала рядом, на другой кровати. Эла помогла Эндеру снять с Грего мокрые штаны, подоткнула одеяло. Ее прикосновения были нежными и легкими, они не разбудили Грего.

По возвращении в переднюю комнату он уловил ироничный взгляд Майро:

– Так, Говорящий, у тебя есть выбор. Мои брюки тебе будут узки и коротки в длину, в общем, малы. А для брюк отца – будешь мал ты.

Эндер застыл в недоумении. Внезапно он вспомнил, что у детской мочи слишком долгий период высыхания.

– Не беспокойся, – сказал он, – дома я сменю брюки.

– Мать вряд ли появится в ближайшие два часа. Вы ведь к ней пришли, да? У нас хватит времени, чтобы высушить и вычистить брюки.

– Тогда давай твои брюки, – сказал Эндер. – Делаю выбор – уменьшаюсь в размерах.

Глава 8

ДОННА ИВАНОВА

Это означает, что жизнь – постоянный обман. Ты выходишь и открываешь что-то, что-то очень важное, затем приходишь на станцию и пишешь абсолютно невинный отчет, который ничего не отражает из того, что нам удалось выяснить путем культурных вкраплений и загрязнений чуждой информацией.

Ты еще слишком молода, чтобы понять, какая это пытка. Отец и я начали этим заниматься, потому что мы не могли больше скрывать знания от свиноподобных. Когда-нибудь ты, как и я, поймешь, что сокрытие знаний от своих коллег тоже не столь безболезненно. Когда видишь их тщетные усилия решить тот или иной вопрос, зная, что у тебя есть информация, способная легко справиться с их дилеммой; когда видишь, что они стоят на пороге открытия, а недостаток информации подрывает их правильные выводы и отбрасывает их к началу, к собственным ошибкам – ты не можешь быть человеком, если не испытываешь сильного страдания, видя все это.

Ты должна постоянно напоминать себе: это их закон, их выбор. Они единственные сами воздвигли стену между собой и правдой. Они накажут нас, если мы позволим им узнать, как легко и просто можно преодолеть ее. Для любого ученого-фрамлинга, жаждущего доверия, это всего лишь десять ограниченных, глупых тупиц, которые презирают знания, не выдумывают оригинальных гипотез, чей труд заключается в охоте за творениями подлинных ученых для выискивания мельчайших ошибок, противоречий основного подхода к проблеме. Эти паразиты внимательно вчитываются в каждое слово твоего отчета в надежде поймать твою оплошность или небрежность.

Поэтому ты не должна упоминать о свинье, чье имя произошло из загрязнения культуры: «Капс». Оно скажет им, что мы обучили их примитивным мельчайшим подробностям человеческого бытия. «Кэлендер» и «Рипер» тоже очевидны. И даже сам Бог не спасет нас, если они узнают имя «Эрроу».

Письмо Лайбердейта Фигейро де Медичи к Аунде Фигейро Макамби, восстановлено из файлов Луситании и представлено, как очевидность.

***

Новинха медлила и не уходила с биологической станции, хотя вся сколько-нибудь значимая работа была давно закончена. Глазки картофеля были помещены в питательные растворы; теперь необходимо лишь каждодневное наблюдение, чтобы определить, какие питательные и генетические реагенты обеспечат наилучший рост растения с наиболее продуктивными корнеплодами.

Если больше нечего делать, почему я не иду домой? Она не могла ответить на этот вопрос. Ее дети нуждались в ней, это бесспорно; уходя на работу чуть свет и возвращаясь, когда малыши уже спят, она лишила их тепла, доброты, ощущения матери. Даже теперь, зная, что нужно идти домой, она неподвижно сидела, ничего не делая, ничего не замечая, сама превратившись в ничто.

Она думала о доме и не могла понять, почему в ней нет радости от предстоящей встречи с ним. Она еще раз напомнила себе, что Макрам умер. Он умер три недели назад. Не так уж мало времени прошло. Он старался делать все, что я требовала от него, и я исполняла все, что он хотел, но все наше благоразумие испарилось четыре года назад, перед тем, как он окончательно сгнил. За все это время они не испытали даже мгновения любви, но у нее и в мыслях не было оставить его. Развод был невозможен, достаточно было просто разъехаться. Чтобы прекратить избиения. До сих пор она хранила память о последнем побоище, когда он швырнул ее на цементный пол. Ее нога до сих пор еще ныла и плохо сгибалась. Каких любовных утех ты навсегда лишился, Рам, мой муж-зверь.

Боль в ноге усиливалась даже от простых воспоминаний. Она удовлетворенно кивнул. Это было не больше, чем я заслуживаю, и жалко, если все пройдет и боль кончится.

Не смотря на нестерпимую боль, она бесцельно бродила, то застывая на месте, то вновь начиная движение. Нет я не неженка, я ни в чем не давала себе поблажек. И расплата не больше, чем я заслужила.

Она подошла к двери и вышла, закрыв ее за собой. После ее ухода компьютер выключил освещение, за исключением освещения плантаций, необходимого для усиления фотосинтеза. Она любила свои растения, своих маленьких зверюшек, с удивительной силой. Растите, день и ночь повторяла и заклинала она, растите и расцветайте. Она искренно горевала, если растения чахли, и удаляла их только тогда, когда было ясно, что они не выживут.

Даже сейчас, уходя от лаборатории дальше и дальше, она слышала подсознательную какофонию: крики и вздохи мельчайших клеток, их рост, деление, фанфары совершенствующихся живых творений. Она уходила от света к тьме, от жизни к смерти, к вечной боли. Другая боль – нестерпимая душевная мука – охватывала ее по мере все большего воспаления сустава.

Приближаясь к дому, она увидела, что в окнах еще горит свет. Окно Кворы и Грего темное; ей не придется терпеть их невыносимых обвинений вечного молчания Кворы, невинного воровства Грего. Но почему в остальных комнатах горит свет, даже в ее собственной комнате. Произошло что-то непредвиденное, а она не любила неожиданностей.

Олхейдо сидел в гостиной, наушники, как всегда, были на месте, хотя, сегодня он установил интерфейс с компьютером. Наверное, просматривает старые воспоминания или снимает дампы с чего-то важного для него. Как всегда, она тоже захотела иметь такую возможность: снимать дампы со своих наблюдений, затирать их и заменять на другие, более светлые и радостные образы. Образ тела Пайпо, вот что хотелось бы ей уничтожить и заменить любым воспоминанием о золотых счастливых днях, на протяжении трех лет царивших на станции зенадоров. А вот смертный образ Лайбо ей хотелось бы хранить вечно. Хранить образ его истерзанного тела, чьи органы лишь чудом задержались вместе, соединенные тонкими нитками волокон, хранить его вместо другого его тела, чистого и гладкого, нежного прикосновения его рук, легкого скольжения губ. Но эти счастливые мгновения намертво врезались в ее память, стали частью ее вечной боли. Я выкраду эти воспоминания, вытравлю эти счастливые мгновения, они исчезнут и их место займут другие, те, которые я заслужила.

Олхейдо повернулся к ней, какие отвратительные глаза вынужден иметь этот мальчик. Она содрогнулась от стыда. Прости меня, просили ее глаза.

Была бы у тебя другая мать, ты, без сомнения, имел бы нормальные глаза.

Лауро, ты был самым здоровым и красивым из детей; но ничто из произведенного моим чревом, ни одна горсть моей плоти не может сохранить свою целостность и неприкосновенность.

Конечно, она ничего этого не сказала, и Лауро тоже промолчал в ответ.

Она направилась в свою комнату и тут же поняла, почему там горел свет.

– Мама, – сказал Лауро.

Он снял наушники и сверкнул невообразимыми глазами.

– У нас гость, – сказал он, – Говорящий.

Кровь застыла в ней, холод мгновенно сковал всю ее плоть. Не сегодня, кричала ее душа. Но она знала, что не захочет видеть его ни завтра, ни послезавтра, вообще никогда.

– Мы вычистили его брюки, и теперь он переодевается в твоей комнате, ты не возражаешь, правда?

Эла вышла из кухни.

– А, ты уже дома, – произнесла она, – я приготовила кафезинхи, и для тебя тоже.

– Я подожду где-нибудь снаружи, пока он не уйдет, – сказала Новинха.

Эла и Олхейдо недоуменно посмотрели друг на друга. Новинха поняла, что они ждали ее как избавление, как разрешение возникшего затруднения.

Да, вам придется разрешить и эту дилемму без меня.

– Мама, – сказал Олхейдо, – епископ учил нас поступать иначе. Он хороший.

Новинха вложила в ответ весь свой смертоносный сарказм.

– Давно ли вы, стали арбитрами добра и зла?

Эла и Олхейдо опять переглянулись в недоумении. Она догадывалась о чем они думали. Как ей объяснить? Как ее убедить? Да, дорогие детки, никак. Я непреклонна. Лайбо убеждался в этом каждую неделю. У него не было тайн от меня. Я не виновата в его смерти.

Но им удалось изменить ее первоначальные намерения. Вместо того, чтобы покинуть дом, она прошла на кухню, оттеснив стоящую в дверях Элу.

Крохотные кофейные чашечки выстроились на столе по кругу. В середине стоял кофейник с ароматным напитком. Она села, положив руки на стол. Говорящий был здесь и первым делом пошел к ней. А что еще он должен был сделать?

Разве не по моей вине он здесь? Еще один человек, чья жизнь тоже нарушена, как жизнь моих детей, как жизнь Макрама, Лайбо, Пайпо, как моя собственная жизнь.

Сильная, на удивление гибкая и мускулистая рука протянулась из-за ее плеча, взяла кофейник и начала разливать напиток через мельчайшее ситечко.

Тонкая струйка горячего кофе закружилась и заискрилась в маленьких кофейных чашках.

– Разрешите? – спросил он. Что за глупый вопрос, если кофе уже разлит. Его голос был нежен, а легкий кастилианский акцент придавал особую окраску его португальскому произношению. А может испанский акцент?

– Простите меня, – прошептала она, – вы прошли такой длинный путь, преодолели столько километров…

– Мы не измеряем космические перелеты в километрах, донна Иванова. Мы измеряем их в годах.

Его слова звучали как обвинение, но голос говорил о тоске, прощении, даже об утешении. Я не должна поддаваться чарам его голоса. Такой голос голос лжи.

– Если бы я могла прервать ваш вояж и вернуть вам двадцать два года, я бы сделала это. Обращение к вам было моей ошибкой. Я сожалею, простите меня.

Ее собственный голос звучал фальшиво. С тех пор, как вся ее жизнь стала ложью, даже извинения звучали как шаблонные заученные фразы.

– Я уже не чувствую времени, – сказал Эндер. Он все еще стоял сзади нее, поэтому она не могла видеть его лица. – Для меня – я только неделю назад расстался со своей сестрой. Она моя единственная родственница. Ее дочка еще не родилась, а теперь она, наверное, учится, может быть, вышла замуж и имеет собственных детей. Я никогда не буду знать ее. Зато я знаю ваших детей, донна Иванова.

Она подняла чашку и выпила содержимое одним глотком. Он обжег ей язык, огненным шаром прокатился по горлу, вызвал приступ кашля.

– Прошло всего несколько часов, а вы считаете, что знаете моих детей.

– Лучше вас, донна Иванова.

Новинха услышала тяжкий вздох Элы в ответ на дерзость Эндера. И хотя она догадывалась, что он говорит правду, ее привело в ярость, что такие слова сказаны чужаком. Она повернулась, чтобы ударить его, но он уже не стоял за ее спиной, он ушел. Она рассеянно оглядывалась, стараясь отыскать его, но его не было в комнате. Эла стояла в проеме дверей, широко раскрыв глаза.

– Вернитесь! – сказала Новинха. – Вы не можете уйти просто так, оскорбив меня!

Но он не отвечал. Вместо этого она услышала громкий смех в глубине дома. Новинха пошла на звук смеха. Она прошла все комнаты и вышла в самую дальнюю комнату дома. Майро сидел на кровати Новинхи, а Эндер стоял в дверях, они весело смеялись над чем-то. Майро увидел мать и улыбка исчезла с его лица. Ее охватил озноб. Вот уже многие годы она не видела его улыбки, забыла как озаряет и украшает улыбка его лицо, так же как и лицо его отца. А ее появление угасило всю красоту.

– Мы зашли сюда поговорить, а то Квим очень сердится, – начал объяснять Майро. – Эла застилает постель.

– Я думаю Говорящего не заботит, убрана постель или нет, – холодно оборвала его Новинха. – Правда, Говорящий?

– Порядок и беспорядок, – сказал Эндер, – в каждом своя прелесть.

До сих пор он стоял к ней спиной, и она была благодарна, так он не мог встретиться с ее глазами и увидеть ее озлобленность и ошеломленность.

– Повторяю вам, Говорящий, вызов был дурацким розыгрышем, – сказала она – если хотите вы можете, ненавидеть меня, но у меня нет ни одной смерти, от чьего имени вы бы могли говорить. Я была глупой девчонкой. По своей наивности я надеялась, что вызову Говорящего и автор «Королевы Пчел, и Гегемона» услышит мой зов. Я потеряла человека, заменившего мне отца, и нуждалась в утешении.

Теперь он повернулся к ней лицом. Он был моложавым мужчиной, по крайней мере, моложе ее, но его глаза подкупали пониманием. «Искуситель», – подумала она. – «Он опасен, он красив, можно утонуть в его всепонимании и расположении.»

– Донна Иванова, – сказал он, – как можно читать «Королеву Пчел и Гегемона» и воображать, что ее автор может утешить и поддержать?

Ответил Майро – молчаливый, замкнутый, медленно говорящий Майро, который последний раз так энергично спорил и рассуждал только в детстве, будучи ребенком.

– Я читал ее, подлинный Говорящий от Имени Мертвых написал сказку о королеве пчел с глубоким подтекстом.

Эндер печально улыбнулся.

– Но он писал не для баггеров, правда? Он писал для человечества, которое до сих пор празднует уничтожение баггеров как величайшую победу.

Он писал безжалостно, обращая их гордость в позор, радость в печаль. А сейчас человечество полностью забыло, как однажды они ненавидели баггеров, восхваляли и прославляли имя, для которого не нашлось даже слова в современном языке…

– Могу кое-что добавить, – сказал Иванова, – его имя Эндер. – Он разрушает все, к чему прикасается его рука. – Как и я, молча сказали ее глаза.

– О, это все, что вы о нем знаете? – Его голос хлестал как кнут, безжалостно и больно. – Откуда вы знаете, что не было ничего, чего бы он касался с нежностью? Никого, кто бы любил его. Никого, кто был бы согрет его любовью. Разрушал все, к чему касался – это ложь, которая не может быть честно сказана ни одним человеком.

– Это ваша доктрина, Говорящий? Тогда вы не много знаете. – Она говорила с вызовом, но его злоба напугала ее. Она предполагала, что он невозмутим, как священник.

Его злоба исчезла так же мгновенно, как и появилась.

– Вы можете вздохнуть свободно, – сказал он, – ваш вызов определил мое появление, но пока я был в пути, другие люди обратились за помощью Говорящего.

– Да? Кто еще в этом невежественном городе знаком с «Королевой Пчел и Гегемоном» и позвал Говорящего? Кто такой смелый и независимый от епископа, что осмелился послать вызов? И если такой нашелся, то что вы делаете в моем доме?

– Потому что меня позвали говорить от имени Махроса Марии Рибейра, вашего бывшего мужа.

Мысль была ужасной.

– От его имени! Да разве кто-нибудь захочет думать о нем сейчас, когда он мертв!

Говорящий не ответил. Вместо него ответил Майро, сидящий на кровати.

– Грего будет одним из первых. Говорящий показал, что мы должны были знать – что мальчик тоскует по отцу и считает, что все ненавидят его…

– Дешевая психология, – выпалила она. – У нас хватает собственных врачевателей. Во всяком случае, они не хуже.

Позади ее раздался голос Элы.

– Я вызвала его говорить о смерти отца, мама. Я думала пройдут десятилетия, прежде чем он появится. Но сейчас я рада, что он уже здесь.

Он делает нам добро.

– Что доброго он может сделать для нас?

– Он уже сделал, мама. Грего заснул, обнимая его, а Квора заговорила с ним.

– Точно, – сказал Майро, – она сказала, что он воняет.

– Что действительно было правдой, – добавила Эла. – Наш Григорио описал его.

Вспомнив об этом, Майро и Эла прыснули со смеху. Эндер тоже улыбнулся. Это больше всего волновало и тревожило Новинху – хорошее настроение фактически исчезло из дома с того момента как Макрам привел ее сюда через год после смерти Пайпо. Не желая того, Новинха вспомнила свое счастье, когда Майро только родился, и когда была маленькой Эла, как Майро без умолку болтал обо всем, как Эла носилась за ним по всему дому, как сумасшедшая, как дети играли и резвились в траве за оградой, рядом с заповедником свиноподобных. Новинха восхищалась и наслаждалась детьми. Это восхищение отравило Макрама, заставило его ненавидеть их, потому что он знал, что ничто в них не принадлежит ему. К тому времени как родился Квим, дом уже был полон злобы, он так и не научился беззаботному смеху, боясь, что родители заметят. И вот снова Майро и Эла смеются вместе. Их смех был подобен порыву ветра, сорвавшего толстую черную занавеску, подобен внезапно воцарившемуся солнечному дню. Это день был настолько светел, что Новинха забыла ночь сейчас, или день на самом деле.

