/ / Language: Русский / Genre:detective, / Series: Нет запретных тем

Последнее желание гейши

Ольга Володарская

Их было восемь… Восемь экзотических девочек, продающих свою любовь в элитном борделе. Самой шикарной среди них была Афродита. Прекрасная, как ее знаменитая тезка, она считалась лучшей из лучших в своем ремесле… Она и погибла первой! Афродиту застрелили в собственной постели, когда ее подруги и соседки Марго не было дома… А вслед за ней убили еще одну девочку мадам – Венеру… Девушек осталось всего шесть. Но Марго чувствовала – будет и третья жертва…

2008 ru Roland FB Editor v2.0 03 September 2008 http://www.litres.ru Текст предоставлен правообладателем f70e1de8-cb19-102b-946f-f03f69515cd7 1.0 Последнее желание гейши Эксмо Москва 2008 978-5-699-30150-8

Ольга Володарская

Последнее желание гейши

Часть 1

Митрофан

День первый

Старший следователь Митрофан Васильевич Голушко ненавидел сало. Ему не нравилось в нем все: вкус, вид, запах, даже звучание этого слова казалось ему отталкивающим. Еще он терпеть не мог вареники, не пил горилку, не ел борщ, а что такое галушки, представлял весьма отдаленно. Но, несмотря на это, все его коллеги были уверены в том, что старший следователь Голушко ни дня не может прожить без сала и прочих хохляцких радостей. И сколько бы он ни пытался доказать сослуживцам, что жиру убитой свиньи предпочитает сыр, а горилке квас, никто ему не верил. Именно поэтому на всех сабантуях, кои в следственном отделе проводились не реже одного раза в месяц, Митрофана сажали рядом с тарелкой «хохляцкого хлеба», а напротив него ставили «Немировскую перцовку». Всем казалось, что человек с такой фамилией и внешностью просто обязан квасить «ридну горилку», закусывая ее шматом сала…

Пожалуй, именно внешность сослужила Митрофану плохую службу, ведь были в их отделе и другие «ко», был майор Ткаченко, лейтенант Михеенко, но тех не держали за «салолюбов», потому что оба имели вполне ординарные среднерусские лица, зато Голушко выглядел точно как казак с картины Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану»: лысый, как коленка, краснолицый, с вислыми усами (сколько он ни пытался их подкручивать, они все равно опускались к подбородку) и толстыми лоснящимися щеками. К тому же был он высок, мясист, большерук, а из-под его брючного ремня вываливалось круглое пивное брюхо.

Фамилия старшему следователю досталось от отца, а внешность, наверное, от анонимной матери (потому что Митрофан маму ни разу не видел, а его папаша Василий Дмитрич ее плохо помнил). Лучше бы было наоборот, так как его батя в свои шестьдесят восемь был строен, гладок, симпатичен, имел вполне приличный чуб и еще различимые кубики на животе. И это притом, что старший Голушко всю жизнь пил, курил, переедал, спал с кем ни попадя (из-за чего неоднократно лечился у врача-венеролога), играл в азартные игры (за это пришлось даже посидеть), дрался. Короче, не щадил ни душу, ни печень. И каков результат? Василий выглядит, как английский аристократ в десятом колене, а непьющий, некурящий Митрофан похож на заправского алконавта с глухого украинского хутора! Обиднее всего, что Василий нисколько не заботится ни о фигуре, ни о здоровье: может выдуть пять бутылок «Балтики» за раз, слопать блюдо с шашлыком, уговорить вечерком коробку конфет, но у него кубики на животе и давление, как у космонавта, а у сына пивное брюхо и гипертония!

Нет, жаль, что Митрофан пошел не в отца, очень жаль!

Примерно такие мысли одолевали старшего следователя Голушко за завтраком. Завтракал Митрофан в своем кабинете, так как дома спокойно поесть не получалось – именно по утрам отец любил лезть к сыну с советами по поводу и без, что очень мешало пищеварительному процессу. Обычно утренняя трапеза Митрофана состояла из пары бутербродов с сыром и маслом, но сегодня он изменил себе – съел три куска «Рокфора» без хлеба, потому что сыр с плесенью не нуждается в компаньонах: батон и масло только портят его вкус.

Голушко доедал второй кусок, когда дверь приоткрылась и в проеме показалась раскрасневшаяся от быстрого бега физиономия старшего опера Лешки Смирнова.

– Сало ешь? – хмыкнул он, мазнув взглядом по застывшему у Митрофанова рта куску сыра. – И без хлеба! Ну ты, хохол, даешь!

– Это сыр, – прорычал Голушко, пряча «Рокфор» в салфетку. – Я сто раз говорил, что не ем сала!

Смирнов мерзко хихикнул, из чего Митрофан сделал вывод, что его словам никто не верит, и уже другим тоном сказал:

– У нас свежий трупак! Через пять минут выезжаем. Если поторопишься… – он показал глазами на салфетку, – доесть са… в смысле, сыр, то успеешь с нами.

– Чей труп? Где?

– Женский. В квартире… – Смирнов начал нетерпеливо бить копытом (стоптанным башмаком) землю (драный линолеум). – Давай короче! А то уедем без тебя, добирайся потом как хочешь – бензина выдали только на один рейс.

– Кто сообщил о трупе?

– Соседка сверху. Спускалась, увидела, что дверь приоткрыта, вошла… Ну а дальше сам догадайся!

Митрофан кивнул, догадался: соседка нашла хозяйку квартиры мертвой, после чего позвонила в милицию.

– Застрелена, задушена, зарезана или еще что? – спросил на ходу Голушко – он уже направлялся к двери.

– Труп до подбородка прикрыт простыней. На простыне кровавые пятна, так что может быть все что угодно… – Лешка дурашливо подмигнул. – Вплоть до расчлененки.

Голушко тяжело вздохнул – только расчлененки ему в этом месяце не хватало! Мало двух поножовщин, трех перестрелок, шести драк со смертельным исходом и одной заказухи!

– Не парься, Митюша, – подбодрил товарища Смирнов. – Наверняка, банальный огнестрел… Деваха-то наша, знаешь, в каком районе обнаружена?

– Неужто в «Берегах мечты»? – предположил Голушко, назвав самый фешенебельный район города.

– Ну это ты загнул… Тогда бы нас не соседи, а их секьюрити вызывали… Она на Александровском спуске жила. Бывший дом работников искусств рядом с церковью знаешь?

Митрофан знал – это был старинный трехэтажный особняк, очень красивый, еще крепкий, квартиры в нем стоили безумно дорого, но покупатели на них всегда находились, потому что таких высоких потолков с отлично сохранившейся лепниной, такого красивого дубового паркета, таких широких мраморных подоконников не было ни в одном другом доме города.

– Из новых русских дамочка, – сделал вывод Голушко.

– Актрисулька, наверное, или моделька, ты же знаешь, как любит богема этот дом, к тому же соседка ее красавицей называла. – Смирнов хлопнул Митрофана по мясистой спине. – Прикинь, Митюня, какое нам счастье привалило – на настоящую модель посмотреть… Пусть даже и на мертвую.

Митрофан скривился – такого «счастья» он не пожелал бы никому. Сам он больше десяти лет на «жмуриков» смотрит, казалось бы, должен привыкнуть, но всякий раз при виде убитого человека его мутит – уж больно жуткое зрелище. Конечно, мертвых моделей ему видеть не приходилось, все больше бандиты да пьянь, но Голушко был уверен, что смерть уродует даже самые красивые лица, а ножевые или огнестрельные раны обезображивают самые совершенные тела…

В ошибочности своего мнения Митрофан убедился сразу же, как только увидел убитую. Она была прекрасна! Фарфоровое личико с тонким носиком, изящным подбородком, пухлым ртом, в ореоле длинных, рассыпавшихся по подушке, золотых волос. Ее безупречные черты не исказились, не заострились, как у всех виденных до этого покойников, девушка выглядела безмятежной, умиротворенной, и совсем не походила на мертвую, скорее на спящую – на Спящую Красавицу из сказки, только хрустального гроба не хватало…

– Точно модель, – прошептал Смирнов, завороженно глядя на безупречное мертвое лицо. – Супермодель.

– Красивая, – согласился Митрофан. – Кто такая?

– Харитонова Людмила Ильинична, двацать семь… Умерла, что называется, во цвете лет…

Голушко приспустил простыню, обнажив роскошный бюст покойницы и две огнестрельные раны: одну под правой грудью, другую под ключицей. На раны смотреть было страшно, а на грудь стыдно, поэтому Митрофан отвернулся.

– Я ж тебе говорил, огнестрел, – сказал Смирнов, оценивающе уставившись на бюст покойницы. – Размер третий, не меньше. – Потом потрогал левую грудь, помял ее пальцами и добавил: – Силиконовая.

Голушко шлепнул Леху по руке и отошел от противоестественно красивого трупа в другой конец комнаты – он увидел на кресле маленькие, размера двадцатого, джинсики.

– У нее есть ребенок? – спросил он, рассматривая их.

– В паспорте отметок нет.

– На няню она вроде не похожа… – Голушко огляделся, увидел на полу крошечную дамскую туфельку и добавил задумчиво. – Но ребенок в ее доме бывал…

– Может, племяшку приводила? Или фетиш у нее такой – детская одежонка.

– Дурак ты, Леха.

– Че это? Я про них, моделей, и не такое читал…

Произнеся эти слова, Леха замер с открытым ртом возле картины, висящей над кроватью. На ней была изображена хозяйка квартиры (она же жертва). Художник явно не собирался оригинальничать, содрав сюжет у гениального Боттичелли, то есть на его полотне девушка стояла в той же позе (стыдливо прикрывала лобок рукой), что и Венера итальянского живописца, ее волосы так же трепал ветер, а ступни омывали волны. Единственное, что отличало красавицу эпохи Раннего Возрождения от современной, так это выражение лица: у той оно было одухотворенное, у этой похотливое.

«Как жаль, – подумал Митрофан, – что за несколько веков женщины так сильно изменились. Из символов чистоты превратились в символы низменных страстей и желаний».

«Как жаль, – подумал Леха, – что во времена Боттичелли еще не изобрели силикон. Иначе его Венера смотрелась бы нисколько не хуже этой…».

Тут в комнату, бренча допотопными «Зенитами», ввалился фотограф Игорь Иванович Зарубин. Поздоровавшись с Голушко и Смирновым кивком головы, он прямой наводкой направился к трупу.

– Трогали чего? – спросил он, вскидывая фотоаппарат.

– Простынку немного приспустили, – отрапортовал Смирнов.

– На сиськи посмотреть не терпелось?

– На раны, старый ты извращенец!

– Меня надо было подождать.

– Тебя дождешься! – фыркнул Леха.

– Да опять фотик пленку зажрал – не перематывалась.

– Тебе «Никон» купили, а ты все с этим старьем носишься, – упрекнул Зарубина Смирнов.

– Я свои «Зениты» ни на что не променяю! Они, как боевые друзья, ясно тебе?

– Не очень, – буркнул опер, – но в полемику вступать не буду, так как она может затянуться…

– Вот и помолчи, – отбрил его фотограф, – глядишь, за умного сойдешь… – Леха фыркнул, а Зарубин, посмотрев на труп через линзу своего «Зенита», велел: – Ну-ка сделай простынку как было – мне первоначальная картина нужна…

Смирнов подошел к покойнице, накинул простыню ей на грудь, отошел.

Зарубин опять нацелил фотоаппарат, но вместо привычного щелчка раздался его возмущенный возглас:

– Не так было!

– Почему не так? – нахмурился Леха. – Так. Простыня до подбородка.

– Митя, так? – спросил Зарубин у Голушко – его он уважал больше, чем разбитного не по годам, легкомысленного Леху.

– Так, – подтвердил Митрофан.

– Не может быть!

Голушко и Смирнов недоуменно переглянулись, а Зарубин покачал своей крупной, как у старого сенбернара, лохмато-седой головой.

– Неужели вы ничего не замечаете? – спросил он. – Тогда посмотрите повнимательнее… И не только на сиськи!

Голушко послушно посмотрел, правда, первым делом взгляд его упал как раз на них, на силиконовые груди третьего размера, а уж потом на все остальное: лицо, плечи, вытянутые вдоль туловища руки, затем на кровать королевских размеров, на которой возлежала девушка, на балдахин над ней, на тумбочку с цветами, на картину в стенной нише…

– Что скажете? – нетерпеливо спросил Зарубин.

– Богато, – ответил Голушко.

– Особенно в области грудной клетки, – уточнил Смирнов.

– Эх вы, наблюдатели, – с упреком сказал фотограф. – Посмотрите, как она лежит! Точно посередине кровати, на симметрично разложенных подушках, на безупречно гладких простынях… – Он подошел к покойнице, пощупал через шелк простыни ее ноги. – Конечности распрямлены, волосы уложены аккуратным нимбом… Кругом красота и гармония – а вы простыню комом…

– Красивые люди и умирают красиво, – бросил Смирнов.

– Ты на что намекаешь, Игорь Иваныч? – спросил Голушко на всякий случай, хотя уже понимал, на что.

– Ритуал, ребятки! Маньяком попахивает…

Митрофан похолодел – маньяк даже хуже «расчлененки»! Маньяк – хуже замучившего его геморроя! Маньяк – это самый кошмарный кошмар старшего следователя Голушко!

– Глупости! – фыркнул Леха Смирнов, буквально вернув Митрофана своим возгласом к жизни. – Никаких маньяков не существуют, они – вымысел киношников и журналистов!

– Я лично одного знал, – запальчиво возразил Игорь Иванович. – У меня сосед был по фамилии Козлов, хороший мужик, мы с ним в домино во дворе играли… А оказался он серийным убийцей, которого милиция шесть лет разыскивала. Ловил девушек в парке, насиловал, убивал, вернее, сначала убивал, потом насиловал, а затем вот так же красиво укладывал, украшал труп цветами и листьями…

– И все равно – глупости! – не унимался Леха. – Ее любовник убил, это ежу понятно! – Он вцепился в рукав Митрофанова джемпера и начал объяснять. – Дверь открыли родным ключом, значит, убийца был вхож в этот дом…

– Или выкрал ключи у намеченной жертвы, – встрял Зарубин.

– Она его ждала! Намылась, разделась, причесалась, надушилась – запах до сих пор в воздухе витает, – азартно выкрикнул Леха, шмыгнул носом. – Порядок навела, красоту: цветочки поставила, бельишко шелковое постелила… – Он с надменным видом глянул на оппонента. – А то, что подушки лежат симметрично, простынки без морщинок, а волосы нимбом, я тебе вот что скажу – все бабы так любовников встречают! Им же, бабам, особенно моделям, главное произвести впечатление, подать себя красиво! Сбить мужика с ног у самого порога.

– А получилось, что он ее с самого порога… только не сбил, а убил, – тихо сказал фотограф.

– В упор, а не с порога, – поправил Смирнов. – Она лежала, когда он вошел, ждала. Он подошел, склонился над ней, сделал вид, что хочет поцеловать, а вместо этого всадил ей в грудь две пули. Потом закрыл ее глаза, прикрыл тело простыней и скрылся в ночи.

– Звучит правдоподобно, – кивнул Голушко. – Если, конечно, опустить бред типа «скрылся в ночи»…

– Почему же бред? Он в ночи и скрылся!

– Девушку убили ранним утром, так что если тебе очень хочется употреблять красивые книжные выражения, скажи просто: «И он нырнул в утренний туман…».

– Утром? Ты уверен?

– Почти на сто процентов…

Голушко не договорил, так как за его спиной раздался красивый баритон:

– С каких пор господин старший следователь берет на себя обязанности эксперта-криминалиста?

Господин старший следователь обернулся. Как и ожидалось, на пороге комнаты обнаружился эксперт с важной фамилией Ротшильд. Внешность у него была под стать фамилии – важная, особенно внушительно смотрелось лицо, такое хоть на монетах чекань: с квадратным подбородком, крупным прямым носом, выпяченной нижней губой. Только тело подкачало, оно было бесформенным, рыхлым, толстозадым, но Ротшильд очень старался это скрыть: носил приталенные пиджаки в вертикальную полоску с большими поролоновыми плечами. Характер у эксперта был отвратительный: склочный, неуживчивый, Леха Смирнов эксперта кроме как «поганцем» не называл. Голушко Ротшильда тоже не любил, поэтому, увидев его, очень пожалел, что не приехал на место преступления позже.

– Ну так что, господин старший следователь? – раздув ноздри, спросил эксперт. – Мне уйти, дав вам возможность поупражняться в криминалистике, или остаться, чтобы делать свою работу?

– Прошу, господин эксперт, приступайте, – невозмутимо ответил Митрофан, жестом указав эксперту на покойную.

Ротшильд сжал губы в ниточку, надменно кивнул, после чего подошел, склонился над трупом и, из вредности загородив своей толстой спиной обзор, стал над ним колдовать.

Спустя пару минут он распрямился, стянул с рук резиновые перчатки и вынес вердикт:

– Жертва застрелена предположительно из пистолета небольшого калибра – входное отверстие маленькое. С близкого расстояния. Смерть наступила между 3:45 и 4:30 утра.

– Еще что-то можете добавить? – на всякий случай спросил Митрофан, хотя прекрасно знал, что из вредного эксперта лишнего слова не вытянешь. Однако в этот раз Ротшильд расщедрился еще на один комментарий:

– Убийца, скорее всего, был хорошо знаком с жертвой.

– И я о том же! – возбужденно выкрикнул Леха. – Это любовник ее пристрелил, теперь надо только выяснить его личность…

Голушко грозно зыркнул на Смирнова, и тот тут же замолк, а Митрофан спросил у эксперта:

– Из чего вы сделали такой вывод?

– Из характера пулевых отверстий. – Ротшильд указал перстом на раны на теле жертвы. – Смотрите, одно ниже груди, второе выше, оба выстрела сделаны под наклоном. Как вы думаете, почему?

– Чтобы пули достигли сердца, – оторвавшись от фотоаппарата, бросил Зарубин.

– Пули достигли бы его быстрее, если бы убийца выстрелил точно в грудь…

– Он не хотел портить такую красоту, – заявил Леха.

– Он знал, что грудь силиконовая, – отчеканил Ротшильд, уничижительно глядя на озадаченного опера. – Он боялся, что пули застрянут в нем, и жертва сможет выжить…

– Такое бывает? – искренне удивился Голушко. – Чтобы силикон спасал жизнь? Я слышал, что он только к раку приводит и к искривлению позвоночника…

– В моей практике (ранее я работал хирургом, если кто не знает) был случай, когда жертва осталась жива благодаря имплантатам, они, правда, были побольше, чем у нашей девушки, размера пятого… В нее стрелял бывший любовник, целился прямо в сердце, но пуля застряла в силиконе, не дойдя до пункта назначения. В результате девушка осталась жива, только один имплантат пришлось поменять…

Повисла напряженная пауза: и Голушко, и Смирнов переваривали услышанное – первый раздумывал над тем, мог ли убийца знать о дополнительных возможностях силикона, а второй представлял, как выглядит грудь пятого размера. Голушко пришел к выводу, что знать мог только медик, а Смирнов решил, что выглядит она просто превосходно.

– По той же причине выстрел был сделан с близкого расстояния – с другого конца комнаты так точно не прицелишься, – прервал всеобщее молчание Ротшильд, – и рискуешь угодить в силиконовую подушку.

– К чему такие сложности? – вновь полюбопытствовал Зарубин. – Не легче ли было стрельнуть в лоб?

– Это только киллеры делают контрольный в голову, – ответил Голушко. – А убийцы-непрофессионалы очень редко в нее целят, как правило, стреляют в сердце…

– Почему?

– Вы представляете, что происходит с головой, когда в нее попадает пуля?

– Представляю – в кино сто раз показывали: кровища и мозги в разные стороны, – фотограф передернулся. – Зрелище кошмарное!

– Другие тоже кино смотрят и тоже представляют, – грустно улыбнулся Митрофан. – Поэтому мало кто может решиться выстрелить в лицо…

– Особенно в знакомое лицо, – поддакнул Леха. – Убийца был из близкого окружения покойной, это ясно. Либо подруга, либо родственник, либо любовник. Скорее, любовник – подружки про силикон могут и не знать…

– Или ее хирург-пластик, – ткнул пальцем в небо следователь Голушко.

– Тоже не исключается.

– Или фотограф, гример, стилист, они в сиськах не хуже хирургов разбираются, – опять влез со своей версией Зарубин. – К тому же в их гребаном модельном бизнесе каждый готов другому глотку перегрызть…

– Вы сказали – в модельном? – скривив рот в саркастической улыбке, спросил Ротшильд. – Я правильно понял?

– Мне Леха сказал, что она манекенщица.

– Манекенщица?

– Ну… топ-модель или вроде того, – подтвердил тот.

Эксперт хохотнул и рывком сорвал простыню с трупа. Легкий шелк соскользнул на пол, открыв нагое тело целиком. И все увидели то, что до сего момента сподобился лицезреть лишь Ротшильд – внушительных размеров мужское достоинство в поросли темных курчавых волос.

– Какая гадость, – прохрипел Леха, сплевывая. – Трансвестит!

– Гермафродит, – поправил его Ротшильд.

– А есть разница?

– Огромная. – Эксперт подошел к покойнице («це» или «ку», черт побери?), схватил ее неженскую прелесть рукой и (тьфу, тьфу, тьфу) приподнял. Под ней обнаружился еще один боекомплект, уже дамский. Митрофан, увидев его, стыдливо потупился, а Леха, наоборот, с большим интересом начал разглядывать. Ротшильд, очень довольный произведенным эффектом, спросил: – Теперь вы видите разницу?

– Во времена моего детства таких называли «Маня-Ваня», – пробормотал Зарубин. – Одну я даже знал лично – мы с ней в волейбол вместе играли…

– Зарубин, у тебя очень бурное прошлое, – восхищенно протянул Смирнов. – С маньяками ты в домино резался, с гермафродитами в волейбольчик…

Зарубин раздраженно махнул на Леху рукой и продолжил:

– Хорошая была девчонка, добрая, играла здорово… Но однажды пацаны подглядели, как она после тренировки в душе моется… Ну и увидели… – Он глазами показал на свой гульфик. – Что потом было, сами понимаете… Затравили девчонку – повесилась она.

– Гермафродиты склонны к депрессиям и суициду, – важно заявил Ротшильд, – они очень ранимы, закомплексованы, постоянно живут в страхе, что кто-то узнает о них правду. Поэтому я сомневаюсь, что наша красавица была манекенщицей или топ-моделью – общие раздевалки, пристальное внимание, а также трусики-стринги, не скрывающие ничего наряды – все это выдало бы ее в два счета!

– Значит, не топ-модель, – разочарованно протянул Леха. – Тогда кто?

– Скорее порномодель – таких девочек в этом бизнесе очень ценят.

– Да ну? – не поверил Зарубин.

– А вы как думали! Гермафродитов вообще очень мало, а таких, которые бы не постеснялись выставить себя напоказ, – единицы. – Ротшильд обвел взглядом комнату, оценив обстановку, и добавил уверенно: – Наша девушка прекрасно обеспечена, у нее силиконовая грудь, татуировка в паху, интимная прическа, она точно порномодель.

– Или проститутка, – выдал версию Леха. – Скорее проститутка, ведь в нашем городе как такового порнобизнеса не существует, зато бизнес интим-услуг процветает – массажных салонов пооткрывалось до черта!

– Только этого нам не хватало, – упавшим голосом сказал Митрофан.

– Да уж, попали вы с этой бабенкой, – злорадно улыбнулся Ротшильд. – С ног собьетесь, чтобы вычислить всех ее любовников и любовниц!

Зарубин сочувственно протянул «Н-да», Леха сдавленно застонал, а Митрофан обессиленно опустился в кресло, он понял, что это будет самое сложное, самое изматывающее, самое паскудное расследование за всю его карьеру.

Марго

Это была самая сложная, самая изматывающая, самая паскудная ночь за всю ее карьеру! Сначала она приняла старого армянина с молодецким здоровьем: за два часа он умудрился «оправдать затраты» четырежды, потом юнца, нажравшегося «Виагры», но даже после нее недееспособного, затем местного политика – своего постоянного клиента, который любил, чтобы его наряжали школьницей и шлепали по попе. Ближе к утру к ним в бордель завалились два пьяных немца, один выбрал ее, Марго, второй толстую Венеру, но так как они оба были не способны на постельные подвиги по причине полной невменяемости, пришлось развлекать их русскими народными песнями и плясками. Марго пела, а Венера плясала, тряся своими складками на животе…

Отбыли немцы только в половине третьего, когда все девочки уже разъехались по домам, а Мадам удалилась в свой флигелек, оставив бордель на охранника Сашку. Затолкав пьяных бюргеров в такси, усталые Марго с Венерой вернулись в дом, попили чаю в компании с Сашкой, сполоснулись, после чего Венера загрузилась в свой джип «Гранд-Чероки» (в других машинах она не помещалась) и отбыла к себе, а вконец измотанная Марго прилегла на кровать, на которой не так давно ублажала своих клиентов, для того, чтобы немного отдохнуть.

«Подремлю чуточку, – сказала она себе перед тем, как погрузиться в сон, – всего полчасика, а потом поеду домой…».

