/ Language: Русский / Genre:detective, / Series: Нет запретных тем

Клятва вечной любви

Ольга Володарская

Их было трое. Друзей детства, потерявших друг друга из виду на многие годы. Мальчик и две девочки… Их было трое. Мужчина и две женщины, образовавшие любовный треугольник… Их было трое. Подозреваемых в убийстве мэра города, пришедшего на вечер выпускников с сыном Стасом, где тот после долгой разлуки встретился с подругами детства… Вера ненавидела отца Стаса, узнав, что именно из-за него погибла ее мать. А Шура не имела к нему никакого отношения… Но почему тогда именно ей мэр завещал свой шикарный особняк, а Вере оставил все акции? Стас не знал ответа на эти вопросы, как и не догадывался, кто убил его отца. Чувствовал только – давно оставшиеся в прошлом любовные страсти вспыхнут с новой силой…

Клятва вечной любви Эксмо Москва 2010 978-5-699-39389-3

Ольга Володарская

Клятва вечной любви

Пролог

Веру мучила совесть… Вот уже двадцать минут она не находила себе места из-за своего недавнего поступка. Вернее, проступка: недостойного, жестокого… Вера ударила человека! По лицу! С силой и ненавистью! И так была ее ненависть велика, что сила удара увеличилась многократно. Выброс сжатого кулака, соприкосновение со скулой, и человек потерял равновесие, упал, ударившись затылком о батарею…

Вспомнив эту сцену, Вера поежилась. Ни разу ранее она не распускала рук. Даже пощечин обидевшим ее мужчинам не давала. А тут – кулаком!

Устав мучиться угрызениями совести, Вера решительно поставила фужер с вином на подоконник (все двадцать минут держала его в руке, а сделала всего пару глотков) и направилась на поиски того, кого ударила. Побродив по заполненному людьми помещению, она не отыскала того человека.

«Уехал домой? – предположила Вера. – Но тогда бы прошел мимо меня, я ведь все время стояла рядом с дверью. В туалете? Слишком много времени прошло. Все еще в том кабинете, где я… – Мысль оборвалась из-за очередного укола совести. И тут же возникла новая: – А вдруг ему стало плохо после моего хука? Человек пожилой, да и головой приложился прилично…»

Вера поспешила к кабинету.

Вошла. Огляделась. Сначала она никого не увидела, но когда глаза привыкли к полумраку, рассмотрела лежащего мужчину. Сердце екнуло от нехорошего предчувствия. «Наверное, правда с сердцем плохо стало, – мелькнула паническая мысль. – После моего удара он сразу поднялся на ноги и что-то закричал мне вслед, теперь лежит, не шевелится…»

Вера судорожно выдохнула и сделала несколько шагов вперед. В носу вдруг защипало. «Чем так отвратительно пахнет? Тяжело, липко… – пронеслось в ее мозгу. И вдогонку вопросу возник ответ: – Кровью!»

Трясущейся рукой Вера нащупала выключатель. Школьный класс, уставленный деревянными партами, осветился желтоватым светом. Стали видны надписи на столешницах, меловые разводы на доске, пыль под стеллажами, мелкий мусор в углах… А еще огромная кровавая лужа в одном из них. В том самом, где лежал человек, которого Вера ударила.

И человек этот был мертв!

Часть I

Знакомые незнакомцы

Глава 1

Наши дни

Вера никогда не бывала на встречах одноклассников. Более того – и не собиралась. Возможно, причина крылась в том, что она сменила школу перед тем, как перейти в восьмой класс, но сама Вера считала – дело в другом. Просто ей не хотелось снова видеть тех, с кем она бок о бок провела семь школьных лет. Зачем они ей нужны, эти чужие люди? Ладно бы они в детстве-юности близкими были, а то ведь и тогда представляли для нее мало интереса, да и сами ею тоже совсем не интересовались. Хотя, если быть совсем честной, было у нее в свое время два друга-одноклассника, но с тех пор столько воды утекло, что смешно теперь о былом товариществе вспоминать.

Когда Вера получила по электронной почте приглашение на юбилейный бал выпускников школы (оно пришло на официальный адрес ее фирмы), первое, что пришло ей в голову, было: не поеду. Ладно бы еще жила в том же городе, но ехать за пятьсот километров ради сомнительного удовольствия увидеть бывших соучеников и педагогов – дело зряшное. Мало того, что придется шофера своего напрягать (не тащиться же на поезде), так еще и самой от дел отрываться… Да и школу она заканчивала другую.

Но потом Вера вдруг поймала себя на диаметрально противоположной мысли: «А может, все же скататься? С того момента, когда я в последний раз видела своих так называемых друзей, прошло почти десять лет. Интересно, что с ними за это время произошло? Как изменилась их жизнь?»

И Вера поехала. Бросила дела, напрягла шофера.

Город, откуда она была родом, не относился к числу мегаполисов. Он даже не попал в разряд крупных населенных пунктов. Всего лишь районный центр. А с другой стороны, какая-никакая столица района, так почему ж в ней нет приличной гостиницы? Вернее, раньше не было, но Вера надеялась, что за минувшее десятилетие она появилась. Ан нет! Магазинов понастроили, три бара открыли, две сауны и один спортклуб, а отель для приезжающих в город гостей так и остался в проекте. И пришлось Вере забронировать номер в соседнем городе, в том самом, куда она переехала подростком.

Встреча выпускников была назначена на три часа дня.

Вера прибыла в город в одиннадцать, времени на сборы было предостаточно. Она успела принять душ, уложить волосы, накраситься, одеться.

Наряд на предстоящее мероприятие Вера выбирала долго. Сначала хотела облачиться в один из своих деловых костюмов, затем в какое-нибудь коктейльное платье от именитого дизайнера, а потом, решив, что это будет слишком вычурно, надумала пойти в джинсах и футболке. В общем, перебрала кучу вариантов. Но остановилась на простых брюках и шелковой блузке, которую купила в прошлом году в Париже на распродаже. Вещь была не из последней коллекции и на вешалке смотрелась отвратительно. Вера на нее внимание обратила лишь потому, что она была ее любимого небесно-голубого цвета. Но стоило ей надеть блузку, как стало ясно – это ее вещь. Блузка так здорово сидела и так выгодно подчеркивала ее пепельно-серебристый цвет волос, что Вера ушла из магазина прямо в ней и носила все дни до отъезда. А вот вернувшись в Россию, больше не надевала. Для работы – слишком неформально, для досуга – простовато (самая обычная, не брендовая вещь, а в том обществе, где Вера вращалась, это считалось признаком дурного тона), для дома – неудобно. И вот теперь блузка пригодилась.

Вера отправилась на встречу с небольшим опозданием. Чтобы не выпендриваться, велела шоферу остановить машину не у школьного крыльца, а за забором. И правильно сделала! Ибо на школьном дворе, где когда-то проходили линейки, автомобили стояли впритык друг к другу. «Что ж, понятно, – хмыкнула Вера. – Друг перед другом решили тачками похвалиться! То-то ни одной «копейки» или «Москвича» нет. Преимущественно иномарки, разбавленные новенькими отечественными авто…»

Среди нескольких десятков машин особенно выделялась одна: красная спортивная «Хонда». Она была не самой дорогой из всех имеющихся, но бесспорно самой эффектной. «Кажется, я знаю, кто на ней прикатил, – подумала Вера. – Стас Радугин, больше некому. Он всегда хотел быть в центре внимания, так что и теперь наверняка даже в выборе средства передвижения руководствуется не практичностью, а броскостью…»

Стас Радугин был одним из двух так называемых Вериных друзей. Еще он был ее первой любовью и первой ненавистью. Кроме того, еще много кем был, но Вера не желала бередить душу воспоминаниями о тех периодах своей жизни, которые были связаны со Стасом. А вот посмотреть на него хотелось. Интересно, он такой же красавчик, как раньше, или полысел, растолстел и стал злоупотреблять алкоголем? А Шура, вторая из их когда-то дружной троицы, какой она стала?

– Привет, Чайка! – услышала Вера и обернулась.

На нее смотрел толстый, лысый, явно злоупотребляющий алкоголем мужчина в добротном костюме и при дорогих часах. Вера долго рассматривала его, но так и не узнала. Не Стас, это точно, но кто? Лощеный, богатый, самоуверенный. Одет с тем провинциальным шиком, который вызывает у столичных бизнесменов кривую улыбку, а у «уездных» барышень восхищенный вздох.

– Неужто я так изменился? – проворчал мужчина немного обиженно. – Тогда разреши представиться: Кочетов Петр Сергеевич.

– Петя? – ахнула Вера.

Она помнила Петьку кудрявым мускулистым парнем, вышибающим из ларечников мзду. В двадцать с небольшим у него было такое тело, что хоть на конкурс «Мистер Вселенная» отправляй. Тогда он всем представлялся Кочетом (такова была его кличка). Теперь же Петром Сергеевичем… Однако!

– Ты на самом деле очень изменился… – И поспешно добавила: – В лучшую сторону, – имея в виду его образ в целом. На «братка», кем он, собственно, был в молодости, Петр сейчас совсем не походил.

– Большие бабки творят чудеса, – расплылся он в улыбке, продемонстрировав отличные керамические зубы. – Я ж теперь бизнесмен! У меня несколько заправок и автомоек. А еще я депутат городской Думы…

– Ты молодец, – похвалила его Вера, продолжая рассматривать.

Лицо Петра было гладким, холеным, а о пристрастии к алкоголю говорили только набрякшие под глазами мешки. Хотя возможно, у Петра просто не очень хорошо работают почки. Зато в остальном он выглядел прекрасно. Ни морщинок, ни шелушения кожи, ни раздражения после бритья. Было ясно, что Петр очень следит за лицом, вероятно, даже к косметологу ходит. А вот над телом работать ленится. Оно и понятно, кому охота по два часа в день железо качать? Это тебе не в салон красоты ходить, где улегся на кушеточку, а над тобой мастер колдует.

– Красную «Хонду» видела? – подал голос Кочетов и тут же хвастливо добавил: – Моя!

– Красивая, – кивнула Вера, удивившись про себя, что ошиблась в предположениях относительно машины. – Много наших пришло?

– Из тридцати человек всего двенадцать. Ты тринадцатая. – Он вытащил из кармана пачку сигарет и закурил. – Но тебя ведь конкретные люди интересуют. Или я ошибаюсь?

Вера хотела возразить, однако Петр не дал ей рта раскрыть:

– Да ладно, Верка, не оправдывайся, дураку ясно, что ты сюда только из-за Стаса прикатилась.

– Не только.

– Ну и из-за Шурки еще. Кстати, она тут. Как и Радугин. Они в буфете. Пойдем, провожу…

– Нет, спасибо, я сначала по школе пройдусь. В буфет потом.

– Смотри, как знаешь. Только учти, торжественная часть начнется через десять минут, – предупредил Кочетов и, швырнув недокуренную сигарету в урну, вошел в здание школы.

Вера, выждав минуту, тоже двинулась к распахнутой двери.

Едва переступив порог, она натолкнулась на здоровенного парня в роскошном костюме. Костюм выглядел дорогим и совершенно новым. По всей видимости, он был приобретен специально «на выход».

– Верка, ты? – пробасил здоровяк, отстраняясь.

– Я, – подтвердила Вера и принялась разглядывать мужчину, пытаясь понять, кто это. На сей раз узнавание произошло быстро. – Олежка Яшин?

– Точняк! – гоготнул тот. – Надо же, узнала, а я думал, ни за что не догадаешься. Я ведь сильно изменился с того времени, как мы последний раз виделись…

Он шмыгнул носом и тут же вытер его рукавом. Жест Вера хорошо помнила. Олег с детства имел привычку вытирать вечно льющиеся из носа сопли манжетами школьного пиджака. За что его и прозвали Соплей.

Олег действительно очень изменился. В школе он был хлюпиком, которого били все кому не лень. Когда же Вера после института вернулась в родной город, Яшин служил в армии, и она его не видела. Шура рассказывала ей о том, что в старших классах Олег начал качаться и к окончанию школы набрал достаточную массу для того, чтоб не только не падать после ударов обидчиков, но и давать им отпор. И вот теперь перед ней стоял богатырь! Только все с тем же детским, немного глуповатым лицом, по которому Вера его и узнала. Да еще, пожалуй, по хохолку на макушке. Он вечно топорщился, делая Олега похожим на попугайчика. Помнится, одно время из-за него его обзывали Какаду, и Яшин просто-таки мечтал, чтоб это прозвище приклеилось к нему навсегда. Да только Сопля оказалось более живучим.

– Как дела, Верка? – поинтересовался Олег. – Слышал, ты нынче крутая бизнес-леди…

– Да не то чтобы крутая, – улыбнулась Вера, – но жаловаться грех – у меня все в порядке.

– У меня тоже ништяк. Я в десантуре служил, а после армии сразу в ОМОН записался. В Чечню три раза ездил, на квартиру заработал, на машину. Тачку, правда, разбил – бухал я тогда сильно, но теперь в завязке. Из ОМОНа ушел. Сейчас личным охранником мэра работаю, – частил Олег. – Кстати, знаешь, кто у нас теперь мэр?

Вера покачала головой.

– Виктор Сергеевич Радугин. Батя Стаса.

– Нисколько этому не удивляюсь. Он всегда рвался в высшие эшелоны местной власти.

– В отличие от сына, – хмыкнул Олег. – Отец сколько раз ему должности предлагал, но тот ни в какую.

– Чем Стас сейчас занимается?

– У него сеть компьютерных магазинов.

– Женат?

– Не-а, холостяк. Как и я. А ты замужем?

– Тоже… холостяк. – Вера усмехнулась.

Тут Олег отвлекся на какого-то горбатенького мужичка, что семенил в направлении туалета. Тот был одет в засаленную робу, а в руках держал вантуз.

– Федь, привет! – окликнул его Яшин.

Мужичок обернулся и кивнул. Сначала Олегу, потом Вере. Лицо его было хоть и морщинистое, но довольно молодое, тогда как со спины Федя казался самым настоящим стариком.

– Как дела у тебя?

– Потихоньку, – прошамкал тот в ответ. Зубов у него не было. Совсем. – Ну, пошел я… Работа!

Мужичок поковылял дальше.

– Сантехник местный? – уточнила зачем-то Вера.

– Сантехник, – выдохнул Олег, проводив Федора (который не был горбатым, просто сильно сутулился) взглядом. – А ты чего с ним не поздоровалась?

– Я же его не знаю.

– Здра-асте, не знает она… Ты ведь с ним за одной партой сколько лет сидела.

– Я до третьего класса сидела с Радугиным, а потом с Пронькиным.

– Так это он и есть.

– Стас?

– Да какой Стас? Федя. Федя Пронькин.

– Не может быть…

Вера хорошо помнила Федю Пронькина. Это был очень приятный мальчик с большими карими глазами и выгорающими добела мягкими волосами, отчего летом и осенью он был светленьким, а зимой и весной темненьким. Но в любое время года умненьким. Федя учился только на «отлично» и «хорошо», имел выдающиеся математические способности и талант к языкам. А еще он был настоящим джентльменом: на каждое Восьмое марта дарил Вере, как соседке по парте, искусственный тюльпан и маленький флакончик духов «Ландыш серебристый». За все эти достоинства (особенно за умение менять масть) девочки любили Федю. Не так, конечно, как Стаса Радугина, но все же парочка поклонниц у него всегда была. И Вера не сомневалась, что если кто и устроился в жизни нормально, так это Федя, мальчик всесторонне одаренный…

– Не может быть, – еще раз повторила Вера, вспомнив морщинистое лицо повзрослевшего Пронькина, его беззубый рот, высохшее тело и старческую походку.

– В наше время все может быть, – философски изрек Олег. – Спился Федька. Да еще и срок отмотал. Недавно освободился. Почки ему в тюряге отбили и селезенку… С ногами вон тоже что-то неладное. Короче, инвалид сейчас. Третья группа. Ладно еще сантехником взяли, а то бы сдох где-нибудь под забором…

Вере стало грустно. Очень! И желание увидеться с бывшими одноклассниками, которое и так-то было слабым, исчезло без следа. Но тут из актового зала донесся голос бессменного директора школы Ромашина, и Вера, встряхнувшись, сказала Олегу:

– Кажется, начинается… Пойдем?

– Да на фиг нам торжественная часть? Айда в буфет, наши все там!

И, не слушая Вериных отговорок, Яшин сграбастал ее, обхватив плечи, и потащил в сторону буфета. У его дверей было многолюдно. Народ стоял кучками и весело общался. Среди массы незнакомых лиц Вера рассмотрела два знакомых: Петра Кочетова и… Она не сразу поняла, что за женщина рядом с ним, но что одна из ее одноклассниц, точно. Вера хорошо помнила эту улыбку, прищур, привычку взбивать кудри кончиками пальцев. Только, кажется, и губы, и глаза, и волосы тогда были другими…

Коллаген-линзы-краска, осенило Веру. И она наконец узнала в знакомой незнакомке свою одноклассницу Катюшу Старкову – первую школьную красавицу.

– О, какие люди! – прочирикала та, завидев Веру. – Сама Чайка к нам прилетела! Навестила родное гнездо!

– Привет, – поздоровалась Вера. От нее не укрылось, с каким ревнивым вниманием Катя рассматривает ее, поэтому сразу сказала: – Отлично выглядишь!

И нисколько не погрешила против истины. Старкова действительно выглядела изумительно, стройная, высокая, ухоженная. Наверняка она до сих пор считается первой красавицей – только уже не школы, а того учреждения или фирмы, где работает. «Если она, конечно, работает, – поправила себя Вера. – Возможно, удачно вышла замуж… Или заимела богатого любовника – вещички-то на ней все дорогие, да и поддержание себя в столь прекрасной форме денег требует… А вот волосы Катя зря осветлила. Брюнеткой она мне больше нравилась…»

– Ты тоже выглядишь хорошо, – вернула комплимент Старкова. – Вся такая столичная… Ты ведь в Москве живешь?

– В Подмосковье.

– На Рублевке? – завистливо сверкнула глазами Катя.

Вера успокоила ее отрицательным ответом. Старкова тут же принялась взахлеб рассказывать о своем визите на Рублевку, но Олег не дал ей закончить:

– Девчонки, хорош трещать, – пробасил он. – Пошли в буфет, а то все столики займут.

– Да там наверняка еще полно свободных, – возразила Вера.

– Это потому, что большинство народа в актовом зале. Слышишь, там торжественная часть началась. А скоро все сюда припрутся…

– Положим, не все, – хмыкнула Катя. – Я, к примеру, в VIР-кабинет приглашена…

– Куда? – удивилась Вера.

– В учительскую, – со смешком ответил Петр. – В VIР-кабинет она переименована на один день. Директор Ромашин туда всех более-менее важных персон, к коим и я отношусь, пригласил после официальной части. Точно говорю, деньги на нужды школы клянчить будет.

– И всего-то? – надула губки Старкова. – А я думала, там намечается что-то интересное. В пригласительном написано: развлекательная программа и фуршет.

– Ага, споет детский хор и предложат бутерброды с икрой минтая…

Катя скривилась и, схватив Веру под руку, выпалила:

– Тогда давайте поторопимся, а то и впрямь столики займут!

И они вчетвером направились к дверям в буфет.

Катя шла торопливо, дробно цокая высоченными шпильками по каменному полу, Олежка двигался по-спортивному пружинисто, Петр выступал вальяжно, чтоб не уронить солидности, но энергично, а Вера едва ноги передвигала. Ей вдруг стало страшно! Страшно встретиться взглядом со Стасом Радугиным… Да и с Шурой… Страшно заговорить с ними и делать вид, что они для нее – просто бывшие одноклассники. Первый был виноват перед Верой. Перед второй – виновата сама Вера. На расстоянии мириться с чувством горечи и вины было куда легче, а теперь ей предстояло проверить свою стойкость вблизи…

«Дура, зачем я приехала? – мысленно возопила Вера. – Сейчас опять разбережу душу, и прости-прощай с таким трудом обретенное спокойствие… – Паника достигла апогея: – Бежать, немедленно бежать!»

Вера выдернула свой локоть из цепких пальцев Кати и приготовилась развернуться, чтобы покинуть буфет, но было поздно – сидящие за столиком в углу Стас и Шура ее заметили.

Глава 2

1982 год

Верочка лежала в кроватке, накрытая с головой тюлевой занавеской, и разглядывала сквозь нее свою маму. То, что она видела, ей нравилось. У многих детей мамы были полными, крикливыми, с похожими кудрявыми прическами. А у Верочки – худенькая, невысокая, с крошечными ножками Золушки и тихим голосом, похожим на журчание ручейка. А еще у ее мамы была длинная толстая коса и завитушки над ушами.

– Что, моя девочка, спряталась? – улыбаясь, спросила Ульяна и направилась к Верочке, широко раскинув руки, чтобы обнять дочь.

– Мам-Уля! – Девочка выскользнула из-под занавески и прижалась своей румяной щечкой к маминому плечу.

– Когда я тебя отучу от этой дурацкой привычки? – все так же улыбаясь, спросила Ульяна и потрепала дочь по льняным волосам. – Тебе уже почти семь лет, ты прекрасно говоришь. Скажи просто «мамуля».

– Мам-Уля! – взвизгнула Верочка и нырнула под тюль.

– Обезьянка ты моя, – прошептала мама.

Верочка начала говорить очень рано и к двум годам изъяснялась довольно свободно. Поэтому к ней постоянно приставали словоохотливые бабульки. «Как тебя зовут, девочка?» – спрашивали они и совали в пухлый кулачок Верочки выуженные из карманов карамельки с прилипшей к оберткам шелухой от семечек. «Веуня», – отвечала девочка гордо. «А маму твою как звать?» – «Мам-Уля». Бабки смеялись: «Ясно, что мамуля, а имя-то у нее есть?» – «Мам-Уля», – непонимающе настаивала Верочка. И матери приходилось объяснять, что зовут ее Ульяна, мама Уля то есть. Бабульки смеялись еще радостнее и одаривали Верочку очередной конфеткой.

Ульяна засмеялась, вспоминая те времена. Дочь тогда была очень разговорчивой, общительной, компанейской, а сейчас в основном с собаками бездомными общается. Подойдет к своре, погладит каждую и начинает им о жизни своей рассказывать.

– Ты чего это зарылась, Веруня? От кого прячешься? – Ульяна пощекотала дочери пятку.

Верочка дернула ногой и прыснула:

– Я – Спящая красавица!

– Да? А занавеску зачем с окна сняла?

– Мне нужны были кружева.

– Чтобы спрятаться?

– Нет! Чтобы накрыться. Это как будто хрустальный гроб.

– И ты теперь ждешь королевича Елисея, чтобы он тебя поцеловал и ты проснулась?

– Я уже проснулась, как ты меня поцеловала, мам-Улечка! – Верочка чмокнула мать в щеку и побежала в кухню. – Сухарика хочу…

Ульяна погрустнела. Спящая красавица – надо же! Каждой женщине, даже шестилетней, хочется быть прекрасной, похоже, а для ее дочери красота так и останется несбыточной мечтой.

Веруня была на удивление непривлекательным ребенком: хрупкая, головастая, белобрысая. Именно белобрысая, а не блондинистая, так как брови и ресницы у нее были настолько бесцветны, что казалось, их и вовсе нет. Ко всему прочему у девочки были совершенно черные монгольские глаза, которые при других волосах и более смуглой коже могли бы показаться красивыми, но на бледном Верочкином лице смотрелись, как две кляксы.

Когда Ульяна увидела свою дочь впервые, то даже испугалась – уж очень она была красненькая и сморщенная. А глаза малышки, пустые и черные, вечно слезились. Потом молодую маму успокоили, заверив, что почти все новорожденные не отличаются красотой, а уж коль родительница так хороша, то и не стоит особенно беспокоиться. Что Ульяна и сделала – перестала беспокоиться. Однако время шло, а дочка не становилась краше, и женщина вновь начала волноваться по этому поводу.

– Мам-Улечка, там дядя Витя в окно стучит! – Девочка вбежала в комнату, на ходу вытирая усыпанный крошками подбородок.

Ульяна отбросила тюль и быстро прошла в кухню.

Жили они на первом этаже панельной четырехэтажки, и из окна их квартиры можно было не только видеть заросший сиренью палисадник, лавочку, облюбованную старушками, песочницу и угол школы, но и разговаривать со стоявшими на улице.

– Ульяна, я вам сейчас мешок картошки принесу, – сообщил куривший у их окна мужчина.

– Витя, спасибо, конечно, но зачем?

– Что значит зачем? Чтобы есть.

Дядя Витя подмигнул Верочке. Девочка хихикнула и спряталась за маму.

Вообще-то дядя Витя был единственным, кого она не боялась. Все же остальные взрослые, даже бабушки, нагоняли на нее страх. Хотя, если честно, детей она боялась еще больше, за исключением Стаса, дяди Витиного сына. Вообще отец и сын Радугины были единственным друзьями Верочки и Ульяны. Дядя Витя им помогал – то кран починит, то гвоздь вобьет, а Стас защищал белобрысую соседку от нападок дворовой детворы. Весь же остальной мир Веру с мамой недолюбливал.

Мешок с картошкой благополучно перекочевал в их квартиру, дядя Витя ушел, мама отправилась в подвал искать место для овощей, а Верочка осталась одна. Пройдясь по комнате и не найдя ничего для себя интересного, она остановилась у зеркала. Отражающаяся в нем девочка Вере не понравилась – белесые ресницы, маленький рот, острый носик, красноватые диатезные щеки. Ужасная девочка! Вера швырнула в зеркало носком, который держала в руке, и бросилась к окну в надежде высмотреть Стаса.

На улице резвились дети. Компания из десяти человек играла с мячом. Называлась игра удивительно – «халихало». Верочке всегда хотелось поучаствовать именно в ней. Конечно, она не отказалась бы и от «стрел», и от «вышибал», но «халихало» ее привлекало именно своим названием – оно было таким загадочным, иноземным… Но ее никогда не принимали! Разве что позволяли постоять вместо столбика, когда девочки прыгали через скакалку.

Мяч взметнулся к темнеющему небу, кто-то пронзительно заголосил: «Ха-ли-ха-ло!», ребятня забегала, раздались хохот и писк. Вера, спрятавшись за занавеской, наблюдала за происходящим. Она увидела, как, мелькнув красным боком на фоне росших стеной тополей, мяч опустился и угодил в цепкие мальчишечьи руки. Счастливец возбужденно подпрыгнул, и волосы его взметнулись вверх, как ушки спаниеля. Мальчик был настолько красив, что все девчонки (даже взрослые, десятилетние), не могли оторвать от него глаз.

– Стас! – взвизгнула Вера, забыв о том, что она в укрытии.

Мальчик обернулся, длинные темно-каштановые кудри блеснули золотом в свете заходящего солнца.

– Веруня, иди сюда! – возбужденно крикнул он. Утер со лба пот и улыбнулся, отчего его синие глаза стали еще более лучистыми.

– А можно? – Вера робко высунулась в форточку.

– Иди, иди, нечего стесняться!

Вера пулей выбежала на улицу. Хоть она и знала, что ее примут только благодаря Стасу, все равно была рада.

С сыном дяди Вити девочка подружилась не так давно – с год назад. Раньше она его, конечно, видела и знала, что это сын Радугиных, но подойти и познакомиться боялась, а ему было не до нее. Стас рос на удивление активным пареньком, у него была куча друзей, подруг, масса увлечений и способностей. Вера не раз замечала его за совершенно разными занятиями: то он чинил свой велосипед, то стрелял из самодельного лука, то рисовал мелками на асфальте, то воровал яблоки в чужих садах. Как раз совершая последнее, он и обратил на Верочку внимание.

Она тогда гуляла с Волком, своим любимым псом, огромным и добродушным, а Стас висел на заборе, зацепившись карманом своих новеньких джинсов за кол.

– Тебе помочь? – спросила Вера, видя затруднения соседа: дело было в том, что Стас никак не желал расстаться с добычей, которую сжимал обеими руками, вот и не мог помочь себе сам.

Мальчик стыдливо кивнул. Вера пересыпала яблоки себе в подол, после чего Стас благополучно освободился. С тех пор между ними завязалась дружба, скрепленная общей тайной.

Верочка выбежала во двор. Стас тут же отделился от толпы и замахал ей:

– Веруня, водить будешь?

Девочка благодарно кивнула и приняла мяч. Вообще-то подвижностью она не отличалась, но сейчас решила постараться, авось в следующий раз ее примут и без Стасовой протекции. Хотя на это вряд ли можно было рассчитывать – Веру дети не переносили. Почему, она не могла понять. Но еще более непонятно было, из-за чего взрослые не любили ее маму. Насколько дочь знала, у Ульяны не было друзей, она никогда не ходила в гости, к ней не забегали соседки за солью и не пытались с ней посплетничать. Только иногда в их доме появлялись тети с маминой работы, реже баба Саня, живущая с ними на одной площадке, ну и иногда дядя Витя со Стасом. Правда, один раз Вера слышала, как жена дяди Вити говорила соседкам, что он их просто жалеет…

Толстый мальчик Сережа из соседнего подъезда пихнул Веру в бок:

– Ты че застыла? Бросай давай!

Вера послушно подкинула мяч. Пока он летел к небесам, она успела заметить, что мама вышла из подвала и прошла, задумчивая и печальная (она всегда была такой, когда считала, что дочь ее не видит) в подъезд. Верочка знала, что мама сейчас опустится на диван, подложит под голову руку и начнет думать свою вечную, не ведомую никому думу. Вообще мамочка иногда бывала очень странной – отстраненной, грустной, даже чужой, и тогда она Веру пугала не меньше, чем все остальные взрослые. Девочка не могла понять причины такой метаморфозы и находила ее в себе. Конечно, как тут не закручиниться, когда единственная дочь такая неказистая, чахлая, недалекая! Вот если бы Вера была такой, как Стас, то есть смелой, смышленой и хорошенькой – темноволосой, кудрявой, крепкой, – ее бы все любили. Но она не такая! Верочка иногда даже хотела, чтобы мама родила еще кого-нибудь, сыночка или дочку, все равно, лишь бы у нее появилась радость в жизни, но мама всегда грустно улыбалась, когда девочка ей это предлагала. «Мы с тобой останемся вдвоем на белом свете», – говорила она и снова уходила в себя. Хотя почему вдвоем, когда у мамы есть родная сестра, живущая в соседнем городе? Правда, Верочка ни разу свою тетю не видела.

Ну и ладно, зачем ей тетя сдалась? Плохо было то, что Вера никогда не видела своего папы. Вернее, мама показывала его фотографию, но воочию… Ульяна рассказывала дочке, что ее отец был летчиком и погиб, когда Верочка была еще у нее в животике, и единственное, что осталось от него, это память и одна фотокарточка, с которой смотрел веселый светловолосый человек с милым открытым лицом.

– Чего застыла, дура? – услышала Вера и удивленно захлопала белесыми ресницами – она и не заметила, как задумалась. – Ты же водишь, кидай еще раз!

– Халихало! – выкрикнула Верочка и подкинула мяч.

Ребятня заметалась, забегала, замахала руками. Веру больно толкнули в бок, она отлетела, попыталась вернуться в толпу, но побоялась. Так и осталась стоять в сторонке, только успевая замечать, как мяч вновь и вновь взлетает к небу и опускается в чьи-нибудь цепкие ладоши.

В толпе мелькнула довольная физиономия Стаса. Он вновь оказался самым прытким, и мяч опять попал ему в руки. Вера вздохнула. Как ей хотелось стать такой же ловкой и бесстрашной! Особенно – бесстрашной, ведь Стас не боялся даже толстого Сережу, который уже перешел в третий класс. Вообще сын Виктора Радугина поражал всех, не только Веру. Своей красотой он бередил сердца девочек, смелостью – мальчиков, смекалкой – воспитателей в саду, обаянием – соседок. Ко всему прочему Стас был совсем не заносчив, хоть и являлся всеобщим любимцем и сыном большого начальника Виктора Сергеевича Радугина.

Мам-Уля, глядя на неугомонного синеглазого постреленка, всегда усмехалась и говорила, что девушки от него наплачутся, а потом начинала выспрашивать у Веры, не влюблена ли она в него. Девочка прыскала в кулачок и убегала. Вот еще придумала! Никогда Верочка не будет влюбляться, она так решила давно, еще маленькой, а тем более в Стаса, который ей просто хороший товарищ.

Верочка еще немного постояла у забора, надеясь, что ее заметят, но, так и не дождавшись, побрела домой. Может, мама и права: у них никого, кроме друг друга, в этом мире нет…

* * *

Верочка проснулась от шума.

Прислушалась. Тикали часы на тумбочке, в кухне чуть слышно бормотало радио, а в открытое окно врывался шум просыпающегося городка: лаяли собаки, кукарекали петухи, шуршали шинами одиночные машины. Что же ее разбудило?

Вдруг… Тук-тук-тук. Было ощущение, что кто-то бьет молотком по двери. Вера вскочила, испугавшись, что это какой-нибудь грабитель решил проломить створку и ворваться в их квартиру.

– Мама! – взвизгнула она и накрыла голову подушкой.

В комнату вбежала испуганная Ульяна:

– Что такое?

– Кто там? – Вера высунула побледневшую мордашку из-под подушки.

– Где?

Мать оглянулась и, тоже услышав стук, замерла. Тук-тук-тук… Ульяна нахмурилась и направилась в прихожую.

– Не ходи, Мам-Уля, там воры! – крикнула ей в след испуганная Верочка.

Ульяна раздраженно тряхнула головой и распахнула дверь. У порога с молотком в руке стоял дядя Витя, а рядом с ним Стас, державший коробку с гвоздями.

– Тетя Уля, вы чего? Испугались? Мы с папой вам новый номерок прибиваем, а то старый у вас уж больно страшный был, – выпалил Стас, сунул гвозди отцу и, оттеснив Ульяну, вбежал в комнату подруги.

Вера еще не оправилась от испуга. Она сидела на кровати, грызла палец и смотрела на приближающегося Стаса. Мальчик, как всегда, был чуть лохмат, румян и с иголочки одет. Просто удивительно, как он умудрялся при своей активности оставаться таким чистеньким. Наверное, его мама очень за ним следит. Вообще дяди-Витина жена Вере нравилась, несмотря на то что Уля считала ее высокомерной. Может быть. Но зато какая она красавица! У нее волосы блестящие, пепельные, спускающиеся до плеч, а руки всегда ухоженные, с перламутровыми ногтями. И глаза – синие-пресиние.

Стас был похож на мать. Те же четко очерченные губы, небольшой прямой нос, подбородок с маленькой ямочкой и, конечно, синие глаза. Только ресницы у мальчика были черными и длиннющими без всякой туши. От отца Стас взял темные волнистые волосы.

– В школу хочешь? – Стас взгромоздился на тумбочку и заболтал ногами в моднющих кроссовках «Ботас».

– Не-а.

– Почему?

– Боюсь, – честно призналась Вера.

– Чего?

– Не знаю.

– Странная ты. Собак не боишься, а людей… – протянул Стас, вглядываясь в бледное лицо Верочки.

– Собак я понимаю, вот и не боюсь.

– Как это?

– Они просто так никогда не укусят. Даже если ты их разозлишь, они сначала огрызнутся, клыки покажут, а уж потом… А люди другие. Они… они злые.

– А ты им в морду! – вытаращив глаза, выкрикнул Стас.

– Я не могу.

– Зато я могу. Мне скажешь, если кто обидит, я ему накостыляю. Поняла?

– Поняла, – улыбнулась Вера. Теперь ей в школу идти было не так страшно.

Стас удовлетворенно кивнул, попрощался и вышел.

Сначала он хотел отправиться на улицу – на велосипеде погонять или ящериц половить, но почему-то передумал. Не спеша поднялся на свой третий этаж, вошел в квартиру.

Дома у них было очень чисто и красиво. Особенно в зале, где и мягкая мебель, и хрустальная люстра, и цветной телевизор. Но все равно ему больше нравилась их старая квартира. Она хоть и была двухкомнатной с частичными удобствами, но в ней жилось как-то легче. И улицу ту он любил больше. Состояла она из двухэтажных кирпичных домов и частных деревянных, около которых были разбиты палисадники, где росли кустарники, ирисы и шиповник. По улице бродили куры, клубилась пыль и летали комки тополиного пуха, а в конце ее, если спуститься с пригорка, текла быстрая, мелкая, жутко холодная речка.

Стас тяжко вздохнул, вспомнив те времена. Здорово было! Хотя, если рассудить, то и здесь ему живется не так уж плохо. Конечно, до речки теперь идти минут двадцать, и в палисадниках кроме чахлых саженцев только трава, но зато рядом стадион, школа, клуб. Все хорошо, только девчонки надоедают постоянно – записочки пишут, обниматься лезут. Противно же, честное слово! Одна Верка нормальная. И почему ее все так не любят? Ну и что, что на белобрысую японку похожа, разве она виновата? Правильно отец говорил, ей и так несладко с такой внешностью, а тут еще дворовая ребятня Опарышем ее обзывает. Надо, говорит отец, девочке помочь, защитить. А Стас не против. Ему тоже не нравится, когда на человека нападают только потому, что он не такой, как все. Вот и мать Веркину невзлюбили. Почему? Да потому что у нее мужа нет и не было, говорят, никогда. Может, и правда не было, да только кому какое дело! Вот так рассуждал Стас. И отец его так же считал, поэтому и помогал Чайкам (это фамилия такая у Веры и Ульяны), хоть мама и ругалась. «Я – коммунист, – говорил папа, – и обязан людям добро делать, а ваши предрассудки мне противны». Стас не знал, что такое предрассудки, но общий смысл папиных слов уловил и подписался под каждым, даже под непонятным.

Вообще отец для Стаса был непререкаемым авторитетом. Ему он доверял, к его речам прислушивался. Да и внешность хотел бы иметь папину – может, тогда бы девчонки к нему не липли. Вон отец какой строгий, суровый, но красивый, вернее, не красивый, а, как шушукались соседские тетки, привлекательный: смуглый, носатый, с квадратным подбородком, пронзительными карими глазами и густыми, сросшимися на переносице бровями.

Короче, отца Стас уважал. А мать любил безмерно. Ему нравилось в ней все: и красота, и сдержанность, и умение держать себя в руках в любой ситуации, и даже холодность. Да, с другими она была холодна. Со всеми, даже с мужем, но только не с ним. Стаса она обожала, ласкала и лелеяла, сын же готов был ради нее на все. Однажды, в день ее рождения, он опустошил цветочную клумбу перед клубом и положил охапку бархоток к ногам мамы. Конечно, ей потом пришлось заплатить штраф, но она ни разу не упрекнула Стаса за столь необдуманный, но романтичный поступок. Да и как она могла обвинить сына в том, чего всегда ждала, но не могла дождаться от мужа, – безумства?

Даже когда Виктор за ней ухаживал – упорно, настойчиво, преданно, он никогда не позволял себе романтических безумств. Если визит, то минута в минуту, если прогулка, то по определенному плану, если цветы, то покрупнее. Виктор был педантичен, прагматичен, даже приземлен, но напорист, как торнадо.

Познакомились будущие супруги Радугины в сельхозинституте. Ольга там училась, а Виктор чинил канализацию: она была успешнейшей студенткой, он – приходящим сантехником. Он влюбился в нее сразу, она в него – только когда поняла, что у нее нет выбора.

У Ольги к тому моменту, как Радугин выбрал ее своей дамой сердца, был жених-аспирант и дюжина поклонников, у Виктора не было ничего, даже квартиры. Но его это не останавливало. Каждый вечер он встречал ее у аудитории, а если Ольга не приходила на занятия или пряталась от надоедливого слесаря, то находил ее и дома, и в укрытии – по наитию. Он бил ее ухажеров. Он втерся в доверие к ее родителям. Он даже их собаку заставил признать себя. Ольга не знала, куда ей деваться от его любви. Конечно, если бы он был груб, несдержан, она бы… Но Виктор всегда оставался с ней безукоризненно галантным, внимательным – и непоколебимым, даже когда она обрушивала на него проклятия.

Прошел год. Аспирант, устав от тени своей невесты в лице крупного, широколицего, бровастого парня, ретировался. Другие поклонники разбежались еще раньше. Остался только Виктор. Но и тогда у Ольги не было даже мысли о том, что этот деревенщина в чистеньком убогом костюмчике станет ее мужем. Она еще не знала, что от судьбы не уйдешь.

Через полгода Виктор пришел свататься. Ольга истерически рассмеялась, швырнула букет из трех гвоздик ему в лицо и сказала все, что о нем думает: «Ты – быдло, ничтожество, дегенерат и неудачник». Он стоически выслушал ее отповедь, развернулся и пропал из Ольгиной жизни. Как она думала, навсегда.

Но она ошибалась. Как только Ольга перестала вздрагивать, когда кто-то звонил в их входную дверь, Виктор объявился: он подошел к ней в коридоре института, показал зачетку и ровным, уверенным голосом сказал следующее: «Я поступил в вуз, через пять лет стану молодым специалистом, еще через пять начальником цеха, в тридцать я буду замдиректора, в сорок директором, в пятьдесят председателем обкома партии, в шестьдесят генеральным секретарем ЦК КПСС. Станешь моей женой?»

Сначала она хотела снова поднять его на смех, унизить, оскорбить, но что-то в его темных, почти черных глазах заставило ее задуматься. И поверить ему.

Его женой она стала лишь спустя пять лет, когда он с красным дипломом закончил институт.

Эту историю Стас знал наизусть, правда, без ненужных подробностей. Из нее он сделал два вывода: первый – мужчина всегда должен добиваться своего, второй – любовь творит чудеса. Последнее не переставало его удивлять, а вот первое он безоговорочно принял как свой девиз. Он станет таким же сильным, упорным и уважаемым человеком, как и его отец.

И сейчас Стас вздернул подбородок, сдвинул брови, пытаясь сымитировать отца, и грозно глянул на смешного розовощекого мальчишку в зеркале. Мальчишка надулся, выпучил глаза, а потом залился безудержным хохотом. У него был повод для радости – ведь скоро первое сентября.

* * *

Стоял изумительный день. Небо было чистым, солнце по-летнему ярким, ветерок, теребящий еще зеленую листву, ласковым. Шура подтянула гольфину, встряхнула букет астр, сворованных в соседнем саду, и, шикнув на кур, направилась к школе.

Площадь перед ней уже была запружена нарядными детьми и их родителями. На фасаде алел транспарант «1 сентября – День знаний!», висели воздушные шары и флаги. Из рупоров неслась бодрая пионерская песня. На флагштоке посреди площади болталось еще не поднятое красное знамя.

Шура влилась в толпу. Протиснулась к крыльцу. Встала на ступеньку. Вообще-то на первую торжественную линейку ее должен был провожать отец (мама трудилась уборщицей в этой школе), но он дрых после вчерашнего перепоя, и Шура решила его не будить, дабы не опозориться перед будущими товарищами. В конце концов, не маленькая, сама разберется куда идти.

В рупоре затрещало, марш оборвался, дети насторожились, родители взволнованно зашептались: «Начинается, начинается…» Но после секундного молчания рупор выплюнул новый аккорд. Все опять загалдели. Шура, удобно стоявшая на возвышении и имевшая возможность обозревать всю площадь, заинтересовалась одной парой. Пара была странная: хрупкая женщина с косой и тонким лицом, совсем не подкрашенным, и белобрысая девочка с нелепым бантом. Вернее, бант был нормальным, как у всех – белым, гофрированным, но очень уж смешно он смотрелся на маленькой головке незнакомки да еще по цвету сливался с волосами, поэтому казалось, что это не красиво завязанная лента, а уродливый нарост на темени.

Шура горделиво тряхнула головой. Конечно, у нее волосенки тоже жидковаты, но по сравнению с паклей белобрысой девочки – они просто грива… И вообще, почему она так переживала, что будет выглядеть хуже всех? Может, форма у нее и не новая, и гольфы ей подарили, и портфель мальчишечий, но та девочка с покрасневшими глазками смотрится много хуже ее, хоть на ней и новехонькая одежда.

Уверившись в своей неотразимости, Шура потеряла к незнакомке всякий интерес. Она перевела взгляд в другую сторону и увидела, как от близстоящего кирпичного дома в ее сторону направляется мальчик. Шура хотела махнуть ему приглашающе, типа залезай ко мне, познакомимся, но так и осталась стоять в бездействии. Рука, занесенная было для взмаха, повисла, слова застряли в горле, а весь окружающий мир вдруг исчез, даже бравурная песня и треск из репродуктора, казалось, оборвались. Все перестало существовать в тот миг, когда Шура разглядела лицо мальчишки.

Она не поверила, что такие глаза и улыбка могут принадлежать обычному пацану с соседней улицы. Этого просто не может быть! Мальчик, который стремительно шел в ее сторону и небрежно помахивал огромными гладиолусами, не иначе как принц из сказки. А его волосы! Ни у кого, даже у старшеклассников, нет такой прически. Шура огляделась, так и есть, все мальчики пострижены традиционно, «под 40 копеек» – ровная челка, обрубленные виски. А у этого Маленького принца длинные локоны, блестящие, темные, отливающие золотом, спускающиеся почти до плеч. А еще у него была ямочка на подбородке…

Красавчик был уже совсем близко. Шура подалась вперед, надеясь, что он идет к ней не случайно и теперь, забравшись на ступени, скажет: «Привет, как тебя зовут?» Но он даже не посмотрел на нее, просто вспрыгнул на перила, перекинул ноги через них, скатился вниз и, все так же размахивая букетом, понесся к белобрысой девочке. Дурнушка просветлела лицом, когда он по-свойски обхватил ее за шею, и что-то затараторила. Шура напрягла слух, но слов расслышать не успела. Потому что над головой раздалось явно обращенное к ней:

– Ты чего тут? Все перваши внизу!

Шура обернулась. Рядом стояла невысокая плотная женщина со светлыми волосами, небрежно собранными в пучок. На ее лице – широком, с мелкими неправильными чертами – выделялись только пигментные пятна на щеках и зеленоватый, уже начинающий проходить, синяк под глазом. Одета она была в синий халат, тапки и хлопковые гольфы. Женщина производила неприятное впечатление, но Шура ей обрадовалась, поскольку та была ее матерью.