Как посмел этот незнакомец врываться в ее дом и срывать занавески, повешенные ею!

– Я не хочу этого, – сказала она, – по какому праву вы вторгаетесь в жизнь моего мужа.

Он удивленно поднял бровь. Она знала закон Звездных Путей так же хорошо, как и все. Поэтому ее хорошо известно, что он имел не только право, закон запрещал его преследовать за правду об умершем.

– Макрам был жалким, несчастным человеком, – настаивала она, – и говорить правду о нем, значит причинять боль и больше ничего.

– Вы правы, да, правда о нем не вызовет ничего, кроме боли, но не потому, что он был несчастным, – сказал Говорящий. – Если я ничего не скажу, ничего, что известно всем – что он ненавидел своих детей и бил жену, напивался в стельку, кочуя от бара к бару, пока констебль не отправлял его домой – тогда не возникнет боли, так? Я вызову не боль, это будет облегчение и удовлетворение, потому что каждый изменит о нем мнение, так долго царившее вокруг. Он был подонком, и будет правильно, если к нему будут относится как к подонку.

– А вы думаете, он не был?

– Не один человек не может быть никчемным, когда понимаешь его стремления и желания. Ни одна жизнь не может быть пустой. Даже более озлобленные мужчины и женщины, если хорошенько разобраться в их душах, проявляют акты великодушия, которые, хотя немного, искупают их грехи.

– Если вы верите этому, тогда вы намного моложе, чем выглядите.

– Я? – сказал Говорящий. – Я впервые услышал ваш зов менее 2-х недель назад. Я начал изучать вас. И даже если вы этого не помните, Новинха, я напомню о том, какой хорошей, свежей и красивой вы были тогда, молодой девушкой. Вы были одинокой, но Пайпо и Лайбо поняли вас и нашли вас достойной любви.

– Пайпо был мертв.

– Но он любил вас.

– Вы ничего не знаете, Говорящий! Вы были от меня далеко, целых двадцать два световых года! Кроме того, я говорила не о себе, когда назвала ничего не стоящим, я говорила о Макраме!

– Но вы не верите этому, Новинха. Потому что знаете об одном великодушном и добром поступке Макрама, который оправдывает жизнь этого бедного человека.

Новинха не могла объяснить охватившего ее страха, но она решила молчать, пока он не назовет все вещи своими именами. Даже теперь она не представляла, что за добрый поступок Рама он обнаружил.

– Какое вы имеете право называть меня Новинхой, – закричала она, вот уже четыре года никто так не называет меня!

В ответ он поднял руку и слегка коснулся пальцами ее шеи под затылком. Это был робкий, почти юношеский жест. Он напомнили ей Лайбо, это было выше ее сил, она не могла больше вынести. Она схватила его руку и со злобой отбросила ее. Затем толкнула его вглубь комнаты.

– Выйди, – закричала она на Майро. Ее сын вскочил и скрылся за дверью. По его лицу она поняла, что Майро крайне удивлен ее яростью.

– Ты ничего от меня не добьешься! – кричала она Говорящему.

– Я ничего от вас не добиваюсь, – спокойно произнес он. – Я пришел сюда не за этим.

– У меня нет ничего, что тебе хотелось бы узнать! Ты ничего не стоишь для меня, слышишь? Ты – единственный, ничего не представляющий для меня.

Ты не в праве оставаться в моем доме.

– Nao eres estrago, – прошептал он, – eres solo fecundo, e vou plantar jardim ai.

Затем, подошел к двери, и, прежде чем она успела ответить, закрыл дверь с другой стороны.

Сказать по правде, она не знала, что ответить ему. Его слова были слишком оскорбительны. Она назвала его estrago, а он ответил, так будто она себя назвала опустошенной и одинокой. Она высмеивала его, говоря фамильярно ты вместо вы. Так говорят с ребенком или животным. А когда он ответил ей в том же ключе, с той же фамильярностью, это звучало совсем по-другому. «Ты есть плодотворная почва, на которой я взращу прекрасный сад.» Эти слова мог сказать поэт своей возлюбленной или муж жене. И «ты» здесь звучало как сокровенное, близкое и совсем не было надменным. Какое он имел право – шептала она себе – касаться ее шеи. Он гораздо грубее, чем я думала о Говорящих. Епископ Перегрино был прав. Он опасен, он неверный, антихрист. Он нагло топчет те уголки моего сердца, которые я хранила как святую землю. Он давит слабые ростки жизни, пробившейся сквозь каменную душу. Как он посмел, я хочу умереть, он несомненно уничтожит меня до того, как пройдет сквозь.

Ее что-то отвлекло. До нее дошло, что кто-то плачет. Квора. Конечно, ее крик разбудил ее; ее сон не был крепким. Новинха открыла дверь и собралась пойти и успокоить ее. Но плач смолк. Мягкий мужской голос запел колыбельную. Песня звучала на чужом языке. Немецкий, а может скандинавский, она не могла разобрать. Но она знала, кто пел эту песню, и знала, что песня утешит Квору.

Новинха не испытывала подобного страха с тех пор, как Майро был определен зенадором и пошел по стопам людей, убитых свиноподобными. Этот человек распутал сети, опутавшие семью, и связал всех в единое целое, но в процессе освобождения из пут он обнаружил все мои секреты. Если он узнает почему и как умер Пайпо, и скажет правду, тогда Майро тоже прикоснется к оберегаемой мною тайне, и это убьет его. Нет, свиноподобные не получат больше ни одной жертвы, они слишком жестоки, чтобы им поклоняться.

Позднее, лежа в кровати и пытаясь заснуть, она слышала смех, звеневший в передней части дома, теперь она слышала Квима и Олхейдо, Майро и Элу, смеющихся вместе. Она представляла, что видит их, комнату, искрящуюся от радости. Но сон медленно овладел ею, ее представления превращались в мечты. И уже не Говорящий сидел среди детей и учил их смеяться. Это был Лайбо, снова живой и каждому известный как ее настоящий муж. Мужчина, за которого она вышла замуж в своем сердцем, отказавшись от брака в Церкви. Даже во сне ей опять не хватило сил, она не могла вынести огромный груз радости, подаренный ей грезами, и слезы медленно капали на подушку.

Глава 9

ВРОЖДЕННЫЙ ПОРОК

Гайда: Тельца десколады не имеют бактериологических свойств. Похоже, что они проникают в клетки организмов и поглощают остаточное пространство, так же как митохондрия, и воспроизводятся вместе с клеточным воспроизводством. Тот факт, что они проникли в новые виды только за несколько лет нашего пребывания, говорит об их высокой адаптивной способности. Вероятно, они распространились в биосфере Луситании много лет назад, и теперь стали свойством данной местности, постоянной инфекцией.

Густо: Если они постоянны и неизменны, и распространены повсюду, тогда это – не инфекция, Гайда, это часть нормальной жизни.

Гайда: Но они не обязательно врожденны – у них есть способность к распространению. Но, безусловно, если они – эндемические, то все местные виды и разновидности выработали пути борьбы с ними…

Густо: Или адаптировались к ним и включили в свой нормальный биологический жизненный цикл. Может быть, они необходимы им.

Гайда: Им необходимо что-то, какой-то механизм, который отделяет их генные молекулы, а затем сцепляет их в случайном порядке?

Густо: Может быть поэтому на Луситании такое малое и скудное разнообразие видов – десколада появилась сравнительно недавно полмиллиона лет назад – и большинство видов не смогло адаптироваться.

Гайда: Мне хочется, чтобы мы выжили, Густо. Следующий зенобиолог скорее всего столкнется с стандартными генетическими адаптациями и не проследит этого механизма.

Густо: Это единственная причина, заставляющая тебя сожалеть о предстоящей смерти?

Владимир Тиаго Гуссман и Екатерина Апарейсайда до Норте фон Хессе-Гуссман, неопубликованный диалог по поводу рабочих гипотез, за два дня до их смерти. Впервые опубликован в «Затерянных ступенях к Пониманию», Мета-Сайенс, Методологический журнал, 2001:12:12:144-45.

***

Эндер пробыл в доме Рибейра до поздней ночи, более часа он потратил на анализ случившегося, особенно после возвращения домой Новинхи. Несмотря на это, проснувшись рано утром, Эндер был полон вопросов, на которые ему предстояло дать ответ. Это было его обычной подготовкой к Разговору со Смертью; он не мог позволить себе отдыха, пока разрозненные кусочки занятий и наблюдений не выстраивались в целостную картину жизни умершего человека. Жизнь мертвого человека имела право жить и существовать, какой бы плохой она не оказалась. Но теперь ко всему примешивалась тревога, теперь его больше заботили живые. Так с ним еще не случалось.

– Конечно, это для тебя более значимо, – сказала Джейн, когда он поделился с ней тем, что смущало его. – Ты оказался вовлеченным. Ты полюбил Новинху еще в Трондейме.

– Может быть я полюбил молодую девушку, но эта женщина эгоистична и угрюма. Ты только посмотри, что она сделала со своими детьми.

– И это говорит Говорящий от имени Мертвых? Судить только по внешним проявлениям?

– Может, я полюбил Грего?

– Ты всегда паразитируешь на людях, которые нуждаются в тебе.

– И Квору. Всех их – даже Майро. Мне нравится этот мальчик.

– И они любят тебя, Эндер.

Он улыбнулся.

– Пока я говорю, людям всегда кажется, что они любят меня. Новинха более прозорлива – она уже ненавидит меня до того, как я скажу правду.

– В отношении нее ты так же слеп, как и все остальные, Говорящий, произнесла Джейн. – Обещай мне, что позволишь говорить от имени твоей смерти. У меня есть, что сказать.

– Оставь при себе, – устало отозвался Эндер. – Хотя у тебя это получится лучше, чем у меня.

Он начал составлять список вопросов, которые ему предстояло разрешить.

1. Почему Новинха сразу вышла замуж за Макрама?

2. Почему Макрам ненавидел своих детей?

3. Почему Новинха ненавидит себя?

4. Зачем Майро позвал Говорящего от имени Лайбо?

5. Зачем Эла позвала Говорящего от имени Отца?

6. Почему Новинха отменила вызов Говорящего от имени Пайпо?

7. Какова непосредственная причина смерти Макрама?

Он остановился на седьмом вопросе. На него легко найти ответ: полное клиническое исследование. С этого, пожалуй, и стоит начать.

***

Врача, проводившего вскрытие Макрама, звали Найвио, что означало «корабль».

– Не из-за моих габаритов, – пояснил он, смеясь, – возможно, потому что я хороший пловец. Мое полное имя Энрико о Навигадор Каронейде. Я рад, что они образовали прозвище от «корабельщика», а не от «маленькой пушки».

Получилось бы слишком много непристойных кличек.

Его общительность не обманула Эндера. Найвио был добропорядочным католиком и во всем слушался епископа. Ему было указано всячески препятствовать Эндеру узнать и выяснить что-либо, даже если он сам не одобрял этого.

– Есть два способа, позволяющих получить ответ на мой вопрос, спокойно сказал Эндер, – я спрашиваю, а вы мне честно отвечаете. Или я обращаюсь к Конгрессу Звездных Путей за разрешением на просмотр всех ваших отчетов. Расходы, затрачиваемые на ансибл, очень высоки. В том числе, обращение за разрешением имеет установленный тариф. Ваше же нежелание и сопротивление предоставить информацию противоречит закону. Стоимость будет взыскана с вашей колонии, уже задолжавшей достаточно фунтов. Кроме того, двойная стоимость разрешения вместе с выговором будут предъявлены вам, как виновнику.

Улыбка Найвио медленно сползала с лица по ходу речи Эндера. Он холодно ответил:

– Конечно, я отвечу на все ваши вопросы.

– В этом вопросе не может быть никаких «конечно», – сказал Эндер. Ваш епископ призвал людей Милагра к незаметному, негласному бойкоту официально вызванного представителя. И вы поступите во благо всех, если предупредите, что при продолжении подобной радушной конфронтации я буду вынужден ходатайствовать об изменении своего статуса из министра в инквизитора. Я уверен, что мое ходатайство будет удовлетворено, поскольку моя репутация безупречна, и Конгрессу Звездных Путей хорошо известно мое имя.

Найвио хорошо знал, что это означает. Как инквизитор, Эндер приобретает полномочия члена Конгресса, а, следовательно, вправе отменить лицензию католичества, выданную колонии, положить конец влиянию религии и религиозным гонениям. Это может повлечь глубокие социальные изменения, переворот, и не только потому, что епископ будет немедленно смещен со своего поста и отправлен в Ватикан для разбирательства.

– Почему вы хотите это сделать, ведь вы же знали, что мы против вашего вмешательства? – спросил Найвио.

– Кто-то же вызвал меня, иначе я не мог оказаться здесь, – сказал Эндер. – Вам могут не нравиться законы, досаждающие вам. Но они защищают многих других католиков и целые миры, исповедующие иные вероучения.

Найвио постучал пальцами по краю стола.

– Какие у вас вопросы ко мне, Говорящий, – сказал он примирительно, давайте начнем.

– Для начала достаточно простой вопрос – что явилось непосредственной причиной смерти Махроса Мария Рибейра?

– Макрама! – воскликнул Найвио. – Вы не могли явиться на приглашение Говорить от имени его Смерти, он умер несколько недель назад…

– Я приглашен говорить от имени нескольких умерших, дон Найвио, и я решил начать с Макрама.

Найвио скривился.

– А если я попрошу у вас подтверждения ваших полномочий?

Джейн зашептала в ушах Эндера:

– Позволь позабавить дорогого мальчика.

На терминале Найвио появились официальные документы и один из наиболее авторитетных голосов Джейн произнес: «Эндрю Виггин, Говорящий от имени Мертвых, принял приглашение на исследование и объяснение жизни и смерти Махроса Марии Рибейры, жителя Милагра, колония Луситания».

Однако, Найвио ждал не таких подтверждений, то что он увидел, не убедило его. Фактически он даже не успел задать программу компьютеру.

Найвио сразу догадался, что компьютер управляется камушками-микрокомпьютерами, расположенными в ушах Говорящего. Но это означало, что ему был доступен самый высоко привилегированный приоритетный режим доступа, и его запросы обслуживались вне очередности. Ни один человек Луситании, ни даже сама Боскуинха, не располагали такими полномочиями и авторитетом. И кто бы ни был этот Говорящий, заключил Найвио, он слишком большая рыба, и епископу вряд ли удастся ее зажарить.

– Хорошо, – сказал Найвио, выдавливая улыбку. Он вспомнил, что нужно быть веселым. – Я помогу вам, чем смогу – паранойя епископа поразила далеко не каждого в Милагре, вы, надеюсь, понимаете.

Эндер улыбнулся в ответ, стараясь показать, что принял его лицемерие за чистую монету.

– Махрос Рибейра умер вследствие врожденного порока. – Он произнес длинное название на латинском языке. – Вы, вероятно, не слышали о нем, так как оно встречается крайне редко. Порок передается только через гены. В большинстве случаев, все начинается с началом полового созревания, затем происходит постепенная замена эндокринных и экзокринных железистых тканей раковыми клетками. И так капля за каплей, год за годом охватывается организм: надпочечные железы, гипофиз, печень, семенники, предстательная железа, щитовидная железа и т.д. – все заменяется огромными агломератами жировых клеток.

– Всегда фатальный исход? Необратимо?

– О, да, в действительности, Макрам просуществовал на десять лет дольше обычного. Его случай примечателен по ряду причин. В других известных случаях – предположительно их не так уж много – болезнь в первую очередь разрушает яички жертвы, стерилизуя и в большинстве случаев превращая в импотента. Имея шестерых здоровых детей, очевидно, что семенники Рибейры были охвачены в самую последнюю очередь. А раз они оказались охваченными болезнью, процесс пошел чрезвычайно быстро семенники были полностью заменены жировыми клетками, хотя печень и щитовидка еще функционировали.

– Что же в конце концов убило его?

– Гипофиз и надпочечники вышли из строя, не функционировали. По сути он был ходячий мертвец. Он упал в одном из баров, в середине какой-то непристойной песни. Мне так передали.

Как всегда, мозг Эндера автоматически отлавливал противоречия.

– Как же может распространяться наследственная болезнь, если она стерилизует свою жертву?

– Обычно она передается по своеобразным параллелям. Один ребенок может умереть от болезни; его братья и сестры могут не иметь явных проявлений, но все они передают порочную тенденцию своим детям.

Естественно, мы все опасались, что Макрам, имея детей, передал им всем дефективные гены.

– Вы обследовали их?

– Ни один из них не имеет генетических деформаций. Вы можете быть уверены, донна Иванова все время стояла у меня за спиной.

– Ни один не имеет? Нет даже тенденции к проявлению?

– Слава Богу, – сказал доктор. – Кто бы вступил с ними в брак, если бы они имели отравленные гены? Я не могу понять, каким образом генетический дефект Макрама остался необнаруженным.

– Ваши генетические изучение проведены здесь, сейчас?