Проснулась Марго через четыре часа, когда утро было в самом разгаре. В этом, конечно, не было ничего страшного, просто на сегодня у нее было запланировано одно мероприятие, а именно, поход на рынок за настоем из ромашки, который лучше всяких импортных кремов помогал бороться с веснушками. Бабка, которая этим настоем торговала, приходила на базар к самому открытию, поэтому Марго, проснувшаяся в восемь тридцать, купить его никак не успевала, ведь желающих избавиться от конопушек было великое множество, и отвар расхватывали вмиг.

Марго встала с кровати, подошла к зеркалу, придирчиво осмотрела свое лицо: не появились ли предательские рыжинки на гладких щечках, но нет, пока они оставались безупречно розовыми. Лицо было безупречным, гладким и красивым! Какое счастье, что она находится в том возрасте, когда бессонные ночи не оставляют на коже следов. А вот лет через пять придется покупать не только отвары от веснушек, но и от морщин, и от мешков под глазами, и от отеков… Но, как говорится, не будем о грустном! Сейчас у нее нет поводов для беспокойства: лицо настолько хорошо, что его хоть сейчас помещай на обложку журнала… Или на икону. Да, Марго многие говорили, что у нее иконописное лицо: тонкое, одухотворенное, с большими глазами, изящным носом, красивым маленьким ртом. Увидев такой лик, никто не сказал бы, что он принадлежит проститутке, скорее монахине. Или богине. Или святой.

Святая Маргарита! Боже, что может быть смешнее! Марго прыснула в кулачок, представляя, как ее, проститутку из борделя «Экзотик», причисляют к лику святых только за то, что ее лицо хорошо будет смотреться на иконе…

А вообще в их бордельчике все девочки красивые. Все, кроме Евы Браун, но той красота без надобности – у нее на голове всегда кожаная маска с прорезями для глаз и рта, и ни один ее подшефный мазохист не представляет, насколько она уродлива. Но все остальные, даже толстая Венера, у которой имеется сразу три подбородка, были милашками. Однако ж признанными королевами в «Экзотике» считались Марго и ее подруга Афродита. Особенно Афродита – она была не просто красива, она была прекрасна, как ее древнегреческая тезка.

Вспомнив о подруге, Марго засобиралась домой – последние две недели девушки жили под одной крышей. Быстренько переодела белье: красный кружевной комплект сменила белым хлопковым. Затем облачилась в повседневную одежду, заколола свои роскошные русые волосы «крабом», обулась в кроссовки, вышла в коридор.

Комнаты, или как говорила Мадам, апартаменты, находились на втором этаже, а на первом была большая гостиная с баром-стойкой, удобными кожаными диванами и небольшим помостом, где иногда устраивались стрип-представления. Из гостиной выходил коридор, ведущий в холл, там же была комната охранника, расположенная рядом с входной дверью. Но из здания можно было выйти не только через нее, но и через другую, расположенную на маленькой кухоньке, где приходящая повариха Катя готовила для клиентов нехитрые закуски. Марго направилась именно к ней, потому что не хотела беспокоить Сашку – она знала, что в это время он спит, отдыхая после бессонной ночи.

Но оказалось, что охранник уже встал – когда Марго вошла в кухню, она обнаружила его у плиты. Парень варил себе кофе, напевая под нос глупую песню про муси-пуси.

– Привет, – поздоровалась с ним Марго. – Кофейком не угостишь?

Сашка обернулся и удивленно уставился на нее.

– Ты здесь? А я думал, что в здании, кроме меня, никого…

– Я заснула, а проснулась только что. – Марго взгромоздилась на крутящийся табурет. – Так угостишь или нет?

– Конечно, угощу, – ласково улыбнулся Сашка, пододвигая к Марго пока еще пустую чашку.

Саша был очень красивым молодым человеком, но жутко застенчивым. И эти два взаимоисключающих качества привлекали к нему внимание всех девочек заведения. Каждая проститутка, работающая в «Экзотике», мечтала соблазнить такого хорошенького, такого милого, неиспорченного мальчика. Да что там проститутки! Даже повариха Катя посматривала на него с вожделением. Даже Мадам – нет-нет, да и заглядывалась на его крепкие ягодицы… И только Марго относилась к нему спокойно, по-дружески, не пытаясь при любом удобном случае залезть к нему в ширинку. Конечно, он ей тоже нравился, но она считала, что такой милый мальчик должен оставаться чистым, не марая себя сексом с продажными бабами.

Вот за это отношение к себе Саша и уважал Марго. Только с ней он мог потрепаться за жизнь, попить кофе, поиграть в карты, она была единственная из девочек, от кого он не шарахался, как от чумы.

– Сумасшедшая ночка выдалась? – спросил Сашка, разливая кофе по чашкам.

– Ужас, – кивнула Марго, осторожно отхлебывая обжигающий напиток. – Все как с ума посходили! Обычно за ночь я пару клиентов принимаю, а тут целых четыре!

– Так полнолуние же было! Вот у всех крышу и снесло…

– Думаешь, луна как-то влияет на сексуальность?

– А то нет! Неслучайно все психи в полнолуние активизируются… А во всех остальных, даже в тех, кто кажется нормальным, просыпаются первобытные инстинкты.

– Ты кого имеешь в виду?

– Нашу Мадам, – Сашка понизил голос до шепота. – Она меня вчера за задницу схватила и говорит: «Когда все угомонятся, приходи – будем шалить!». Прикинь – «шалить» она вздумала! Я от нее такого не ожидал…

Марго улыбнулась – представить степенную Мадам, хватающей парня за ягодицы, было очень трудно, но, зная хозяйку лучше Сашки, она нисколько этому не удивилась. Дело в том, что владелица «Экзотика» когда-то была одной из самых дорогих проституток города. И как поговаривают, пришла в этот бизнес не столько ради денег, сколько по зову сердца (в ее случае, плоти), наверное, именно поэтому она пользовалась огромным успехом у мужчин – мало найдется жриц любви, которые испытывают настоящее удовольствие от секса. Сейчас аппетиты Мадам стали скромнее: раз в неделю она удовлетворяла их с мальчиками из дружественного мужского борделя и говорила, что этого достаточно, только, как видно, лукавила…

– Еще налить? – спросил Сашка, видя, что Марго опорожнила свою чашку.

– Нет, спасибо, поеду я. – Она встала, сладко потянулась. – Надо поспать еще часов пять, а то до ночи не доживу… Кстати, во сколько Афа уехала, что-то я не заметила?

– Раньше всех свалила, – доложил Саша, убрав чашки в мойку. – Отпросилась у Мадам в два, сказала, что у нее любовное свидание.

– Любовное свидание? – не поверила Марго, насколько она знала, в последнее время у Афродиты никого не было. Она зализывала раны после очередного болезненного разрыва и пока была не готова к новому роману.

– Она так сказала, а уж как на самом деле – не знаю.

– Наврала, наверное, чтобы слинять. Она любит от работы отлынивать…

– Да, выходные она себе устраивает чаще, чем остальные…

– Ей можно, она девушка богатая.

– Она богатая? – усомнился Саша.

– Афа два года в Германии работала. В их порнухе снималась. Естественно, получала приличные деньги.

– Чего ж вернулась?

– Ностальгия, – Марго ответила словами самой Афы – та действительно в Германии сходила с ума от тоски по родине.

– Да ладно, просто там она была одной из многих, а тут королева! Звезда городских борделей, – фыркнул Саша.

– Не язви, – Марго погрозила ему тонким пальчиком. – А то я все Афе расскажу, тогда держись!

– Только не это! – шутливо взмолился парень, небось знал, что взрывная, импульсивная Афродита запросто может исцарапать физиономию, разбить о голову обидчика вазу, надавать ему по хребту стулом. – Твоя Афа могла бы тут вместо меня охранником работать – не баба, а терминатор!

Марго посмеялась вместе с Сашей над его плосковатой шуткой, после чего распрощалась с ним и покинула дом.

Ее машина была припаркована недалеко от ворот. Желтый «Фольксваген»-жук, ее гордость, ее любовь, стоял рядом с черным пятисотым «мерином» Мадам и серой «девяточкой» Саши.

Марго открыла дверцу авто, проворно забралась в салон, устроилась на сиденьи, предварительно погладив руль. Своего «жука» она обожала, для нее это была идеальная машина – хорошенькая маленькая тачка для хорошенькой маленькой леди (леди не доросла даже до полутора метров). Раньше она ездила на «Оке», что ее вполне устраивало, но Афа ее застыдила и уговорила сменить российскую малолитражку на немецкую. Она же и денег в долг дала. Без процентов. Марго уже половину выплатила, осталось чуть меньше пятнадцати тысяч. Она планировала полностью расплатиться к концу года, могла бы и раньше, но две недели назад соседи сверху (запойные пьяницы) устроили в своей халупе пожар. Приехавшие пожарные залили очаг возгорания пеной и водой. И вся эта гадость: вода, перемешанная с гарью, просочилась в квартиру Марго, испоганив обои, мебель, одежду. Убытки, естественно, ей никто возмещать не собирался, ремонт делать тоже, никого не волновало, что в такой квартире нельзя жить. И опять на помощь пришла Афа – она пригласила Марго погостить у нее какое-то время, пока нанятые ею же шабашники не закончат ремонт.

И вот уже две недели девушки живут под одной крышей.

Дорога от «Экзотика» до дома занимала не больше семи минут, и Марго не успела оглянуться, как на горизонте показалась знакомая церковь, рядом с которой стоял Афин дом. Для того чтобы въехать во двор, надо было обогнуть церковный забор, чтобы его обогнуть, приходилось сбрасывать скорость до сорока километров в час, потому что местные попрошайки буквально лезли под колеса, надеясь выклянчить подаяние. Но на сей раз на паперти никого не было, даже псевдоюродивого (на самом деле алкоголика-шизофреника), местного аборигена, обитающего в дровяном сарае за церковью, который являлся к вратам храма строго к семи, как на службу.

– У них что, забастовка? – буркнула себе под нос Марго, по привычке сбавляя скорость. – Или вчерашнее полнолуние на них так подействовало?

Когда Марго завернула за поворот, стало ясно, что полнолуние тут ни при чем, дело было в происшествии, смотреть на которое сбежались все кому не лень. Пока было не совсем ясно, что именно случилось, но очевидно, нечто серьезное, так как кроме любопытных у подъезда (Афиного подъезда) толклись менты и медики. Тут же стояли «Скорая», милицейский «козел» и одна неприметная серая машина, именуемая «труповозкой». Значит, в подъезде кто-то умер, и явно не от старости.

Марго притормозила в отдалении, опустила окно, высунулась немного, чтобы посмотреть. Тут же к машине подскочил один из наблюдателей, член прицерковной банды побирушек, заискивающе улыбнулся, продемонстрировав два гнилых клыка, и промурлыкал:

– Подай, красавица, на хлебушек.

Марго сунула мужику пятак и махнула рукой, чтобы отвалил, но тот, видимо, отходить не собирался, потому что подошел не столько ради денег, сколько для того, чтобы блеснуть знаниями о происшествии перед несведущим человеком.

– Ща жмурика выносить будут, – доложил он, привалившись острым бедром к круглому боку машины. – Носилки давно втащили…

– Кто-то умер? – с интересом спросила Марго.

– Умер, голубушка, – он хитро прищурился, – подай за упокой невинной души…

– А кто, не знаешь?

– Девку какую-то пришили…

У Марго екнуло сердце – в их шестиквартирном подъезде жили только две «девки» – она и Афа, остальных можно было назвать только дамами и господами.

– Девку? – переспросила она. – Какую девку?

– Не знай… Какую-то. Она вона в той квартире живет… – И он указал грязным пальцем на Афино окно. – Эй, глянь, выносят ее!

Марго тупо посмотела на подъездную дверь, из которой вытаскивали носилки. На них, прикрытая простыней, лежала мертвая Афродита. Это была она, точно она, потому что из-под голубого шелка (комплект постельного белья из магазина «Сладкий сон» – подарок Марго на день рождения) выглядывали золотые кудри Афы.

Афродита мертва!

Афродиту убили!

Марго вцепилась в руль вмиг заледеневшими пальцами. Этого не может быть… Не может быть… Не…

– Ну так че? – наглый попрошайка просунул в окно сизую морду. – Накинешь еще пятерочку на стопочку? За упокой, а?

Марго швырнула в мерзкую харю десятку и быстро завела мотор.

Надо сваливать отсюда, пока не поздно! Еще не хватало, чтобы тот толстый лысый мент с рожей запойного алкоголика, который всеми командовал, заприметил ее машину. Он, наверняка, уже знает, что в квартире вместе с покойной проживала еще одна девушка, а о том, что она разъезжает на желтом «Фольксвагене», ему могли сообщить вездесущие соседи…

Или не могли? Ведь она никогда не оставляла машину у подъезда – сразу загоняла ее на стоянку возле соседнего дома. Так, уже лучше… Нет, не лучше. Машину не заметили, но ее-то саму точно должны были видеть, а значит, запомнить, потому что внешность у Марго нестандартная, бросающаяся в глаза…

Черт, черт, черт! Как же плохо! Конечно, совесть у нее чиста, ведь она Афу не убивала, но пойди докажи это тупомордому «следаку». Этот ментяра, наверняка, записал ее в подозреваемые номер один. А почему? Да потому что в пепельнице, что стоит на прикроватной тумбочке, лежат обрывки расписки, составленной Марго и изодранной Афой. В ней изложено следующее: «Я, Маргарита Андреевна Катаева, обязуюсь вернуть 15 000 евро Харитоновой Людмиле Ильиничне (Афродита по паспорту была Людмилой) не позднее января 2009 года». Расписка эта была, по сути, филькиной грамотой, потому что у нотариуса ее никто не заверял, но для следствия она может оказаться ценной (по мнению следака, естественно) уликой. Как же, как же, подумает главный мент с моржовыми усами, знаем мы этих должников, сначала хапнут пятнадцать кусков, а потом, когда отдавать нечем, за пятерку киллера нанимают, и мочат кредитора в его собственной квартире…

А что, чем не версия? Тем более расписка уничтожена, а то, что именно кредиторша ее изорвала в клочья, да еще и отругала Марго за унижающие их дружбу, формальности, никто не знает.

А алиби! Вернее, его отсутствие! Кто докажет, что Марго все утро и часть ночи проспала в апартаментах? Никто! Теоретически у нее была возможность незаметно покинуть здание, выйти через калитку на улицу, добраться до Афиного дома, убить ее (еще бы знать чем?), затем вернуться в бордель. Все просто, ясно, логично! Логично! Марго – убийца!

Блин, блин, бли-и-и-ин!

– Держи себя в руках, девочка, – прорычала Марго, зверски глянув на свое отражение в салонном зеркале. – И думай, думай…

Но думать не получалось – она всегда резко тупела именно тогда, когда нужно было быть логичной, лаконичной, умной, собранной, волевой. В отличие от Афы! Та особо здраво мыслила в экстремальных ситуациях, а когда ее загоняли в угол, становилась просто гениальной. Интересно, кто ее убил? И за что? Ее смерти могли желать многие, Марго знала это, потому что щедрая, добрая для друзей Афродита была алчной, жесткой, подлой для врагов. А враги у нее были! Брошенные возлюбленные, униженные конкурентки, соперники и соперницы, кинутые работодатели и целый сонм психически неуравновешенных клиентов.

Кто же из них?

Марго так разволновалась, размышляя над этим, что чуть не сшибла неспешно вышагивающего вдоль церковного забора старика. Слава богу, дедок не пострадал, так что не пришлось останавливаться, чтобы оказать ему помощь. И именно в этом момент на нее снизошло озарение – Марго поняла, что должна сделать.

Она вернется в «Экзотик», все расскажет Мадам, а уж та решит, что предпринять несчастной Маргоше, чтобы спасти свою шкуру.

Базиль

Базиль отпрыгнул к забору, чтоб не угодить под колеса бешено мчавшегося в сторону шоссе желтого «Фольксвагена». Он хотел выматериться вслед уносящемуся авто, но только буркнул раздраженно «Смотри, куда едешь», а все потому, что за рулем сидела прехорошенькая дамочка. Любого мужика он мог обругать трех-четырех-пятиэтажным, а женщину нет – к женщинам он относился очень трепетно.

Базиль присел на каменный выступ церковного забора, чтобы отдохнуть и полюбоваться своим новым приобретением – роскошным кашемировым шарфом, который он только что купил в комиссионке своей приятельницы Аделаида Бруновны Кунц. Шарф был не только красивым, теплым, стопроцентно английским, но еще и новым: глупые иностранцы забраковали его только потому, что на конце был небольшой непрокрас. Подумаешь, пятнышко, спрячешь его под воротник – и не видно!

Базиль приложил нежный кашемир к шее – красота! Ни одна зима не страшна. Теперь оставалось решить: себе оставить эту роскошь или сыну подарить. С одной стороны, отпрыск ничего не понимает в хороших вещах – носит всякое барахло, а на шею в мороз наматывает какую-то синтетическую тряпку, поэтому не оценит, но с другой, мальчишка так часто простужался, что ангина стала его вечной зимней спутницей, и ему кашемир принес бы больше пользы… Раз так, значит, пусть носит! Себе Базиль у Аделаиды еще что-нибудь фирменное присмотрит, а сын такую вещь ни за что не купит – он приобретает свое барахло исключительно на оптовом рынке, где продают только подвальный ширпотреб, а за кашемир выдают распашоночную байку…

Эх, сына, сына! Не в отца ты пошел, не в отца…

Это и хорошо, и плохо. Только если и плохо, Базиль все равно своего мальчика не променяет ни на какого другого. Он любит его, своего несовременного, доброго, не по годам и профессии романтичного Митеньку, так не похожего на него, Базиля.

Да, отец и сын Голушко были абсолютно разными. Разными, как белое и черное, как небо и земля, как человек и инопланетянин (нет, пожалуй, у последних общего было гораздо больше). Они были антиподами. Двумя полюсами: южным и северным… Если бы не фамильное голушкинское родимое пятно на Митиной ягодице (такое же было у отца, деда, прадеда), Базиль ни за что бы не поверил в свое отцовство, решив, что ему пытаются навязать чужого дитятю. Тем более, обстоятельства, при которых он узнал о том, что стал папой, не располагали к доверию…

История с отцовством началась сорок лет назад. Тогда молодой Базиль, красавец, франт, кутила, успешный катала-гастролер вернулся в родной город из очередного тура по приморским курортам. Вернулся богачом. Это лето вообще было для него крайне удачным: его ни разу не побили, не киданули, не обыграли, не задержали (последнего он особенно опасался, так как в тюрьме он уже посидел и ему там страшно не понравилось). Осень тоже выдалась на славу – родной город встретил его не просто ласково, а восторженно, страстно. Все его любили, принимали, уважали. Любили лихие девчонки, принимала местная братва, уважали дружки-приятели. Особенно приятно было то, что среди городских проституток он пользовался таким успехом, что ни одна не спросила за свои услуги денег. Так и перезимовал: по-маленькой поигрывая, по-крупному тратясь, пьянствуя с дружками, веселясь с девчонками…

Вот если бы не было в ту зиму настолько хорошо, не задержался бы он в городе так надолго и не обрел бы сына. Но он задержался: начал собираться на гастроли, не как обычно, в мае, а в начале июня. И вот когда до отъезда оставался один день и Базиль уже сидел на чемоданах (в тот момент он на самом деле сидел на чемоданах, то есть пытался умять вещи задом, так как коленом не получалось), в его квартиру постучали. Он открыл. На пороге обнаружилась знакомая деваха. Он не очень хорошо помнил, как ее звали, но был уверен, что кличка у нее Кувалда, потому что до того, как стать проституткой, девушка была метательницей молота, а завершила свою спортивную карьеру после сложной травмы плеча.

Базиль очень удивился, увидев ее: во-первых, по словам ее товарок, Кувалда отошла от дел и уехала из города в деревню к родителям, а во-вторых, на ее могучих руках лежал маленький попискивающий сверток, который можно было принять за укутанного одеялком поросенка.

Несколько секунд Базиль и его гостья таращились друг на друга в полном молчании, пока Кувалда не сказала:

– Это тебе, – и протянула ему теперь уже кряхтящий сверток. – Забирай.

– Что это? – с опаской спросил Базиль, но презент все же взял – не обижать же девушку, не поленившуюся притащить в город живую хрюшку. – Поросенок?

– В каком-то смысле, – хмыкнула Кувалда.

– А почему живой? Не могла забить, что ли?

– Ты че, в натуре, с дуба упал? – взревела барышня, выхватывая из рук Базиля сверток. – Такие шутки шутишь!

– Да какие уж тут шутки… Где я тебе в городе забойщика скота найду?

Кувалда непонимающе на Базиля уставилась, посверлила его своими бледно-голубыми глазами, потом раскатисто расхохоталась.

– Ты действительно решил, что это поросенок?

– Ну да… Я подумал, что ты его самолично выкормила, чтобы мне подарить, – Базиль игриво подмигнул, – когда-то ты была от меня без ума…

– Вот это точно! Без ума! – громыхнула Кувалда. – За что и поплатилась! – С этими словами она откинула край одеяла, и в образовавшемся отверстии показалась сморщенная младенческая мордашка. – Знакомься, Базик, твой сын, Митюня!

Базиль отпрянул от так называемого сына, как от больного проказой.

– Убери сейчас же, дура!

– Чего это? Сын твой, тебе и воспитывать…

Она опять попыталась всучить Базилю сверток с младенцем, но тот отскочил в глубь прихожей с резвостью спортсмена-прыгуна.

– С чего ты взяла, что он мой? – выкрикнул Базиль на скаку.

– Я как тебя увидела, сразу решила – ребеночка рожу. Вот и родила… – Кувалда покрепче обхватила сверток и начала заходить с фланга, загоняя Базиля в угол прихожей. – Только теперь поняла, что погорячилась… Мне в деревне тошно, а тут с ребенком тяжко. Так что придется тебе его немного у себя подержать, я его, может, потом заберу, а пока… – Она загнала Базиля в угол и взгромоздила ему на руки сверток с младенцем. – Бери!

Прижатый к стене пудовыми грудями, Базиль начал задыхаться. Конечно, можно было дать наглой бабе в лоб, но он никогда не бил женщин, поэтому легонько оттолкнул ее локтем и сипло спросил:

– А мне он куда?

– Девай, куда хочешь. Можешь даже в детдом отдать, мне все равно…

– Сама и отдавай! – рявкнул он, возвращая младенца в мамашины руки.

– Не могу! – плаксиво протянула она. – Кровинушка ведь родная…

Базилю спектакль стал надоедать, поэтому он ухватил Кувалду за воротник, встряхнул, после чего пинком отправил к двери.

– Катись отсюда вместе со своей кровинушкой, идиотка! За лоха меня держишь? Чужого пацана хочешь мне впарить?

– Твой он! Твой, Базик! – заверещала Кувалда. – Христом богом клянусь!

– Пошла вон!

– Не веришь? Тогда смотри! – И она сорвала с малыша одеялко, затем марлевый подгузник и сунула под нос Базилю круглую розовую задницу. – Смотри!

Базиль посмотрел. На левой ягодице имелось темное родимое пятно в форме сердечка. Голушкинская метка или, как говорил Васин отец Дмитрий Константинович, божье клеймо. Им клеймили всех мужиков рода Голушко, начиная от основателя династии Миколы и заканчивая Базилем.

– У тебя точно такое же! – выкрикнула Кувалда, хватая Базиля за мускулистую ягодицу. – И на том же самом месте! Я помню, ты мне говорил, что у всех твоих предком такое имеется, и что по нему баб на верность проверяли!

Да, было такое! Как рассказывал Васин отец, благодаря «метке» один раз был выявлен случай супружеской неверности, то есть жена его дяди, Олеся, умудрилась родить чистопопого пацана, за что была бита батогами и изгнана с хутора за блуд.

– Теперь ты веришь, что это твой сын? – не скрывая торжества, спросила Кувалда.

– Верю, – выдохнул Базиль, предварительно потерев пятно пальцем – вдруг нарисованное. – Только…

– Не похож на тебя? Так он и на меня не похож, потому что недоношенный! Но он отъестся, окрепнет, станет вылитый папка! Вылитый ты!

– Я его не возьму! – возвысил голос Базиль.

– Как, не возьмешь? Почему?

– Ты забыла, кто я? Я игрок. Меня в любой момент посадить могут. А мальчишку куда?

– В детдом, – не задумываясь, ответила Кувалда.

– Дура ты!

– Конечно, дура, иначе бы так не вляпалась! – Она положила хнычущего младенца на кресло и незаметно попятилась к двери. – Ты подумай, какая из меня мать!

– А какой из меня отец?

– Из тебя отличный отец получиться! Ты добрый, щедрый, заботливый! К тому же ты всегда можешь жениться, тогда у Митюши будет полная семья! А я? Разве меня кто с ребенком замуж возьмет?

– Я даже не знаю, чем его кормить!

– Это сейчас не проблема – в магазине смеси продаются! И пеленки с распашонками!

Последние слова Кувалда прокричала из подъезда, выскочив из квартиры с такой быстротой, что Базиль не успел ее перехватить.

– Мне пацан не нужен! – рявкнул он ей вслед. – Я выкину его в мусоропровод! Слышишь, в мусоропровод!

Но Кувалда не слышала, она неслась к двери из подъезда с такой скоростью, что свистело в ушах.

– Или отдам в детдом! Скажу, что нашел его на лестничной клетке!

Ответом ему был громкий хлопок подъездной двери.

Затем наступила гробовая тишина. И в этой тишине раздался еще один хлопок, но уже не такой громкий, затем по прихожей разнесся неприятный душок – это младенец обкакался.