Маму звали Зина Одинец, в народе просто Швабра. Было ей всего тридцать, о чем никто не догадывался.

Зина вышла замуж за Шуриного папу по большой любви. До встречи с ним чувство это было ей неведомо, так как испытывать его было не к кому. Мать, сухая, строгая, деспотичная учительница, не будила в Зине и намека на любовь. Родила она свою дочь в сорок лет, что называется, для себя. Хотя Зине было непонятно, зачем ей понадобился ребенок, коль ни тепла, ни ласки она не собиралась ему давать. Догмы, правила, требования и ограничения – вот все, из чего состояла Зинина жизнь в родительском доме.

Окончив школу, к слову, средненько, несмотря на муштру, она сбежала из города с заезжим солдатом. Служивый ее бросил через месяц, демобилизовавшись и отправившись к себе на родину, где его ждала невеста. Зина перешла в другие солдатские руки, потом в третьи. Жена полка – так ее звали.

К двадцати двум годам уже могла похвастаться тем, что через ее постель прошло около сотни мужчин. Правда, рекордом Зина не гордилась, но и не испытывала ни угрызений совести, ни сожаления, считая, что лучше жить так, чем с матерью. Жизнь ее круто изменилась, когда в часть, в которой она прикармливалась, попал удивительный юноша с зелеными глазами. Мальчика звали Леней, ему было восемнадцать, и он стал Шуриным отцом.

Зину он полюбил со всей страстью девственника. Она его – со всей нерастраченной нежностью. Зина стирала его портянки, таскала ему варенье, печенье и сигареты, за которые расплачивалась своим коренастым телом. Ради нее, когда срок службы закончился, он не вернулся в родной город, рассорившись с семьей и бросив учебу. Этого, наверное, он и не смог простить. Ни себе, ни ей.

Пить он начал почти сразу после женитьбы. Пил много, до невменяемого состояния. И дойдя до него, бил Зину, Шуру, попадающихся под руку соседей, за что часто попадал на пятнадцать суток в милицию. Работал Леня от зарплаты до зарплаты, то есть, получив деньги за свой неквалифицированный труд то грузчика, то дворника, тут же уходил в недельный запой, а выйдя из него, обнаруживал, что с работы его уже выгнали. После этого он пил с горя на те гроши, которые удавалось выручить за сворованные в собственном доме вещи.

Шура недоумевала, почему мать с Леней живет. Ведь ни помощи, ни поддержки она от него не видит. Но Зина только вздыхала, когда дочь задавала ей такой вопрос, и изрекала: «Он мой крест». Может, так, но почему тот же крест должна нести и она, семилетняя девочка, Шура не понимала. Еще более непонятно ей было, зачем мать решилась родить еще одного ребенка. Дело в том, что сейчас Зина была на шестом месяце и, на удивление соседям, не выказывала по этому поводу никакого беспокойства.

Шура вздохнула. Ей было жалко будущего ребенка, еще до рождения обреченного на скотское существование: вечно грязная комната в бараке, где ему отгородят уголок, хлеб с маргарином на завтрак, пустые макароны на обед, латаные вещи круглый год и никакой надежды на лучшую жизнь.

Жалкий Шурин всхлип потонул в пронзительном звуке горна. Девочка испуганно завертела головой. Оказалось, что за горькими думами она не заметила, как начался праздник. А между тем нарядный горнист и не менее нарядные барабанщики покинули центр площадки, уступив место дородной женщине с высокой прической. Шуру она не интересовала, гораздо больше девочка жаждала увидеть синеокого принца. Она встала на цыпочки, вытянула шею и стала вертеть головой туда-сюда, туда-сюда…

Он стоял совсем близко, всего через пять человек от нее, а рядом с ним грустила та самая белобрысая дурнушка. Принц, запихнув букет под мышку, исподтишка пулял в стоящих в первом ряду бумажными шариками. Шурино сердце екнуло в очередной раз и провалилось куда-то, и девочка поняла, что знает теперь, ради чего она рождена на свет, ради чего страдает и мучается. В тот миг, когда ее сердце достигло дна пропасти, Шура сказала себе: «Я выйду за него замуж!»

* * *

Верочка стояла, подперев своей худенькой спиной забор, и старалась не обращать внимания на издевательские выкрики одноклассников. «Опарыш, опарыш!» – доносилось со всех сторон. Мерзкое, отвратительное прозвище, но она к нему привыкла. И научилась не вздрагивать, услышав его. И уже не рыдала, стоило кому-нибудь произнести это слово. Но как Вера ни крепилась, как ни старалась казаться равнодушной, ей не удавалось не замечать его. Ее выдержки хватало только на то, чтоб не показать, как ранит ее мерзкое прозвище Опарыш.

Хорошо хоть этим все и ограничивалось. То есть Верочку обзывали, но не били. Как, например, ее одноклассника Олежку Яшина. Чернявого, вечно сопливого мальчугана с таким глупым пучеглазым лицом, что на первый взгляд он казался дебилом. Особенно бессмысленное выражение его лицо приобретало, когда кто-нибудь из хулиганов отвешивал ему пинка. Вот и сейчас Олежка получил по заднице от самого главного задиры класса Петьки Кочетова в тот момент, когда наклонился, чтобы завязать шнурок. Это было не больно, но очень обидно. Тем более что получил пинок Олежка на глазах у Кати Старковой, в которую был, как и остальные мальчики, влюблен.

Верочка внутренне содрогнулась, представив, что когда-нибудь и ей может достаться подобный пинок. Но ее не трогали. Однако не потому, что она девочка, а девочек бить нехорошо: отколотили бы уже давно, если бы не Стас. Заметив как-то, что Верочку толкнул один из одноклассников, он так его швырнул, что мальчишка улетел в кусты, а потом побежал жаловаться на Радугина учительнице. Стаса отчитали за его рыцарство перед всем классом и велели ему пообещать, что больше он драться не будет. Он сказал, что постарается, но не ручается за себя в том случае, если еще кто-нибудь тронет Веру Чайку. После этого Верочку никто не пытался толкать, швырять или пинать, зато обзывать стали чаще и злее. Естественно, в отсутствие Стаса.

Сегодня его вообще в школе не было. Вчера, играя в футбол, он упал и сильно разбил коленку, и мама Стаса решила, что сыну нужен постельный режим. Вера осталась без своего защитника и теперь сполна получала от одноклассников. Ее обзывали уже третью перемену, а на уроках подкидывали записки, где было выведено все то же мерзкое слово – «Опарыш».

До конца занятий оставалось всего половина перемены и один урок, так что конец Верочкиных мучений был близок. Через пять минут прозвенит звонок, начнется последний урок, и она пойдет домой, где тихо и безопасно и можно спокойно поплакать…

Удар был неожиданным. Верочка так глубоко задумалась, что не заметила, как к ней подкрался Петька Кочетов. Подкрался, налетел и больно стукнул кулаком в плечо. Вера ойкнула от боли и захлопала увлажнившимися от мгновенно выступивших слез ресницами. «Ребя! – закричал Петька. – Зырьте, как Опарыш ныть будет!»

Верочка не желала, чтоб на нее зырили, поэтому решила убежать, но Кочетов не дал ей двинуться с места: схватил за плечи и прижал к забору. Верочка хотела было оттолкнуть Петьку, но, поняв, что тот гораздо сильнее, заплакала в голос.

– Чего ревешь? – услышала она гневный голос одноклассницы Шуры Одинец. – Слезами горю не поможешь. Дай ему в глаз, чтоб больше не задирался!

Затем она подлетела к Кочетову, рванула его за плечо и, когда мальчишка обернулся, врезала ему своим маленьким, покрытым цыпками кулачком.

Петька сразу позабыл о Верочке и кинулся на Шурку. Но в ее лице он нашел такую сильную соперницу, что не смог девчонку одолеть. Одинец дралась, как дикая кошка: кусалась и царапалась, а также молотила противника кулаками. Неизвестно, чем бы закончилась потасовка, если бы не звонок. Когда он прозвенел, драчунам пришлось прекратить свой «спарринг» и бежать на урок. Но Шура, перед тем как умчаться в класс, бросила Вере: «Если обидит кто, мне говори!»

Вообще-то Шура пыталась с Верочкой подружиться уже не раз. Заговаривала с ней, звала играть и даже предлагала откусить от ее яблока. Но Вера на все попытки сблизиться отвечала одинаково: молча трясла головой и уходила. Прежде всего потому, что опасалась подвоха. А еще она Шуру Одинец побаивалась. Но не из-за проявляемой ею агрессивности (обычно та была довольно милой, а дралась и обзывалась, только если кто-то пытался ее обидеть), просто Одинец очень отличалась от остальных девочек. И не только внешним видом. Да, Шура носила очень изношенные и не всегда чистые вещи, да, ее волосы были вечно в беспорядке, и она таскала мальчишечий портфель, но это ничего не значило. Девочка была крайне независимой и не по годам развитой. Она знала, откуда берутся дети, как гонят самогон и как можно безнаказанно воровать пятикопеечные рогалики в магазине самообслуживания. Тихая, если не сказать, забитая Верочка, слыша ее рассказы, внутренне содрогалась и говорила себе, что никогда не станет дружить с Одинец.

Но после той памятной драки на школьном дворе они все же подружились. Стаса мама в школу и на следующий день не пустила, а Верочку должен был кто-то защищать… Да и в общении она нуждалась. Нельзя же целый день молча сидеть в углу!

После уроков Шура позвала Верочку к себе в гости. Та и хотела бы отвертеться, да кто ее спросил? Новая подруга просто вцепилась в локоть и потащила в направлении своего дома.

Обиталище Одинец произвело на Веру шокирующее впечатление. Вера с мамой жили небогато (в сравнении, например, с Радугиными), но у них наличествовала вся нужная для комфортного существования мебель, имелся водопровод и было чисто. В Шурином же доме все было не так. Вместо кроватей матрасы на полу, роль унитаза исполняло ведро с отломанной ручкой, а по кухне средь бела дня бродили тараканы, заползая на раскиданные корки хлеба. Но это оказалось не самым страшным! Ужаснее всего было то, что в комнате на диване сидел мужчина в одних трусах и с закрытыми глазами орал: «Всех поубиваю, падлы коровячьи!»

Услышав этот выкрик, Верочка так испугалась, что хотела убежать, но Шура, не проявив ни единого признака испуга, успокоила подружку:

– Не боись, Верка, дрыхнет он. Всегда, как нарежется, спросонья орет.

Веруня с пьяными мужчинами лично не сталкивалась, хотя иногда видела таких во дворе, когда они в домино играли. Но те хоть в субботний вечер собирались, а Шурин отец был пьян в будний день. К тому же матерился так, что бедная Верочка хотела заткнуть уши.

– Я домой пойду, – пролепетала она. – Можно?

– Ладно, – живо согласилась Шура. – Только по справедливости будет, если теперь ты меня в гости пригласишь…

Верочка, у которой, кроме Стаса, ставшего почти родным, дома еще никто не бывал, в замешательстве задумалась. Она не представляла, что они с Шурой будут делать, когда придут к ним домой. Играть в куклы, смотреть телевизор, пить чай? Но кукол у Верочки мало, телевизор плохо показывает, и чтобы чай приготовить, надо газ включить, а мама не разрешает в свое отсутствие к плите подходить. Но тут Шура воскликнула:

– А может, Стаса навестим? Он же болеет… – Шура уже подталкивала Верочку к выходу. – Стас ведь в твоем доме живет?

– В моем подъезде.

– Еще лучше! – И Одинец вновь бесцеремонно схватила Верочку за локоть, потащила через двор к дому, где обитали Чайки и Радугины.

Верочка знала, что Стас будет недоволен, если она приведет к нему в гости Шуру: с девчонками он предпочитал не водиться. Тем более с теми, кто был к нему неравнодушен. А в том, что Шура Одинец относится к числу горячих поклонниц Стаса, можно было не сомневаться. Подтверждение этому Верочка получила тут же.

– Ве-е-ер, – протянула та вопросительно, – а ты Стаса любишь?

– Я? Стаса? Нет, что ты, мы просто друзья, – не покривила душой Вера. Она любила только одного человека – свою маму.

– Да ладно, – не поверила Шура. – Все девочки в нашем классе, и не только в нашем, по нему сохнут…

– А я нет.

– Странная ты… – пробормотала Шура. У нее просто в голове не укладывалось, как можно относиться к Радугину равнодушно. – А я Стаса люблю! – страстно воскликнула она. – И выйду за него замуж!

Веру очень удивило ее заявление. Сама она, к примеру, совсем не собиралась замуж. Но если и соберется, то лет через пятнадцать, а планировать свою жизнь на столько лет вперед глупо…

Тем временем девочки добрались до Вериного подъезда и вошли в него. Поднялись на этаж Стаса. Позвонили в его квартиру. Когда мальчишка открыл дверь, поздоровались: Вера сконфуженно, Шура радостно. Последняя засунула руку в карман своего видавшего виды школьного фартука и достала из него побитое со всех сторон яблоко.

– Это тебе! – сказала Шура и поздоровалась с болящим: – Привет!

– Здорово, – не очень приветливо посмотрел на нее Стас.

– Мы тебя навестить пришли, – сообщила Вера.

– А че меня навещать? Не помираю же, – резонно удивился Стас. – Ну проходите, раз пришли…

Вера переступила порог квартиры Радугиных. Делала она это много раз, поэтому не удивилась шикарной обстановке. А вот Шура аж дар речи потеряла, едва войдя в прихожую. Хорошо, что Стас смотрел не на нее, а на Веру.

– Никто не обижал? – поинтересовался он у нее.

– Нет, – покачала та головой. – Меня Шура защищает…

Стас сразу сменил гнев на милость и стал смотреть на незваную гостью более благосклонно.

– Во что играть будем? – спросил он. – Только, чур, не в больницу и не в дочки-матери! – И красноречиво воззрился на Верочку, чьими любимыми играми являлись перечисленные.

– Давайте в трех мушкетеров, – предложила Шура. – Ты будешь Атосом, я Портосом, а Верка Арамисом.

– Да какой из Верки мушкетер? Хоть бы даже и Арамис… – фыркнул мальчишка. – К тому же я хочу быть д’Артаньяном! – Он схватил длинную обувную ложку и начал махать ею точно шпагой.

– Тогда пусть она Констанцией будет, а я – Миледи.

– Миледи, я вызываю вас на дуэль! – вскричал Стас, швырнув Шуре зонтик-трость. – Защищайтесь, сударыня! – И, невзирая на боль в ноге, резво пошел на врага.

Шура отбила его атаку и тут же ринулась в наступление. Стас, рыкнув: «Три тысячи чертей!», запрыгнул на диван, Шура последовала за ним, и «дуэлянты» вновь скрестили «шпаги». Все то время, что они изображали д’Артаньяна и Миледи, Вера-Констанция тихо сидела на стульчике и счастливо вздыхала. Теперь у нее два настоящих друга. И что бы Стас ни говорил, отныне они вправду как три мушкетера: один за всех и все за одного!

Глава 3

Наши дни…

Допрос длился уже полтора часа. Вера устала сидеть на жестком, будто специально подобранном для того, чтобы доставить ей физические страдания, стуле. Но еще больше она устала повторять одно и то же. А следователь все задавал и задавал ей один и тот же вопрос:

– Это вы убили Радугина Виктора Сергеевича?

И Вера неизменно отвечала:

– Нет, я не убивала Радугина.

– Но вы же сами сказали, что ударили его кулаком по лицу.

– Да, ударила.

– И он упал?

– Совершенно верно.

– Стукнулся головой о батарею?

– Было дело. Но после падения Виктор Сергеевич встал на ноги.

– Вы в этом уверены?

– Стопроцентно.

– И что он сделал после того, как поднялся?

– Я же вам уже сказала, что: попытался удержать меня в кабинете, – едва сдерживая раздражение, процедила Вера. – Но я ушла.

– Для чего он собирался вас задержать?

– Наверное, хотел продолжить разговор. Да у меня не было желания вести диалог дальше.

– О чем же вы говорили?

– Это не имеет отношения к делу.

– Еще как имеет! – запальчиво возразил следователь. Его фамилия была Блинов. – Как и то, из-за чего вы его ударили.

И он впился взглядом в Верино лицо. Блинов носил очки, и из-за довольно толстых стекол его и без того небольшие карие глаза казались злобными щелочками. Вере было не по себе под его колючим взглядом, но она, не теряя видимого спокойствия, проговорила:

– Я не буду отвечать… Это личное.

– То есть к покойному вы испытывали личную неприязнь?

– Да, испытывала. Но я его не убивала.

– За что вы ненавидели Виктора Сергеевича?

– Неприязнь и ненависть – разные вещи, – начала закипать Вера.

– Возможно. Но людей, которые просто неприятны, по лицу кулаком не бьют. А вот тех, кого ненавидят…

Вера оставила без внимания это глубокомысленное заключение. Она думала о том, что зря согласилась на допрос без присутствия адвоката. Уж он-то не позволил бы следователю мурыжить ее полтора часа…

– Я вижу, вы устали, – сказал вдруг Блинов.

– Очень.

– Тогда почему отказываетесь помогать следствию? Ответьте откровенно на мои вопросы, и я вас отпущу.

– А я разве не отвечаю?

– Нет, Вера Николаевна, вы по неизвестной мне причине скрываете, за что ударили господина Радугина.

– Да поймите вы, я не могу вам сказать, за что!

– Тогда просто передайте суть предшествующей беседы. А уж я сам сделаю выводы.

– Мы беседовали о личном. О том, что касалось только меня и Виктора Сергеевича.

– Вы были с ним настолько близки?

– Мы знакомы чуть ли не с моего рождения. Когда-то жили в одном подъезде. Я дружила с его сыном, а с самим Виктором Сергеевичем вместе работала после института…

– Вернее, на него.

– Да, если быть точной, то на него. Он был одним из совладельцев Первого коммерческого банка, в котором я работала начальником информационно-вычислительного отдела. Конфликт между нами возник именно тогда…

– Из-за чего?

– Господин Радугин занимал пост вице-мэра, поэтому имел доступ к бюджетным деньгам… – Вера многозначительно посмотрела на Блинова. – Мне продолжать или вы сами все поняли?

– Хотите сказать, что Радугин прокручивал зарплату учителей и врачей в своем банке? Я помню, в те времена людям месяцами не платили, тогда как некоторые словно сыр в масле катались…

– Катались именно те, кто эту самую зарплату врачей и учителей клал на срочные вклады коммерческих банков, получая колоссальные проценты. А теперь представьте, что вы не только вкладчик…

– Но и владелец банка?

– Двойная выгода.

– Что ж, понятно… – Блинов помолчал. – В принципе, вы не открыли для меня Америку. Ни для кого не секрет, что в середине девяностых этим грешили многие…

– Да, многие. Но я всегда считала Виктора Сергеевича благородным человеком и честным политиком, поэтому, когда узнала, что он такой же, как все, разочаровалась в нем и не могла не высказать своего мнения… В общем, мы поругались, и я вынуждена была уйти из банка, а чуть позже покинуть город.

– И вновь вы встретились с Радугиным только сегодня?

– Точно так. По прошествии десяти с лишним лет.

– Это была его инициатива – побеседовать с вами?

– Да. Именно Виктор Сергеевич подошел ко мне в так называемом кабинете для особо важных персон и сказал, что хотел бы поговорить наедине. После чего увел меня в пустующий класс.

– А что было до того? Расскажите все с самого начала. Итак, вы подъехали к школе… Дальше?

Вера принялась излагать факты. Она подробно рассказала о встрече с Петей Кочетовым, Олегом Яшиным, Катей Старковой, а вот о том, как увиделась с Шурой и Стасом, лишь вскользь упомянула, боясь продемонстрировать ненужные эмоции. Те самые, что всколыхнулись в душе при виде них…

Вера вспомнила тот момент, когда встретилась взглядом с Шурой, а потом со Стасом, и сердце ее забухало точно так же, как раньше. Только сейчас оно быстро унялось, а тогда… Не обхвати ее Олежка за плечи, Вера, возможно, все же убежала бы, чтобы никто не увидел, как напряглось и побледнело ее лицо…

Шура очень мало изменилась за десять с лишним лет. Вера этого не ожидала. Она думала, что Шура как минимум поправится (она всегда была, несмотря на не очень хорошее питание, плотненькой), но у той явно был тот же сорок восьмой размер, что и в двадцать лет. Еще Вера опасалась, что бывшая подруга сопьется – гены никуда не денешь, однако на лице Шуры не обнаружилось ни одного признака алкогольной зависимости: ни отеков, ни мешков под глазами, ни проступающих сквозь кожу капилляров. Морщинки появились, это да, но тут не было ничего удивительного, поскольку на дорогую косметику у нее, сразу видно, денег нет. Шура была очень скромно одета, а из украшений Вера заметила на ней лишь недорогую серебряную цепочку с крестиком. Одинец теребила ее в руке, когда разговаривала со Стасом, и едва не порвала, стоило ей увидеть Веру.

– Чайка? – удивленно воскликнула она, приподнимаясь на стуле. – Неужели ты?

Вера молча кивнула.

– Рада тебя видеть! – с улыбкой сказала Одинец. И в ее улыбке не было ни грамма фальши. Только она быстро потухла, – потому что во рту у Шуры не хватало нескольких зубов. – И вас, ребята, тоже рада видеть, – обратилась она к остальным. – Берите стулья, садитесь, здесь всем места хватит!

Олежка тут же ринулся искать свободные стулья. Катя опустилась на единственный пустующий, а Петр направился к бару. Только Вера не двигалась, смотрела на Стаса, который тоже не сводил с нее глаз. Синих-пресиних, как раньше…

А вот волосы его стали другими: пепельными от седины. И очень короткими. Из-за цвета волос и лаконичной прически Стас выглядел старше своих лет. Не знай Вера, что Радугин ее ровесник, дала бы ему полные сорок.

– Чайка, ты чего стоишь? Садись, – услышала Вера за спиной голос Олега. Оказалось, он притащил для нее стул и поставил рядом со своим.

Вера поблагодарила его кивком и села. Она больше не смотрела на Стаса. Как и он на нее. Более того, они не сказали друг другу ни слова. Вера общалась с остальными, а Стас по большей части молчал, лишь иногда бросал короткие реплики. А вот Катя трещала без умолку. И Петр много говорил. Оба хвастались своим достатком. И если Вера понимала, каким образом разбогател Кочетов, то как Старкова умудрилась стать владелицей хорошей квартиры и шикарной машины, можно было только гадать (не спрашивать же напрямую!).

За столиком они просидели около часа, пока не закончилась торжественная часть. Как только те, кто на ней присутствовал, хлынули в буфет, Петр поднялся со стула и провозгласил:

– Хочу напоследок выпить за вас, ребята! – Он поднял наполненный коньяком фужер. – Рад был всех увидеть, но теперь вынужден распрощаться… – Петр бросил взгляд через распахнутую дверь в коридор. – Смотрю, Ромашин уже приглашает гостей в VIР-кабинет, так что…

– Да, нам пора, – чирикнула Катя. – Стас, а ты что сидишь? Ты ведь тоже в числе приглашенных.

– Не пойду, – отмахнулся тот. – «Оброк» школе я уже заплатил пятью компьютерами. Детские песни-пляски меня как-то не вдохновляют, а бутербродов с икрой минтая я и дома поем.

– Тогда отдай свой пригласительный кому-нибудь. Например, Шуре… – На Катином лице мелькнула издевательская улыбка, а красноречивый взгляд скользнул по дешевому платью бывшей одноклассницы. – Может, ее бутерброды с икрой минтая вдохновят…

Шура, услышав это, вспыхнула. Стас нахмурил густые брови. А вот Олег с Петром, казалось, не поняли намека – первый продолжал уплетать фисташки, запивая их безалкогольным пивом, а второй застегивал пиджак и поправлял галстук. Закончив приводить себя в порядок, Кочетов сказал:

– Пригласительный лучше отдать Вере. Уж коль Ромашин собирает всех более-менее значимых людей, то Чайке как раз место в VIР-кабинете.

Стас молча протянул Вере пригласительный билет. Помедлив секунду, она его взяла. Ей хотелось поскорее покинуть буфет, а тут появился замечательный повод. Да и на нужды школы, пожалуй, можно немного пожертвовать, как-никак семь лет в ней отучилась…

– Вера Николаевна! – услышала она далекий голос следователя Блинова. – Вера Николаевна, очнитесь! Я дважды задал вам вопрос, а ответа так и не услышал…

– Простите, я задумалась, – встряхнувшись, сказала Вера. – О чем вы спрашивали?

– Отправляясь на фуршет в VIР-кабинет, вы знали, что встретите там Виктора Сергеевича?

– Нет.

– А если б знали?

– Не пошла бы туда.

– Из-за боязни не сдержать эмоции и ударить его? – язвительно проговорил следователь.

– Мне просто не хотелось его видеть. Этот человек был мне неприятен, а от таких я всегда стараюсь держаться подальше.

– Почему же согласились побеседовать с ним наедине?

– Господин Радугин был очень настойчив. Увидев меня, он сразу подошел и стал расспрашивать о том, как я живу, где, с кем, то есть вел себя так, будто мы и не ссорились. Я отвечала сухо, и Виктор Сергеевич, видимо, решил, что мне просто неудобно говорить при людях. Тогда он попросил у Ромашина ключ от какого-нибудь пустующего класса. Тот дал, и Радугин пригласил меня туда. Я отказалась идти с ним. Но надо знать Виктора Сергеевича. Это человек, который не принимает отказов. Он просто взял меня под руку и повел к двери. Я вынуждена была последовать за ним, так как не хотела устраивать сцен при людях.

– Что ж, понятно, – протянул Блинов, снимая очки, чтобы протереть глаза. Без них его лицо было совсем иным: мягким и трогательным. И Вера только сейчас заметила, что следователь еще очень молод. Пожалуй, ему нет и тридцати. – При людях сцен закатывать не хотели, а наедине устроили мордобой!

– Я очень сожалею, что дала волю рукам, – сухо бросила Вера. После чего вытянула затекшие ноги, выгнула спину, давая отдых позвонкам, и с тяжким вздохом спросила: – Вы еще долго меня допрашивать намерены? Если да, дайте хотя бы другой стул…

– Нет, Вера Николаевна, я уже закончил. – Блинов протянул ей протокол допроса. – Прочтите и распишитесь.

Вера пробежала глазами текст и поставила внизу свой автограф.

– Зря вы не глядя подписываете, – буркнул Блинов. – Негоже так со следственными документами…

– Я внимательно прочла протокол, – сказала она, умолчав о том, что в институте ходила на курсы скорочтения и теперь ей хватало пары минут, чтобы вникнуть в суть написанного. Это очень помогало при заключении контрактов. – Вы все верно записали.

– Тогда не смею вас больше задерживать. Допрос закончен. Но я попросил бы вас пока не уезжать.

– Я планировала отправиться в обратный путь уже завтра с утра, – нахмурилась Вера.

– Придется нарушить планы, так как вы еще можете понадобиться следствию.

– А если я ослушаюсь?

– Давайте не будем ссориться, Вера Николаевна. Я имею полное право задержать вас на семьдесят два часа, и тогда вы проведете их в обезьяннике.

– Что ж, хорошо… Я задержусь.

– Вот и прекрасно.

– Могу теперь я задать вам вопрос?

– Валяйте.

– Как его убили?

– Череп размозжили.

– Чем?

– Это еще предстоит выяснить. Но на первый взгляд – несколько раз стукнули головой о чугунную батарею. Однако может оказаться, что господина Радугина ударили чем-то тяжелым, а с радиатором его затылок соприкоснулся при падении.

Представив ужасную сцену, Вера передернула плечами. Желание продолжать расспросы сразу испарилось. Хотелось поскорее убраться из кабинета следователя и остаться наедине со своими мыслями. Но едва Вера поднялась со стула и направилась к двери, Блинов остановил ее окликом:

– Позвольте задержать вас еще на минутку, Вера Николаевна.

– Слушаю, – обреченно выдохнула Вера, оборачиваясь.

– Не для протокола, а так… между нами… – Блинов вновь нацепил очки и уставился на Веру маленькими глазами-буравчиками. – Вы состояли с Радугиным в интимной связи?

– С Виктором Сергеевичем?

– Именно.

– Нет.

– И когда работали на него?

– Нет, – повторила Вера. – С чего вдруг такое предположение?

– Вы в курсе, что супруга Виктора Сергеевича умерла?

– Тетя Оля умерла? – искренне удивилась Вера. – Нет, я не знала.

– Это произошло в 1998-м. Кажется, вы говорили, что покинули наш город в том же году?

– Да. Весной.

– Ольга Михайловна скончалась тоже весной. Думаете, от чего?

– Несчастный случай? – предположила Вера.

– Инфаркт.

– Разве у нее было больное сердце?

– В один далеко не прекрасный день женщина узнала, что у ее мужа есть любовница, и ее сердце не выдержало.

– Бесспорно, очень грустно, но… Я-то тут при чем?

– Да вот я думаю, не вы ли были той любовницей? – задумчиво протянул Блинов. – Потому что ваш рассказ о ссоре из-за бюджетных денег мне кажется неубедительным. Как пить дать, разругались вы по другой причине… По личной причине! Уж не знаю, Радугин ли вам от ворот поворот дал или вы сами устали от немолодого любовника… Собственно, не важно, главное – между вами пробежала черная кошка. После чего вы покинули город, но слухи о вашем романе все равно дошли до Ольги Михайловны, и…

– Все, господин следователь, вы мне надоели! – оборвала его Вера. – Если у вас еще возникнут вопросы, учтите, отвечать на них я буду в присутствии адвоката.

– А может, вы ей и сообщили о своей связи с Виктором Сергеевичем? Чтоб отомстить бывшему любовнику. Вы ведь не думали, к чему это приведет…

Вера молча развернулась и взялась за ручку двери. А Блинов не замолкал – говорил ей в спину:

– Поэтому вы так и не хотели встречаться с Радугиным сегодня. Боялись разговора на больную тему. И по лицу ударили его потому, что он обвинил вас в смерти супруги… – Вера рванула дверь, но последняя реплика, брошенная Блиновым, все же достигла ее ушей: – И убили Радугина, возможно, тоже вы!

Вера вылетела в коридор, шарахнув дверью так, что сидящая на стуле возле кабинета женщина испуганно подпрыгнула.

– Ну ты меня и напугала! – охнула она и поднялась навстречу Вере. Это была Шура. – А я тебя жду. Там у крыльца телевизионщики собрались со всех региональных каналов… Думаю, тебе не хочется с ними встречаться?

Вера кивнула.

– Пойдем, я выведу тебя через спортзал. У меня есть ключи.

И она, взяв Веру за руку, повела ее по пустынному коридору в известном им обеим направлении.

Глава 4

1988 год

Шура толкала старую, дребезжащую всеми костями коляску, чертыхаясь всякий раз, как под колесо попадал камень. Даже незначительная колдобина, встречавшаяся на пути, заставляла драндулетку подпрыгивать и скрипеть так, что Шурина сестренка Маринка просыпалась и начинала похныкивать.

Девочка родилась нездоровой. Как и та, которую Зина Одинец произвела на свет, когда Шура училась в первом классе. Но та не протянула долго – умерла в недельном возрасте, а Маринке уже два годика, но у нее «волчья пасть». Дефект был серьезным (малышка захлебывалась жидкостью, когда кушала), но устранимым. Для этого одному из родителей нужно было лечь в областную больницу, где бы девочку прооперировали. Но ни Зина, ни Леня никак не могли туда собраться. У них было более важное занятие – пьянство. Да, Зинка Швабра тоже в конце концов стала прикладываться к рюмке и с каждым годом все больше походила на своего супруга.

Заботы о новорожденной Маринке легли на плечи Шуры. Ей было всего одиннадцать, когда та родилась, ее ровесницы катали в колясках игрушечных пупсов, а Шура уже имела настоящую «дочку». Жаль, не разрешали ей в больницу с сестренкой лечь, а то давно бы уж Маринка от своей пасти избавилась. «Ну, ничего, – успокаивала себя Шура. – Вот исполнится мне шестнадцать, получу паспорт, и тогда пусть только попробуют мне отказать…»

Но получения паспорта Шура ждала не только из-за Маринки. Ей просто хотелось стать самостоятельной. Ведь сейчас она кто? Ребенок. Без письменного согласия родителей никуда! Вон весной весь класс ездил в недельный тур по Золотому кольцу (поездка оплачивалась птицефабрикой – дядя Витя Радугин постарался), а Шура вынуждена была дома остаться. Потому только, что Зина с Ленькой отказались ей разрешение подписывать. Сказали: «А с малой кто сидеть будет? Да и денег у нас нет, чтоб тебе с собой дать, так что перебьешься. Эка невидаль – храмы старые! Вон у нас в городе тоже церковь полуразрушенная есть, хочешь, иди и полюбуйся. И главное, задарма!»

Шура тогда сильно на родителей обиделась. Хотела даже из дому сбежать. Но как представила, что Маринка без ее присмотра останется, сразу передумала. Нельзя ей сестренку бросать, никак нельзя! Вот сделают ей операцию, можно будет в детский садик отдать, и появится тогда у Шуры свободное время. А то виданное ли дело, везде с собой Маринку таскать… Как сейчас, например, когда Шура отправилась в гости к Чайке, в надежде застать у нее Стаса. Или хотя бы просто узнать у Веры, как он. Ведь так давно не виделись, почти неделю…

Когда Шура приблизилась к подъезду, где жили ее друзья, то возле него увидела грузовик, в кузове которого громоздилась мебель. Видимо, кто-то переезжал. Шура хотела задержаться возле машины, чтобы понаблюдать за погрузкой остальных вещей, но тут заметила Веру.

– Привет! – поздоровалась с ней Шура и, откатив коляску в тень старой липы, подошла к подруге. – Кто это у вас переезжает?

– Радугины! – сообщила Вера. Она была очень взволнована, из-за чего часто-часто моргала своими белесыми ресницами и судорожно, с попискиванием вздыхала.

– Куда? – задала уточняющий вопрос Шура. – В квартиру побольше?

– Не в квартиру, а в дом. Птицефабрика, на которой дядя Витя работает, коттеджный поселок выстроила… Вот туда они и переезжают.

– Это тот, что на окраине города? У леса?

Вера, издав очередной вздох, утвердительно кивнула. И тут настала очередь Шуры нервно моргать. Поселок, о котором шла речь, находился очень далеко от района, где жили Одинец и Чайка, а значит, теперь они будут гораздо реже видеться. Раньше-то постоянно со Стасом на улице сталкивались. И из школы вместе ходили. Стас с Верой, конечно, и без нее бы прекрасно дошли, но Шура (она жила на другой улице, и ей нужно было двигать в противоположном направлении) вызывалась их провожать. А потом могла у Чаек остаться, потому что ее принц частенько к ним забегал: то попить – на третий этаж подниматься было лень, то в туалет, то домашнее задание списать. А теперь, получается, что Стас станет обитать на другом конце города, и встречаться доведется только в школе… А до нового учебного года – еще два месяца!

– Стас! – услышала Шура голос тети Оли Радугиной. Она вышла из подъезда, держа в руках коробку с посудой, и стала оборачиваться, выискивая сына взглядом. Но того поблизости не было. – Девочки, – обратилась тетя Оля к Шуре и Вере, – вы Стаса не видели?

Обе синхронно мотнули головами.

– Что за негодник! – воскликнула тетя Оля раздраженно. – Ведь велено было сидеть на лавке у подъезда… – И, обратившись к шоферу, сказала: – Подождите пять минут, я сына поищу! – После чего поставила коробку в кузов и заторопилась в сторону школьного двора, где Стас частенько пропадал, играя с пацанами в футбол.

Когда она скрылась, Вера наклонилась к Шуриному уху и прошептала:

– Зря она туда пошла, Стас в другом месте.

– В каком?

– На чердаке вон того дома. – Вера указала подбородком на стоящую по соседству кирпичную двухэтажку.

– Чего он там забыл?

– Прячется.

– От кого?

– От матери. Не хочет переезжать. Говорит, надоело. Только привыкнешь к району, квартире, как опять надо срываться…

– Все равно его найдут, – тяжело вздохнула Шура. – И заставят переехать.

– Не найдут, – заупрямилась Вера. – Никто, кроме нас, не знает, что он там, а мы не проболтаемся.

– Рано или поздно он спустится, и тогда…

– Мы все продумали. Выходить он будет, только когда стемнеет. А днем я буду к нему ходить – еду носить.

– Я тоже буду! – горячо подхватила Шура, в тот момент не думая о том, что им с сестрой порой самим есть нечего. – А пойдем его сейчас проведаем?

И, не дожидаясь Вериного согласия, Шура зашагала к заветному дому. Правда, на полпути девочек перехватила тетя Оля, выбежавшая из-за угла школы.

– Нет его там! – всплеснула она руками. – Куда ж он запропастился? – И тетя Оля беспомощно спросила: – Ну что мне теперь делать? В милицию, что ли, звонить?

– Зачем же сразу в милицию? – робко сказала Вера.

– А вдруг с ним что-нибудь нехорошее случилось? Что, если его увел какой-нибудь извращенец? – Женщина волновалась все больше и начала уже всхлипывать: – Я читала вчера в газете, что в соседнем городе одного мальчика нашли мертвым в городском парке… Над ним сначала поиздевались, а потом убили. Средь бела дня!

– Да не переживайте вы так.

Но тетя Оля не слышала Веру:

– Стасик у меня такой доверчивый… И любопытный! Вдруг дядька какой позвал его, пообещав мопед показать или еще что? Он же пойдет…

По ее лицу потекли слезы. Вера ни разу не видела тетю Олю плачущей. Как и просто взволнованной. Мама Стаса всегда была само спокойствие. А сейчас прямо буря эмоций! Вере стало очень ее жаль.

– Девочки, – умоляюще проговорила Радугина, – вы правда не знаете, где Стасик?

– Нет, – ответила Шура, упрямо поджав губы.

– А я знаю, – выдохнула Вера. – Он на чердаке прячется.

– Зачем? – округлила свои синие, такие похожие на Стасовы глаза тетя Оля.

– Уезжать не хочет.

– Да как он… да я ему… – Слезы потекли еще обильнее, но теперь это были слезы облегчения. – Ну, я ему задам!

И тетя Оля, утирая мокрое лицо, бросилась к дому, где прятался Стас. Вера проводила ее взглядом, а когда женщина скрылась в подъезде, повернулась к подруге и не узнала ее. Шура была сама на себя не похожа. Ее некрасивое, но довольно приятное лицо обычно было приветливым, сейчас же на нем застыло такое злобное выражение, что оно казалось отталкивающим. Круглые щеки алели, пуговичный нос заострился, а небольшие каре-зеленые глаза смотрели на Веру с ненавистью.

– Предательница… – процедила она сквозь зубы. – Стукачка…

– Шур, ты чего обзываешься? – испуганно спросила Вера.

– Зачем ты Стаса заложила? Подруга, называется. Он тебе по секрету, а ты… Стукачка и есть!

– Но тетя Оля плакала… Мне стало ее жалко…

– Из-за тебя Стаса увезут! – закричала Шура. – Если бы не ты… – Она закашлялась, подступившие к горлу слезы мешали дышать. – Ты мне больше не подруга, слышишь? Не желаю тебя знать! Опарыш!

И, развернувшись на стоптанных каблуках, унеслась, ни разу не обернувшись. Да и зачем оглядываться? Она и так знала, что увидела бы, посмотрев назад, – Вера совершенно точно плачет, низко опустив свою белобрысую голову и вздрагивая худым тельцем. Шура часто видела ее в таком состоянии, и сердце ее всегда сжималось от жалости, а единственным желанием было – защитить несчастное создание от враждебного мира. Но сегодня Шура не испытывала жалости, и враждебность к Вере проявила именно она… А все из-за Стаса! Невыносимо было думать о том, что теперь он будет далеко, вот и сорвалась на бедную Веру. «Погорячилась, – вынуждена была признать Шура. – Ну да ладно, отойду, извинюсь…»

Но извиниться не получилось. Когда Шура отошла от гнева (а произошло это спустя две недели) и явилась в гости к Чайкам, тетя Ульяна сказала, что Вера уехала в пионерский лагерь.

* * *

Вера сидела в автобусе, прижав к груди клетчатый чемодан, и мечтала о том моменте, когда наконец попадет домой. Кто бы знал, как невыносимо ей было находиться вдали от него, привычного, уютного, родного, и от мамы, единственной, любимой, самой лучшей на свете. Именно из-за разлуки с мамой Вера страдала больше всего. То, что ее в лагере травили, как когда-то в школе, девочка стойко сносила. К этому ей было не привыкать, а вот расставаться с мамой дольше чем на неделю ей еще не приходилось. Но та неделя без Ульяны (когда они ездили с классом в тур по Золотому кольцу) пролетела незаметно, ведь с ней рядом был Стас, он и опекал, и развлекал, и защищал. А в лагерь Вера отправилась совсем одна. Она очень не хотела ехать, плакала и просила маму сдать путевку, но та не давала себя разжалобить, отмахивалась: «Хватит, Вера, быть малым дитем, пора взрослеть и от моего подола отрываться. А еще – учиться ладить с людьми. Не вечно же Стас тебя опекать будет…» И с мукой в голосе добавляла: «И мне дай хоть немножко отдохнуть, одной побыть… Я так устала, так устала!»

И Вера дала матери отдохнуть от себя. Она и сама видела, как та устала. Поэтому поехала в лагерь, заранее зная, что там ей будет невыносимо. Что ж, придется три недели помучиться, главное – чтоб маме было хорошо!

За все то время, что Вера пробыла в лагере, Ульяна приехала к дочери всего один раз. Сказала, очень неудобно добираться, а она неважно себя чувствует. Вера и сама видела, что мать не в самой лучшей форме: лицо осунулось, щеки бледные, а глаза грустные-грустные. В последнее время у нее они такими всегда были, но в день визита печаль, излучаемая ими, стала почти осязаемой…

Автобус подкатил к зданию администрации города. На площади перед ним кучкой стояли встречающие. Вера вытянула шею, чтобы отыскать в толпе маму. Но той не было видно.

– Чайка, чего расселась? – прикрикнула на нее сопровождающая детей старшая пионервожатая. – Ты на переднем сиденье, значит, тебе и выходить первой.

Вера послушно встала и вышла. Она не понимала, почему ее не любят не только дети, но и воспитатели, вожатые, руководители кружков, пока не услышала разговор физрука с музыкантшей. «Что за жалкое создание? – вздохнула последняя, увидев, как Вера, убежав от одного из травивших ее пацанов, села на крылечко. Музыкантша думала, что девочка ничего не слышит. – Терпеть не могу таких детей!» – «Я тоже не люблю слабаков, – поддакнул физрук. – Надо уметь давать отпор, а то затравят… Как эту». – «Вот именно! А то делать нам больше нечего, только следить за тем, чтоб ее не покалечили…» Вера тогда весь вечер проплакала, а утром побежала звонить маме и просить забрать ее из лагеря. Но Ульяна трубку не подняла. Пришлось Вере ждать окончания смены и уезжать из лагеря вместе с остальными ребятами. Но как же она от них отличалась! Те обменивались адресами, сувенирами, расписывались друг у друга на фотографиях, обнимались и договаривались о встрече в следующем году. Вера же стояла в сторонке и думала только об одном: как бы быстрее попасть домой…

И вот свершилось! Она уже в городе. До дома – рукой подать. Либо пешком за двадцать минут, либо на автобусе за семь. Они, конечно, поедут на автобусе, потому что чемодан у Веры тяжелый, да и мама, наверное, еще не до конца выздоровела…

Кстати, где она?

– Что, Чайка, не встречают? – спросила у Веры старшая вожатая.

Та мотнула головой.

– Сама-то до дома доберешься?

Вера утвердительно кивнула и, с трудом оторвав чемодан от земли, засеменила в сторону автобусной остановки.

Маршрутка пришла быстро. Вера забралась в салон и всю дорогу, не отрываясь, смотрела в окно. Вдруг маму увидит? Что, если она просто время прибытия автобуса перепутала. Или у нее часы отстают. Или уснула, а будильник не завела… Ведь не могла она просто взять и не прийти.

Но мама по дороге ей не встретилась. Вера одна добралась до дома и, пыхтя под тяжестью чемодана, побрела к подъезду. На лавочке возле него сидели соседки. Они поприветствовали Веру и стали приставать с расспросами, но девочка не желала задерживаться, проигнорировала их реплики и нырнула в подъезд. Преодолев семь ступенек, последнее препятствие, подскочила к двери в квартиру и стукнула по ней коленом. Мама не открыла. «На работу, наверное, вызвали», – подумала Вера. Достала ключ, сунула его в замочную скважину, отперла дверь и с наслаждением втянула носом запах родного дома. Наконец-то!

– Мама, ма-ам! – прокричала Вера, вваливаясь в прихожую.

Никто не ответил. Выходит, ее на самом деле на работу вызвали (Ульяна была ассистирующей хирургической сестрой, и такое часто случалось). Если б она спала, Верин стук и крик давно бы ее разбудили…

Втащив надоевший чемодан в прихожую, Вера закрыла дверь и прямиком направилась в кухню – она проголодалась. Но на полпути вспомнила о том, что перед едой надо мыть руки, и остановилась возле ванной. Потянулась к выключателю, но оказалось, что свет в ванной зажжен. «Как это похоже на маму, – подумалось Вере. – Она такая рассеянная, постоянно забывает гасить свет…»

Мысль оборвалась. Резко, будто налетела на невидимую преграду. Потому что Вера уже открыла дверь в ванную и увидела…

Маму!

Ни на какую работу Ульяна не ушла. Она была дома. В ванне. Лежала, погрузившись в воду до подбородка, и не двигалась. Лицо ее было белым, белее эмалированной ванны, а вода не обычной: не чуть желтоватой от ржавчины в трубах, а розовой, как смородиновый компот, так любимый Верой…

Но самым страшным было не это, а то, что запястья Ульяны перечеркивали две почерневшие раны, похожие на двух жутких пиявок.