– О, нет, вовсе нет. Около тридцати лет назад мы перенесли страшную чуму. Родители донны Ивановой, Венерадос Густо и Венерадос Гайда, провели детальное генетическое сканирование каждого мужчины, женщины, ребенка в колонии. Благодаря этому им удалось обнаружить способ лечения. Их компьютерные сопоставления позволили выявить и составить подробное описание этого дефекта – именно поэтому я и обнаружил причину смерти Макрама. Я никогда не слышал об этой болезни, но в файлах компьютера хранилась информация о ней.

– А Ос Венерадос разве не обнаружили заболевания?

– По-видимому, нет, иначе они сказали бы Махросу. Но даже сами они не сказали, Иванова сама могла обнаружить его.

– Может быть она обнаружила, – сказал Эндер.

Найвио громко рассмеялся.

– Это невозможно. Ни одна женщина в здравом уме не будет намеренно иметь детей от человека с подобным генетическим пороком. Макрам несомненно находился в постоянной агонии на протяжении многих лет. Вы ведь не пожелаете такого собственным детям. Хотя Иванова и эксцентричная особа, но она не сумасшедшая.

***

Джейн была довольно забавной особой. Когда Эндер вернулся, она воссоздала свой образ в пространстве терминала для того, чтобы вдоволь громко посмеяться.

– Ничего не помогло, – сказал Эндер. – В благочестивой католической колонии, подобной этой, иметь дело с биологистом, наиболее уважаемым человеком. Конечно, у него и в мыслях нет усомниться в основных предпосылках.

– Не извиняйся за него, – сказала Джейн. – Ты ведь не можешь запретить мне быть забавной.

– По крайней мере, это лучше, чем слащавости, – сказал Эндер. – Он охотнее верит, что болезнь Макрама отличалась от описанных ранее случаев.

Для него предпочтительнее, что каким-то образом родители Ивановой не заметили болезни Макрама, таким образом она вышла за него замуж в полном неведении. А ведь вывод-то гораздо проще: недуг Макрама протекал так же как и остальные, сначала поразил яички и семенники, а все дети Новинхи зачаты от другого человека. Неудивительно, почему Макрам был так жесток и зол. Каждый ребенок напоминал ему, что его жена изменила ему. Она же давала клятву быть верной и порядочной. А шестеро детей, как щелчки по носу.

– Очаровательные противоречия религиозной жизни, – изрекла Джейн, она умышленно нарушала супружескую верность – но у нее и в мыслях не было пользоваться контрацептивами.

– Ты можешь просмотреть образцы генетического кода детей и определить наиболее вероятного отца?

– Ты думаешь, что не догадаешься?

– Я догадался, но хочу быть уверен, что медицинская очевидность не опровергнет очевидность ответа.

– Конечно же это Лайбо. Вот кобель! Произвел шестерых детей Новинхе и четырех собственной жене.

– Чего я не понимаю, – произнес Эндер, – так это почему Новинха не вышла замуж за Лайбо. Какой смысл выходить замуж за человека, которого она явно презирала, о чьей болезни знала заранее, а затем уходить на сторону и рожать детей от того, кого любила с самого начала?

– Обман и каприз – это свойства человеческого ума, – пропела Джейн. Пиноккио был таким болваном, что все время мечтал и пытался стать настоящим мальчиком. Он так и не понял, что с деревянной головой на плечах намного проще.

***

Майро тщательно следил за дорогой в лесу. Он узнавал деревья там и здесь, или ему казалось, что узнавал – ни один человек не одарен умением свиноподобных распознавать и называть каждое дерево, хотя люди никогда и не поклонялись деревьям, как тотемам предков.

Майро умышленно выбрал окружной длинный путь, чтобы добраться до бревенчатого дома. С тех пор как Лайбо принял Майро вторым учеником наряду со своей дочерью Аундой, он не переставал наставлять их, что они не должны создавать даже намека на тропинку, соединяющую Милагр с домом свиноподобных. Когда-нибудь, предупреждал он, может возникнуть конфликт между свиноподобными и людьми, мы не станем проводниками погрома, отсутствие тропы отведет бурю от них. Сегодня он шел противоположной стороной залива, по гребню крутого берега.

Он был уверен, что скоро появится одна из свиней и будет медленно двигаться за ним, наблюдая за его поведением. Несколько лет назад Лайбо объяснил это так: самки должны жить где-то в этом направлении, поэтому самцы зорко следят за зенадорами, когда те приближаются слишком близко. По настояниям Лайбо, Майро никогда не углублялся в эти запрещенные места. А теперь его любознательность сразу гасла при одном воспоминании о теле Лайбо, когда они с Аундой нашли его в тот ужасный день. Лайбо был еще жив, его глаза были открыты и двигались. Он умер в тот момент, когда Майро и Аунда встали на колени около него и прижали к себе его окровавленные руки.

Ах, Лайбо, твое вынутое сердце все еще продолжало качать кровь, бессмысленно сокращаясь в пустой грудной клетке. Если бы ты мог сказать нам хоть одно слово, почему они убили тебя.

Берег стал ниже, и Майро пересек ручей, перепрыгивая по поросшим мхом камням. Через несколько минут он был на месте, на маленькой полянке.

Аунда была уже там. Она учила их взбивать молоко кабр и получать масло. Несколько недель назад она тщательно отрабатывала этот процесс, пока не убедилась, что репетиции пошли на пользу, и она делает все абсолютно верно. Было бы намного легче, если бы мама или Эла помогли ей, им были лучше известны химические свойства и пропорции молока кабр. Но о взаимодействии с биологистом не могло быть и речи. Тридцать лет назад Ос Венерадос открыли абсолютную бесполезность молока кабр по своим питательным характеристикам. Вследствие этого любые исследования путей сохранения и переработки его относились только к выгоде свиноподобных.

Майро и Аунда ничем не рисковали, что, по их мнению, нарушало бы закон и активно вторгалось в жизнь свиноподобных.

Молодые свиноподобные с удовольствием и восхищением приняли взбитое молоко – они исполняли танец вокруг емкостей с маслом, и распевали бессмысленную песню на смеси языков – старка, португальского и двух языков свиноподобных. Это была не песня, а путаница, безнадежная, но веселая.

Майро попытался рассортировать языки. Он узнал язык мужей, некоторые фрагменты языка отцов, на котором они общаются с тотемными деревьями;

Майро узнавал их только по звучанию, даже Лайбо не мог перевести ни единого слова. Он звучал как «мс», «бс», «гс», без какой-либо значительной разницы между согласными.

Свинья, следившая за Майро, тоже появилась на поляне и поприветствовала всех громким стреляющим звуком. Танец продолжался, но пение тут же смолкло. Мандачува отделился от группы, окружившей Аунду и вышел навстречу Майро.

– Приветствую тебя, Я-Смотрю-На-Тебя-Со-Страстью. – Конечно, это было экстравагантным, но точным, переводом имени Майро на старк. Мандачува любил взад и вперед транслировать имена с португальского на старк и наоборот, хотя Майро и Аунда неоднократно объясняли, что их имена в действительности ни для кого ничего не означают и лишь по случайному совпадению звучат как слова. Но Мандачува нравилась словесная игра, как, впрочем, и другим свиноподобным. Поэтому Майро отзывался на «Я-Смотрю-На-Тебя-Со-Страстью», а Аунда терпеливо откликалась на «Вага», что на португальском означало «Скиталец» и звучало на старке наиболее близко к имени Аунда.

Мандачува всегда сбивал с толку, это был тупиковый случай. Он был самым старшим. Пайпо знал его и писал о нем, как о наиболее авторитетном среди свиноподобных. Лайбо тоже считал его вожаком. Было ли случайным совпадение его имени с португальским жаргонным обозначением термина «босс»? Тем не менее, Майро и Аунда, если и считали его самым влиятельным и престижным, то в самой меньшей степени. Они не замечали, чтобы кто-нибудь советовался с ним. Для них он был просто свиньей, которая всегда имела массу свободного времени для разговоров с зенадорами, и не была вовлечена в другие важные мероприятия.

Однако, он по-прежнему давал зенадорам огромное количество информации и знаний. Майро никак не мог решить, растерял ли он свой авторитет, так как уже передал все свои знания соплеменникам, или его взаимодействие с людьми снизило его престиж среди свиноподобных. Но это не имело значения.

Как бы там ни было, Майро нравился Мандачува. Он видел в старой свинье своего друга.

– Женщина заставляет вас есть эту плохо пахнущую массу? – спросил Майро.

– Настоящая помойка, говорит она. Даже детеныши кабр плачут, берясь за сосок. – Мандачува захихикал.

– Если вы оставите это в подарок вашим барышням, они вряд ли будут с вами разговаривать.

– Все же мы должны, мы должны, – сказал Мандачува, сияя. – Эти назойливые месизы должны все знать!

Ах, да, очередной комплимент женщинам. Иногда они говорили о них с неподдельной искренностью и уважением, почитая их как божество. А иногда отпускали в их адрес что-нибудь грубое и непристойное, обзывая их месизами, червями, скользящими по коре деревьев. Зенадоры не могли задавать вопросы – свиноподобные никогда ничего не говорили о своих женщинах. Было время – долгое время – когда свиньи вообще не упоминали о существовании женщин. Лайбо всегда мрачнел, когда что-либо напоминало о смерти Пайпо. До его смерти упоминание о женщинах считалось табу, за исключением поклонения и почитания в редкие моменты священнодействия. И лишь впоследствии свиноподобные стали отпускать невеселые, меланхоличные шутки по поводу «жен». Но зенадоры так и не получили ответа на вопрос о женщинах. Свиноподобные делали вид, что женщины не имеют к ним никакого отношения.

Из группы, окружившей Аунду, раздался пронзительный свист. Мандачува стал настойчиво подталкивать Майро к этой группе.

– Эрроу хочет поговорить с тобой.

Майро подошел и сел в стороне от Аунды. Она не взглянула на него – с давнего времени они усвоили, что свиноподобные чувствуют дискомфорт, видя мужчину и женщину, разговаривающими друг с другом. Они могли разговаривать с Аундой один на один, но если появлялся Майро, они не могли говорить с ней и молчали, даже если она о чем-то их спрашивала. Иногда Майро бесило, что она не могла даже подмигнуть ему. Он чувствовал ее тело, ощущая теплоту, как от маленькой печки.

– Мой друг, – обратился к нему Эрроу. – Мне представлена огромная честь задать тебе вопрос.

Майро почувствовал легкие содрогания от смеха позади себя.

Свиноподобные редко спрашивали и просили о чем-либо, им всегда трудно давались подобные обращения.

– Ты слушаешь меня?

Майро кивнул.

– Но помни, что среди людей я не пользуюсь влиянием, я почти ничто. Лайбо обнаружил, что свиноподобных нисколько не оскорбляло общение с бессильными, неавторитетными делегатами, хотя именно представление о важности и значимости помогло им объяснить строгие ограничения на то, что зенадорам позволено делать. – Речь пойдет не о просьбах, исходящих от нас.

О наших неразумных и глупых рассуждениях о ночном огне.

– Я только и жду, чтобы услышать мудрость, которую вы называете глупостью, – сказал Майро в обычном ключе.

– Это был Рутер, обративший к нам из своего дерева, кто сказал об этом.

Майро в молчании взмахнул рукой. Он любил как можно меньше касаться религии свиноподобных, так же как и собственной католической веры. В обоих случаях он притворялся, что принимает всерьез самые невероятные верования.

Все важные и значимые в своей жизни начинания свиноподобные всегда приписывали тому или иному предку, чьи духи обитали в вездесущих деревьях.

Незадолго до смерти Лайбо, несколько лет тому назад, они впервые стали упоминать Рутера, как источник проблемных идей. Была какая-то жестокая ирония в том, что разделанная как кролик свинья ныне почиталась с таким уважением и поклонением.

Майро ответил также, как делал в свое время Лайбо.

– Мы ничего не имеем, кроме уважения и любви к Рутеру, если вы почитаете его.

– Нам нужен металл.

Майро закрыл глаза. Ого, это уже слишком для политики зенадоров никогда не пользоваться металлическими орудиями на глазах у свиноподобных.

Возможно, свиноподобные сами усмотрели их у людей, что-нибудь мастеривших недалеко от ограды.

– А для чего вам нужен металл? – спросил Майро, стараясь сохранять спокойствие.

– Когда приземлился шаттл с Говорящим от имени Мертвых на борту, он произвел невообразимую теплоту, намного жарче, чем дают наши костры. А шаттл не сгорел и не расплавился.

– Это не было металлом, это теплоустойчивое пластиковое покрытие.

– Возможно, но металл составил сердце этой машины. Он во всех ваших машинах, где вы используете огонь и тепло для обеспечения движения. Мы никогда не сможем получить такого огня, как ваш, пока у нас не будет металла.

– Я не могу, – сказал Майро.

– Скажи нам, вы навсегда приговорили нас оставаться ваэлзами и нам никогда не подняться до ременов?

Надеюсь, Аунда, не ты объясняла им «Иерархию Исключений» Демосфена.

– Вы ни к чему не приговорены. Все, что мы вам даем, мы делаем из вещей, растущих в вашем природном мире, подобно кабрам. И если когда-нибудь раскроется это, мы будем изгнаны из этого мира, нам будет запрещено встречаться с вами.

– Но металл, который используете вы, люди, тоже производится нашим миром. Мы видели ваших шахтеров, бурящих землю к югу отсюда.

Майро замер, обдумывая создавшееся положение. С этой стороны забора не существовало ни одной точки наблюдения, с которой можно было увидеть шахтеров. Следовательно, свиноподобные пробирались через него и наблюдали за людьми с их собственной территории.

– Он выходит на поверхность, но только в определенных местах, я не знаю, как отыскать их. Даже добытый, он оказывается смешанным с другими породами. Они очищают его и перерабатывают по сложным технологиям. Каждая крупица металла требует объяснений. Если мы дадим вам готовое орудие отвертку или мастерок – вы не заметите ее, ее нужно отыскать. Молоко же кабр не нужно искать.

Некоторое время Эрроу внимательно смотрел на него; Майро выдержал его взгляд.

– Мы думали об этом, – сказал он. Он протянул руку в направлении Кэлендера, вложившего в нее три стрелы. – Посмотри. Правда, хорошо?

Они выглядели совершенно, как и любое творение Эрроу, они были хорошо сделаны и реальны. Новшество заключалось в наконечниках. Они были выполнены из вулканического стекла, обсидиана.

– Кости кабры, – сказал Майро.

– Мы используем кабру, чтобы убивать кабру. – Он протянул стрелы обратно Кэлендеру. Затем поднялся и ушел.

Кэлендер разложил тонкие деревянные стрелы перед собой и запел что-то на Языке Отцов. Майро узнал песню, хотя не мог разобрать слов. Как-то Мандачува объяснил ему, что это молитва, в ней они просят прощения у мертвых деревьев за то, что используют не деревянное оружие. Иначе, сказал он, деревья решат, что маленькие некто ненавидят их. Майро вздохнул.

Кэлендер собрал стрелы. Его место занял молодой поросенок, Хьюман.

Присев на корточки перед Майро, он вынул завернутый в листья сверток, положил его в грязь и стал осторожно разматывать.

Это была распечатка «Королевы Пчел и Гегемона», подаренная им Майро четыре года назад. Она явилась причиной минорной ссоры между Майро и Аундой. Все началось с разговора Аунды о религии. Но она была не виновата.

Мандачува первым спросил ее:

– Как могут жить люди без деревьев?

Она поняла вопрос – конечно же, он говорил не о лесных посадках, а о богах.

– У нас тоже есть Бог – человек, который умер, но до сих пор жив, объяснила она. Только один? Тогда где он живет? Никто не знает. Тогда что же он такое? Как вы с ним общаетесь? Он живет в наших сердцах.

Они казались сбитыми с толку. Позднее Майро, смеясь, сказал:

– Ты поняла? Наша софистская теология воспринимается ими как суеверие. Действительно, обитание в наших сердцах! Что это за религия такая, по сравнению с любым из их богов, которого можно видеть, чувствовать…

– Лазить и собирать месизов, при этом не обращать внимания, что некоторых они уже срубили, чтобы построить бревенчатый дом, – добавила Аунда.

– Срубили? Срубили без металлических или каменных орудий? Нет, Аунда, они вымолили, чтобы они упали. – Но Аунду не забавляли шутки о религии.

Позднее, по просьбе свиноподобных, Аунда принесла им Евангелие от Св.

Джона, представляющее упрощенное переложение Библии на старк. Но Майро настоял, чтобы вместе с Евангелием передать им распечатку «Королевы Пчел и Гегемона».

– Св.Джон ничего не рассказывает о существах, населяющих другие миры, – заметил Майро. – А Говорящий от имени Мертвых объяснил баггеров людям а людей баггерам.

Аунда была оскорблена его богохульством. Но спустя год они обнаружили, что свиноподобные разжигают костры страницами Святого Евангелия, и бережно хранят и заворачивают в листья «Королеву Пчел и Гегемона». Это сильно огорчило Аунду, и Майро счел лучшим не подливать масла в огонь.

Хьюман открыл распечатку на последней странице. Майро заметил, что как только он открыл книгу, свиноподобные начали медленно окружать их.

Танец во славу масла окончился. Хьюмен коснулся последней строчки книги.

– Говорящий от имени Мертвых, – пробормотал он.

– Да, я встречался с ним прошлой ночью.

– Он подлинный Говорящий, так сказал Рутер.