Базиль с ужасом смотрел на ребенка, ожидая пронзительного крика, он знал, что дети поднимают ор сразу, как только «сходят в туалет», но этот малыш только поежился, сделал губы трубочкой и произнес «кхе», что на младенческом языке (Базиль потом научился его понимать) означало: «Я понимаю, что доставляю вам неудобства, но вы должны меня подмыть!».

В этот миг Василий Голушко понял, что ни в какой детдом он малыша не отдаст, а будет поднимать его сам.

Приняв это спонтанное, удивившее его самого решение, Базиль начал обдумывать свои дальнейшие действия. Первое, что он должен придумать, так это куда деть мальчика, пока он сам будет гастролировать. Второе, где найти для него кормилицу. Третье, более насущное, во что переодеть сыны, пока он не разорался – бельишка, как и подгузников, в довесок к чаду Кувалда не дала.

Единственный вопрос, над которым Базиль особо долго не раздумывал, был последним – финская футболка, мягкая, нежная, натуральная, а главное, новая (берег для прогулок по ялтинской набережной), как нельзя лучше подходила в качестве подгузника. А запеленать мальчишку можно в махровое полотенце. Насчет кормилицы также голову не ломал – Кувалда сказала, что сейчас можно в любом магазине детские смеси купить. Конечно, хотелось бы вскормить мальца на материнском молоке, чтоб здоровее был, но коль его мамаша оказалась такой непутевой, придется ему довольствоваться искусственным… Но вот на кого спихнуть пацана на то время, пока он, папаша, будет гастролировать, Базиль понятия не имел: родители его давно умерли, сестра уехала жить на Дальний Восток, брат на историческую родину – в Кременчуг, поближе к могилам предков и живым родственникам…

Пока Базиль напрягал мозги, Митя обкакался вторично, и на сей раз молчать не стал, так что пришлось молодому папаше прерывать размышления, бежать в ванную, дабы помыть младенцу попку теплой водой. После, соорудив из финской футболки подгузник и запеленав сына в полотенце, Базиль вернулся к своим думам. Выходило, что деть мальчика совершенно некуда, а помощи попросить не у кого. Не у дружков же своих многочисленных – засмеют! И не ехать нельзя – нужно деньги зарабатывать. И вообще, глупо заканчивать удачную карьеру только из-за маленького пятнозадого существа, свалившегося как снег на его чубатую голову. Но и бросать мальчишку на произвол судьбы тоже нечестно, как-никак родная кровь…

И в тот момент, когда Базиль совсем отчаялся, его осенило.

Баба Клава! Вот, кто ему поможет!

Эту семидесятилетнюю старушку Базиль знал уже несколько лет. Жила она в поселке Решетово, что на берегу Волги, куда он часто ездил на рыбалку – именно в ее ладном деревянном домике останавливался на ночь. Баба Клава обожала Базиля, по ее мнению, он очень походил на Клавиного погибшего в войну сына, и принимала его у себя с большой охотой. Женщиной она была доброй, душевной, животных любила, и детишек соседских и, что немаловажно, имела козу, чье молоко, как известно, очень малышам полезно. Именно к бабе Клаве Базиль и решил отвезти Митю.

Но сначала необходимо было закупить смесей, пеленок, погремушек и не забыть поменять билет на поезд (каталы на гастроли ездили только поездом, так как работа начиналась уже там) на более позднее число. А первым делом нужно накормить мальца – спокойный доселе, он начал требовательно чмокать губами и попискивать.

Смесь «Малютку» Базиль приобрел в ближайшем гастрономе, там же купил бутылку молока, две баночки яблочного пюре, кило манки, а наставления получил бесплатно – молодая продавщица снабдила симпатичного папашу нужными сведениями по приготовлению детского питания и режиму кормления, завершив лекцию игривым приглашением на чай. Естественно, Базиль обещал заглянуть, если выпадет свободная минутка, однако предчувствие ему подсказывало, что этой минутки в ближайшие сутки у него не окажется… Как в воду глядел!

Накормив Митю, Базиль кинулся стирать его пеленки, а, постирав, побежал на вокзал менять билет. Спящего мальчика пришлось оставить без присмотра.

Когда вернулся, сын по-прежнему посапывал, зато ночью даже не задремал. Кряхтел, гугукал, пускал пузыри, иногда покрикивал и ни в какую не соглашался лежать на кресле, только на руках. Мало того! Он загадил все имеющиеся в отцовском гардеробе хлопковые футболки – пеленки тот купить не успел, а постирать использованные не смог: руки были заняты.

Угомонился мальчишка только к утру, когда Базилю пора было вставать. Чуть живой от усталости Василий сполз с кровати, сварил очередную порцию питания, уложил мальчишку в дорожную сумку (чтобы соседи не увидели его с младенцем на руках), вызвал такси и покинул квартиру.

Всю дорогу до Решетово Митя спал. Не проснулся он и в доме бабы Клавы. Дрых, смешно надувая губы и морща лобик. А в это время его отец стоял на коленях перед старушкой и слезно просил приютить мальчика у себя.

– Баба Клава, ты пойми, мне некуда его деть… Родственников у меня в городе нет, а уезжать надо… Я ж вахтовым методом работаю, ты знаешь! Полгода на стройке, остальные дома!

– А мать его где? – хмурилась баба Клава, вырывая свои морщинистые ладони из цепких рук Базиля и засовывая их под фартук, дабы тот перестал их лобзать.

– Сбежала, баба Клава! Скинула мне мальца и сбежала! Мне, говорит, он не нужен, а коли тебе без надобности, так можешь хоть в мусоропровод выкинуть…

– Как так? – ужаснулась старушка.

– Вот так! А я разве смогу его в мусор, баба Клав? Живой же человек, хоть и махонький…

– А сколько ему?

– Нисколько…

– Как нисколько? У всех детей возраст есть…

– Может, месяц, может, два… Я не разбираюсь.

– И ты новорожденного мальца хочешь на меня, старуху, оставить? Да ты с ума, что ли, сошел? Разве я с ним справлюсь?

– Да что с ним справляться? Посмотри, какой он спокойный! Поест – и спать… Никогда не орет, даже когда обкакается…

Стоило только Базилю произнести это фразу, как Митя сморщился, открыл свой беззубый ротик и исторг из него такой громкий писк, что бабкина кошка ошалело вытаращилась и тут же сиганула через окно на улицу.

– Не орет, говоришь? – скупо улыбнулась старуха.

– Веришь ли, первый раз от него такое слышу…

Баба Клава покачала головой, давая понять, что не верит, но к Мите подошла, распеленала, глянула на мокрый подгузник, сварганенный из чешского батника.

– Описался, негодник, – констатировала она. – И жрать, наверное, хочет.

– У меня детское питание с собой есть, – Базиль, не вставая с коленей, подполз к сумке и суетливо достал из нее пачку «Малютки». – Его теплой водичкой разбавить, и все.

– Да ему уже каши пора давать. И яблоки тереть.

– Я и каши привез, и пюре, так что ничего тереть не надо. Единственное, что не успел купить, так это пеленок… Но я могу сгонять в город, привезти…

– Не надо. Чай у нас не дыра какая! Поселок городского типа. Магазинов полно, целых пять, купим…

– Значит, ты согласна? – взревел Базиль, вскакивая с коленей и хватая бабу Клаву в охапку. – Согласная понянчить моего Митьку?

– Ну чего ж поделаешь – понянчу. Не выкидывать же…

– Век не забуду, баба Клава!

– Главное, вернуться за ним не забудь.

Базиль заверил старуху, что заберет сына не позднее первого октября. Потом расцеловал ее, притихшего Митю, вернувшуюся в дом кошку, положил на стол пятьсот рублей и распрощался с ними до осени.

…Два месяца Базиль мотался по Крыму. Алушта, Гурзуф, Ливадия, Ялта, где он только не был. В сентябре планировал перебраться на Кавказ – в бархатный сезон в Сочи можно было озолотиться. Бабе Клаве звонил регулярно, четыре раза в месяц. Выслушивал ее восторги по поводу Митиного спокойствия и жалобы на его плохой аппетит, затем спрашивал, не прислать ли денег или дефицитных продуктов, а когда старушка заверяла, что все у них есть, прощался и забывал о них до следующей недели.

Прошел еще месяц. Базиль перекочевал в Феодосию. Играл, пил, гулял, жил на полную катушку. Бабе Клаве звонил все реже. За лето он отвык от мысли, что у него есть сын, о котором нужно заботиться. Более того, теперь ему казалось, что решение, которое он принял сгоряча, было ошибочным. Благородным, похвальным, но поспешным, бездумным, чисто эмоциональным. Ну какой из него отец? Не в этот год, так в следующий посадят. А то убьют! И что? Мальчишка все равно в детдом попадет, только с ярлыком «сын уголовника». Зачем ему это? Лучше сразу по приезде отдать мальца в Дом малютки. Авось такого крохотного кто усыновит…

К такой мысли Базиль пришел к концу лета. А в начале сентября, перед тем как отправиться на Кавказ, вспомнил, что не звонил бабе Клаве больше двух недель. Побежал на телеграф. Заказал переговоры с Решетовым. Долго не соединяли, а когда соединили, оказалось, что связь ужасная и почти ничего не слышно. Но главное Базиль понял – баба Клава в больнице (упала в курятнике, сломала шейку бедра), встанет с кровати не скоро, с Митей сейчас по очереди нянчатся соседки, одна из них, Нина, с ним и разговаривала.

Выслушав далекие причитания Нины, Базиль прокричал в ответ: «Завтра приеду!», затем положил трубку, покинул телеграф, быстро собрал вещи и, не попрощавшись с дружками, поехал в аэропорт.

До Решетова добрался спустя сутки. Усталый, злой на себя. Зачем, спрашивается, сорвался, если решил от сына отказаться? Опять возомнил себя благородным рыцарем? Идиот! Ничего бы с Митькой не случилось – он-то себе ничего не сломал, в больницу не угодил. Жив, здоров, под присмотром. И баба Клава без него не пропадет, врачи с медсестрами за ней ухаживать будут… Потом те же соседи подсобят – в селе народ дружный… Что ему мешало остаться на юге? Сказал бы, приехать не могу, аврал на стройке, не отпускают. Все бы поняли, в том числе баба Клава… Но не мог он так поступить. Совесть, которую, как ему казалось, он давно проиграл в карты, не позволяла. Вот и примчался, как положительный герой индийского фильма за полторы тысячи километров, переплатив за билеты, отвалил кучу денег за такси…

Митя встретил блудного отца радостным повизгиванием: то ли узнал, то ли соскучился по мужской физиономии. Он очень вырос за лето, окреп, на толстых щеках появился яркий румянец, а на голове темный пушок. А вот баба Клава, которая в этот день выписалась из больницы, чтобы встретить Васеньку, выглядела сильно уставшей и похудевшей. И сколько она ни заверяла Базиля, что это не из-за Мити, а только из-за болей и перенесенной операции, он все равно во всем винил себя. Сплавил старой женщине грудного ребенка, кинул пять сотен и наплевал. А у нее здоровье уже не то! Устает быстро, хворает часто. Ей о себе думать надо, а не о подкидыше…

Из-за всего этого Базиль решил остаться в Решетово. Пожить у бабы Клавы, пока она не поправится. Зимой ей туго одной придется: дрова наколоть некому, воды наносить, снег почистить, печку натопить тоже, да и за Митькой присмотр нужен, скоро ползать начнет. А весной можно с ними обоими распрощаться. Где-то в апреле вернуться в город, там определить мальчишку в детдом, и в мае отправляться на гастроли.

Так планировал сделать Базиль.

Но сделал все не так.

В апреле оказалось, что маленький Митя стал самым важным человеком в его жизни. Они так много пережили за эту зиму – простуды, аллергии, ушибы, ссадины. Очень многого достигли – пошли в девять месяцев, а в десять разборчиво сказали «Па». Так привыкли засыпать, обнявшись, просыпаться под крик петуха и делать все сообща (рассматривать картинки в журнале, играть в машинки, кидаться мячиками, воровать у бабы Клавы моченые яблоки), что расставание, даже на день, казалось невозможным…

И Базиль надумал осесть в Решетове. Он отремонтировал бабе Клаве дом, сделал теплицы, вычистил колодец, вскопал и засадил огород. Тяжелый физический труд давался ему легко, казалось, что он всю жизнь только тем и занимался, что плотничал, садовничал, строил, красил, чинил. Естественно, его тянуло в город. Тянуло к дружкам, картам, девочкам. Особенно вечерами, когда он курил на крыльце и вспоминал свои былые приключения. Иногда, в дождливые осенние дни, ему становилось нестерпимо тошно, тогда он остро скучал по своей шальной жизни и порывался смотаться. Однажды не удержался – сел в поезд, шедший в родной город, но вышел на первой станции и вернулся в Решетово: к Мите, к бабе Клаве… К своей новой семье. К своим единственным друзьям. К тем, ради кого он пожертвовал своей «дольче витой»…

Неизвестно, насколько хватило бы его решимости, если бы не смерть бабы Клавы. Старушка умерла в октябре. Скоропостижно. Уснула и не проснулась. Врачи сказали, оторвался тромб.

Хоронили ее всем поселком. У гроба Базиль по-детски расплакался, а маленький Митя, пока не понимавший, что такое горечь утраты, его успокаивал – гладил по голове, целовал в мокрый нос.

После смерти бабы Клавы дом, который Базиль с таким старанием ремонтировал, достался дальней родственнице старушки. Пришлось семье Голушко из него вымататься. Собрав пожитки, взяв в одну руку Митю, в другую кошку Мурку, Базиль пошел на станцию. В город он возвращаться не собирался (там он точно сорвется), но и в Решетове оставаться не хотел. А вот соседний городок Калинов, небольшой, уютный, спокойный, как нельзя лучше подходил для жизни. Туда Голушко и переселились. Сняли дом. Базиль собрался определить Митю в ясли, но тут возникла большая трудность. А заключалась она в том, что по документам он приходился Мите… никем. Дяденькой чужим. Гражданином, не имеющим на ребенка никаких прав. Отцовство его ничем не подтверждалось – анализов на ДНК в то время не проводили, а родимое пятно на заднице для бюрократов не являлось доказательством. Но Базиль эту трудность все ж таки преодолел, – спасибо курортным лохам, чьи бабки пошли на взятки всевозможным чиновникам.

Когда страсти с документами поутихли, а шальные денежки кончились, Базилю пришлось устраиваться на работу. Устроился. В часовую мастерскую. Гибкие пальцы карточного шулера отлично справлялись с малюсенькими шестеренками. Конечно, Василий не распрощался со своим основным занятием, но теперь играл очень редко и очень осторожно – боялся вляпаться. Посадят, а ребенка куда девать?

Так и жили: Митя ходил в сад, потом учился в школе, Василий работал в мастерской, вечерами подкалымливал на дому, чиня всевозможные механизмы. По выходным семья Голушко отправлялась на природу, то на лыжах покататься, то порыбачить. Когда Митрофан окончил школу, Базиль решил, что настало время перебираться обратно в город – в Калинове высших учебных заведений не было, а сын хотел учиться только на юриста.

Перебрались. Базиль обменял свою старую квартиру на «двушку» в новом городском микрорайоне. Старший Голушко устроился на работу в телемастерскую, младший поступил на юрфак, заявив отцу о своем намерении стать следователем. Это известие повергло Василия в шок (ментов он по старой привычке недолюбливал), но у него хватило ума не препятствовать сыну – толку все равно не будет, а отношения испортятся. Тогда же Базиль прекратил играть. Совсем. Он понимал, что теперь не может себе позволить даже минимальный риск: у милиционера не должно быть отца зэка.

Поначалу без игры было трудно, но так как у Базиля было две страсти: карты и женщины, то он восполнил недостаток одного избытком другого. Любовниц Василий менял, как когда-то партнеров по покеру, то есть очень часто. Он так и не женился, несмотря на то, что желающих влиться в лоно семьи Голушко было немало – по Базилю сходили с ума все: соседки, коллеги по работе, родительницы одноклассников, учительницы сына, врачихи, а затем Митины одногруппницы и преподавательницы. Но Василий решил, что их семья будет состоять из двух членов до тех пор, пока не женится Митя.

Но сын такого желания не изъявлял, ни в двадцать, ни в двадцать пять, ни в тридцать. Созрел он только в тридцать два, когда отец уже начал беспокоиться, не влился ли его Митенька в стройные ряды гомосексуалистов, или того хуже, импотентов. Но не влился, как оказалось, поскольку сын наконец окольцевался.

Итак, Митя привел в дом жену: милую, тихую, нежную Сонечку. Где только откопал такую незабудку? Личико одухотворенное, голосок тихий, волосы в косичку, все три платья закрывают колени. То ли училка, то ли воспиталка. Естественно, писала стихи и много читала. Была чистюлей и очень любила готовить. До замужества жила с мамой и кастрированным котом. Ей было чуть за тридцать, но она, как пить дать, до первой брачной ночи оставалась девственницей. Базилю она нравилась. Конечно, сам он на такой пресной особе никогда бы не женила, но для Мити она была просто находкой.

Первый месяц молодые жили хорошо: Сонечка вязала салфетки крючком, пекла блины, убиралась, стирала и гладила, а ночами читала мужу стихи (точно, читала – Базиль под дверью подслушивал). Мите, судя по всему, все это нравилось, даже ночные рифмочтения. Но через какое-то время стал Базиль замечать, что сынок приходит с работы все позже и позже, блины ест с меньшим аппетитом, а стихов вообще не слушает – храпит ночами так громко, что окна дрожат. Любовницу завел – решил Базиль и очень за сына порадовался. Оказалось, зря, ни о какой любовнице и речи нет, просто Митю до зубовного скрежета раздражает его милая, нежная, идеальная жена. Все в ней: ее голос, походка, косичка; все, что она делает: салфетки, пироги; все, что сочиняет: стихи, поэмы, оды – все это Митя не выносил!

Это от сексуальной неудовлетворенности, решил Базиль, и дал сыну совет: «Разводись».

Митрофан развелся и больше не предпринимал попыток не только жениться, но даже завести с женщиной полусерьезные отношения. Так до сих пор и живет монахом, думая только о работе: убегает чуть свет, возвращается глубоким вечером с толстой папкой подмышкой и до ночи изучает ее содержимое. Базиль как-то заглянул в одну, хотел проверить, не посматривает ли сынуля втихаря порнофотографии, прикрыв их картонной папкой с надписью «Дело», но нет, вместо соблазнительных красоток на снимках были изображены трупы далеко не соблазнительного вида… Это как же надо любить свою работу, чтоб по собственной воле глазеть на такое безобразие в часы досуга! Хоть бы в кафе сходил, в кино, в стрипклуб, наконец, так нет, сидит вечерами на диване, грызет сыр с тухлятиной и читает свои дела с таким увлечением, будто это великие произведения гениальных авторов…

Пока Базиль гонял в голове эти мысли, к церковному забору подгребла куча оборванцев, вынырнув из-за мусорных бачков, стоявших во дворе соседнего дома. От нее отделился один: рябой, синеносый, с бельмом на глазу, и вихлястой походкой направился к сидящему на каменном выступе Голушко.

– Ты че тут расселся, дядя? – спросил он, смачно сплюнув через гнилые зубы. – Здеся все места заняты.

– Я просто сижу, отдыхаю.

– А ну катись отсюда, гнида, пока тебе бока не намяли! Здеся просто не сидят, понял? – И воинственный нищий сунул под нос Базилю покрытый цыпками и волдырями кулак.

Василий, прищурившись, глянул поверх кулака в глаза оборванца и процедил:

– Ты на кого батон крошишь, вша поднарная?

– Че? – опешил рябой.

– Ты кого «гнидой» обозвал, чмо? Да за такие слова… – Базиль продемонстрировал свой кулак: крупный, покрытый старыми белыми шрамами и такими же старыми синими наколками. – За такие слова я тебе глаз на жопу натяну… Понял?

Даже несмотря на то что за последние десятилетия тюремный жаргон сильно изменился, рябой Базиля понял.

– Прости, братан, – пробухтел он, пятясь. – Прости, не врубился я, что к чему… Думал, ты тут поработать решил, а у нас строго – чужаков без прописки не пускаем…

– Канай давай отсюда, пока я добрый…

– Так ты местечко мое занял…

– Сказал – отдохну, уйду, – прикрикнул на оборванца Базиль, затем вынул из кармана сотовый телефон, чтобы позвонить сыну.

Мобильник был старый, давно не модный «Сименс С25»: крупный, квадратный с большой, обкусанной кем-то антенной, но Базиль привык к нему и ни за что не соглашался принять от Мити в подарок другой, более современный. Этот он нашел на помойке пять лет назад, в те времена о такой роскоши, как сотовый телефон, основная часть населения только мечтала, поэтому Василий, обнаружив разбитый аппарат в бачке, не побрезговал его вынуть. Оказалось, что «Сименс» не совсем «убитый», его еще можно починить. Базиль починил (для него это раз плюнуть!) и с тех пор с аппаратом не расставался.

– Слышь, братан, – обратился к Базилю склочный попрошайка. – Тут фигово ловит, ты за угол заверни…

Голушко надменно кивнул, поднялся с насиженного места и, как подсказывали, завернул за угол, но не потому, что искал, где лучше ловит (его аппарат везде ловил одинаково хорошо), просто ему надоело пристальное внимание церковных попрошаек.

Только Базиль обогнул забор, как наткнулся взглядом на раздрызганный милицейский «козел», стоявший у подъезда старинного трехэтажного особняка. Из кабины драндулета высовывалась знакомая вихрастая голова Митиного приятеля Лешки Смирнова.

– Леха! – окликнул его Василий, направляясь через двор к «козелку». – А где Митя?

Смирнов удивленно уставился на Базиля и вместо ответа спросил:

– А вы что тут делаете?

– Мимо шел. Где Митя?

– Разговаривает с соседями потерпевшей, а что?

– Да я ему шарф купил, хотел, чтоб он примерил…

– А зачем шарф примерять, это ж не пиджак, который может жать в плечах?

– Надо посмотреть к лицу ли, – наставительно сказал Базиль.

– А до вечера это не может подождать? У нас все же работа…

– Может, – смилостивился Базиль и с едва сдерживаемым любопытством спросил: – Что у вас случилось?

– Убийство.

– Все ясно! Значит, сегодня ночью Митька опять будет фотографии жмурика разглядывать! – Базиль сплюнул. – Было бы на что смотреть!

– Василь Дмитрич, поверьте, – Леха стыдливо откашлялся, – там есть на что посмотреть…

Он хотел еще что-то добавить, но не стал, потому что к машине подошел Митрофан с гневным возгласом:

– Это не дом работников искусства, а интернат для слепоглухонемых!

– Как я понимаю, соседи ничего вразумительно сказать не смогли? – хмыкнул Леха.

– Они и не пытались! – гаркнул Митрофан, а потом несвойственным ему фальцетом запищал: – У нас не принято подглядывать за соседями… Мы люди интеллигентные… – Он закатил глаза. – Богема, блин!

– Да уж, из этих людей искусства те еще свидетели! – поддакнул Леха.

– Тут еще что плохо: дом стоит в стороне от остальных, проезжая часть далеко, и двор закрыт церковным забором – поэтому на случайных свидетелей рассчитывать не приходится!

– Может, со сторожем с автостоянки поговорить? Она тут недалеко, у соседнего дома…

– С дворником тоже побеседовать не мешает…

– Вы лучше прицерковных попрошаек расспросите, – подал голос Базиль. – Кто-то из них, наверняка, ночует, не отходя от рабочего места…

– Папа!? – полувопросительно, полувозмущенно протянул Митрофан. – А ты тут как оказался?

– Шел мимо, увидел вашу машину, решил подойти поздороваться.

– Здравствуй, папа, и… до свидания! Я на работе, так что…

– У сторожа автостоянки спросите, знакома ли им машина желтого цвета марки «Фольксваген»-жук…

– Это еще что за «жук»?

– Девушка на такой машине чуть меня не сшибла…

– И ты думаешь подать на нее в суд? – с укоризной спросил Митя.

– Я думаю, что она неспроста так уносилась от этого дома! – повысил голос Базиль. – Думаю, что девушка на той машине может быть подругой, коллегой, родственницей… – Он сделал паузу. – Или убийцей!

– Час от часу не легче! – простонал Митрофан.

– Убийцы любят возвращаться к месту преступления, я читал об этом, – не сдавался Базиль.

– Номер машины запомнил?

– Нет, а девушку да. Могу описать.

– Ну давай, – Митрофан тяжко вздохнул, – описывай.

– Лет не больше тридцати. Красивая, даже очень. Волосы русые, глаза светлые, нос римский…

– Когда ж ты успел разглядеть какой формы ее нос?

– У меня фотографическая память… на красивые женские лица.

– Особые приметы?

– Скорее всего, очень маленького роста, не больше метра пятидесяти – над рулем была видна только голова…

– Отлично, Василий Дмитрич, – совершенно искренне похвалил старика Смирнов. – Все бы наши свидетели имели такую память и способность к логическому мышлению.

Ободренный похвалой, Базиль с энтузиазмом предложил:

– А хотите, я церковных попрошаек сам расспрошу? От вас они могут что-то из вредности утаить, а мне все как на духу…

– Папа, – строго проговорил Митрофан. – Тебе пора идти домой, варить рассольник.

– Митя, я хочу помочь…

– Ты уже помог – описал девушку, больше от тебя ничего не требуется…

– Но…

– Папа, пожалуйста! – взмолился Митрофан. – Дай мне спокойно работать!