– Мамочка… – прошептал девочка, делая шаг вперед. – Мама…

И потянулась рукой к лицу матери. Но когда пальцы коснулись его и ощутили обжигающий холод, Вера шарахнулась назад и закричала так пронзительно, что на время оглохла от собственного ора. А сидящие у подъезда соседки его услышали и поспешили в квартиру Чаек, чтобы узнать, что заставило всегда тихую Верочку издавать такие душераздирающие крики. Когда же им стала ясна причина (увидев Ульяну в ванне, одна начала истово креститься, вторая схватилась за сердце и попятилась), женщины увели уже сипящую Веру в соседнюю квартиру, вызвали «Скорую», милицию и Виктора Сергеевича Радугина.

* * *

Похорон Вера не помнила. Как и дней, предшествовавших им. Единственное, что осталось у нее в памяти на долгие годы, это мамино лицо в окружении белых кружев савана: изжелта-бледное, с заострившимся носом, ввалившимися щеками и ссохшимися губами. Вера днем и ночью сидела у гроба, не отрывая от мамы взгляда. Возможно, она засыпала на какое-то время, но так как и во сне видела только мертвое мамино лицо, то ей казалось, что она не смыкала глаз. И не ела! Хотя ее насильно кормили, но Вера не чувствовала вкуса еды. Она только постоянно хотела пить. Набирала литровую банку воды, ставила себе на колени и прихлебывала из нее мелкими глотками. И все смотрела, смотрела на маму…

Ульяну Чайку похоронили жарким августовским днем. Когда траурная процессия проходила по улице, мимо шли горожане в сарафанах и шортах, с надувными матрасами и зонтами от солнца, направляясь на речку.

После похорон были поминки. Их устроили в столовой птицефабрики. Было воскресенье, предприятие по выходным не работало, но дядя Витя распорядился, чтобы столовую открыли. Еще он выделил машины, заказал памятник, но самое главное – нашел адрес старшей сестры Ульяны Чайки и сообщил ей о смерти родственницы. Та приехала на похороны, а чуть позже взяла над Верой опекунство.

Сестру Ульяны звали Катериной. Она была одинокой, характер имела весьма сложный. Когда Вера немного пришла себя после кончины матери и уразумела, что женщина, находящаяся все дни рядом, ее тетка, прежде всего она подумала: сестры совсем не похожи. Младшая, Ульяна, была миниатюрной, женственной и очень симпатичной. Катерина же являлась ее полной противоположностью: высоченная, нескладная, с мужицкой фигурой и грубым лицом, она была даже неприятной. К тому же у нее оказался очень низкий, хрипловатый голос, от звука которого Верочка поначалу вздрагивала – ведь она привыкла к нежному журчанию голоса своей мамочки.

Когда Катерина сообщила Вере о том, что забирает ее к себе, девочка пришла в ужас. Во-первых, она не мыслила жизни вне своего города, района, дома, а во-вторых, не могла представить рядом с собой чужого, пусть и родного по крови человека. Тем более что человек этот ни разу за тринадцать лет не вспомнил о сестре. «Как так? Жили в пятидесяти километрах друг от друга, а не виделись. И не созванивались. И даже открытками поздравительными не обменивались! Да для тети Кати мама давно умерла… – думала Вера и делала из своих размышлений неутешительный вывод: – Я ей совсем не нужна! И берет она меня к себе только из чувства долга. Или из жалости. Ведь если б не она, меня бы отправили в детский дом…»

Но свои переживания Вера оставляла при себе. Она всегда была малоразговорчивой и закрытой девочкой, а после смерти матери еще больше замкнулась. Теперь вывести ее на откровенный разговор не могли ни Шура, ни Стас. Да и мало она теперь с ними виделась. Стас был далеко, а у Шуры сестра заболела, и она моталась с ней по врачам. Но и в те редкие минуты, когда забегала, Вера больше молчала, глядя на мамину фотографию в траурной рамке, или говорила ни о чем: о просмотренном фильме, прочитанной книге, соседском коте, дворовой собаке…

В день переезда, когда все вещи уже были собраны, Вера, перед тем как покинуть квартиру, зашла в мамину комнату (вообще-то она называлась залом, но, так как Ульяна спала именно там, девочка считала ее маминой). Из мебели они не взяли к тете Кате ничего, кроме письменного стола и книжного шкафа, поэтому обстановка оставалась такой же, как раньше. На месте были и стенка, и диван, и кресла, и журнальный столик, и черно-белый телевизор на ножках. Вера прошлась по комнате, мысленно с ней прощаясь. Поочередно дотрагивалась до каждой вещи, думая о том, что еще недавно ее касались мамины руки, сейчас – ее собственные, а завтра не коснется уже никто, потому что квартира будет стоять запертой до тех пор, пока Вера не станет совершеннолетней (тетя Катя хотела ее сдать, да не нашлось желающих занять жилье, где было совершено самоубийство).

Вера опустилась на диван, взяла в руки думку и уткнулась в нее лицом. Подушка пахла мамиными духами. Запах был очень слабый, но Вера все равно уловила его, и на ее глазах сразу выступили слезы. Чтобы не расплакаться, девочка отстранила лицо от подушки и решила вернуть ее на место, но тут заметила, что между спинкой и подлокотником что-то засунуто. Вера присмотрелась и поняла, что это общая тетрадь в дерматиновой обложке. Девочка вытащила ее и, повертев в руках, раскрыла на середине…

«Как же мне плохо! Не думала, что бросить будет так тяжело. Всегда считала, что смогу в любой момент отказаться от наркотиков, ведь я колю их нечасто, а оказалось…»

Вера удивленно моргнула. Она узнала мамин почерк, но не могла поверить, что та пишет о себе. Наркотики? Мама их принимала? Не может такого быть… Вера много раз видела наркоманов по телевизору и один раз в жизни – ей Шура показала «торчка» из своего дома, но все они были кошмарными людьми, опустившимися, грязными, истощенными. Не такими, как ее красавица мама!

«Если б я знала тогда, когда впервые украла ампулу, что подсяду, никогда бы не притронулась к ней… – продолжала читать Вера. – Но в тот момент мне так хотелось заглушить душевную боль, что я не подумала о последствиях. И вот теперь, спустя два года, я прочно сижу на игле. Воровать ампулы становится все труднее, главврач уже стал поговаривать о внутреннем расследовании, поэтому я решила завязать… Но, черт возьми, не получается! Продержалась четыре дня, а сегодня опять укололась. И самое ужасное, что сделала это, когда Веруня была дома. Обычно я не ширяюсь при ней (что, если увидит или наткнется на «следы преступления»?), но терпеть сил не было. Я заперлась в ванной, укололась, и так мне хорошо стало, что я села на пол и блаженно зажмурилась. Мне казалось, что глаза я закрыла только что, а оказалось – прошло четверть часа, и обеспокоенная дочь начала ломиться в дверь. Если я нахожусь дома, она не может без меня прожить и десяти минут. Что неудивительно! Когда я на работе, она остается совсем одна: в детский садик я перестала ее водить, а до школы еще целый год…»

Вера оторвалась от чтения, а все потому, что с улицы раздался голос тети Кати:

– Вера! – кричала та, стоя у подьезда. – Вера, ну где же ты? Пора ехать!

– Сейчас, тетя Катя, – откликнулась Вера. – Уже бегу!

Но не побежала, а, перелистнув несколько страниц, продолжила чтение:

«У меня появился кавалер. Это наш новый лор. Симпатичный мужчина и холостой. Мы с ним на Дне медика танцевали, и он вызвался меня проводить до дома. Я согласилась. Мы долго гуляли, а потом я пригласила его на кофе. Вера, естественно, тут же выбежала из комнаты, а увидев незнакомого мужчину, испугалась, унеслась к себе, но через каждую минуту звала меня и спрашивала, когда дядя уйдет. В итоге кавалер сбежал через полчаса. Но перед уходом шепнул, что в следующий раз позовет меня к себе…»

Вера вспомнила тот день и того кавалера. Он действительно был симпатичный. Неужели она своим поведением все испортила? Больше он в их квартире не появлялся, но мама частенько убегала из дома после чьих-то звонков…

Перелистнув еще несколько страниц, Вера дошла до последней записи и решила прочесть ее, а весь дневник целиком просмотреть позже.

«Лежу в кровати, бьет дрожь. Уколоться нечем… И незачем – мне уже ничего не помогает…

Веру отправила в лагерь. Не могу ее видеть. Никого не могу, кроме НЕГО, но ОН не идет…

Я ему не нужна! Его любовь иссякла. А моя? Она как Вселенная! И что мне делать с ней? Такая огромная любовь для одного человека слишком тяжкая ноша.

Да простит меня дочь, но я хочу умереть – и умру!»

– Что это у тебя такое? – раздалось над Вериным ухом. Рядом стояла тетя Катя, приближения которой девочка не услышала, погруженная в чтение. – Позволь-ка…

И, не дожидаясь разрешения, вырвала тетрадь из Вериных рук.

– Почерк Ульяны, – пробормотала тетка, пробегая глазами по строчкам.

– Это ее дневник… Я нашла его только что…

Глаза Катерины расширились, когда суть прочитанного дошла до ее сознания. Она захлопнула тетрадь, сунула под мышку и рявкнула:

– Тебе не стыдно читать чужие дневники?

– Он не чужой, а мамин!

– Дневник – приватная территория того человека, кто его писал, – отчеканила тетка.

– Но я должна знать, из-за чего мама покончила с собой! Или из-за кого…

Катерина упрямо тряхнула головой:

– Если б Ульяна хотела, чтоб и мы знали, она оставила бы предсмертную записку. Все, Вера, разговор окончен. Дневник ты не получишь. – Катерина взяла племянницу за плечи и силой поставила на ноги. – А теперь пойдем. Машина ждет.

Поняв, что спорить бесполезно, Вера побрела к двери.

Выйдя из подъезда, она забралась в кабину «каблука», нанятого для перевозки вещей, и бросила вокруг прощальный взгляд. Погода стояла дождливая, и двор был пуст. Вера скользнула взглядом по сломанным качелям, столику, где мужики играли в домино, песочнице, уже начавшим желтеть деревьям, после чего отвернулась от окна.

– Поехали, – скомандовала шоферу забравшаяся в кабину тетка.

Водитель завел мотор. «Каблук» медленно тронулся с места. Когда он стал набирать скорость и достиг последнего подъезда, к дому на велосипеде подкатил Стас. Он махал вслед уносящейся прочь машине, но погруженная в свои думы Вера его не видела.

Глава 5

Наши дни

Выпустив Веру на улицу и выйдя следом за ней, Шура заперла дверь спортивного зала и сунула увесистую связку ключей в карман.

– Все, осталось только пересечь футбольное поле и выбраться через дырку в заборе, – сказала она, указав Вере направление. – За ним сейчас асфальт положили, так что машина – тебя ведь шофер привез, да? – спокойно подъедет.

– Откуда у тебя ключи?

– Я здесь завхозом работаю, – ответила Шура. И, помолчав, спросила: – Тебя подозревают?

– Да.

– Но ведь это не ты…

– Шура, – с упреком протянула Вера, – что ты такое болтаешь? Конечно, нет!

– А я, честно говоря, когда узнала, что Виктора Сергеевича грохнули, первым делом подумала – Чайка!

Вера раздраженно махнула на нее рукой и зашагала к вытоптанному футбольному полю. Но Шура догнала ее, тронула за плечо и проговорила:

– Прости… Сейчас я уже так не думаю.

– Ладно, проехали, – буркнула Вера.

– Ты куда теперь?

– В гостиницу, наверное, поеду, – пожала она плечами. – Куда я еще могу?

– Может, ко мне пойдем? Посидим, поболтаем… тяпнем по рюмашке… – И, поймав испытующий взгляд Веры, добавила: – Я не пью, не думай. Давно завязала. Сначала кодировалась, а теперь и самой не хочется. Сегодня впервые за многие месяцы, с Нового года, наверное, возникло желание выпить. Давай четвертушку коньяка возьмем? Магазины уже не работают, но тут неподалеку круглосуточный ларек есть…

– Раньше ты не любила коньяк.

– Я и сейчас не люблю. Поэтому если пью, то его. Чтоб губу не раскатать…

– Что ж, давай возьмем, – согласилась Вера. Но, представив, что за бормотуху могут продавать в круглосуточном ларьке, внесла коррективы в Шурин план: – Только я за ним шофера пошлю, ладно? На машине до нормального магазина двадцать минут езды. А пока он мотается, мы с тобой прогуляемся. Идет?

Шура согласно кивнула. После того как Вера по телефону отдала приказ шоферу, они выбрались через дыру в заборе на улицу и направились в сторону речки.

Сначала шли молча, но, когда достигли деревянного мостика через ручей, заговорили почти одновременно.

– А помнишь… – начала Шура, а Вера закончила фразу:

– Как я свалилась с него и чуть не захлебнулась?

Они рассмеялись, и Вера продолжила:

– Ты тогда меня спасла от верной смерти. Я с перепугу не поняла, что воды в ручье – по колено!

– Не я спасла, а Стас. Я только стояла на берегу и орала, что ты попала в воронку. Решила, раз не показываешься на поверхности, значит, провалилась в какую-то страшную яму. А он тебя вытащил.

Улыбка сползла с Вериного лица. От Шуры это не укрылось, и она спросила:

– Ты все еще его ненавидишь?

– Нет, – честно ответила Вера. – Все давно перегорело, иначе я бы не приехала… – Она поморщилась. Не хотелось ворошить прошлое, и нужно было как-то пресечь разговоры о Стасе. Но разве это возможно, когда рядом Шура?

– Я рада, – сказала та. – Мне было очень плохо, когда ты его любила, но когда возненавидела, стало еще хуже.

Вера не знала, что ответить, поэтому просто поделилась своим недавним наблюдением относительно младшего Радугина:

– Стас сильно постарел.

– Разве? – удивилась Шура. – А мне кажется, он все такой же, как раньше…

– Но у него же голова вся седая!

– Он после смерти матери поседел, очень тяжело переживал ее кончину. Ты в курсе, что тетя Оля…

– Следователь сказал, я не знала. Честно признаться, была ошарашена.

– Да, ей ведь и пятидесяти не было.

– Дело не в возрасте. Просто мне тетя Оля всегда представлялась очень спокойной, если не сказать, холодной женщиной. Такие не умирают из-за того, что их мужья заводят роман на стороне.

– Вер, ты не права. Такие женщины за внешней холодностью прячут ранимую душу, все в себе переживают, вот и доводят себя до инфаркта.

– А откуда тетя Оля узнала о романе Виктора Сергеевича?

– Этого никто не знает, даже Стас. Как и имя отцовской пассии.

– Блинов считает, что это я.

– Не только он. Многие в городе думали так же. Вернее, почти все. За исключением, пожалуй, меня и Стаса.

– Кстати, о Стасе… Как он воспринял смерть отца?

– Спокойно. Их отношения испортились после кончины матери. Стас винил отца в ее смерти, поэтому не мог ни жить с ним под одной крышей, ни работать в одной организации. Сначала он просто нашел новое жилье и работу, а вскоре уехал из города и отсутствовал три года. А когда вернулся, помирился с отцом, но прежней теплоты между ними уже не было. Каждый жил своей жизнью. Виктор Сергеевич себе уже новый дом построил, а старый коттедж Стасу отдал.

– Виктор Сергеевич больше не женился?

– Нет. Но постоянную любовницу завел. Угадай, как ее зовут?

– Неужели Катя Старкова?

– Точно. Сначала она была у него секретаршей, потом личным помощником, а теперь возглавляет какой-то фонд поддержки то ли культуры, то ли образования. Но, думается мне, недолго ей осталось… Новый мэр посадит на эту должность свою любовницу, и если Катя не переориентируется, то останется у разбитого корыта.

– Получается, что от смерти Радугина Старкова только теряет?

– Конечно. Где она найдет такого богатого, щедрого, успешного мужика, да еще закрывающего глаза на ее шашни с другим?

– Катя изменяла Виктору Сергеевичу?

– А то как же! С Петькой Кочетовым. Катя все мечтала, что он на ней женится, но Петька покувыркаться с Катюшей в койке не прочь, но в жены решил взять другую барышню – двадцатилетнюю скромнягу, студентку пединститута. Ему нужна домашняя женушка без особых претензий, а не избалованная красотка с очень и очень богатым прошлым…

– Ой, смотри! – встрепенулась Вера. – Это не она там?

Шура посмотрела в указанном направлении и на поваленном стволе старого дуба увидела Катю Старкову. Та сидела на нем, как на коне, для удобства задрав мини-юбку, наплевав на то, что она белая. Пиджак ее валялся поодаль, так же как и сумочка «Прада», и туфли на высоченном каблуке. В руках Катя держала литровую бутылку мартини и была уже изрядно пьяна.

– Подойдем? – спросила Шура у подруги. – Или не стоит? Возможно, она хочет побыть одна…

– А она не одна, – возразила Вера. – Вон в кустах кто-то стоит.

Но Шура уже и сама видела, что из зарослей орешника вышел поправляющий одежду мужчина. Судя по всему, он уединялся, чтобы справить нужду, и теперь возвращался к Кате. Когда он вышел из зарослей, Шура узнала Олежку Яшина.

– Отлил? – пьяно спросила Катя, когда тот подошел и сел на ствол лицом к ней. – Ну, тогда с облегчением! – И, икнув, опять приложилась к бутылке.

– Кать, может, хватит пить? – В голосе Олежки слышались просительные нотки. – Ты уже достаточно нагрузилась…

– Да пошел ты! Достал меня уже!

Но Олег не двинулся с места. А Катя продолжала поглощать вермут, пока не выпила все до дна. Потом швырнула бутыль в кусты и потянулась к сумке. Но, потеряв равновесие, стала падать. Олег подхватил ее. Старкова вместо благодарности отшвырнула его руку и потребовала:

– Дай закурить!

– Ты же знаешь, я не курю.

– Да откуда мне знать, черт возьми?

– Я тебе много раз говорил.

– Кто б тебя еще слушал… – пренебрежительно бросила она. – У меня в сумке сигареты, дай!

Яшин послушно сполз с дерева и поднял с земли сумку.

– Пойдем отсюда, – шепнула Вера. – А то подглядываем за людьми, как две любопытные Варвары…

– Подожди секунду, – ответила Шура. – Я никогда не видела Катьку пьяной, а тем более сидящей на поваленных деревьях. Интересно посмотреть…

– Шура, это некрасиво, – упрекнула ее Вера. Но та шикнула на нее, а все потому, что между Олегом и Катей возобновился разговор.

– Ты че за мной поперся? – недовольно спросила Старкова. – Я, может, одна побыть хочу… Напиться и поплакать без свидетелей! Как любая русская баба…

– Ты не любая. И тем более не баба.

– Ага! – хохотнула Катя, пыхнув сигаретой. – Леди-бледи! – И, повертев головой по сторонам, пробормотала: – Где мое мартини? А, Яшин?

– Ты уже все выпила.

– Так иди и купи мне еще!

– Кать, тебе хватит.

– Тогда просто катись отсюда! – заорала она.

– Я без тебя не уйду. Ты пьяна…

– И что из того?

– Знаешь, сколько в реке пьяных утонуло?

– Как же ты мне надоел, – уже совсем другим, не агрессивным, а усталым тоном сказала она. – Везде за мной таскаешься… Глаза мозолишь! Ни на работе, ни на отдыхе покоя нет. Уж как я Виктора ругала, когда он тебя охранником к себе взял…

Олег стойко сносил ее нападки. Опустив голову, угрюмо молчал. А Катя продолжала его распекать:

– Я ж тебе, Яшин, сто двадцать пять раз говорила – ничего у нас не получится! А ты, как баран, уперся рогами… Ни мне житья не даешь, ни себе. Женился бы давно, детишек настрогал! Так нет, вдолбил себе в башку бестолковую, что меня любишь…

– Я тебя на самом деле люблю, – подал голос Олег. – Очень сильно. Мне больше никто не нужен.

– А мне не нужен ты! Даже за мешок пряников в голодный год я не стала бы с тобой трахаться, понял?

– Да мне не этого надо. Я жениться на тебе хочу.

– Вот даун! – зло процедила Катя. – Размечтался!

– Но ведь ты хочешь семью, детей… Сама говорила…

– Детей от тебя? Да не смешите!

И тут Олег не выдержал, сорвался на крик:

– А чем я хуже того же Петьки, за которого ты мечтала выскочить? Тем, что денег у меня меньше? Так ты зря думаешь, что я бедный. У меня есть бабло.

– Ага, пара штук баксов в носке спрятаны на черный день.

– А вот и нет! У меня лимон есть! Хочешь, твоим будет, если за меня выйдешь?

– Миллион рублей – сумма неплохая, конечно, но на него даже квартиру не купишь.

– Я про доллары, Катя!

– Ой, Яшин, какое же ты трепло, – уничижительно фыркнула та. – Но знаешь… Тебя даже миллион не спасет! Не могу я рожу твою видеть, понимаешь? Меня стошнит прямо на брачном ложе…

– А от Радугина не тошнило, от этого старого козла? Только не говори, что ты спала с ним не из-за денег, а по большой любви!

– Какая любовь, Яшин? Ее в природе не существует! А вот физическое влечение, да. И меня влекло к Виктору! Он был необыкновенным мужиком. Самцом, если хочешь. Да мне все бабы завидовали! И не потому, что Радугин был мэром. Просто в нем такой мощный заряд мужского магнетизма, что даже в старости он оставался завидным самцом. – И она, смерив его презрительным взглядом, добавила: – Не то что ты…

– Это я не мужчина? – вскипел Олег. – Да я на войне кровь проливал за Родину! Да я со всякой преступной мразью боролся! – Он выставил вперед сжатые кулаки. – Вот своими руками обезвреживал вооруженных бандюков…

– Ну, если головой работать не умеешь, что еще остается, – съязвила Катя и сползла с дерева. Судя по всему, она уже немного протрезвела. – В общем, заткнись и вали отсюда. Устала я от тебя…

Но Яшин и не подумал «валить». Более того, он приблизился к Кате и попытался ее обнять.

– Ты с дуба, что ли, рухнул? – рявкнула на него Старкова. – Лапы убери!

– Катя, пожалуйста… – залепетал Яшин, – прошу тебя… Умоляю! – И вновь попытался прижать ее к своей груди. – Не могу я без тебя, понимаешь?

– Да мне плевать!

– Я ж ради тебя на все готов, – не слушал ее Олег. – Хочешь, звезду с неба достану?

– Слышу подобное уже лет пятнадцать, и если раньше эта чушь казалась забавной, то теперь – откровенно смешной. – Она с силой его оттолкнула. – Ты смешон, Яшин! Какие, на хрен, звезды с неба? Что за детский лепет?

– А что, что ты хочешь? – И Олег с надрывом выкрикнул: – Я ведь и убью за тебя!

– Как в песне? – продолжала насмешничать Катя. – Тех соседей грохнешь, что мешали спать?

– Вот ты все смеешься, а я ведь и правда убить могу. Да я уже, если хочешь знать…

Перед тем как продолжить фразу, он набрал в легкие воздуха, но тут в кармане у Веры сначала завибрировал, а затем разразился треньканьем сотовый телефон. Услышав сигнал, Олег резко обернулся на звук, а Катя отпрыгнула от него, как от чумного, – не хотела, чтобы ее видели с Яшиным.

Вера сбросила звонок (звонил водитель), схватила Шуру за руку и потащила ее прочь. Когда они отбежали на приличное от реки расстояние, Чайка остановилась, чтобы перевести дух. Бегать она не привыкла: за общественным транспортом было без надобности, а для поддержания формы Вера занималась пилатесом.

– Ой, я, кажется, ключи обронила… – выпалила Шура, схватившись за карман. Она тоже запыхалась, но не так сильно. – Не слышала, когда бежала, чтоб звякало?

Вера покачала головой.

– Придется возвращаться, – с досадой проговорила Шура. – Связку обязательно найти надо, там же ключи от всех кабинетов, и если заказывать дубликаты, мне ползарплаты придется отдать.

– Что ж, пошли поищем…

– Нет, ты посиди, отдохни, а то как загнанная лошадь дышишь…

Она усадила подругу на сломанную липу и, включив фонарик на своем стареньком сотовом, скрылась в зарослях.

Вера достала телефон и набрала номер водителя.

– Саша, ты где? – спросила она. – А, хорошо. Подъезжай к мосту через реку. Помнишь его? Передашь мне сумки, а сам можешь ехать в гостиницу. Если завтра понадобишься, позвоню. Нет, подвозить меня никуда не надо, ножками дойду. Все, Саша, буду на мосту через десять минут.

Когда разговор был закончен, Вера вышла с телефона в Интернет и отправила электронное письмо своему заму. Едва оно «улетело», из кустов показалась Шура.

– Нашла! – воскликнула она радостно и потрясла в воздухе увесистой связкой. – Теперь можно домой топать. Надеюсь, твой водила уже успел вернуться?

– Да, – ответила Вера, поднимаясь. – Пошли к мосту, я велела ему ждать нас там.

Шура кивнула, и они двинулись по тропке в сторону Большого моста (мост через реку называли Большим, а через ручей – Маленьким). Шли молча, каждая думая о своем. Вера вспоминала подслушанный разговор Олега и Кати, а Шура…

Шура, как всегда, думала о Стасе!

Глава 6

1989–1992 годы

Шура ушла из школы после восьмого класса и подала документы в ПТУ, решив учиться на продавца. Профессия казалась ей очень достойной, но главное – прибыльной. Никогда голодной не останешься.

Но получить профессию не удалось. Шуру невзлюбила одна из преподавательниц и на каждом занятии придиралась. Да ладно бы к учебе, а то ведь к ее внешнему виду. «Во что ты вырядилась, Одинец? – насмешливо вопрошала она при всей группе. – В эдаком тряпье только огород полоть! Нет, я, конечно, понимаю, не у всех есть средства на хорошую одежду, но хотя бы постирать ее ты могла?» На самом деле Шурины вещи были не грязными (она тщательно следила за чистотой), просто очень изношенными, из-за чего белое казалось серым, а единственные джинсы на коленях лоснились. Но как это докажешь? Да и зачем? Все равно противная преподавательница найдет, к чему придраться. Поэтому Шура терпела. Но характер ее был не настолько непробиваемым, чтобы терпения хватило надолго, и уже в ноябре девушка вышла из себя и послала мучительницу далеко и надолго. А так как словарный запас ненормативной лексики благодаря отцу у Шуры был огромный, то от ее «посыла» училка впала в шок, а потом побежала к директору и потребовала отчислить Одинец из училища, чтоб та не оказывала на остальных девочек дурного влияния. Но карательные меры не понадобились – Шура ушла сама. Она решила заработать себе на новый гардероб, чтобы в следующем учебном заведении никому даже в голову не пришло придираться к ее вещам.

Найти место несовершеннолетней девушке оказалось трудно. Но Шура смогла пристроиться уборщицей в ЖЭК. И началась ее трудовая жизнь. Подъем в пять утра, пробежка от дома до автобусной остановки, езда в переполненной маршрутке, мытье полов, окон, стен, ругань с завхозом из-за мыла и тряпок, с посетителями из-за их неуважения к труду других людей («Куда прешь? Не видишь, помыто!»), скудный обед в чуланчике (на посещение в столовой денег не хватало), возвращение домой на своих двоих, чтобы сэкономить на проезде…

В общем, жизнь Шуры была нелегкой. Особенно если учесть, что дома никакого отдыха, ни морального, ни физического: отец орет, мать плачет, сестра внимания требует, и никто из них не хочет хотя бы посуду помыть.

С первой зарплаты что-нибудь из одежды Шуре купить не удалось. Захотелось отметить ее чем-то вкусненьким. И девушка отправилась на рынок, где на половину имеющейся суммы накупила еды. Плюс сестре новый бант, плюс матери мазь от ушибов (та когда сама падала, когда отец «ушибал»), плюс чистящие средства для дома. Совсем мало от зарплаты осталось, но и те крохи отец ночью выкрал.

Подобная ситуация повторялась из месяца в месяц – на одежду Шуре постоянно не хватало, а если и удавалось порадовать себя, то лишь мелочью. Поэтому следующей осенью она не стала подавать документы в училище, решила еще годик подождать.

С личной жизнью тоже не ладилось. Шура, естественно, по-прежнему любила Стаса и мечтала выйти за него замуж (понимала уже, что этого не будет никогда – они разного поля ягоды, но ведь мечтать не вредно!). Однако он целый год не появлялся в городе, и она не отказалась бы закрутить роман с кем-нибудь менее блестящим, но более к ней расположенным. Шуре так хотелось, чтоб наконец полюбили ее! Но желающих что-то не находилось. Правда, от этого она страдала гораздо меньше, чем от разлуки со Стасом…

Когда в школьные годы его семья переехала в другой район города, это была еще не беда. Шура каждый день видела своего принца на уроках, а во время долгих летних каникул садилась на старый-престарый велосипед и гнала на нем в коттеджный поселок. Заставала Стаса редко, но если выпадало такое счастье, они проводили вместе почти весь день. Катались на тех же велосипедах или с тарзанки прыгали, купались, в бадминтон играли. Стас относился к Шуре как к другу, причем бесполому. Он не видел в ней девушку и частенько рассказывал о своих пассиях (знал бы он, какие страдания причиняет!), но Шура была согласна и на такие отношения. Главное, что они были вместе, она видела его, касалась, разговаривала с ним, а после, в разлуке, смаковала воспоминания о проведенном со Стасом дне, и одно это наполняло ее сердце покоем.

Но по окончании восьмого класса все изменилось. Стас ушел из их школы. Когда Шура узнала об этом от одноклассницы, села на велик и помчалась в поселок, чтобы все разузнать, но своего принца не застала. Его мама сказала, что Стас уехал в спортивный лагерь, оттуда поедет сразу к бабушке, а потом они всей семьей отправляются в Сочи. «Ты, девочка, больше не приезжай, – сказала тетя Оля на прощание, и во взгляде ее читалась неприязнь. – Осенью Стасик в другую школу пойдет, у него там новые друзья появятся… – И, многозначительно помолчав, закончила свою речь обидной репликой: – И вообще, не пристало девушке навязываться!»

После этого Шура забрала документы из школы и подала их в ПТУ. Но к коттеджу Стаса все равно несколько раз ездила. И летом, и осенью. А зимой пешком ходила по заметенным снегом тротуарам. Но Стаса застать ей так и не удалось.

Потекли тоскливые дни без него. Шура жила лишь мечтами. А когда ей исполнилось шестнадцать, захотелось полноценных отношений с мужчиной. Пусть бесстрастных с ее стороны, но восторженных с его. Шура представляла, как парень, который ее полюбит, будет дарить ей цветы, обнимать, шептать на ушко комплименты, как они будут гулять, взявшись за руки. А лучше – пусть он носит ее на руках, это так романтично!

Шура начала присматриваться к окружающим ее парням, но была разочарована: среди них не было ни одного достойного. Что, собственно, неудивительно, поскольку выбор был очень ограничен: она больше контактировала со взрослыми мужиками (слесарями из ЖЭКа или водителями), а с молодыми людьми общалась мало, если только с соседями или бывшими одноклассниками. Один из последних, Олежка Яшин, попытался с Шурой заигрывать, но представить его в качестве своего кавалера она решительно не могла. И дело было не только в том, что он был из породы как называемых «чуханов», но еще и в его безнадежной влюбленности в Катю Старкову. Нет, ей был нужен парень, сердце которого свободно – до той поры, пока его не займет она, Шура.

Федора Пронькина, с которым они частенько трепались в автобусе, возвращаясь с работы, она также не брала в расчет. Хотя тот был гораздо интереснее Олега. С возрастом он, правда, стал однозначным шатеном, но это не очень его портило, лицо оставалось таким же приятным, и поговорить с Федей было о чем, но не чувствовала Шура в нем мужественности. Как был он для нее чем-то вроде подружки в штанах, так и остался. Ко всему прочему она не любила парней, которые не умеют пить. А Пронькин был как раз из их числа – на грудь принимал редко, но когда случалось, быстро хмелел, становился совершеннейшим идиотом, и его почти сразу начинало рвать. Ну, разве это по-мужски?

А вот другого одноклассника, Петьку Кочетова, она не отказалась бы иметь в кавалерах. Он, как и Шура, ушел после восьмого класса в ПТУ, которое, едва получив автомобильные права, бросил. Со старшими товарищами он угонял мотоциклы и мопеды и разбирал их на запчасти, поэтому деньги у парня имелись, что позволяло ему одеваться в настоящую «варенку» и курить сигареты «Кэмел». А еще Кочет ходил в качалку и был сложен, как Аполлон. Лицом вот только не вышел, но репутация «плохого парня» с лихвой это компенсировала. В общем, многие девушки на Петю заглядывались, и Шура не была исключением, да беда в том, что Кочетов своими ровесницами не интересовался. Он связывался исключительно с женщинами на семь-десять лет старше себя, предпочитая их ломакам-малолеткам, с которыми мало того, что замучаешься ухаживать, чтоб уложить в постель, так еще и в койке со скуки помрешь. То ли дело разведенки – они и выпендриваться долго не будут и в сексе класс покажут.

Однако именно благодаря Петьке Шура познакомилась со своим первым ухажером. Звали его Андрюхой. Они вместе с Кочетом учились в ПТУ. Когда парня поколотили ребята из соседнего поселка, Петя привел его к Шуре, чтоб она смыла ему кровь и рубашку порванную зашила. Та сделала все, о чем просили. На следующий день Андрюха явился ее отблагодарить. В качестве благодарности были преподнесены бутылка «Алиготе», шоколадка и пачка «Родопи». Совместными усилиями подарки они употребили, после чего Андрюха стал к Шуре приставать. И ладно бы просто с поцелуями лез, против них она ничего не имела, так ведь лифчик взялся расстегивать и юбку задирать. Шура дала ему от ворот поворот и объяснила, что ЭТО сделает только с тем, кто ее полюбит. Андрюха намотал ее слова на ус и в следующую встречу стал твердить о своих нежданно вспыхнувших к Шуре чувствах. Она, естественно, поверила не сразу. Но спустя месяц, когда Андрюха доказал свою искренность (погулял с ней при луне и перенес ее через лужу), Шура позволила ему лишить ее девственности, после чего любовный пыл кавалера несколько поостыл, но не угас. Андрюха не перестал к Шуре захаживать, но уже крайне редко, пока ей самой его визиты не надоели и она не изгнала его из своей постели навсегда.

По проторенной Андрюхой дорожке пошли другие, не менее охочие до секса. Теперь от поклонников у Шуры отбоя не было. Одно плохо – их любви хватало ненадолго. Получив свое, парни устранялись, оставляя Шуру в недоумении. Она не понимала, как такое возможно: еще вчера говорил, что без ума от нее, а сегодня даже не замечает…

* * *

В их городе открылся бар. Событие было столь занимательным, что его осветили в местной газете. В заведение, не имеющее названия (одно слово «бар» на всех действовало магически), сразу потекли посетители. Особенно популярен он был среди «золотой» молодежи города. «Серебряная» тоже туда захаживала, но редко. А все из-за высокой стоимости входного билета и дороговизны напитков, там продаваемых.

Шура, не относящаяся даже к «бронзовой» молодежи, ни разу в баре не была, но мечтала туда попасть. И для этого копила деньги. Только копились они медленно Та немногая наличность, которая у нее появлялась, была честно заработанной – Шура сдавала родительские бутылки и мыла полы в подъездах соседних домов. Наконец достаточная сумма набралась, и Шура стала готовиться к походу в бар.

Первым делом она осветлила волосы. Вообще-то они у нее и так были светлыми, но ей не нравился их оттенок: как прелое сено. После обработки гидроперитом волосы стали белыми (правда, частично отвалились, но Шура особенно не расстроилась, потому что придумала их зачесывать и полученный пучок цементировать сладкой водой). Потом Одинец сварила модную перламутровую помаду: взяла обычную, растопила в ложке, добавила туда серебрянки и – вуаля! – перламутровая готова. А губы обвести можно не косметическим, а самым обычным художественным карандашом…

С одеждой дела обстояли хуже. Сшить из старья актуальный наряд не представлялось возможным. Тем более джинсы «Пирамиды», в которых щеголяли все модники города. Пришлось ограничиться ношеными штанами. Она расшила их яркими шнурками и пуговицами, чтоб немного освежить, а затертую попу прикрыла длинным, вручную связанным свитером. Шура взяла образец в журнале «Бурда» и была уверена, что не опозорится, надев эту вещь, а может, еще и модницей прослывет. Тем более что на ногах у нее были не какие-нибудь паршивые сандалии, а китайские кроссовки с длинными языками, за которыми она не поленилась съездить в областной центр. И плевать, что за них пришлось отвалить чуть ли не ее месячную зарплату. Главное – она теперь не хуже других!

Как жалки были ее потуги, Шура поняла сразу, как попала в бар. За столиками сидели девушки, по сравнению с которыми она была просто пугалом. Среди посетительниц, естественно, была и Катюша. Шура знала, что ее воспитывает одна мать, работающая лаборанткой, и достатком семья Старковых похвастаться не может, но бывшая одноклассница всегда выглядела не просто не хуже, а лучше остальных. И дело было не только в яркой красоте Кати, но еще и в вещах, которые она носила. Это такие, как Шура, сами себе что-то шили, а Катерина одевалась только в импортное и красилась исключительно польской, а то и итальянской косметикой. Чего это стоило ее маме, оставалось только гадать, поскольку ежемесячной зарплаты лаборантки могло хватить лишь на две помады, но Катя имела не только полную косметичку всевозможных тюбиков, но и обширный гардероб. В тот день на ней были роскошная кожаная куртка, майка и джинсовая мини-юбка. Довершали образ высокие белые сапоги. Одинец за такие отдала бы свою бессмертную душу, да не предлагал никто…

– Шурка, привет! – вскричала Катя, завидев бывшую одноклассницу. – Топай к нам, у нас как раз девочки не хватает…

За столиком, где сидела Старкова, на самом деле для комплекта не хватало одной представительницы слабого пола, ибо парней было трое, а девушек всего две. Шура подошла, робко поздоровалась.

– Падай! – скомандовала ей Катя. – Что пить будешь?

Вообще-то Шура, собираясь в бар, планировала пить пепси или фанту, но, увидев, что эти пятеро употребляют коктейли, замялась.

– «Хамер» нравится? – спросил у нее парень, сидящий рядом с Катей.

Что такое «Хамер», Шура не представляла, но на всякий случай кивнула.

– Отлично, детка, – покивал парень, подвигая ей свой стакан, – тогда угощайся.

Шура, благодарно улыбнувшись, глотнула. Коктейль оказался очень крепким. Не таким, как самогон, но все равно. И вкус у него был не ахти – резкий. Да и пах «Хамер» весьма специфически.

– Ты чего решила сюда прийти? – поинтересовалась Катя, отхлебнув из бокала с широченным горлом, на дне которого плавала оливка. – Вроде я никогда тебя тут не видела…

– Просто некогда было, – покривила душой Шура. – Я к поступлению готовилась…

– Куда собралась?

– А ты? – вопросом на вопрос ответила Одинец, так как понятия не имела, какие вузы в их регионе существуют.

– Я в Московский кулек на режиссерский.

– В Московский… что?

– Кулек, – хохотнула Катя. – Институт культуры то есть…

– А-а… А я думала, ты в театральный пойдешь. Ты же здорово на сцене играла…

– Хотела вообще-то, но в наш, областной, стремно, а в столичный, сама понимаю, не пройду. Поэтому на режиссерский хочу. Там конкурс меньше, зато контингент… – Старкова закатила глаза. – Когда я ездила документы подавать, слышала, что сам Богдан Титомир в этом году будет поступать, и тоже на режиссерский. Он такой душка!

Титомира Шура видела по телевизору, к тому же певец являлся кумиром ее сестры и многих других девочек, поэтому она мечтательно вздохнула. По ее мнению, Стас был гораздо красивее поп-звезды, но и Богдану в привлекательности не отказать.

Как ни странно, Катя ее мнение разделяла, что стало ясно из ее следующей фразы:

– А наш Стасик все же лучше!

– Ты кого имеешь в виду? – переспросила Шура, хотя прекрасно понимала, о ком говорит Старкова.

– Радугина, конечно, – кудахтнула Катя. – А кстати, вон он, смотри!

И указала наманикюренным пальчиком в сторону лестницы. Шура проследила за ее жестом и увидела, как по ступенькам поднимается Стас. За то время, что она его не видела, Радугин мало изменился, но возмужал. Теперь его нельзя было назвать смазливым – только красивым. Фигура стала крепкой, а лицо – серьезным. Если раньше Стас постоянно улыбался, то теперь его губы были плотно сомкнуты. Он казался погруженным в свои думы, и в этой погруженности в себя выглядел просто неотразимо. Шура не могла не отметить, что Стасу очень идут длинные волосы (его каштановые кудри вились по плечам), легкая небритость и рокерский наряд: на нем были кожаные штаны, косуха и высокие шнурованные ботинки. А в руке Радугин держал мотоциклетный шлем.

– Папочка ему давно машину предлагал, – шепнула на ухо Шуре Катя, – а Стас ни в какую… Только на мотике и гоняет…

– Сто лет его не видела, – сдавленно проговорила Шура, не сводя глаз с Радугина. – Где он пропадал?

– Два последних года у бабки в областном центре жил. Там школа сильнее, вот отец его и отправил, чтоб Стас лучше подготовился к поступлению в институт. Но на выходные он всегда приезжает. Каждую субботу тут, в баре…

Пока Катя говорила, Стас вошел в зал и огляделся. Шура надеялась, что он подойдет к их столику, но Радугин только кивнул им и двинулся к барной стойке. Забравшись на табурет, заказал себе пива и принялся флиртовать с сидящей рядом девушкой.

– Вот гад! – прошипела Катя. – Специально с Тамаркой заигрывает, чтобы меня позлить…

Шура недоуменно воззрилась на нее.

– А ты что, не слышала? – приподняла Старкова выщипанную бровь. – Мы ж с ним встречаемся…

Сердце Шуры упало. Чтобы не выдать себя голосом, она молча покачала головой.

– Уже месяц, – похвасталась Катя. – Я даже с его бабкой познакомилась – была у них в гостях…

– Так чего же он сейчас… не с тобой?

– Поругались мы.

– Из-за чего?

– Не даю я ему!

– Чего? – не поняла Шура.

– Того, что ты многим даешь, – фыркнула Старкова. – Секса он хочет, понимаешь? А я согласна на него только после свадьбы!

– А он что?

– Сказал, жениться в ближайшие пять лет не собирается, как и монашествовать. И если я не передумаю, то мы расстанемся.

– Так может, тебе передумать?

– Ага, сейчас! Чтоб он попользовался мной и бросил? Нет уж, спасибочки! Я замуж за него хочу. А как еще его женить на себе, если не таким способом?

«Забеременеть от него», – подумала Шура, но вслух этого не сказала, не желала помогать сопернице подсказками. Но бывшая одноклассница, как оказалось, и сама такой способ знала:

– Можно, конечно, залететь от него и по залету женить, но… Он всегда при себе резинки носит. Без них ни с кем не спит. Небось его папочка научил! – Катя досадливо поморщилась. – Вот и не знаю, что делать… Вдруг правда бросит меня? Я не переживу…

– Ты так его любишь?

– Ой, Шура, да какая любовь? Где ты начиталась про эту ерунду? Конечно, Стас мне нравится, даже очень, но замуж за него я хочу не потому. Просто лучшей кандидатуры мне не найти. В нашей дыре – он самый завидный жених!

– Но ты же в Москву поедешь, вдруг там…

– Да, возможно, я там кого-нибудь подцеплю, но надеяться только на это – глупо. Всегда должен быть запасной вариант. А в идеале я хотела бы выйти за Стаса уже осенью и перевестись на заочное отделение… В общаге обретаться удовольствие сомнительное!

На том разговор о Стасе был закончен. Катя, увидев, что Радугин пошел танцевать с Тамарой, схватила под руку своего соседа и поволокла его на данспол. Шура тоже думала к ним присоединиться, да ее никто не приглашал, а самой навязываться не хотелось. В итоге за столиком остались только она и тот парень, что угостил ее коктейлем. Кажется, его звали Сашей. Саша был чем-то недоволен, хмурился и много пил. Опорожнив стакан, он яростно бухнул его на стол, придвинулся к Шуре и невнятно – язык заплетался – проговорил:

– Ну че, к тебе или ко мне?

Она сделала вид, что не поняла, и убежала в туалет. Когда вернулась, звучала ритмичная музыка, и можно было идти танцевать. Что Шура и сделала! На дансполе как раз были все из их компании, кроме Саши. Жаль только, Стаса видно не было. Тамары, кстати, тоже.

Шура протанцевала весь вечер, а когда пришло время закрытия бара, вместе с остальными вышла на улицу.

– Итак, мальчики, кто меня проводит? – тоном королевы спросила Катерина. Но сама при этом смотрела не на своих спутников, а на Стаса – тот был неподалеку. Радугин стоял, прислонившись к мотоциклу, и болтал все с той же Тамарой.

Проводить красавицу Старкову изъявили желание сразу двое парней. А вот Саша повис на Шуре и заявил:

– А я с этой девахой иду! Она мне ночь любви должна…

Одинец с удивлением на него воззрилась и попыталась сбросить его руку со своего плеча, но Саша еще сильнее вцепился в нее.

– Кать, – обратилась Шура к однокласснице, – скажи ему, чтоб отстал. Я ничего ему не обещала и пойду домой одна!

Но та бросила:

– Да ладно, Шур, от тебя же не убудет!

Шуру охватила паника. Спать с Сашей она не собиралась. Да, она не была девственницей, но это не значило, что готова лечь с каждым…

– Не фига тут выпендриваться! – угрожающе заявил вдруг Саша. – Я тя че, так просто коктейлем поил? Ты хоть знаешь, сколько он стоит? – И он с силой подтолкнул ее к дорожке. – Пошли, мои затраты отработаешь!

На глазах Шуры выступили слезы. Она упиралась, вырывалась, просила ее отпустить, но все было безрезультатно. И, главное, никто не спешил ей на помощь, всем было плевать, что станет с Шурой.

Вдруг она услышала за спиной:

– Сколько стоит коктейль?

Обернулась на голос. Саша тоже. Позади них стоял Стас Радугин.

– Так сколько? – повторил он.

– А тебе не по фигу? – набычился Саша.

Стас проигнорировал его реплику. Вытащив из кошелька двадцать долларов, он сунул их ему в карман, затем взял Шуру за руку и сказал:

– Девушка со мной.