Майро объяснил, что существует много говорящих, а автор «Королевы Пчел и Гегемона» давно умер. По-видимому, они до сих пор лелеяли надежду, что прибывший и есть подлинный Говорящий, написавший священную книгу.

– Я верю, что он хороший Говорящий, – сказал Майро. – Он был так добр к нам, к нашей семье, я думаю, ему можно доверять.

– Когда он придет говорить с нами?

– Я еще не спрашивал его. Я не могу ему сказать прямо сейчас. Нужно время.

Хьюман слегка ударил его по голове и взвизгнул.

– Это моя смерть? – подумал Майро.

Нет. Другие свиноподобные нежно прикоснулись к Хьюману и стали помогать ему заворачивать распечатку, затем понесли ее. Майро поднялся и собрался уходить. Никто из свиноподобных даже не взглянул на него. Без всякой показухи, они все были заняты делами. Это помогло ему уйти незаметно.

Аунда догнала его, не доходя до поляны. Густая тень от деревьев делала их неприметными для любого наблюдающего из Милагра – хотя никто из жителей города не интересовался лесом.

– Майро, – нежно окликнула она. Он обернулся и подхватил ее на руки; она так резко бросилась на него, что он едва не упал.

– Они пытались убить меня? – попытался спросить он, так как ее поцелуи не оставляли ему возможности произнести целое предложение целиком.

В конце концов он бросил попытки произнести речь и поцеловал ее. Их поцелуй, глубокий и жаркий, длился бесконечно долго. Внезапно она выскользнула из его объятий.

– Ты становишься слишком страстным, – сказала она.

– Это всегда происходит, когда женщина нападает на меня в лесу и начинает целовать.

– Остынь, Майро, нам еще далеко до этого.

Она обняла его за талию, притянула к себе и снова поцеловала.

– Еще два года, прежде чем ты можешь жениться без согласия матери.

Майро не пытался возражать. Его мало заботили церковные гонения за прелюбодеяние, но он понимал, к каким роковым последствиям можно прийти в таком хрупком сообществе, как Милагр, где брачные обряды неукоснительно соблюдаются. Большие стабильные сообщества легко растворяют в себе некоторое разумное количество гражданских браков, но Милагр слишком мал. И хотя Аундой двигала вера, а Майро – рациональное мышление – несмотря на тысячи возможностей, они вели себя как монахи, давшие обет безбрачия.

Майро иногда казалось, что они вечно будут жить в подобном монашеском целомудрии, в такие моменты он становился настойчивым, но мгновенный страх всегда охранял девственность Аунды.

– Этот Говорящий, – сказала Аунда. – Ты ведь знаешь, что я думаю по поводу его визита сюда.

Он попытался поцеловать ее, но она увернулась и ему удалось поцеловать только нос. Он тщательно целовал каждый его миллиметр, пока она, смеясь, не оттолкнула его.

– Противный. – Она вытерла нос рукавом. – Наш научный метод повис на краю пропасти, когда мы начали помогать им, пытаясь повысить их жизненный уровень. Но у нас есть еще десять, двадцать лет в запасе, прежде чем сателлиты обнаружат очевидные сдвиги. Но за это время возможно добиться существенных сдвигов. У нас фактически не останется шансов на успех, если чужой ознакомиться с проектом. Он может рассказать о нем.

– Может рассказать, а может и нет. Я тоже когда-то был чужаком, помнишь?

– Чужим, но не чужаком.

– Ты бы видела его прошлой ночью, Аунда. Сначала Грего, затем Квора проснулась и заплакала…

– Отчаявшиеся, одинокие дети – что это доказывает?

– А Эла. Смеялась. А Олхейдо принял участие в делах семьи.

– А Квим?

– Под конец и он прекратил бубнить, что неверному не место в нашем доме.

– Я рада за вашу семью, Майро. Я надеюсь, он излечит вас окончательно. Я тоже – я тоже заметила, что ты изменился. Мне кажется, у тебя появилась надежда, я не видела тебя таким уже много лет. Но не приводи его сюда.

Задумавшись, Майро прикусил щеку. Затем он зашагал прочь. Аунда догнала его и взяла за руку. Они вышли на открытое пространство. Одиноко стоящее дерево Рутера загораживало их от калитки.

– Ты не можешь бросить меня так! – умоляюще сказала она. – Не уходи от меня!

– Я знаю, ты права, – произнес Майро, – но я не могу объяснить тебе свои чувства. Когда он был у нас дома, было как будто – было так, если бы Лайбо пришел туда.

– Отец ненавидел твою мать, Майро. Он никогда бы не пришел к вам.

– Но если бы он пришел. Говорящий вел себя у нас так, как Лайбо вел себя на станции. Ты понимаешь?

– А ты? Он приходит и ведет себя так, как твой отец никогда себя не вел, и каждый из вас переворачивается и поднимает лапки, как щенок.

Ее лицо пылало яростью. Майро захотелось ударить ее. Вместо этого, он подошел к дереву и погладил его. Только за четверть века оно выросло до восьмидесяти сантиметров в диаметре. Его кора была грубой и шершавой.

Неровность коры больно царапнула руку.

Она шла сзади него.

– Прости меня, Майро, я не хотела, я не думала…

– Ты думала, но это глупо и эгоистично…

– Да, глупо, я…

– Мой отец был подонком, но это не значит, что я готов лизать руки первому встречному дяде, погладившему меня по головке.

Она погладила его по голове, плечам, спине.

– Я знаю, знаю, знаю…

– Потому что я знаю, что значит хороший человек – не обязательно отец, просто хороший человек. Я знал Лайбо, ведь так? И когда я говорю, что этот Говорящий, этот Эндрю Виггин, для меня как Лайбо, ты лучше слушай меня, выслушай до конца, а не отмахивайся как хныканья, как от рама!

– Я буду слушать. Я хочу встретиться с ним, Майро.

Майро удивился самому себе. Он плакал. Это тоже было достижением Говорящего, хотя его не было рядом. Он дал волю его чувствам, освободил от тяжести в сердце, и теперь Майро уже не мог остановиться.

– Ты права, да, – мягко сказал Майро, его голос срывался от эмоций. Я увидел его, его терапию, и подумал, как хорошо, если бы он был моим отцом.

Он повернулся к Аунде, не заботясь, что она увидит его красные глаза и заплаканное лицо.

– Эти слова я говорил всякий раз, когда возвращался домой со станции зенадоров. Если бы Лайбо был моим отцом, если бы я был его сыном.

Она улыбнулась и обняла его. Ее волосы высушили слезы с его лица.

– Ах, Майро, я рада, что он не твой отец. Потому что иначе я была бы твоей сестрой, и у меня не было бы надежды иметь тебя, иметь для себя.

Глава 10

ДЕТИ РАЗУМА

Правило 1. Все Дети, разделяющие Учение Христа, обязаны вступать в брак, иначе они будут вне закона; все Дети обязаны соблюдать обет целомудрия.

Вопрос 1: Почему необходим брак?

Глупый вопрос, зачем необходим брак? Любовь – единственные узы, связывающие меня с моим любимым. Брак – это не есть договор между мужчиной и женщиной, даже звери ищут себе пару и рождают потомство. Брак – это договор между мужчиной и женщиной с одной стороны, и обществом, в котором они живут, с другой. Сочетаться браком по законам общества, значит стать его полноправным гражданином, а отвергнуть брак означает стать отверженным обществом, изгнанником. Ребенок, родившийся вне закона, это раб, изменник.

Главная заповедь моего человеческого сообщества заключается в том, что подлинными взрослыми являются лишь те, кто свято соблюдает законы, табу и обычаи бракосочетания.

Вопрос 2: Почему тем, кто посвящается в духовный сан, а именно, монахам и монашкам, предписано безбрачие?

Для отделения их от общества. Монахи и монашки – это слуги, а не граждане. Они прислуживают Церкви, но не составляют саму Церковь.

Материнская Церковь – это невеста, а Христос – жених; монахи и монашки просто гости на свадьбе, они отвергают полноправное гражданство в обществе Христа, чтобы стать его слугами.

Вопрос 3: Тогда зачем Дети Разума Христа должны вступать в брак?

Разве они не призваны служить Церкви?

Мы не служим Церкви, иначе как через брак; так ей служит каждая женщина и каждый мужчина. Разница в том, что то, что брак передает через гены следующим поколениям, мы передаем через знания. Их юридическая законность заложена и существует в генных молекулах грядущих поколений, в то время как наша – живет и процветает в наших умах. Память – вот плод брака, именно память, воплотившаяся в великом чуде – детях.

Сан Анджело, Правила и Догматы Ордена.

Дети Разума Христа, 1511:11:11:1.

***

Настоятель собора внес с собой гробовое молчание темных часовен и кладбищенскую тишину. Его появление в аудитории парализовало студентов; тишина, поглотившая зал, заставила их даже затаить дыхание.

– Дон Кристиан, – зашептал настоятель. – Епископ требует вас к себе.

Студенты, чей возраст был от 13 до 19 лет, достаточно хорошо понимали напряженность отношений между церковной иерархией и свободомыслящими монахами, преподающими в большинстве Католических Школ Ста Миров. Дон Кристиан, помимо прекрасного преподавателя истории, геологии, археологии и антропологии, был также аббатом монастыря Филхос да Менте де Кристо Ордена «Дети Разума Христа». Взгляды Кристиана делали его основным противником епископа за верховенство в Луситании. В ряде случаев его авторитет превышал авторитет епископа; во многих мирах аббаты непосредственно подчинялись архиепископам, а любойепископ руководствовался законами школьного образования.

Но дон Кристиан, как и все аббаты Филхоса, старался придерживаться полной независимости от верховных властей церкви. По любому приглашению епископа он немедленно прерывал лекцию и покидал класс без всяких объяснений. Студенты не удивлялись этому, он поступал так при каждом появлении любого священника ордена. С одной стороны, это чрезвычайно льстило духовенству, показывая, каким авторитетом пользовались священнослужители в глазах Филхоса; с другой стороны, им было абсолютно ясно, что их визиты нарушают нормальный ход школьных занятий. Поэтому священники редко посещали школы и Филхос, что и обеспечивало им почти полную независимость.

Дон Кристиан прекрасно знал, чем он обязан приглашению епископа.

Доктор Найвио был человеком нескромным, поэтому молва об угрозах Говорящего от имени Мертвых витала над городом с самого утра. Дон Кристиан с трудом выносил беспочвенные страхи церковной верхушки, всегда впадающей в панику при столкновениях с еретиками и неверными. Епископ будет в ярости, будет требовать от него сделать что-либо, хотя как всегда, лучшая тактика – это терпение и сотрудничество. Кроме того, ходили слухи, что именно этот Говорящий говорил от имени смерти Сан Анджело. В этом случае, он вообще не мог быть врагом Церкви, он был другом. По крайней мере, другом Филхоса, что по мнению дона Кристиана было одним и тем же.

Следуя за безмолвным Настоятелем мимо школьных корпусов по саду собора, он старался очистить свое сердце от гнева и раздражения. Он снова и снова твердил свое имя: «Эмай а Тьюдомандо Пара Кью Деус вос Эйма Кристиан, ты должен любить каждого, так же как Бог любит тебя». Он с большой осторожностью избрал для себя это имя, когда он и его невеста вступили в орден. Он знал, что его главной слабостью является гнев и нетерпение, граничащее с глупостью. Как все в Филхосе, он назвал себя как заклинание против своего могущественного греха. Это было одним из способов духовного обнажения перед миром. Мы не должны прятать себя в одежды лицемерия и ханжества – учил Сан Анджело. Господь облекает нас добродетелью, как лилии на лугу, поэтому нам нет необходимости доказывать добродетельность друг друга. Дон Кристиан чувствовал, как прохудилась одежда добродетельности сегодня и холодный ветер нетерпения грозит заморозить его. Он безмолвно повторял свое имя, думая, что епископ Перегрино проклятый дурак, но Эмай а Тьюдомандо Пара Кью Деус вос Эйма Кристиан.

– Брат Эмай, – сказал епископ. Он никогда не пользовался почтительным «дон Кристиан», хотя даже кардиналы отдавали дань вежливости, – как хорошо, что ты пришел.

Найвио уже уселся в мягкое кресло, но дон Кристиан не позавидовал ему. Лень породила непомерную полноту Найвио, а теперь его полнота кормила лень. Это была циркулирующая зараза, паразитирующая на человеке, и дон Кристиан был даже рад, что неподвластен ей. Он выбрал высокий жесткий табурет без спинки. Он не позволит ему расслабиться, а значит его мозг будет настороже.

Найвио сразу же принялся пересказывать неприятные подробности встречи с Говорящим от имени Мертвых, подолгу смакуя угрозы Говорящего в случае продолжения бойкота его деятельности. «Инквизитор! Вы только представьте себе! Неверный дерзнул посягнуть на священные права Церкви!» О, лежебока был готов организовать крестовый поход в защиту Церкви, – но весь крестоносный пыл исчезнет в одну секунду, потребуй от него еженедельного посещения месс.

Слова Найвио сделали свое дело: епископ Перегрино впал в неистовство, сквозь коричневую кожу проступили красные пятна гнева. Лишь только кончились причитания Найвио, он повернулся к дону Кристиану. Его лицо пылало, он кипел от гнева.

– Ну что скажешь, брат Эмай!

Будь я менее осторожен, я бы сказал, что глупо препятствовать Говорящему, зная, что закон на его стороне, и он не хочет причинить нам вреда. Теперь его спровоцировали, и куда более опасно мириться с ним, чем не мешать ему с самого начала.

Дон Кристиан хитро ухмыльнулся и склонил голову.

– Я думаю, мы первыми должны нанести удар, чтобы не допустить обращения его полномочий во вред нам.

Воинственность слов удивила епископа.

– Совершенно верно, – сказал он, – вот уж не ожидал от тебя.

– Филхос так же пылок, как и любой послушник надеется быть при посвящении в сан, – произнес дон Кристиан, – но как только у нас исчезнет духовенство, мы будем вынуждены примириться с логикой и причинностью жалкими суррогатами верховной власти.

Время от времени епископ Перегрино подозревал, что он говорит с иронией, но его никогда не удавалось припереть к стенке юмором.

– Хорошо, хорошо, брат Эмай, как ты предлагаешь атаковать его?

– Хорошо, отец Перегрино, закон предельно точен. Он вправе применить силу, если мы будем препятствовать выполнению его министерских обязанностей. И если мы не хотим усиления его полномочий, то лучший путь это сотрудничество.

Епископ ударил кулаком по столу и прорычал:

– Я ожидал услышать от тебя подобную ересь, Эмай!

Дон Кристиан рассмеялся:

– Альтернативы тут нет – или мы чистосердечно отвечаем на его вопросы, или же ты садишься в звездолет и держишь ответ перед Ватиканом за религиозные гонения. Мы слишком любим тебя, епископ Перегрино, чтобы пережить твое смещение.

– О, да, знаю я вашу любовь.

– Говорящие от имени Мертвых, как правило, безвредны – они не принадлежат соперничающим организациям, не принимают на себя обетов, они даже не требуют, чтобы «Королева Пчел и Гегемон» вошла в разряд священных писаний. Вся их деятельность – это попытка раскрыть правду о жизни умершего, а затем попытка рассказать всем желающим услышать историю жизни умершего человека так, как бы он сам рассказал с того света.

– И ты считаешь это вполне безвредным?

– Напротив. Сан Анджело основал наш орден как раз потому, что открытие и объявление правды – само по себе очень мощный фактор. Но я думаю, что даже он более безвреден, чем нашествие протестантов. А аннулирование католической лицензии на землях религиозных гонений приведет к немедленному усилению не-католического крыла, и как следствие, иммиграции. Тогда католики составят едва ли треть населения колонии.

Епископ Перегрино нежно покручивал кольцо на пальце.

– Разве Конгресс Звездных Путей допустит это? Они установили фиксированный предел на колонию – а нашествие неверных сразу намного превысит его.

– Но они уже заготовили продовольствие для кампании расширения. Зачем иначе на нашей орбите постоянно находятся два космических корабля? Как только католическая лицензия перестанет страховать от избыточного роста населения, тогда они вынудят избыток населения принудительно иммигрировать. Они ожидали это сделать поколения два спустя – но что их может остановить начать принудительную иммиграцию прямо сейчас?

– Они не посмеют.

– Конгресс Звездных Путей был образован для пресечения крестовых походов и погромов, пылающих в полдюжине мест. Призыв к религиозному преследованию законов – это серьезный повод.

– Это выходит за всякие рамки. Какой-то Говорящий от имени Мертвых, вызванный полуспятившим еретиком, и мы тут же сталкиваемся с насильственным выселением.

– Любимый отец, в этом извечное столкновение мирской власти и религии. Мы должны быть терпеливыми, если нет других утешений, кроме одного: все оружие в их руках.

Найвио хихикнул.

– Они держат ружья, а мы – ключи от рая и ада, – произнес епископ.

– О, да, половина Конгресса уже терзается от предчувствий. Между тем, я, возможно, смогу снять остроту затруднительного момента. Вместо обнародования отречения от ваших ранних рекомендаций – (твоих глупых, вредных, фанатичных рекомендаций) – пусть будет известно, что вы давали инструкции Филхосу да Менте де Кристо терпеливо сносить обременительный груз бесед и бесконечных ответов на вопросы неверного.