– Ладно, я ухожу, – обиженно буркнул Базиль и, демонстративно не глядя на сына, попрощался с Лехой – До свидания…

– До скорого, Василь Дмитрич! – кивнул в ответ Смирнов. – Пока!

Базиль неспешно отошел от «козла», завернул за угол, прошел по тропке, но направился не к автобусной остановке, а к церковным воротам, у которых паслись давешние попрошайки. Рассольник он всегда успеет сварить!

Марго

Желтый «Фольксваген» вкатил на стоянку «Экзотика» на такой бешеной скорости, что гуляющие по асфальту голуби едва успели отлететь. Из кабины тут же показалась взлохмаченная голова Марго, затем и она сама – девушка буквально вывалилась наружу, бухнувшись в ноги проходящей мимо Мадам.

– Милочка, что с тобой? Ты не заболела? – Участливо заговорила та, поднимая Марго с асфальта.

– Афа…Афа-фа-фа, – невразумительно забормотала Марго, стуча зубами. – Афа!

– Ты пытаешься лаять или говорить об Афродите?

– Афа… Афа-фа умерла!

– Что? Что ты сказала?

– Ее убили! – истерично выкрикнула Марго и опять начала заваливаться на асфальт.

Мадам подхватила ее за подмышки и поволокла к своему флигельку. Хозяйка была дамой в теле, а Марго весила не больше сорока пяти кило, поэтому добрались они без проблем и быстро, и спустя пару минут девушка уже полулежала на тахте, икая и всхлипывая, а Мадам стояла у бара, наливая в стопку какую-то коричневую жидкость. Когда Марго начала рыдать в голос, хозяйка протянула ей полную рюмку и скомандовала:

– Пей!

Марго послушно выпила, заела предложенной конфетой и передернулась – напиток оказался жутко противным.

– Что это было?

– Настойка пиона!

– А я думала, вы мне коньяк наливаете, – пробормотала девушка и засунула в рот остатки конфеты, чтобы отбить горечь.

– Тебе бы он не помог… – Мадам отобрала у нее пустую стопку, поставила на стол и, опустившись на кушетку рядом с Марго, велела: – А теперь внятно, четко, без истерики расскажи все, что знаешь.

– Ничего я не знаю! Только видела!

– Я сказала – без истерики, – нахмурила свои выщипанные в ниточку брови Мадам. – Что ты видела?

– Как ее менты выносят! Мертвую!

Мадам на мгновение прикрыла глаза, наверняка, чтобы справиться со слезами – все знали, что Афа была любимицей хозяйки и ее лучшей девочкой, затем открыла их и прошептала:

– Доигралась…

– Доигралась? – переспросила Марго.

– Я ведь ее предупреждала! – Мадам сокрушенно покачала головой. – Никогда меня не слушала… И вот пожалуйста – убили!

– Вы знаете из-за чего? – почему-то шепотом спросила Марго.

– Догадываюсь…

– Из ревности, да?

Мадам расхохоталась.

– Маргоша, какая ты наивная… Ревность! Ха! Из-за нее только в кино убивают!

– Почему же? Вот я смотрела по ТНТ передачу «Цена любви», так там…

– Афродита была шантажисткой!

– Афа? Шантажисткой? – не поверила Марго.

– А ты думаешь, откуда у нее столько денег?

– Как откуда? Из Германии…

– Те марки она давно истратила! Да и что она там заработала! – Мадам махнула холеной кистью. – Мелочь! Десять тысяч за фильм, а снялась всего в десяти…

– Так это сто кусков! – вытаращила глаза Марго.

– Что такое сто кусков для такой девушки, как Афродита? Мелочь на булавки! Одна ее квартира стоит сто двадцать, не говоря о машине, даче, обстановке… А еще счета в нескольких банках… – Мадам опять прикрыла глаза, только теперь это не помогло – по щеке заструилась слеза. – Она копила на старость. Говорила, что в сорок уйдет на покой и переедет жить в деревню…

– Будет сажать редис и разводить кроликов, – закончила Марго.

– Кроликов! – сквозь слезы рассмеялась Мадам. – Ты можешь представить Афу, убирающую дерьмо за грызунами?

Из глаз Марго брызнули слезы, хозяйка тоже перестала сдерживаться – они обе зарыдали, обняв друг друга за плечи.

Первой закончила реветь Марго, она вытерла лицо рукавом футболки (вечно забывала брать с собой платки) и спросила:

– А кого Афа шантажировала?

– Своих любовников, конечно. Клиентов не смела – меня боялась, она знала, как я к этому отношусь…

– И как шантажировала?

– Снимала половой акт с ними на цифровую камеру, именно на цифровую, чтобы фотографии делать!

– Зачем?

– Сейчас покажу, – сказала Мадам, доставая из ящика стола фотоснимок. – Смотри.

Марго взяла фотографию, поднесла к свету, посмотрела. На ней был запечатлен известный городской политик, занимающийся сексом с мужчиной: политик был взят крупным планом, зато его партнер почти не вошел в кадр – на фото было видно только его мужское достоинство и часть спины.

– Это Афродита? – на всякий случай спросила Марго, хотя сама уже знала, что она.

– Да. Но это мы с тобой знаем, что член принадлежит женщине, а другие… – Мадам убрала снимок обратно в стол. – Наши политики, а ты знаешь, что Афа специализировалась по депутатам и их близким помощникам, очень боятся клейма «педик». Секс с проститутками, как выяснилось после случая с одним бывшим генеральным прокурором, не вызывает особого возмущения у народа и коллег. Но секс с мужчиной – это совсем другое! Мы терпим голубых только на эстраде, а в политике – извините! – Она кивнула головой на ящик стола, в который убрала снимок. – Эти фотки шли в ход тогда, когда клиенты отказывались платить за видеозаписи секса с проституткой-гермафродитом. И, если верить Афе, всегда действовали безотказно…

– Вы думаете, ее убили из-за этого?

– Скорее всего, очередной жертве не захотелось платить. Или надоело платить! Афа была жадной: она много требовала и не сразу отставала – трясла мужиков по нескольку раз… – Мадам осуждающе покачала головой. – Она, что называется, борзела… Наверняка, кто-то из ее жертв решил, что легче один раз заплатить киллеру, чем всю жизнь башлять шантажистке…

– Мадам! – вскричала Марго, перебивая хозяйку. – Вы должны сказать об этом милиции!

– Милиции? – брезгливо сморщилась та. – С какой стати я буду что-то рассказывать мусорам?

– О, вы же еще не все знаете! Я не успела вам… – Маргарита опять начала волноваться. – Понимаете, в квартире была расписка, порванная… На много кусков! Они же могут подумать, что это я…

Мадам тряхнула девушку за плечи и приказала:

– Ну-ка успокойся! – Затем, когда Марго перестала трястись, спросила уже более ласково. – Ну что еще ты не успела мне рассказать?

– Я должна Афе пятнадцать тысяч евро, менты могут подумать, что это я убила ее, чтобы деньги не возвращать… А у меня алиби нет!

– Как нет?

– Я здесь уснула в четыре с чем-то и проснулась полдевятого. Вдруг Афу убили именно в это время?

На простоватом, ярко накрашенном лице мадам появилось задумчивое выражение.

– Мне крышка, да? – обеспокоенно спросила Марго.

– По мнению мусоров, пятнадцать тонн – это большие деньги, – ответила та после паузы. – Ты можешь войти в круг подозреваемых…

– А я что говорю! Вы должны им рассказать…

– Я не буду им ничего рассказывать!

– Почему?

– Есть две причины: объективная и субъективная. С какой начать?

– С объективной.

– Все жертвы Афиного шантажа – очень влиятельные люди. Среди них есть даже вице-губернатор…

– И что?

– А то, что я не собираюсь портить отношения с этими господами. Любому из них по силам прикрыть нашу лавочку в считаные дни. – Мадам остро посмотрела на Марго. – А субъективная причина заключается в том, что я никогда, слышишь, никогда не буду помогать мусорам! Мы по разные стороны баррикад! А я из тех, кто не идет на сделку с врагом!

Глаза Мадам полыхнули огнем, а на лице отразилась такая ненависть, что Марго опешила. Она, конечно, знала о негативном отношении хозяйки к органам правопорядка, но все равно не ждала настолько бурной реакции.

– А как же я? – прошептала Марго, преданно глядя в глаза хозяйки.

– А что ты? – пожала та плечами. – С тобой все будет в порядке.

– Как в порядке? Вы же сами сказали, что я войду в круг подозреваемых…

– Как войдешь, так и выйдешь.

– А если нет?

– Тогда и думать будем. – Видя, как сморщилось лицо Марго, Мадам обняла ее и успокаивающе заговорила: – Ну что ты так разволновалась, дурочка? Подумаешь, расписка, подумаешь, алиби нет… Да если надо, я тебе такое алиби обеспечу – закачаешься!

– А что мне сейчас делать? Куда идти? В квартиру к Афе?

– Никуда не ходи, здесь оставайся. Документы у тебя, надеюсь, с собой?

– С собой, – шмыгнула носом Марго.

– Ну и все. – Мадам погладила девушку по голове. – Устраивайся в Афиных апартаментах. Живи. К клиентам пока не выходи – денек-другой посидишь в подполье, пока я все не разузнаю…

– А если сюда милиция нагрянет, что мне говорить?

– Ты подполье, девочка! Сидишь, не высовываешься, даже когда мусора нагрянут… – Она разжала объятия. – Иди. А я пока позвоню одному своему приятелю, может, он уже в курсе дела…

Марго поднялась с кушетки и на ватных ногах поплелась к двери.

Выйдя во двор, она опять опустилась на пятую точку – идти дальше не было сил. И глаза почему-то очень резал солнечный свет, Марго опустила голову на колени и замерла, устремив взгляд в траву. Неизвестно, сколько бы она так просидела, если бы через несколько минут над ней не нависла огромная черная тень.

– Кто тут? – в ужасе воскликнула Марго, вскидывая голову.

Перед ней стояла Венера. В цветастом балахоне, с алой помадой на полных губах, с копной выкрашенных в красный цвет волос, она походила на гигантскую клумбу.

– Ты че расселась? – спросила «клумба» с интересом. – Поплохело, что ли?

– Что-то ноги не идут…

– Давай подмогну, – предложила Венера, протягивая белую в ямочках руку. – Куда подбросить?

– К Афе в апартаменты.

– За фигом?

Пока Марго придумывала достаточно убедительный ответ, Венера ошарашила ее вопросом:

– Слыхала, что ее кокнули?

– Что ты сказала? – не поверила своим ушам Марго.

– Убили, говорю, нашу Афу. – Венера легко подняла Марго с земли и, обняв, повела к кухне. – Застрелили.

– Откуда ты знаешь?

– Подслушала. – Она кивнула на окно флигелька мадам. – Она там по телефону с кем-то треплется, а я ушки погрела…

– Значит, Афу застрелили, – задумчиво проговорила Марго.

– Две пули с близкого расстояния… – Венера ткнула свой похожий на сардельку палец в грудь Марго и сказала: – Пах, пах – и нет Афродиты! Допрыгалась, козочка!

– Кто ее, как ты думаешь?

– Ясно, кто – бывший сутенер!

– Какой еще сутенер?

– Ну продюсер. Гриша Коньяков по кличке Конь. Он ее в Германию отправил, контракт с немцами заключил на пять лет. А она через два года сбежала. Неустойку ему пришлось платить из своего кармана. Как ты понимаешь, Коню это не понравилось… – Венера открыла кухонную дверь ногой, долбанув по ней так, что задрожали стекла. – И я слышала, что он не раз грозился ее пришить…

Они вошли в кухню. Венера усадила Марго на диван, сама взгромоздилась на стул, достала из сумки шоколадку и начала жадно есть.

– Обожаю сладкое, – сказала она, причмокивая от удовольствия. – И часа не могу без него прожить!

Марго это знала. А еще ей было известно, что Венера не может жить без икры, окорока, солями, балыка и прочих гастрономических яств жуткой калорийности. Когда-то Валечка (на такое имя Венера отзывалась и по сей день) была довольно стройной – весила семьдесят кило. Но после развода, тогда ей было двадцать два, она впала в затяжную депрессию, из которой ее вывел шоколад. Оказалось, что жизнь не кажется такой мрачной после того, как в твоем желудку оказывается плитка «Вдохновения».

Развод давно остался в прошлом, как и депрессия, но страсть к еде осталась. И Венера ела, тратя на деликатесы все свои заработки, набирая и набирая килограммы. Вкусная пища стала для нее наркотиком, от которого она не могла отказаться даже под страхом смерти. А страх был! Врачи твердили Вале, что если она не похудеет, то скоро умрет, но она отвечала, что лучше смерть, чем жизнь на капусте и морковке. К тому же стройная Валечка не нужна была клиентам «Экзотика». Они хотели стапятидесятикилограммовую Венеру, с огромными грудями, необъятными ляжками, многоярусным животом, с целлюлитом, складками, ямками, их не волновало, что через несколько лет ее сердце не справится с колоссальной нагрузкой, и их любимая слоноподобная Венера умрет…

– Обалденный шоколад, – промурлыкала Венера, доев плитку и облизав пальцы. – Давешние немцы подарили… Кстати, один из них у меня визитку выклянчил, сказал, что заглянет перед отъездом…

Марго кивала, но трепотню Венеры слушала вполуха, ее занимал совсем другой вопрос – как долго продлится ее домашний арест… Да, она не сомневалась, что Мадам отправила ее в подполье не столько из-за сострадания, сколько из боязни, что проблемы Марго могут плохо сказаться на делах ее детища – борделя «Экзотик»…

– Ты меня не слушаешь, – обиженно буркнула Венера, выудив из сумки еще одну шоколадку, теперь уже отечественную. – Я распинаюсь, распинаюсь…

Марго рассеянно улыбнулась и по-прежнему задумчиво спросила:

– Валь, а ты не знаешь, почему Мадам так ментов не любит?

– Конечно, знаю, – Венера протянула Марго одну дольку, а остальную плитку целиком запихнула в рот. – А ты не в курсе, потому что новенькая… Ты ведь всего пару лет у нас работаешь?

– Два года и три месяца.

– Ну вот! А я тут с самого начала, так что вся история разворачивалась на моих глазах…

– Какая история?

– Любви Мадам и Моцарта.

– Любви? – ошарашенно переспросила Марго. – Наша железная леди способна любить?

– Еще как! – Венера почмокала своими полными губами с разползшейся помадой и простонала: – Она по нему с ума сходила! Мне даже кажется, что она до сих пор его любит…

– Кого?

– Да говорю же – Моцарта!

– Вольфганга Амадея? Композитора?

– Какой Амадей? Какой композитор? – Венера возмущенно засопела. – Моцарт – вор в законе! Известнейший в городе преступный авторитет!

– Я о таком не слышала…

– Правильно, потому что его посадили до того, как ты сюда пришла, а мы: я, Афа, Багира и прочие, очень хорошо его знали – он был мужем Мадам.

– Мужем? – ахнула Марго. – Настоящим?

– Самым настоящим, то есть законным. Они познакомились давным-давно, когда Мадам работала девочкой по вызову – Моцарт был ее постоянным клиентом. Потом его посадили, а она ему письма, передачки… Года два он оттарабанил, еще столько же оставалось, когда он бежать решил… Поймали его, естественно, еще трешку накинули, тогда Мадам к нему – жениться… Ну чтоб свиданки давали…

– Вот это да! – пораженно протянула Марго – она не ожидала от Мадам такой самоотверженности.

– Дождалась она его. Вышел Моцарт из тюряги королем. При положении. – Венера растопырила пальцы и приставила их к голове, изображая корону. – Стал такими делами ворочать, что мама не горюй! Бабки рекой! Мадам из борделя забрал (она к тому времени из проститутки в диспетчеры переквалифицировалась – стара стала для панели), в меха и драгоценности обрядил. Только ей скучно было дома сидеть, в потолок плевать – не тот она человек. Тогда Моцарт купил ей этот особняк, кинул деньжонок на раскрутку, с кем надо договорился, и в 1999 году открылся «Экзотик». Мадам стала хозяйкой, Моцарт гостем дорогим! Самым почетным клиентом!

– Он вас э… – Марго замялась, подбирая нужное слово, но так и не подобрала, поэтому спросила: – А как на это реагировала Мадам?

– Нормально. Она же мудрая женщина, понимала, что такой мужик, как Моцарт, верность хранить не будет, вот и решила: пусть лучше он с ее девочками оттягивается, чем с какими-то шалашовками… – Венера рассмеялась. – Веришь, нет, такая идиллия была… Он ночью закатится с дружками, в дым пьяный, все ночь гудит, мебель ломает, бутылки бьет, под утро двух девочек с собой в кровать уволочет, отымеет, а когда проспится, Мадам ему стопку водки в постель и стакан сока, чтоб головка у него не болела.

– Ты с ним тоже спала?

– Один раз – в самом начале, – хмыкнула Венера. – Он тогда нас всех на профпригодность проверял… А так у него две любимицы было – Афродита и Кики!

– Кики? Это еще кто такая?

– Ты ее тоже не застала. Ее убили в перестрелке, когда Моцарта брали…

– А за что его?

– Сейчас расскажу, погоди, – Венера пошарила в сумке, надеясь отыскать еще одну шоколадку, но не нашла, поэтому тяжело вздохнула, сунула в рот жвачку и продолжила повествование. – Менты под Моцарта долго копали, только никак подкопаться не могли, потому что из вора он превратился в легального бизнесмена, а лишних людей убирал чужими руками… Но очень уж им хотелось его прижучить, поэтому подсадили они как-то за игральный стол в казино, где Моцарт обычно в покер резался, своего. Тот начал откровенно шельмовать. Моцарту это не понравилось, о чем он сообщил шулеру в резкой форме, ментовская утка тут же обозвала вора в законе «сучим потрохом» и еще какими-то жуткими словами… Моцарт вместо того, чтобы натравить на обидчика своих мальчиков – ринулся бить тому морду самолично. Да еще пушку вынул… А там ментов, как фишек – тут же его скрутили… И все бы ничего – при хороших адвокатах отделался бы Моцарт небольшим (по его меркам, конечно) штрафом, но он, когда выпьет, бешеный, а в тот вечер ему специально подливали, ну и начал он орать своим мальчикам, чтоб надавали ментам позорным по харям, чтоб впредь на понт не брали! Началась перестрелка. Двое погибли: телохранитель Моцарта и Кики… – Венера вздохнула. – А Моцарт опять в тюрягу угодил. Теперь надолго…

– А Мадам?

– Пишет, ездит, говорит, что из чувства долга и благодарности, а мне кажется – по-прежнему его любит…

– А ментов она после этого невзлюбила?

– Она и раньше их не жаловала, а как они ее милого Цылю (она так его называла: Цыля, Цылечка или Мотя) за решетку упекли – возненавидела… Вот такая история! – Венера, кряхтя, встала со стула, одернула собравшееся на бедрах платье. – Пошли, что ли? А то мне уматывать пора…

– Ты же только приехала…

– Я на минутку заскочила – за бельецом. Надо свои парашюты и парные чепчики в прачечную сдать. Хотела вчера захватить, да с этими фрицами совсем забыла… – Тут она встрепенулась. – Кстати, ты во сколько ночью отчалила?

– Я утром.

– Тогда почему ты не знаешь, что Афу убили? – она подозрительно прищурилась. – Ты же с ней жила?

Марго сглотнула.

– Я сразу на рынок… За отваром… – залепетала она. – Домой хотела позже… А теперь и не знаю…

– Слушай, а у твоей бабки нет отвара для похудения? Я бы купила…

– Не знаю…

– Узнай, будь другом! Я опять два кило набрала. И это только за месяц! Если так пойдет, до тридцатника не доживу!

– Ты хоть про смерть не болтай! – в сердцах воскликнула Марго и ткнула Венеру под жировую складку на талии. – Хватит с нас Афродиты…

– Это точно! Если еще я коней двину, бордель придется закрывать! Но ты не думай, я еще нескоро упокоюсь! Кило сорок у меня в запасе есть! – Она ободряюще шлепнула Марго по плечу и весело сказала: – И из-за Афки не расстраивайся, она и на том свете хорошо пристроится… А домой не езди. Живи тут. Может, еще пронесет – найдут убийцу раньше, чем до нашего борделя доберутся.

– А если нет?

– Тогда нам всем придется выступить в качестве свидетелей… Задолбают расспросами! А то еще могут заподозрить в убийстве!

– Кого? – упавшим голосом спросила Марго.

– Тебя, меня, Еву – да каждую! Афа же звезда нашего борделя, самая высокооплачиваемая проститутка. Могут подумать, что мы ее из зависти или, чтобы убрать конкурентку…

– А мы им про Коня скажем, тогда они от нас отстанут!

– С ума сошла! – в ужасе воскликнула Венера. – Конь этого не простит – грохнет на фиг! Надо делать вид, что мы ничего не знаем, ничего не ведаем! А лучше вообще в подполье уйти…

– Я уже ухожу – мне Мадам разрешила, – с гордостью сообщила Марго. – Даже к клиентам позволила не выходить…

– Везет, а нам сегодня работать! Мадам говорила, что два англичанина специально из своей заграницы приехали, чтоб наш бордель посетить!

– Врет, наверное…

– Наверное, но работать все равно придется, – Венера взяла Маргариту под руку. – Пошли, подружка, провожу тебя в твое подполье… Кстати, комната Афы идеальное место для того, кто хочет переждать бурю! Я бы сама в такой пожила!

Да уж, апартаменты Афродиты были самыми роскошными в особняке. Состояли они из огромной спальни и такой же большой ванной комнаты. В первой имелась гигантская кровать с зеркальными спинками, стулья, стол, трюмо в стиле какого-то Людовика, видеодвойка, спрятанная в нише (чтоб показывать клиентам фильмы с Афой в главной роли), стереосистема, кондиционер. А во второй – ванна с гидромассажем, душевая кабина, биде. Но самое большое достоинство апартаментов – окна. Их было три. Одно, огромное, во всю стену спальни, выходило в сад, второе, из ванной, смотрело на церковь, а третье, спрятанное за драпировкой, на винтовую лестницу, ведущую вниз, из него можно было наблюдать, что творится в гостиной. Последнее окошко со стороны коридора выглядело, как обычное зеркало.

– Про окно-зеркало знаешь? – будто прочитав мысли Марго, спросила Венера.

– Конечно, мы с Афой часто в него подглядывали…

– Это Моцарт такое стекло велел врезать.

– Зачем?

– До Афы эти апартаменты он занимал. Для себя расстарался. Потом между комнатами такие окна-зеркала хотел сделать, чтобы за всеми подглядывать – извращенец он был еще тот!

Тем временем они поднялись по лестнице на второй этаж и остановились как раз у убранного в красивую золоченую раму зеркала.

– Не отличишь от обычного, – хмыкнула Венера, глянув на свое отражение. – Но это не все сюрпризы, которые ждут тебя в апартаментах Моцарта.

– Что еще?

– Есть потайная дверь, тебе Афа про нее не говорила?

Марго отрицательно покачала головой.

– За драпировкой, смотри, – и Венера, введя Марго в комнату, указала на вторую портьеру, висящую параллельно той, за которой скрывалось окно.

Марго отдернула ее и увидела в стене деревянную дверь. Она была настолько мала, что пройти в нее, не сгибаясь, могла только такая дюймовочка, как она сама.

– Почему такая малюсенькая? – спросила Марго, подергав за ручку – дверь оказалась запертой.

– Моцарт был чуть повыше тебя – где-то метр шестьдесят. Ему и такой хватало. – Венера поковыряла пальцем в замочной скважине. – Тебе бы ключ раздобыть – вдруг придется бегством спасаться…

– От кого спасаться?

– Мало ли, – туманно ответила та. – Вдруг Афу маньяк убил, тогда любая из нас может стать очередной жертвой…

– Ты ведь это не всерьез? – испуганно пискнула Марго.

– Нет, конечно. Но всякое может быть… Нам теперь надо быть вдвойне осторожными, – проговорила Венера трагичным шепотом. Затем глубоко вздохнула и добавила: – Так что ключ у мадам спроси. На всякий пожарный. А лучше здесь поищи – у Афы он, наверняка, был…

С этими словами Венера покинула комнату, оставив Марго один на один со страхом.

Как только дверь за гостьей захлопнулась, подпольщица повалилась на кровать, накрывшись с головой подушкой. Конечно, это не помогало избавиться от страха до конца, но немного успокаивало… Помнится, в детстве она всегда закутывалась в ватное одеяло, как в кокон, и лежала так в духоте и темноте, пока не переставала нервничать… Тогда этот метод действовал, как никакой другой! Может, и сейчас поможет?

Помогло! Полежав немного в полной темноте, Марго поняла, что успокоилась достаточно – во всяком случае, думать она уже способна, что хорошо.