– Ну ты, Стас, вообще… – с истеричными нотками выдохнула Катя.

Стас на нее даже не глянул. Он напряженно смотрел в лицо Саше и ждал, когда тот отпустит девушку. И ведь отпустил! Возможно, решил, что Шура не стоит того, чтоб из-за нее драться, а скорее просто побоялся связываться с сыном самого Виктора Радугина.

Стас улыбнулся уголками губ, после чего взял Шуру за руку и повел к мотоциклу.

– Садись, отвезу тебя домой, – сказал он, прыгая в седло.

Шура забралась на мотоцикл, а когда Стас завел мотор, вцепилась в его талию, прижалась к нему всем телом и задержала дыхание. Боже, целых пять минут они будут сидеть вот так, тело к телу, и Шура даже сможет положить свою голову ему на плечо! И почувствовать животом его ягодицы…

Воображение ее могло разыграться еще больше, но тут «Ямаха» взревела и сорвалась с места. Шура испуганно ойкнула и вцепилась в Стаса уже без всяких фривольных мыслей, лишь бы удержаться.

* * *

К бараку они подкатили через полчаса. Шура, попривыкнув к тряске и бешеной скорости, упросила Стаса покатать ее по городу. Тот не отказал, провез ее по главной улице (возвращающаяся из бара молодежь смотрела им вслед, и Шура млела от мысли, что все девчонки сейчас ей завидуют), затем по берегу реки, а напоследок по федеральной трассе, где они неслись в потоке большегрузных машин и туристических автобусов, водители которых приветственно им сигналили…

К бараку подкатили в половине третьего ночи. Дом спал – ни в одном окне не было света, и тишина стояла такая, что стрекот сверчков казался оглушительным.

– Давай посидим? – предложила Шура, указав на лавочку под кленом. Больше всего на свете она боялась отказа, но в то же время именно его и ждала. Однако Стас ее удивил.

– Я сам хотел предложить тебе, – кивнул с улыбкой. – Ночь удивительная… Такие звезды!

Он задрал голову к небу. Его густые кудри выбились из удерживавшей их резинки и заструились по спине. Шура не смогла удержаться, протянула руку к его волосам и погладила. Другие девушки предпочитали парней с короткими стрижками «площадка», а ей всегда нравились длинные волосы. Хотя будь Стас даже лысым, она не перестала бы считать его самым прекрасным мужчиной на свете.

– Растрепались? – по-своему расценил ее жест Стас. – Резинка ослабла, постоянно слетает…

Он сорвал ее и швырнул в кусты. Затем взял Шуру за руку и повел к лавке. Когда девушка села, опустился рядом. Стас был так близко, что по спине Шуры побежали мурашки.

– Замерзла? – спросил он. – Подожди, сейчас теплее станет… – И, сняв свою косуху, набросил ей на плечи.

От куртки пахло кожей (выделка была не очень хорошей) и лосьоном после бритья. Шура уткнулась носом в воротник и блаженно зажмурилась. Но тут до нее дошло, что нюхать куртку, когда рядом сидит ее обладатель, глупо, и, набравшись храбрости, опустила голову ему на плечо: так создавалась иллюзия, что они настоящая влюбленная пара…

– Зачем ты связалась с этой компанией? – спросил Стас.

– С какой компанией? – не сразу поняла Шура. Сейчас для нее не существовало никого, кроме сидящего рядом парня. – А, ты о Кате и ее друзьях… Я с ними только в баре познакомилась. – И, с тоской посмотрев на Стаса, задала волнующий ее вопрос: – Тебе она очень нравится, да?

– Катя? Нравится, конечно. Она красивая, умеет себя подать…

С каждым его словом Шурины глаза наполнялись все большей печалью, но тут Стас сказал то, что заставило ее сердце радостно екнуть:

– Но не скажу, что влюблен в нее. И уж тем более – не собираюсь на ней жениться.

– А она очень на это надеется…

– Будто я не знаю! – насмешливо бросил Стас. – Катины намерения слишком очевидны, чтобы их не заметить. Один ее приезд к моей бабушке чего стоит! Я обалдел, когда она явилась…

– То есть ты ее не звал?

– Конечно, нет. Мы не настолько близки, чтоб я стал знакомить ее с бабулей. Кстати, ей Катя не понравилась. Сказала, хитрая особа, держись, внучек, от нее подальше.

– И ты решил послушаться бабушку? – улыбнулась Шура. – Расстался с Катей?

– Мы не расстались, – убил ее Стас. – Просто поссорились. Если Катька перестанет корчить из себя недотрогу, я с удовольствием возобновлю наши отношения. Возможно, если мы станем по-настоящему близки, я даже захочу видеть ее своей женой. Пока же… – Он помолчал, затем с подростковой горячностью выпалил: – Я мужчина и платонические отношения меня не устраивают!

– Можно вопрос? – вдруг решила спросить Шура.

Стас кивнул.

– А с кем у тебя было?

– Что было?

– Ну, ЭТО?

– Ах, ЭТО… Да с одной девушкой из школы… Ты ее не знаешь…

И так покраснел, что даже темнота не скрыла. Шура, увидев, как заалели его щеки, и уловив смущение в голосе, сразу догадалась – обманывает. Не было у него пока ничего ни с кем. Стас девственник, мечтающий расстаться с невинностью. И как только к ней пришло осознание этого, Шура поняла, что у нее появился шанс стать девушкой Стаса… Хотя бы сегодняшней ночью они будут по-настоящему вместе… И он навсегда запомнит ее как свою первую женщину… Если сейчас не отвергнет!

– Ты не замерз? – спросила Шура, нежно коснувшись его предплечья.

– Да нет, – ответил он.

– А меня даже твоя куртка не спасает.

– Тогда по домам!

– Нет, подожди. Пойдем туда… – Шура указала на сарайчик в глубине палисадника.

– В курятник? – недоверчиво переспросил он.

– Это не курятник, Стас, это мое тайное убежище. Пошли, покажу.

И она повела его к сарайчику, в котором действительно оборудовала себе вполне годное в летнее время жилище: на дощатые стены наклеила плакаты, на дырявое ведро накинула скатерку и поставила банку со свечой, а из нескольких ящиков сложила лежанку, водрузила на нее матрас и застелила бельем. Именно в нем, в своем тайном убежище, она принимала поклонников.

– Ого! Да у тебя тут просто «Националь», – хохотнул Стас, плюхнувшись на «кровать».

– Может, и не «Националь», но когда на улице тепло, тут можно ночевать… – Шура подошла к лежанке и скомандовала Стасу: – Двигайся, я тоже полежать хочу.

Тот вжался в стену, освобождая ей место. Она примостилась рядом. «Кровать» была узкой, два человека умещались на ней с трудом, и чтобы лежащий с краю не свалился, его необходимо было придерживать. Что Стас и сделал, обхватил Шуру за талию.

– Так теплее? – спросил он.

Одинец кивнула. Его дыхание щекотало ей шею, и это было так чудесно, что она закрыла глаза. «Если б Стас сейчас поцеловал меня в затылок, – подумалось Шуре, – я бы повернулась, и мы встретились губами… Потом все произошло бы само собой! А то как-то стыдно первой приставать… Да и не умею я!»

– Что-то мне даже жарко стало, – сообщил Стас и завозился.

– Лежи спокойно, а то я свалюсь…

– Да я пойду, пожалуй. Поздно уже! – Он стал подниматься.

Но Шура не дала ему уйти. Забыв о том, что первой приставать к парням некрасиво, она перевернулась на спину, обвила шею Стаса руками (он как раз пытался через нее перелезть), притянула его к себе и жарко поцеловала в губы. Несколько секунд ответа не было, губы Стаса были неподвижны, тело напряжено. Но вдруг тело обмякло, а губы затрепетали. Шура, бедром ощутив выпуклость в его паху, счастливо подумала: «Не отвергнет!» – и сорвала со Стаса футболку.

Глава 7

Наши дни

Стас мчался на своей «Ямахе» по пустынному шоссе. Шлем он не надел, и льющиеся из глаз слезы мгновенно высыхали на ветру.

Он и не предполагал, что смерть отца так его потрясет. В последние годы они почти не общались, а если и случались диалоги, то все заканчивались одним – скандалом. Причем инициатором его, как правило, бывал Стас. Сын взрывался, если отец навязывал ему свою помощь или просто давал деловые советы, злился, если тот лез в его личную жизнь или пытался втянуть Стаса в свою, выходил из себя, когда отец вспоминал маму, но если не вспоминал, то Стас просто сатанел. И всякий раз при встрече с отцом он ловил себя на одной и той же мысли: «Мама умерла из-за тебя, сукин ты сын! Ее больше нет, а ты живешь… И не мучаешься угрызениями совести… И наслаждаешься деньгами, властью, бабами… Как несправедливо! Лучше б ты умер!»

И вот отец умер…

Стас газанул. Мотоцикл взревел и понесся с такой скоростью, что стоящие по обе стороны дороги деревья слились в один сплошной забор.

Когда Стасу (он тогда уже собрался уезжать с вечера встречи с одноклассниками и шел к своей «Ямахе») сообщили, что его отец убит, он не поверил своим ушам. Решил, что это жестокая шутка. Ему всегда представлялось, что папа умрет глубоким стариком, пережив всех своих врагов, и вдруг – покинул мир в расцвете лет (формально он уже был пенсионером, но энергии Виктору Сергеевичу было не занимать), да еще дал себя убить? И кому, Вере Чайке?

Ну да, Стасу сказали, что Радугина-старшего убила именно Вера. Уже потом, когда стали известны все факты, он понял: Чайка тут совсем ни при чем. А вот кто при чем, Стас даже представить не мог. Он, конечно, понимал, что у отца куча завистников, недоброжелателей, соперников, и допускал, что его кончины могут желать многие, но чтоб убить… Да еще и не руками нанятого профессионала, а своими собственными…

«Убийство не политическое, – размышлял Стас. Тогда, еще не осознав до конца всей горечи утраты, он мог логически мыслить. – Такие тщательно планируются и чисто исполняются. Хотя вполне вероятно: отца убрали потому, что он кому-то помешал как мэр или бизнесмен, он же главный акционер птицефабрики. Но решились на это спонтанно… На вечере выпускников было много людей, тесно связанных с ним. Кстати, вице-мэр тоже присутствовал, а он, пожалуй, первый кандидат на опустевшее кресло…»

Мотоцикл подбросило на кочке и повело в сторону. Стас еле удержал «Ямаху», но все же смог избежать падения. Выровняв своего железного коня, нажал на тормоз. Все, пора остановиться и отдышаться, а то и шею свернуть недолго. Он однажды уже чуть не погиб, когда вот так же гнал по ночному шоссе… Тогда его мать лежала в гробу, и до ее похорон оставались считаные часы. Стас был не в силах находиться в доме (особенно потому, что там отец запоздало убивался над телом жены), выбежал во двор, прыгнул на мотоцикл и помчался куда глаза глядят. Он гнал так, что покрышки визжали, и на одном крутом повороте мотоцикл завалился набок, полетел в кювет. Чувствуя адскую боль в придавленной «Ямахой» ноге и видя перед собой только приближающийся ствол гигантской сосны, Стас подумал: «Все, конец», – и почувствовал разочарование. То есть ничего такого, о чем пишут и говорят: будто вся жизнь пролетает перед глазами. Он ощущал только сожаление о том, что жизнь так быстро подошла к концу…

Но тогда все для Стаса кончилось благополучно. Он даже не пострадал серьезно. Только ногу сломал и на похоронах матери был в гипсе. От черепно-мозговой травмы его спас шлем. Если б не он, возможно, не было бы уже Стаса Радугина на свете.

После той аварии он всегда ездил в шлеме. И только сегодня не надел. А все потому, что разбил его: когда осознал, что отца больше нет, шарахнул шлемом об асфальт, вскочил на мотоцикл и погнал в темноту…

В кармане куртки затрезвонил мобильный телефон. Стас вытащил его, глянул на экран и сильно удивился, обнаружив шестнадцать неотвеченных вызовов. Оказывается, ему все время звонили, да только он не слышал. На сей раз связаться с ним хотел давний отцовский товарищ, владелец единственной частной нотариальной конторы города Забудкин.

– Здравствуйте, Андрей Саныч, – поприветствовал его Стас. Голос его был на удивление спокоен, хотя внутри все дрожало.

– Привет, Стас… – И с тяжким вздохом сказал: – Соболезную.

Стас молчал. Он не знал, как реагировать на соболезнования, хотя, когда умерла мама, слышал их многократно. К счастью, Андрей Александрович и не ждал от него каких-то ответных слов. После небольшой паузы он бросил еще одну фразу:

– Если потребуется помощь, обращайся.

– Спасибо, Андрей Саныч, но думаю, я сам справлюсь. – Стас, решив, что Забудкин звонит, чтобы выразить соболезнование, хотел попрощаться, но нотариус продолжил разговор:

– Стас, ты меня не понял. Я предлагаю тебе помощь не дружескую… Нет, ее, конечно, тоже, но сейчас речь не о том. Похоже, тебе понадобятся услуги адвоката, а я, если ты помнишь, еще и адвокат по гражданским делам.

– Андрей Саныч, объясните, я ничего не понимаю… Зачем мне адвокат?

– Чтобы опротестовать завещание отца.

– Отец оставил завещание?

– Да, Стас, оставил. Еще год назад. У Виктора тогда боли в паху появились, и он решил, что у него рак. Оказалось, банальная грыжа, которую легко удалили. А завещание он решил оставить.

– И кому же отец завещал все свое движимое и недвижимое? Только не говорите мне, что любовнице…

– Нет, что ты! Ее вообще нет в завещании.

– Ну, тогда я спокоен…

– Но есть другие люди. А конкретно: двое. И эти двое получат ничуть не меньше, чем ты. Самое же главное, акции птицефабрики отец отписал не тебе. Как и дом.

Сказать, что Стас был удивлен, значит, ничего не сказать. У него просто в голове не укладывалось, что отец по сути дела лишил его наследства. А как это еще назвать, если самое ценное – акции и огромный дом – отписаны не ему, единственному сыну, а каким-то посторонним людям? В принципе, Стасу ни хоромы отцовские, ни ценные бумаги не нужны были, ему вполне хватало того, что он имел: старенького коттеджа, своей фирмы и мотоцикла. Но дело-то не в том, а в отношении… Разве можно так с сыном?

– Могу я узнать, кто эти люди? – спросил Стас, немного придя в себя.

– Вообще-то я не имею права называть имена до оглашения… Но раз уж сказал «А», скажу и «Б», ты все-таки мне не чужой…

– Кто они, Андрей Саныч? – поторопил его Стас.

– Акции должна унаследовать Вера Николаевна Чайка, а дом Александра Леонидовна Одинец.

Глава 8

Наши дни

Шура вела подругу по узкому, поросшему высоченной крапивой проулку к своему дому. Каким образом она умудрялась не обжигать ноги, Вера могла только гадать. Сама она уже несколько раз задела жгучие стебли, и если б на ней было платье, а не брюки, сейчас бы не только щиколотки, но и голени покрылись зудящими пупырышками.

– Помнишь мой дом? – спросила Шура, выводя ее на улицу.

Вера прекрасно помнила барак, в котором жила семья Одинец. Это было приземистое двухподъездное строение из потемневших от времени бревен. Зимой, осенью и ранней весной он выглядел так уныло, что нагонял тоску, но летом барак не казался таким мрачным. А все из-за росших в палисаднике кленов. Их сочная зелень не только радовала глаз, но и почти целиком скрывала развалюху – из-за крон выглядывала лишь остроконечная крыша, покрытая играющим на солнце алюминием.

– Конечно, – ответила Вера. – Но он, кажется, не на этой улице находился… Или я ошибаюсь?

– Нет, ты права. Я жила на Суворова, а теперь на Лядова. И это она. – Она указала на прикрепленную к близстоящему дому табличку с названием улицы. – А улица Суворова идет параллельно. Только моего дома там больше нет…

– Снесли наконец?

– Сгорел. А нам дали комнату в другом бараке, на другой улице. Я веду тебя туда.

– И вы все живете в одной комнате? – ужаснулась Вера. – Ты, сестра и родители? Или сестра замуж вышла?

– Родители умерли. Сгорели при пожаре. А сестра замуж не вышла. Опять сидит. Уже третья ходка у нее.

– Сочувствую, – только и могла сказать Вера.

– Отца мне нисколько не жаль. Это же он дом поджег. А вот маму очень жалко. Она к тому времени уже не пила, мне помогала… – Шура тряхнула головой. – Ладно, не будем о грустном… Тем более что мы уже пришли.

Это был точно такой же барак, в каком когда-то жила семья Одинец. Разве что в палисаднике не росли клены, а крыша была покрыта толем.

Шура провела Веру к первому подъезду и, перед тем как войти внутрь, указала на окно слева от двери:

– Вот моя комната. В соседней старуха живет. У нее недержание мочи, поэтому в прихожей вонь стоит. Не обращай внимания. Мы с тобой пойдем на кухню, там не пахнет…

Когда они достигли двери в квартиру, Шура отперла ее и пригласила Веру внутрь. Та зашла. Запах мочи ударил в нос сразу. Вера поморщилась, а Шура, похоже, уже привыкла и не выказала недовольства. Скинув туфли, она прошествовала к своей двери, приоткрыла ее и заглянула в комнату. Вера сначала решила, что подруга хочет что-нибудь оттуда взять, но когда услышала сонный детский голосок: «Мама, ты?» – поняла: та проверяла ребенка.

– Да, детка, я, – ответила Шура. – Спи.

И тихонько прикрыла дверь.

– Почему ты не сказала, что у тебя есть ребенок? – укорила ее Вера. – Я б велела шоферу игрушку какую-нибудь купить… – Она заглянула в пакет и, изучив содержимое, констатировала: – Кроме конфет, малыша порадовать нечем.

– Ничего, этого достаточно, – уверила ее Шура. – Каринка любит шоколад, а я его нечасто покупаю.

– Сколько ей?

– Пять лет в следующем месяце исполнится.

– Красивое ты ей имя выбрала – Карина. И с фамилией Одинец гармонирует.

– Ее фамилия Малышева.

– Так ты замужем?

– Была.

– Развелась?

– Вдова. Муж сгорел вместе с родителями. Пытался вытащить из огня маму, но не смог…

– Какой кошмар!

– Да, Вера, это был кошмар. Осталась я одна с грудной дочерью на руках. Без средств к существованию и жилья… – Шура горестно вздохнула. – С Пашей – так звали мужа – мы жили не очень богато, вернее – совсем небогато. Он работал шофером при ЖЭКе, получал мало, но не пил и все деньги нес в дом. А еще у него были золотые руки. Он так здорово нашу комнату обустроил (Маринка сидела тогда, и мы заняли так называемую детскую), что мне и в бараке хорошо было. Только отец омрачал наше существование. Но с появлением в доме Паши даже он стал тише себя вести: не орал, не дрался, вещи не крал. Один раз спер у меня кольцо обручальное, так муж ему таких тумаков надавал, что папаня больше к нам в комнату не совался…

Рассказывая свою грустную историю, Шура провела Веру в кухню, большую часть которой занимал котел АГВ. Кроме него здесь стояли плита, два стола и один старый холодильник. А вот посудного шкафа не было, и чашки-тарелки громоздились на широченном подоконнике.

– В общем, все у нас хорошо было, – продолжала Шура, усаживая Веру за стол. – Мама мне с дочкой помогала, муж по-хозяйству, и я была почти счастлива… Но в одночасье все рухнуло! Я когда их троих похоронила, в запой ушла. Пила так, что дочку чуть не угробила. Молоко у меня пропало, и кормить ее нужно было молочной смесью, а я все деньги (люди всей улицей скинулись, чтоб мне помочь) пропивала. Карина от голода орала, но я не слышала – спала пьяная, когда же просыпалась, бежала за опохмелкой, забывая о детском питании. Короче, едва ее голодом не заморила. Когда поняла, что дочка чуть живая, опомнилась. Те деньги, что остались, потратила на кодирование. И начала новую жизнь. В который уже раз…

– Ты молодчина!

– Я знаю, – улыбнулась Шура. Она успела накрыть на стол и теперь разливала коньяк. – Ну, давай за это и выпьем… И за встречу.

Они чокнулись. Шура залпом выпила коньяк и поморщилась:

– Гадость.

– Зря ты, «Хеннесси» – очень хороший коньяк.

– А по мне – клоповник. – Шура торопливо сунула в рот шоколадную конфету. – Ты-то как, Вер? Расскажи хоть о себе. Я тебе уже всю свою жизнь поведала, а ты молчишь…

– У меня все хорошо, Шура. Много работаю, на личную жизнь времени мало остается. Так что семьи нет.

– А любимый человек?

– Есть бойфренд, Алексей. Очень успешный предприниматель. Такой же трудоголик, как я. Видимся раз в неделю, и так уже на протяжении двух лет. Не могу сказать, что люблю его, но определенные чувства испытываю.

– Я тоже Пашу не любила. Ценила, уважала, симпатизировала ему, но и только…

Вера, услышав признание, нисколько не удивилась. В Шурином сердце никакому другому мужчине, кроме Стаса, места не было!

– Вер, давай, что ли, Виктора Сергеевича помянем? – предложила Шура. – Знаю, ты его за что-то ненавидела, но чисто по-человечески надо…

И, не дожидаясь Вериного согласия, принялась разливать коньяк по стопкам. Она наполнила только одну, когда в окно кто-то стукнул.

– Блин! – выругалась Шура, от испуга расплескав коньяк. – Кого там черти принесли? Опять поди алкаши окна перепутали – тетка за стенкой самогонкой торгует, а все ее клиенты ко мне прутся… – Она рванула занавеску, выглянула, и выражение ее лица мгновенно переменилось. – Стас? – ахнула она. – Ты?

– Я, – ответил он, голос был хорошо слышен через открытую форточку. – Можно мне войти?

– Конечно, заходи, квартира два, там дверь открыта…

Он кивнул и скрылся из виду. Шура тут же стала суетливо поправлять прическу, одергивать платье и стирать с нижних век несуществующие потеки туши.

– Помада есть? – выпалила она, кидаясь к Вере.

– Блеск есть.

– Давай быстрее!

Вера порылась в сумочке и, вытащив тюбик, протянула Шуре. Та, не глядя в зеркало, мазнула им по губам, затем схватила с холодильника пузырек с псевдофранцузскими духами и щедро ими обрызгалась. После чего, по всей видимости, сочла себя готовой к встрече и пошла в прихожую.

Стас как раз переступил порог квартиры.

– Я не помешал? – спросил он.

– Нет, что ты! – заверила его Шура. Ее голос дрожал от радостного волнения. – Проходи.

Стас прошествовал за ней в кухню. Увидев Веру, нахмурился – не ожидал ее тут застать (когда заглядывал в окно, не заметил, что она сидит за столом), но быстро с собой справился.

– Хорошо, что и ты здесь, – сказал он. – Нам нужно поговорить.

– Мне оставить вас? – спросила Шура. Голос ее чуть дрогнул.

– Нам троим поговорить надо. – Стас указал ей на пустующий стул. – Сядь, Шура. Я хочу у вас кое о чем спросить…

Но он не успел задать свои вопросы, поскольку на пороге кухни показалась заспанная девочка. Она терла кулачками глаза и канючила:

– Ма-ам, я не хочу больше спа-ать…

– Вижу, как не хочешь, глаза вон продрать не можешь! – рассердилась Шура. – А ну марш в кровать!

– Ну, ма-ам… – Карина просительно посмотрела на Шуру, затем перевела взгляд на Веру, улыбнулась ей и обратила взор на Стаса. – А я вас знаю, – сообщила она. – Вы с мамой в одном классе учились, я вас на фотографии видела. Мама ее в столике хранит, но часто достает и…

Шура не дала дочери договорить, строго сказала:

– Быстро в постель!

Но хитрая девочка уходить не хотела, поэтому нашла предлог, чтоб остаться еще на минутку:

– Пить хочу. Дай мне водички. – А увидев на столе бутылку пепси, добавила: – А лучше лимонадику.

Шура налила дочери колы. Пока она пила, Вера разглядывала Карину и поражалась ее привлекательности. Шурина дочь была похожа на мать, но в то же время сильно от нее отличалась. У девочки были такого же цвета глаза, тот же пуговичный нос, тот же маленький рот, что у Шуры, но из-за длинных темных ресниц глаза были очень выразительными, а мелкие черты не казались таковыми на узеньком личике. Это у мамы были круглые щеки и тяжелая челюсть, а у дочери нежный овал лица и остренький подбородок. Волосы Карины чуть вились и спадали темными локонами до середины лопаток.

– Все, твоя душенька довольна? – спросила Шура у дочери, когда та опорожнила стакан.

– Конфеточку еще хочу.

– Перебьешься!

– Ну, ма-ам, тебе что, жалко? – закапризничала Карина.

– Действительно, мама, тебе разве жалко? – улыбнулся Стас. Полез в карман куртки и, достав огромную шоколадную плитку, протянул девочке: – Держи, красавица.

– Ой, какая большая! – восхитилась та. – Я ее всю могу съесть?

– Только не за один раз, ладно? А то твои красивые зубки выпадут!

– Но она вся моя?

– Конечно, я ж ее специально для тебя покупал. – Он легонько щелкнул девочку по носу. – А теперь беги в кровать!

Карина, сунув шоколадку под мышку, унеслась в комнату.

– Очаровательная у тебя девочка, – сказал Стас, проводив Карину взглядом. – На мужа похожа?

– Нет, совсем не похожа. Но мастью в него.

– Ты знал, что у Шуры есть дочь? – спросила Вера. Впервые она обратилась к Стасу напрямую.

– Шура сказала мне об этом сегодня. Мы же сто лет не виделись…

– Живете в одном городе и не видитесь?

– Представь себе.

– А нам и негде, по сути, пересекаться, – пожала плечами Шура. – Обитаем в разных районах, живем разной жизнью. Я из школы в садик, потом домой, ложусь рано, нигде не бываю – ни в ресторане, ни в спортклубе, ни в дорогих магазинах, продукты на рынке покупаю, там подешевле…

– Я даже не знал о несчастье, приключившемся с Шуриной семьей. Меня тогда не было в городе. Вернулся спустя два года.

– И ни разу с тех пор о Шуре не вспомнил?

– Кто бы говорил? – огрызнулся Стас.

– А давайте выпьем? – предложила Одинец, чтобы разрядить обстановку.

– Я за рулем, – покачал головой Стас. – К тому же я ненадолго…

– Ты что-то хотел у нас спросить? Что именно?

– Вы в курсе, что мой отец включил вас в свое завещание?

– Кого это – нас? – недоуменно насупилась Шура, а бутылка коньяка в ее руке замерла над стопкой.

– Тебя и Веру.

– Что за ерундовина?

– Тебе он отписал свой особняк, Вере – акции.

Шура открыла рот и просидела так, похожая на рыбу, несколько секунд, а потом вдруг рассмеялась.

– Я не шучу, Шура, – оборвал ее смех Стас.

– Да брось! – отмахнулась та. – С какой бы стати Виктору Сергеевичу оставлять мне дом?

– Вот это я и хотел бы узнать… у тебя.

– Стас, поверь, я впервые слышу о завещании. Вообще думала, что твой отец, если когда-то и знал о моем существовании, то давным-давно забыл о нем. – Шура беспомощно посмотрела на подругу: – А ты, Вера, что скажешь? Для тебя тоже шок узнать о том, что мы наследницы Виктора Сергеевича?

– Шокировать меня сложно, но я удивлена, скажу честно.

– Есть у вас какие-нибудь версии? – Стас посмотрел сначала на Веру, остро и недолго, затем перевел взгляд на Шуру. – С чего вдруг отец так расщедрился, что отписал практически посторонним людям значительную часть своего имущества?

Обе женщины молчали. Однако Шура хоть пыталась, что было видно по ее лицу, найти ответ на заданный вопрос. Вера же казалась абсолютно отстраненной, будто ее совсем не волновал ни тот факт, что ее сделали наследницей контрольного пакета акций преуспевающего предприятия, ни то, что послужило этому причиной. Стаса ее равнодушие разозлило, и он выпалил:

– Между прочим, когда сей факт станет известен следователю, у него появится еще одно основание подозревать Веру в убийстве.

– А меня? – испугалась Шура.

– Тебя, наверное, тоже. Но пока ты вроде бы не входишь в круг подозреваемых. Или я ошибаюсь?

– Меня даже не допрашивали.

– Скоро будут. Так что позаботься об алиби.

– Каким образом? – еще больше разволновалась Шура.

– Вспомни тот вечер поминутно, а главное: с кем и в какое время общалась, когда осталась одна. Если в момент убийства отца – более-менее точное время будет установлено после вскрытия, но ориентировочно смерть наступила между восемью и половиной девятого – ты была в чьей-то компании, хорошо. Найди того человека и попроси подтвердить сей факт.

Шура нервно сунула в рот конфету и стала ожесточенно ее жевать. Она всегда, когда погружалась в размышления, начинала есть. А лучше – что-нибудь грызть. Например, семечки или сухари. У нее никогда не было красивых ногтей, потому что, если под рукой не было ничего съестного, она принималась их обкусывать.

– Нет у меня алиби! – воскликнула она, проглотив конфету. – Я одна сидела в лаборантской, потому что только там можно было отдохнуть от шума и людей.

– И никто не может этого подтвердить?

Шура отрицательно покачала головой. Конечно, никто, ведь она специально скрылась от посторонних глаз, чтобы спокойно поплакать. Стаса давно не видела, вроде бы подзабыла, поуспокоилась, поостыла, а оказалось, чувства только дремали. Теперь проснулись и не давали покоя…

– Плохо дело, – вздохнул он. – У всех у нас плохо…

– И у тебя? – встрепенулась Шура.

– А ты думаешь, я вне подозрения?

– Разве нет?

– Конечно, нет. Я все ж таки основной наследник. Кроме того, ни для кого не секрет, что в последнее время мы с отцом не ладили. А самое главное – и у меня алиби нет. С восьми до половины девятого я просидел на лестнице, ведущей в радиорубку.

– Что ты там делал?

– Курил и думал…

Стас не сдержался – бросил взгляд на Веру. Шура заметила и помрачнела. Что ж, понятно, о ком он думал. Конечно, не о ней, а о Вере. В то время как Шура лила слезы по Стасу, сам он грустил о тех временах, когда они с Чайкой…

– У меня предложение, – громко сказала Вера. – Так как все мы заинтересованы в том, чтобы убийца был поскорее найден, давайте попробуем если не сами его вычислить, то хотя бы помочь следствию информацией.

– Мысль хорошая, – заметил Стас. – Мне она тоже пришла в голову, только я, убей, не знаю, с чего начать.

– У тебя есть знакомые в милиции?

Немного подумав, Стас ответил:

– Найдутся.

– Нам нужны материалы дела. Все, что есть. Их можно добыть?

– За деньги, по-моему, возможно все.

– Тогда отлично. С деньгами проблем не будет, я дам сколько потребуется.

– Да я вроде и сам не бедствую, – проворчал Стас. – Я прямо сейчас сделаю звонок… – Он вытащил мобильник.

– А не поздно? – обеспокоилась Шура. – Неудобно людей в такой час беспокоить…

– Я хочу обратиться к приятелю отца, который четверть часа назад сообщил мне о завещании. Не думаю, что он уже спит.

– Он что, милиционер?

– Нет, адвокат, – ответил Стас, а затем проговорил в трубку: – Андрей Саныч, извините за беспокойство, но вы сами предлагали помощь… Да, она мне нужна. Но это касается не завещания… – Тут Стас сделал паузу и обеспокоенно спросил: – Я точно не помешал? Слышу женский голос… Вы не один?

Дальнейших его слов девушки не услышали, поскольку Стас вышел в прихожую и вел разговор там.

Пока он беседовал с адвокатом, Шура с Верой сидели молча. Первая без слов разлила коньяк, вторая взяла свою стопку и опрокинула ее в рот. Шура сразу же последовала примеру подруги. А тут и Стас вернулся.

– Андрей Александрович обещал сделать все возможное, – сообщил он, усаживаясь на табурет. – Но результаты будут только завтра.

– Понятно, – кивнула Вера. – И у меня есть еще одно предложение: осмотреть дом Виктора Сергеевича, и в частности его кабинет. Возможно, именно там мы найдем хоть какой-то намек на то, за что его убили. А главное – кто его убил.

– А разве милиция этого не сделала? – поинтересовалась Шура.

– Пока нет, – ответил Стас. – Иначе мне бы сообщили охранники.

– Тогда поехали! – воскликнула Вера и резко встала. – Прямо сейчас.

– Хорошо, поедем.

– А мы уместимся втроем на мотоцикле?

– Шура, тебе, наверное, лучше дома остаться. У тебя ж ребенок. Разве можно девочку одну оставить?

– Почему нет? – растерянно протянула Одинец.

– Потому что вокруг дома алкашня шляется. А вдруг кто-то из них в квартиру вопрется? В лучшем случае напугают ребенка до полусмерти, а в худшем… Сама понимаешь! – И Стас решительно подвел итог: – В общем, иди к дочке, а мы поехали. Завтра увидимся, пока!

И он двинул в прихожую. Вера, бросив Шуре беззвучное «Пока», последовала за ним. Одинец проводила бывших одноклассников потерянным взглядом, а когда за ними захлопнулась дверь, обессиленно опустилась на табурет и беспомощно заплакала. В который уже раз за последние сутки!

Глава 9

1997–1998 годы

У Шуры был день рождения – ей исполнилось двадцать два года. По этому случаю родители напились уже в десять утра и теперь, в три часа дня, валялись на полу террасы. Да и сама именинница тоже приняла на грудь. Вчера к ней с двумя бутылками портвейна «Кавказ» и тортом заявился бывший одноклассник Петька, который, оказывается, помнил об ее дне рождения. Они осилили одну «бомбу» и половину торта, а потом улеглись на продавленную койку и занялись сексом, так что Шуре было чем сегодня отпраздновать знаменательное событие.

В последнее время она стала много пить. И курила одну сигарету за другой. А партнеров меняла так часто, что, если б надумала сосчитать, сколько их было хотя бы за год, запуталась бы. Да и не смогла бы вспомнить всех, потому что некоторые оказывались в ее постели, когда она была очень пьяна, а ускользали до того, как Шура трезвела.

Она по-прежнему работала уборщицей, но тех грошей, которые зарабатывала, не хватало даже на дешевые вещи, только на еду. Да еще сестра угодила в колонию – ей хоть иногда передачки надо было слать. Родители, понятное дело, об этой обязанности даже не вспоминали. Приходилось Шуре изворачиваться и выкраивать из своей копеечной зарплаты средства на посылки. Поэтому одевалась она, как пугало: во все старое, линялое, вышедшее из моды. Приличным в ее гардеробе было только платье-сарафан из джинсовой ткани (одна женщина с работы отдала из-за того, что оно порвалось на видном месте, а Шура закрыла дырку вышивкой, и стало незаметно), которое она сегодня и надела. День рождения как-никак!

Налив в единственный целый фужер остатки портвейна, Шура разместилась с ним на крылечке и стала раздумывать, как отметить праздник. Варианта было три: остаться дома, пойти на речку или в гости. Но дома – пьяные родители, которые вот-вот проснутся, на речку ее Васька звал, но от него, кроме бутылки пива, ничего не дождешься, а в гости – к Кольке Косому. Ему было уже двадцать пять, но он все оставался девственником, ни одна девушка с ним спать не хотела, вот он и решил к Шуре подкатиться. Короче, все три варианта были никуда не годными, и от этого приподнятое было портвейном настроение начало стремительно падать.

Когда на дне фужера остались последние капли вина, а в душе – лишь надежды, Шура увидела, как к калитке подходит девушка. Невысокая, худенькая, белокурая. Одета – великолепно. Вроде бы просто: в джинсы, футболку и курточку, но Шура сразу поняла, что все вещи фирменные и очень дорогие. Еще у незнакомки была классная прическа, похожая на каре с густой, до глаз челкой, а затылок выбрит замысловатым узором (это стало видно, когда девушка обернулась, чтобы закрыть за собой калитку).

– Вы к кому? – спросила ее Шура.

– К тебе, – ответила девушка с улыбкой. – Не узнаешь?

Шура прищурилась. Лицо нежданной гостьи показалось смутно знакомым, но Одинец решила, что она просто похожа на какую-нибудь журнальную красотку. Уж очень эффектная: темно-карие глаза, четкие брови, маленький нос и небольшой, но пухлый рот, подчеркнутый яркой помадой.

– Шур, ну ты что? – со знакомой интонацией проговорила девушка. – Это же я, Вера!

Шура недоверчиво нахмурилась. Вера в ее жизни была одна – Чайка, но она давно уехала из города. К тому же та Вера была настолько дурна собой, что…

– Да, да, это я, – рассмеялась Вера, – та самая Чайка!

– Не может быть, – только и смогла выговорить Шура.

Вера вновь залилась смехом и, порывисто подавшись вперед, обняла школьную подругу.

– Поздравляю с днем рождения! – Она вынула из сумочки перевязанную шелковой ленточкой коробку. – Я помню, тебе нравились духи нашей директрисы. У нее был «Пуазон». Надеюсь, твой вкус не изменился… – Вера протянула духи Шуре. – Это тебе!

– Спасибо, – счастливо улыбнулась Одинец. Духов ей никогда не дарили. Да ей, собственно, вообще ничего не дарили, ведь вино и сигареты не в счет, как и дежурные гвоздики на 8 Марта всем женщинам ЖЭКа.

– Ты совсем не изменилась! – сказала Вера. – Я тебя помню именно такой.

– Зато ты… – У Шуры не нашлось слов, чтобы передать свои эмоции.

– Я старалась, – усмехнулась та.

На самом деле Вера не просто старалась – она из кожи вон лезла, чтобы измениться. Причем не только внешне…

Когда тетка увезла ее в другой город, то первые две недели девочка не выходила из дома. Тетя Катя пропадала все дни на работе, а Вера сидела в квартире, выбираясь подышать только на балкон. А когда опекунша спрашивала у нее, ходила ли она гулять, врала, что да. Но лету пришел конец, и Вера больше не могла оставаться дома, нужно было идти в школу.

Первого сентября она ждала, как Судного дня. И не зря! Уже на линейке к ней начали цепляться и нарекли ее Медузой (получше, чем Опарыш, но тоже мало приятного). Вера понимала, что если так пойдет дальше, то уже к концу недели она превратится в главного школьного аутсайдера. А коль защищать ее теперь некому, то надо придумывать что-то самой. Да только что? Отвечать хамством на хамство? Огрызаться в ответ? Лезть в драку? Но ничего этого Вера делать не умела, да и не хотела учиться. Она же не хамка и не драчунья, просто девочка, не похожая на остальных.

После долгих раздумий Вера все же нашла решение проблемы. Конечно, не была уверена на сто процентов, что сможет избавиться от нападок, но не сомневалась в одном: ни Опарышем, ни Медузой ее больше не обзовут!

Забрав документы из школы, в которой проучилась два дня, Вера подала их в другую. Перед тем как отправиться туда впервые, провела подготовительную работу, а именно: выкрасила волосы в зеленый цвет и начесала их так, что они встали дыбом, в получившийся стог навтыкала прищепок, а глаза накрасила. Да еще поверх синей школьной формы нацепила куртку, сварганенную из теткиного дождевика. Этот полиэтиленовый плащик Катерина привезла из Чехословакии. Он был стального цвета, как космический скафандр, и Веру привлек именно его оттенок. Уж коль ей суждено сегодня обзавестись новым прозвищем, так пусть это будет Инопланетянка.

Когда Вера в таком виде явилась в школу, все были в шоке. Особенно классная руководительница. Но и ребята не сдержали эмоций: сначала, когда новая ученица вошла в класс, все замолкли, потом дружно засмеялись, а затем стали наперебой интересоваться, с какой планеты она прилетела. Вера, хоть и умирала от страха, смогла сохранить внешнее спокойствие. Более того, нагло хлопнув пузырем жвачки, ответила: «С Марса!» – и в сопровождении учительницы покинула класс: ее повели к директору. Тот, естественно, отправил Веру домой приводить себя в порядок. Она вернулась в школу только на следующий день, без прищепок и начеса, зато с двумя хвостами на макушке, один из которых был черным, а другой синим. Рядок между ними был украшен разноцветными бусинками – их Вера приклеила к волосам «Моментом».

Не стоит и говорить, что директору вновь не понравился внешний вид восьмиклассницы Чайки. Веру снова отправили домой, и теперь ее возвращения ждали не только педагоги, но и ученики. Всем было интересно, что придумает Марсианка (теперь у нее было такое прозвище), чтобы досадить преподам.

Эксперименты над своей внешностью Вера вела недолго. Спустя две недели в школу вызвали тетю Катю и потребовали от нее навести порядок на голове племянницы. Та, недолго думая, отвела Веру в парикмахерскую и велела постричь ее под мальчика. Однако девочка упросила мастера обрить ее «под ноль» и на следующий день заявилась в школу с бритым черепом. «А что вам не нравится? – с деланым удивлением спросила она, представ пред очи возмущенного директора. – На голове теперь полный порядок, как вы и требовали…»

И наконец-то от Веры отстали. Тем более что вела она себя примерно, училась сносно и с одноклассниками не конфликтовала. Да, Веру наконец приняли в коллектив. Всеобщей любимицей она, увы, не стала, но и в аутсайдерах больше не ходила. Ее считали девушкой со странностями и обращались к ней исключительно «Марсианка», но Веру новое прозвище совсем не обижало.

Год пролетел незаметно. Вера окончила восьмилетку, и тетя стала настаивать на ее поступлении в ПТУ. Особыми талантами девушка не блистала, а Катерина преподавала в училище, где готовили поваров, швей и парикмахеров. Вера, по ее мнению, могла получить специальность кондитера и уже в семнадцать лет иметь кусок хлеба. Вернее, торта. Но племянница вдруг заартачилась. А все из-за нового своего увлечения – компьютера. Когда летом выпускники занимались общественно полезным трудом, Вере досталась уборка кабинета информатики. В нем стоял самый настоящий компьютер, который девушка раньше видела только по телевизору. Естественно, Вере стало любопытно, она включила его и стала жать на клавиши. Когда преподаватель информатики зашел в класс, чтобы проверить, как ученица справляется с уборкой, он чуть не умер от разрыва сердца – Чайка стерла половину программ и сбила все настройки. Ей влепили строгий выговор, отчитали на школьной линейке и снизили оценку по поведению, но Веру это не тронуло. Главное, она поняла, чем ей хочется заниматься в будущем.

А вот тетя Катя известие о том, что племянница собирается податься в программисты, восприняла скептически: «Да какой из тебя компьютерщик? – хмыкала она. – У тебя по математике хоть и четверка, но слабая. К тому же ты рассеянная. И глаза у тебя чувствительные, разве с такими можно часами у монитора сидеть? Эдак вечно с красными белками ходить будешь, как кролик…»

Но Вера ничего не желала слушать. Она приняла решение и не собиралась от него отказываться. А вот с внешним видом надо было что-то делать. Вечно удивлять одноклассников ей надоело, да и надобность в том исчезла, и Вера приняла решение вернуть себе нормальный облик. Но только не тот, что был до ее превращения в Марсианку. Больше никаких Опарышей и Медуз. Никаких бесцветных бровок и воспаленных глазок. Никаких неопрятных хвостиков и невзрачных платьев. Ей уже почти пятнадцать, взрослая девушка. За другими ее одноклассницами парни ухаживают, а она для всех все еще бесполое существо с далекой планеты…

За лето Вера отрастила волосы. И перед 1 сентября попросила у тети отвести ее к приятельнице-парикмахерше, преподающей в училище и принимающей клиентов на дому. Чайка решила сделать хорошую стрижку и выкрасить волосы в темный цвет. Однако мастерица, услышав просьбу Веры, твердо сказала:

– Никакой краски, милочка! Тебе же несказанно повезло, ты – натуральная блондинка. И хочешь все испортить? Нет, нет и нет! Оттеночек можно придать, но и только. А вот брови с ресницами сделаем темными. Чтоб каждый день не краситься. – И, усадив Веру в кресло, женщина добавила: – И запомни на всю жизнь, деточка: с твоим лбом тебе показана челка. И желательно носи каре. С ним ты будешь всегда выглядеть экзотично.

Девушка ее совет запомнила на всю жизнь. И не изменяла ни цвет волос, ни прическу. Разве что иногда позволяла себе маленькие вольности: яркие прядки, нанесенные тушью, и выбритые узорчики на затылке.

А когда Вера поступила в областной институт и переехала в большой город, то нашла и свой стиль. Тогда только-только стали открываться секонд-хенды, и Вера, имеющая нестандартно маленький для европейки размер одежды, отыскивала в них совершенно чудесные вещи от японских дизайнеров. Куртку «Кензо», что была на ней сегодня, она обнаружила именно в комиссионке, и прошло с того момента уже три года…

– Ой, Вера, у меня нет слов! – донесся до задумавшейся Чайки Шурин голос. – Ты такая красотка! А куда делся твой вечный диатез? Лосьоны какие-нибудь чудодейственные покупаешь? Или просто замазываешь тональником?

– Вот тут я не приложила ни капли усилий, – честно призналась Вера. – Диатез сам с возрастом прошел, хотя сладости я люблю…

– Ой, а у меня торт остался! Будешь?

– Может, прогуляемся? Или посидим в кафе… Надеюсь, в городе оно появилось?

«Деликатная, – подумала Шура. – В гости не просится, понимает, что там пьянь моя валяется… И про то, что я подурнела от вина, молчит… А что в кафе зовет, так просто не догадывается, что у меня денег даже на пару бутылок пива нет…»

– Давай лучше прогуляемся, – предложила Шура. – Ну его, этот бар, надоел…

Она хотела добавить, что там всегда одни и те же рожи, но резко замолкла. А все потому, что у калитки материализовался еще один гость: широкоплечий парень среднего роста с длинными волнистыми волосами. Он был в темных очках и с букетом роз в руках. Завидев Шуру, гость помахал цветами и крикнул:

– С днем рождения!

Шура хотела сказать «спасибо» и улыбнуться, но слова застряли в горле, а губы предательски задрожали… Ведь это был Стас! Он пришел поздравить ее с днем рождения! С цветами!