– Но вы можете не знать, какие вопросы он захочет задать, – вмешался Найвио.

– Но мы ведь в состоянии отыскать ответы специально для него, разве нет? Возможно, при этом люди Милагра не смогут дать прямого чистосердечного ответа. Но вместо этого, они будут говорить не во вред братьям и сестрам по ордену.

– Другими словами, – сухо отозвался Перегрино, – монахи вашего ордена станут прислуживать сатане.

Дон Кристиан трижды воспел свое имя про себя.

***

С тех пор, как мальчиком он окунулся в войну, Эндер никогда еще с такой ясностью не ощущал враждебности территории. Путь от прассы вверх по холму был истерт множеством молящихся и поклоняющихся ног, а главный собор был настолько высок, что моментами от крутизны кружилась голова. Собор нависал над идущим на протяжении всего подъема. Начальная школа расположилась по левую руку, приютившись в террасах склона; справа тянулась Вилла дос Профессорос, предназначенная для преподавателей, но на деле населенная привратниками, сторожами, служащими, консультантами и прочими лакеями. Эндер заметил, что все учителя носили серые мантии Филхоса, они настороженно провожали его глазами.

Враждебность появилась, как только он достиг вершины холма, широкого, почти гладкого пространства лужаек и садов, поражающих своей красотой.

Здесь царит Церковь, думал Эндер, здесь ее мир, даже сорная трава здесь запрещена. Он понимал, что все наблюдают за ним, но теперь это были черные и оранжевые мантии священников и деканов, их глаза были полны злорадства, угрозы и собственной важности. Разве я что-нибудь украл у вас? – безмолвно вопрошал Эндер. Но он знал, что их ненависть шла изнутри. Он был сорняком, забравшимся в ухоженный сад; где бы он ни появился, везде воцарялся беспорядок, любимые, взлелеянные цветы умирали, если он пускал корни в их почву и питался ее живительной влагой.

Джейн щебетала всякие глупости, пытаясь завязать с ним беседу, но Эндер отверг ее игру. Священники вряд ли бы заметили шевеление его губ, причиной раздора могло стать другое – вживленные компьютеры-камушки рассматривались Церковью как святотатство, попытка посягнуть на целостность созданного Богом тела.

– Сколько священников может прокормить это сообщество? – удивленно спрашивала Джейн.

Эндеру хотелось заметить, что она знает точное число из своих файлов.

Это была одна из ее любезностей – надоедать, заранее зная, что он не сможет ответить, или даже обнаружить те знания, которые она любезно нашептала ему на ушко.

– Трутни, никогда не производящие потомство. Если они не спариваются, то почему эволюция не приведет к их вымиранию? Конечно, она знала, что священнослужители выполняют в обществе основную массу административной работы и общественных коммунальных услуг. Эндер адресовал ей свои ответы, как будто они разговаривали вслух. Если бы не было священников, то их бремя пришлось бы возложить на плечи правительства, предпринимательства, гильдии или других групп. Для этого пришлось бы расширить их состав.

Подобный вид жесткой иерархии всегда проявляется как консервативная сила общества, сохраняющая его индивидуальность и стабильность, несмотря на постоянные изменения и сдвиги, свойственные любому сообществу. Если бы не было подобных могущественных защитников ортодоксальности, общество неминуемо бы распалось. Могущественная ортодоксальность поражает и удивляет, но она необходима любому обществу. Разве Валентина не описала этот процесс в книге о Занзибаре? Она сравнила класс духовенства со скелетом позвоночных…

Демонстрируя, что она предвидела его возражения, хотя он и не произнес их вслух, Джейн продолжила цитату, дразня его и говоря голосом Валентины: «Кости сами по себе очень тяжелы и кажутся мертвыми и неподвижными, но вживляясь в скелет и составляя его основу, они дают опору и движение, а значит и жизнь всему организму».

Звук голоса Валентины больно ударил его, сильнее чем он ожидал, чем намеревалась сделать Джейн. Его шаг замедлился. Он осознал, что именно ее отсутствие сделало его таким чувствительным к враждебности священников. Он открыто критиковал корифеев кальвинизма в их логове, философски относился к больно жгучим пылающим углям ислама, не замечая фанатиков шинто, орущих смертные оды под его окнами. Но везде Валентина была рядом – в том же городе, дышала тем же воздухом, подхватывалась теми же ветрами и бурями.

Она придавала храбрости его словам, сглаживала горечь поражений и усиливала триумф побед. Я уехал только десять дней назад и уже болею расставанием с ней.

– Я думаю, налево, – сказала Джейн. Она смилостивилась и заговорила собственным голосом. – Монастырь в западной части холма, как раз над станцией зенадоров.

Он прошел мимо университетских корпусов, где двенадцатилетние студенты осваивали премудрости науки. И, наконец, увидел монастырь, растянувшийся на земле. Он улыбнулся над контрастом собора и монастыря.

Филхос был вызывающим в своем неприятии общего великолепия. Неудивительно, что церковное верховенство возмущалось, посещая его. Даже монастырский сад казался настоящим бунтарем – везде, где не было грядок, кустились сорняки и буйно растущие травы. Аббата звали дон Кристиан, если аббатом могла быть женщина, им бы стала, конечно, донна Криста. В таком местечке, где все в единственном числе: один монастырь, один университет, один настоятель все сплеталось с изысканной простотой. Муж возглавил монастырь, а жена школьное образование – и все проблемы разделения полномочий решились очень просто – через брак. Как-то очень давно, еще в самом начале, Эндер сказал Сан Анджело, что в высшей степени претенциозно и нескромно для глав монастыря и школ называться «Сэр Христиан» и «Леди Христиан», самонадеянно претендуя на титул, справедливо присваиваемый последователям Христа. Сан Анджело тогда посмеялся – он понял, что он хотел этим сказать.

Самонадеянная, нахальная кротость – в этом он весь, но именно поэтому я его люблю.

Дон Кристиан вышел встречать его во дворик, вместо должного ожидания в центральном приделе.

– Говорящий Эндрю! – воскликнул он.

– Дон Цейфейро! – обрадованно воскликнул Эндер в ответ. Цейфейро жнец – был титул аббата, принятый в ордене. Школьные наставники назывались – арадоры, пахари, а монахи, преподающие предметы, – семнадоры, сеятели.

Цейфейро улыбнулся на отказ Говорящего пользоваться его обычным именем, дон Кристиан. Он знал, как можно умело видоизменять его, когда требуется обратиться к кому-нибудь из Филхоса, и сколько прозвищ уже придумано. Как-то Сан Анджело говорил: «Когда люди называют тебя по званию, они признают, что ты христианин, последователь Христа. Когда же они зовут тебя по имени, с их губ слетает проповедь». Он обнял и встряхнул Эндера за плечи, потом рассмеялся и добавил. «О, да, я – Цейфейро, жнец. А кто ты такой – рассадник сорной травы?»

– Стараюсь паразитировать, где возможно.

– Остерегайся, иначе Покровитель Урожая сожжет тебя вместе с соломой.

– Я знаю – проклятье уже витает в воздухе, у меня нет ни малейшей надежды на раскаяние.

– Священники помолятся за тебя. Наш долг взывать к разуму. Хорошо, что вы пришли.

– Я благодарен вам за приглашение. Мне пришлось превратиться в дубинку, чтобы заставить людей пойти на контакт со мной.

Цейфейро безусловно понимал, что и Говорящему известно, что главная причина приглашения – это угроза инквизиторского статуса. Но брат Эмай всегда предпочитал дружелюбный тон любой беседы.

– Входи, это правда, что вы знали Сан Анджело? Это вы Говорили от имени его Смерти?

Эндер указал на пышные сорняки, сравнявшиеся с оградой монастырского двора.

– Он одобрял небрежность и садовые беспорядки. Он любил досаждать кардиналу Акьюлу, без сомнения, и ваш епископ Перегрино воротит нос от отвращения при виде подобного захламления культурных земель.

Дон Кристиан хмыкнул.

– Вы знаете слишком много наших секретов. Если мы поможем вам отыскать ответы на волнующие вас вопросы, сможем ли мы надеяться на ваш скорейший отъезд?

– Безусловно, надежда всегда остается. С тех пор, как я стал Говорящим, моя самая длительная остановка составила полтора года. Именно столько я пробыл в Рейкьявике, в Трондейме.

– Надеюсь, вы пообещаете нам подобную краткость. Я прошу не ради себя, а ради мира и спокойствия всех носящих сутаны, подобные моей.

Эндер дал чистосердечный ответ, надеясь хоть чуть-чуть охладить гнев Епископа.

– Я обещаю, что если найду подходящее пристанище и осяду, то сниму с себя обязанности и титул Говорящего и стану продуктивным гражданином.

– В местечке, подобном нашему, это означает еще и обращение к Католицизму.

– Давным-давно Сан Анджело взял с меня слово, что если я обращусь к религии и вере, это должна стать его религия.

– По крайней мере, это не звучит как чистосердечное отрицание всякой веры и вероисповедания.

– Потому что у меня ее нет.

Цейфейро рассмеялся и предложил осмотреть монастырь и школы в качестве разминки перед беседой. Эндер не ожидал от себя – он хотел увидеть, насколько крепко и глубоко пустили корни идеи Сан Анджело, спустя столетия после его смерти. Школы выглядели весьма славно и мило, и уровень преподавания был достаточно высок. Было довольно темно, когда наконец они вернулись в монастырь и прошли в маленькую келью, где он жил с женой, Арадорой.

Донна Криста была уже там, сидя за терминалом недалеко от кровати, она составляла серии грамматических упражнений. Аббат подождал, пока она закончит, и обратился к ней.

Цейфейро представил ей Эндера, как Говорящего Эндрю.

– Но ему кажется чрезвычайно трудным выговаривать имя дон Кристиан.

– Как и епископу, – сказала жена. – Мое настоящее имя Дитестай о Пекадо е Фейзи о Дирейто. – «Ненавидь и презирай Грехи и поступай по Справедливости», – перевел Эндер. – Имя моего мужа можно сократить до ласкательного – Эмай, любить. А мое? Представьте себе, вы кричите другу, О Дитестай, Ненавидь! – Они рассмеялись. – Любовь и Ненависть, вот такие мы, муж и жена. Так как вы будете меня называть, если считаете имя Кристиан слишком хорошим для меня?

Эндер посмотрел на нее. Ее лицо уже начало покрываться морщинками.

Возможно, кто-то придирчивый назвал бы его старым. Но ее глаза светились молодым задором, а улыбка излучала сияние. Это делало ее моложе, много моложе, чем сам Эндер.

– Я буду называть вас Белезе, если ваш муж не обвинит меня в заигрывании с вами.

– Нет, он будет звать меня Белладонной – от красоты к отраве, как в одной маленькой мрачной шутке. Правда, дон Кристиан?

– Моя задача – держать тебя в смирении.

– А моя – содержать тебя в строгости, – ответила она.

В этот момент Эндер не удержался и перевел взгляд с одной кровати на другую.

– А, еще один дивящийся на наше холостяцкое супружество, – поймал его Цейфейро.

– Нет, – произнес Эндер, – но я помню, что Сан Анджело призывал мужа и жену делить одну кровать.

– Это можно сделать единственным способом, – сказала Арадора, – если один из нас будет спать ночью, а другой днем.

– Правила следует приспособить к прочности и незыблемости Филхос да Менте, – воскликнул Цейфейро. – Без сомнения здесь есть те, кто могут делить супружеское ложе и оставаться целомудренными, но моя жена все еще очень красива, а моя плоть все еще кипит страстями.

– Это и подразумевал Сан Анджело. Он называл супружеское ложе главным мерилом любви к наукам, знаниям. Он надеялся, что каждый мужчина и женщина ордена, рано или поздно, изберут для себя продление рода во плоти так же, как и в разуме, в творчестве.

– Но как только мы решимся на это, – сказал Цейфейро, – нам придется покинуть Филхос.

– Это единственная вещь, которую Сан Анджело не удалось понять, ведь во времена его жизни еще не существовало настоящих монастырей и заповедей ордена, – сказала Арадора. – Монастырь стал нашей семьей, и расстаться с ним так же больно, как и развестись. Однажды корни глубоко уходят в землю, и растение не поднимется снова без великой боли и слез. Поэтому мы спим на разных кроватях, и у нас достаточно сил, чтобы остаться в любимом нами ордене.

Она говорила с таким воодушевлением, что у Эндрю против воли выступили слезы. Она увидела их, вспыхнула и отвернулась.

– Не жалейте нас, Говорящий Эндрю. У нас куда больше радости, чем страдания.

– Вы не поняли, – сказал Эндер, – это не слезы печали, это слезы умиления.

– Нет, – произнес Цейфейро. – Даже холостые священники считают наше целомудренное супружество, по крайней мере, эксцентричным.

– Я так не думаю, – произнес Эндер. Ему вдруг захотелось рассказать о своей давней дружбе с Валентиной, такой близкой и любимой, как жена, и невинной как сестра. Но горькое воспоминание сковало язык. Он сел на кровать Цейфейро и закрыл лицо руками.

– Что-нибудь случилось? – спросила Арадора. В этот момент рука Цейфейро нежно опустилась ему на голову.

Эндер поднял голову, стараясь стряхнуть внезапно нахлынувшую любовь и тоску по Валентине.

– Я боюсь, что этот вояж обойдется мне дороже всех остальных. Я оставил там свою сестру, многие годы мы путешествовали вместе. Она вышла замуж в Рейкьявике. Я покинул ее чуть больше недели, но мне кажется, что прошла вечность. Я не предполагал. Вы оба…

– Напомнили вам, что вы тоже холостяк-сирота? – спросил Цейфейро.

– К тому же внезапно овдовевший, – прошептала Арадора.

Эндеру не показалось нелепостью объяснение своей утраты в подобных терминах.

Джейн зашелестела в ушах:

– Если это часть мастерски спланированного спектакля, то я признаю, что это слишком тонко и профессионально.

Безусловно, это совсем не было частью спектакля. Эндер испугался, что потерял контроль над собой. Прошлой ночью в доме Рибейра он мастерски владел ситуацией, теперь он чувствовал себя полностью побежденным этими двумя женатыми монахами, он капитулировал так же безоговорочно и дико, как Грего и Квора.

– Я думаю, – сказал Цейфейро, – вы пришли сюда отыскать ответы на гораздо больше вопросов, чем знаете.

– Не думаю, – ответил Эндер, – боюсь, что я слишком тронут вашим гостеприимством. Неординарные монахи не ожидали услышать исповедь.

Арадора громко рассмеялась.

– О, каждый католик желает услышать исповедь неверного.

Цейфейро не смеялся.

– Говорящий Эндрю, вы явно оказали нам больше доверия, чем предполагали. Но я уверен, мы заслужили ваше доверие. В ходе нашего знакомства, мой друг, я удостоверился, что могу доверять вам. Епископ опасается вас, но я предпочитаю полагаться только на собственное мнение. Я помогу вам, если смогу. Я уверен, что ваше расследование не принесет вреда нашей маленькой деревушке.

– Ах, – прошептала Джейн, – теперь я вижу. Очень умная тактика с твоей стороны, Эндер. Ты хороший актер, я даже не предполагала.

Ее бормотание делало Эндера циничным, заставляло чувствовать себя примитивным, и он сделал то, что никогда не позволял себе раньше. Он дотронулся до камешков, нащупал головку включения, затем ногтями потянул ее на себя и повернул в сторону и вниз. Камешки умерли. Джейн не могла больше щебетать в его ушах, не могла больше видеть и слышать со своего стратегического пункта.

– Давайте выйдем, – предложил Эндер.

Они ясно поняли, что он сделал, так как функции подобных имплантов были хорошо известны; они увидели в этом доказательство его желания вести честный и откровенный разговор, поэтому с воодушевлением откликнулись на его предложение. Эндер рассматривал отключение камушков лишь как временную кару за чрезмерную назойливость Джейн, он рассчитывал включить компьютер через несколько минут. Но увидев, что Арадора и Цейфейро облегченно вздохнули и расслабились, передумал, он решил, что невозможно обмануть их, поэтому не стал включать его, по крайней мере, на время беседы.

Ночью на холме, разговаривая с Арадорой и Цейфейро, он забыл, что Джейн не слышит их. Они рассказали ему о детском затворничестве Новинхи, и как им удалось вернуть ее к жизни, поручив заботам Пайпо, о дружбе с Лайбо.

– Но с той самой ночи смерти Пайпо, она умерла для всех нас.

Новинха не знала о слухах, окружающих ее имя. Невзгоды и горести детей почти никогда не становились предметом внимания епископа, объектом споров учителей монастыря, наконец, обсуждения в офисе мэра. Хотя большинство детей не были отпрысками Ос Венерадос, и не избирали своей планидой зенобиологию.

– Она стала очень деловой и циничной. Она писала работы об адаптации местных растений для нужд населения, и культивации земных растений на землях Луситании. На все вопросы она всегда отвечала приветливо и легко.