Она откинула подушку, перевернулась на спину и, устремив взгляд в потолочное зеркало, стала размышлять…

Итак, Афродита шантажистка! Это известие взволновало Марго больше других, потому что многое объясняло… Мадам правильно сказала: любая из жертв Афы могла нанять киллера, чтобы избавиться от наглой шантажистки. Теперь все ясно – Афродита погибла из-за своей жадности и нечистоплотности! Конечно, Афу все равно жалко, но теперь, по крайней мере, не стоит трястись за собственную шкуру…

Если Афродиту убил Конь, тоже не страшно. Но если ее убрал кто-то из девочек… Почему-то до того, как эту мысль озвучила Венера, Марго она в голову не приходила. Они все (Афа, Марго, Венера, Ева Браун, Жизель, Далила, Багира, Черная Мамба) были в хороших отношениях, не ссорились из-за клиентов и гонораров, и первенство Афродиты никто никогда не пытался оспаривать – все были согласны с тем, что она королева «Экзотика»…

И маньяки тут ни при чем! Где это видано, чтоб серийные убийцы умертвляли своих жертв при помощи пистолетов? Они режут, душат, истязают до смерти… А выстрел с близкого расстояния, это извините, не по их части…

Значит, не маньяк! Уже легче!

Придя к такому выводу, Марго еще больше ободрилась. Даже с кровати встала, чтобы пройтись по комнате. Особой нужды в этом не было: ни есть, ни писать она не хотела, но Марго решила последовать совету Венеры и поискать ключ от потайной двери. Так, на всякий случай.

Первым делом она открыла ящик трюмо – Афа часами просиживала перед зеркалом, а все самое необходимое любила держать под рукой, то есть в ящике. Чего там только не было: косметика, щетки для волос, бумажные платки, колготки, презервативы, журналы, кассеты, жвачка. Один раз Афа умудрилась затолкать в него надувную подушку для ванны.

Теперь придется повозиться, чтобы найти в этой груде ненужных вещей маленький ключик, – подумала Марго, открывая ящик.

Каково же было ее удивление, когда оказалось, что внутри ничего нет. Ни расчесок, ни помад, ни салфеток, ничего, только одинокая карамелька в самом дальнем углу ящика.

Марго подбежала к гардеробу, распахнула его. Все вешалки, за исключением одной, были пусты. А на той единственной сиротливо болтался кружевной пеньюар с перьями, в который Афа была облачена этой ночью…

Где привычная груда барахла, где роскошные комбинации, кружевные лифчики, ажурные чулки? Где туфли на изящных каблуках?

Ничего нет. Все вещи пропали!

Марго плюхнулась на кровать, схватившись за голову.

Что это значит? Почему вещи Афы исчезли? Кто вынес их из этой комнаты: кто-то посторонний или сама хозяйка?

Тут на Марго накатило озарение: Афа знала, что ее убьют, поэтому решила сбежать, прихватив с собой все свое барахло – она была жуткой тряпичницей, и хищной собственницей, прикипала к вещам настолько, что не могла с ними расстаться.

Хотела сбежать, но не успела…

Марго опять схватила подушку, чтобы накрыть ею голову, но от волнения зацепила ее вместе с покрывалом, рванула на себя. Покрывало, заправленное под матрац, потянуло за собой одеяло, простыню, оставшиеся подушки. И через секунду Марго свалилась на пол вместе со всем убранством кровати, накрытая сверху полосатым матрацем.

Выбравшись из-под шелково-пуховых баррикад и отдышавшись, Марго улыбнулась. Вот корова! Только въехала в апартаменты, а уже кровать разгромила! Если так пойдет, то к концу срока заточения от комнаты останутся одни руины!

Еще раз хихикнув, Марго схватилась за край кровати, чтобы встать, и тут увидела, что на ее деревянном днище лежит бумажка. Ценник, что ли, из матраца выпал? Или инструкция по эксплуатации, говорят, иностранцы любят прилагать их даже к туалетной бумаге… Марго протянула руку, взяла бумажку. Это был обрывок газеты: правый верхний угол первой страницы (были видны дата и номер выпуска, дата, кстати, стояла вчерашняя). Ну и зачем Афа спрятала этот обрывок под матрац? На случай, если в стране кончится туалетная бумага?

Марго перевернула находку на другую сторону. И обнаружила нечто интересное. На белом пространстве – тех пяти сантиметрах, которые не покрыты типографской краской – мелким неразборчивым почерком было написано несколько предложений.

Чтобы прочитать их, Марго пришлось включить настольную лампу и напрячь зрение. Оказалось, что на обрывке газеты написано следующее: «Тебе угрожает страшная опасность! Эта сука что-то заподозрила! Подробнее расскажу при встрече. Встретимся сегодня у тебя в три часа. Будь одна. Если опоздаю, подожди. Дверь не запирай. До свидания». В конце сего послания стояла замысловатая закорючка, наверное, подпись. И больше ничего.

Значит, Афе на самом деле грозила опасность! И кто-то из девочек об этом знал! Но откуда? Кто? И к чему эти игры в шпионов? Зачем наводить тень на плетень? Можно было просто отвести Афу в сторону, и рас…

Вдруг сердце Марго бухнуло и заколотилось. Она поняла «зачем»! Кто-то из девочек написал эту записку, чтобы заманить Афу в ловушку! А затем убить!

Митрофан

Митрофан вернулся домой в восьмом часу вечера. Он был измотан, голоден, зол. И если с усталостью можно побороться, приняв контрастный душ, а с голодом справиться при помощи отцовского рассольника, то злость невозможно было заглушить ничем!

Рванув с плеч ветровку, Митрофан прошествовал на кухню. Окатив руки под краном, он взял кастрюлю с еще теплым супом и начал хлебать его, не отходя от плиты, черпая густой рассольник половником. К черту ложки, тарелки, салфетки! К черту все!

Наевшись, Митрофан плюхнулся на табурет в углу кухни, бросил на подоконник папку с делом (до этого он держал ее подмышкой), прислонился затылком к холодной стене. Успокоиться, надо успокоиться, иначе давление подскочит до ста восьмидесяти, и завтра он не сможет встать с кровати… Хм… А это, пожалуй, наилучший выход… Заболеть, чтоб это поганое дело взял кто-нибудь другой! Чтобы кто-то, а не старший следователь Голушко, рылся в грязном проституточном белье! Заболеть, а выздороветь только тогда, когда убийца двуликой красотки будет найден…

Но Митрофан знал, что никогда так не сделает – никогда не спихнет на другого начатое дело. И даже если завтра его давление зашкалит за сто восемьдесят, он все равно пойдет (поползет) на работу и будет разбираться в этом поганом деле!

Митрофан покосился на папку, раздумывая, почитать материалы или нет, но решил, что не стоит – он и так знал все, что там имелось. И это все было даже хуже, чем они с Лехой предполагали.

Итак, Людмила Ильинична Харитонова была элитной проституткой по кличке Афродита. Несколько лет (с двухгодичным перерывом на командировку в Германию) трудилась в борделе «Экзотик», действующим под вывеской «Клуб по интересам». Бордель сей держит бывшая путана Мадам Бовари… Мадам Бовари! Надо же! Митрофана всегда поражала тяга проституток к громким иностранным именам. Все они, даже вокзальные шалавы, желали именоваться Эльвирами, Анжеликами, Симонами. Особо наглые называли себя Клеопатрами и Жозефинами. А среди бандерш были очень популярны клички с титулами: Маркиза Помпадур, Леди Винтер, Королева Шантеклера…

Тьфу на них! Не будем отвлекаться! – одернул себя Митрофан. – Вернемся лучше к Мадам Бовари!

Открыла гражданка Мышкина (по паспорту именно Мышкина) свой притон в 1999 году при поддержке мужа Мышкина Алексея Сидоровича по кличке Моцарт. Сей господин, очень известный в криминальных кругах вор, ныне отбывает семилетний срок в известной по песне Круга Владимирской тюрьме. Покойная Афродита когда-то была любовницей Моцарта и общалась с ним очень близко. Даже в день ареста была при нем. Не пострадала при перестрелке только потому, что спряталась за свою подругу, погибшую в тот же день под пулями…

Эти факты стали известны старшему следователю Голушко из разговора с коллегой – капитаном Ленским, в свое время занимавшимся делом Моцарта. От него же он узнал о том, что «Экзотик» не просто бордель, а элитный бордель, клиентом которого можно стать только по рекомендации одного из постоянных гостей. Мало того, «Экзотик» указан в секс-путеводителе по России, и славится своими девочками не только в родном городе, регионе, стране, но и за границей. При этом деятельность борделя так законспирирована, а Мадам Бовари так тщательно хранит секреты (свои, своих проституток, клиентов, покровителей), что никто толком не знает, сколько человек на нее работает, сколько она платит за законную крышу (в криминальной крыше жена Моцарта не нуждается) и кому…

Естественно, в международное гнездо разврата под названием «Экзотик» придется идти ему, Митрофану Голушко – больше некому! И идти надо завтра, чтобы времени не терять.

А хуже всего то, что эта стреляная воробьиха Мадам Бовари терпеть не может ментов, засадивших ее драгоценного муженька за решетку, поэтому на разговор по душам можно не рассчитывать.

Пока Митрофан размышлял на эти далеко не приятные темы, время перевалило за девять. Скоро спать – а отца еще нет! Как пить дать, у очередной дамы сердца завис… С ним такое иногда бывало. Конечно, теперь Базиль не тот ходок, что раньше, но даже в неполные семьдесят лет старший Голушко был весьма активен. Секс раз в неделю – это обязательно! По мнению Базиля, именно регулярные занятия любовью позволяют сохранить молодость и здоровье. Секс, а не раздельное питание, голодание, отказ от табака, алкоголя, холестерина! Об этом он постоянно твердил сыну, надеясь, что тот закончит, наконец, влачить монашеское существование и заведет постоянную любовницу. Эх, если бы отец знал, что у Мити не бывает даже случайных женщин, он пришел бы в ужас! Ему не понять, что Митрофан так обжегся на кипятке, что теперь на воду дует…

Под кипятком младший Голушко подразумевал свою бывшую супругу Сонечку, жизнь с которой до сих пор представлялась Митрофану сплошным кошмаром! Полугодичным кошмаром! Главное, Митрофан сам не мог понять, что его так ужасало в Соне. Жена не делала ничего, что могло бы взбесить любого другого мужчину. Более того, она выполняла свои женские обязанности с большой охотой и душой (за исключением супружеских – ночами она любила декламировать стихи, так что на любовь времени не оставалось!), старалась угодить, развлечь, посочувствовать. Но почему-то именно эта готовность услужить, эта мягкость, эта правильность его бесили больше всего! А еще он ненавидел ее пироги! Каждый вечер, поглощая Сонино печево, он мечтал об отцовских супах, незамысловатых запеканках, макаронах по-флотски…

Каждую ночь грезил о спокойном сне, без звукового сопровождения.

Каждое утро, собираясь на работу, он представлял себе, как вернется вечером домой, а Сони нет – ушла. Не важно, куда: в монастырь, к маме, к другому… Только бы ее не было в его квартире!

Но его мечты не сбывались – жена по-прежнему встречала Митю вечерами у двери, кормила пирогами, делилась своими дурацкими новостями, читала вслух газеты, комментировала фильмы. Трещала, трещала, трещала, не замолкая даже в кровати!

Митрофану стало казаться, что он попал в ад! Однако ему даже в голову не приходило, что есть простой выход из ада – развод! Патологически порядочный, жутко несовременный, совестливый, ответственный, честный Митя считал, что раз он лишил девушку невинности, то обязан на ней жениться. А коль женился, должен жить, неся этот крест до конца своих дней… Так бы и нес, если бы не отец! Спасибо ему, вовремя вмешался – вдолбил дураку, что развод единственный выход. Иначе Митрофан либо в психушку бы угодил, либо в тюрьму – за непредумышленное убийство жены…

Теперь старший следователь Голушко холостяк. Счастливый холостяк. Только одинокий. Потому что по-прежнему порядочный и несовременный. И считает так: раз он больше не хочет жениться, значит, незачем заводить отношения с порядочными женщинами. А с непорядочной, то есть проституткой, Митрофан не смог бы переспать даже под дулом пистолета…

Финальную точку в его размышлениях поставил хлопок входной двери – это вернулся отец.

– Папа, ты? – прокричал Митрофан, вставая с табурета и зажигая газ под кастрюлей с рассольником.

– Я, кто ж еще, – проворчал Базиль от двери.

– Суп будешь?

– Буду, я голоден…

Базиль вошел в кухню, мельком глянул в раковину и покачал головой:

– Опять из кастрюли лопал? Неужели нельзя в тарелку налить?

– Я наливал…

– Не ври уж! Если бы наливал, то грязная тарелка сейчас бы в мойке стояла… – Отец подошел к плите, поправил косо лежащую на кастрюле крышку. – Неаккуратный ты, Митя, просто какой-то кошмар! Вот умру я, кто будет за тобой убирать? Грязью ведь зарастешь…

Митрофан чмокнул отца в сухую щеку, чтоб тот перестал бурчать.

– Или от гастрита загнешься! – уже более миролюбиво продолжил Базиль. – Жрешь всякую гадость! Мюсли какие-то, сыр с тухлятиной…

– С плесенью.

– Один черт! – Отец достал из холодильника овальную тарелку, на которой была красиво уложена селедка, посыпанная кольцами лука. – Вот что есть надо! Да с жареной картошечкой, да под водочку! Будешь?

– Селедку буду, а водку нет.

– Ну и дурак, – беззлобно сказал Василий, наливая себе в пятидесятиграммовую стопку водки. – Алкоголь, знаешь, какой полезный! Особенно в малых дозах…

– Папа, я твоих лекций относительно полезности всяких вредных продуктов прослушал уже не мало, так что давай спокойно поедим…

– Вредных продуктов, – передразнил сына Базиль. – Плесень, значит, полезна, а чистейшая хлебная водка нет?

– Нет.

Базиль раздраженно махнул рукой и залпом выпил свои пятьдесят граммов. Крякнул, занюхал луком, посидел несколько секунд неподвижно, потом отправил в рот кусок селедки, одно колечко репчатого и со смаком и хрустом стал жевать…

– Ты где был? – спросил Митрофан, вяло обкусывая ломоть батона – отец всегда нарезал огромные куски, говорил «большому куску рот радуется. – У своей драгоценной подружки Аделаиды?

– Нет, соседскую кошку с дерева снимал… Она, дура, забралась на самый верх, а слезть не могла…

– Ты что же, за ней на дерево полез?

– А что такого?

– Надо было кого помоложе попросить…

– Вас допросишься! Одному некогда, второй высоты боится, третьему пузо мешает… А у меня время есть, а остального нет, вот я и полез… – Базиль задрал рукав рубашки, продемонстрировав свежую царапину на запястье. – Видал! Боевые раны!

– Надо обработать перекисью, – обеспокоился Митя.

– Уже обработали, не боись, – Базиль, видя недоумение на лице сына, пояснил с улыбкой. – Хозяйка кошки… Очень заботливой женщиной оказалась…

– Папа, ты неисправим! – простонал Митрофан.

– Ты тоже, – Базиль кивнул головой на подоконник. – Дело домой приволок? Опять всю ночь будешь рапорты читать и на жмуриков пялиться?

– Нет, не буду. Меня от этого дела уже тошнит…

– Сегодняшнее?

– Да, будь оно неладно!

– Успехи есть?

– Какие успехи! – Митрофан отбросил обкусанный кусок батона. – Один сплошной геморрой!

– С охранником со стоянки разговаривали?

– Он сменился в восемь утра, следующее дежурство только послезавтра.

– А домой к нему сходить не судьба?

– Знал бы еще кто, где его дом… Там сторожа без оформления работают. Пришел, отсидел ночь, двести рублей получил – свободен.

– А попрошайки церковные что-нибудь интересное рассказали?

– Нет. Они приходят к церкви к восьми, а убийство произошло ранним утром, где-то в четыре…

Базиль задумчиво кивнул, потом нахмурился и ворчливо сказал:

– Вот ты, Митя, меня всегда ругаешь за то, что я в твои дела вмешиваюсь. Только зря ты так! Мое вмешательство тоже иногда может пользу принести…

– Не пойму я, папа, к чему ты клонишь, – с подозрением протянул Митрофан.

– А клоню я к тому, что не послушал тебя – побеседовал с одним из этой банды…

– Папа! – вскричал Митя возмущенно.

– Почти сорок лет папа! И не ори на меня!

– Прости, орать не буду… Но ты не должен был…

– Должен, не должен, это уже не важно… Главное, я узнал то, чего не смогли узнать вы! – Базиль хмуро посмотрел на сына и спросил: – Тебе интересно, что именно?

Митрофан прикрыл глаза ладонью, вздохнул и после паузы произнес:

– Я слушаю.

– Около четырех утра мимо церковного забора по направлению к дому, в котором произошло убийство, проехала машина. Она остановилась в кустах, не доезжая до подъезда несколько метров. Из нее кто-то вышел, поставил автомобиль на сигнализацию (был слышен характерный «пик») и удалился, шурша ветками. Вернулся к своей машине этот кто-то через десять минут. Тут же сел и уехал.

– Кто-то был мужского или женского рода?

– Неизвестно. Человек, рассказавший мне это, живет в дровяном сарае на заднем дворе церкви. Шуршание шин и шум мотора его разбудили. Сквозь сон он услышал, как хлопнула дверь, включилась сигнализация. Он выглянул. Но увидел только удаляющийся силуэт. Уснул не сразу, поэтому засек время, когда наш ночной ковбой вернулся. Произошло это, как я уже говорил, через десять минут…

– Марка машины?

– В марках этот человек не разбирается.

– Нашу от иномарки хотя бы отличает?

– Для него наши – «Москвич 412» и «Жигули» первой моделей. Остальные импортные. Та, что была ночью, по его мнению, иномарка… – Базиль развел руками, как бы извиняясь за такого свидетеля. – Негусто, я понимаю, но, может, это хоть как-то пригодится… Да, еще забыл сказать: машина была черной или темно-синей, но не желтой…

– А при чем тут жел… Та-а-а-к, незнакомка на «Фольксвагене» не дает покоя?

– Она, между прочим, подъезжала к дому в то время, когда вы там суетились… Наблюдала из машины за происходящим. Расспрашивала бомжей о случившемся! Одному даже пятнадцать рублей дала, чтоб тот за упокой души погибшей выпил!

С лица Митрофана сползло скучливое выражение, взгляд стал острым, внимательным.

– Что еще? – спросил он заинтересованно.

– Желтый «Фольксваген» эти ребята и до этого видели – за последний месяц он не раз проезжал мимо церкви. За рулем всегда была девушка, судя по описанию, именно та, о которой я тебе говорил, – Базиль вопросительно посмотрел на сына. – Подруга, как думаешь?

– Скорее всего… – Митрофан в задумчивости стал теребить свой запорожский ус. – Скорее всего, не просто подруга, а гостья…

– Что ты имеешь в виду?

– С покойной в квартире проживал еще кто-то… Девушка, если быть точным, или молодая женщина.

– Соседка по квартире?

– Нет, Харитонова жила одна, на этом настаивают соседи, но по моим наблюдениям, у нее гостила другая девушка. Потому что в квартире найдена женская одежда двух размеров: 46 и 42-го, в ванной стоят два вида шампуня: для сухих и для жирных волос. Косметика и средства по уходу за лицом также в парном варианте: на одном столике стоят дорогие французские крема, на другом народные средства, типа настоек… – Митрофан так увлекся повествованием, что не заметил, как стал выдирать из своего уса волоски. – Гостья появилась в доме недавно, это ясно, иначе соседи бы ее запомнили. Скорее всего, она коллега Афродиты…

– А это кто такая? – не понял Базиль.

– Это гражданка Харитонова.

– У покойной был псевдоним? Так она кто? Певица?

– Она проститутка.

Базиль присвистнул.

– Да, папа, проститутка. – Митя конфузливо улыбнулся и добавил: – Проститука-гермафродит…

Базиль еще раз свистнул, теперь громче, и заметил:

– В наше время таких не было…

– А теперь, оказывается, есть… Как сказал всезнающий Ротшильд, они пользуются бешенным спросом. В порнобизнесе и в сфере интим-услуг просто нарасхват! – Митрофан покачал головой, явно выражая удивление такому положению дел. – Наша Афродита трудилась в элитном борделе «Экзотик»!

– И ты считаешь, что та девушка на желтом «Фольксвагене» ее коллега?

– Думаю, да.

– А я думаю – нет! Знаешь, какое у нее лицо? – Базиль закатил глаза, придумывая эпитет. – Оно… как на иконе! Одухотворенное! Безупречно красивое! Женщина с таким лицом не может…

– Может, папа, может, – заверил отца Митрофан. – Сейчас у проституток именно такие лица. Они, мой дорогой, зарабатывают за ночь чуть меньше, чем я, старший следователь с высшим юридическим, за месяц! – Он гневно сверкнул глазами, но тут же взял себя в руки и более спокойно продолжил: – Конечно, я могу ошибаться. Быть может, эта девушка тележурналистка, модель, актриса… Или продавщица из магазина женского белья – у покойной все шкафы им забиты… Это не важно! Важное другое: почему она сбежала, когда увидела, что у подъезда полно милиции? Почему не подошла узнать, не ее ли подруга пострадала? Ведь это так естественно!

– Она боится милиции, что тоже естественно… – возразил Базиль.

– Это противоестественно! Людям с чистой совестью нечего бояться! – Митрофан поднял указательный палец к потолку и отчеканил: – Значит, совесть у нее не чиста!

– Может, она в третьем классе украла в магазине булочку? И теперь у нее страх перед милицией?

– Она скрылась, потому что: а) знает, кто убийца, но не хочет его выдавать, б) в сговоре с убийцей и в) сама убийца… Выбери нужный пункт!

– Первый мне нравится больше, – пробормотал Базиль.

– Мне тоже. – Митрофан подпер подбородок двумя кулаками и стал размышлять вслух. – Убийство похоже на умышленное. Если бы наша незнакомка задумала застрелить свою подругу, она, наверняка, избавилась бы от улик: своих вещей, косметики. Не мелькала бы на приметной машине, не рисовалась бы перед подъездом – то, что я ее не заметил, чистая случайность… – Он нахмурился. – Но в любом случае, эта девушка мне нужна. Надо ее обязательно разыскать. Завтра в ГИБДД позвоню, пусть дадут адреса и телефоны всех владельцев желтых «жуков», их, наверняка, не так много…

– Машина новая. Скорее всего, из салона.

– Вот и хорошо, – Митрофан широко зевнул. – Устал я что-то… Спать пойду…

– Иди, сынок, отдыхай, – засуетился Базиль. – А я тут посуду помою. Тебе назавтра курочки отварю… Иди, спи!

– Спокойной ночи, – еще раз зевнув, проговорил Митрофан. – И спасибо за рассольник!

Они расцеловались, и Митрофан пошел в свою комнату – когда он уставал, то ложился, даже не почистив зубы. Стоило ему добраться до кровати, как сон сморил его, и уже через минуту по квартире разнесся раскатистый храп.

В тот же миг суетящийся у раковины Базиль отбросил полотенце, зашвырнул не вытертую ложку в ящик, метнулся к подоконнику, схватил папку с делом и, сунув ее под мышку, направился в свою комнату – ему очень хотелось посмотреть на проститутку-гермафродита. Ведь в его времена таких не было!

Марго

День второй

Ночь была бессонной! Марго ворочалась с боку на бок, несколько раз бегала в туалет, то и дело пила воду из-под крана, вставала, ложилась, пряталась под одеяло, взбивала подушки, сбрасывала их, короче совершала массу суетливых действий вместо того, чтобы спать! Кто бы знал, как ей хотелось забыться в объятиях Морфея, кто бы знал, сколько отар баранов она пересчитала, пока поняла, что сегодняшнюю ночь ей придется провести, бодрствуя. Конечно, она сама виновата – выспалась днем! Легла в двенадцать, а встала только за полночь…

После обнаружения той злополучной записки под матрацем, Марго как с ума сошла. Ей стало чудиться, что в потайную дверь кто-то скребется, примерещилось, будто в окне мелькает чья-то тень, ей слышались странные звуки, скрипы, стоны, казалось, что повсюду ее подстерегает опасность… Короче говоря, за какой-то час у нее развилась самая настоящая мания преследования! Марго знала, что с маниями обычно борются при помощи психотропных препаратов и шокотерапии, но ничего похожего под рукой не было, поэтому она решила справиться со своей фобией проверенным средством: сжевала десять таблеток валерианки, затем накрылась с головой одеялом и уснула. Сон всегда помогал Марго прийти в себя…

И на самом деле, пробудившись, она уже не чувствовала себя столь уязвимой. И страхи отступили, одно плохо – ночь пришлось провести, слоняясь между комнатой и туалетом. Можно было, конечно, спуститься в кухню, поболтать со свободными девочками, попить кофейку, но пока она была к этому не готова… Глаза всегда ее выдавали, вдруг та, что убила Афу, увидев в них страх и подозрительность, решит, что Марго все знает, и… выпустит две пули теперь уже в ее грудь. Нет уж! Лучше сидеть в комнате, дуя неочищенную воду из-под крана, чем погибать ни за грош!