Пока бывший одноклассник преодолевал расстояние от калитки до крыльца, Шура сумела справиться с волнением и даже улыбнулась (правда, довольно вымученно). А вот чуть небрежный тон получился:

– Привет, давно не виделись!

– Это точно, – кивнул Стас и чмокнул ее в щеку. Затем сунул ей в руки букет: – Держи!

Шура утопила лицо в розах и с наслаждением втянула носом их аромат. Он был очень слабый, но ей казалось – пахнет божественно.

– Поставь в вазу, чтоб не завяли, – посоветовал Стас. – Я их из соседнего города вез, а то ведь у нас цветов не купишь, сама знаешь.

Шура помчалась за банкой с водой, а Стас повернулся к Вере и, сведя густые брови, задумчиво проговорил:

– Вроде я тебя знаю… Только вот не могу… – Тут его глаза округлились. – Черт побери, неужто Верка?

Чайка радостно закивала.

– Ну, значит, все три мушкетера в сборе! – воскликнула вернувшаяся Шура, чтобы отвлечь внимание Стаса от Веры. – Почти по Дюма – десять лет спустя…

– С тобой мы не виделись только пять, – возразил Стас, – а вот с Верой…

Он закатил глаза, мысленно подсчитывая годы разлуки, но Вера сделал это быстрее:

– Девять лет. Так что Шура ошиблась лишь чуть-чуть.

– Какими судьбами ты здесь? – поинтересовался Стас.

– Я вернулась.

– Да ты что. Правда? – обрадовалась Шура. – Как здорово!

– У нас в институте ярмарка вакансий проводилась, и я выбрала Первый коммерческий банк вашего… вернее, нашего города.

– Ты его выбрала, а не он тебя? – уточнил Стас, который знал, что такое ярмарка вакансий – в их институте проходило нечто подобное, но там работодатели из десятка кандидатов-выпускников выбирали одного.

– Совершенно верно. Не хочу хвалиться, но я была лучшей на потоке. К тому же окончила сразу два факультета… В общем, я ценный кадр.

– С ума сойти! – восхитилась Шура. – Два факультета! А когда-то на одни тройки училась.

– Нет, у меня была одна четверка. По математике. Вот к ней у меня оказался бо-ольшой талант. Особенно к программированию. И в автоматических процессах я разбираюсь отлично, была единственной девушкой в группе. А вот в гуманитарных науках – полный ноль. И пишу с ошибками. Спасибо компьютеру, что он их за мной исправляет.

– Да, помню, как я за тебя сочинения писал, а ты, переписывая, умудрялась по десять ошибок делать, – хмыкнул Стас.

– А ты на кого выучился?

– На маркетолога.

– Блатная специальность.

– Да уж. Конкурс был огромный, чудом поступил. Заметь, сам!

Гости еще некоторое время говорили об учебе и предстоящей работе, а Шура внутренне содрогалась от мысли, что сейчас дойдет очередь до нее, и друзья спросят: а ты какую специальность получила и где трудишься? Что она ответит – за плечами восемь классов и столько же уборщицкого стажа?

Но не спросили. Слава богу, не спросили…

Зато отец проснулся. И начал хрипло орать: «Шурка! Шурка, падла, где ты? Пить дай!»

– Сам возьми! Ведро рядом с тобой! – крикнула она. И умоляюще посмотрела сначала на Стаса, потом на Веру: – Пошли отсюда, а? Житья ведь не даст теперь!

– Предлагаю отправиться ко мне, – сказала Чайка. – Посидим, поболтаем… Пир устроить можно – у меня куча еды в холодильнике, но я так и не научилась есть.

– Отличная мысль! – воскликнул Стас и, подхватив девушек под руки, повел их к калитке.

* * *

– Входите! – скомандовала Вера, открыв дверь квартиры.

Переступив порог, Шура огляделась. Все та же прихожая: зеркало на стене, старая стиральная машинка «Ока», на которой стопкой лежат журналы, циновка на полу. Даже запах сохранился. Шура еще в детстве заметила, что каждый дом имеет свой неповторимый запах, чуть уловимый, который и не замечаешь, когда в нем живешь.

– Ничего не изменилось, – констатировал Стас и втянул носом воздух. По всей видимости, тоже помнил аромат этой квартиры. – В комнате те же плюшевые кресла и телевизор на ножках?

– Ты про ту, которую гордо именовали «залом»?

– Точно, – хмыкнул Стас. – Там еще в стенке сервиз «Мадонна» стоял.

– Сервиз на месте. И все остальное. Я оставила зал и прихожую нетронутыми… А вот моя комната сильно изменилась. Прошу, заходите! – И Вера отворила дверь.

Шура, обозрев помещение, восхищенно ахнула. Бежевые стены, серебристого цвета ковер с африканским узором, низкая кожаная мебель, стеклянный журнальный столик, по углам растения в керамических кадках – такое великолепие она только в журналах по интерьеру видела (листала иногда в офисе, где убиралась три раза в неделю).

– Ни фига себе устроилась! – цокнул языком Стас.

Вера с улыбкой велела гостям располагаться, а сама отправилась на кухню.

Шура на носочках прошла к ближайшему креслу и села на краешек. Ей было неуютно в этой «журнальной» обстановке. Страшно боялась что-нибудь запачкать или поцарапать. А вот Стас чувствовал себя абсолютно свободно. Он прошелся по комнате, остановился у стеллажа с аудиотехникой, пересмотрел компакт-диски, выбрал один, поставил.

– Любишь Кокера? – спросил он у Шуры.

Та неопределенно улыбнулась в ответ. Она не знала, кто это. О собаке породы кокер-спаниель слышала, но речь ведь шла не о псе, правильно?

Из колонок вырвался бодрый хрип, и Стас, пританцовывая, отправился исследовать комнату дальше. Увидев компьютер, пробежался по клавишам пальцами.

– Пентиум. Новейшая модель. Я такой только в каталоге видел… Прикинь?

Шура прикинула и почувствовала себя безнадежно отсталой. И компьютер, и проигрыватель компакт-дисков, и даже сами диски она увидела впервые.

Тут в дверях появилась Вера с тележкой, уставленной многочисленными тарелками. А между ними стояла запотевшая бутылка водки «Абсолют».

– Ты какой банк ограбила? – спросил Стас, плюхаясь на диван.

– Сразу несколько, – серьезно ответила Чайка.

Стас приподнял бровь. Вера с улыбкой протянула ему сложенный конвертиком блин. Он засунул его в рот и довольно чмокнул:

– С икрой! Обожаю.

– Я тоже… – Она протянула блин и Шуре: – Ешь, пока теплые…

Шура откусила. Десяток маленьких фонтанчиков брызнул в рот. Оказалось, икра лосося гораздо вкуснее минтаевой, которую Шура считала самым изысканным деликатесом.

– А теперь давайте по пятьдесят. За встречу!

Все взяли стопки, подняли. Стас равнодушно – он не любил водку, предпочитая пиво, Шура со страхом – она слишком ее любила и боялась напиться, Вера осторожно – она очень редко употребляла спиртное.

– Ну что, девы мои, за дружбу! – провозгласил Стас и, чокнувшись с Верой и Шурой, залом выпил.

Девушки последовали его примеру.

– Верунь, – обратился Стас к хозяйке, – ты так и не сказала, где умудрилась заработать? Только институт окончила, а уже и дом обставила, и холодильник забила, и сама вся прибарахлилась. Нам интересно, правда, Шура?

Одинец энергично кивнула.

– Про хакеров слышал?

– Компьютерные воры? – заинтересовался Стас. – Я читал о них… Помню, где-то писали о российском студенте, взломавшем базы Пентагона. – Он растерянно посмотрел на Веру. – Ты из их числа?

– Нет, что ты! По мне, это мальчишество, все равно что лезть в осиное гнездо: нервишки пощекочешь, но последствия могут быть непредсказуемыми.

– Тогда я не совсем понимаю…

– Мы с друзьями тихо и осторожно крали деньги у банков. Понемногу снимали с разных счетов, переводили бабки на счет нашей фирмы, потом снимали.

– Вашей фирмы? – удивился Стас.

– Мы организовали ЧП «РиК».

– Что это означает?

– «Рога и копыта». Помните Ильфа и Петрова?

Стас кивнул. Шура на всякий случай тоже, хотя понятия не имела, кто они такие.

– Ты и сейчас этим занимаешься?

– Я, что называется, завязала и теперь по другую сторону баррикад.

– В смысле?

– Меня пригласили в Первый коммерческий банк нашего города для того, чтобы я занималась компьютерной безопасностью.

Стас звонко рассмеялся:

– Пустили лису в курятник…

– Тебе же сказали – в завязке она! – Шура ткнула его локтем в бок. – Наливай еще по одной, за успехи Верины выпьем.

Стас не заставил себя упрашивать – налил.

– Ладно, – весело сказал он, – давайте выпьем за нового законопослушного гражданина страны. За Веру!

Когда стопки опустели, Стас поднялся с дивана, подошел к музыкальному центру, вынул диск и стал выбирать другой.

– Надо что-нибудь веселенькое поставить, – прокомментировал он свои действия. – Есть у нас такое? Оп-па, что я вижу? «Эс оф Бэйс»! У меня есть кассета с их альбомом, но дисков я пока не видел.

– Мне из Швеции его привезли. Не пиратский. Ставь, будем танцевать.

Стас поставил диск, нажал на кнопку «пуск». Зазвучала музыка. Вера поднялась, ритмично поводя плечами, кивком позвала Шуру присоединяться.

– Я попозже, – отмахнулась та и налила себе еще водки. Она чувствовала себя не в своей тарелке, а алкоголь ей всегда помогал расслабиться.

Стас с Верой тем временем увлеклись танцем. Сначала они двигались на расстоянии друг от друга, но постепенно начали сближаться, пока не соприкоснулись бедрами. Стас положил ей руку на талию, Вера обхватила его за шею, и они стали почти единым целым. Так языки пламени, сливаясь, превращаются в жаркий костер.

«До чего хороши… – с тоской и страшной обреченностью думала Шура. – Он со своими кудрями, синими глазами, мускулистым торсом и она – белокурая, хрупкая, гибкая, вся какая-то нездешняя. Оба эффектные, современные, умные, образованные… Идеальная пара… – Шура почувствовала, как грудь сдавливает спазм. – И я – уродливая уборщица, пьяница и шлюха. А на что я надеялась? Чего напридумывала себе, когда увидела его с букетом? Что он хочет снова быть со мной? Идиотка! Да он меня просто пожалел!»

Шура, всхлипнув, вскочила с кресла и, глотая слезы, выбежала из квартиры. Но Стас и Вера были так увлечены друг другом, что даже не заметили этого.

* * *

Стас возвращался с работы. Погода стояла чудесная. Осень еще не показала своего дурного характера, и Стас наслаждался теплом и багряно-золотым великолепием деревьев. Пройдя десяток метров, остановился и подставил лицо заходящему солнцу. Приятно: ласково, нежно, не то что летом.

– Привет мечтателям! – услышал он за спиной.

Вздрогнув от неожиданности, Стас обернулся и увидел бежевую «семерку», а в окне знакомое лицо.

– Вера! – обрадовался Стас. – Какими судьбами?

– С работы еду, смотрю, мечтатель какой-то в небо взгляд устремил… – Она улыбнулась. – Не думала, что это ты, задавить хотела.

– Люблю осень, – чуть смущенно сказал Стас. – Подбросишь?

– Конечно, садись.

Стас забрался в салон, осмотрелся.

– Машина почти новая, – заметил он.

– Да. Ей всего год, и пробег небольшой. Купила по случаю.

– Твоя? – Стас присвистнул. – А я вот пешком. Своей машины пока нет, а на мотике в костюме ездить как-то несподручно…

– Почему не берешь отцовскую? Он все равно на служебной ездит.

– Беру, если очень надо. Но на работу на ней ездить не хочу. У него «Мерседес», а я не люблю выпендриваться.

Тут Стас немного покривил душой. Иной раз он и повыпендриваться любил, но только не за счет отцовских богатств. Вот если сам когда-нибудь заработает на «мерс», то будет раскатывать на нем не только на работу, но и в булочную.

Тем временем Вера вырулила на шоссе. Машину она вела уверенно, но ехала медленно, а Стас любил скорость.

– Я тоже обожаю гонять, – сказала Чайка, точно прочитав его мысли, – однако не по городским улицам – вдруг ребенок выбежит… Или собака…

– По-прежнему любишь собак?

– Очень.

– Только это в тебе и осталось неизменным. – Он пристально посмотрел на нее. – Ты изменилась кардинально. В лучшую сторону.

Вера фыркнула:

– А ты думал, я вечно буду дурнушкой с красными глазками, белыми бровками?

– Нет, я знал, что с возрастом ты изменишься. Тушь, помада и прочие косметические средства творят чудеса. Но ты не просто похорошела… Ты стала неотразимой женщиной! И дело не только во внешности, у тебя появились уверенность в себе, манеры, тонкая сексуальность… В общем, я в отпаде!

– Ты тоже стал гораздо интереснее. Обычно такие красавчики, каким ты был в детстве, превращаются в смазливых, немного женственных мужчин. Но ты очень возмужал. И стал больше походить на своего отца, чем на мать.

– Кукушка хвалит петуха… – рассмеялся Стас.

– Зачем постригся?

Стас взъерошил короткие волосы.

– Специалист по маркетингу не может ходить с прической рокера.

– Да брось! Разве в волосах дело?

– Я тоже так думаю, но отец настоял. Ему мой хвост всегда покоя не давал, но раньше он не имел права заставить меня постричься, теперь имеет – он же мой работодатель.

– Не думала я, что ты будешь у него работать. Ты всегда так стремился к независимости.

– И сейчас стремлюсь. Но пока у меня нет практики, и найти приличное место сложно. Я дал себе год. Вот наберусь опыта и уйду на другое предприятие.

– Я тоже не намерена надолго задерживаться в банке, хочу открыть свое дело.

– В общем, планы на далекое будущее у нас с тобой есть. А как насчет ближайшего? Я имею в виду: сегодняшний вечер.

– Пока не думала, чем заняться. А что?

– Хотел пригласить тебя кое-куда. Пятница все же, конец недели.

– И куда здесь ходят по пятницам?

– В бар или ресторан. Те, кто на колесах, ездят в соседний город, там больше развлекательных заведений. Но я лично отправляюсь в особенное место. Если хочешь, возьму тебя с собой.

– Возьми.

– Отлично, заеду за тобой в восемь. – Он потянулся к ее щеке и нежно поцеловал. Кожа у Веры была мягкая и чуть прохладная, целовать ее было приятно. – Шуру видела?

Вера кивнула. В тот день, когда они отмечали встречу, получилось не очень красиво: они так увлеклись танцем, что не заметили, как Шура покинула квартиру.

– Помучилась неделю и поехала к ней. Каяться.

– Вообще-то мы ей ничего плохого не сделали…

– Мы просто о ней забыли.

– Могла бы о себе и напомнить, – поморщился Стас. – Она никогда не была забитой, а в тот день я ее не узнавал…

– Да, мне тоже ее поведение показалось странным.

– На самом деле ничего странного, все объяснимо. Компьютер, дисковый центр «Сони», блины с икрой… Она же совсем в другом мире живет!

– Все так плохо?

– Очень. Родители бухают, не работают, сестра в колонию загремела. Да и Шура ничего хорошего в жизни не видит. Днем шваброй машет, вечером каких-то придурков обслуживает за бутылку портвейна и шоколадку…

– Ужасно, конечно, но убежала она тогда не из-за этого.

– Нет? – не очень убедительно удивился Стас – он и сам догадывался, в чем истинная причина Шуриного бегства.

– Она тебя любит.

– Да не смеши! Я, конечно, ей нравлюсь, и у нее со мной связаны приятные воспоминания, но…

– У вас был роман?

– Она тебе сказала?

– Да. И многое другое.

И Вера вспомнила тот день, когда пришла к подруге мириться…

Шура лежала на кровати, бледная, с опухшим от слез лицом, и сосредоточенно смотрела в потолок. Увидев Веру, она грустно улыбнулась:

– Привет, Чайка.

– Привет! – Вера присела рядом. – Ты не обижаешься на меня?

– Нет, конечно. Ты ни при чем… Никто не виноват в том, что я никчемная дура… Никто, кроме меня.

– Перестань, никакая ты не никчемная… И вовсе не дура! Да, ты не очень хорошо устроилась в жизни, но тут виноваты прежде всего твои родители…

– Брось, – отмахнулась Шура. – Я могла бы уехать отсюда, поступить в техникум, жить в общежитии… Могла бы стать такой, как ты… – Вера хотела запротестовать, но Шура жестом попросила ее замолчать. – Я, когда увидела тебя, не поверила своим глазам. Ты была забитой, глуповатой, страшненькой! Уж прости меня за откровенность, но я и дружить-то с тобой стала именно поэтому: мне было радостно от того, что хоть кто-то хуже меня… И что же? Теперь ты совсем другая – красивая, умная, раскованная, успешная. А я…

– У тебя еще есть время, Шура! Тебе только двадцать два. Поступи в техникум, я помогу.

– Поздно, – со старческой обреченностью проговорила бывшая подружка.

– Почему?

– Я тебе не все сказала… Дело в том, что водиться с тобой в детстве я начала еще по одной причине… Ты дружила с ним!

– С кем – с ним? Кроме Стаса, я ни с кем…

– О нем я и говорю… Я, когда увидела его впервые, как будто родилась заново. В семь лет влюбилась – и на всю жизнь.

– Но это же здорово – любить.

– Да, наверное. Но не принцев! Только в кино дочери шоферов и садовников выходят замуж за миллионеров, а в жизни – никогда. Но я не хотела в это верить и ждала… – Шура не заметила, как из ее глаз потекли слезы. – И дождалась, представляешь? Нам было по семнадцать, и я стала его первой девушкой. Мы встречались почти каждый вечер. Катались на мотоцикле, купались голышом, занимались любовью. А потом наступила осень, Стас уехал в большой город и больше обо мне не вспоминал. В общем, мое счастье продлилось полтора месяца. Как думаешь, стоило ради них всю жизнь мучиться? – Шура посмотрела на Веру и, не дождавшись ответа, продолжила: – По глазам вижу, считаешь, что нет. А я душу бы продала, чтоб это продлилось еще хотя бы два дня… Когда он забыл меня, я думала – умру. Но нет, живу. Хотя разве это жизнь? Думаешь, мне нравится быть шлюхой? Да нисколько! Мне даже в зеркало иной раз противно на себя смотреть. Но я пью, курю, трахаюсь, лишь бы не думать о нем… – Она уже рыдала, обхватив голову коротенькими пальцами с облупившимся лаком на ногтях.

Вера подалась вперед, обняла подругу за подрагивающие плечи и стала успокаивать. Гладила ее по жестким из-за пергидроля волосам и приговаривала:

– Ну, все, все, не плачь… Все будет хорошо. Все наладится. Я позанимаюсь с тобой, денег одолжу, и ты сможешь поступить в техникум… Уедешь в другой город и забудешь о Стасе…

– Ты что, не понимаешь? – вскричала Шура, отталкивая Веру. – Я живу только для того, чтобы дождаться момента, когда он меня вновь позовет! Пусть я понадоблюсь ему на день, пусть на час, все равно… – Шура шумно выдохнула и вытерла лицо подолом старенького халата. – Я много думала эти дни. Никуда я, естественно, не уеду. Но и жить, как раньше, больше не хочу. Я уже неделю не пью, отказываю всем мужикам и курить бросаю. Завтра хочу новую работу начать искать.

– С работой я могу помочь. В наш банк работать пойдешь?

– Уборщицей?

– Нет, оператором ПК.

– Да ты что? – испугалась Шура. – Я не смогу! Я вживую компьютер только у тебя дома видела.

– Ничего, научу тебя им пользоваться, это несложно. Будешь ко мне вечерами домой приходить. За две недели поднатаскаешься, и с первого числа милости прошу к нам в банк.

Шура боязливо поежилась, но все же дала согласие.

От Одинец Вера уходила со смешанным чувством: с одной стороны, ее радовали перемены, произошедшие с подругой, а с другой… Она и не подозревала, какие бури бушуют в душе простой, если не сказать, примитивной Шурочки…

– Она тебя очень любит, – задумчиво повторила Вера.

– Правда, что ли? Я не знал… Нет, я, конечно, догадывался, что она ко мне неравнодушна, но что любит, и предположить не мог… Иначе не пришел бы к ней. Да еще и с цветами!

– А зачем ты, собственно, пришел?

– Меня немного совесть мучила. Я слышал, что после нашего разрыва она по рукам пошла…

– Так чего ж ты пять лет ждал? – вдруг разозлилась Вера.

– Я считал, что она меня уже забыла. Дай, думаю, поддержу бывшую подружку, помогу, чем смогу…

Вера, слушая его, едва сдерживала раздражение. «Тоже мне, благодетель! – кипятилась она. – Пять лет назад попользовался влюбленной девчонкой, потом выбросил, как старую газету, а спустя годы в благородство решил поиграть…»

– Эй, Вера, ты куда? Поворачивай, мы уже приехали! – услышала она голос Стаса.

Вера с извиняющейся улыбкой, повернула к коттеджу Радугиных. Про себя же подумала: «Хорошо, что приехали. А то не сдержалась бы и вывалила на него то, что копилось в душе эти годы… И все бы испортила!»

– Ну что, до вечера? – спросил Стас, подмигнув.

– До вечера, – эхом ответила она.

Стас чмокнул ее в щеку и вышел.

Чайка облегченно выдохнула (сдержалась-таки!) и, сделав несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, покатила к своему дому.

* * *

«Я люблю ЕГО больше жизни. Меня это очень пугает. Если ОН меня бросит, я перережу себе вены. Или отравлюсь. Или сброшусь с моста в реку…

Что будет с Веруней, не знаю. Не думаю об этом… И не потому, что не люблю дочь… Просто ЕГО я люблю больше. Без НЕГО я не смогу существовать. И укол не поможет. Если я не вижу его два дня, меня ломает… Если б он женился на мне, как обещал, я бы бросила колоться. Я бы смогла. Но он только обещает, вот уж сколько лет обещает…»

Вера оторвалась от чтения, закрыла дневник. Зачем читать? Каждое предложение она знала наизусть. Вспомнилось, как раскрыла эту толстую тетрадь во второй раз, когда чудом отыскала ее в теткином доме. Тогда ей было семнадцать, она поступила в институт, получила место в общежитии и собиралась туда переезжать.

Нужно было перевезти из квартиры кучу вещей, и Вера носилась по ней, выискивая то чистое постельное белье, то полотенце, то вешалку для одежды. Поскольку Катерина была отвратительной хозяйкой и совершенно не помнила, где что хранится, поэтому тетя с племянницей перерывали все шкафы и тумбочки в надежде наткнуться на нужную вещь. Как-то Вера пыталась отыскать кипятильник и открыла железный ящик для инструментов, оставшийся от деда, и обнаружила в нем знакомую тетрадь. Оказалось, тетка не уничтожила ее, а просто надежно спрятала.

О своей находке Вера Катерине не сообщила. Тихонько сунула дневник мамы за пазуху и поспешила в туалет. Там закрыла дверь на щеколду, уселась на унитаз и погрузилась в чтение…

Вначале все записи посвящались ей, Вере. Мама писала о том, как дочь привыкает к новой квартире (Ульяна начала вести дневник как раз, когда они переехали), как неохотно ходит в детский сад, как смешно говорит, как любит собак. Ближе к середине ситуация стала меняться: свое имя Вера встречала уже реже, а вот местоимение ОН, написанное крупными буквами, все чаще…

«ОН самый лучший! Таких просто не бывает… Красив, умен, силен и в то же время нежен… Почему я не встретила его раньше? Я постоянно задаю себе этот вопрос, и ОН, как оказалось, изводит себя им же…»

Вера пробегала страницу за страницей и не верила своим глазам. ОН, ОН, ОН, везде ОН! Ей, дочери, было посвящено десять строк, а ЕМУ почти все записи в дневнике!

«Хожу раздражительная, кричу на Веруню. Она пугается и прячется под стол. Но мне не до нее сейчас. ОН обещал прийти днем, но уже вечер, а его все нет. Укололась, не помогает! На мне его любимая блузка, волосы распущены… Я такая красивая! Сегодня купила босоножки на каблуке – ему так нравятся мои ноги…

Кто-то стучит! Неужели?..»

У Веры потемнело в глазах. Она вспомнила тот день. Вспомнила злую маму, ее новые босоножки и блузку. Она еще все спрашивала, почему Мам-Уля такая нарядная и зачем ходит по дому на каблуках, а та отвечала, что красивой надо быть всегда, ведь гости могут прийти в любое время, Потом мама прогнала Веру спать и все бегала к двери (девочка через каждую минуту слышала «цок-цок, цок-цок» ее каблучков). А когда постучали, Уля рванула открывать с такой скоростью, что задела дверь в дочкину комнату, и створка распахнулась…

Верочка, высунув голову из-под одеяла, посмотрела в прихожую. И хотя мать, заметив это, быстро захлопнула дверь, она успела увидеть, кто пришел к ним в гости. Это был дядя Витя Радугин.

Так вот кто был любовью Ульяны Чайки! Не молодой ЛОР, как думала Вера, а дядя Витя Радугин, единственный друг семьи. Из-за него Ульяна жила, из-за него умерла. Начался их роман, по всей видимости, давно, как только они с мамой переехали в новый дом. Тогда Вере и Стасу было по три годика. Как Ульяна и дядя Витя умудрялись столько лет встречаться под носом у соседей, ни разу не выдав себя? Непостижимо!

Сначала Вера почувствовала только безграничное удивление, другие эмоции пришли потом. А сейчас она продолжала читать:

«Вере восемь, мне тридцать пять, ЕМУ сорок. Сколько можно ждать? Он кормит меня обещаниями уже несколько лет. Клянется, что любит (и я верю: он рискует многим, встречаясь со мной), говорит – давно бы развелся, если б не карьера. Его начальник собирается на пенсию, и если ОН сейчас уйдет из семьи, пост достанется другому. Зато, потерпев немного, мы поженимся. ЕГО назначат директором птицефабрики, и мы будем вместе… Я верю!»

Записи обрывались. Только через две страницы – и через два года – они возобновились.

«Он уезжает! Бросает меня! И врет, врет… ЕГО назначили директором, и нам ничто не мешает воссоединиться… Я ждала, а он не шел… Я не выдержала, поднялась к нему на третий этаж, постучала. Открыл ОН. Испугался, схватил меня за руку, увел в мою квартиру… Сказал, надо еще ждать. Зацеловал, успокоил… Я поверила! А вчера узнала, что он переезжает с семьей в коттедж!»

Дальше шла какая-то бессвязная белиберда. По всей видимости, Ульяну ломало. То ли от наркотиков, то ли из-за разлуки с дядей Витей. На одной странице Вера нашла описание жуткого паука, который постоянно врывался в наркотические сны матери, но иногда мерещился ей и наяву. Самой последней записью была та самая, которую Вера уже когда-то прочла:

«Лежу в кровати, бьет дрожь. Уколоться нечем… И незачем – мне уже ничто не помогает…

Веру отправила в лагерь. Не могу ее видеть. Никого не могу, кроме НЕГО, но ОН не идет…

Я не нужна ему! Его любовь иссякла. А моя? Она как Вселенная! И что мне делать с ней? Такая огромная любовь для одного человека слишком тяжкая ноша.

Да простит меня дочь, но я хочу умереть и умру!»

В тетради было еще несколько листов, но они остались чистыми.

Все. Мамы не стало…

Горе навалилось на Веру с новой силой. Она почти забыла за прошедшие годы о боли и страшной обиде, что испытала в первые месяцы после маминой кончины. «Почему? За что ты со мной так? – надрывалась она в немом крике. – Ты же сама говорила, что у нас никого в целом мире нет, кроме друг друга… И что же выходит? Ты бросила меня, и теперь я одна?»

Вера сползла на кафельный пол, уперлась головой в закрытую дверь и заскулила, как брошенный щенок.

Она не знала, сколько так просидела. Наверное, долго, раз тетка забеспокоилась и начала стучать в дверь. Но Вера не реагировала. Девушка настолько глубоко погрузилась в свои переживания, что удары кулака по дереву казались ей стуком собственного сердца. Перепуганной тетке ничего не оставалось делать, как призвать на помощь соседа, чтобы тот взломал дверь. Когда створка отворилась, Вера вывалилась за порог, но не поднялась на ноги, а осталась лежать. Ее поднял с пола сосед. Взял на руки, перенес на кровать. Тетка дала ей выпить какой-то вонючей водицы, уложила поудобнее, укрыла одеялом. Вера закрыла глаза, сделав вид, что спит, но когда они вышли из ее комнаты, тут же разлепила веки и, посмотрев в темноту, прошептала: «Ненавижу!» И сразу после этого, но уже про себя: «Я найду его и уничтожу… Как он маму!»

Последующие годы Вера только и делала, что ждала. Ждала того часа, когда сможет наконец осуществить план мести. Она придумывала их, один изощреннее другого, и боялась лишь одного – что с тем, кому она собиралась мстить, что-нибудь случится. Вдруг он погибнет под колесами машины или сгорит от рака до того, как Вера явит ему свою ненависть? А произойдет это еще не скоро, ей нужно время. И не потому, что месть – блюдо, которое, как известно, подают холодным, просто Вере необходимо твердо встать на ноги, прежде чем взяться за претворение любого из своих планов. Ведь ни в один из ее планов не входит его убивать или калечить, она же не психопатка. Нет, Вера сделает умнее – доведет его до самоубийства. А вот каким образом, покажут обстоятельства…

Когда Вера получила на руки два красных диплома, она почувствовала себя готовой к мести. Поэтому из всех предложенных вариантов трудоустройства выбрала не самый, по всеобщему мнению, «лакомый». Такая блестящая студентка, как Вера Чайка, могла найти более престижное место, к тому же не в захолустном городке, а в столице области. Ее многие уговаривали передумать: и друзья, и ректор института, и директора крупных предприятий, предлагавшие ей высокие заработки и перспективы карьерного роста. Но Вера была непреклонна. Она хотела работать только в Первом коммерческом банке Виктора Сергеевича Радугина.

С его сыном Стасом Вера встречи не планировала. Она даже не надеялась застать его в родном городе. Думала, тот остался в областном центре, где, скорее всего, учился, если в столицу не переехал – ведь Стасу уже в подростковом возрасте было тесно и скучно в их городке, больше похожем на большую деревню. Поэтому, столкнувшись с ним в гостях у Шуры, Вера сначала растерялась. Но взяв себя в руки, она поняла: их встреча – для нее подарок. Стас может стать для Веры проходным билетом в близкое окружение Виктора Сергеевича. Таким образом, она возьмет его в плотное кольцо и не пропустит удобного для удара момента.

* * *

Стас заехал ровно в восемь. Подкатил на своем мотоцикле к подъезду и посигналил. Вера вышла.

– Еще раз здравствуй, – поприветствовал ее он, после чего протянул шлем. – Надевай и забирайся.

Вера нахлобучила шлем на голову и уселась позади Стаса на сиденье.

– Может, скажешь, куда мы? – громко спросила она – голос пришлось повысить, чтобы перекричать рычание мотора.

– Увидишь, – ответил Стас и газанул.

Вера, ойкнув, уцепилась за него и больше вопросов не задавала.

Ехали они довольно долго. Пересекли весь город, затем выехали на федеральную трассу и понеслись по ней со скоростью свыше ста километров в час. На одном из ответвлений дороги свернули и через пять минут въехали в живописную деревушку. Домики в ней все были как на подбор: маленькие, деревянные, с резными наличниками. На окраине имелось озеро, а возле него стояла ладная изба с красивым чердачным балкончиком.

– Приехали, – сообщил Стас, подкатив к дому и заглушив мотор.

– Что это за домик? Кто в нем живет?

– Сейчас никто. Это мое наследство. Бабушка оставила.

– Но она же вроде в городе живет…

– Мамина мама – да. А отцовская – деревенская. Она в молодости в город уехала на заработки, там и оставалась, пока на пенсию не вышла. А после того как ее на заслуженный отдых проводили, попросилась назад в деревню. Отец ей этот дом и купил. Я в детстве частенько сюда к бабушке в гости ездил, а вот она к нам ни разу…

– Почему?

– По-моему, отец ее стыдился. Мама-то моя белая кость. Родители – профессора, дед офицер, бабка вообще княжна. А мой отец – голодранец. Его предки читать-писать могли с трудом. Бабушка самой образованной из всех была – пять классов окончила. Она до двадцати пяти лет в колхозе работала, а потом, когда в город переехала, на фабрике – крутильщицей. Отца она, как тогда говорили, нагуляла – забеременела от женатого мастера цеха. Так что и тут гордиться нечем. Кроме того, и разговаривала она малограмотно, сильно окая, и одевалась просто, а в старости ходила в неизменных платочках и чесанках. Отец, естественно, любил ее и помогал всю жизнь, но держал на расстоянии. А бабушка не обижалась. Она все понимала.

– Нельзя стыдиться своих родителей, – покачала головой Вера.

– Нельзя, – согласился Стас. – На свете есть много вещей, которые мы понимаем, но не всегда поступаем так, как должно…

– Но это не твой случай, правда?

– Что касается отношения к родителям, да. Своими я горжусь. Отца очень уважаю, а маму безгранично люблю.

– Да, мама у тебя замечательная.

– У тебя тоже была замечательная мама. Я хорошо ее помню… Такая нежная, мягкая… – Стас замолчал. Но после того как открыл покосившуюся калитку и впустил Веру во двор, заговорил вновь: – Я все спросить у тебя хотел… Еще в детстве, но стеснялся…

– Про моего отца?

– Да.

– Тогда бы я тебе не ответила.

– Мама ничего тебе о нем не рассказывала?

– Ничего конкретного. Называла только его имя, Николай, и род занятий – военный. Да еще фотографию показывала. Она и сейчас при мне… – Вера достала из сумки бумажник, открыла его и продемонстрировала Стасу выцветшую фотографию, на которой был запечатлен приятный блондин в военной форме. – Не знаю даже, жив ли мой отец сейчас. Но скорее всего, да, хоть мама и говорила, что он погиб, когда она была беременной. Теперь я точно знаю – мама обманывала меня.

– Откуда знаешь?

– Тетя Катя рассказала кое-какие подробности личной жизни мамы. Но ей самой было мало что известно. Только то, что Николай служил в нашем военном городке. Мама тогда работала в больнице при нем, попала по распределению после медицинского училища. Они познакомились, стали встречаться, мама забеременела… – Вера вздохнула. – Вот и все.

– Почему Николай на ней не женился?

– Я задала тете Кате тот же вопрос, но она ушла от ответа. Возможно, не знала его, а скорее не захотела ворошить прошлого. Думаю, он уже был женат. И не собирался разводиться.

– Да, вероятно. А потом его перевели в другой городок, и твои родители потеряли друг друга из виду.

– Кстати, мои дед с бабкой заставляли маму сделать аборт. Они считали позорным иметь незаконнорожденного ребенка. Но Мама-Уля не послушалась, рассорилась с семьей и больше не виделась со своими родственниками. Только с сестрой один раз – на похоронах родителей. Они погибли в автокатастрофе.

Так, беседуя, Стас и Вера прошли путь от калитки к дому. А там, засунув под крыльцо руку, Стас достал связку ключей, поднялся по ступенькам и отпер дверь.

– Вперед тебя не пропускаю, – сказал он, заходя первым. – Тут темно, еще споткнешься… Обожди, я свет включу.

Через несколько секунд сени осветились, и Вера смогла войти в дом.

– Надо же, сыростью не пахнет, – заметила она, втянув носом воздух. – Обычно в необитаемых домах влажно…

– Я каждую неделю приезжаю, протапливаю.

Стас ввел Веру в кухню с настоящей русской печкой. Из мебели здесь были только деревянный стол, накрытый льняной скатертью, лавка да сервант.

– Я все более-менее ценные вещи отсюда вывез, – сказал Стас. – Чтобы воры не залезли. А так посмотрят в окно, увидят, что украсть нечего, авось уберутся. – Он подошел к печи, присел возле нее на корточки. – Сейчас затоплю, и пойдем с тобой к озеру гулять. За ним березняк, где удивительно легко дышится. Жаль, что на дворе осень, там весной соловьи поют…

Стас ловко закидал дрова в топку и стал разводить огонь.

Вера прошла к лавке и уселась на нее.

– Мы поесть ничего не взяли, – сказала она, – а мне на свежем воздухе всегда кушать хочется.

– Еду найдем, – заверил ее Стас. – У меня в подполе кое-что припрятано.

– Соленья-варенья?

– Нет. Ветчина баночная, паштет, тушенка. Имеется даже настойка клюквенная, еще от бабушки осталась. Сама она не пила совсем, но самогон гнала такого качества, что даже отец, тоже не любитель спиртного, когда в гости приезжал, выпивал целый стакан.

Стас болтал, но Вера уже не вникала в смысл его слов. Она слышала только голос, да и тот звучал не очень явственно. Как далекая ненавязчивая мелодия. Вера смотрела на озаренное занявшимся огнем лицо Стаса, и что-то доселе неведомое пробуждалось в ее душе. Те черты, что ей всегда казались красивыми, но как-то не трогали душу: его глаза, нос, губы, ямочка на подбородке, – вдруг представились в ином свете. Как будто лицо его высветилось изнутри и заворожило так, что Вера не могла оторвать взгляда…

– Ну, вот и все! – бодро сказал Стас. – Печку я затопил. Сейчас заберусь в погреб, поскребу по сусекам и…

Он поднялся с корточек, повернулся к гостье с улыбкой, которая исчезла, едва Стас встретился с Верой взглядом. Лицо его стало серьезным, а тело напряженным. Но это продлилось недолго. Секунда-другая, и Стас подался вперед…

Он подошел к лавке, чуть наклонившись, обхватил Веру за талию.

Рывком поднял на ноги.

Прижал к себе и жадно впился губами в Верин рот.

Время остановилось. И как только это произошло, таймер, отсчитывающий минуты до момента, когда свершится месть, замер.

Вера поняла, что хочет от жизни лишь одного: чтобы рядом с ней был Стас.

Часть II

Работа над ошибками

Глава 1

Наши дни

Особняк Виктора Сергеевича Радугина стоял среди дубравы. Дом окружали вековые деревья, а с балкона открывался вид на реку и заливные луга. Стас бывал в особняке нечасто, но когда приходил к отцу, все не мог налюбоваться видами, открывающимися из окон. Теперь же, когда он приближался к дому на своей «Ямахе», пейзаж был мрачен и не располагал к созерцанию. Высоченные дубы соприкасались своими кронами, закрывая звездное небо, а их мощные стволы сливались с окружающей темнотой.

– Держись крепче! – крикнул Стас, чуть обернувшись. – Можем на корне подпрыгнуть, я ни черта не вижу!

Вера вцепилась в него и закрыла глаза. Мотоциклов она боялась. Вроде не падала никогда, а все равно страх присутствовал. За всю свою жизнь ни с кем, кроме Стаса, к которому с детства осталось непонятное доверие, она на байке не каталась.

– Ой! – пискнула Вера, когда мотоцикл действительно подбросило.

– Потерпи, мы уже подъезжаем…

Через минуту Вера увидела высокий забор с раздвижными воротами. Когда «Ямаха» приблизилась к нему, створки тут же разъехались – видно, охранники знали, что на ней ездит сын хозяина.

Мотоцикл пронесся по аллейке к высокому крыльцу особняка. Стас заглушил мотор. Вера тут же спрыгнула на землю, осмотрелась. Дом окружал ухоженный сад, на территории которого имелись и беседка, и фонтанчик, и пруд, расположенный неподалеку от добротного бревенчатого сруба, судя по всему, русской баньки. Сам особняк тоже производил благоприятное впечатление. Он был довольно большим, но не огромным (Вера терпеть не могла гигантских строений, они ей казались неуютными), оригинальным по дизайну, но не вычурным и, сразу видно, очень удобным. У Виктора Сергеевича был отличный вкус! Вера, пожелай она иметь загородный дом, построила бы именно такой. А уж Шура наверняка просто выпадет в осадок, увидев, в какие хоромы в скором времени переедет…

Если переедет!

Стас ведь может опротестовать завещание. И, скорее всего, так и сделает. Он не жмот и не жлоб, но без борьбы отказаться от столь дорогостоящей недвижимости мало кто захочет.

– Знаю, о чем ты думаешь, – прервал ее размышления Стас. – Не беспокойся, я не буду ввязываться в судебную тяжбу с Шурой. Считаю, отец поступил правильно, оставив дом ей. Я только не могу понять – почему…

У Веры было на сей счет одно предположение, но она решила до поры оставить его при себе.

– А со мной, как я поняла, ты судиться будешь? – спросила она у Стаса.

– С тобой – буду, – сурово ответил он.

– Что ж, твое право. Но учти, у меня отличные адвокаты, и ты зря потратишь силы и деньги. Акции все равно будут моими.

– То есть отказываться от наследства ты не собираешься?

– С чего бы? – хмыкнула она.

– Но ты же ненавидела моего отца! А его подачку принимаешь?

– Называй это как угодно, хоть бы даже посмертным плевком в душу, мне все равно, – поморщилась она. – А теперь пойдем в дом, а? Я замерзла…

– Идем, – сказал Стас, направляясь к двери. – Но ответь мне, пожалуйста, еще на один вопрос. Что ты намерена делать с предприятием, которое через полгода – если ты, конечно, выиграешь суд – станет по сути твоим? Банкротить его?

– Зачем мне это?

– Чтобы уничтожить отцовское детище. Тоже своего рода месть. Ведь ты когда-то бредила ею…

– Вот именно – когда-то. Но даже если бы у меня до сих пор остались прежние бредовые мысли, я бы ни за что не оставила без работы три тысячи человек только из-за того, что хочу кому-то отомстить… Тем более если этот кто-то уже мертв!

Первой достигнув дверей, Вера дернула за ручку.

– Заперто, – раздался за спиной голос Стаса. – Позволь, я открою?

Вера посторонилась, пропуская его.

Стас отпер замок.

Как только они оказались в доме, включился свет – старший Радугин шел в ногу с техническим прогрессом.

– Кабинет там, – Стас указал наверх, – вторая дверь от лестницы. Ты иди, а я сейчас…

Вера, кивнув, зашагала по ступенькам вверх. Поднявшись на второй этаж, вошла в кабинет.

Здесь свет сам собой не загорался, пришлось искать выключатель. Когда помещение осветилось десятком встроенных в потолок лампочек, Вера прошла к дубовому столу, на котором стояло старое семейное фото в рамке (на нем тетя Оля была еще молодая, а Стас совсем маленьким) и в беспорядке лежали бумаги. С чего начинать поиски, она не имела понятия. Вернее, предполагала, что первым делом надо открыть находящийся в комнате сейф, но не знала кода. Поэтому ей ничего не оставалось, как разбирать бумаги…

– Есть что стоящее? – услышала она невнятный голос Стаса.

– Протоколы совещаний, счета, планы мероприятий, отчеты о работе администрации. Ничего интересного, – ответила Вера и оторвала взгляд от стола.

Стас стоял в дверях, жуя свежий огурец. В другой его руке был зажат багет.

– Ты есть хочешь? – спросил он, вгрызаясь в хлеб.

– Нет.

– А я умираю от голода. Только сейчас вспомнил, что с обеда ничего не ел. – Стас снова откусил от огурца и, энергично орудуя челюстями, пересек комнату.

– Код сейфового замка знаешь? – осведомилась Вера.

– Конечно, нет. Но попробую подобрать комбинацию.

С этими словами Стас стал колдовать над замком, отложив хлеб в сторону. Вера, которой надоело рыться в бумагах, присоединилась к нему. Встав позади Стаса, наблюдала за его действиями а по прошествии минут пяти решилась на подсказку:

– Попробуй даты рождения. По статистике, мужчины не очень изобретательны и кодируют, как правило, ими.

– Я уже пробовал, – буркнул Стас. – И отцовскую, и свою, и мамину. Все мимо.

– Дата их свадьбы?

Стас пробежал пальцами по клавишам, повернул колесико и, когда не прозвучало характерного щелчка, вынужден был констатировать:

– Не угадали.

– Какие еще есть знаменательные даты? День инаугурации… крещения… получения какого-нибудь ордена…

Но Стас больше не хотел пробовать. В сердцах махнув рукой, отошел от сейфа и, побродив по кабинету, остановился возле бара.

– Хочешь выпить? – спросил, рассматривая бутылки.

– Не хочу.

Вера была более чем равнодушна к алкоголю. Многие считают, что если ты пришел на вечеринку, то надо непременно «накатить», «вмазать», «опрокинуть». А она могла пить сок или минеральную воду. Но трезвенницей никогда не была. Более того – людей, которые не пили вовсе, избегала. Особенно мужчин. Как там было у Булгакова? «Что-то недоброе таится в мужчинах, избегающих вина, игр и общества прелестных женщин…»

А вот к наркотикам Вера относилась с категорическим неприятием. Помнила, до чего они довели ее мать. Когда Вера узнавала, что кто-то из ее знакомых нюхает кокс, просто прекращала всякое с ним общение. Но с одним героинщиком у нее был затяжной роман. Когда они познакомились, Вера не знала о его зависимости. Кололся парень не в руки, так что следов не было заметно, а перепады его настроения она списывала на свойственную всем творческим личностям эмоциональность (друг был музыкантом). Но наступил день, когда правда вскрылась. И Вера решила его спасать. Не потому что любила. Но ей показалось, что, если ей удастся вытащить хотя бы одного наркомана, станет не так больно вспоминать о маме…

Тогда она перелопатила тонны литературы по данному вопросу. Изучала всевозможные методики, штудировала книги по психологии, интересовалась народной медициной. Попутно узнала, что наркомания не новая проблема для России и была, оказывается, довольно острой в начале двадцатого века – в послереволюционный период владельцы фармацевтических предприятий, не желая мириться с экспроприацией собственности, выбросили на черный рынок сотни килограммов одурманивающего зелья, надеясь спровоцировать волну массовых беспорядков. А после Великой Отечественной войны многие бывшие фронтовики, имевшие тяжелые ранения, прибегали к наркотикам, желая избавиться от сильных болей. Затем в «хрущевскую оттепель» ситуация ухудшилась. Народ, что называется, перестал бояться, и число «официальных» наркоманов увеличилось более чем вдвое. А сколько было таких, как ее мама? Или как музыкант, которого Вера пыталась спасти?