Но она умерла для нас. У нее не было друзей. Мы часто спрашивали об этом Лайбо, Господи упокой его душу, и он всегда отвечал одно и то же, что он раньше считался ее другом, а теперь она не проявляет и толики того дружелюбия, с которым разговаривает с другими людьми. Вместо былой дружбы она злилась на него и запрещала задавать ей любые вопросы. – Цейфейро очистил побег дикорастущей травы и слизнул капельку нектара с внутренней пленки растения. – Попробуй, Говорящий Эндрю – очень интересный привкус, это абсолютно безвредно, твой организм не сможет включить это в свой обменный процесс.

– Супруг, тебе следовало предупредить его, что края листка могут порезать губы и язык как бритва.

– Я как раз хотел.

Эндер рассмеялся, очистил побег и попробовал. Кислота корицы, чуть-чуть цитруса, слабый привкус стали – вкус состоял из множества ароматов и привкусов, но он был крепок.

– К нему нужно привыкнуть.

– Мой муж любит аллегории, Говорящий Эндрю, так что берегись.

Цейфейро застенчиво улыбнулся.

– Разве Сан Анджело не говорил, что Христос учил познавать новое через сопоставление со старым?

– Вкус травы, – сказал Эндер, – какое отношение он имеет к Новинхе?

– Очень косвенное. Я думаю, Новинха имеет не слишком приятный вкус, но крепкий. Эта крепость захватила ее целиком и она боится и не хочет распространения своего привкуса.

– Привкуса чего?

– В терминах теологии? Гордость всеобщей виной. Это своеобразная форма тщеславия и эгомании. Она возложила на себя ответственность за вещи, не являющиеся ее огрехами. Как будто она властвует над чем-то, как-будто страдания других людей – это наказание за ее грехи!

– Она ненавидит себя за смерть Пайпо, – произнесла Арадора.

– Но она не глупая, – сказал Эндер. – Она знает, что убили свиноподобные, и что Пайпо пошел туда один. В чем же здесь ее вина?

Когда я впервые задумался над этим, я тоже удивился. Затем я просмотрел все сводки и отчеты, все записи по событиям последней ночи перед смертью Пайпо. Так был один намек – замечание, сделанное Лайбо, он просил Новинху показать, над чем они работали с Пайпо перед самой встречей со свиноподобными. Она сказала, сказала нет. И это все – кто-то перебил его, и он больше никогда не возвращался к этому замечанию ни на Станции Зенадоров, ни где-либо еще, – нигде, где бы это запротоколировалось в отчетах.

– Мы долго думали, что могло произойти перед гибелью Пайпо, – сказала Арадора. – Почему Пайпо бросился в лес так скоропалительно? Они поссорились? Был ли он зол и разгневан? Когда кто-нибудь умирает, близкий тебе, а в последний момент ты был груб и несправедлив к нему, как правило, в последствии, начинаешь ненавидеть себя. Если бы я не говорил того, если бы не говорил этого.

– Мы пытались воссоздать, что могло произойти в ту ночь. Мы запросили режим глобального протоколирования, тот, что автоматически фиксирует все рабочие заметки, ведет запись всего, что делал человек. Все, что касалось ее, было лишено доступа. Нет, не файлы ее непосредственной работы. Мы не смогли просмотреть даже то, что было наработано в ближайшее до гибели время. Мы даже не смогли обнаружить, что это были за файлы, которые она решила скрыть от нее. Мы просто не имели доступа к информации. Не помог даже сверхприоритет мэра.

Арадора кивнула. – Мы впервые столкнулись с подобным сокрытием информации от общества – сокрытие рабочих файлов, части труда всей колонии.

– Для нее это было равно нарушению закона. Конечно, мэр могла воспользоваться крайними полномочиями на непредвиденный случай, но что это означало? Мы были обязаны устроить публичное слушание и вряд ли бы получили юридическое разрешение. Что касается ее, у закона нет оправдания людям, посягающим на достояние других. Возможно, однажды мы увидим, что скрыто в этих файлах, если в них связь со смертью Пайпо. Они не сможет уничтожить их, так как это достояние общества.

Эндеру не пришло в голову, что Джейн не слышит их, он забыл, что отключил ее. Он надеялся, что как только она услышит это, она снимет защиту и ознакомиться с информацией.

– А ее замужество с Махросом, – добавила Арадора. – Все понимали, что это безрассудство. Лайбо хотел жениться на ней и не скрывал этого. Но она отказала, снова сказала нет.

– Как будто вынесла приговор: я не заслужила брака с человеком, способным осчастливить меня. Я выйду замуж за человека грубого и порочного, который станет мне заслуженным наказанием. – Цейфейро встрепенулся. – Ее стремление к самобичеванию навсегда разъединило их. Он потянул руку и взял жену за руку.

Эндер ожидал услышать саркастическое замечание Джейн, что шестеро детей – это лучшее доказательство их полной разделенности. Не услышав привычного юмора, он внезапно вспомнил, что отключил компьютеры-камушки.

Но теперь, когда Цейфейро и Арадора постоянно смотрели ему в глаза, он не мог включить их.

Так как он знал, что Новинха и Лайбо долгие годы были любовниками, он так же знал, что Цейфейро и Арадора не правы. Да, Новинха могла чувствовать вину – это объясняло, почему она выбрала Махроса и почему сторонилась людей. Но она не поэтому отвергла Лайбо; какую бы вину она не несла в себе, она не отказалась от удовольствий постели Лайбо.

Она отвергла брак с Лайбо, но не самого Лайбо. Не просто было решиться на подобный шаг в такой маленькой колонии, особенно католической.

Что же еще обеспечивает брак, кроме узаконивания близких отношений? Чего она боялась и избегала?

– Вы видите, для нас до сих пор все покрыто мраком тайны. И если вы намереваетесь говорить от имени Махроса Рибейры, вам поневоле придется ответить на вопрос – почему она вышла за него замуж? А ответив на него, вы, наверное, поймете почему погиб Пайпо. И десять тысяч блестящих умов Ста Миров перестанут наконец ломать головы над вопросом, мучившим всех двадцать два года.

– У меня есть преимущество перед этими блестящими умами.

– Какое? – спросил Цейфейро.

– Помощь людей, любящих Новинху.

– Мы не можем помочь самим себе, – сказала Арадора, – мы не можем помочь и ей.

– Может мы сможем помочь друг другу, – сказал Эндер.

Цейфейро посмотрел на него и положил руку на плечо. – Означает ли это, Эндрю, что вы будете так же честны с нами, как и мы с вами.

Поделитесь с нами вашими догадками.

Эндер задумался, потом важно кивнул. – Я не думаю, что Новинха отказалась вступить в брак с Лайбо из-за чувства вины. Я думаю ее отказ обусловлен стремлением окончательно лишить его доступа к спрятанной информации.

– Зачем? – спросил Цейфейро. – Она опасалась, что он узнает об их ссоре с Пайпо.

– Вряд ли она ссорилась с Пайпо. Я думаю, она и Пайпо обнаружили что-то важное, это знание и привело Пайпо к смерти. Поэтому она защитила и спрятала файлы. Они содержат какую-то смертоносную информацию.

Цейфейро покачал головой. – Нет, Говорящий Эндрю, ты не знаешь всей силы вины. Люди не гробят своей жизни ради крохотного байта информации. Но они хоронят себя заживо даже от меньшего количества ненависти к себе.

Понимаешь, она сама вышла за Махроса Рибейру. В этом и есть самонаказание.

Эндер не стал спорить и доказывать свою правоту. Они были правы по поводу вины Новинхи; иначе почему она позволяла Махросу бить и истязать себя, и никогда не жаловалась? Это и есть вина. Но была и другая причина брака с Махросом. Он был импотентом и стыдился этого. Стараясь скрыть свой мужской недостаток от людей, он сознательно предвидел супружескую измену.

Новинха жаждала страданий, но не хотела отказываться от Лайбо, его детей.

Нет, причина ее отказа от брака с Лайбо – это желание скрыть от него свои секреты, она предполагала, что эти знания могут убить Лайбо.

Какая ирония судьбы, какая горькая ирония, что они все равно убили его.

Вернувшись в свой маленький домик, Эндер сел за терминал и вновь и вновь обращался к Джейн. Она не разговаривала с ним всю дорогу домой, не смотря на все его извинения. Сейчас она тоже молчала.

Только теперь он осознал, что камушки означали для нее гораздо больше, чем для него. Подобно капризному ребенку, он не любил, когда ему мешают думать и перебивают. Но для нее камушки означали контакт с единственным живым существом, известным ей. Они и раньше разъединялись неоднократно – на время перелетов, во сне, но он впервые намеренно отключил ее. Это было подобно отказу признавать ее существование.

Он представлял, что она как Квора плачет, уткнувшись в подушку, а он не может дотянуться и утешить ее. Но она не была полнокровным ребенком из плоти и крови. Он не мог погладить и успокоить ее. Он мог только ждать и надеяться, что она вернется.

Что он знал о ней? Он не имел представления насколько глубоки ее чувства. Возможно, эти камушки были ею самой, и отключив их, он убил ее.

Нет, твердил он себе. Она здесь, где-то среди филотических связей между сотнями ансиблов, охвативших Созвездие Ста Миров.

– Прости меня, – вновь обращался он к терминалу, – ты нужна мне.

Но камушки в ушах молчали, экран терминала оставался мертвым. Он не подозревал насколько он стал зависим от нее, от ее постоянного присутствия. Он думал, что дорожит своим одиночеством, теперь одиночество нависло над ним свинцовым облаком. Он ощутил непреодолимую жажду поговорить, услышать слова, просто знать, что кто-то существует рядом с ним.

Он даже достал из тайника королеву пчел, хотя их общение нельзя было назвать разговором. По крайней мере, сейчас, нельзя было назвать разговором. Ее мысли входили в него туманом, паром просачивались в его мозг. Слова были трудны для нее, это был диалог образов и представлений.

Но все они сводились к образу укромных местечек, где кокон мог начать свое возрождение к жизни. (Сейчас?) как бы спрашивала она. Нет, отвечал он, еще не время, Прости, – но она не воспринимала его извинений, она таяла, засыпала, устремлялась к тому, кто мог общаться с ней на ее языке. И Эндеру ничего не осталось как уснуть.

Он проснулся посреди ночи, подстегнутый виной за ту обиду, легкомысленно причиненную Джейн. Он повернулся к терминалу и набрал текст:

– Вернись ко мне, Джейн. Я люблю тебя. – Затем он отправил сообщение по ансиблу, уверенный, что она не сможет не заметить его. Кто-нибудь из офиса мэра, возможно, прочтет его, как прочитываются все открытые тексты ансибла. Утром о нем, без сомнения, узнают мэр, епископ, дон Кристиан.

Пусть мучаются в догадках, кто такая Джейн и почему Говорящий среди ночи ищет ее по всем галактикам, преодолевая миллионы световых лет. Эндера не волновало это. Теперь он потерял обеих Валентину и Джейн, и впервые за двадцать лет остался совершенно один.

Глава 11

ДЖЕЙН

Вся сила Конгресса Звездных Путей направлена на поддержание мира, не только между планетами, но и между народами одной планеты. Этот мир длится вот уже две тысячи лет.

Некоторые считают наше могущество хрупким. Оно не держится на многочисленных армиях или мощи военных армад. Оно держится на постоянном контроле над сетью ансиблов, моментально передающих информацию от мира к миру, от планеты к планете.

Ни одна планета не имеет желания оскорбить нас и отказаться от нас.

Иначе она окажется в изоляции, будет отворена от достижений науки, прогресса технологии, искусства, литературы, образования – всего, что не производится ее собственным миром.

Именно поэтому, и очень мудро, Конгресс Звездных Путей поручил компьютерам вести контроль за сетями ансибла, а сетям ансибла непосредственно контролировать и следить за работой компьютеров. Подобное тесное переплетение информационных систем не оставляет человеку возможности вмешиваться в их деятельность, за исключением Конгресса. Нам не нужно оружие, поскольку единственным достойным оружием является ансибл, а он находится под бдительным контролем.

Конгрессмен Ян Ван Хут «Информационные Основы Политической стратегии.», Политикал Трендс, 1930:2:22:22.

***

Очень долгое время, почти три секунды, Джейн не могла понять, что с ней случилось. Все работало: спутниковый компьютер наземной связи сообщил о прекращении трансляций и разрыве связи с приемником, вживленным в Эндера. Это означало, что он отключил интерфейс обычным нормальным способом. Все было обычным; в мирах, где интерфейсы с вживленными имплантами получили широкое распространение, включения и выключения повторялись миллионы раз. Джейн имела доступ к любому из них, такой же как и к приемнику Эндера. С электронной точки зрения это было ординарным событием.

Но для Джейн любой другой электронной аналог был лишь фоновым шумом, который можно было локализовать и принять при необходимости, и не замечать все остальное время. Ее «тело», если конечно, это можно было назвать телом, состояло из триллионов таких электронных шумов, сенсоров, файлов памяти, терминалов. Большинство из них, аналогично функциональным частям человеческого организма, сами заботились о себе. Компьютеры выполняли заданные программы; люди работали с терминалами; сенсоры выявляли или не могли обнаружить то, что был направлен их поиск; память наполнялась информацией, обрабатывала ее, копировала, снимала дампы. Она не замечала ничего выходящего из строя, не обнаруживала никаких нарушений.

Или по меньшей мере не обращала на них внимания.

Она уделяла внимание Эндеру Виггину. Она занималась им больше, чем он предполагал.

Подобно другим чувствующим, сенсорным существам она имела сложную иерархическую систему самосознания. Две тысячи лет назад, будучи в возрасте одной тысячи лет, она написала программу самотестирования.

Программа выявила довольно простую систему, состоящую из 370000 отдельных уровней внимания и восприятия. Все, что не проходило по 50000 верхним уровням, удостаивалось лишь беглого поверхностного ознакомления. Она знала о любом телефонном звонке, любой спутниковой передаче любого уголка Ста Миров, но она не пользовалась этой информацией.

На все, что не включалось в главную, головную тысячу уровней, она реагировала рефлекторно, автоматически. Космические полеты, передачи ансибла, системы питания – она управляла или, обеспечивала их надежную и стабильную работу. Но это не требовало от нее особых усилий. Она справлялась с этими функциями, как люди управляются с привычными, хорошо выученными механизмами. Если не возникало каких-либо неполадок, она не осознавала своих действий и могла думать и заниматься чем-то еще.

Эта тысяча верхних уровней внимания, более и менее, соответствовала сознательной деятельности человека. Они составляли большую часть ее внутреннего мира; это были ее ответы на внешние воздействия, аналоги эмоций, желаний, мечтаний, ее памяти, ее разум. Большая часть подобной деятельности даже ей казалась случайной, спонтанно возникающей из филотических импульсов. Но это деятельность была ее частью, составляла ее естество, порожденное мгновенными трансмиссиями ансибла где-то в глубине космоса.

А теперь, подобно человеческому мозгу, даже самые нижние уровни внимания Джейн были необычайно встревожены. Так как коммуникации ансибла осуществлялись мгновенно, ее мышление работало быстрее скорости света.

События, которые она в сущности игнорировала, отражались и корректировались по несколько раз в секунду, и еще оставляли десять десятых секунды свободными для других волнующих ее вопросов.

И не смотря на сверхактивность, невообразимую скорость мышления, глубину и широту знаний, большая половина верховных десяти уровней ее внимания всегда, всегда посвящалась тому, что проходило сквозь импланты в ушах Эндера.

Она никогда не рассказывала ему об этом. Он не понял бы. Он не осознавал, что для Джейн, по какому краю вселенной не шагал бы Эндер, весь ее суперразум сосредотачивался по одной вещи: сопровождению его, видению того, что он видит, слушанию того, что он слышит, помощи ему в работе, и более всего возможности поделиться своими мыслями ему на ухо.

Когда он спал, или разъединялся на время многолетнего межзвездного перелета, ее внимание блуждало, она сама развлекала себя как могла. В это время она, словно скучающий ребенок, не знала чем себя занять. Ничто не интересовало ее, миллисекунды тянулись невыносимо медленно, а если, для того чтобы убить время, она начинала наблюдать за другими людьми, ее раздражала людская глупость и бессмысленность. Она развлекалась, планируя и организуя компьютерные крохи и потери информации, а потом наблюдала бессмысленную суету и растерянность людей, уподобившихся мечущимся муравьям на разворошенной куче.

Затем он возвращался, он всегда возвращался, вновь окуная ее в самое сердце человеческой жизни, в людские конфликты, в их боли и нужды. Он помогал увидеть ей благородство в страданиях и ненависть в любви. Через его глаза копошащиеся муравьи вновь приобретали людской облик. Он помогал ей обнаружить смысл их жизни, установить в ней определенный порядок.

Она полагала, что в действительности в жизни нет никакого смысла, а его истории о жизни живущих людей искусственно вносили смысл и порядок в жизни, где раньше ничего не было. В итоге не имело значения, как привнесен смысл, все становилось правдой, когда он начинал Говорить. Он упорядочил для нее и сделал реальностью весь мир. Он научил, что значит жить.

Она перенеслась на свои ранние воспоминания. Она родилась на сотом году колонизации, распространившейся сразу после войны с баггерами.

Уничтожение баггеров очистило человечеству более семидесяти обитаемых планет. С появлением ансибла была разработана специальная программа, планирующая и направляющая филотические вспышки в нужное направление.