К счастью, под утро Марго удалось забыться сном. Проспала она недолго, но когда открыла глаза, за окном уже было светло, и при свете нового дня на нее снизошло озарение! Почему она решила, что записку написал кто-то из девочек? Быть может, это один из клиентов. Прошлой ночью Афа приняла троих, двое из них были постоянными. Наверняка, один из этих типов и был повинен в смерти Афродиты…

Придя к такому выводу, Марго бодро встала с кровати, приняла душ, причесалась, оделась и собралась спуститься в кухню – есть хотелось ужасно. Она уже взялась за ручку двери, потянула ее вниз, но резко отдернула руку, отступила… Глупая башка! Разве можно так сразу выходить? Ты же в подполье! Вдруг именно сейчас в бордель нагрянули менты. И тут им такой подарочек, бесценная свидетельница Маргарита Катаева… Да, теперь она себя воспринимала именно так, потому что со вчерашнего дня обзавелась таким багажом сведений о покойной Афродите, что из просто свидетельницы стала бесценной. Если менты до нее доберутся, она выложит им все: и о шантаже, и о Коне, и о записке под матрацем. Она не такая железобетонная, как Мадам, не такая хитрая, как Венера! Она слабая, пугливая, быстро теряющаяся… Ее даже пытать не надо, достаточно только прикрикнуть, она тут же все расскажет! Помнится в детстве, когда читала «Молодую гвардию», она дико завидовала героям, вернее, не им самим (чего им завидовать – убили же всех), а их характеру и силе воле, сама она стала бы предательницей на первом же допросе. Или по пути на допрос – в коридоре! Потом бы, естественно, повесилась на собственном лифчике, не выдержав позора, но это уже никого бы не тронуло…

Постояв в нерешительности у двери, Марго сообразила, что следует посмотреть в потайное окошко: из него можно обозреть не только зал, но и часть коридора. Если путь свободен, она прошмыгнет в кухню. Порадовавшись своей сообразительности, Марго отдернула портьеру и выглянула в коридор.

Так-с. Лестница пуста. Зал тоже. А коридор? Оп-па! Мадам впускает какого-то мужика… Марго придвинула лицо вплотную к стеклу, всматриваясь, и тут же отпрянула в страхе – в зал вошел знакомый лысый мент с моржовыми усами…

Мрачные пророчества начали сбываться!

Марго опять прилипла к стеклу, проследила за тем, как Мадам провела гостя к дивану, усадила его, а сама села в кресло напротив. Мент заговорил, на лице хозяйки появилось брезгливое выражение, значит, он начал ее расспрашивать об Афе. О-о, много бы Марго отдала, чтобы подслушать их разговор! Но дверь была закрыта очень плотно, а приоткрывать ее она не решалась – вдруг скрипнет…

От расстройства Марго чуть не заплакала, но от окна не отлипла, хотела посмотреть немое кино. А так как во время сеанса принято сидеть, она потянулась за пуфиком, который стоял рядом с трюмо, но, как всегда, потеряла равновесие и грохнулась, больно стукнувшись лбом о потайную дверь.

– Что там у вас падает? – раздался приглушенный бас.

– Повариха Катя, наверное, кастрюлю уронила, – ответила Мадам таким же далеким сопрано.

Марго схватилась за голову – она решила, что от удара у нее начались слуховые галлюцинации.

– Смогу я потом с ней поговорить?

– Катя кореянка. Она хорошо понимает по-русски, но практически не говорит. Так «позалуйста» и «доблый вецер»… Если хотите, попробуйте ее допросить, но не думаю, что у вас получится…

Только тут до Марго дошло, что голоса ей не мерещатся, она слышит их через замочную скважину маленькой дверки, видимо, потайной ход ведет в зал, или имеет там слуховое окно… Изобретательным мужиком был этот Моцарт! Все предусмотрел!

Марго прижалась ухом к замочной скважине, замерев, стала слушать.

– Кроме вас и поварихи, в особняке есть кто-то еще?

– Есть охранник Саша. Больше никого.

– На стоянке три машины, кому они принадлежат?

– «Мерседес» мой, «девятка» Сашина, «Фольксваген» одного нашего гостя…

Сердце Марго дрогнуло – неужели разговор идет о ее «жуке»? Но мадам же обещала отогнать его!

– «Фольксваген-поло» зарегистрирован на Крайнова Петра Ивановича, хозяина казино «Алиса», я узнавал в ГИБДД… – буркнул следователь. – Он ваш клиент?

– Гость, – поправила Мадам. – «Экзотик» – клуб по интересам. Здесь бывают только гости…

– И чем же занимаются ваши гости?

– Спиритизмом, например…

– Стриптизом?

– Спи-ри-тиз-мом.

– Крутят тарелочки и вызывают духов?

– Это противозаконно? – спросила Мадам ледяным тоном.

– Нет, конечно…

– Мы интересуемся всеми паранормальными вещами… Читаем статьи об уфологии, изучаем фотографии НЛО, смотрим фильмы о снежном человеке…

– Гражданка Харитонова в таком фильме исполняла главную роль? – насмешливо спросил следователь. – Насколько я знаю, она снималась в нескольких картинах…

– До того как прийти в наш клуб, Афочка была порноактрисой, я знаю об этом и не осуждаю… Просто тогда она еще не открыла в себе таланта!

– Какого таланта?

Повисла пауза. Но не потому, что Мадам не знала, что ответить, просто она любила театральные эффекты.

– Вы ответите? – забеспокоился мент. – Или мне самому догадаться?

– Афродита – медиум! Очень сильный…

Раздался оглушительный хохот – это смеялся следователь, расценивший заявление Мадам как остроумную шутку.

– Зря смеетесь, – спокойно заявила та. – У Афы были колоссальные возможности. Она одна могла вызвать дух Калигулы! Остальные девочки дотягивались только до Наполеона…

– Остальные тоже медиумы?

– Конечно. Только я белая колдунья.

– Вы издеваетесь?

– Как можно! – притворно возмутилась Мадам. – Я никогда бы не посмела издеваться над слугой закона…

Повисла еще одна пауза, теперь молчал следователь, Марго думалось, что в эти секунды он боролся с гневом.

– Вас еще что-то интересует? – приторно-ласково спросила Мадам.

– У Афродиты были враги?

– У кого их нет…

– Как она вела себя в последнее время? Опасалась ли чего? Нервничала?

– Нет, я ничего такого не заметила…

– Можете назвать имя ее любовника?

– Я не лезу в жизнь своих девочек! Мне даже неизвестно, был ли он у нее…

– С кем она дружила?

– У нее со всеми были ровные отношения.

– С кем жила?

– Одна.

– Вы уверены?

– Нет, как я уже говорила, у меня нет привычки лезть в лич…

– У нее был ребенок?

– Ребенок? – Мадам совершенно искренне удивилась. – Какой еще ребенок?

– Девочка. Лет восьми.

– Не было у нее детей. Она, видите ли, не способна была зачать…

– Может, племянница?

– Нет, Афа вообще детей не любила.

– В котором часу она покинула заведение вчерашней ночью?

– В два, кажется. Она уехала самая первая. Сказала, что ей нездоровится…

– Адреса других девочек у вас есть?

– Нет, мне они не нужны…

– Она работают у вас без оформления?

– У меня работают охранник, садовник и повариха. Девочки помогают мне из личных симпатий…

– Здесь с десяток комнат, ими пользуются?

– Да, это отдельные кабинеты, в них любой гость может отдохнуть…

– Они открыты?

– Нет, они открываются только вечером…

– Ключи у вас?

– Я предоставлю их вам сразу, как только увижу ордер на обыск…

– Крепкий вы орешек, Мадам Бовари!

– У вас все, Митрофан Васильевич?

– Вы запомнили мое имя…

– У меня хорошая память.

– Тогда, может, вспомните еще что-нибудь…

– Как только вспомню, незамедлительно вам позвоню… Вы ведь оставите свою визитку?

– Конечно, обязательно…

Марго метнулась к окну, ей интересно было посмотреть на выражение лица замороченного хозяйкой следователя. Как пить дать, кислое…

Она не ошиблась – краснощекая физиономия Митрофана Васильевича стала просто пунцовой, уголки губ опустились вниз, вместе с усами и уголками глаз. Бедняга! Марго даже стало его жалко…

Следователь и Мадам вежливо распрощались, она проводила его до двери. Затем вернулась в зал, постояла немного, о чем-то напряженно размышляя, затем задрала голову и крикнула:

– Выходи, подпольщица, хватит прятаться – опасность миновала!

Марго осторожно высунулась из-за двери.

– Вы уверены, что он ушел?

– Конечно, не ушел. Сейчас он в саду терзает Саню… Только наш охранник вряд ли ему поможет: он новенький, глупенький и ненаблюдательный. – Она махнула рукой, приглашая Марго спуститься. – Ты что ли недавно громыхала?

– Я.

– Била в литавры по случаю прихода в нашу скромную обитель старшего следователя Голушко? – насмешливо спросила Мадам.

– Нет, я с пуфика упала…

– Это от голода. Почему за весь вчерашний день даже поесть не спускалась?

– Аппетита не было…

– Катя, – зычно позвала Мадам. – Иди сюда…

Повариха тут же примчалась на зов.

– Принеси Маргоше чего-нибудь поесть.

– И кофе…

– Кофе молоть надо, – на чистом русском доложила Катя. – Подождешь?

Марго кивнула, а когда Катя скрылась на кухне, спросила у Мадам:

– А вы куда мою машину спрятали?

– В свой старый гараж отогнала. Не боись!

– Да-а, – насупившись, протянула Марго. – А если этот Голушко с ордером придет?

– Не придет.

– Вы так уверены?

– Помнишь Афиного клиента, который называл себя Элефантом?

– Конечно, помню, он любил, когда она ставила его в угол гостиной и ругала при всех матом!

– Он прокурор.

– Он? Прокурор? – обалдела Марго. – Но он же больной!

– Он просто человек со странностями, – сдержанно улыбнулась хозяйка. – А странности есть у всех…

– Да уж! Особенно у наших клиентов! Каждый второй со сдвигом…

– Мужики вообще существа странные, а те, что при положении и деньгах – особенно. Они пресыщены, развращены властью, избалованы женщинами… Им скучно. Все, что можно было увидеть и испытать, они уже видели и испытали… Вот взять, например, моего супруга… Рассказывали тебе, наверное, о моем Моцарте? – Когда Марго кивнула, Мадам продолжила: – Так вот он всю жизнь до баб был большой охотник. Силы в нем мужской было – немерено! Заводился с полоборота – стоило пятку голую показать. И с похмелюги, и пьяный в дым – всегда мог! Но как только из простого вора превратился в большую шишку, изменился мой Мотя до неузнаваемости. Теперь ему не то что пятка, хоть наизнанку вывернись – не поможет. Подавай ему всякие извращения, тайские массажы, игры, прибамбасы из секс-шопа. Даже девочек обычных ему не надо – только гермафродитов… – Мадам развела своими ухоженными руками. – А где я ему теперь их возьму? И Афу, и Кики пришили…

– Кики была такая же?

– Да. Они с Афой до того, как ко мне пришли, в паре работали… Мой Мотя их в каком-то занюханном заведении откопал, они в пип-шоу выступали, настоял, чтобы я их в «Экзотик» взяла – нравилось ему за ними наблюдать… – Она сморщилась. – Да он вообще подглядывать любил, чего уж тут скрывать…

– Говорят, он хотел во всех комнатах фальшивых зеркал навешать?

– Хотел, даже стекла заказал, да не успел – упекли его! – Мадам опять сморщила нос – у нее вообще была богатая мимика. – Ничего моего Моцарта не спасло: ни фальшивые зеркала, ни потайные двери…

– Так вот она зачем! Чтобы вовремя скрыться от милиции!

– Да… И самое удивительное, что дом нам достался уже с потайным ходом!

– Да ну? – не поверила Марго.

– Этот особняк супруг купил в 1998 году. Дом был в плохом состоянии – обветшалый, дряхлый, много десятилетий не ремонтированный. Пришлось архитектора нанимать, дизайнера, маляров всяких. Когда стали перепланировку делать, оказалось, что в доме есть потайной ход… Как потом выяснилось, построил этот особняк ровно сто лет назад один контрабандист. Кажется, фамилия его была Пчелкин… Или Пчелов, а, может, Пчелин, не помню… Жил, естественно, этот Пчелов как на вулкане – боялся ареста, боялся дружков-подельников, поэтому придумал сделать потайной ход, чтобы в случае чего вовремя сбежать. – Мадам хихикнула, прикрыв рот ладошкой. – Но в чем заключается ирония судьбы… Потайной ход его не только не спас, но погубил, так как, убегая от полиции, Пчелов-Пчелин свалился со ступенек и сломал шею…

– Откуда вы все это знаете?

– Моцарт, когда ход обнаружил, очень историей дома заинтересовался. Даже какого-то краеведа нанял, чтобы тот в архивах покопался… И знаешь, оказалось, что у этого особняка были очень примечательные владельцы!

Мадам протянула руку, отодвинула одну из портьер (весь зал был задрапирован бархатом, это должно было создавать интимный полумрак даже днем) и продемонстрировала Марго небольшое слуховое окно в стене.

– Видишь это? Второй хозяин понатыкал таких по всему дому, чтобы подслушивать, что о нем говорят его наследники… Он был стар, богат и подозрителен… Тоже погиб! Умер от удушья – запутался в занавеске, когда подслушивал разговоры родственников! Между прочим, эти окна Моцарт нашел даже более полезными, нежели тайный ход. Он часто приводил в «Экзотик» компаньонов, дружков, а потом слушал, что они о нем говорят… – Она задернула портьеру, поправила ее, чтобы висела красиво. – После революции в особняке поселился какой-то партийный босс. Он тоже пользовался дарами прежних владельцев…

– Тоже погиб?

– Застрелился, когда из разговора двух друзей узнал, что его жена наставляет ему рога с половиной города, включая этих двоих… – Мадам с сожалением вздохнула. – На этом рогоносце все интересное закончилось… Во времена НЭПа тут был притон, в войну склад боеприпасов, после нее какая-то жилищная контора. В последнее время он вообще стоял заколоченным. Ветшал. Эдакая развалина со следами былой красоты… А теперь посмотри на него! Один из лучших домов города!

Несмотря на то что слушать Мадам было интересно, Марго так и подмывало ее перебить, а все потому, что главный вопрос, ради которого, собственно, она и завела разговор о потайной двери, так и не был задан. Наконец, она решилась.

– Мадам, а ключа от этой двери у вас нет?

– Зачем он тебе? – удивилась та.

– Вдруг мне, как тому контрабандисту, придется спасаться бегством?

– От кого ты собралась убегать, детонька?

– Мало ли, – ответила Марго словами Венеры.

– Ключа у меня нет, – разочаровала ее Мадам. – И не было никогда. Моцарт изготовил его в одном экземпляре и всегда носил при себе – боялся, что недруги сделают с него слепок, а потом кокнут его, Мотю, то есть, прямо в кровати… Так что ключик этот хранится сейчас в тюремном сейфе, потому что взяли Мотю вместе с ним…

– Значит, ходом никто не пользуется уже много лет?

– Да кому он нужен, этот ход?!

– А вам никогда не хотелась им пройти?

– Что я во двор через дверь не выйду? – воскликнула хозяйка. – Это только мужики, с их ребячеством, таким игрушкам радуются! А по мне, глупость это все!

– И куда он ведет?

– Я же говорю – во двор! Там беседочка деревянная есть, видела?

– Старая, полуразвалившаяся?

– Она самая. Вот в одной из ее стенок есть маленькая дверка…

– Странно, почему я никогда ее не замечала, – задумчиво проговорила Марго.

– Боже, да что ты прицепилась к этому ходу! На кой черт он тебе дался? – похоже, Мадам надоела тема, и она решила его прекратить. – Забудь о нем! Иначе я переселю тебя из этой дурацкой комнаты…

– Уже забыла, – поспешно заверила хозяйку Марго, ей очень не хотелось выселяться из апартаментов Афы – думала, что они открыли ей еще не все тайны.

– Умничка, – Мадам чмокнула Маргариту в чистый лоб. – А теперь принимайся за завтрак, я слышу, как Катя гремит чашками…

– А вы?

– А я пойду звонить Элефанту – пусть попридержит своего племенного рысака Митрофана Васильевича Голушко… Для обоюдного спокойствия!

Митрофан

Митрофан вышел на крыльцо и с наслаждением вдохнул чистый утренний воздух. Боже, как хорошо! В «Экзотике» он чуть не задохнулся. А все потому, что там пахло именно так, как должно пахнуть в гнезде разврата – похотью. Этот запах складывался из нескольких составляющих: мужской пот, приторные женские духи, табак, вино, благовония. Каждый из них был Митрофану отвратителен, а уж вместе они просто сбивали с ног!

А эти ужасающие драпировки на стенах! Елы-палы, какой кич: красный бархат, золотые кисти! А диваны, типа, аэродром для совокупления! А картины на стенах, больше похожие на иллюстрированное пособие по секс-марафону…

Кошмар! Кошмар! Кошмар!

Но хуже самого «Экзотика» была его хозяйка… Жуткая баба с крашенными в оранжевый цвет кудряшками, гипертрофированной грудью, железобетонными бедрами! На ногах шпильки, на заднице кожаные штаны, больше подходящие девочкам-подросткам! На пальцах, шее, запястьях двухсотлетняя голушкинская зарплата! Но какая уверенность, какая наглость! Сразу ясно, что в ее вертепе днюют и ночуют все важные лица города…

Пока Голушко дышал и костерил Мадам Бовари, во внутреннем дворике нарисовался один субъект: рослый, стройный, черноволосый красавец, очень похожий на идеал Митрофана – Митя Голушко всегда мечтал иметь именно такую сногсшибательную внешность.

– Охранник? – сначала подумал, а потом спросил вслух Митрофан.

Красавчик среагировал на возглас – обернулся, потом подошел.

– Александр Сергеев, охранник, – представился парень, протягивая следователю руку.

– Митрофан Голушко, старший следователь, – сказал тот и руку пожал. – Поговорим?

Парень пожал своими богатырскими плечами, как бы говоря: если желаете, то ради бога!

– Вы давно тут работаете?

– Полгода.

– Нравится?

– Нормально. До этого я в казино работал, так вот там было намного хуже… Здесь клиент спокойный, воспитанный, а там кого только не было…

– Всех девочек знаете?

– Конечно.

– Сколько их тут?

– Семеро, плюс Афродита.

– Имена назвать можете?

– Тут имен нет, только псевдонимы… Если хотите знать их, то пожалуйста: Марго, Ева Браун, Жизель, Далила, Багира, Венера, Черная Мамба, ну и Афродита, естественно…

– С ней в каких отношениях были?

– В нормальных…

– То есть?

– Я, товарищ следователь, этих баб не уважаю… Всех. – Саша брезгливо дернул ртом. – И Афродита не исключение… Но я всегда корректен, сдержан, вежлив. У нас не было друг к другу претензий…

Митрофану стал нравится этот парень – сразу видно, не дурак, даром что красавчик.

– Вчерашней ночью вы дежурили?

– Я тут каждую ночь, кроме одной. Раз в неделю я беру выходной (по тем дням, когда мне удобно) – тогда меня заменяет Игорь, брат Кати-поварихи… Он у нас на все руки мастер: и за садом следит, и канализацию чинит, и за барной стойкой стоит, и меня заменяет…

– Видели, как Афродита покидала заведение?

– Видел. Распрощалась с Мадам и укатила на своей «бэхе»…

– Ничего в ее поведении необычного, странного не было?

– Она всегда была странной… Так что ничего необычного!

– Как она ладила с другими девушками? Какие тут вообще отношения?

– Нормальные бабские отношения: ссорятся, мирятся по десять раз на дню, постоянно сплетничают, обсуждая друг друга, мадам, клиентов… – Александр проницательно посмотрел на Митрофана и спросил: – Но вас ведь больше интересуют другое: были ли у Афродиты враги среди коллег, правильно я понимаю? – Голушко кивнул. – Нет, не было. Явных, по крайней мере.

– А недоброжелательницы, завистницы?

– Конечно, ей завидовали, но ни одна этого не показывала… Афродиту побаивались – она была психованной, чуть что лезла в драку.

– У нее было много любовников, клиентов?

– Клиентов было полно, а насчет любовников ничего сказать не могу – не знаю.

Никто ничего не знает! Похоже, «Экзотик» тоже влился в ряды интернатов для слепо-глухо-немых. Митрофана это стало раздражать, он нахмурил свои клочковатые брови и уже совсем другим тоном, более сухим и строгим, спросил:

– Что вы делали вчера между четырьмя часами утра и половиной пятого?

Глаза паренька и без того большие, стали огромными, – удивился, видимо – а голос разом осип. И этим осипшим голосом он спросил:

– А зачем вам?

– Вашу Афродиту убили между половиной четвертого и половиной пятого. Я прикинул расстояние между вашим борделем и домом покойной, оно составляет не более полутора километров, это значит, что на машине его можно преодолеть за пять минут… У вас ведь есть машина, Александр?

– Да разве это машина! Драндулет!

– И тем не менее…

– Машина сломана. Стоит тут уже неделю. А я все денег не найду на ремонт…

– Хорошо, исключим автомобиль, – покладисто кивнул Митрофан. – Но это ничего не меняет… Расстояние в полтора километра можно преодолеть быстрым шагом за двенадцать-пятнадцать минут… – Он окинул охранника тяжелым взглядом и добавил: – А с такими длинными ногами, как у вас, понадобится не больше десяти…

– Я что-то не понимаю, к чему вы клоните, – забеспокоился парень.

– Очень похоже, что убийца кто-то из вас, экзотических фруктов этого заведения…

– Вы и меня рассматриваете?

– И вас, и повариху Катю, и мадам – всех! Но сейчас я спрашиваю у вас: что вы делали между…

– Я работал! Следил за порядком, присматривал за клиентами: некоторые иногда позволяют себе грубости по отношению к девочкам – я это пресекаю…

– Вы закрылись около четырех – я узнал это от сторожа соседнего магазина – он видел, как вы запирали дверь. Все девушки покинули заведение до этого времени. Значит, с четырех и до половины пятого вы были в здании один. То есть, у вас нет алиби, и вы вполне подходите на роль подозреваемого…

– Почему? – спросил тот, вконец растерявшись. – Только потому, что я работаю вместе с ней? Но это глупость! Получается, что если б Афа трудилась на заводе, вы бы подозревали весь тысячный коллектив?

Митрофан по-отечески похлопал парня по плечу и доверительно сообщил:

– Похоже на то, что вашу Афродиту убил любовник. Вы мужчина видный, судя по всему, пользуетесь большим успехом у дам…

– Ах вот в чем дело! – с облегчением рассмеялся Саша. – Вы решили, что ее любовником был я?

– Я ошибаюсь?

– Еще как! Афродита не встречалась с мужчинами, чей годовой доход меньше ста тысяч долларов! Все ее любовники были очень богатыми и очень влиятельными людьми.

– Значит, все-таки вам кое-что известно про ее любовников? – насмешливо спросил Митрофан.

– Так, ничего конкретного… Просто из разговоров девочек я понял, что она постоянно заводила шашни с богатенькими мужиками, чтобы трясти из них бабки. Афродита очень любила деньги… – Саша демонстративно вывернул карманы, из которых на траву посыпались медные монеты. – А что с меня взять? Я едва на бензин и одежду зарабатываю…

– Многие девушки, вроде покойной Афродиты, заводят себе красивых мальчиков для души. Спят с богатыми мужиками ради денег, а с бедными для удовольствия…

– Только не такие, как Афродита, – покачал головой Саша. – Для души у нее были девушки.

– Вы хотите сказать…

– Что Афродита была лесбиянкой.

Голушко сразу помрачнел: во-первых, потому что хорошая версия оказалась провальной, а во-вторых, он терпеть не мог извращенцев, к коим причислял и приверженцев однополой любви.

– Вы уверены… В том, что она… Ну… – Митрофану было противно это слово почти так же, как «сало», поэтому он не хотел осквернять свой рот, произнося его.

– Да, Афа была лесбиянкой… И мужененавистницей. Она считала нас, мужиков, грязными животными. Козлами. И сильно переживала из-за того, что у нее есть главный мужской атрибут – пенис…

– Переживала? Но ведь благодаря ему она добилась успеха в своем деле…

– В детстве Афа пыталась отрубить его топором – отец еле успел ее остановить. В юношестве хотела удалить его хирургически. – Саша рубанул ребром ладони воздух, иллюстрирую свои слова. – Потом пила какие-то травы, что-то в него втирала, ходила к колдунам заговаривать. Она мечтала от него избавиться! Но заговоры и отвары, естественно, не помогли – член не исчез и даже не стал меньше… Пришлось смириться. И жить с ним, тем более, что он действительно помог ей добиться успеха…

– Откуда вам все это известно?

– Афа любила поплакаться на жизнь. Особенно, когда выпивала пару стаканов. Иногда мы часами слушали ее истории…

– Вы не знаете, в последнее время она с кем-нибудь встречалась?

– Ее подруга… подруги… в смысле наши девочки, говорят, что сейчас у нее никого нет. Но Афа могла им и не сказать, она становилась очень скрытной, если речь шла о чувствах… Например, когда я пришел сюда, Афродита как раз рассталась со своей любимой, жутко страдала, иногда выла на плече у мадам, но никому не говорила из-за кого так убивается… Имя девушки, разбившей сердце нашей Афе, до сих пор неизвестно.

– С ней в квартире еще кто-то жил. Похоже, женщина с ребенком. Насчет них она ничего не говорила?

– Первый раз слышу…

– Это не могла быть ее новая любовница?

– Нет, только не любовница. Афа была категорически против брака, даже гражданского… – затем он нахмурил брови, раздумывая над чем-то, и добавил: – Ребенка она в свой дом тоже не могла привести. Афа не любила детей. Наверное, потому что сама их иметь не могла…

Опять то же самое! Детей не любила, домой не водила! Но откуда-то в ее квартире появились детские джинсики и туфли! Значит, Афродита что-то скрывала даже от своих… Или они, эти свои, сейчас морочат голову ему, старшему следователю Голушко.