Но она проиграла. Парень умер от передозировки, в то время как Вера была уверена, что он раз и навсегда слез с иглы.

После него она уже не хотела никому помогать. Решила – пусть выкарабкиваются сами…

– Ты точно не будешь? – услышала Вера настойчивый голос Стаса. – Взяв из бара бутылку шотландского виски, он добавил: – Отличный продукт. Отец плохого алкоголя не признавал.

– Нет, спасибо.

– А я, пожалуй, выпью.

– Но ты же за рулем!

– Сегодня я уже никуда не поеду, останусь тут.

– Тогда скажи мне номер, по которому можно вызвать такси. А то я отпустила шофера…

– Вер, ты спокойно можешь здесь переночевать. Комнат полно.

– Нет, спасибо, я поеду домой.

– За свою девичью честь можешь не беспокоиться, – бросил он насмешливо. – Желающих на нее покуситься в этом доме нет!

Вера ничего не ответила на его выпад. Вступать в перепалку не хотелось. Ясно же: начни она огрызаться, завяжется такая словесная драчка, что о перемирии придется забыть.

Пока Стас наливал себе виски, Вера наугад тыкала в кнопки кодового замка сейфа без всякой надежды на успех, только для того, чтоб чем-то себя занять. Дату своего рождения ввела чисто машинально. И – о чудо, дверца открылась!

Стас услышал щелчок и подбежал к Вере:

– Получилось? Ну ты молоток!

Но радость его была недолгой – сейф оказался пуст.

– Странно… – протянул Стас растерянно. – Я ожидал обнаружить в нем хоть что-то.

– Да, я тоже удивлена. Зачем в таком случае сейф, если в нем ничего не хранишь? У меня, например, в нем не только ценные бумаги, драгоценности и деньги лежат, но и контракты, флэшки с рабочей информацией, досье на конкурентов…

– Не знаю уж как насчет досье на конкурентов, но деньги в нем мы просто обязаны были обнаружить. Отец не очень доверял кредиткам, предпочитал расплачиваться наличкой, поэтому у него всегда были при себе крупные суммы. А недавно он одну из машин продал, собирался поменять ее на другую. Я считал, что вырученные деньги хранятся в сейфе.

– Что, если их украли?

– Да брось! Дом отлично охраняется.

– А если свои?

– Не думаю, что отец сказал кому-то код замка. Уж если я его не знаю…

– Да, пожалуй, ты прав, – вынуждена была согласиться с ним Вера. А затем предложила: – Давай ящики стола осмотрим?

– Ты начни, а я за огурцом сбегаю.

Вера кивнула, а когда Стас скрылся, уселась в хозяйское кресло и выдвинула верхний ящик стола. В нем оказались все те же бумаги. Как и во втором, и в третьем. А вот в четвертом Вера нашла кое-что интересное. Правда, не для дела. Это были художественные фотографии Катюши Старковой в стиле «ню». Разложив их на столе, Вера принялась рассматривать снимки. Ей нравились красивые люди обоих полов. А Катя, бесспорно, была очень хороша. Особенно на этих снимках. Фотограф был настоящим мастером, и обнаженное женское тело с его подачи выглядело не как объект похоти, а как произведение искусства.

– Что там за фотки? – услышала Вера голос Стаса и, подняв голову, увидела его самого. Быстро приблизившись к столу, он сам нашел ответ на вопрос. – А, пикантные снимки Катюни Старковой… Их я уже видел…

– Отец показывал?

– Нет, что ты! Сама Катюша.

– Тебе?

– Ну кому же? – хмыкнул он. Затем глотнул виски, куснул огурец и, прожевав, добавил: – По электронной почте мне прислала.

– У тебя с ней тоже… было?

– Было, но давно. Я тогда еще в институте учился. Катя же вступительные экзамены провалила – в Москву поехала в «кулек» поступать, но не вышло пристроиться даже в техникум. Вернулась в наш городок. Устроилась на работу в пивную – больше никуда не смогла. Оттрубив там год, решила попытать счастья в областном театральном училище. Но и там провалилась. Еще год ждала, чтобы документы в техникум подать, на бухгалтера учиться. Туда ее приняли. Вот как раз летом, когда я окончил третий курс, а ее зачислили на первый, мы пересеклись в баре. Я тогда ни с кем не встречался, она тоже. Мне Катя, как любому нормальному мужчине, нравилась, поэтому я был не прочь с ней, как говорится, замутить. Да и она не возражала. В общем, мы стали встречаться. И не по-детски, как после школы, а со всеми вытекающими… – Стас покрутил один из снимков в руке, без интереса посмотрел на него и кинул на стол. – Когда начался учебный год, мы продолжили встречаться. Тогда я мечтал о крепкой семье и в холостяках ходить не планировал. Меня Катя во всех отношениях устраивала, и, возможно, по окончании института я бы женился на ней, но… Старкова сама все испортила.

– Каким же образом?

– Еще до того, как я начал половую жизнь, отец имел со мной серьезный разговор о методах предохранения от заразы и нежелательной беременности моих партнерш.

– Да, я помню, что ты пользовался презервативами.

– Всегда! А Катя не один раз пыталась меня затащить в постель без них. Но я никогда не терял контроля над ситуацией. Думал, забочусь в первую очередь о ней, а оказалось, она только и мечтала забеременеть. Это выяснилось, когда я застукал Катю за оригинальным занятием: вытащив из моего кармана презерватив, она тыкала в него иголкой.

– После этого ты с ней расстался?

– Тут же!

– И как складывалась ее дальнейшая жизнь?

– Она окончила техникум, но устроиться на хорошую работу не смогла. И тут, как обычно, ей попался я. Катя вновь попыталась со мной закрутить, но я к тому времени был стреляный воробей, не поддался ее чарам. А вот в помощи не отказал. Попросил отца устроить девушку, и он взял ее секретарем.

– Катя решила переключиться на старшего Радугина?

– Это было самое мудрое решение в ее жизни. Отец ей очень помог. И он молодец: сразу предупредил, что больше не может иметь детей, оградив Катюшу от ошибок.

– Их отношения начались еще при твоей маме?

– Нет, я устроил ее на работу через несколько месяцев после маминой кончины.

– То есть не Катя была той любовницей Виктора Сергеевича, которая стала косвенной виновницей сердечного приступа тети Оли?

– Нет. Ею была твоя мать!

– Что? Что ты сказал?

– Да, Вера, ты не ослышалась… – Стас тяжело вздохнул, после чего одним глотком опустошил стакан. – Мама откуда-то узнала, что твоя мать и мой отец на протяжении многих лет были любовниками. Случайную пассию она бы легко пережила. Но тот факт, что папа долгие годы любил не только ее, но и другую женщину, мать подкосил…

Стас замолчал. У его губ образовались две скорбные складки, а лоб пересекли морщины. Сейчас ему можно было дать и пятьдесят. Вера тоже не произносила ни слова. В ее голове крутилась одна мысль: «Виктор Сергеевич погубил обеих любивших его женщин», – но она не решилась ее озвучить.

– Я вот что тебе хотел сказать… – прервал молчание Стас. – Не знаю, стоит ли, но… – Он шумно выдохнул. – Вернее, надо было давно, а не сейчас…

Но закончить сбивчивый монолог он не успел. На столе затрезвонил телефон, и Стас вынужден был переключить свое внимание на него.

– Слушаю, – бросил он в трубку.

– Станислав Викторович, с пульта охраны вас беспокоят, – раздался громкий мужской голос. Такой громкий, что Вера слышала каждое произнесенное слово. – Это правда?

– Ты о чем?

– Виктора Сергеевича убили?

– Я думал, об этом все уже знают.

– Я не знал. Мне только что сказали… – Парень, судя по всему, убрал трубку от лица и крикнул кому-то: – Подождите минуту, я сейчас выясню!

– Кто там? – спросил Стас. – Милиция?

– Нет, журналисты. Хотят с вами побеседовать, просят в дом пустить.

– Никаких бесед. Гони их в шею! – Стас бросил трубку. – Никакого уважения к людскому горю!

– Это их работа, – пожала плечами Вера. – Вот только мне что делать, если журналисты не уберутся? Встречаться с ними я не хочу, а в гостиницу возвращаться надо…

– Я же говорил тебе – оставайся, – немного раздраженно обронил Стас. – Тут полно гостевых спален. Там найдешь и халат, и новую зубную щетку…

– Хорошо, я останусь.

– Вот и отлично. Пойду посмотрю, где тебя лучше устроить.

И он ушел. А Вера, оставшись одна, собрала Катины фотографии, сложила их стопкой и убрала в стол. Туда, где они раньше лежали. Хотела уже задвинуть ящик, но тут ее внимание привлекла голубая папочка. Среди прозрачных файлов, в которые были вложены бумаги, она оказалась единственным ярким пятном. Вера вынула ее, в ней лежал один-единственный лист – и вслух прочла крупные буквы в самом верху: «Результаты генетической экспертизы».

– Что? – услышала она голос Стаса. Тот, оказывается, уже вернулся. – Что ты говоришь?

– Да я сама с собой…

– Стареешь, мать, – хмыкнул Радугин. – Ну что, пошли, провожу?

Вера незаметно сложила лист, сунула его в сумку и встала из-за стола.

– Хочешь на ночь что-нибудь попить? – спросил Стас, ведя ее по коридору. – Молока теплого? Кефира холодного? Чаю горячего?

– Ничего не хочу. Только спать. Устала.

Стас подвел ее к приоткрытой двери в одну из комнат.

– Заходи, располагайся, – сказал он, впуская ее внутрь.

– Спасибо, Стас. – И она зевнула широко-широко, даже не прикрыв рот ладонью. – Прости, – сконфузилась она. – Ужасно хочу спать… Не привыкла так поздно ложиться. Обычно до полуночи укладываюсь.

– Тогда спокойной ночи.

– Спокойной…

И она закрыла за собой дверь.

Глава 2

Наши дни

Стас не мог уснуть. Ворочался с боку на бок, чтоб удобнее улечься, то включал, то выключал кондиционер, взбивал подушку, скидывал и натягивал одеяло, считал воображаемых овец и рисовал цифру три, но дрема все не накрывала его. Устав бороться с собой, он решительно вскочил с кровати, надел халат и вышел из комнаты, решив поесть. Вообще-то ночами он старался этого не делать – не из-за фигуры, поскольку от природы был поджарым, а просто с полным желудком на животе спать было неудобно, он же любил именно такую позу.

Его спальня располагалась на втором этаже, а кухня на первом, поэтому Стас направился к лестнице. Путь его лежал мимо отцовского кабинета. Проходя мимо двери, Стас заметил, что из-под нее выбивается полоска света. «Странно, – подумал он. – Вроде бы свет выключил, когда выходил… – И, сделав шаг к кабинету, предположил: – Наверное, Чайке тоже не спится, вот и наведалась сюда. Только почему я не слышал ее шагов по коридору?»

Он толкнул дверь. Та бесшумно отъехала, явив взору Стаса вовсе не Веру, а в комнате спиной к нему и лицом к сейфу стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, коротко стриженный. На нем был спортивный костюм и кроссовки.

– Яшин? – не сдержал удивленного возгласа Стас. – Какого черта?

Олег резко обернулся. На его и без того не обезображенном интеллектом лице застыло совершенно идиотское выражение: с детства и по сей день, когда его заставали врасплох, Олег становился похожим на дауна.

– Что ты здесь делаешь? – уже другим, суровым, тоном спросил Стас.

– Да я это… – Глаза Олега забегали. А рука автоматически потянулась к носу, чтобы стереть с него несуществующую каплю. – Ты же знаешь, я охранник его… был.

– И?

– Бывал тут, в доме… и в кабинете… – Олег шмыгнул носом. Еще до армии его избавили от хронического насморка, но привычка шмыгать и постоянно вытирать нос осталась. – Вчера где-то ключи потерял… от дома. Ищу вот…

Врал он неубедительно. Но даже если бы у Олега хватило актерского таланта на то, чтоб лгать правдоподобно, Стас не поверил бы ему. А все потому, что увидел: сейф, который он лично запер, сейчас был открыт. Выходит, Яшину код известен! Вот так открытие!

– А я и не знал, что ты тут, – продолжал мямлить Олег. – Думал, дом пустой… А то не стал бы… бродить… чтоб не потревожить.

– Тебя что, не предупредил охранник?

– А я не через главные ворота… калиткой воспользовался. У меня есть ключ от нее.

– Откуда?

– Виктор Сергеевич дал, – выпалил Яшин.

– А может, ты сам его взял? Проще говоря, стащил?

– Нет, что ты, Стас, я б никогда не посмел. Виктор Сергеевич правда дал его мне. У него иногда бывали гости, которых он не хотел проводить через основные ворота, вот я и впускал их через калитку…

– А код сейфового замка тебе тоже Виктор Сергеевич сказал?

Яшин помотал головой.

– Подсмотрел? – спросил Стас.

Олег не ответил. Ни словом, ни жестом. Стоял, низко опустив голову, и безостановочно шмыгал носом.

– Яшин, если ты не скажешь, зачем полез в сейф, я вызову милицию, – предупредил Стас.

– Если скажу, тоже вызовешь, – буркнул Олег.

– Я так понимаю, ты хотел поживиться? Украсть денежек немного? Да вот беда – сейф оказался пустым! – Стас сделал несколько шагов по направлению к Яшину. – Или это ты его опустошил? А теперь открыл, чтобы отпечатки стереть?

– Я ничего не брал! – закричал Яшин. – Хотел, да, не скрываю, но ты же сам видишь, сейф пуст…

– И сколько денег ты надеялся там найти?

Но Яшин не ответил. Нервы не выдержали, и Олег с животным криком ринулся на Стаса. Тот не успел среагировать и уже в следующее мгновение почувствовал спиной пол. «Убьет!» – вихрем пронеслось в голове Стаса, но оказалось, Яшин повалил его только для того, чтобы убрать с дороги. Когда Радугин встал на ноги, того уже и след простыл.

Отдышавшись, Стас подошел к телефону. Подняв трубку, набрал две знакомые с детства цифры. Но стоило дежурному ответить, как Стас дал отбой.

Вернув трубку на рычаг, он закрыл сейф и пошел в спальню.

Глава 3

Наши дни

Было восемь утра, когда Стаса разбудил телефонный звонок.

– Алло, – сонно бросил он в трубку.

– Стас, прости, что так рано, – услышал он голос Забудкина. – Но я хотел бы встретиться с тобой.

– Вы уже раздобыли результаты дела?

– Результатов пока нет. Я о другом хотел бы поговорить…

– Это касается завещания?

– Не только, – уклончиво ответил адвокат.

– Приезжайте в отцовский дом, я здесь.

– Отлично, я как раз нахожусь неподалеку. Если буду через десять минут, это нормально?

– Да, в самый раз, – сказал Стас и отсоединился.

Швырнув сотовый в кресло, поднялся с кровати и направился в ванную. Умылся, почистил зубы и придирчиво уставился на свое отражение, решая: бриться или и так сойдет. Вообще-то небольшая щетина ему всегда шла. Делала лицо мужественнее, а глаза пронзительнее. Раньше перед свиданиями с девушками он специально не брился, однако в последние годы стал «скрести» подбородок регулярно. Щетина у Стаса лезла такая же пепельная, как волосы на голове, и делала его гораздо старше.

Тут в дверь его комнаты постучали, и проблема решилась сама собой (вышло, что и так сойдет).

– Кто? – крикнул Стас, выходя из ванной с полотенцем в руке.

– Это я, – прозвучало в ответ. Голос был женским, и Стас только сейчас вспомнил о Вере. – Хочу попрощаться…

– Заходи!

Вера толкнула дверь и переступила порог комнаты. Несмотря на раннее утро, она была накрашена, а ее пепельные волосы уложены.

– Я поехала. Спасибо за приют.

– Куда ты?

– В гостиницу, переодеться надо. Вернусь в город после обеда. Надеюсь, к тому времени появятся какие-нибудь новости…

– Уже есть.

– Ты раздобыл результаты дела?

– Нет, но у меня есть один подозреваемый.

– И кто же он?

– Олег Яшин, – ответил Стас и в двух словах поведал Вере о ночном визите. Та, внимательно выслушав, сказала:

– Не верится мне, что Олег убил Виктора Сергеевича.

– Мне, честно признаться, тоже. Поэтому я и не заявил на него в милицию. Пока не заявил…

– Почему – пока?

– Хочу сначала посоветоваться с другом отца, он юрист и очень мудрый человек.

– Что ж, посоветуйся… Но я думаю, что Яшин обычный мародер, другого слова не могу подобрать. Зная код и имея доступ в дом, Олег решил поживиться за счет покойного работодателя. Подумал: никто точно не знает, что конкретно хранил Виктор Сергеевич в сейфе, а значит, умыкнуть часть денег или ценностей можно безнаказанно. Но его ждало разочарование – сейф оказался пустым. Исходя из этого, я делаю вывод, что Олег не убийца. Тот сначала бы украл, а только потом убил.

– Не факт, – возразил Стас, хотя сам думал точно так же, как Вера. – Он мог твердо знать, что в сейфе есть деньги. К примеру, видел, как отец положил их туда незадолго до отъезда на вечер.

– Тогда куда же они делись?

– Действительно, куда? – И тут его осенило. – Черт, как же я сразу не догадался! – Стас отшвырнул полотенце и, сунув ноги в ботинки, заспешил вон из комнаты, бросив на ходу: – Надо опросить охранников. Быть может, в отсутствие отца в доме побывал еще кто-нибудь.

– А они что, пустили бы постороннего?

– Смотря какого постороннего, – буркнул он.

Вера не стала продолжать дебаты, молча последовала за Стасом. Когда они достигли будки охраны, она остановилась, а Радугин вошел внутрь.

– Здравствуйте, – приветствовал его дежуривший парень.

– Привет. Как тебя зовут?

– Колян… В смысле, Николай.

– Ты когда заступил на смену?

– Вчера в восемь утра, мне сейчас меняться.

– Скажи, Коля, вчера Виктор Сергеевич в котором часу покинул дом?

– Днем.

– А конкретнее?

– Часа в два.

– А после того, как он уехал, кто-нибудь приезжал?

– Заместитель его был, вице-мэр то есть.

– Ты впускал его в дом?

– Нет, что вы! В отсутствие хозяина мы никого…

– А Катерину Старкову? Подругу Виктора Сергеевича?

– Ну, ее-то, конечно… Насчет Катерины у нас твердые инструкции – впускать в любое время дня и ночи…

– Вчера она была? После того, как Виктор Сергеевич уехал?

– Заезжала на несколько минут.

– На сколько именно?

– Пробыла не больше четверти часа. Когда заходила в дом, я себе чай наливал, а как только допил, смотрю – она уже возвращается.

– При себе у нее была сумка?

– Да. Дамская. На цепочке.

– И все?

– Все, – ответил охранник. Но в следующий момент наморщил перебитый нос и свел брови, что, видимо, означало погружение в раздумье. – Хотя постойте… В дом она действительно с одной сумочкой входила, а вот назад… – Лицо Коляна разгладилось, в глазах появился проблеск прозрения. – Пакет при ней был! Картонный, с веревочными ручками. С фирменным логотипом какого-то магазина бабского барахла. Наверное, Катерина за вещами заезжала.

– Пакет был полным?

– Да. Под завязку забит тряпьем. – И смущенно добавил: – А сверху розовый лифчик лежал.

Стас помолчал, переваривая услышанное. Затем задал очередной вопрос:

– В доме есть камеры наблюдения?

– Нет, только на входе, – покачал головой Николай. И тут же, заметив, что к воротам подъезжает черный внедорожник с «блатным» номером из трех девяток, спросил у Стаса: – К вам?

Тот кивнул в ответ. Охранник открыл ворота, и автомобиль въехал на территорию. А вдали показался еще один.

– Ладно, Стас, я побежала, – бросила Вера. – Вон и моя машина. До встречи!

Радугин махнул на прощание рукой и направился к внедорожнику, из салона которого вышел отцовский друг.

Андрей Александрович Забудкин был ровесником старшего Радугина, но выглядел глубоким стариком. Лицо его испещряли морщины, на голове обширная лысина, голубые глаза выцвели почти добела, а фигура напоминала иссохшую корягу. К тому же он ходил, опираясь на трость. Но дряхлость была обманчивой. На самом деле Забудкин был очень энергичным мужчиной: работал по двенадцать часов в сутки, играл в гольф и имел молодую любовницу. На здоровье Андрей Александрович также не жаловался, вот только хромал немного из-за давней травмы колена, а выглядел плохо из-за пристрастия к крепкому табаку. Дымил Забудкин, как паровоз. Начал в шесть лет и ни разу не пытался бросить, опровергая своим примером распространенную теорию, что курение приводит к раку легких.

– Еще раз здравствуй, – поприветствовал Стаса адвокат, пожимая руку. Пальцы его были желты от никотина, сухи, морщинисты, но крепки. – Пройдем в дом или в саду посидим?

– Пойдемте лучше в дом. Я еще кофе не пил. Присоединитесь?

– Кофе я не пью, а вот чайку с удовольствием… Только кто им займется? Домработницу свою, насколько мне известно, Виктор два дня назад уволил.

– Андрей Саныч, вы что думаете, я чай заварить не смогу?

– Неужто сможешь? – с сомнением протянул тот. – Нет, я сам, конечно, пакетик кипятком залить тоже сумею, но нормальный приготовить мне не по силам…

– А я каждый день этим занимаюсь. Живу-то один: ни жены, ни домработницы.

– Скажи еще, что и готовить умеешь?

– Любые блюда, кроме пирогов.

– Да ты сокровище, а не жених! И как тебя еще не захомутали?

– А я верткий, – улыбнулся Стас, вводя Забудкина в холл. – Присаживайтесь, я быстро все организую.

– Я с тобой на кухню, заодно покурю у задней двери. А то Виктор мне не разрешал в доме чадить.

– Тогда для кого это поставил? – Стас указал на изысканную малахитовую пепельницу.

– Для тех, кто курит приличные сигареты, а не «Беломор». – И он продемонстрировал свои папиросы, уложенные в позолоченный портсигар. – Ну что, двинули? Курить ужасно хочется, я уже полчаса без никотина…

Когда они оказались в кухне, Стас сразу занялся чаем, а Забудкин открыл заднюю дверь, встал в проеме и с наслаждением затянулся. По помещению распространился запах жженого сена. Стас не был заядлым курильщиком, но когда нервничал или прилично выпивал, брался за сигарету. Вчера, к примеру, выкурил три. Однако даже ему был неприятен запах «Беломора», что уж говорить о некурящем отце…

– Что ты решил насчет завещания? – спросил Андрей Александрович после того, как сделал три жадные затяжки. – Или не думал пока?

– Насчет дома решение принял – я позволю Шуре, в смысле Александре Леонидовне Одинец, стать его владелицей. А вот что касается акций… – Он помолчал, сосредоточенно насыпая чай в заварной чайник. – Скорее всего, я опротестую этот пункт завещания. Кстати, наследница, госпожа Чайка, пообещала мне драться за него до последнего.

– А это не она выходила из ворот, когда я въезжал? Когда-то давно мы пересекались…

– Да, это была Вера.

Седые брови Забудкина взметнулись вверх.

– У вас роман?

– Нет. Я просто предоставил ей кров.

– Ей негде было ночевать?

– В некотором роде…

Стас залил заварку кипятком и водрузил пузатый чайничек на стол. После чего он занялся кофе, а пока напиток готовился, рассказал о пустом сейфе и визите Олега Яшина. Закончив и дело, и повествование, спросил:

– Что вы обо всем этом думаете?

Забудкин ответил не сразу. Сначала пожевал мундштук докуренной папиросы, затем выбросил окурок, после прошел к столу и помешал свой чай, хотя в нем не было сахара. Наконец опустился на стул и решительно сказал:

– Похоже, мне придется рассказать тебе одну отцовскую тайну… – И адвокат вновь погрузился в недолгое молчание. – Когда я утром позвонил тебе и сказал, что хочу поговорить, я еще не знал, открою тебе ее или нет. Но, похоже, у меня нет другого выхода.

– Андрей Саныч, может, хватит говорить загадками?

– Да, пожалуй, хватит. Дело в том, Стас, что Виктор… Как бы поточнее сказать? В общем, политика – грязная штука, и те, кто ею занимается, не всегда поступают по совести… да и по закону тоже.

– Давайте обойдемся без оправдательных введений. Я догадываюсь, к чему вы клоните. Отец, будучи мэром, не был законопослушным гражданином, так?

– Да. Но он не делал ничего такого, что могло бы причинить кому-то страшное горе. Он всего лишь мухлевал.

– Мухлюют продавщицы со сдачей, а политики, как мне думается, занимаются махинациями.

– Ну, хорошо, пусть так, – быстро согласился Забудкин и отхлебнул чаю. – Я не в курсе всех дел Виктора, но кое в чем ему помогал. Оказывал юридическую помощь…

– Она заключалась в оформлении липовых документов?

Забудкин пропустил его реплику мимо ушей. Сделав еще один глоток, продолжил как ни в чем не бывало:

– Но чаще я выступал посредником в его делах. Сам Виктор, как ты понимаешь, светиться не хотел, вот и поручал мне кое-что улаживать. Мне он доверял, как себе, к тому же я не требовал высокой оплаты своих услуг. Всего лишь десять процентов от суммы сделки. Это по-божески, обычно требуют двадцать.

– К чему вы ведете, Андрей Саныч?

– Помнишь недавний бензиновый кризис?

– Майский? Да, конечно. Мне, чтоб свою «Ямаху» заправить, приходилось в соседний район мотаться, чтобы не стоять в длиннющих очередях, которыми обрастали три наши работающие заправки.

– Как считаешь, почему остальные были закрыты?

– В местных новостях говорили, что они не прошли проверку качества бензина. Да и других нарушений было предостаточно…

– И ты поверил?

– Скажем так: принял. Но, естественно, у меня были сомнения. Потому что вся катавасия случилась сразу после подорожания топлива.

– Владелец трех работающих в бензиновый кризис заправок озолотился.

– Надо думать! И сколько он за это отстегнул моему отцу?

– Миллион долларов.

– Ого!

– Да, Стас, сумма огромная. Таких Виктору еще не предлагали. Обычно речь шла о сотнях тысяч, и не долларов, а рублей. И вот теперь я подхожу к главному. Напрямую, как я уже говорил, твой отец с «заказчиками» не контактировал, и вышеуказанную сумму передали не ему в руки, а мне. Я, как обычно, выступил посредником. Получил миллион от бизнесмена и передал его Виктору. Деньги он при мне положил в сейф, предварительно очистив его от документов, чтобы поместились все пачки, а их было немало.

– Когда именно?

– Позавчера вечером. То есть в пятницу.

– А сегодня ночью деньги уже исчезли!

– Возможно, Виктор положил их в банк.

– Или их украли.

– Да, и это возможно. Если даже такой тупоголовый парень, как Олег Яшин, узнал код сейфа, то уж более хитрый и умный человек смог бы это сделать и подавно. Кстати, о Яшине! Ты спросил мое мнение, и я тебе отвечу: я думаю так же, как ты. Мне не верится, что Виктора убил Олег, но советую тебе о его ночном визите сообщить куда следует.

– Да жалко дурака…

– Стас, жалость в данном случае неуместна. Позвони следователю и расскажи обо всем.

– И о пропавшем миллионе?

– Вот о нем как раз не стоит.

– А если информация выплывет? Я не хочу, чтоб отцовское имя трепали…

– Что ж, понимаю… – Забудкин помолчал. – Знаешь, что я тебе скажу? Обожди со звонком. Сначала разузнаем о ходе следствия. Если у Яшина твердое алиби на момент убийства, оставишь его визит без внимания.

– Так и сделаю, – кивнул Стас. – А теперь давайте подумаем, кто кроме Яшина мог знать код сейфа?

– Ясно кто – Катерина.

– Которая вчера в отсутствие отца приезжала сюда якобы за вещами, – хмыкнул Стас. – Вошла в дом с дамской сумочкой, а вышла с пакетом.

Услышав новость, Забудкин ошеломленно цокнул, после чего полез за папиросой. Прикурив, задумчиво протянул:

– Неужели она? Тогда ведь Виктор еще был жив! Если именно Катя украла деньги, то она либо убийца, либо в сговоре с убийцей.

– Считаете, что Катя убила отца из-за миллиона? Но откуда она узнала о его существовании? Неужто отец так ей доверял?

– Доверял? Нет, что ты, Виктор же не дурак… был. – Забудкин выпустил через ноздри два клуба сизого дыма. – А узнать о миллионе она могла от своего второго любовника, небезызвестного Кочета, пардон, Петра Сергеевича Кочетова, бизнесмена и депутата.

– А он-то откуда о нем знает?

– Как, я тебе разве не сказал? Три работавшие в кризис заправки принадлежат именно ему. Так что миллион долларов отстегнул Виктору именно Кочет.

Глава 4

Наши дни

Шура с хмурым лицом стояла над тазом и стирала дочкины вещи. Сама Карина крутилась рядом и трещала без умолку:

– Ой, мам, знаешь какая шоколадка, что мне дядя подарил, вкусная? Я ни в жизни таких вкуснючих шоколадок не ела!

– Надо говорить, не вкуснючих, а вкусных! – не без раздражения поправила Шура дочку.

– Мам, а как его зовут? – полюбопытствовала Карина, пропустив мамино замечание мимо ушей.

– Кого?

– Ну, дядю с шоколадкой… Одноклассника твоего. Который у нас в гостях был.

– Станислав.

– Какое имя странное… Дли-инное.

– Можешь называть его дядей Стасом.

– Так лучше, – довольно кивнула девочка. – А дядя Стас к нам еще придет?

– Не знаю. И вообще – не приставай! Не видишь, я занята?

Карина насупилась. Постояв минуту с недовольной мордашкой и сжатыми губами, она посчитала, что отстала на достаточное время и пора пристать к маме опять.

– А тетеньку как зовут? – спросила она, откусив кусочек от презентованной Стасом шоколадки, – она не расставалась с ней весь день.

– Вера.

– Тетя Вера такая красивая! Она жена дяди Стаса?

– С чего ты взяла?

– Не знаю… – Дочь закатила бархатные глазки и мечтательно протянула: – Они оба такие красивые! И так здорово вместе смотрятся…

– Они вовсе не муж и жена, ясно тебе? – рявкнула Шура, склоняясь над тазом и принимаясь ожесточенно тереть дочкины носки.

– Какая же ты злая! – обиженно прокричала Карина и, топнув ногой, убежала в комнату.

Шура швырнула носки в таз и, закусив губу, плюхнулась на табурет. Только бы не разреветься! Не хватало еще лить слезы при ребенке. Ведь как услышит всхлипы, прибежит и, увидев мать плачущей, присоединится. Карина была очень чувствительной девочкой. Ей с самого рождения передавались почти все эмоции матери. Шура думала, это пройдет, но ошиблась. Карина улавливала любое настроение родительницы и тут же проецировала его на себя. Поэтому Шура старалась при дочери не поддаваться отрицательным эмоциям, а вот сегодня не сдержалась…

Сегодня она вообще была сама не своя!

Шура яростно вытерла глаза кулаком – они все же увлажнились, – открыла холодильник и достала недопитую бутылку «Хеннесси» (это была поллитровка, и в ней плескалось еще граммов триста). Пустая стопка стояла на столике рядом с вазочкой с конфетами. Шура плеснула в нее коньяку, медленно поднесла стопку ко рту…

«Интересно, у них было что сегодня ночью? – пронеслось в голове. – Да, скорее всего. Ведь они так друг на друга смотрели… Вернее, уж очень старались не смотреть, но все равно не могли с собой совладать… – Шура горестно вздохнула. Сначала мысленно, затем вслух с мазохистским упорством продолжала изводить себя: – Расследование – только повод, это же ясно. Решили попробовать еще раз, и не факт, что теперь ничего не выйдет. Они уже не те максималисты, какими были в двадцать с небольшим. Теперь они – два взрослых человека, между которыми явно не остыли чувства…»

Шура опрокинула стопку в рот, поморщилась, потянулась к конфете, но в последний момент передумала ее брать и налила себе еще коньяку.

«Ладно, пусть и переспали, но это же еще ничего не значит, – возобновила размышления Шура после того, как опорожнила вторую рюмку. – Они все равно не будут вместе! Вера не останется в нашем городе навсегда, а Стас вряд ли переедет к ней. Их роман закончится сразу, как Чайка уедет… – И тут возникла паническая мысль, оборвавшая предыдущую: – А если нет? Если они решат, что не могут жить друг без друга? Что мне делать? Опять душу свою рвать? Все эти годы мне было так спокойно! Пусть Стас был не со мной, я как-то смирилась, но меня успокаивало уже то, что он ни с кем. А главное – не с Верой! Я не хочу ненавидеть ее за то, что ее любит Стас…»

Шура почувствовала, как по телу разлилось тепло, – начал действовать коньяк. Состояние было приятным. Главное же, Шура знала: еще две стопочки – и все тревоги уйдут, поэтому она плеснула себе еще коньяка. Но напиваться ей все же не хотелось, и она достала из холодильника кусок сыра, пачку масла, а из хлебницы взяла батон и соорудила себе бутерброд. Усмехнулась: Вера-то коньяк лимончиком закусывает, а она после принятия крепкого алкоголя любит хорошенько покушать. Хотя были времена, когда ограничивалась занюхиванием (закуска – градус крадет, да и не всегда еда была в доме), но вспоминать о них не хотелось…

– Мама, – позвала из комнаты Карина. – Ма-ам!

– Что, детка? – благодушно откликнулась Шура. От алкоголя она всегда добрела.

– Можно я кассету поставлю с мультиками?

– Можно.

Дочка радостно взвизгнула, а вслед за ее возгласом послышался хохот дятла Вуди. Что означало, что Карина сначала поставила кассету, и только потом спросила у мамы разрешения. В другой раз Шура поругала бы девочку, но сегодня промолчала. И так ребенок мало радости видит, а тут еще она со своей строгостью… Вон у других деток уже дивиди да «плейстешены», а у Карины только старенький видеомагнитофон и «тетрис». «И что будет через год, когда ей сотовый телефон захочется? – привычно ужаснулась Шура, выпивая очередную стопку. – Можно, конечно, не купить, сказать, что мы в свое время без них обходились. Но почему моя девочка должна быть хуже всех? Сама такой была, и уж своему ребенку такой участи не пожелаю».

За то, чтобы Карина была не хуже всех, Шура решила выпить. Коньяка в бутылке осталось чуть на дне, бутерброд же так и остался нетронутым. Спохватившись, Шура съела его, но градус он не украл. Опьянение уже наступило, и довольно сильное. Главным его признаком было желание продолжить. Шура с вожделением посмотрела на бутылку, но решила немного подождать, прежде чем ее опустошить.

Вспомнив о недостиранном белье, подошла к тазу и стала сливать из него грязную воду. Потом набрала чистой и принялась за полоскание. Пока руки делали привычную работу, в голове вновь начали роиться мысли. Причем те, что в трезвом состоянии она гнала прочь.

«Неужели мы скоро переедем отсюда, из этой хибары? В огромный и красивый дом! – И тут же одернула себя: – Нет, не надо раньше времени губу раскатывать. Скорее всего, тут какая-то ошибка. Ну не мог Виктор Сергеевич так поступить… С чего бы? Неужели знал…»

Ее мысли оборвал дочкин крик:

– Мама, а к нам тетя Вера идет! Я ее в окошко вижу!

Шура быстро метнулась к бутылке, вылила ее содержимое в стопку и опрокинула коньяк в рот. Затем швырнула пустую тару в мусорное ведро и вернулась к тазу. Тут на пороге кухни показалась Карина. Глаза ее были широко распахнуты, а на щеках играл румянец.

– Мама! – вскричала она. – У тети Веры в руках заяц! Во-от такой! – И девочка развела руки на предельное расстояние друг от друга. – Нет, даже больше!

– Ну, ты и болтушка… Таких зайцев не бывает.

– Живых, может, и не бывает, а вот плюшевых…

И унеслась в прихожую открывать гостье дверь.

– Тетя Вера, здра-асьте! – прокричала Карина через секунду после того, как раздался стук. – А это вы кому принесли?

– Тебе, конечно, – прозвучал ответ. – Держи!

– Ой, какой! Спасибо! – Топот маленьких ножек, и Карина появилась на пороге кухни. – Мама, смотри, какой заяц! Я назову его Карлом!

Шура из-за опьянения видела не очень четко, но игрушка оказалась настолько большой, что не рассмотреть ее было практически невозможно.

– Очень красивый заяц, – сказала она, постаравшись выдать членораздельную фразу.

– Привет, Шура, – поздоровалась с подругой Вера.

Та решила ограничиться кивком.

– Я по пути в супермаркет заехала, купила кое-что. – Чайка поставила на стол фирменный пакет. – Давай кофе попьем? А то я весь день сонная…

– Давай, – согласилась Шура. Ей и самой кофе бы не помешал. – Сейчас поставлю чайник… – Она повернулась к плите. Кажется, у нее даже получилось не качнуться.

– Шура, – окликнула ее Вера.

– А?

– Ты пьяна?

– Я? Нет, что ты…

– Не обманывай меня, я же вижу… – Вера подошла к ней, развернула лицом к себе и заглянула в глаза. Затем указала на мусорное ведро: – К тому же бутылка пустая.

Шурины глаза наполнились слезами.

– Вот только этого не надо! – строго сказала Вера. – Пьяным слезам грош цена. Нюни тут не распускай, иди прими контрастный душ, а я пока сварю кофе, чтоб тебя отрезвить.

– Какой душ? У нас же дом с частичными удобствами!

– Тогда просто умойся холодной водой.

– Да пошла ты! – огрызнулась Шура.

– Если ты меня не хочешь видеть, я уйду, но не сейчас, а когда ты придешь в себя. – Вера включила кран. – Умывайся, пока дочь не заметила твоего состояния.

Шура, вздохнув, подошла к раковине и подставила голову под струю.

– У тебя турка есть? – спросила Вера.

– Нет. Я растворимый пью.

– А в чем мне тогда кофе сварить?

– Возьми ковшик.

Вера отыскала его на подоконнике и приступила к приготовлению кофе. Шура тем временем закончила водно-отрезвляющую процедуру, взяла с крючка полотенце и принялась вытирать мокрые волосы.

– Как самочувствие? – поинтересовалась Вера.

– Нормально, – буркнула Шура. На самом деле ей было не очень хорошо: перед глазами по-прежнему плыло, а желание выпить не проходило.

– Тебе Стас не звонил?

– Нет. С чего бы ему мне звонить? Ты же с ним ночь провела…

– Я провела ночь не с ним, а у него, – возразила Вера спокойно. – И если ты напилась из-за этого, то зря. Между нами ничего не было. И не будет.

Ничего более радостного Шура за последнее время не слышала. Просияв, она выпалила:

– Стас мне не звонил. У него нет моего номера. Как и его у меня.

– И я не догадалась вчера спросить. Ладно, обойдемся как-нибудь… – Она сняла ковшик с огня и разлила кофе по чашкам. – Садись. Там в пакете тортик, надо порезать…

Шура потянулась за ножом, но Вера ее опередила. Подруга была не в том состоянии, чтобы доверять ей режущие предметы!

– Вер, – позвала ее Шура, – ну и что вы нашли в доме Виктора Сергеевича?

– Ничего интересного, кроме одной бумаги.

– Какой бумаги?

– Вот этой. – Вера достала из сумки бланк с результатами генетической экспертизы на установление отцовства и положила перед Шурой. – Здесь написано, что Карина Павловна Малышева является кровной родственницей Станислава Викторовича Радугина.

– Чего? – из-за своего состояния Шура не сразу вникла в суть услышанного.

– Отец твоей дочери – Стас Радугин. Что его отцу, Виктору Сергеевичу, стало известно.

– Так вот почему он оставил мне дом… – прошептала Шура. – Потому что знал…

– У меня сразу появилась такая мысль, как только увидела Карину. Она ведь очень похожа на Стаса.

– Я думала, этого никто, кроме меня, не замечает.

– Ты ошибалась. Как минимум двое заметили сходство: я и Виктор Сергеевич.

– Но где он взял образец ее ДНК?

– Для мэра это плевое дело. У детей в садиках постоянно берут кровь.

– Да, действительно… – Шура была очень растеряна и не знала, что еще сказать.

– Почему ты не сообщила Стасу о том, что у него есть дочь?

– Это долго объяснять…

– Я никуда не тороплюсь, – заметила Вера. – Конечно, если ты не хочешь посвящать меня, то это дело другое…

– Хочу, Вера, хочу. Я так устала держать все в себе… Ведь никто не знал, ни одна живая душа, что я забеременела от Стаса. Я даже маме не сказала, хотя в последний год ее жизни мы стали очень близки… – Шура опять замолчала. Посидев неподвижно, залпом выпила остывший кофе и начала рассказ: – Как я уже говорила тебе, Стас после смерти матери сам не свой ходил. Никак не мог смириться с тем, что ее больше нет, и, чтоб горе заглушить, стал выпивать. Не так уж сильно, но все же. Раньше-то он, кроме пива, практически ничего не употреблял, а тут стал водочкой баловаться. Прошло несколько лет. И вот однажды мы случайно встретились. Он был нетрезв, и у него в сумке была бутылка с какой-то нехитрой закусью. Стас сказал мне, что ему не с кем выпить, и попросил составить компанию. Я, естественно, согласилась. Привела его в свой «курятник», мы раздавили бутылку, а потом как-то само собой все и получилось… Причем без презерватива. Когда я проснулась утром, его уже не было рядом. Протрезвев, он просто ушел. А я через месяц узнала, что беременна.

– И как ты восприняла такую новость?

– Испугалась сначала. А потом поняла, что это счастье – родить ребенка от человека, которого всю жизнь люблю. Я долго думала, рассказывать Стасу о своей беременности или нет, а когда решилась, было поздно, он уехал из города, даже отцу не сказав куда. И мне ничего не осталось, как сделать официальным отцом другого мужчину.

– Пашу Малышева?

– Да, его. У нас было пару раз с ним. Паша был хорошим парнем и относился ко мне с нежностью, но если б не беременность, я бы ни за что не вышла за него. Замуж я хотела только за Стаса, но он пропал без следа, а в моем животе рос ребеночек, который имел право иметь отца…

Тут ребеночек, о котором шла речь, только уже выросший, влетел в кухню с криком:

– Мама, я гулять хочу!

– Карина, что за привычка орать? – возмутилась Шура.

– Я не ору, а говорю, только громко, – парировала девочка. – Так мы гулять пойдем?

– Попозже.

– Но я сейчас хочу, пока погода хорошая, и все ребятишки на улице. А когда их к ужину загонят, гулять будет неинтересно.

– Почему же?

– Ну как… Скучно одной.

– А может, не перед кем будет похвалиться своим огромным зайцем?

– Его зовут Карл.

– Да хоть Фридрих!

– Кто?

Конечно, Карина не слышала ни про Карла Маркса, ни про Фридриха Энгельса. И обе подруги улыбнулись.

– Тетя Вера, – бросилась девочка к Чайке. – А пойдемте вы со мной? А мама пусть дома остается!

– Я не против, – кивнула Вера. – Но думаю, я смогу уговорить твою маму прогуляться. Беги, собирайся, через десять минут идем на речку.

– Ура! – воскликнула Карина и вприпрыжку поскакала в комнату.

– Жаль, что девочка все же осталась без отца, – задумчиво проговорила Вера, глядя ей вслед. – Но коль тот, кто является им официально, умер, так, может…

– Нет, Вера, – отрезала Шура. – Ни к чему это. Карина пять лет считала своим отцом Пашу, а тут вдруг окажется…

– Ребенок имеет право знать правду.

– А остальные? Представляешь, какие разговоры пойдут?

– Тебе не плевать?

– Не знаю… – Шура плаксиво сморщилась. – Ничего сейчас не знаю, Вера! Потом, все решу потом… Когда устаканится!

– Стас, мне кажется, был бы рад узнать, что у него есть дочь. Тем более такая очаровательная. А разговоров и так не избежать. Когда все узнают, что Виктор Сергеевич оставил свой дом тебе…

Вера не договорила. А все из-за Карины, которая влетела в кухню, на бегу натягивая гольфы. Получалось у нее не очень ладно, поскольку одной рукой она обнимала Карла, а на мизинце второй висела сандалета.

– Ну что за ребенок! – вскинулась Шура. – Как там в пословице? У всех дети, как дети, а у меня черт! Остановись, сядь и обуйся как человек.

– Вся в отца, – шепнула ей на ухо Вера. А затем обратилась к Карине: – Хочешь, я подержу Карла?

– Подержите, – согласилась девочка. – Только, пожалуйста, не трясите, а то он недавно поел. – Она аккуратно усадила зайца на колени к Вере и стала обуваться. Но делать это молча девочка не желала. – У вас красивое платье, – похвалила она Верин наряд. – И кофточка вчера мне ваша понравилась. Вы отлично одеваетесь, тетя Вера.

– Спасибо, Карина, я стараюсь, – еле сдержала смех Вера.

– А вот моя мама не старается, – сокрушенно вздохнула девочка. – Уж я ей говорю, говорю, чтоб носила красивые платья и мини-юбки, а она как напялит джинсы, так и ходит в них круглый год…

– Ребенок очень любит передачи «Модный приговор» и «Снимите это немедленно», – разъяснила Шура. – Причем «Приговор» приходится в записи смотреть – когда он в эфире, Карина в садике.

– Я готова! – объявила девочка. – Можем идти!

– Хорошо, пошли, – кивнула Шура. Она чувствовала себя уже совершенно трезвой. Теперь главное – запах отбить, но для этого, слава богу, какой-то молодец изобрел мятную жвачку.

– Ты так собралась идти? – ужаснулась Карина.

– Да. А что?

– Ну, мама… На тебе же халат!

– Вообще-то это сарафан. Но если хочешь, я переоденусь.

– Хочу.