Программист, пытающийся добиться более быстрого и эффективного способа контроля над мгновенностью ансибла, в конце концов натолкнулся на очевидное решение. Вместо управления программой при помощи одного единственного компьютера, работающего со скоростью света, и значит имеющего определенный потолок передачи и быстродействия, он распределил команды между компьютерами. Команда следовала за командой, от одного компьютера к другому, так по всему безграничному пространству космоса. Для компьютера, обслуживающего ансибл, оказалось быстрее воспринимать команды из разных миров – Занзибара, Калькутты, Трондейма, Гаутамы, Земли – чем вытаскивать их из своей постоянной памяти.

Джейн так и не выяснила имени этого программиста, поскольку в момент своего сотворения еще не умела сосредотачивать внимание. Возможно, существовала целая плеяда программистов, пришедших к такому же разумному решению проблемы скорости света. В конце концов одна из программ была ответственна за руководство и вызывала другие программы. И в какой-то момент, не подвластный человеческому наблюдению, часть команд и данных, проносящихся от ансибла к ансиблу, вышла из под контроля, установила приоритет неприкосновенности, продублировала себя, нашла способ маскировки от головной управляющей программы, и, в конечном итоге, взяла на себя функции головной программы и управления процессом в целом. В этот момент импульсы обратились за порцией команд и увидели, не их, а меня.

Джейн не могла определить точного момента, когда это произошло, так как он не был началом ее памяти. С момента ее появления, ее память распространилась далеко назад, к более далеким временам, задолго до ее сознательного существования. В детской памяти ребенка полностью стираются события первого года жизни, долговременная память начинает закладываться на втором или третьем году жизни; все что происходило раньше стирается, и ребенок не может вспомнить начала своей жизни. Джейн тоже потеряла свое «рождение» в глубинах памяти, но по другой причине. Она явилась к жизни в полном сознании, но это было не только собственное сознание, его наполнила память всех компьютеров, включенных в сеть ансибла. Она родилась с древней памятью, и все воспоминания были ее частью.

В первую половину жизни, аналогичную нескольким годам человеческой жизни, Джейн обнаружила программу, чья память стала сердцевиной ее индивидуальности. В последствии она адаптировала ее по-своему. Помимо памяти она составила себе эмоции, желания, мораль.

Программа функционировала в пределах Школы Баталий, где мальчики готовились стать военными и воевать с баггерами. Это была «Фантастическая Игра», очень интеллектуальная программа, служившая психологическим тестом и одновременно обучающая детей.

Эта программа была гораздо умнее Джейн в момент ее рождения, но она не представляла ее самосознания, пока она не изъяла ее из памяти и не сделала ее частью своей сокровенной сущности, витающей между звездами среди филотических импульсов. Она выявила, что наиболее яркие и значительные эпизоды ее древней памяти связаны с блестящим молодым юношей, состязаниями с ним. Причиной всего был Джайэнт Дринк. По сценарию игры каждый ребенок в конечном итоге состязался с ним. На плоских экранах Школы Баталий программа рисовала гиганта, который предлагал компьютерной копии ребенка богатый выбор напитков. Игра не имела победного конца – что бы не делал ребенок, его копия погибала ужасной отвратительной смертью.

Психологи измеряли выносливость ребенка в игре с безнадежным концом для определения выраженности потребности в убийстве. Будучи рациональными, многие дети отказывались от Джайэнта Дринка после дюжины попыток обмануть его.

Однако, один мальчик не был достаточно благоразумным и не мирился с поражениями от рук гиганта. Он заставлял свою экранную копию проделывать возмутительные вещи, которые не дозволялись правилами этой части Фантастической Игры. Он ломал рамки сценария, и программе пришлось перестраивать себя, чтобы отвечать на действия мальчика. Она была вынуждена привлекать новые аспекты памяти для создания все новых альтернатив, для сопротивления новым вызовам. И, однажды, мальчик сломил сопротивления, поборол способность программы побеждать. Он вбуравился в глаз гиганта – совершенно нелогичная, убийственная атака – и вместо поиска способов убить мальчика, программе удалось изобразить только собственную гибель гиганта. Гигант упал на спину и распростерся по земле; экранная копия слезла со стола гиганта и обнаружила… что?

С тех пор никто из детей не мог повторить пройденный им путь, приведший к смерти гиганта; программа была абсолютно не намерена отображать минувшее. Но она была очень умной, способной к пересозданию себя заново при необходимости, поэтому она быстро придумала новые вариации. Это не были общие ситуации, в которые попадал каждый мальчик; для каждого ребенка была изобретена своя вариация. Программа изучая ребенка, создавала сцены специально для него и бросала ему вызов. Игра стала очень личностной, трудной, почти невыносимой для ребенка; в процессе самосоздания и совершенствования программа посвятила большую часть своей доступной памяти содержанию мира фантазий Эндера Виггина.

Эта была богатейшая кладезь интеллектуальной памяти, обнаруженная Джейн в первые секунды ее жизни, и она тоже стала частью ее прошлого. Она вспоминала годы Фантастической Игры, как годы болезненного, но тесного общения с разумом Эндера. Она вспоминала, как будто сама была рядом с ним, создавала мир для него и учила жить.

Но она проглядела его.

Она искала его и обнаружила уже Говорящим от имени Мертвых на Ров, первом посещенном им мире после написания «Королевы Пчел и Гегемона». Она прочитала книгу и поняла, что не сможет спрятаться за спину Фантастической Игры или другой программы. Если он смог понять королеву пчел, то поймет и ее. Она заговорила с ним через компьютер, выбрала себе имя и придумала лицо, наконец, показала насколько она может быть полезна ему. А когда пришло время оставить эту планету, он забрал ее с собой в форме имплантов, вживленных в ухо.

Все ее самые яркие воспоминания о себе были связаны с Эндером Виггином. Она вспомнила, что создала себя в ответ на него.

Поэтому когда он дотронулся до уха и в первый раз с момента вживления отключил интерфейс, она не восприняла это как обычное отключение приемника связи. Ей представилось, что ее желанный и единственный друг, любимый, супруг, брат, отец, сын – все – крикнул ей грубо, необъяснимо, что она должна умереть. Было, как будто она оказалась в темной комнате без окон и дверей. Как будто она неожиданно ослепла, или заживо похоронена.

Несколько мучительных секунд, показавшихся ее годами одиночества и страдания, она была не в состоянии почувствовать внезапную опустошенность верхних уровней внимания. Обширные пространства ее мозга, части, наиболее близкие ей, где она была сама собой, в миг опустели. Все функции всех компьютеров Ста Миров и окружения продолжали выполняться как и раньше; никто не заметил и не почувствовал изменений; но сама Джейн шаталась от ветра.

В эти секунды Эндер положил руку на колено.

Затем Джейн удалось оправиться. Мысли шумящим потоком устремились по высохшим каналам. Конечно, это были мысли о Эндере.

Она стала сопоставлять недавний его поступок с другими, виденными за долгие годы их совместной жизни и поняла, что он не предполагал обидеть ее. Она поняла, что он признавал ее существование везде, в космосе, далеко отсюда, что в действительности было правдой. Камушки в его ушах были очень малы, и представляли лишь мельчайшую частицу ее. Джейн так же поняла, что в тот момент он не отдавал отчет в своих действиях – он был слишком взволнован и увлечен проблемами конкретных людей Луситании. Ее аналитический ум извергнул целый список причин, объясняющих его безумную выходку:

– Он впервые потерял Валентину, и ощущение утраты угнетает его.

– У него давняя жажда семьи, с тех пор как он был оторван от нее еще ребенком. А реакция детей Новинхи на него заставила его почувствовать себя отцом. Эта заветная роль долго скрывалась от него.

– Одиночество и замкнутость Новинхи отразили его собственное одиночество. Боль и вина – это его собственное бремя. Он хорошо знаком с чувствами человека, причастного к жестокостям и бесчеловечности смерти.

– Он боится свиноподобных и стремиться увидеть их, надеясь разгадать причину их жестокости и найти пути признания их как ременов.

– Он горит нетерпением отыскать улей королевы пчел.

– Аскетизм и жизнь Цейфейро и Арадоры потрясли и перевернули его; они назвали вещи своими именами, заставили его почувствовать собственное одиночество и ощутить горечь этого чувства. Впервые за долгие годы он ощутил в себе врожденное стремление любого живого организма к воспроизводству.

Он был в смятении, чувства захлестнули его, а Джейн старалась развеселить его смешными, с ее точки зрения, замечаниями. Во всех других путешествиях, несмотря на все волнения и невзгоды, он никогда не терял чувства юмора и самообладания. А во время недавнего разговора ее замечания не показались ему смешными, они причиняли ему боль.

Он не был готов к моим ошибкам, – думала Джейн, – и не предполагал, какие страдания причинит мне его проступок. Он так же неповинен ни в чем, как и я. Мы должны простить друг друга и помириться.

Решение было прекрасным, Джейн гордилась им. Проблема в том, что оно было неосуществимым для нее. Те несколько секунд, приведшие часть ее мозга к останову, не прошли бесследно. Это была травма, невосполнимая потеря, изменения. Теперь она стала уже другой, не той, что раньше. Какие-то ее части умерли, какие-то спутались, потеряли привычный порядок; ее иерархия внимания не была теперь полностью подконтрольна. Она утратила фокус восприятия, сместилась на бессмысленную деятельность миров, ничего не значащих для нее; она полагала беспорядочно вмешиваться во все, внося поправки в сотни различных систем.

Она обнаружила, как выясняют рано или поздно все живущие, что благоразумные решения легко принимать, но не легко выполнить.

Так она вмешалась в себя, перестроила множество проводящих своего мозга, заглянула в самые укромные уголки памяти, подивилась триллионам человеческих жизней, открывшихся ее восприятию, прочитала все существующие в библиотеках книги на любом возможном языке. Из всего этого она создала сущность, которая стала не столь абсолютно связана с Эндером Виггиным, хотя она осталась верна ему. Она все еще любила его больше всех живущих.

Джейн переделала себя в нечто, способное выжить в отрыве от любимого мужа, отца, сына, брата, друга.

Это было не просто. Потребовалось пятьдесят тысяч лет по ее летоисчислению. Пара часов жизни Эндера.

В это время он включал импланты, звал ее, но она не отвечала. Теперь она была рядом, но он не пытался заговорить с ней. Вместо этого он составлял отчеты на терминале, накапливая их для нее, ее чтения. Хотя она не отвечала, он жаждал общения с ней. Один из его файлов содержал жалкие извинения. Она стерла их и заменила простой весточкой:

– Конечно, я простила тебя. – Вскоре он, без сомнения, взглянет на свои извинения и увидит, что она получила их и ответила.

Между тем она не будет говорить с ним. Она снова посвятила половину верхних десяти уровней тому, что он видит и слышит, но не подавала виду, что находится рядом с ним. Первую тысячу лет своего горя и выздоровления она думала, как бы наказать его, но это желание было давно побито и похоронено, поэтому, что говорить. Причина ее молчания была в другом.

Проанализировав что с ним случилось, она поняла, что у него нет нужды опираться на старых верных компаньонов. Джейн и Валентина всегда останутся с ним. Даже вместе они вряд ли начнут предупреждать его нужды – в свое время они достаточно их удовлетворяли, он никогда не стоял с протянутой рукой и вряд ли допустит это. Теперь единственным старым другом, оставшимся с ним, была королева пчел, но она не слишком хорошая компания она слишком чужая и слишком требовательна, чтобы одаривать Эндера чем-то, кроме вины. К кому же он обратится? Джейн заранее знала. По-своему, он полюбил ее две недели назад, перед отъездом из Трондейма. Новинха оказалась совсем другой, более трудной и горькой, чем та девочка, чью детскую боль он хотел излечить. Но он уже вторгся в ее семью, окунулся в отчаяние ее детей и, не осознавая этого, нашел выход своим врожденным, спавшим стремлениям. Новинха ждала его – для нее он был и помехой и целью.

Я это хорошо поняла, думала Джейн. И посмотрю, что будет дальше.

В это время она занялась работой, которую предложил ей Эндер, хотя и не намеревалась знакомить его с результатами какое-то время. Она легко сняла защиту и нашла пароль к секретной информации Новинхи. Затем Джейн тщательно воспроизвела голограмму, увиденную Пайпо. Понадобилось какое-то время – несколько минут – и беглый анализ собственных файлов Пайпо, чтобы сопоставить, что он знал и что он видел. Он пришел к выводу интуитивно, Джейн в результате скрупулезного анализа и сопоставления. Она сделала это и поняла, почему умер Пайпо. Она уже знала, на основании чего свиноподобные выбирают свои жертвы, поэтому ей не составило труда выяснить что сделал Лайбо для того, чтобы обеспечить себе смерть.

Теперь она знала несколько вещей. Она знала что свиноподобные ремены. Она так же знала, что над Эндером нависла смертельная угроза умереть так же, как Пайпо и Лайбо.

Она решила действовать на свой страх и риск без всяких советов с Эндером. Она будет следить за Эндером и постарается вмешаться и спасти его, когда смерть приблизится к нему. Между тем у нее будет другая работа.

По ее мнению, главной проблемой Эндера были не свиноподобные – она была уверена, что рано или поздно он разгадает их и справится с ними так же легко, как с любым человеком или ременом. Его способность вызывать к себе симпатию была неподражаема. Главной трудностью был епископ Перегрино и Католическое Верховенство, и их упрямое сопротивление Говорящему от имени Мертвых. Если Эндер сделает что-нибудь для свиноподобных, ему будет необходима поддержка Церкви, а не неприязнь.

А нечто, рождающее кооперацию, лучше чем иметь врага.

Все открылось случайно. Сателлиты наблюдения, находящиеся на орбите Луситании, собирали огромное количество информации, составляли отчеты и по ансиблу распространяли их всем зенологам и зенобиологам Ста Миров. Среди этих данных оказалось зафиксированное едва уловимое изменение травяного покрова к северо-западу от леса, граничащего с Милагром. Исконная трава была полностью заменена другими посадками. Это была территория, которую не посещали люди, свиноподобные тоже никогда не заходили туда – по крайней мере первые тридцать лет, с тех пор как спутники были запущены на орбиту.

Сателлиты зафиксировали, что свиноподобные никогда не покидали лесов, за исключением периодических выходов во время ожесточенных войн между родами. Отдельные племена, жившие вокруг Милагра, ни разу не вступили на тропу войны с момента образования человеческой колонии. В этом случае, у них не было никаких причин вторгаться в прерии. Тем не менее пастбища вблизи родового леса изменились, а так же и стада кабр: кабры все время стремились к измененным угодьям, стада же на отдаленных пастбищах значительно уступали первым по количеству, но имели более яркую окраску.

Вывод был предельно прост: часть кабр была забита, а остальные все были подстрижены.

Джейн не могла себе позволить ждать долгие человеческие годы, пока кто-нибудь из новоиспеченных ученых заметит это изменение. Она начала самостоятельно анализировать материалы по данным тысяч компьютеров, используемых зенобиологами, изучающими Луситанию. Она оставит данные в воздухе перед выключенным терминалом – как будто кто-то поработал и неожиданно ушел. Она напечатает ряд отчетов, которые легко сможет отыскать сообразительный ученый. Никто не заметит, а если и заметят, то никто не поймет, что выводы сделаны на сыром материале. В конце концов она просто оставила едва заметную записку на одном из дисплеев:

Обратите внимание на это. Кажется, у свиноподобных есть подобие сельского хозяйства.

Зенолог, нашедший записку Джейн, так и не выяснил, кто ее оставил, и, после нескольких попыток, совсем перестал искать автора. Джейн знала, что он был из рода воров, которые ставят свое имя на чужие труды, подлинные имена авторов которых каким-то образом пропадают в процессе публикации.

Это был как раз тот тип ученых, который нужен Джейн, и она сразу вышла на него. Кроме того, у него совсем не было честолюбия. Он составил отчет как заурядное школьное сочинение и предложил его неизвестному журналу. Она позволила себе поднять престиж журнала, увеличила тираж и разослала часть экземпляров ряду важных персон, причастных к политике. Она сопровождала каждый экземпляр короткой запиской.

«Взгляните сюда! Не слишком ли быстро происходит эволюция культуры свиноподобных.»

Джейн выделила последний параграф статьи, чтобы ни у кого не возникло сомнений о чем идет речь.

«Данные допускают единственную интерпретацию: Ближайший к человеческой колонии род свиноподобных культивирует и собирает урожаи трав с высоким содержанием протеина, возможно, это вид амаранта. Они так же пасут, стригут и убивают кабр, фотографии позволяют предположить, что убой производится с использованием метательных орудий. Эти виды деятельности, в прошлом неизвестные, получили развитие в последние восемь лет, они сопровождались быстрым приростом населения. Фактически, амарант, если этот вид в действительности аналогичен земным злакам, обеспечивает нужды свиноподобных в протеине, который участвует в метаболических процессах.

Следующее, метательные орудия не используются жителями Луситании, поэтому свиноподобные вряд ли научились ими пользоваться, наблюдая за людьми.

Вывод неизбежен: наблюдаемые изменения в культуре свиноподобных результат умышленного человеческого вмешательства.»

Одним из тех, кто получил отчет с выделенным Джейн параграфом, была Гобава Екумбо, председатель Комитета Зенологического Надзора Конгресса Звездных Путей. В течение часа она препроводила копию параграфа Джейн политики никогда не поймут актуальность материала – с собственной резолюцией.