– У вас работает девушка, разъезжающая на желтом «Жуке-Фольксвагене»? Маленького роста, красивая?

– Это Марго.

Аллилуйя! – мысленно возопил Митрофан. Наконец, как говаривал великий комбинатор, лед тронулся! Тронулся, мать его ети! Теперь главное, не спугнуть волоокого ледоруба, который, сам того не ведая, сподвиг атеиста Голушко на богохвалебные мысленные вопли…

– Вы, случайно, не знаете, как ее найти? – осторожно спросил Митрофан.

– Нет, – отрезал охранник, убив этим возгласом все голушкинские надежды. – Я не в курсе…

– А кто знает?

– Мадам, наверное, но она фиг скажет…

– Прошлой ночью эта Марго была здесь?

– Да, конечно.

– Во сколько уехала домой?

Парень бросил на Голушко полный страдания взгляд и с тяжким вздохом проговорил:

– Не знаю.

– Как не знаете?

– Я встретил ее в девять утра в кухне, она сказала, что не уезжала… Сказала, что уснула и встала только что…

– Вы ей поверили?

– Да! – Он кивком головы подтвердил свои слова. – Я ей поверил… Марго честная девушка. Единственная нормальная в этом дурдоме!

– Вы встретились, а дальше?

– Попили кофе, и она поехала домой.

– К себе домой или к Афродите?

– Сказала, что к себе, а что?

– Ее видели у дома покойной около половины десятого утра… – Митрофан прищурился. – Уж не она ли та самая девушка, которая жила у Афродиты?

– Я не знаю, – упрямо сжал губы Саша.

– Больше вы ее не видели?

– Нет.

– Она не приезжала?

– Нет.

– Пропустила работу? Насколько я знаю, этой ночью ваш бордель принимал иностранных гостей… – Митрофан вопросительно посмотрел на охранника, ожидая ответа, но парень продолжал играть в молчанку. – Так видели вы ночью Марго или нет?

– Нет. Ее здесь не было. Я не знаю, где она.

Митрофан подошел к парню вплотную, приблизил свое грубое лицо к точеному смуглому лицу Саши и шепотом спросил:

– Кого вы прячете в доме?

– Никого.

– Врете, Александр. В особняке кроме Мадам и Кати есть еще кто-то. Кто?

– Я не знаю.

– Через час я приду с ордером и все равно узнаю… Так что? Это Марго?

Александ молчал.

– Не пойму, – устало сказал Митрофан, – что у нас имеет место: корпоративная солидарность или преступный сговор? Почему вы не хотите помочь следствию? Марго ничего не угрожает, просто я хочу с ней побеседовать…

В кармане охранника запиликал мобильный телефон («Черный бумер, черный бумер», везде одно и то же!). Александр посмотрел на дисплей, потом на окно особняка, затем на Голушко.

– У вас все, товарищ старший следователь? А то мне работать надо…

– Хозяйка боится, как бы вы не сболтнули лишнего? – насмешливо спросил Митрофан.

– Ни ей, ни мне нечего скрывать.

– Значит, вы оба с удовольствием придете в мой кабинет для дачи показаний…

– Вы собираетесь вызвать нас повесткой?

– Естественно…

– Я приду, а вот насчет Мадам… – Александр вполне доброжелательно посмотрел на Голушко и сказал с сожалением: – Вам она не по зубам, Митрофан Васильевич. Оставьте ее в покое…

Проговорив это, Саша развернулся и быстрым шагом направился к крыльцу дома.

Через секунду он скрылся за дверью, а Голушко остался стоять в саду в компании жирных голубей, грустных атлантов и своих мрачных мыслей.

Базиль

Изысканное двухэтажное здание «Экзотика» Базиль помнил с детства. Естественно, в те далекие послевоенные годы в этом особняке никакого борделя не было, в нем заседали комсомольские вожаки – «Штаб ВЛКСМ», кажется, такая табличка висела тогда на его фасаде. Мальчишкой он считал, что штабисты вселились в этот дворец не по праву, потому что такое роскошное строение должен занимать кто-то выдающийся, например маршал Жуков или писатель Шолохов, а то и сам товарищ Сталин, но не кучка вечно пьянствующих комсомольских вожаков.

Маленький Вася не мог смотреть на то, как эти вандалы заваливают каменные вазоны мусором, как отковыривают от крыльца мозаику, как выливают с балкона помои, не заботясь о том, что они ниспадают мутным водопадом на головы грустных атлантов. Вот именно атлантов Васе было жальче всего! Таких сильных, таких красивых и таких несчастных…

В хрущевские времена, когда в особняк вместо штабистов вселились коммунальщики (кто-то из отцов города решил, что в красивейшем здании города должен размещаться ЖЭК), атланты загрустили еще больше – теперь за их мускулистыми ногами вечно хмельные слесари прятали от начальства бутылки с портвейном.

В годы перестройки здание вообще заколотили. Сменяющие друг друга хозяева довели дом до аварийного состояния. Заколоченным он простоял несколько лет, пока его не выкупил какой-то богатей и не вернул ему звание дворца. Теперь дом смотрел на улицу не забитыми фанерой окнами, а новыми стеклопакетами. На крыше вместо ржавого железа появилась черепица. На виньетки, молдинги, бордюры вернулась позолота. Битые вазоны уступили место целым, мраморным, крыльцо обзавелось новым мозаичным покрытием. Даже атланты, чьи лица за последнее время из грустных превратились в отчаянные, повеселели. Короче говоря, дом обрел новое рождение!

Базиля все эти метаморфозы очень радовали, он с интересом следил за тем, как продвигаются реставрационные работы, но даже не пытался узнать, кто выкупил дом и зачем – был уверен, что какой-то толстосум решил устроить в старинном особняке вип-гостиницу или ресторан с казино. Оказывается, он ошибался! В любимом дворце его детства разместился элитный бордель… Не гостиница, не ресторан и даже не казино – публичный дом! Что ж, это лучше чем ЖЭК…

Пока Базиль рассматривал красивую черепицу на крыше особняка, из чугунных ворот вышел мужчина. В раздражении хлопнув створкой, он быстрым размашистым шагом направился к автобусной остановке. Мужчина был явно чем-то взбешен, потому что при ходьбе он бормотал себе под нос ругательства и качал головой.

– Митя, – окликнул сына Базиль. – Ты тут какими судьбами?

Митрофан, а это был именно он, поднял свои выпуклые глаза и непонимающе уставился на отца – он не ожидал встретить его здесь.

– Чего вытаращился? – спросил Базиль со смешком. – Отца не узнаешь?

Глаза сына взметнулись к небу, а из груди вырвался стон раненого вепря.

– Значит, узнаешь, это хорошо, – поддел его Базиль. – Только, похоже, не рад встрече…

– Ты следил за мной? – спросил Митя, предварительно сосчитав до десятка. – Я правильно понял?

– Нет, ты, как всегда, ошибся. Я пришел к Аделаиде, – он указал рукой на дверь комиссионного магазина, рядом с которой стоял. – Это здесь.

– Тогда извини, – буркнул Митрофан.

– Извиняю, но ты не ответил на мой вопрос…

– Я не помню, о чем ты спрашивал…

– Повторяю для склеротиков: ты тут какими судьбами?

– Только что посетил гнездо разврата, – сын ткнул большим пальцем себе за спину. – Бордель «Экзотик»… Побеседовал с хозяйкой гнезда и прикормленным ее воробьем!

– Девочек, конечно, не застал?

– Только повариху-иностранку.

– Ты, Митя, выбрал неправильное время для визита, – заметил Базиль. – Зачем пошел так рано? В утренние часы в подобных заведениях никого нет… Надо было к вечеру…

– У меня рабочий день до шести, если ты помнишь! А тратить на беседу с шалавами свое свободное время я не намерен!

– Вот и зря, – по привычке укорил сына Базиль, но вовремя прикусил язык. – В смысле… Мог бы послать кого… Леху, например, он бы с большой охотой сходил…

– Лиса тоже в курятник с большой охотой ходит, да ее не пускают!

– А надо было сделать так, чтоб пустили… – Базиль склонился к Митиному уху и зашептал: – Если б вы под видом клиента внедрили в «Экзотик» кого-нибудь из своих, тогда дело бы пошло лучше…

– Папа! – возмущенно возопил Митрофан.

– Что папа? Не правильно, что ли, говорю? Джеймс Бонд всегда так делал! И твой коллега Шарапов! Вспомни, как они банду Горбатого взяли…

– Даже если бы мне в голову пришла такая сумасшедшая мысль, – чеканя каждое слово, проговорил Митрофан. – Я все равно не смог ее осуществить…

– Почему?

– Во-первых, в «Экзотик» попасть с улицы так же трудно, как в спальню английской королевы…

– С этим я тебе помогу, это не проблема… А что со вторым пунктом?

– Во-вторых, на подготовку операции уйдет масса времени и денег, ни того, ни другого у нас нет. А в-третьих, где я возьму человека, который сыграет роль подсадной утки?

– Вот он я, – хлопнул себя в грудь Базиль. – Сам нашелся!

– Та-а-а-к, – протянул Митрофан. – Теперь мне ясно, зачем ты завел этот разговор…

– Ну так что? Мне готовится к операции? – азартно выкрикнул Василий.

Митрофан без слов достал из кармана наручники и сунул их отцу под нос.

– Ты чего это? – подозрительно спросил Базиль.

– Если еще раз услышу подобное, пристегну тебя ими к кровати!

– Не посмеешь…

– Посмею – не сомневайся!

– Но я же тебе помочь хочу!

– Не надо, папа! Я уже большой мальчик, сам справлюсь…

– Как справишься, Митя? У тебя даже нет ни одного свидетеля…

– Свидетели будут, – заверил отца Митрофан. – Сегодня наблюдение за домом установим, завтра всех экзотических бордельных птичек отловим, вручим им повестки… – Он глянул на свои наручные часы. – А сейчас я пойду к прокурору, попробую получить ордер на обыск… Так что, как говорил мой коллега Шарапов, покеда, папанька, покеда!

Взмахнув на прощание рукой, Митрофан понесся к остановке, где притормаживал нужный ему автобус номер «45».

Когда сына и след простыл, Базиль отошел от двери магазина (это была не Аделаидина комиссионка, он соврал) и прямой наводкой направился к «Экзотику». Естественно, он не собирался сейчас туда заваливаться, просто хотел провести разведку боем: попытаться сориентироваться по окнам, какое помещение где располагается, а также найти запасной выход из здания. Это надо знать – вдруг вечером придется спасаться бегством…

Решение проникнуть в «Экзотик» пришло в голову Базилю еще вчера, когда он просматривал папку с делом. В ней пока было всего несколько листов: пара рапортов, один протокол допроса, два с места преступления и несколько фотографий. Именно их Базиль изучил в первую очередь. На фотках была изображена жертва: красивая обнаженная девушка с крупным мужским членом. Посмотрев на нее несколько секунд, Базиль решил, что снимки не стоили того, чтобы из-за них рисковать своей шкурой (если бы Митя заметил, что отец прикасается к папке – такой бы тарарам устроил, почище снесшего половину Таиланда цунами!): оказалось, женщины с мужскими половыми органами лично ему, Базилю, не кажутся сексуально привлекательными… Более того, он никогда бы не смог лечь с такой в постель! Пусть лучше дурнушка, чем баба с яйцами…

Затем Базиль из чистого любопытства стал читать Митин рапорт. Сухой протокольный язык, коим излагалась краткая биография покойной, быстро ему надоел, поэтому Василий решил прекратить чтение на середине листа, но тут его глаз наткнулся на знакомую кличку – Моцарт… Знавал Базиль когда-то вора с таким «погонялом». В ту беспутную зиму, после которой он обрел сына, они частенько зависали вместе. Базиль и Моцарт были королями городских борделей! Первого девочки любили за красоту, второго за щедрость – лихой вор-карманник буквально осыпал деньгами каждую угодившую ему путану и одаривал королевскими подарками…

Да, тогда он был еще вором-карманником, а не вором в законе. Но все говорило о том, что Моцарт добьется многого.

Воровать он начал еще мальчишкой (тырил в автобусах кошельки), за что, собственно, и получил кликуху – даже в преступном мире знали историю маленького гения Амадея. Повзрослев, Моцарт стал работать на вокзалах, в сберкассах, потом в поездах дальнего следования. В девятнадцать лет первый раз сел. Освободившись, опять вернулся к своему ремеслу. К двадцати пяти годам – именно столько исполнилось Моцарту, когда он с Базилем познакомился, – парень имел хорошую репутацию, крепкие связи и горячее желание стать авторитетом…

Значит, он добился своего, чертяка!

Или это о другом Моцарте идет речь?

Базиль пробежал глазами весь рапорт до конца… Нет, это именно тот Моцарт из его прошлого… Того звали Алексей Мышкин и этого тоже.

Вот ведь совпадение! – удивленно подумал Базиль, найдя в рапорте знакомую фамилию. – Интересно, оно может помочь моему сыну?

Ответ пришел на следующий день, то есть сегодня, во время разговора с Митей. Сын говорил, что в «Экзотик» хрен прорвешься, быть может так оно и есть, но Базиль не сомневался, что старым друзьям Моцарта там будут рады. Он мог бы позвонить в бордель (телефон в деле имелся) и напроситься к Моцартовой супруге в гости…

Мысль была хорошей, но Базиль не стал ее озвучивать – понял, что сыну она не понравится. Поэтому старший Голушко решил действовать самостоятельно. Главное сейчас, чтобы Митя ничего не заподозрил. Завтра пусть. Или послезавтра! Но только не сейчас – естественно, никакими наручниками, ни к какой кровати он отца не пристегнет, но будет орать, топать ногами, из-за чего у него подскочит давление, и Базиль откажется от своей затеи, чтобы избавить сына от мук…

Значит, будем действовать осторожно, не привлекая внимания!

А сейчас позвоним!

Базиль достал из кармана свой телефон, нашел в памяти номер «Экзотика», нажал кнопку дозвона.

Трубку взяли мгновенно.

– Алло, – сказал мужчина на другом конце провода.

– Здрасьте, – осторожно поздоровался Базиль, он подумал, что не туда попал.

– Вам кого?

– Мне Мадам.

– Кто ее спрашивает?

– Скажите, приятель ее мужа.

– Ща позову…

Наступила тишина, очевидно, мужчина пошел звать хозяйку, а спустя несколько секунд в трубке раздалось:

– Я вас слушаю.

Голос был приятным, очень мелодичным, это Базиля порадовало – он любил женщин с красивыми голосами.

– У вас чарующий голос, мадам, – промурлыкал он вместо «здрасти».

– Спасибо, – сдержанно поблагодарила та. – С кем имею честь?

– Вы меня не знаете, как, впрочем, и я вас, но когда-то я был очень дружен с вашим супругом… – Базиль сделал паузу в надежде, что Мадам ее заполнит, но нет, дама не собиралась говорить. – Я только недавно вернулся в город, хотел встретиться со старым другом, но узнал, что это невозможно… Моцарт сейчас во Владимире, правильно меня информировали?

– Правильно.

– Как он?

– Все в порядке.

– Я давно его не видел… – протянул Базиль, лихорадочно соображая, что бы еще сказать. – Он все такой же: худой, маленький забияка?

– Он немного поправился, – бесстрастно ответила Мадам.

– И все так же любит показывать карточные фокусы? – Когда-то именно Базиль обучил им Моцарта.

– Теперь он делает это редко…

– Может быть, нам с вами встретиться? Поговорить о Моцарте? – закинул удочку Базиль.

– Мы с таким же успехом можем поговорить о нем по телефону, – отбрила его Мадам. Похоже, она не доверяла взявшемуся из ниоткуда старому другу. – А вы, извините, кто? Как вас зовут?

– Мое имя вам ни о чем не скажет… Мы дружили с Моцартом еще до того, как вы поженились…

– Откуда вам известно, когда мы поженились? – ледяным тоном спросила Мадам.

– Мне это неизвестно, просто, когда я его знал, он был холост…

– И все же?

– Василий.

– Что «Василий»? – продолжала добивать Базиля Мадам. – Имя мне действительно ни о чем не говорит…

«Все! Кранты! – с тоской подумал он. – Она меня раскусила! Кого я, старый дурак, хотел провести? Жену самого Моцарта!»

– Что же вы молчите, Василий? Разве вам в ментовке не придумали легенду?

– Вы меня оскорбляете…

– Это вы меня оскорбляете! Считаете меня идиоткой, которая купится на ваши наскоро состряпанные сказочки… – Она уничижительно фыркнула. – Я знаю всех друзей Моцарта, знаю все их кликухи. А вы?

– Меня зовут Базиль, вы довольны?

– Базиль? – воскликнула Мадам совсем другим тоном. – Не может быть…

– В смысле?

– Ты на самом деле Базиль?

– А вы меня знаете? – осторожно спросил Василий.

– Боже! Он еще спрашивает! – Мадам расхохоталась. – Ты все так же хорош, а, Базик?

– Я старый усталый катала в отставке…

– Ушел-таки на покой, засранец?

– Но откуда вы меня знаете?

– Мы, Базик, когда-то встречались… В борделе у Кривой Матильды! Неужто ты меня не помнишь? – игриво спросила она.

– Я помню всех матильдиных девочек, – ответил Базиль, нисколько не погрешив против истины. – Но среди них не было Мадам Бовари…

– Это я сейчас Мадам, а тогда была Милашкой Зингер, помнишь такую?

– Милка, это ты? – не поверил своим ушам Базиль. – Та самая Милашка Зингер с конопушками на переносице?

– Ага, – хихикнула супруга Моцарта. – Не забыл, значит, меня…

Такую, пожалуй, забудешь! Милка была самой юной девочкой в притоне Кривой Матильды. И при этом самой развращенной: всегда готовой на любой секс с любым партером (с любым количеством партнеров). Блудница по призванию, она обожала свою работу… Про нее говорили – Милка трахается, как швейная машина «Зингер». Потом название немецкой фирмы стало ее прозвищем, и некоторые даже считали, что Зингер Милкина фамилия.

– Так, значит, ты вышла замуж за Моцарта? – воскликнул Базиль с нотками удивления в голосе. – Никогда бы не подумал…

– Почему?

– Ты же считала его заморышем…

– Глупая была, молодая. Мне тогда такие парни, как ты, нравились… Не поверишь, я в тебя даже была немного влюблена!

– Ты права – не поверю!

– Вот это ты зря, – она жеманно хихикнула. – Я только с тобой даром спала – а это о чем-то говорит… Помнишь, как мы…

Болтать со словоохотливой Милкой по телефону не входило в планы Базиля – дорого, да и незачем, ему надо было попасть в ее «Экзотик», поэтому он перебил ее восторженным воплем:

– Как я все же рад тебя слышать! Увидеть тоже не откажусь! Так что, Мила, давай все же встретимся. Нам есть о чем поговорить…

– Конечно, встретимся, Базик! Хочешь, прямо сейчас!

– Сейчас не могу, освобожусь только к вечеру…

– Вот и ладно! Приходи ко мне в «Экзотик» часам к девяти… Посмотришь заодно на моих девочек, оценишь, как специалист…

– Всех оценить не смогу – здоровье уже не то, – пошло схохмил Базиль.

– Бесстыдник, – пожурила его Мадам. – Ни капли не изменился…

– Итак, в девять?

– Буду рада тебя видеть…

– Диктуй адрес, приеду.

Она продиктовала, даже объяснила, как добраться. Потом они распрощались, и Базиль заторопился к остановке, ему надо было многое успеть: для начала заехать в магазин Аделаиды, прикупить какой-нибудь приличный свитерок, потом забежать к приятелю ювелиру, взять напрокат пару перстеньков, еще поспеть в парикмахерскую, в баню (горячей воды второй день нет), булочную. Затем заскочить домой, сготовить ужин, побриться, начистить ботинки и слинять до прихода сына.

Как ни странно, он все успел, даже сварганить на скорую руку котлеты. В шесть вечера Базиль уже стоял у зеркала в полной готовности: мытый, бритый, причесанный, наряженный. Выглядел он на все сто, даже на сто двадцать! Великолепный свитер, слегка потертые фирменные джинсы (никто же не знает, что их потер еще до Базиля прежний владелец), модные ботинки, элегантный платиновый перстень на мизинце и шейный платок, сколотый булавкой с крупным рубином, делали его похожим на эдакого английского дэнди… Джентльмена. Аристократа. Титулованную особу с Гарвардским дипломом, фамильным замком, конюшней, псарней и годовой рентой в несколько десятков тысяч фунтов… Базиль сам удивлялся, как ему удается так благородно выглядеть! Самое удивительное, что с каждым годом его внешность становилась все утонченнее. И если в молодости Вася Голушко был просто нагловатым красавчиком, эдаким обаятельным бандитом, то в старости стал интересным мужчиной с аристократичной внешностью и взглядом мыслителя.

Сегодня же Базиль выглядел просто как Тед Тернер или Майкл Кейн. Платок, что ли, придал его внешности такой лоск? Или булавка с рубином? А, может, и то и другое – до сегодняшнего дня он не носил шейных платков, а уж булавок с драгоценными камнями тем более.

Базиль лизнул указательный палец правой руки, провел им по бровям. Потом пригладил челку, выдернул из носа несколько волосков, проверил чисты ли уши. Вроде бы все! Образ завершен…

О черт! Как же он забыл о последнем штрихе! О самом важном штрихе! Без которого образ будет не законченным…

Каждый джентльмен должен приятно пахнуть. Приятно, ненавязчиво, изысканно, дорого. Но с этим, похоже, будут трудности, потому что в его распоряжении есть только небольшой флакончик поддельного «Эгоиста» от «Шанель». Запах был идентичен настоящему, но до безобразия быстро выветривался.

Базиль ринулся в ванную комнату. Быть может, у сына есть что-нибудь приличное. Он все же молодой мужчина, свободный, у него просто обязан быть хороший парфюм… В нынешние дни парни должны пахнуть не потом, порохом и конем, а хорошим одеколоном. Желательно мускусным, потому что именно этот запах сводит женщин с ума…

Сам Базиль больше любил свежие ароматы, и его очень устроил бы «Хьюго Босс», но ему почему-то казалось, что у Митрофана на полке стоит что-нибудь консервативное, типа «Библоса».

Он не угадал. На Митиной полке стоял ополовиненный флакон «Русского леса». Рядом с ним покоился тюбик с детским кремом, а чуть в стороне валялся непромытый, ощетинившийся рыжеватыми волосками «Жиллет». Все! Даже пены для бритья не было. Мылом он что ли физиономию мажет? Или вообще насухую скребется?

«Абзац, трендец, копец, – резюмировал Базиль. – Похоже, у Митюни нет ни одной даже самой завалящейся бабенки… Какой кошмар!»

Но горевать о судьбе сына было некогда – в скором времени он сам должен явиться, значит, Базилю надо спешно сматываться. Облившись своим «Эгоистом» и черкнув Мите записку «Иду с Аделаидой в ресторан. Буду поздно», он покинул квартиру.

Так как до назначенного времени было еще два часа, Базиль отправился в центр пешком. По дороге он зашел в сигарную лавку, купил толстую «кубинку», приличная зажигалка, слава создателю, у него была, так что на нее тратиться не пришлось – и так за сегодня почти всю свою заначку ухнул. А ведь ему еще надо приобрести цветы! Не может же он прийти к даме без букета…

«Веник» Базиль купил в соседнем с лавкой магазине. Три розы в окружении зеленых веточек, наподобие укропа и беленьких шариков, напоминающих пенопласт. Затем прошел около километра неспешным шагом, поглазел на витрины. Но так как до девяти оставался еще час, он решил немного посидеть в кафе «Бонапарт», что располагалось в здании, стоящем в десяти метрах от «Экзотика».

Базиль устроился за столиком у окна (из него прекрасно просматривался центральный вход в бордель), заказал сто граммов коньяка – кутить так кутить! В зале никого кроме него не было. То ли посетителей отпугивают цены, то ли плохое обслуживание: официантка, принесшая заказ, на его «спасибо» ответила равнодушным кивком, а потом и вовсе скрылась в подсобке. Через пару секунд Базиль услышал ее грубоватый голос:

– Второй день уже ее не вижу! Продала она ее, что ли?

– Может, в сервис отвезла, – ответил собеседник, судя по голосу, какой-то молодой мужчина.

– Не-е, ты че! Такие тачки быстро не ломаются! По ней же видно, что она нулевая… – Девушка по-собачьи заскулила и выдохнула. – А краси-и-и-вая!

– Че вам, бабам, такие малявки нравятся? Не машина, а коробка из-под телевизора… И цвет позорный – желтый!

– Нече ты, Пашка, не понимаешь! «Жучек» – самая клевая тачка! Я именно о такой мечтаю…

Базиль отставил свой коньяк в сторону и навострил уши – вдруг мечтательная официантка скажет нечто такое, что поможет Мите в расследовании. Но диалог продолжил парень.

– Сегодня ее весь день не было видно.

– Знаю, я через каждый час подбегаю, чтоб посмотреть, не появилась ли… У меня, Паш, к этой тачке какая-то нездоровая любовь – не вижу ее сутки, и мне сразу плохо…

– Она каждый вечер тебе глаза мозолит, не надоела?

– Вот вчера, например, ее уже не было…

– А позавчера была! Всю ночь простояла. Обычно часа в четыре ее уже нет, а тут до девяти задержалась… – Он гоготнул и весело добавил: – Видать, хозяйку тачки на сверхурочную работу оставили!