– Ладно, сейчас…

Шура быстро поменяла свой сарафан на нелюбимые дочерью джинсы и футболку. «А что, если я ей модных вещичек в подарок привезу? – подумалось Вере. – Сейчас распродажи, и вполне приличные шмотки стоят сущие копейки. Вот Карина обрадуется, увидев маму в обновках!»

– Тетя Вера, – зашептала девочка Чайке на ухо, – а вы вечером опять к нам с дядей Стасом в гости приедете?

– А ты хочешь?

– Очень. Только пусть он мне больше шоколадку не приносит, а то у меня уже живот от сладкого болит… – Она выставила вперед зайца. – Скажите ему, что Карлу невеста нужна. Пускай купит розовую зайчиху.

– Почему именно розовую?

– Это гламурно.

Вера многозначительно хмыкнула.

– Так, девочки, хватит секретничать, пошли гулять! – прокричала Шура из прихожей.

Девочки поспешили на зов. Пока Вера обувалась, дверь второй комнаты распахнулась и в прихожую вывалилась неопрятная старуха. Вслед за ней выплыл запах мочи и чего-то тухлого.

– Шурка, в магазин пойдешь? – спросила она у соседки, сделав ударение в слове «магазин» на второй слог. – Если да, купи мне колбаски граммов сто пятьдесят. И булку.

– Ту, что я тебе позавчера купила, съела?

– Да.

– А чего тогда у тебя там протухло? Вонь стоит на всю квартиру!

– Это каша. Надо кошкам отдать.

– Ее выкинуть надо, кошки такую гадость жрать не будут.

– Ишь чего выдумала – выкинуть! – возмутилась бабка. – Да мы в войну за тарелку каши…

И, бубня себе под нос, соседка удалилась в свою комнату.

– Совсем с ума съехала, – покачала головой Шура. – Все продукты на подоконнике держит, хотя холодильник есть.

– Зачем?

– Думает, я втихаря ее жратву таскаю. У нее с памятью нелады, а аппетит зверский. Сама все слопает, потом забудет и валит на меня. И что под себя ходит, не признается. Говорит, у тебя ребенок маленький, вот он и дует.

– А я уже два года не писаюсь, – доверительно сообщила Вере девочка.

– В общем, дурдом, – резюмировала Шура.

– Ничего, – успокоила ее Чайка, – недолго тебе терпеть осталось, скоро в новый дом переедешь.

Услышав это, Карина распахнула глазки и вопросительно уставилась на Шуру:

– Мама, правда? Мы скоро отсюда уедем?

Шура укоризненно посмотрела на Веру. В то, что станет владелицей особняка Радугина, она до конца поверит лишь тогда, когда получит на руки все бумаги. Пока же лучше ничего не планировать и уж тем более не обнадеживать ребенка.

– Тетя Вера просто мечтает, – ответила она дочери. – Что в скором времени нам дадут другую квартиру…

– Но она сказала про дом!

– Или дом.

– Мама, а если нам его дадут, ты мне собаку купишь?

Шура закатила глаза.

– Как ты меня достала со своей собакой! – И, подтолкнув дочь к двери, буркнула: – Пошли уже гулять…

Выйдя из дома, Шура остановилась у подъезда, чтобы решить, куда идти: на детскую площадку, в парк или правда на реку.

– Пойдемте на реку? – предложила она спутницам. – Устроим пикничок.

– Отличная мысль, – поддержала ее Вера. – Костер разведем, сосисок пожарим…

– Так мы ж не взяли ничего!

– Купим по дороге.

– Я тогда за деньгами сбегаю…

– Ой, Шура, не мелочись, а? Есть у меня деньги.

И, схватив подругу под руку, Вера потащила ее к стоящему в конце улицы магазинчику, под гордым названием «Минимаркет».

Глава 5

Наши дни

– Что-то сегодня народу тут – не протолкнешься, – заметила Шура, сойдя с мостика и направившись к зоне отдыха.

– Да уж, – поддакнула Вера, которая тоже подивилась столпотворению. На улице было прохладно, и такое скопление людей на пляже было фактом невероятным. – А может, сегодня какой-то городской праздник? День Нептуна, например?

– Нет, не похоже… – Шура остановилась и указала на припаркованную у заброшенной водокачки серую «полубуханку», а иначе говоря, «пазик». – Смотри, труповозка! Уж не утонул ли кто?

– Все возможно. Хотя меня всегда удивляло, как люди умудряются тонуть в этой речушке.

– Так пьяные лезут. А вода холодная, ноги сводит, ну и…

Тем временем Карина высмотрела в толпе какую-то свою приятельницу и кинулась к ней, потрясая в воздухе Карлом.

– Шур, – обратилась к подруге Вера, – если там покойник, то надо бы увести девочку. Незачем ей смотреть…

– Я и сама так подумала. Пойду к Ритиной маме – девочку, с которой Карина сейчас болтает, Ритой зовут, а ее мать Дарьей, все разузнаю, а ты подожди меня здесь…

Вера кивнула, но тут к двери труповозки подлетел милиционер, распахнул ее и махнул кому-то рукой, и она решила подойти поближе, посмотреть. Сделав несколько шагов вперед, Чайка встала на носочки и заглянула за спины зевак.

– Вон, вон, несут! – азартно прошептала стоящая впереди пожилая женщина. – Смотрите!

Толпа и без ее подсказки уставилась на носилки, которые тащили двое в штатском. Хотя рассмотреть покойника не было возможности из-за накинутого на него покрывала, Вера поняла, что это женщина (две характерные выпуклости подсказали). А вот о том, что она не утопленница, стало ясно из разговора двух бабулек.

– Из-за чего померла-то? – спросила одной у другой. – Молодая, говорят, девка…

– Ага, годков тридцати. А померла незнамо отчего. То ли сама пьяная упала и башкой стукнулась, то ли долбанул кто…

– Не снасильничали?

– Вроде нет. Одежка в порядке. Но, главное, не грабанули. И сумка при ней, и украшения.

– Видать, правда сама стукнулась.

– А то! Вчерась же в школе вечер встречи был, так все ученики бывшие перепились и колобродили до утра…

Вера слушала их разговор довольно внимательно, но вдруг отвлеклась. А все из-за того, что увидела в руках милиционера знакомый предмет – дамскую сумку на цепочке фирмы «Прада». Точно такая же была вчера в руках Кати Старковой.

– Простите, – обратилась Вера к бабулькам, – а вы не видели покойницу?

– Как не видела? – откликнулась одна из них, та, что посвящала другую в курс дела. – Очень хорошо видела.

– И какая она из себя?

– Я козу на выгулку повела, – издалека начала старуха, – всегда ее на реку гоняю, тут трава сочная, но не сюда, тут народу тьма, а подальше. И вот идем мы с Машкой…

– Машка, это коза ейная, – подсказала вторая бабка.

– Да, коза. Так вот, идем мы с Машкой, и вижу я вона там… – Рассказчица показала узловатым пальцем на кусты, в которые ночью лазил по надобности, как видела случайно Вера, Олег Яшин. Сейчас их как раз огораживал яркой лентой один из милиционеров. – Короче, гляжу у кустов ребятня сгрудилась. Мальчишек человек пять. Все голышом, в смысле, в труселях одних, купаться пришли…

– Так что с покойницей? – устала выслушивать ненужные подробности Вера.

– Она там и лежала. В кустах ентих. А мальчишки ее нашли. Одному из них приспичило, туда ломанулся, а там она, покойница. Испугались, бедные, не знали, что делать. А тут я с Машкой, и они ко мне за советом. Я велела им милицию вызывать – у всех же сотовые сейчас, а сама посмотреть на мертвую пошла. Вдруг, думаю, кто знакомый…

– И что?

– Лично я покойницу не знала, но пару раз в городе видела. Эффектная девица, такую не пропустишь! На машине блестящей ездила и одевалась красиво, только уж юбки больно короткие носила, чуть срам прикрывающие.

– Блондинка, брюнетка, рыжая?

– Да всякая! Сейчас ведь вы, молодые, чуть ли не каждый месяц перекрашиваетесь. И даже цвет глаз как-то меняете! Вот у покойной девицы то голубые глаза, то карие были. Черт знает, как ей это удавалось…

«Катя. Точно Катя Старкова! – пронеслось в Вериной голове. – Мы ушли, а ее, значит, убили… Или нет? Может, правда сама споткнулась, пьяная ведь была, и ударилась головой? Только зачем в кусты полезла?»

– Вера! – услышала Чайка нервный оклик. К ней спешила Шура. – Ты знаешь, кто умер-то?

– Катя Старкова? – Интонация была вопросительная, но Вера чувствовала, что сейчас получит подтверждение своему предположению.

– Да, она! Мне Дарья сказала. Якобы ее в кустах нашли с проломленным черепом.

– Как думаешь, убийство?

– Ну а то как же?

– А если она сама…

– Вер, да там стукаться не обо что. Вернее, можно о толстую ветку, и тогда шишка вскочит, но чтоб убиться насмерть…

– Правильно говоришь! – раздался за Шуриной спиной невнятный возглас. Повернувшись, она увидела Федю Пронькина. – Привет, – поздоровался он с ней. А затем и с Верой: – И ты здравствуй.

Сегодня у Федора был выходной, поэтому робы на нем не оказалось. Пронькин был одет в клетчатую рубаху и брюки. Оба предмета гардероба сидели на нем ужасно. По всей видимости, он носил их до тюрьмы, когда весил килограммов на двадцать больше. Теперь же стал таким худым, что одежда сорок восьмого размера болталась на нем, как на огородном пугале. Особенно отвратительно смотрелись штаны. Федя подвязал их матерчатым ремнем (именно подвязал, потому что он был не застегнут, а завязан узлом), но брюки все равно спадали и наплывали огромными пузырями на его резиновые сапоги.

– Ба, Федя! – воскликнула Шура. – А ты чего тут? – С тех пор как Пронькин освободился, она ни разу не видела его в общественных местах. Только в школе встречала. Было такое ощущение, что он после работы сразу бежит домой и сидит там безвылазно. – Погулять решил?

– Ага, с дочкой…

– И где она?

– Да вон, с твоей бегает.

– Рита твоя дочь?

– Ты разве не знала?

– Нет. У нее ж фамилия Савушина.

– Дашка свою дала. Вернее, сначала-то Рита была Пронькиной, но когда меня посадили, – Федя тяжко вздохнул, – развелась со мной. А вскоре замуж вышла за Савушина. И дочку на его фамилию переписала…

Шура слышала историю впервые. Несмотря на то что с Федей они работали в одной школе, разговоров по душам у них не происходило. Когда-то бывшие одноклассники были довольно близки, но после тюрьмы Пронькин стал очень нелюдимым. Спросят что – ответит, но обычно стандартно. Все разговоры были типа: «Как дела?» – «Нормально!» – «А здоровье?» – «Более-менее!» – «Чем вечером займешься?» – «Да найду чем!»

– Ладно хоть с Ритой видеться разрешает, – продолжал Федор. – Правда, одних нас никуда не пускает. Всегда с нами… – И Пронькин улыбнулся своей стариковской улыбкой. – Ну да ладно… Мне главное, что дочка не забывает, кто ее настоящий отец…

– А что ты там насчет Катиной смерти говорил? – спросила у него Вера. Сейчас это ей казалось более важным, чем жизненные передряги бывшего соседа по парте.

– Да замочили ее, точно! – воскликнул тот.

– Почему ты так думаешь?

– Убили ее возле вон того дерева, – указал Федя на поваленный ствол дуба, на котором вчера сидела Катя, – а после смерти в кусты перетащили.

– Откуда знаешь?

– Слышал, как менты говорили. Потом сам присмотрелся и увидел след на траве. К тому же ее сумка лежала не рядом с телом, а на расстоянии. Как будто ее потом в кусты закинули…

Он хотел продолжить, но тут из толпы выскочила Рита и звонко крикнула:

– Папа, мы пошли на детскую площадку. Ты с нами?

Пронькин сразу позабыл об убийстве Старковой и также о Вере с Шурой, заторопился к дочери. А Одинец услышала голос своей дочки:

– Мама, можно я с ними?

– Если тетя Даша не против…

– Нет! – откликнулась Ритина мама, женщина очень полная, но красивая и безукоризненно одетая. Представить их с Федором вместе было практически невозможно.

– Тогда ладно.

– Приходи за ней через два часа.

– Хорошо!

Когда квартет из двух взрослых и двух детей скрылся за деревьями, Шура повернулась к Вере и пробормотала:

– В голове не укладывается, что Катя мертва… Ведь совсем недавно видели ее, такую энергичную, молодую… Живую!

– Шура, – перебила подругу Вера, – неужели это Олежка ее?

– Какой Олежка? А, Яшин… – Шура часто заморгала короткими рыжеватыми ресницами. – Ой, а ведь именно он и может оказаться убийцей! Они же ссорились… И Катя так его поносила, что любой другой на месте Олежки давно бы ей промеж глаз заехал… Неужели не выдержал?

– Слушай, ты же за ключами возвращалась! Не слышала никаких звуков подозрительных?

– Ничего я не слышала, связку же искала… Но вообще-то мне кажется, тишина стояла. Да, точно! Я еще подумала, что Катя с Олегом закончили ссору страстным поцелуем. – Она улыбнулась, но тут же посерьезнела и озабоченно спросила: – Как считаешь, нам нужно подойти к ментам и сообщить, свидетелями какой сцены мы стали ночью?

– По-моему, просто необходимо так сделать. А еще надо найти Стаса. Олег вломился в дом Виктора Сергеевича, хотел открыть сейф и, возможно, выкрасть из него тот самый миллион, о котором он упоминал в разговоре с Катей.

– Но он же говорил, что уже владеет миллионом.

– По всей видимости, был так уверен, что эта сумма есть в сейфе, что считал, будто она уже у него в кармане.

– Но зачем ему убивать Катю? Хотя о чем это я… Не удержался, психанул и – толкнул или просто ударил. Катя была пьяна и плохо на ногах держалась, а Олег бывший спецназовец и одним ударом может свалить здорового мужика…

– А когда понял, что натворил, – подхватила Вера, – испугался и решил, что надо рвать когти. Но так как прятаться с деньгами гораздо удобнее, понесся в дом своего бывшего работодателя, чтобы утащить миллион. Только сейф оказался пустым, а Олега застукал Стас.

– И где, интересно, он сейчас?

– Стас?

– Нет, Олег.

– Наверное, подался в бега, – предположила Вера.

– Тогда давай сообщим ментам обо всем, что знаем…

– Нет, нужно сказать им только о ссоре, свидетелями которой мы стали. Об остальном молчок. Пошли, выполним свой гражданский долг. И желательно прямо сейчас, а то Яшин затеряется на просторах нашей необъятной родины, и никакой федеральный розыск не поможет его найти.

– У меня как раз два часа есть. Давай подойдем вон к тому парню в полосатой рубашке, это оперативник из уголовки…

– Шур, ты иди, сообщай, а я поехала Стаса искать.

– Может, вместе? А потом…

Но Вера ее уже не слышала. Достав из сумки сотовый телефон, она спешила к Маленькому мосту.

Промчавшись по нему, Чайка выбежала на дорогу, где ее уже ждала машина.

Глава 6

1998 год

Вера сидела у раскрытого окна и смотрела на горизонт, из-за которого выкатывалось солнце. Час был ранний, весь город спал, даже дворники еще не приступили к своим обязанностям, а Вера уже бодрствовала.

Легла она поздно, часов в двенадцать, но встала рано, хотя планировала подняться не раньше восьми. Не спалось! Мешало волнение и… радость. Именно радость заставляла сердце бухать в груди так сильно, что Вера вздрагивала от этого буханья и просыпалась. А потом долго не могла унять дрожь во всем теле и заставить мысли остановиться, чтобы успокоившееся сознание дало организму расслабиться.

Но едва сон приближался, волнение и радость вновь напоминали о себе, и Вера выныривала из объятий Морфея с мыслью: «Сегодня я выхожу замуж!»

Когда сил бороться с собой больше не осталось, она решительно отбросила одеяло и пошлепала на кухню варить кофе. Приготовив его, прошла к окну своей комнаты, распахнула его, уселась на стол и стала пить кофе в ожидании рассвета.

«Интересно, – думала Вера, – только я одна такая или все невесты мучаются бессонницей накануне свадьбы? Женихи-то, наверное, дрыхнут, мужчины ведь не такие чувствительные… Да и не относятся они столь серьезно к бракосочетанию. Хотя в нашей паре именно Стас уговаривал меня зарегистрироваться, а я долго сопротивлялась, но все же сдалась».

С той ночи в бабушкином доме начался их роман. Он был настолько бурным, что и Стас, и Вера удивлялись: как же раньше-то не понимали, что созданы друг для друга?

Рабочая неделя казалась обоим нескончаемой. Несмотря на то что встречались ежедневно, двух-трех часов, которые они посвящали друг другу, им катастрофически не хватало. Стас с Верой ждали выходных, чтобы уехать туда же, в деревенский домик с резными наличниками и провести там два полных дня, не отвлекаясь на глупости, к коим оба стали причислять работу, тогда как раньше жили только ею.

Роман свой Вера со Стасом от всех скрывали. А вот от Шуры не удалось. Она почти каждый вечер приходила к Чайке, чтоб научиться работать на компьютере. И как только покидала ее квартиру, Вера отправляла на пейджер Стаса сообщение, чтоб тот приезжал. Или сама ехала ему навстречу. Последнее бывало чаще. Вера забирала его на машине у памятника павшим бойцам, возведенного неподалеку от коттеджного поселка, и они уезжали в лес, где занимались любовью на разложенных сиденьях «Жигулей» или просто лежали, болтая о всякой всячине и беспрестанно целуясь.

Но как-то вечером, когда Вера позвала Стаса к себе, Шура вернулась. Она забыла в доме подруги перчатки и…

Стас уже собирался войти в квартиру, держа Веру за руки и беспорядочно целуя ее лицо, а Шура в это время влетела в подъезд. Первый прыжок через две ступеньки она сделала, не глядя по сторонам, но когда подняла глаза…

Выражения ее лица Вера не видела, ведь она находилась в прихожей, а Стас, привлеченный хлопком двери и топотом шагов, оторвал губы от Вериной щеки и повернулся… Их взгляды встретились. Стас смутился и отвел глаза. А Шура напротив – смотрела и смотрела, чувствуя, как внутри нее все ломается, рушится, рвется в клочья…

– Стас, ты чего? – удивленно спросила Вера и засмеялась. – Заходи давай…

Она подалась вперед, чтобы втащить его в прихожую, и тоже увидела Шуру.

– Ой… – только и смогла выговорить Вера. – Ты что тут делаешь?

– Я забыла перчатки, – механически ответила Шура. Затем развернулась и пошла прочь.

– А перчатки-то? – крикнула ей вслед Вера.

Но Шура никак не прореагировала на оклик. Дойдя до подъездной двери, толкнула ее и выбежала на улицу.

– Мне совестно, – со вздохом сказала Вера.

– Мне тоже, – поджал губы Стас. – Но ведь рано или поздно она должна была узнать…

И тогда впервые он позвал ее замуж. Вернее, озвучил свое желание жениться на Вере. Чем несказанно ее удивил. Она не думала о браке с ним. Просто наслаждалась каждым мгновением, каждым вдохом и выдохом, сделанным в унисон, каждым предугаданным словом, каждым касанием, от которого трепетало все ее естество. Но замуж… Замуж за него она не собиралась!

А все из-за дяди Вити. Разве может она породниться с человеком, который погубил ее мать?

«Ну, почему, почему я полюбила именно Стаса? – терзала себя Вера. – Почему не любого другого мужчину? В моей жизни их столько было… Но с теми, другими, мне было просто хорошо, а со Стасом… С ним так, что, если завтра смерть, я бы подумала: не зря я жизнь прожила, ведь испытала с ним такое, чему не найдено более точного определения, нежели СЧАСТЬЕ…»

И Вера отказывала Стасу. Сводила его повторные разговоры на эту тему к шутке или просила не пороть горячку. Усмехалась – мол, вдруг завтра он влюбится в другую и тогда сильно пожалеет о своем скоропалительном решении жениться на подружке детства.

– Бросишь меня, несчастную, у алтаря, – веселилась она, – как часто делают женихи в романтических американских комедиях. И что я буду делать? Носиться, как героини этих фильмов, по городу в белом платье и пить шампанское из горла?

– Нет, Вера, ты будешь гонять на своей «семерке», – подхватывал шутку Стас. – Поэтому никакого шампанского! Как и платья! Мы же не станем устраивать глупых торжеств! – И переходил на серьезный тон. – Просто приедем в загс и распишемся… Так ты согласна?

Она не соглашалась. Долго не соглашалась. Но в День святого Валентина дала слабину. Праздник этот только-только начали отмечать в России, он был еще в новинку. Стас, услышавший о нем по радио, позвонил Вере на работу и пригласил в ресторан. До сих пор они ни разу туда не ходили, предпочитая устраивать романтические ужины дома, поэтому она с удивлением переспросила:

– В ресторан?

– Именно. Сегодня ж праздник влюбленных, и мы должны отметить его в торжественной обстановке. Кроме того, пора уже выходить из подполья. Пусть все знают, что мы вместе…

Но Вера не хотела. И не только из-за Виктора Сергеевича. А еще из-за невесть откуда взявшегося суеверия. Вера боялась, что их сглазят. Да, да, позавидуют и…

– Нет, Стас, не хочу в ресторан, – возразила она. – Давай как обычно…

– В машине? – невесело хмыкнул Стас. – Или у тебя, но только после заката, чтоб никто не увидел… Очень романтично!

– Я имела в виду бабушкин дом.

– Не надоело?

– Мне – нет. Там все началось, и лучшего места для празднования Дня влюбленных не придумаешь.

– Ну хорошо, – смягчился Стас. – В деревню так в деревню. Подъезжай к памятнику в семь, я буду ждать тебя.

Она подъехала, он ждал. В одной его руке был пакет с шампанским и фруктами, а в другой огромная связка воздушных шаров. Все они имели форму сердца, все были красными и рвались ввысь. Затолкать такую гроздь в машину было невозможно, и Стас привязал ее к заднему бамперу. Так у «Жигулей» появился хвост, как у жар-птицы, и это было очень празднично. Да вот беда – гаишникам «хвост» не нравился, они останавливали Веру на каждом посту и требовали отцепить «безобразие». В результате дорога до деревни заняла целый час.

А потом был удивительный вечер и не менее удивительная ночь. Они сидели на балкончике чердака, тесно прижавшись друг к другу, ибо места была мало, голые, закутанные в одно одеяло. Пьяные, но не от шампанского. Молчаливые, но не из-за того, что им нечего сказать, а потому что все было понятно без слов…

«Ты выйдешь за меня замуж?» – спросил Стас, не разлепляя губ, одними глазами. И Вера так же беззвучно ответила: «Да».

* * *

Сидеть у открытого окна было холодно. Несмотря на то что начало календарной весны выдалось на удивление теплым, температура утром пока не поднималась выше ноля. После обеда воздух разогревался до плюс семи, но начинался день с заморозков и небесной мрачности. Вера продрогла, однако не хотела уходить от окна. Как и закрывать его. Ей так хорошо дышалось у распахнутой створки! Рядом с домом снег уже растаял, и пахло сырой землей, из которой совсем скоро полезет сочная молодая травка…

– Вера? – Оклик донесся с улицы. Чайка, вздрогнув от неожиданности, посмотрела вниз и увидела на тротуарчике Шуру. – Что-то случилось?

Вера отрицательно мотнула головой.

– Тогда чего ты сидишь в такую рань у раскрытого окна? Да еще в одной пижаме. Заболеешь же!

На Шуре был китайский пуховик с капюшоном, из которого во все стороны торчали перья, на ногах – тренировочные штаны и резиновые сапоги. В таком виде она обычно отправлялась на работу. Вот и теперь, по всей видимости, спешила в свой ЖЭК. После того как Одинец застала Стаса у Веры, она больше не приходила к Чайке. А когда та встретила ее в магазине и спросила, собирается ли Шура занять обещанное ей место оператора ПК, девушка молча покачала головой. И поспешила удалиться, даже не купив хлеба, за которым, собственно, и пришла…

– Шур, ты прости меня, – сказала Вера.

– За что? – нахохлилась Одинец. – За то, что из сотен, тысяч, миллионов мужчин ты выбрала того единственного, которого люблю я? – И с деланой беспечностью хмыкнула. – Какая ерунда, Вера…

– Я замуж за него выхожу.

Шура вздрогнула, как будто услышала известие о смерти кого-то из близких, и прикрыла глаза.

– Что? – прошептала она, надеясь, что ослышалась.

– Да, Шура, у нас сегодня бракосочетание.

– Свадьба?

– Свадьбы не будет, мы просто зарегистрируемся… Он заедет за мной в десять на отцовской машине, мы отправимся в загс, а потом… Потом посидим где-нибудь, отметим. – Она немного испуганно посмотрела на подругу. – Может, ты придешь? Свидетелем будешь… А то у нас нет никого…

Шура ответила не сразу. Сначала она тяжко вздохнула, потом зачерпнула горсть снега, провела им по лицу, вытерла влажную ладонь об рукав и только после этого хрипло проговорила:

– Спасибо за приглашение, но я не смогу. Работа.

И, пятясь, стала удаляться.

– Прости меня еще раз, – прошептала Вера и закрыла окно.

Только теперь она поняла, как замерзла. Взяв ледяными руками одеяло с кровати, накинула его на плечи и пошла наливать себе ванну. А пока та наполнялась, сварила еще кофейку и сделала тосты. Водрузив чашку и тарелку на поднос, Вера отправилась в ванную, чтобы там позавтракать.

Погрузившись в теплую пенную воду, она блаженно зажмурилась. Хорошо! Поднос стоял на табуретке рядышком, и Вера взяла с него чашку, сделала глоток…

– Нет, не хорошо, а просто офигенно! – счастливо улыбнулась она.

Есть не хотелось, и тост Вера только надкусила – отгрызла корочку, которую очень любила. Пока допивала кофе, думала о Стасе. Именно он научил ее правильно его варить. Раньше у нее получалось отвратительное пойло, а теперь благодаря Стасу она имеет по утрам чудесный напиток. А еще Стас приучил ее к пенной ванне. Раньше Вера предпочитала душ. Или финскую сауну. А сейчас если и посещает баню, то русскую, с влажным парком и веничком. Именно такая стоит за бабушкиным домом, и Стас с Верой всю зиму ее топили. Напарившись, выползали в предбанник, пили холодное пиво и занимались любовью на брошенном на пол овчинном тулупе. После обнаруживали, что снова грязные, и, смеясь, бежали в парилку, чтобы ополоснуться…

«Надо предложить Стасу переехать в деревню, – подумала Вера. – И новый дом выстроить. А еще баню. Ту, по-черному, сломать, а возвести на ее месте… – Вера усилием воли подавила желание размечтаться. В детстве у нее была привычка строить воздушные замки, и, когда все они рухнули, Вера зареклась их возводить. – Так, хватит! Не будем забегать вперед, мы пока даже не женаты… – И тут же успокоила себя: – Но ведь поженимся! Через каких-то пару-тройку часов… – Тут восторг от осознания этого сменился тревогой. – Дядя Витя станет моим свекром. И что мне делать? А как сказать Радугиным, что мы со Стасом тайно поженились и теперь я их родственница? Как они отреагируют на это? Тетя Оля, наверное, сделает вид, что рада, ей воспитание не позволит показать свое истинное отношение ко мне (хотя откуда мне знать, какое оно?), а вот дядя Витя… Даже не могу представить… Возможно, он искренне обрадуется. Он не смог сделать счастливой мою мать, так хоть его сын сделает счастливой меня…»

Вера выбралась из ванны, насухо вытерлась и стала приводить в порядок волосы. Сегодня она решила уложить их иначе. И надеть не привычный костюм и не такие же привычные джинсы, а платье. Естественно, не белое и пышное, с оборками и корсажем, а обычное мини небесно-голубого цвета, удивительно хорошо сидящее на ней, элегантное и очень подходящее для скромного бракосочетания.

Уложив волосы волнами и собрав их на затылке, Вера пошла одеваться. До десяти было еще полно времени, но ей не терпелось полюбоваться на себя. Да и надо же было чем-то заняться в ожидании жениха!

Прошел еще час. Вера, уже наряженная и накрашенная, стояла у кухонного окна. Была суббота, и двор пустовал. Дети ушли в школу, а взрослые нежились в постели. Пройдет полчаса, и к подъезду подкатит черный «Мерседес», за рулем которого будет сидеть самый лучший мужчина на свете!

По мере того как стрелки часов приближались к заветной цифре, Вера все больше нервничала. Почему, сама не понимала. Вроде идет не на эшафот, а замуж, так с чего вдруг такое сердцебиение и слабость в конечностях? Нет, все же традиция ожидать приезда жениха невесте в окружении подружек не так уж и плоха. Они хоть отвлекли бы, развеселили… А когда ты совсем одна… Хотя, с другой стороны, некому устраивать балаган с выкупом невесты. Вера всегда терпеть не могла брачный ритуал, особенно его часть с денежным вымогательством.

Часы показали десять. Стаса не было. Вера, надеявшаяся, что он приедет хотя бы за пять минут до назначенного времени, начала злиться. «Неужели нельзя было выехать пораньше? – кипятилась она. – Ведь должен же он понимать, что я извожусь…»

Через пару минут Вера решительно взяла телефон и отправила на пейджер Стаса сообщение, спросив: «Ты где?» Но ни ответа, ни звонка не последовало!

«Уж не случилось ли чего? – запаниковала Вера. – Вдруг он в аварию попал? Или ночью в больницу угодил с гнойным аппендицитом? Ведь будь он в сознании, давно бы со мной связался…»

В четверть одиннадцатого Вера решила позвонить Стасу на домашний. Но едва подняла трубку, до ее слуха донесся знакомый рев мотоцикла. Обрадованная, она бросилась к окну.

«Машина, наверное, сломалась, – так же быстро, как Вера двигалась, неслись в голове мысли, – а скорее дяде Вите понадобилась… Пришлось Стасу мотоцикл из гаража выталкивать и ехать по раздрызганной дороге… Вот почему он опоздал!»

Вера подбежала к окну и, открыв форточку, крикнула:

– Зайдешь?

Стас, не снимая шлема, ответил:

– Выйди ты.

Вера накинула на себя пальто, обулась в белые сапожки, купленные специально для этого дня, прикрыла голову шарфиком. Помешкав, схватила ключи от машины. На мотоцикле ехать в загс, может, и романтично, но не практично. И сапоги, и платье, и колготки – все испачкается. Как она настаивала на поездке в своей машине, но Стас был непреклонен: на регистрацию только на авто представительского класса. Уж коль без торжеств решили обойтись, так хотя бы к загсу подъехать с шиком…

– Что случилось с «Мерседесом»? – выпалила Вера, выбегая из подъезда и бросаясь к жениху. – Сломался или отец не дал?

Стас не ответил. Слез с мотоцикла и сделал шаг к ней. Вера стояла под козырьком.

– Ты чего? – не поняла она. – Мы уже опаздываем…

– Вер, – глухо проговорил Стас, – ты извини… но… – Долгая пауза. – В общем, мы никуда не едем.

– Не едем? – тупо переспросила она. – Но почему?

– Поторопились мы… Вернее, я.

– В смысле? – улыбнулась Вера и подалась к нему, чтобы чмокнуть в губы. Ей так нравилось целовать его!

– Рано мне жениться! – отрезал он и сделал шаг назад. Едва не упал, зато не позволил Вере коснуться своих губ. – Не хочу я… Прости.

– Что? – Настала Верина очередь пятиться. Его слова так испугали ее, что захотелось убежать. – Что ты сказал?

– Ты не ослышалась. Я не хочу жениться.

– Но ты же сам… – К ее горлу подступили слезы, однако Вера смогла сдержать их и даже выговорить следующую фразу: – Это ты меня уговарил!

– Знаю. И мне очень стыдно. – Он так и не снял шлема, и она видела только его глаза. В глазах была пустота. – Я всю ночь думал и пришел к выводу, что ошибся… Мы оба ошиблись. Не надо нам быть вместе.

– Стас, ты что такое… – Горло сдавило сильнее. Пришлось сглотнуть, чтобы продолжить: – Что ты такое говоришь?

– Вера, я говорю, что думаю. Мы стобой не пара. Да, нам было хорошо вместе, но мы всегда оставались прежде всего друзьями. А жениться надо не по дружбе – по любви…

– Ты не любишь меня?

– По-своему – люблю. Но не так, как должен.

– Все, Стас, – оборвала его Вера. Она поняла, что если услышит хотя бы еще слово, то просто сойдет с ума. – Больше ничего не говори…

– Сначала я просто не хотел приезжать. Но потом решил, что так будет не по-мужски…

– Я же просила – замолчи! – закричала она. – И катись отсюда!

– Друзьями-то мы можем остаться?

– Даже не мечтай, – отчеканила Вера и, развернувшись, проследовала в подъезд.

Когда дверь хлопнула, раздалось урчание мотора – Стас завел мотоцикл.

«Это розыгрыш, – подумалось Вере. – Жестокий, несправедливый, но… простительный и пусть лучше так, чем… – Мотор во дворе взревел, и Вера услышала, что мотоцикл удаляется. – Нет, не розыгрыш… Жестокая, несправедливая чудовищная реальность!»

Когда рев мотора стих, Вера вошла в квартиру, забралась прямо в одежде в ванну и пустила воду…

* * *

Шура никогда в жизни так не напивалась! В хлам, в дым, в дрова… Как там еще говорят? В общем, напилась так, что ни земли под ногами, ни мыслей в голове. Даже не в дупель и не в стельку, а еще хуже, потому что не просто ни земли под ногами, ни мыслей в голове, а еще и воспоминаний не осталось… Проснулась после того, как отрубилась, – тошнит, голова болит, жить не хочется, а главное – как пять часов провела, непонятно…

Пить Шура начала еще по дороге на работу. Как поговорила с Чайкой, так, вместо того чтоб на остановку идти, поспешила к Мавре. Мавра торговала самогоном и принимала клиентов в любое время дня и ночи. Шура купила у нее четвертушку и у подъезда сделала три огромных глотка из бутылки. Закуски не было, пришлось зачерпывать снег и сосать, чтобы отбить горечь.

Автобус, слава создателю, не опоздал, так что Шура успела на работу вовремя. Да вот только трудиться, как обычно, не могла. Пораскидала мусор по углам, грязь размазала и быстрей в бытовку. А там самогоночка, хлебушек, баночка шпротов. Шура выпила, закусила и стала ждать, когда полегчает. Но нет, не дождалась.

Пришлось бежать к мужикам, у которых всегда был НЗ. Выклянчила у Федьки Пронькина, недавно устроившегося в их ЖЭК, бутылку – наврала, что должна ею за что-то расплатиться. Выпила, почти залпом. Уже без закуски. Полегчало на первый взгляд. Но только на первый…

Что она пила потом, Шура вспомнить не могла. Очнулась в подвале ЖЭКа – одежда в беспорядке, рожа помятая, в желудке творится страшное… Сунув два пальца в рот, облегчила его. Затем привела себя в относительный порядок и побрела в бытовку, чтобы попить, переодеться и идти домой.

Однако домой ноги не несли. А принесли к четырехэтажному панельному дому, где жила Чайка. Посмотрев на часы, Шура поняла, что ее там наверняка нет. Вышла замуж за Стаса, и они сейчас… Возможно, в ресторане. А скорее занимаются где-нибудь любовью. Может быть, даже в квартире Чайки, так что все равно не откроют… И вообще, ей незачем туда идти! Незачем видеть так называемых друзей, которые разбили ей сердце.

На трезвую голову Шура бы не пошла туда, но сейчас она еще не до конца протрезвела. У нее только земля под ногами появилась. И еще мысли в голове, но такие, что лучше б их не было.

Шура решительно вошла в знакомый подъезд, достигла нужной двери и надавила на кнопку звонка.

Никто не открыл, как она и предполагала.

Но Шура не собиралась уходить. Сквозь замочную скважину пробивался лучик света, что означало – в квартире кто-то есть.

«Сейчас я им устрою! – мстительно подумала Шура, снова вдавливая палец в кнопку звонка. – Пьяный дебош, скандал, драку… Все, что угодно, лишь бы испортить праздник! Пусть хоть на мгновение ощутят то же, что и я! Хотя они скорее испытают лишь досаду и раздражение, а я… Я умираю от горя!»

На подушечке пальца образовалась вмятина, и Шура оторвала его от звонка. Но не ушла! А сжала ладонь в кулак и шарахнула им по двери…

Дверь распахнулась.

В прихожей никого не было. Шура вошла, споткнулась о чудесные белые сапожки, валявшиеся возле порога.

– Вера! – позвала она, оглядевшись. В комнатах, просматривающихся из прихожей, никого не было. – Вер, у тебя открыто!

В кухне тоже никого не было, а вот в ванной горел свет.

Шура распахнула дверь и увидела Веру. Она лежала в наполненной водой ванне. В красивом голубом платье, в колготах и в пальто. Ее бледное лицо, облепленное мокрыми волосами, было отвернуто к стене, но Шура сразу решила – Вера мертва. Покончила с собой, как и ее мать…

– Вера! – страшно закричала она. – Что же ты наделала?

Раздался грохот. Это разбуженная Вера взмахнула рукой, задела флакон с шампунем, и тот упал на пол.

– Что? Кто? – испуганно зашептала Вера, с трудом открыв глаза.

– Ты жива? – воскликнула Шура радостно.

– Конечно… – Вера встала. С одежды ручьем лилась вода, но Чайка, не обращая на это внимания, перешагнула через борт ванны. – Я отвратительно спала ночью, вот и отрубилась.

– С тобой все в порядке?

– Более-менее, – ответила она. – Выйди, пожалуйста, я разденусь и натяну халат.

– А почему ты забралась в воду в одежде?

Вера не посчитала нужным отвечать, молча вытолкала подругу за дверь. Когда спустя минут пять она вышла, Шура задала главный вопрос:

– А где Стас?

– Не знаю… – вяло ответила Вера. Она была непривычно заторможенной. – Наверное, дома.

– Так вы поженились или нет?

– Нет, Шура. Стас передумал.

– Как так?

Вера пожала плечами. Затем прошла в кухню и включила чайник.

– Выпить хочешь? – спросила она у Шуры. – У меня шампанское есть. Хорошее, французское. Берегла для особо торжественного случая… – Ее лицо сморщилось, но разгладилось почти тут же. Вера открыла холодильник и достала из него бутылку с ленточкой на горлышке, на которой были нарисованы соединенные обручальные кольца. – Ты опохмелишься, а я для согрева выпью… Вода успела остыть, пока я спала, как бы мне не заболеть… Умеешь открывать?

Открывать Шура умела, хотя шампанское пила редко. Хлопнув пробкой, она разлила шипучку по чашкам – фужеры Вера не удосужилась достать – и подняла свою, чтобы чокнуться с задумчивой подругой. Та взяла «фужер» не сразу. Сначала погоняла по столу металлическую сеточку от шампанского, затем скомкала фольгу, швырнула ее в ведро и, не попав, хмыкнула. Потом взяла чашку и, стряхнув оцепенение, сказала:

– Давай выпьем за судьбу! Или за карму, не знаю, как правильнее.

– Давай, – согласилась Шура, хотя не совсем поняла, о чем Вера толкует.

Глухо чокнувшись чайными чашками, они выпили шампанское. Обе залпом. Вера, опустошив свою емкость, вновь ее наполнила.

– А теперь давай мою маму помянем, – предложила она.

– А что, сегодня какой-то праздник церковный?

– Нет никакого праздника. По крайней мере, я не знаю такого. Просто вспоминаю ее весь день… – Вера обхватила чашку ладонями, как будто в ней было не шампанское, а горячий чай, которым хочется согреть руки. – Мужчины Радугины – злой рок для женщин семьи Чаек. Дядя Витя разбил мамино сердце, Стас мое.

– Дядя Витя что?

– Ах, Шура, ты ж ничего не знаешь… Мама из-за него вены себе вскрыла. Любила она его. Много лет любила. И ждала, что он на ней женится. Но не дождалась, как ты понимаешь… И умерла.

– Ты это серьезно?

– Куда уж серьезнее, – горько улыбнулась Вера. – Я как узнала, так его возненавидела… Я и сейчас… – Она отставила чашку, но тут же придвинула и стала барабанить по фарфору пальцами. – Но когда Стаса полюбила, запретила себе плохо думать о его отце. Оправдания ему находила, а главное, думала – все прощу только за то, что благодаря ему на свет появился человек, с которым я хочу прожить всю жизнь…

Она замолчала.

– Мы твою маму хотели помянуть, – нарушила тишину Шура. – Давай?

Вера кивнула и шумно втянула шампанское. Потом задумалась о чем-то, глядя в одну точку.

– Что ты будешь теперь делать? – спросила Шура, имея в виду сегодняшний день. Видя, в каком Вера состоянии, она хотела побыть с ней и занять ее чем-нибудь.

– А что мне остается? Только ненавидеть. Уже обоих.

– Да я не об этом…

Но Вера будто не слышала ее реплики.

– А дяде Вите я все же отомщу. Теперь можно. И потом уеду.

– Куда? Опять к тетке?

– Нет, далеко уеду. Туда, где ничто не напомнит о злом роке, довлеющем над женщинами семьи Чаек…

Она схватила чашку и, залпом выпив шампанское, с размаху швырнула ее в стену. Толстый, второсортный фарфор раскололся не на мелкие кусочки, а на два уродливых куска, которые упали на пластиковый стол. Вера взяла в руки тряпку, смахнула осколки в ведро и обыденно проговорила:

– Ты, Шур, извини, что выгоняю, но мне надо делами заняться. Пока!

И пошла в комнату, где засела за компьютер.

Постояв немного в прихожей и убедившись в том, что Вера не замечает ее присутствия, Шура покинула квартиру.

* * *

Вера шла по коридору, чеканя шаг, как солдат на параде. Она на самом деле ощущала себя солдатом, только не на парадном плацу, а грязным, потным, злым бойцом с передовой, который вот-вот с криком «ура» ринется в атаку.

– Вера Николаевна! – окликнула ее секретарша Радугина. – Вера Николаевна, да куда же вы? Вам разве назначено?

– Да, – бросила Вера через плечо и шагнула к двери в кабинет.

– Но у меня не записано…

Чайка тряхнула волосами, дернула дверь за ручку и вошла.

– Вера? – удивленно проговорил Виктор Сергеевич, подняв голову над бумагами, лежавшими на столе. – Привет. Проходи, садись.

– Здравствуйте, – сухо приветствовала Радугина Вера.

– Ты по делу или у тебя ко мне личный вопрос?

– У меня есть к вам вопросы, но, боюсь, вы на них не ответите.

– Не понимаю тебя…

– Хотя один задам! – грубо оборвала его Вера. – Вас хоть иногда мучает совесть?

– Перестань разговаривать со мной в таком тоне! – вскипел Радугин. – Ты что себе позволяешь?

– Так что там с совестью, Виктор Сергеевич? Мысли о маминой смерти вас мучают или вы уже давно выбросили из головы воспоминания о женщине, которая любила вас настолько, что, когда вы ее бросили, посчитала за лучшее покончить с собой?

Виктор Сергеевич побледнел. И как будто меньше ростом стал. Вера впервые видела его таким.

– Ты знаешь? – спросил он хрипло. – О нас с Ульяной?

– Знаю.

– Но откуда?

– Из маминого дневника. Она записывала в него все свои переживания… – Вера почувствовала, что к горлу подступает ком. Но плакать было нельзя, поэтому она кашлянула и продолжила: – Мать посвятила вам всю себя. Многие годы вы были центром ее Вселенной. А она для вас, кем была она? Той, чья слепая любовь тешила ваше самолюбие?

– Ты ошибаешься, Вера… Ульяна много значила для меня.

– Вот уж в чем я как раз не сомневаюсь! Кому неприятно осознавать себя центром Вселенной.

– При чем тут это? – Радугин поморщился. – Я бы предпочел, чтобы Ульяна более спокойно ко мне относилась…

– Вы должны были ее отпустить сразу, как только решили, что не хотите разводиться. Ведь вы не хотели, правда? А мать пичкали «завтраками» лишь для того, чтобы держать ее при себе!

– Нет, все не так. Я метался между двумя женщинами и долго не мог принять окончательного решения… Многие годы!

– Но все же приняли! А маме не сказали. Продолжали врать, обещать, держать ее на привязи своими сказочками… – Вера подалась вперед. Ее карие глаза покраснели, щеки покрылись пятнами, и сейчас она очень походила на себя маленькую. На того самого Опарыша, которого дразнили и во дворе, и в школе. Но теперь никто бы не посмел обозвать ее, потому что Вера излучала такую силу духа, что Радугин почувствовал себя неловко под ее пронизывающим взглядом. – Так почему же, Виктор Сергеевич? Почему вы ее не отпустили?

– Я не мог, понимаешь, не мог…

– Почему?

– Но это же так очевидно! Я любил ее, Вера!

– Да бросьте!

– Иначе я настоял бы на том, чтоб она прервала беременность.

– Что? – Вера привстала, но тут же опустилась обратно на стул. – Мама была беременна от вас?

– А ты разве не читала в дневнике?

– Нет… Ничего такого там не было… – Вера стала лихорадочно вспоминать мамины записи, пытаясь обнаружить в них хотя бы намек на «интересное положение», но так и не смогла. – И что же стало с ребенком?

– Он не родился, – после долгого молчания ответил дядя Витя. – У Ульяны случился выкидыш, и она очень переживала…

– Тогда почему мама ничего об этом не написала?

– С какого времени она начала вести дневник?

– Когда мы переехали в новый дом.

– А забеременела она от меня за год до переезда.

– Так вы были знакомы раньше?