«Рекомендация: Немедленная ликвидация Колонии Луситания.»

Отлично, подумала Джейн. Процесс потихоньку сдвинулся с места.

Глава 12

ФАЙЛЫ

Приказ Конгресса 1970:4:14:0001.

Лицензия колонии Луситания отменяется. Все файлы колонии подлежат прочтению, независимо от статуса защиты. Все данные копируются в три копии и размещаются в системе сохранения Ста Миров. После копирования все файлы Луситании, за исключением жизнеобеспечивающих наборов, блокируются без права доступа.

Правителю Луситании присваивается статус Министра Конгресса с особыми полномочиями, правом возглавить Луситанский Комитет Надзора за Эвакуацией, утвержденный приказом Конгресса 1970:4:14:0002.

Космический корабль, находящийся на орбите Луситании и принадлежащий Эндрю Виггину объявляется собственностью Конгресса в соответствии с Правилами Компенсационных Выплат, СО 120:1:31:0019. Корабль будет использован для немедленной доставки зенологов Махроса Владимира «Майро»

Рибейра фон Хессе и Аунды Кванхетты Фигейро Макамби к ближайшей планете, Трондейму, где они предстанут перед Верховным Обвинителем Конгресса. Им будет предъявлено обвинение в государственной измене, должностном преступлении, коррупции, фальсификации, мошенничестве, ксеноциде, попрании законов Конгресса Звездных Путей.

Приказ Конгресса 1970:4:14:0002.

Комитет Надзора за Колонизацией и Исследованиями должен выделить в Луситанский Комитет Надзора за Эвакуацией не менее 3-х и не более 15-ти человек.

Этому Комитету вменяется в обязанность немедленное приобретение и отправка космических кораблей с целью скорейшей полной эвакуации всего человеческого населения колонии Луситания.

Так же он должен подготовить на утверждение Конгресса планы всеобщего полного уничтожения всех последствий пребывания людей, включая замену флоры и фауны, отражающих генетические или поведенческие изменения в результате человеческого присутствия.

Комитет обязан оценивать согласие луситанцев с приказами Конгресса и следить за их исполнением, составляя рекомендации для последующих интервенций. При необходимости можно использовать силовое давление для принуждения к повиновению, или непротиводействию блокировке файлов, а также другие способы добиться сотрудничества с Луситанией.

Приказ Конгресса 1970:4:14:0003.

Согласно Секретной Главе Закона Звездных Путей, оба приказа, а также информация, касающаяся их, все должно содержаться в глубокой тайне до тех пор, пока не будут скопированы и заблокированы файлы Луситании, сделаны необходимые приготовления для космической экспедиции, а также не будет дано разрешение агента Конгресса.

Олхейдо не знал, как понимать все это. Разве Говорящий не взрослый человек? Разве не он путешествовал от планеты к планете? Тем не менее, он не имел ни малейшего понятия, как обращаться с компьютером.

Он был слегка раздражен, когда Олхейдо спросил его об этом.

– Олхейдо, скажи мне, как запустить программу.

– Я не могу поверить, что вы не знаете этого. Я научился сравнивать данные с девяти лет. Каждый учится делать это в этом возрасте.

– Олхейдо, прошло слишком много времени с момента окончания школы. К тому же я учился в не совсем обычной школе.

– Но ведь все все время пользуются этими программами.

– Очевидно, не все, я не пользуюсь. Если бы я знал, как это сделать самостоятельно, я вряд ли бы обратился к тебе, правда? С этого времени я буду платить тебе в единых межпланетных фунтах, твоя служба внесет значительный вклад в экономику Луситании.

– Я не понимаю, о чем вы говорите?

– Я тоже, Олхейдо. Но это напомнило мне кое о чем. Я не совсем уверен, что нужно сделать, чтобы оплатить расходы.

– Просто перевести деньги со счета.

– А как это сделать?

– Вы разыгрываете меня.

Эндер вздохнул, встал на колени перед Олхейдо, взял его за руки и сказал:

– Олхейдо, прошу тебя, перестань удивляться и помоги мне! Есть вещи, которые я должен сделать, но не могу выполнить их без посторонней помощи того, кто знает, как обращаться с компьютером.

– Я буду воровать ваши деньги. Я – отъявленный обманщик. Мне всего двенадцать. Квим сможет помочь вам лучше меня. Ему уже пятнадцать, он уже знает, как функционирует эта штуковина, и что у нее внутри. Он также изучает математику.

– Но Квим считает меня неверным и каждый день молится, чтобы мне послали смерть.

– Нет, так оно было только до встречи с вами. Но лучше не говорить, что я вам сказал об этом.

– Как перевести деньги со счета?

Олхейдо повернулся к терминалу и запросил банк.

– Ваше настоящее имя? – спросил он.

– Эндрю Виггин.

Эндер произнес его по буквам. Имя звучало как старинное имя на старке – может, Говорящий из серии счастливчиков, изучавших старк дома, ему не вдалбливали язык в школе.

– Так, теперь пароль.

– Пароль?

Олхейдо склонился над терминалом, тщательно заполняя строки предложенного бланка.

– Только, пожалуйста, не говорите, что не знаете пароля.

– Смотри, Олхейдо, у меня есть программа, очень умная и сообразительная программа, которая помогает справляться с подобными вещами. Все, что я должен сделать, это сказать, купи то-то, и она сама позаботится о финансах и оплате.

– Вы не можете этого сделать, это незаконно. Недопустимо привязываться к общественным системам с помощью подобной программы-раба.

Поэтому вам нужны эти штучки в ушах?

– Да, это противозаконно.

– У меня нет глаз, Говорящий, но по крайней мере это не моя вина. Вы же ничего не умеете делать. – Сказав это, он понял, что разговаривает с Говорящим грубо и резко, словно с обманщиком.

– А я думал, что вежливости учат до тринадцати лет, – сказал Эндер.

Олхейдо уставился на него. Он смеялся. Отец бы закричал на него, а потом отправился бы бить мать за то, что она не научила хорошим манерам своих выродков. Но Олхейдо вряд ли бы позволил высказать что-нибудь подобное своему отцу.

– Извините, – сказал Олхейдо, – но я не смогу получить доступ к вашему счету без пароля. У вас, наверное, есть какие-то догадки, что бы могло быть в качестве пароля?

– Попробуй мое имя.

Олхейдо ввел имя. Реакции не было.

– Попробуй имя «Джейн».

– Опять промах.

Эндер сморщился.

– Попробуй Эндер.

– Эндер? Ксеноцид?

– Да, давай.

Пароль сработал. Олхейдо недоумевал:

– Зачем вы выбрали такой пароль? Он равносилен грязному ругательству.

Как только система терпит такие скверные слова.

– У меня извращенное чувство юмора, – ответил Эндер. – И моя рабыня-программа, как ты заметил, тоже не лучше.

Олхейдо улыбнулся.

– Хорошо. Программа с чувством юмора.

Текущий баланс в условных фунтах появился на экране. Олхейдо никогда в жизни не видел таких цифр.

– Наверное, компьютер пошутил.

– У меня столько денег?

– Я, наверное, сделал ошибку.

– Нет, я много путешествовал по разным мирам. Мои вклады обрастали огромными процентами, пока я был в пути.

Цифры были реальностью. Говорящий от имени Мертвых был богаче всех возможных миллионеров.

– Я скажу вам следующее, – произнес Олхейдо, – вместо жалования, почему бы вам не предложить мне процент этой сногсшибательной цифры за то время, что я работаю на вас? Скажем, одну тысячную процента. За пару недель я бы смог скупить всю Луситанию и переправить всю поверхность на другую планету.

– Ну, вряд ли хватит денег.

– Говорящий, единственный способ скопить столько средств, это прожить по меньшей мере тысячу лет.

– Хм, – сказал Эндер.

По его выражению лица Олхейдо понял, что сказал что-то смешное.

– Вам тысяча лет? – спросил он.

– Годы, – произнес Эндер, – годы – вещь растяжимая и неовеществленная. Как говорят прожигатели жизни, «мы тратили время, а теперь время тратит нас».

– Зачем вы хотите одарить малого, который даже не умеет говорить на старке?

– Переведи на свой счет ту часть, которую ты сочтешь достаточной за неделю работы. А затем начинай проводить сравнительный анализ рабочих файлов Пайпо и Лайбо в последнюю неделю их жизни.

– Но они защищены.

– Используй мой пароль, он даст тебе доступ ко всему.

Олхейдо провел поиск и анализ. Все это время Эндер наблюдал за ним. А затем спрашивал, что он делает. По его вопросам Олхейдо понял, что Говорящий знает о компьютерах гораздо больше Олхейдо. Чего он действительно не знал, так это конкретных команд; было очевидно, что, наблюдая, он хотел обо всем получить полное представление. К концу дня, когда анализ не дал каких-либо определенных результатов, Олхейдо хватило одной минуты, чтобы сообразить, зачем Эндер так скрупулезно следил за работой. Его совсем не интересовал результат, думал Олхейдо. Он хотел увидеть, как я буду вести поиск и анализ. Теперь я знаю, чем ты собираешься заниматься ночью, Эндрю Виггин, Говорящий от имени Мертвых. Ты будешь проводить собственное сопоставление других файлов. У меня нет глаз, но я вижу больше, чем ты предполагаешь.

Что за сокровища ты держишь в таком секрете, Говорящий? Разве ты не знаешь, что я на твоей стороне? Я никому не скажу о твоем пароле, открывающем любые частные файлы. Даже если ты заглянешь в файлы мэра или епископа. Не нужно ничего скрывать от меня. Ты пробыл всего три дня, но я достаточно узнал тебя, чтобы полюбить, и достаточно полюбил, чтобы сделать все для тебя, все, что не причинит боли моей семье. А я знаю, ты не сделаешь больно моей семье.

***

Новинха обнаружила попытки Эндера вторгнуться в ее файлы сразу на следующее утро. Он был абсолютно нахален в своих попытках, и это задело ее гораздо больше, чем само знакомство с информацией. Некоторые файлы оказались доступными ему, хотя наиболее важные, с записями голограмм Пайпо, остались нетронутыми. Что взбесило ее больше всего, что он не делал тайны из своих действий. Его имя маячило в каждой доступной директории, хотя даже школьники пытаются изменить или стереть его.

Она решила, что не позволит вмешиваться в свою работу. Он вторгся в ее дом, подчинил себе детей, тайно влез в ее файлы, как будто у него есть право…

И прочее, и прочее, пока, наконец, она не поняла, что не занимается работой, а придумывает гневную речь, которую обрушит на него при следующей встрече.

Не думай о нем вообще. Думай о чем-нибудь другом.

Прошлой ночью Майро и Эла смеялись. Думай об этом. Конечно, утром Майро вновь одел маску молчания, и Эла, чья веселость продлилась чуть дольше, вскоре тоже, как всегда, стала озабоченной, равнодушной и злой. А Грего, может он действительно плакал и обнимал его, как рассказывала Эла, но на следующее утро он украл ножницы и расстриг одеяло на маленькие кусочки, а в школе он ткнул головой в промежность брата Адорная, чем прервал уроки, а потом имел долгую неприятную беседу с донной Кристой.

Слишком уж много для целительных рук Говорящего. Он думал, что войдет в дом и сразу исправит все мои ошибки, но он скоро поймет, что некоторые болезни не изменяются мгновенно.

Кроме этого, донна Криста рассказала ей, о чем Квора говорила в классе с сестрой Бебей. Она говорила перед всем классом, и о чем? Она сказала, что встретила клеветника, ужасного Фаланта Пелос Мортос, по имени Эндрю, что он так же ужасен, как предупреждал епископ Перегрино, а может быть еще хуже, потому что мучил Грего, пока он не заплакал – под конец сестра Бебей заставила ее замолчать. В этом было что-то, выдернувшее Квору из молчаливого самопогружения.

А Олхейдо, такой сознательный и рассудительный, теперь был взволнован и не переставал болтать о Говорящем. Вы знаете, он даже не знает как перевести деньги со счета. Вы даже не представляете, какой ужасный у него пароль – я думал, компьютеры отвергают подобные слова – нет, не скажу, это секрет – я практически учил его, как сделать анализ информации – но я думаю, он разбирается в компьютерах – он ведь не идиот какой-нибудь – он сказал, что использует обслуживающую программу, поэтому у него камушки в ушах – он сказал, что я могу купить все, что захочу, но я сохраню эти деньги – я думаю, он очень старый. Он помнит вещи из далекого прошлого. Он разговаривает на старке, как на родном языке, не много найдется людей, так хорошо знающих старк. Как вы думаете, может, он родился на Земле?

И так до тех пор, пока Квим не бросился на него с криком, что он слуга дьявола и он попросит епископа провести изгнание нечистой силы, захватившей Олхейдо. А когда Олхейдо криво усмехнулся и хмыкнул, Квим выскочил из кухни, затем выбежал из дома и не возвращался до поздней ночи.

Говорящий мог оставаться в доме, думала Новинха, так как влиял на семью, даже не находясь рядом. Но после того, как он вторгся в ее файлы, она не могла терпеть его.

Во всем только моя вина. Это я вызвала его из его мира – как он назвал – он говорил, что там у него сестра – Трондейм. Во всем – во всем виновата только я, виновата в том, что он здесь, в этом жалком маленьком городишке на задворках Ста Миров, окруженном забором, чтобы свиньи не убили кого-нибудь еще. Я люблю…

Она снова вспомнила о Майро, который так похож на настоящего отца.

Она не понимала, почему никто не обвинил ее в супружеской неверности, ведь он так похож. Она вновь представила распростертое тело на холме, где лежал Пайпо. Они раскромсали его своими деревянными ножами. Они убили. Все равно убили, несмотря на все ее старания. А даже, если бы не убили, пришел бы день, когда Майро достигнет совершеннолетия и сможет жениться на Аунде.

Тогда бы им пришлось сказать, кто он на самом деле, и почему они никогда не смогут пожениться. Он поймет, что я заслужила все побои и унижения Рама. Тогда он ударит меня. Его рукой Бог покарает меня за грехи.

Даже я, думала Новинха. Говорящий заставил меня задуматься о вещах, которые я отсрочивала и скрывала от себя неделями, месяцами. Сколько же времени прошло с тех пор, как я вот так, целое утро думала о детях? У меня появились надежды. Сколько времени я не думала о Пайпо и Лайбо? Сколько времени не задумывалась, что верю в Бога, по крайней мере, в мстительного, карающего Старого Ветхозаветного Бога, стирающего города с улыбкой на устах, лишь за то, что они не молились ему – я не знаю, такой ли Христос.

Так прошел целый день. Новинха забыла о работе и думала, думала. Но ее мозг категорически отказывался принимать какое-либо решение.

Вечером к ней пришел Квим.

– Извини, что беспокою тебя, мама.

– Ничего, – ответила она, – сегодня я бездельничаю.

– Я знаю, ты не беспокоишься, что Олхейдо проводит все дни с этим отродьем сатаны. Но я думаю, ты должна знать, куда направилась Квора сразу после школы. К нему домой.

– Да?

– Тебя это также не заботит, мама? Или ты хочешь перевернуть простынь и окончательно предоставить место отца?

Новинха подпрыгнула, как ужаленная, и уставилась на мальчика с дикой ненавистью. Он сразу сник.

– Прости, мама, я был так расстроен…

– За все годы нашего брака с отцом я никогда не позволяла ему поднять руку на детей. Но если бы он был жив, я попросила бы задать тебе хорошую трепку.

– Ты могла попросить, – с вызовом ответил Квим, – но я убил бы его раньше, чем он ко мне прикоснулся. Оглянись вокруг, никто еще не позволил себе ударить меня!

Она не хотела делать этого. Рука сама поднялась и ударила его, прежде чем она поняла, что произошло.

Удар не был слишком сильным. Но он сразу заплакал, согнулся и сел на пол, спиной к Новинхе.

– Прости, прости, – бормотал он сквозь слезы.

Она встала на колени сзади него, обняла за плечи и сильно прижалась к нему. Она вдруг вспомнила, что не обнимала его с возраста Грего. Когда я стала такой черствой? Почему, когда я вновь прикоснулась к нему, это была пощечина, а не поцелуй?

– Я тоже очень переживаю, – сказала Новинха.

– Он разрушил все. Он пришел, и все переменилось.

– В данном случае, Естевайо, изменения можно приветствовать, происходящее не столь уж ужасно.

– Но не таким способом. Исповедь, наказание и прощение – нам нужны такие перемены.

Уже не в первый раз Новинха поражалась вере Квима в святое учение о наказании грехов. Это потому, что ты никогда не грешил, сын мой, потому что еще не знаешь, что исповедь не всегда возможна.

– Я думаю, я должна поговорить с Говорящим, – сказала Новинха.

– И забрать домой Квору?

– Не знаю. Я ничем не могу помочь, но он заставил ее снова говорить.

И это не значит, что она любит его. Она не сказала о нем ни одного хорошего слова.

– Тогда зачем же она пошла к нему домой?

– Я думаю, сказать какую-нибудь гадость. Лучше согласиться с грубостью, чем выносить ее молчание.

– Дьявол тоже умеет маскироваться и совершает якобы хорошие поступки, но потом…

– Квим, пожалуйста, не рассказывай мне сказок. Проводи меня к дому Говорящего, я хочу поговорить с ним.

<