– Да. И именно я помог Ульяне получить квартиру. Похлопотал…

– Поразительно, – прошептала Вера. – Я думала, вы скрывали свой роман десять лет, а оказывается, больше…

– Мы познакомились с Ульяной, когда тебе был годик. Она гуляла с коляской, а я ехал на машине и окатил ее грязной водой из лужи. Мне было ужасно неудобно, но я не намеревался останавливаться и извиняться, поскольку очень торопился, но вдруг увидел ее лицо… Любая другая на ее месте скорчила бы злобную мину и крикнула бы вслед что-нибудь ругательное. Ульяна же стояла потерянная, утирала лицо рукавом и плакала. Я дал задний ход, вышел из машины, попросил у нее прощения и предложил довезти до дома. Она, естественно, отказалась. Да и коляска не поместилась бы в машину. Но я все равно проводил ее… Она шла, а я ехал рядом, и мы болтали…

– Все это прекрасно. И романтично… И, возможно, будь мама сейчас жива, я даже поблагодарила бы вас за те драгоценные минуты, которые вы дарили ей. Но мамы нет! Она умерла из-за вас. Из-за вашей гордыни или малодушия, не знаю…

– Не надо делать из меня козла отпущения, Вера! – возвысил голос Виктор Сергеевич. – Да, возможно, я виноват перед Ульяной, но я же не подталкивал ее к самоубийству! Многие, если не все женщины переживали и переживают подобные ситуации, но они не режут себе вены, не травятся, не вешаются… Вот ты бы из-за несчастной любви или малодушия своего избранника покончила бы с собой?

– Я – нет.

– Вот видишь!

– Но я – не Ульяна. Я другая. А вы знали, какова она, моя мать. Ведь вы с ней больше десяти лет были вместе!

– Я не мог представить, что она решится на суицид. Правда, она постоянно твердила, что покончит с собой, если я брошу ее, потому что существование потеряет для нее всякий смысл, но думал – просто пугает, чтобы иметь надо мной власть… – Виктор Сергеевич сделал паузу, потянулся за стаканом, но махнул рукой и просто сглотнул ком в горле. – И еще я ей не верил из-за тебя. Ульяна тебя очень сильно любила, и я не допускал даже мысли, что она может бросить свою девочку, у которой, кроме нее, никого на свете нет…

– Так, все, хватит! – вскричала Вера. Она боялась, что, если он продолжит говорить, все иссякнет: и ненависть, и решимость и ей придется покинуть кабинет, не сделав того, что планировала. – Виктор Сергеевич, я пришла не за тем, чтобы выяснять отношения. Для себя я давно все решила и записала вас в свои враги сразу, как прочла дневник и узнала правду. Теперь пришел ваш час получить по заслугам…

Вера раскрыла сумку, которую держала на коленях, и засунула руку в одно из отделений.

– Ты собираешься меня убить? – стараясь держаться спокойно, спросил Радугин и принялся шарить под столешницей. Руки его подрагивали, выдавая страшное волнение. – Но это глупо, Вера… Тебя же посадят!

– Мысль убить вас посещала меня, не скрою, – ответила она. – Но я ее отмела. Так что не надо вызывать охрану, Виктор Сергеевич.

Радугин смотрел недоверчиво и руки из-под столешницы не убирал.

– Я даже не собираюсь доводить вас до самоубийства, хотя такое мне тоже в голову приходило. А все потому, что плохо знала вас. Сейчас же, поработав на вас, я поняла – броню Виктора Сергеевича Радугина ничем не пробьешь. Ее можно только немного повредить, и что я постараюсь сделать…

Вера достала из сумки дискету. Радугин сумрачно взглянул на нее и спросил:

– Что это?

– Электронный носитель информации.

– Я и без тебя вижу, – бросил он раздраженно. – Какую информацию содержит дискета?

– Секретную. И очень дорогую. За нее вы, Виктор Сергеевич, заплатите мне сто сорок пять тысяч долларов.

– Смешно, – без улыбки проговорил Радугин. – А почему не миллион?

– У вас столько нет. На вашем счете только сто сорок пять тысяч. Остальное вы пустили в дело – увы, я выбрала не самое удачное время для нанесения удара, но ждать дольше не могу. – Она положила дискету на стол и щелчком отправила ее в сторону Радугина. – Вы можете посмотреть и убедиться, что информация того стоит. Там все. Все ваши делишки: и махинации с бюджетными деньгами, и аферы с продажей государственной собственности, и «левая» аренда торговых площадей. Вы ведь банк организовали, чтоб через него денежки отмывать? Но вам не повезло, вы взяли на работу меня да еще безгранично мне доверились, а я могу не только охранять, но и воровать данные. Кстати, деньги воровать я тоже умею. Я могла бы снять их, и вы вряд ли бы меня поймали за руку, но так не интересно. Мне нужно, чтоб вы знали, кто вам подгадил… – Она дурашливо подмигнула Радугину. – Ведь я, по сути, только подгадила вам, Виктор Сергеевич. Вы скоро опять закрома набьете. Года не пройдет, и на вашем счете снова сотня кусков скопится…

– Ты ничего не получишь! – рявкнул он.

– Хорошо, как скажете. Для меня, собственно, такой вариант развития событий даже предпочтительнее. Я ж не из-за денег все затеяла…

– А из-за чего?

– Да я уже вроде бы объяснила…

– Если ты имеешь в виду свой детский лепет про месть, то…

Но он не договорил – помешала вошедшая секретарша.

– Виктор Сергеевич, к вам пришли, – начала она, но Радугин грубо прервал ее:

– Не видишь, я занят? Выйди немедленно, а визитеру скажи, что сегодня я не смогу его принять.

Девушка, обиженно поджав губы, вылетела за дверь.

– Продолжим? – спросила Вера.

– Закончим. Ты не получишь ни гроша, ясно? А если сунешь нос в мои дела еще раз, пожалеешь. Хотя сунуться ты не сможешь, потому что уволена.

– А почему вы не спрашиваете, что я буду делать с информацией, которая записана на дискете?

– Да что ты с ней можешь сделать? В прокуратуру отнесешь? В налоговую? Или на местное телевидение? Так у меня и там, и там все схвачено.

– Ну в районных-то отделениях схвачено, а в…

– И в областных тоже. Ты только на пороге покажешься, а тебя уже будет мой человек поджидать. Мне легче ему десять кусков заплатить, чем тебе сто сорок пять…

– Какой же вы, Виктор Сергеевич, темный, – ехидно засмеялась Вера. – Кто сейчас информацию приносит? Ее отправляют по Интернету, не выходя из дома. Очень удобно, знаете ли. За секунды она преодолеет расстояние в сотни километров и окажется в компьютере Генерального прокурора. А еще в Центральном управлении налоговой полиции. Ну и на телевидении, если вы так настаиваете. Тоже на центральном, естественно.

В тот момент дверь опять распахнулась – на сей раз перед Виктором Сергеевичем и Верой предстал Стас. Он ворвался в кабинет, красный от злости. Шарахнул дверью и подлетел к креслу, на котором сидела Чайка.

– Ну ты и гадина! – процедил он яростно. – Не думал я, что ты такая…

Вера смерила его равнодушным взглядом и обратилась к старшему Радугину:

– Виктор Сергеевич, попросите, пожалуйста, вашего сына покинуть кабинет.

– Стас, выйди!

Но тот и не подумал это сделать.

– Я стоял у двери и слышал, как ты шантажировала отца!

Вера отвернулась, но Стас схватился за спинку кресла и развернул ее к себе со словами:

– Да, я плохо с тобой поступил. Бросил тебя, что называется у алтаря. Я подлец. Вот меня и ненавидь! Мне мсти! А отец-то тут при чем?

– Стасик, – устало заговорила Вера, знала, что Радугин-младший терпеть не может это уменьшительно-ласкательное имечко и только матери позволяет называть себя так, – ты тут совсем ни при чем. То есть абсолютно! Тебя я, может, и ненавижу, но не так сильно, как твоего отца. И мстить буду только ему. Поэтому выйди. Мы с твоим папенькой сами разберемся. Правда, Виктор Сергеевич?

Стас перевел взгляд на отца. Старший Радугин кивнул:

– Да, сын, ты уж выйди, пожалуйста. Я все сам решу.

– Но…

– Все, Станислав, разговор окончен. Оставь нас.

Младший Радугин ушел не сразу. Некоторое время он сверлил взглядом то отца, то Веру, но в итоге все же оставил их. Выругался матерно, хотя практически не употреблял бранных слов, и вылетел из кабинета.

Когда дверь за ним закрылась, Вера снова обратила свой взор на Виктора Сергеевича и спросила:

– Так что, господин вице-мэр, заплатите или мне отправить информацию туда, куда следует?

– Ты не посмеешь!

– Почему же?

– Ты давала подписку о неразглашении, когда поступала на работу. Я привлеку тебя к ответственности…

– Административной разве что, – дернула плечом Вера. – И то в том только случае, ежели сможете доказать мою вину. А это у вас вряд ли выйдет.

– Девочка, не считай себя самой умной.

– Я не самая умная, зато предусмотрительная. Если вы будете играть со мной не по правилам, в банковскую сеть начнет просачиваться вирус. Потихоньку, чтоб система его не заметила. Но спустя двенадцать часов все компьютеры будут выведены из строя, а информация в них стерта. Так что не докажете вы ничего. И убытки потерпите колоссальные.

Радугин нахмурился. Брови его и так почти срослись на переносице, а теперь слились в одну сплошную черную полосу. Выглядел Виктор Сергеевич в эту минуту устрашающе, но Вера не испугалась. Она поняла, что выиграла.

– Какие у меня гарантии? – спросила Радугин после недолгого раздумья.

– Мое честное слово подойдет?

– Нет.

– Тогда просто призовите на помощь логику и поймете, что впоследствии я не смогу воспользоваться информацией, о которой мы говорим. Вы же заметете все следы, и доказательства уничтожите. Сейчас я застала вас врасплох, но сделать это еще раз у меня не выйдет. Предупрежден, значит, вооружен! Вы теперь обложитесь целым боекомплектом…

– Не надо метафор! – поморщился Радугин. – Говори, куда переводить деньги, и вали из моего города.

– Я так и планировала сделать, – хищно улыбнулась Вера и выложила перед дядей Витей бумагу с банковскими реквизитами.

* * *

Шура медленно шла от остановки. Жидкая грязь с дороги летела в разные стороны, и приходилось ступать очень аккуратно. Добредя до дома, где жила Вера, Шура старательно отвела глаза от знакомого окна, но не долго выдержала и все же уставилась на него. Окно было кухонным, и, насколько она помнила, на нем были жалюзи. Но сейчас ни их, ни занавесок не наблюдалось. Через «голое» стекло просматривалась вся кухня, откуда исчезли двухкамерный холодильник, предмет особой Шуриной зависти, и посудомоечная машина.

«Уехала, – пронеслось в голове. – И даже «до свидания» не сказала…»

Но тут в окне показался знакомый силуэт. Шура заторопилась в подъезд. Пока вытирала ноги о лежащий возле первой ступеньки половичок, дверь Вериной квартиры распахнулась, и на лестничной клетке показалась сама хозяйка. Она была одета в черный кожаный плащ, на голове красовался кокетливый красный беретик, а в руках, затянутых в алые перчатки, Вера держала большущие чемоданы. Ну, ни дать ни взять, дама с рекламного плаката какого-нибудь туристического агентства!

– Привет, – поздоровалась с ней Шура.

Вера, которая была погружена в свои мысли, вздрогнула и подняла глаза.

– Шура? – удивилась она. – Ты ко мне?

– Увидела тебя в окне, решила зайти…

– Я ухожу, прости.

– Уходишь или уезжаешь?

– Сейчас ухожу, а вообще уезжаю. В чемоданах всякие ненужные мне вещи, хочу отвезти их в детский дом.

– А мебель где?

– Хорошую уже отправила на грузовике в другой город, а хлам старый раздала.

– В какой город?

– Ты все равно не знаешь такой. Он в Подмосковье находится. Небольшой, типа нашего, но промышленность там лучше развита. Есть нефтеперерабатывающий завод-гигант. Меня туда сразу после института приглашали, но я, как ты понимаешь, выбрала другое место. А теперь хочу все исправить. Поработаю на заводе, обживусь в городе, а потом организую свою фирму. Не хочу больше на чужого дядю батрачить.

– А что с квартирой? – Шура кивком указала на дверь. – Будешь сдавать? Если да, то, может, мне снять ее? А то дома невыносимо… Сколько затребуешь?

– Квартира продана. Новые жильцы въедут уже завтра.

– Значит, ты сегодня уезжаешь?

– Да, вечером. – Вера сверкнула улыбкой и, толкнув подъездную дверь плечом, вышла на улицу, бросив на ходу: – Так что прощай, Шура!

Дверь подъезда захлопнулась. Одинец растерянно застыла на месте. «Прощай, Шура»? Вот и все, что Вера может сказать? Два слова на бегу?

– Вера! – крикнула она, выбегая за подругой на улицу. – Вера, подожди!

Чайка загружала чемоданы в багажник своей машины. Уложив их, подняла голову и вопросительно посмотрела на Шуру.

– Ты не хочешь попрощаться по-человечески? – спросила та. – Все же мы не чужие люди…

– У меня нет на это времени. Да и пить я не могу, мне за руль садиться.

– При чем тут выпивка? Я не о том…

– А о чем?

– Может, я провожу тебя? На поезд… Или на чем ты едешь?

– На машине. И провожать меня не надо. – Вера махнула рукой и стала забираться в салон.

– Но ты хотя бы напишешь мне?

– Не обижайся, пожалуйста, но нет. Ты – часть того прошлого, которое я хочу забыть. Поэтому – прощай, Шура! Не до свидания, а именно прощай!

Это были последние слова, которые Шура услышала от той, кого считала своей подругой. Потом заработал мотор «Жигулей», и Вера Чайка исчезла не только из поля зрения, но и из жизни Александры Одинец.

Глава 7

Наши дни

Стас открыл глаза и, морщась от яркого света, встал с кровати. После отъезда Забудкина он прилег, чтобы спокойно подумать, и не заметил, как уснул.

– Сколько же я продрых? – пробормотал он, схватив телефон и глянув на указанное на экране время. – Ого! Больше часа…

Швырнув мобильный в кресло, Стас прошел в ванную и ополоснул лицо. Пока мылся и вытирался, в животе не прекращалось урчание. Утром Стас не завтракал, только выпил кофе, поэтому есть хотелось просто зверски.

«Надо побриться, – решил Стас, глянув на себя в зеркало. – Потом перекусить и обзвонить всех отцовских знакомых, позвать на похороны. Хотя все уже, наверное, знают о его гибели, но так положено… А еще в бюро ритуальных услуг надо бы съездить. И в мэрию… И главное – узнать, когда отдадут тело… Но сначала побриться!»

Побриться не получилось. Только Стас достал с полки станок, как затрезвонил телефон. Городской он отключил, а вот внутренний нет, и звонили, очевидно, охранники.

– Слушаю, – бросил Стас в трубку.

– К вам тут гостья. Пускать?

– Какая еще гостья?

– Блондинка. На «Мерседесе» с шофером. Спросить, как зовут?

– Не надо, я понял, о ком вы. Пропустите.

Стас положил трубку на рычаг и поспешил вниз, на кухню. По-человечески поесть, как видно, уже не удастся, так хоть перехватить что-нибудь…

Вытащив из холодильника упаковку соленой семги, он соорудил бутерброд и вгрызся в него зубами, когда из прихожей донеслось:

– Стас, можно?

– Вера, заходи! Я в кухне!

Послышались торопливые шаги, и Стас увидел на пороге кухни гостью. Она выглядела удивительно свежо, лет на двадцать пять, не больше.

– И как только тебя партнеры по бизнесу всерьез воспринимают? – протянул Стас. – Ты же просто девчонка!

– Не воспринимали сначала, – усмехнулась Вера. – А когда эта девчонка у половины конкурентов увела поставщиков и клиентов, сразу изменили свое мнение.

– Кушать хочешь?

– Кушать – нет, а вот рыбки съела бы.

– Садись, я сейчас выложу ее в тарелку.

– Да зачем? И так сойдет. – И она, цапнув кончиками пальцев кусок семги, вытащила его из упаковки и сунула в рот. – Вкусно… – резюмировала, прожевав. – А теперь к делу. Первое. Пока не забыла, продиктуй свой телефон.

Стас продиктовал номер.

– Хорошо, сохраняю, – кивнула Вера, введя его в память сотового. – А теперь послушай, что произошло ночью. Или ты уже в курсе, что Катя Старкова погибла?

Нет, Стас не знал, что стало ясно по выражению его лица: немного испуганному и растерянному. А еще по кривой улыбке. Вера много раз наблюдала такую на лицах тех, кто слышит о чьей-то смерти и не верит своим ушам. Думает, это глупая и жестокая шутка!

– Да, Стас, Катя умерла. Ее труп нашли час назад на берегу реки… – И она ввела его в курс дела.

Стас выслушал Верин рассказ молча. А затем бросил:

– Подожди меня тут, хорошо? Я пойду в комнату, сделаю звонок.

– Не хочешь при мне говорить?

– Нет, просто телефон там находится.

– Возьми мой.

– Я номер, по которому надо позвонить, на память не знаю, – раздраженно сказал Стас. Ему не нравилось, когда его «раскусывали». Он на самом деле не хотел говорить с Забудкиным при Вере. Но насчет того, что телефон не помнит, не соврал.

Стас быстро поднялся в спальню и связался с Забудкиным.

– А я только что собирался звонить тебе, – откликнулся адвокат.

– Хотели сообщить о смерти Кати?

– Кого?

– Кати Старковой.

– Она умерла? – несказанно удивился Забудкин.

– Да. И, похоже, ее убили. – Стас хотел рассказать Андрею Александровичу обо всем, что узнал от Веры, но тот его перебил:

– Ладно, об убийстве Старковой я разузнаю, а сейчас слушай, что стало известно о смерти твоего отца. Убили его колбой…

– Чем? – изумился Стас. – Она ж из тонкого стекла, как можно ею…

– Стас, ты бы дослушал до конца, а? – с упреком протянул Забудкин.

– Простите… Просто меня очень удивили ваши слова.

– Колба была не химическая. А биологическая.

– Такие тоже есть?

– Не знаю, какое точное название у этого… хм… предмета, но я назвал его колбой. Ты представляешь емкости с заспиртованными животными? Змеями, лягушками, ящерицами…

– Да, конечно. Нам на уроках зоологии преподавательница частенько их демонстрировала.

– И если ты помнишь, они, те емкости, имеют металлические «нахлобучки». Сверху и снизу.

– Да, помню. На нижней есть табличка с названием экспоната.

– Вот именно такой штуковиной Виктора и ударили по голове. Потом ее протерли, чтобы отпечатки убрать, небрежно помыли и выбросили в мусорный бак. Но менты нашли колбу и обнаружили-таки на ней кровь Виктора.

– Отца убили не в кабинете биологии!

– И что из того?

– Откуда убийца взял колбу? Они же стоят в шкафах лаборантской, а ее, как мне думается, запирают после занятий, – сказал Стас. И вдруг в его памяти совершенно отчетливо вспыли слова Шуры Одинец, произнесенные ею после того, как он спросил, что та делала в момент убийства: «В это время я одна сидела в лаборантской. Только там можно было отдохнуть от шума и людей…»

– Да мало ли… Может, биологичка забыла ее где-нибудь… Или ученики стащили, чтоб поиграть, а потом бросили где-попало… Вот убийца ее и нашел.

– А что, если это сделал кто-то из тех, кто работает в школе?

– Что сделал? Стащил колбу?

– Да нет, убил отца! – И Стас опять о Шуре подумал. Но устыдившись своих мыслей, отогнал их прочь.

– Такое, конечно, тоже исключать не стоит. Круг подозреваемых огромен: весь педагогический состав, уборщики, работники столовой, всякие массовики-затейники плюс двести тридцать бывших и настоящих учеников, находившихся в момент смерти Виктора в здании школы. Пока у всех алиби проверят, пройдет уйма времени.

– Вы меня готовите к тому, что убийцу отца найдут очень не скоро?

– Если вообще найдут, – мрачно закончил Забудкин. – Но ты не думай, что все настолько плохо. Сейчас у милиции есть два подозреваемых: Чайка и Яшин. Хотя в виновности Веры уже появились сомнения. Дело в том, что есть свидетель, подтвердивший ее показания. А именно: школьный сантехник по фамилии Пронькин.

– Тот самый, что учился со мной в одном классе? И он…

– Да, Стас, – не дал ему договорить Забудкин. – Именно Пронькин. Федор Григорьевич видел, как Чайка выбежала в коридор из класса, и слышал, как Виктор Сергеевич кричал ей что-то вслед. Естественно, Вера могла потом вернуться… Но это сомнительно.

– Что ж, ясно. А у Яшина, значит, алиби нет?

– Нет. О том, где он находился в момент смерти босса, охранник лепечет нечто невнятное. Все сводит к тому, что был не на работе и в школу пришел как выпускник, поэтому Виктора Сергеевича даже не видел. Во время его выступления Яшин находился в буфете, когда твой отец отправился в кабинет для особо важных персон, Олег бродил по школе, а после вообще на улицу вышел. Зачем – не сказал. Кто может подтвердить – не знает…

– Тогда надо звонить в милицию. А лучше к следователю ехать…

– Подожди, мне тут на второй телефон звонят… О, как раз мой человек в ментовке. Повиси секунду, я его послушаю.

«Висеть» Стасу пришлось не секунду, а гораздо дольше. Минуты две. По истечении которых он услышал:

– Алло, Стас, ты еще на линии?

– Да, я тут, – откликнулся Радугин-младший.

– Яшин-то наш и по убийству Старковой первый подозреваемый. Нашлась свидетельница, которая утверждает, что Олег с Катериной незадолго до ее смерти в пух и прах рассорились. Яшина сейчас начнут активно искать. Пока чтобы допросить. Поэтому в твоих показаниях на текущий момент острой надобности нет.

– Тогда я во вторник, после похорон, съезжу к следователю. Надеюсь, к тому времени Яшин отыщется.

– Я тоже надеюсь. Теперь я почти на сто процентов уверен, что убийца именно он. Уж слишком много совпадений.

– Да, похоже на то… – И тут вдруг Стас подумал совсем о другом: – Андрей Саныч, а про миллион-то мы забыли!

– Почему же, я помню. И ломаю голову над тем, где он.

– Вряд ли у Олега.

– Очевидно – нет. Если исходить из того, что деньги украла Катя, то они либо уже отданы ею Кочетову, либо находятся у нее дома.

– Наведаться бы туда… – задумчиво проговорил Стас.

– А что, хорошая мысль! Деньги ведь, по большому счету, твои. Ты наследник Виктора, а значит, имеешь право владеть этим миллионом.

– Миллион как таковой меня не очень интересует. Я просто хочу проверить наши с вами предположения.

– Но ведь деньги тоже не помешают, правда? Только если они в квартире Старковой, то тебе их не видать. Они будут изъяты, и кому достанутся, одному богу известно. Так что не строй из себя альтруиста, пофигиста, идеалиста – как хочешь называй, по мне все они идиоты – и езжай на Катину квартиру. Адрес знаешь или мне его пробить?

– Знаю. Отец как-то подвозил ее к дому, а я в то время находился в машине… – Стас помялся. – А как я попаду в квартиру?

– Ну, ты уж сам придумай – как, – проворчал Забудкин. – Тут я тебе не помощник.

– Да, придумаю. Хотя сейчас меня больше похороны отца заботят. Я не знаю, что делать, куда звонить… Когда мама умерла, всем папа занимался… Как я понимаю, сначала нужно узнать, когда отдадут тело?

– Я уже узнал. Сказали, завтра с утра. Раньше никак не выйдет. Но это ничего. При морге есть кабинет бальзамирования. Там Виктора в порядок приведут, оденут – у них имеется в продаже специальная одежда для покойников, в гроб положат, я заказал, и вы прямо из морга в мэрию поедете, где назначена панихида. Потом похороны. Их организацией занимается вице-мэр. Так что от тебя почти ничего не требуется. Венок от себя закажи, родственников обзвони, речь приготовь, если хочешь выступить.

– Что бы я без вас делал! – воскликнул Стас благодарно. – Спасибо, Андрей Саныч…

Тот ответил «не за что», пообещал в случае чего звонить и попрощался.

Сунув телефон в карман джинсов, Стас вышел из спальни и отправился в кухню. Вера сидела на прежнем месте и доедала рыбу. Вилку она так и не взяла, таскала куски руками, а жирные пальцы облизывала.

– На солененькое тянет? – усмехнулся Стас, садясь на табурет и снова берясь за бутерброд.

– Если это намек на мое интересное положение, должна тебе сказать: я не беременна и никогда в таковом состоянии не бывала.

– А планируешь?

– Возможно, через пару лет соберусь, – нехотя ответила она.

Вера не любила обсуждать эту тему. Да и не с кем было: коллеги с бестактными вопросами, почему она не имеет детей, не лезли, а друзей у нее просто-напросто не было. Поэтому свое желание иметь потомство Вера скрывала от всех. Пусть думают, что она выбрала для себя бизнес. Но сама в последнее время все чаще задумывалась о детях. Но от решительного шага ее останавливало убеждение: ребенка нужно рожать от того, кого любишь, а не с кем встречаешься из-за удобства. Ее бойфренд ее устраивал именно тем, что был удобен. В будни не напрягал – жили они раздельно, зато в выходные был рядом, в праздники дарил подарки и каждый второй отпуск проводил с ней (первый они договорились проводить отдельно, чтоб друг другу не надоедать). Но вот планов совместных они не строили. И в душу друг к другу не лезли. А еще – совсем не ругались. Если назревали конфликтные ситуации, они просто не встречались какое-то время, чтобы остыть. В общем, нормальные, цивилизованные отношения. Вера убеждала себя в том, что именно от таких мужиков надо рожать детей. Но все тянула и тянула, тайно надеясь, что завтра, через неделю, год, в крайнем случае, через два встретит мужчину, продолжение которого захочет увидеть в своем ребенке…

Однако все было зря! Вера знакомилась со множеством мужчин (на отдыхе, по пути на работу, в командировках или когда отправлялась в дальние страны одна), но ни один не вызывал в ее душе даже сотой доли тех эмоций, которые она переживала, находясь рядом со Стасом. Вера отдавала себе отчет в том, что такого сильного чувства, как с ним, больше не испытает, поэтому согласна была на некое его подобие. Однако ничего, кроме симпатии, ни один из поистине достойных представителей сильного пола, с которыми Веру сталкивала судьба, в ней не пробудил…

– Доедать будешь? – услышала она насмешливый голос Стаса. И, стряхнув задумчивое оцепенение, увидела, что слопала всю рыбу и сейчас последний, самый маленький кусочек гоняла по пластиковому судочку пальцем. – Или выбросить?

– Доем, – сконфуженно улыбнулась Вера. – Очень люблю семгу.

– Ну, ты ж Чайка, тебе положено, – пошутил Стас.

– Что сказал мудрый Каа?

– Кто?

– Друг отца, которому ты звонил.

– А, Андрей Александрович… Слушай, а он и правда похож на того мультяшного змея… – И, улыбнувшись этому обстоятельству, Стас передал Вере содержание разговора с адвокатом. Выслушав его, она решительно заявила:

– Я с тобой!

– Куда?

– На квартиру Старковой.

– Даже не думай. Я сам пока не знаю, как туда попаду…

– Вот вместе и придумаем.

– Вера, нет!

Но она, будто не слыша его возражений, сползла с высокого табурета, вымыла руки и деловито направилась к выходу.

– Где ключи Виктора Сергеевича? – спросила на ходу.

– Понятия не имею. В милиции, наверное. Вместе с остальными вещами, которые были при нем в момент смерти.

– Он их носил с собой? Вот не поверю.

– А ведь точно, зачем они ему на вечере? – Стас подумал. – Он, кроме портфеля, обычно носил с собой сумочку – небольшую, размером с отрывной календарь. Там документы лежали, деньги и ключи. Ее он либо оставлял в машине, либо отдавал сопровождающему его лицу.

– На вечер выпускников его кто сопровождал?

Стас нахмурился, вспоминая.

– Вроде бы никто. Это же был не рабочий визит. Отец по собственному желанию явился на вечер.

– Значит, сумку он оставил в машине?

– При нем ее точно не было. Значит, в машине.

– А где авто сейчас?

– В гараже. Его шофер еще вчера пригнал.

– Тогда пошли в гараж.

– Я что-то не понял… Зачем?

– Что, если на связке есть ключ и от Катиной квартиры?

– С чего бы?

– Стас, ты что, никогда не давал девушке, с которой встречался, ключи от своего дома?

– Никогда.

– Почему?

– Да потому что ее потом из дома не вытуришь, – хмыкнул он. – Сначала щетку зубную с тапочками приволочет, а потом, не успеешь оглянуться, все свое барахло к тебе перевезет да еще вместе со шкафом.

– А мне мой бойфренд ключ от своей квартиры дал сразу после нашей первой ночи. Сказал: приезжай в любое время. Я, правда, без предупреждения никогда не являюсь. Как и он ко мне. Хотя у него тоже есть ключ.

– Ну и зачем ими обмениваться, если все равно о встрече заранее договариваетесь?

– Это своего рода жест доверия. Мы как бы впускаем друг друга в свою жизнь. А что звоним перед тем, как явиться… По-моему, нормально. Цивилизованные люди всегда так поступают, чтобы не застать партнера врасплох.

– Ага, понятно. Чтобы вашим любовникам не приходилось прятаться в шкафах.

– Я не вожу домой любовников. Мой мужчина, уверена, тоже.

– Какие вы молодцы! – похвалил Стас, но прозвучало это насмешливо. – Ну что ж, пошли в гараж. Будем надеяться, Катя рассуждала так же, как ты.

Они вышли через заднюю дверь во двор и направились к гаражу. Ворота его открывались кнопкой. Стас нажал на нее, и створки разъехались в стороны.

В гараже стояло три машины. Черный «Мерседес» представительского класса, серебристая «Тойота Камри» и бурый «УАЗ», причем не «Патриот», а обычный, с брезентовой крышей.

– Последнее отцовское приобретение, – сказал Стас.

– Что именно? «Тойота» или «Мерседес»?

– «УАЗ», – хмыкнул он. – Был у отца крутой японский внедорожник для рыбалки и охоты, но застревал он на бездорожье постоянно. В багажнике поэтому всегда имелся запас еды, воды и книг. Увязнет отец на своем джипе, так пока ждет, когда его вытащат, и проголодаться успеет, и со скуки чуть не умереть. Надоело ему, продал джип. И купил вот этот «уазик».

– И как, он его устраивал?

– Нарадоваться на него не мог.

Стас хлопнул «УАЗ» по поцарапанному бамперу, прошел к «Мерседесу» и потянулся к ручке задней дверки.

– На нем отец в школу приезжал, – прокомментировал он. – А «Тойотой» почти не пользовался. Ее ему друзья подарили на юбилей.

– Хорошие друзья, – заметила Вера.

Она представляла, сколько стоит машина, и сочла подарок просто роскошным. Кроме того, он был не бестолковым, как многие другие. Ей, например, обычно перепадала всякая ерунда, типа картин или статуэток. Возможно, они были и недешевы, но ужасно безвкусны. Бойфренд тоже не радовал своими презентами, как-то чересчур практичными. То кабину душевую преподнесет, то холодильник размером с трехстворчатый шкаф (как будто ей было что там хранить), то пластиковые окна. А в прошлом году на день рождения участок на «престижном» кладбище подарил! Когда Вера обиделась, мужчина долго не мог понять, из-за чего…

– Нашел! – воскликнул Стас. – Сумка тут. А вот и связка ключей.

– Бери и поехали.

Стас сунул все в карман и спросил:

– На чем двинем?

– Давай на твоей «Ямахе», – предложила Вера. – Я своего шофера отправила, а на машины твоего папы у тебя наверняка нет доверенности.

– На «Тойоту» есть. Отец хотел ее мне передарить, вот и оформил…

– А ты подарок не принял?

– Нет.

– Почему?

– Вера, я, конечно, не такой крутой бизнесмен, как ты, но уж машину сам себе купить в состоянии. Даже «Камри», хотя по мне лучше скромный «Авенсис». Но мне вообще тачка не нужна.

– Всем нужна, а тебе нет?

– Мне – нет. Единственное авто, которое я мечтал бы иметь, это «Феррари», но по нашим дорогам на нем ездить невозможно…

Он взял Веру за руку и повел на выход. Сделал он это машинально, но когда его пальцы коснулись ее ладони, вдруг что-то произошло…

«Я снова ее хочу! – пронеслось в голове Стаса. – После стольких лет… И будто в первый раз, как тогда, в бабушкином доме… Я помню все до мелочей: как разжигал огонь в печи, как смотрел на зарождающееся пламя, как болтал ни о чем, лишь бы не показать, что меня волнует ее присутствие, как боялся обернуться и посмотреть на Веру… Я специально возился с топкой больше чем нужно, стараясь взять себя в руки, но все напрасно… Стоило мне встретиться взглядом с ее черными глазами, в которых, словно чертики, плясали отблески огня, как я сразу потерял контроль над собой… До этого думал только о том, что хочу сохранить ее в качестве друга, а секс все усложнит и скорее испортит, но в тот момент весь здравый смысл улетучился, осталось лишь одно желание обладать ею… Я подошел к ней, обнял за талию, рывком поднял, прижал к себе и… как будто заново родился! До того момента я и не знал, что такое настоящая страсть. Я желал сотню женщин, а с десятками был близок, но разве то желание и ту близость можно было сравнить с этим… с этим чудом? Когда кровь по телу не бежит, а мчится, когда осязаешь не кожей, а каждой клеточкой тела, когда сердце становится таким огромным, что ему грудной клетки мало… И хочется не просто целовать, сжимать, проникать, хочется вобрать эту женщину в себя, испить до капли и раствориться в бесконечности…»

– Стас, – услышал он испуганный голос Веры. – Стас, очнись, ты мне руку раздавишь!

Стас тряхнул головой. Оказалось, он сжимает ее ладонь с такой силой, что у Веры побелели кончики пальцев.

– Прости, – сконфуженно произнес он. – Я задумался…

– Понимаю… – Она высвободила руку и подула на нее.

Стас еще раз извинился и поспешил к «Ямахе». Оседлав мотоцикл, приглашающе кивнул Вере. Та забралась на сиденье, нахлобучила на голову шлем и обняла Стаса за талию. К его огромному облегчению, прикосновение не вызвало в душе бури эмоций, а в теле – ненужных трепетаний.

– Держись! – сказал Стас и завел мотор.

Мощный мотоцикл с ревом сорвался с места.

…Вера вцепилась в Стаса и зажмурилась. С годами она стала относиться к скорости более опасливо. В молодости сама могла гонять на своей «семерке» как ненормальная, но после того, как пару раз попала в аварии (одна произошла вовсе не по ее вине – ехала в тот момент медленно, а из-за поворота вылетела спортивная тачка с обдолбанным мажором за рулем и снесла ее машине весь бок), к быстрой езде охладела. Впоследствии же наняла шофера и за руль садилась очень и очень редко.

– Не гони так, пожалуйста! – прокричала Вера. – Мне страшно!

Стас кивнул и сбавил скорость.

– Так лучше? – спросил он.

– Да, спокойнее…

– Были неприятности на дороге?

Ехали они теперь не очень быстро, и Вера прекрасно слышала, что говорит Стас.

– У кого их не было.

– У меня. Один раз брякнулся с мотика, и то по дурости. А на машинах меня всегда проносило.

– Тут движение не такое интенсивное, как там, где я живу…

– Не скажи, – возразил он. – У нас тоже по пятницам и воскресеньям чего только на дорогах не случается. Отец, кстати, два с половиной года назад в такую страшную аварию попал, не приведи господи…

– Пострадал?

– Сам нет, хоть и врезался в дерево. Подушка безопасности сработала, и он только немного ушибся. Зато пешехода сбил. Насмерть.

– Как? – ужаснулась она.

– Да, Вера, насмерть. Нетрезвый тот был, вылез на дорогу, ну и…

– Кошмар!

– Да, это был кошмар. Папа из машины, естественно, сразу выскочил и к пострадавшему, но сделать уже ничего нельзя было – тот на месте скончался.

– И что твой отец сделал?

– А ты как думаешь?

– Вызвал гаишников?

– Нет, Вера, он позвонил своему другу. Андрею Санычу Забудкину. Тот, узнав, в чем дело, велел скрыться с места происшествия. Отец сделал, как посоветовал адвокат: добравшись до дома, заявил об угоне машины. Злоумышленника нашли уже на следующий день – нашего с тобой общего знакомого Федю Пронькина.

– Почему именно он?

– Федька у Забудкина в конторе слесарем работал. Бухал, понятное дело, работу прогуливал. Андрей Саныч много раз уволить его собирался, да жалел. На шее у Федьки были мать-инвалид – довел он ее своими пьянками до инсульта, жена и ребенок маленький. И когда Забудкин с отцом стали думать, кого выбрать на роль козла отпущения, кандидатура Пронькина была рассмотрена в первую очередь. Ему сделали предложение, и Федор его принял. После чего его заключили под стражу, а в скором времени осудили на три года.

– Но я видела его в городе…

– Он недавно вышел. Досрочно. Отец подсуетился, и ему за хорошее поведение срок скостили. Федя же в нашем районе сидел.

– И сколько твой отец заплатил Пронькину за то, чтобы тот взял вину на себя?

– Купил его семье квартиру. Они ж мыкались по частным – погорельцы. К тому же все годы отсидки Федька получал передачи. А когда вышел, его сразу взяли в школу сантехником. Понятно, что не бог весть что за работа, но все-таки…

– Неужели забота мэра о никчемном пьянице не насторожила горожан?

– Отец действовал через Забудкина и свой Фонд поддержки малоимущих семей.

– Выкрутился, значит, Виктор Сергеевич. Как всегда – выкрутился!

– Я отца не осуждаю. Да, он ехал на скорости семьдесят километров в час вместо положенных сорока, но даже если бы соблюдал скоростной режим, совсем не факт, что смог бы избежать столкновения. А портить репутацию ради торжества закона неумно. Любой на месте отца поступил бы так же.

– И ты?

– И я. Да и ты, не сомневаюсь, тоже.

– Нет, Стас, я бы сделала все по-честному. За свои грехи надо уметь отвечать самому.

– Какая ты стала моралистка… – раздраженно бросил он. – А попробуй посмотреть на все с другой стороны! К примеру, семья Пронькина, его мать, жена и ребенок, только выиграла оттого, что их сын, муж, отец сел: и от пьяни, коей Федька стал, отдохнули, и квартиру получили. Правда, мать недолго новой жизнью наслаждалась, вскоре умерла. А вот Федина супруга и его дочь до сих пор в ней живут.

– Только с другим папой.

– Это уже на Дашиной совести. Никто не думал, что она сразу с Федькой разведется и после смерти свекрови в дом нового мужика приведет.

– А сам-то Федор где живет?

– Они ему комнату снимают. Вполне сносную. Даша даже от алиментов отказалась. Так что все у Федора более-менее нормально.

– Тебе не стыдно так говорить? – возмутилась Вера. – Его же тюрьма инвалидом сделала! Видела я, какой развалиной он стал. Больной старик, а не мужчина в полном расцвете сил. Тридцати с небольшим лет.

– Зато пить перестал! – отрезал Стас. Тут, к счастью, впереди показался Катин дом, и ему не пришлось менять тему, чтобы не поссориться с Верой. – Почти приехали. Вон, видишь пятиэтажку с красными квадратами на торце? В ней Старкова и живет… Вернее, жила.

Он подкатил на мотоцикле к третьему подъезду, заглушил мотор.

– Хорошо, что бабулек на лавке нет, – сказала Вера. – А то принялись бы сейчас пытать нас: к кому пришли да зачем… А так пройдем незамеченными.

– Уж не знаю, как нам это удастся – на двери домофон.

– Магнитного ключа на связке нет?

Стас покачал головой.

– Тогда мы и в квартиру не попадем. По логике Катя должна была дать Виктору Сергеевичу оба ключа. А иначе как бы он входил?

– Вы к кому, молодые люди? – услышала Вера за спиной.

С тяжелым вздохом она обернулась и увидела перед собой маленькую, тощенькую старушонку. На ее остром носу громоздились огромные очки, за которыми поблескивали такие пытливые глаза, что не было никакой надежды на то, что бабулька отстанет, если ей не ответить.

– Мы к Кате Старковой пришли, – откликнулся Стас и лучезарно улыбнулся старушке, уверенный, что перед его обаянием не устоит даже самая древняя «девушка». – Не впустите нас в подъезд?

– Зачем пришли? – не дала себя обаять бабка.

– Вы в курсе, что она работает в мэрии?

– Конечно. Катя со мной через стенку живет. Мы с ней в хороших отношениях. Когда она уезжает, я ее цветочки поливаю.

– Так вот она взяла домой важные бумаги, а они срочно понадобились…

– Мэрия по воскресеньям не работает, – поджала губы бабка.

Тут Вера поняла, что надо брать все в свои руки:

– Вас как зовут?

– Баба Маша, – ответила старуха. А потом важно добавила: – Мария Петровна.

– Мария Петровна, необходима ваша помощь. Нам срочно нужно попасть в квартиру Катерины.

– А я при чем? Ждите, когда хозяйка придет и вас впустит.

– Она не придет.

– Что так? У одного из своих хахалей ночевать будет?

– Умерла она!

– Чего?

– Сегодня утром ее нашли мертвой возле реки. А вчера вечером убили мэра Виктора Сергеевича Радугина, Катиного начальника.

– Про мэра слышала, – важно кивнула баба Маша. Но почти сразу на ее лице проступило жалостливое выражение, а глаза увлажнились. – Неужто Катя правда умерла?

– Да. А в пятницу вечером она взяла с работы кучу бумаг, чтобы разобраться с ними. Там постановления по субсидиям на квартиры, по ветеранским льготам, надбавкам к пенсиям…

Слушая ее, Стас не мог сдержать удивления. Что она несет? Какие постановления? Катя совсем другим занималась, и баба Маша, раз уж была в хороших отношениях с покойной, должна это знать… Но, как оказалось, та сильно преувеличила степень близости со Старковой.

– Я думала, Катя фонд какой-то возглавляет, – растерянно протянула старуха. – Хотя льготы да субсидии та же благотворительность. Подачки от государства! Разве на такие пенсии можно жить?

Бабулька приготовилась выдать привычную тираду о невыносимом существование пенсионеров, но Вера не дала ей развернуться.

– Вот в мэрии и собирались вам в полтора раза пенсию увеличить, – заявила она веско. – Проект не просто рассматривался, он почти готов…

– Так и чего ж?

– Мэра убили, Катю тоже, а все бумаги лежат в ее квартире. Если не попадут в хорошие руки, то пропадут, плакали тогда ваши надбавки…

– И что же делать? – взволновалась та.

– Спасать проект. Если вы откроете квартиру – ключ-то у вас есть, раз вы Катины цветочки поливали, – мы возьмем бумаги и отнесем их куда следует.

– А может, Катю с Радугиным того… Из-за проекта этого угробили?

– Мария Петровна, – с укором протянула Вера. – Что за глупости?

– А что? – нахохлилась та. – В наше время всего можно ожидать! Я вот смотрела передачу про…

Вера схватила старушку за руку и требовательно спросила:

– Так что, мы идем?

– Да, да, пошли, – заторопилась баба Маша. – Только учтите, пока вы их ищете, я буду рядом находиться. Вдруг вы скрадете чего? Вот в той передаче, про которую я тебе не дорассказала…

И она поведала-таки телевизионную историю, пока поднимались на нужный этаж. Баба Маша отправилась в свою квартиру за ключом, а Стас с Верой, оставшись одни, собрались поделиться друг с другом мыслями. Но бойкая старушка уже снова показалась на лестничной клетке.

– Мария Петровна, – обратилась к ней Вера, – вы, надеюсь, понимаете, что о нашем визите никто не должен знать?

– А то!

– Особенно милиция.

– Не боись, девка, не скажу. Чай, понимаю… – Она отперла дверь. – Заходите. Только разувайтесь, а то ковры затопчете.

Стас с Верой послушно скинули с ног обувь и прошли в квартиру.

Это была двухкомнатная «брежневка», но перепланированная в соответствии с современным вкусом хозяйки. Между комнатой и кухней была прорублена арка, кладовка заменена гардеробной, а лоджия превращена в зимний сад. Все очень модно и красиво, но как-то по-журнальному. Вера сама много лет назад оборудовала комнату в маминой квартире подобным образом. Дизайнерского навыка не имела, что актуально, а что нет, не понимала, но хотела, чтобы было модно и красиво, вот и «содрала» обстановку с иллюстрации из книги по интерьеру. Сейчас же она поступала совсем не так. Специальной литературой не пользовалась вовсе и профессионалов не нанимала. Оборудовала квартиру исключительно по собственному вкусу.

– Ты в спальне посмотри, а я в гостиной, – бросил Стас на ходу.

Вера согласно кивнула и вошла в комнату, где все предметы были белыми. Только на занавесках и балдахине имелись золотистые полоски, а в остальном – как в больничной палате. Вера в такой обстановке ни за что бы не уснула. Свою спальню она оформила в умиротворяющих нежно-зеленых тонах.

Заглянула в тумбочки и шкафчики. Но там ничего, кроме огромного количества тряпок, не обнаружилось. Вера подошла к туалетному столику и выдвинула ящик. Кремы, кремы, кремы… Десятки всевозможных тюбиков и баночек. От морщин, пигментных пятен, сосудистых звездочек, увлажняющие, подтягивающие, отбеливающие; с коллагеном, плацентой, стволовыми клетками. Куда столько? И таких разных? Вера имела один дневной, один ночной, да и теми забывала регулярно пользоваться. А что выглядит молодо, так это генетике спасибо.

– Вера, что там у тебя? – крикнул Стас из соседней комнаты.

– Ничего пока…

– И у меня.

– А с каким пакетом она уезжала, напомни?

– Картонный, на веревочках. С логотипом какой-то фирмы.

Вера щелкнула пальцами – есть! Под креслом стоял фирменный пакет магазина «Бюстье». Картонный, с веревочными ручками. И из него торчала бретелька розового лифчика.

– Нашла? – с этим вопросом Стас возник на пороге.

Вера молча указала на находку.

Тут за его спиной показалась баба Маша. Но из-за плеча Радугина ей ничего не было видно, и она протиснулась между ним и косяком, с немым вопросом уставилась на Веру. Типа, чего молчишь, отвечай, когда спрашивают!

Улыбнувшись старухе, Вера прошла к креслу, присела на корточки и развела края пакета в стороны.

– Ну, что? – не смогла