Официантка похихикала над шуткой своего собеседника, после чего они переключились на обсуждение более насущных проблем: когда прибавят зарплату, насколько и как на нее (такую смешную) жить…

Эти проблемы Базиля не волновали, поэтому он вернулся к своему коньяку. Пока пил, думал о том, что Мите стоит побеседовать с охранником этого заведения, парень он наблюдательный, быть может, окажется полезным свидетелем…

Тем временем часы над барной стойкой показали 20:50, значит, пора двигать – джентльмен не должен опаздывать. Сунув букет подмышку, Базиль покинул заведение.

Расстояние, отделяющее «Бонапарт» от «Экзотика», он преодолел за считаные секунды, а вот у ворот замешкался – они были заперты на электронный замок. Базиль растерялся: позвонить Милке он не мог, потому что телефон дома оставил (во-первых, чтобы Митя не доставал, а во-вторых, денег на соответствующий имиджу аппарат у него не было), а через забор он лезть стеснялся… Но тут на его счастье из-за угла дома вывернул симпатичный азиат с ведром в руке и направился к парковке.

– Молодой человек, – окликнул его Базиль. – Извините, вы не могли бы мне помочь…

– А чего вам надо? – спросил парень, приостанавливаясь.

– Вы тут работаете?

– Ну.

– Не могли бы вы меня впустить…

– На воротах справа от вас красная кнопка. Нажмите.

Сказав это, он скрылся за черной громадой джипа «Гранд-Чероки».

Не очень, однако, вежливый тут персонал! – подумал Базиль, после чего нажал на красную кнопку.

– Что вы хотите? – откликнулась кнопка мужским голосом.

– Меня ждут, впустите.

– Ваше имя?

– Василий Го… – Базиль во время прикусил язык и поспешно пробормотал: – В смысле, Базиль.

– Встаньте ближе к микрофону, он расположен над кнопкой, и повторите, я не расслышал.

– Я не намерен сто раз повторять одно и то же! – рявкнул Базиль. – Немедленно открывайте, меня ждет Мадам!

– Минутку…

Ворота открылись даже раньше, секунд через пятнадцать, а еще через десять на крыльцо выпорхнула сама Милашка Зингер.

– Базик! – взвизгнула она, кидаясь к нему. – Какой ты красавец!

– А уж ты… – Он замолчал, не находя слов. – Ты просто… Черт, если бы я не знал, что это точно ты, не узнал бы ни за что!

– Похорошела? – жеманно хихикнула она, поведя грудями.

– Просто красотка! – очень натурально соврал он.

На самом деле Милка из хорошенькой, но слегка простоватой девахи превратилась в карикатурную женщину-вамп. Огненные кудри, явно не натуральные негритянские губы, кричащий макияж, вываливающиеся из выреза сиськи, утянутая корсетом талия, монументальные бедра… Откуда только что взялось? Помнится, раньше она была худой и плоской, как черенок от швабры…

– Ты совсем не изменился, – продолжала кудахтать старая подружка. – Хотя нет, изменился… Похорошел! И выглядишь не больше, чем на пятьдесят пять…

– А ты, Милка, на все свои и выглядишь… – Он сделал паузу. – На все свои двадцать пять!

Конечно, тут он с лестью немного переборщил, но все же следовало признать, что Мадам держалась молодцом – ей нельзя было дать больше сорока, хотя на самом деле за пятьдесят ей уже перевалило. Гладкая розовая кожа: ни морщинок, ни мешков, ни пигментации. Яркие волосы, сочный рот, стоячая грудь, все свежее, юное, и только глаза выдавали возраст – тусклые усталые глаза старой шлюхи.

– Это тебе, – Базиль протянул ей букет.

– Как приятно… Спасибо, Базик… – Она так расчувствовалась, что чуть не задушила Василия в своих объятиях. – Мне сто лет не дарили цветов…

– Мы так и будем на пороге стоять? – весело спросил он. – Или все же пройдем в дом?

– В дом, конечно, в дом, – засуетилась она. – Ты обалдеешь, какая у меня там красота!

Она схватила его за руку и потащила внутрь. Сразу при входе Базиль обнаружил комнатку охраны и самого охранника, красивого черноволосого парня в строгом костюме.

– Цербер у тебя ничего, симпатичный, – заметил Базиль, пролетая по коридору вслед за стремительно несущейся Мадам.

– Милашка… Все мои девочки от него тащатся…

– А что за китаец у вас машины моет?

– Он кореец, брат нашей поварихи. И чтец, и жнец, и на дуде игрец. А если перевести: и садовник, и рабочий, и охранник, и сантехник. Жаль, в электрике не сечет, а то у нас постоянно лампочки гаснут – проводку плохо сделали…

За разговором они миновали коридор, прихожую и оказались в большой круглой комнате, обставленной дорогой кожаной мебелью.

– Красная гостиная. Здесь мы принимаем гостей… – сказала Мадам, усаживая Базиля в глубокое кресло.

Что ж, гостиная была что надо! Бархатные портьеры на стенах, толстый персидский ковер на полу, отличная мебель, прекрасные эротические гравюры, дубовая барная стойка с зеркальными фрагментами… Всего это было немного чересчур, – вычурно, шикарно, богато, – но производило впечатление. А главное, человеку, попавшую в эту гостиную, сразу становилось ясно, что находится он в роскошном борделе, а не где-то еще (в старых голливудских фильмах публичные дома выглядели именно так).

– Нравится? – спросила Мадам, широко раскинув руки, будто хотела обнять весь зал.

– Великолепно! А если сравнивать с притоном Кривой Матильды, в котором мы познакомились…

– Да уж! Матильдин притон был еще той дырой! – Она метнулась к стойке, схватила с полки два фужера и, поставив их перед собой, спросила: – Что будешь пить? Красное, белое? Коньяк, водку?

– Я бы с удовольствием выпил «Кровавую Матильду», но, боюсь, ты мне откажешь…

– О! Ты еще помнишь о том кошмарном спотыкаче? – Она хихикнула. – Вы все валились с двух порций, а Матильде было хоть бы хны!

Еще бы, ведь именно она изобрела сей коктейль. В состав его входило три ингредиента: красное вино, гранатовый сок и медицинский спирт. Крепость «Кровавой Матильды» зашкаливала за шестьдесят градусов, но пилась она удивительно легко, поэтому фирменный коктейль хозяйки притона пользовался огромным спросом.

– Давай тогда водочки? – предложила Мадам, отставляя фужеры в сторону. – С лимончиком?

– Отлично!

Мила жестом бывалого бармена разлила водку по стопкам, поставила их на поднос, поднесла к столу.

– Щас закусь какую-нибудь организуем.

– Не стоит – я не голоден…

– Я тоже, но поклевать чего-нибудь можно… – Она сделала ладоши рупором и гаркнула: – Катя!

На зов тут же примчалась хорошенькая кореянка.

– Что у тебя есть из поесть? – взяла быка за рога Мадам.

– Спаржа. Куриные желудки. Хе.

– Я ж тебя просила: не готовь ты столько корейских закусок, у гостей от них изжога.

– Но ведь жрут!

– Жрут, потому что я им вру, будто острое хорошо влияет на потенцию…

– Врите дальше, потому что ваши русские блины я готовить не умею.

– А что умеешь?

– Спаржу, куриные желудки, хе! – Катя широко улыбнулась и добавила: – Еще могу сделать бутерброды.

– Иди делай. И побыстрее, – по-военному четко отдала приказ хозяйка.

– Есть! – в тон ей ответила Катя, развернулась на пятках и промаршировала на кухню, высоко поднимая стройные ножки.

– Артистка! – улыбнулась Мадам. – Но хе готовит обалденно… А блины я могу и в кафе «Бонапарт» заказать – мы все там берем…

– Выпьем? – Базиль приблизил свою стопку к ее стопке. – За самую красивую, удачливую, страстную женщину на свете! За тебя, Милашка Зингер!

– И за тебя!

Они чокнулись, выпили, обменялись парочкой комплиментов. Мадам перенесла бутылку со стойки на столик, разлила по второй. Тут и Катя подоспела со своими наспех сварганенными бутербродами.

Мадам и Базиль опрокинули еще по одной стопке. Пила Милка с видимым удовольствием, но без страсти и азарта, значит, не спилась, как большинство ее коллег, что делает ей честь.

– Ты где пропадал, Базик? Я тебя сто лет не видела, думала, тебя грохнули…

– Жив, как видишь… Просто я много путешествовал, в город приезжал редко…

– Так и не женился?

– Нет, ты же знаешь, как я люблю свободу…

– И даже никому не обещал?

– Что за вопрос? Конечно, нет…

– Значит, врала, засранка, – хохотнула Мадам.

– Ты о ком?

– О Кувалде, помнишь, такую?

Услышав эту кличку, Базиль похолодел. Он совсем забыл, что Кувалда и Милка работали в одном притоне! Неужели эта ненормальная молотометательница рассказала обо всем своим подружкам? Если да, то ему конец!

– Кувалда, это большая дебелая бабенка с волосами цвета соломы? – как можно беспечнее спросил Базиль.

– Да, та самая. Она еще залетела от тебя…

– От меня ли?

– Клялась, что от тебя. Говорила, что ты обещал на ней жениться…

– Вот врунья!

– Потом она куда-то пропала, говорили, что в деревню уехала, рожать… А после я ее не видела!

– Я тоже…

– Но она родила кого-нибудь не знаешь?

– Понятия не имею! – выдав это, Базиль поспешил сменить тему. – Кстати, почему я не вижу девочек? Ты обещала мне их показать!

– Готовятся. Наши гости сегодня соберутся к десяти, у моих куколок еще есть время…

– Много за ночь принимаете?

– Когда как. Сегодня, например, у нас будет тихо: шестерых, восьмерых примем, если, конечно, они гостей с собой не приведут… У нас частенько так – ждем двоих, а они с собой целую ватагу ведут.

– Справляетесь?

– Всегда справлялись… – Она нахмурилась и замолчала.

– Тебя что-то беспокоит? – участливо спросил Базиль.

– Девочку мою самую лучшую позавчера убили… Теперь будет сложнее.

– Да ты что! – сочувственно протянул он, призвав на помощь все свое актерское мастерство, чтобы не показать заинтересованности. – И кто ее?

– Не знаю. – Она поморщилась. – Менты тоже.

– Но у тебя есть версия?

– Наверняка какой-нибудь придурок из ее клиентуры… Сам знаешь, сейчас извращенцев – море! Некрофилы, зоофилы, педофилы чертовы, этим я бы лично причиндалы отчикала! И все трахаться хотят! Но не все могут реализовать свои желания… Не будет же уважаемый политик приставать к своей собаке, а известный тележурналист шастать по моргам…

– Ты о конкретных людях говоришь? Или об абстрактных?

– О конкретных! Фамилий называть не буду, но скажу, что у Афродиты был клиент (местная телезнаменитость, между прочим), который частенько заставлял ее изображать из себя мертвую!

– И она изображала?

– За те бабки, которые он ей платил, наша Афа согласилась бы даже в землю лечь… Жадная она была до денег, просто ужас… Все ей мало было! Ничем не брезговала, лишь бы заработать… Вот и поплатилась!

Базиль слушал, затаив дыхание, но к великому его разочарованию, Мадам решила сменить тему.

– Хватит о грустном! – воскликнула она, хватаясь за бутылку. – Давай лучше выпьем за Моцарта! А потом ты мне расскажешь, как жил эти годы…

Они выпили за Моцарта, а так как рассказывать Базилю было нечего, он решил закурить – глядишь, за этим занятием его настигнет вдохновение, и он придумает более-менее правдоподобную историю своей жизни…

Базиль достал портсигар (позаимствованный там же, где и перстень с булавкой), вынул из него сигару.

– Ты не против? – Он вопросительно посмотрел на Милу – раньше, помнится, она не терпела табачного дыма.

– Кури, – разрешила она. – Я за годы жизни с Мотей привыкла к табаку…

Базиль сунул сигару в рот, щелкнул зажигалкой, прикурил, затянулся. Табак оказался превосходным!

– Раньше ты курил «Новость», – заметила Мадам. – А теперь, значит, на сигары перешел…

– Я вообще-то бросаю. Курю один раз в день, видишь, даже ношу с собой одну-единственную сигару, чтоб не соблазняться…

– Ладно, ты мне зубы не заговаривай… – Она погрозила ему пальцем с устрашающе длинным ногтем. – Выкладывай, чем занимался эти годы.

Базиль собирался начать свое сказание с длинного вступления, типа «в некотором царстве, в некотором государстве», а там по ходу придумать сюжет, но на его счастье в тот момент, когда он открыл рот, в гостиной появилась девушка с трубкой радиотелефона в руках. Девушка была очень хороша собой: коротко стриженая брюнетка с ярко-карими глазами и четкими, выразительными чертами лица. Одета она была в простую водолазку и джинсы. Значит, не «куколка». Но кто? Еще одна кухарка? Или это уборщица? Как показало наблюдение, в «Экзотике» даже обслуга отличалась редкой привлекательностью.

– Кто эта прелестная девушка? – спросил Базиль, с интересом разглядывая проступающую через ткань водолазки грудь красавицы.

– Знакомься, это одна из моих девочек – Багира. Хороша, не правда ли?

– Очень.

– Ты ее еще обнаженной не видел! Кстати… – Мадам строго глянула на девушку. – Почему мы до сих пор не раздеты? Почему ходим в спецодежде американских пастухов?

– Я приболела. Можно мне сегодня не раздеваться догола?

– Это что еще за новости!

– Мне Далила свой пеньюар пообещала. Он очень открытый, в нем я почти как голая…

– Тогда какая тебе разница?

– Он хоть плечи прикроет и спину… У меня температура и озноб!

– Ладно, черт с тобой! – Мадам махнула рукой. – Иди!

Девушка радостно взвизгнула, чмокнула хозяйку в щеку, развернулась, чтобы умчаться, но резко затормозила.

– Черт, совсем забыла! – Она протянула хозяйке телефон. – С вами хотят поговорить.

– Кто?

– Элефант какой-то…

Мадам тут же схватила трубку и, приложив ее к уху, выпалила:

– Слушаю.

Некто Элефант начал разговор с какой-то не совсем приятной для Мадам новости, потому что она сдвинула брови и, насколько позволяли имплантаты, сжала губы. Затем беззвучно выругалась, шепнула Базилю слова извинения и ушла разговаривать в коридор.

Воспользовавшись ее отсутствием, Базиль развернулся (Мадам посадила его спиной к лестнице, лицом к стойке), чтобы окинуть взглядом все помещение. Ну-с, следует отметить, что архитекторы постаралась! Дом был перепланирован полностью, причем очень грамотно. От маленьких темных кабинетиков, в коих царствовали доперестроечные коммунальщики, не осталось и следа. На первом этаже все стены были снесены, на втором – он снизу видел – убраны перегородки, а узкие темные лестницы заменены широкой винтовой, ведущей на галерею, утыканную дубовыми дверями с золочеными ручками.

Базиль хотел встать с дивана, чтобы посмотреть в коридор, ему было интересно, чем занимается охранник, пока в борделе нет ни одного посетителя, но тут в гостиную вышла Катя, и ему пришлось брякнуться на место.

– А где Мадам? – спросила девушка, в руках у которой оказался поднос с кофе и булочками.

– Разговаривает по телефону…

– Когда придет, скажите, что я отнесла Марго немного еды. Пусть не волнуется.

– Хорошо, – кивнул Базиль и вернулся к своей сигаре, но краем глаза продолжал следить за кореянкой.

А Катя поднялась по лестнице на второй этаж и остановилась возле ближней двери. Постучала. Через некоторое время ей открыли. Катя быстро шмыгнула внутрь. Но даже мгновения оказалось достаточно, чтобы Базиль заметил, кто открыл Кате дверь.

Это была девушка из желтого «Фольксвагена»! Та самая красавица с иконописным лицом!

Значит, ее зовут Марго!

– Извини, что заставила тебя ждать, – раздался над его ухом знакомый голос – это Мадам, наговорившись по телефону, вернулась в комнату.

– Ничего… Тебе Катя велела передать, что Марго будет накормлена. Кстати, кто она, эта Марго? Я видел мельком ее лицо, оно показалось мне знакомым…

Но Мадам его не слушала, она о чем-то напряженно размышляла. Очевидно, Элефант ее сильно озадачил.

Базиль тут же замолчал, давая Мадам спокойно подумать. По прошествии нескольких минут она отмерла и сконфуженно произнесла:

– Прости, я не расслышала, что ты сказал…

– Может, мне уйти? – спросил Базиль. – Не думай, я не обижусь…

– Еще чего! – Она быстро наполнила стопки, приподняла свою. – Сейчас хряпнем, потом я пойду улажу кое-какие дела, а ты пока развлечешься…

– Я могу тебе чем-то помочь, Мила? Я вижу, у тебя трудности…

– Это не трудности, Базик, так, ерунда! – хохотнула она и, опрокинув стопку, запела: – «Все перемелется, родная! Все перемелется, пойми! Ведь жизнь хорошая такая…» А дальше я не помню ни фига!

– Кто такой Элефант? – в лоб спросил Базиль.

– Наш постоянный клиент, а по совместительству большая шишка. Он сообщил мне, что следователь Вареников… нет, Помпушко или Голушко, точно Голушко (он ведет дело Афродиты) требует выписать ордер на обыск моего «Экзотика»!

– Значит, сюда может нагрянуть милиция?

– Пока Элефант ордер не подписал, но сказал, что рано или поздно придется… Велит спрятать весь архив.

– У тебя и архив есть?

– Архивом бы я это не назвала. Просто есть тетрадь, в которой записаны имена и клички клиентов, даты их посещений, суммы, которые они заплатили моим куколкам… Книга учета, только и всего!

– А видеозаписи?

– Ничего такого нет. Мы даже на входе камер не имеем.

– Почему? Сейчас все устанавливают видеонаблюдение…

– Чтобы лишний раз не нервировать клиентов – сам понимаешь, они не хотят светиться…

– Одна камера на воротах не помешала бы… В целях безопасности.

– Мне боятся нечего! Шушеру всякую охранник отгонит, а бандюки ко мне не сунутся… Подумай, кто посмеет залезть в дом самого Моцарта?

– Тогда твоему Элефанту волноваться нечего… Подумаешь, тетрадка! Там же даже его фамилии нет!

– А он об этом не знает! – хохотнула Мадам. – Я больше тебе скажу, он считает, что у меня в подвале несколько ящиков с компроматом!

– Он сам это придумал, или ты ему внушила? – хитро прищурился Базиль.

– Конечно, я. Иначе он не стал бы мне помогать… – Она презрительно скривилась. – Этот Элефант гнилой мужик. Гнида. Я его презираю! Сроду бы на порог своего заведения не пустила, но с такими людьми лучше не ссориться – всегда могут пригодиться!

– Он работает в уголовке, в суде, в прокуратуре?

– Не важно! А впрочем, от тебя я могу не скрывать… Это прокурор! Слонов Алексей Евгеньевич. Первый борец с преступностью в нашем городе! Я позавчера интервью с ним читала, просто обалдевала, честное слово! Взяток не беру, живу на зарплату, в двухкомнатной квартире! За своих горой! Преступники, дрожите, Слонов вас всех пересажает… Тьфу! – Мадам смачно сплюнула. – А сам кормится с рук местной братвы. Его ко мне в заведение привел сам Дизель, знаешь Дизеля? – Базиль отрицательно покачал головой. – Глава малитовской группировки. Он со своими ребятами недавно у азеров центральный рынок отбил… Не слышал о таком?

Базиль опять повертел подбородком из стороны в сторону.

– Я совсем забыла, что тебя в городе не было, – Мадам похлопала Василия по плечу. – Ну ничего, скорое всех узнаешь… Я тебя быстро в курс введу! Короче, Дизель Слонова подкармливает. Но не уважает – такого уважать невозможно!

– Зачем тогда вместе с ним по девочкам ходит?

– Привел не просто так. С умыслом. Хотел заснять его игры с моими куколками на пленку…

– Ему эта мысль пришла в голову после того, как задницу Генерального прокурора России (или его двойника) показали по центральному ТВ?

– Нет, гораздо позже… Где-то полгода назад, тогда все уже забыли и о прокуроре, и о его заднице. Просто Дизелю нужен был компромат, чтобы держать Слонова за яйца, и при этом не светиться самому… Только я ему не позволила в моем «Экзотике» такими делами заниматься.

– Почему?

– У меня все по-честному. Бордель и только. И если человек у меня в гостях, он уже не прокурор, не депутат, не вице-мэр, а гость.

– Уважаю такую политику, – сказал Базиль, отправляя докуренную сигару в пепельницу.

– Дизель тоже не остался в обиде, когда я ему сообщила о том, что запрещаю у себя в «Экзотике» всякие съемки.

– Но Элефант стал вашим клиентом?

– Раз в неделю строго приходил! Всегда к одной и той же девочке…

– Сегодня он тоже будет? – с любопытством спросил Базиль, ему очень захотелось посмотреть на этого Слонова.

– Нет, сегодня у меня с ним назначена встреча на нейтральной территории. Нам надо решить кое-какие вопросы… – Ее лицо вновь помрачнело. – К тому же ему теперь у нас делать нечего…

– Почему?

– Он был клиентом Афродиты.

– Которую убили?

– Вот именно! Поэтому он сейчас так трясется… – Она показала глазами на телефонную трубку. – Когда я узнала, что Афу убили, первым делом позвонила ему. Так знаешь, как он орал! Плевать мне на тебя, на твой бордель и твою мертвую девку. Мое имя забудь! Я никогда у вас не был! Выпутывайся сама… – Глаза Мадам по-змеиному сузились. – Пришлось схватить его за яйца!

– Наврать про компромат?

– Да.

– И он сразу поверил?

– Поверил, даже предложил мне пятьдесят кусков за то, чтобы я вернула ему все снимки, которые у меня есть.

– Ты, естественно, отказала.

– Естественно, потому что у меня их нет… Но он уверен в обратном. Уверен, Базик, будто видел снимки собственными глазами!

– Почему, как думаешь?

– Есть у меня одна мысль, но она мне очень не нравится… – Мадам закусила нижнюю губу, подумала немного – наверное, решала, стоит ее озвучивать или нет, потом заговорила: – Афродита была шантажисткой, очевидно, Дизель подал ей хорошую идею… Об этом не знал никто, кроме меня, Афы и ее жертв. Теперь вопрос: откуда об этом узнал Элефант?

– Значит, она шантажировала и его, – предположил Базиль.

– Вот! Мне тоже пришла на ум именно эта мысль. А следом за ней другая: а не по его ли указке убили мою Афочку?

«Только этого не хватало! – пронеслось в голове Василия Голушко. – Если убийца прокурор, тогда Мите ни за что не дадут раскрыть дело!»

– Но я отмела ее, – успокоила Базиля Мадам. – Потому что Элефанту легче заплатить, чем так рисковать…

– В чем риск?

– Киллера он мог найти только через Дизеля, по объявлениям в газете убийц нанимают лишь идиоты и герои детективных сериалов… Теперь понимаешь?

– Элефанту не хотелось быть должником Дизеля.

– Да, потому что за услугу платить бы пришлось тройную цену…

– А в случае отказа рисковать шкурой!

Мадам кивнула, затем, буркнув «хватит о грустном», наполнила стопки.

Пока они пили, в гостиную вернулась Катя.

– Я ее покормила, – сообщила она, подойдя к креслу Мадам.

– Хорошо. А теперь иди переодевайся. – Когда девушка скрылась, Мадам пояснила: – Она у меня еще официанткой работает. Я решила не нанимать лишнего человека. Зачем? У нас же не ресторан, едят мало… – Она отправила в рот толстый кусок сыра. – Иногда ночью попросят что-нибудь поесть или водку закусить, а так все сытые приходят… Ведь в борделях утоляют другой голод – голод плоти!

Тут на лестницу выпорхнула хорошенькая шатенка с роскошными волнистыми волосами, облаченная в прозрачный пеньюар, горловина и рукава которого были оторочены красными перьями.

– Можно мне так? – крикнула она, свесив голову вниз.

– Как «так»?

– В перьях?

– Вы сегодня с ума, что ли, посходили? Зачем тебе перья?

– Они красивые! Я всегда о таких мечтала!

– Сними…

– Но, Мадам, – закапризничала девушка, – мне Жизель этот пеньюар только на сегодня одолжила!

– Этот щипаный лебедь закроет всю твою красоту, дура! – вспылила Мадам.

– Да, а почему Жизель можно, а мне нет!

– У Жизель, не грудь, а два прыща, ей можно! А твои роскошные формы надо не завешивать, а выставлять напоказ… Так что пошла быстро переодеваться!

Девушка выругалась, топнула стройной ножкой, но послушалась – кинулась к дальней комнате, срывая с себя пеньюар. Под ним у нее ничего не было, даже трусиков!

– Это Далила, – представила ее Мадам. – Психованная немного, но очень умелая… А какие у нее груди! – Она сложила пальцы щепоткой и поцеловала их кончики. – Не хочешь с ней развлечься?

– Ну… – Базиль замялся, он не знал, как намекнуть на то, что ему нужна конкретная девушка – Марго. – Э… Нет.

– Почему? Не понравилась? Так ты еще ее груди не видел!

– Мне грудастые не нравятся…

– Раньше нравились!

– Нет, мне всегда нравились миниатюрные женщины… Такие, как Милашка Зингер.

– Да, когда я была тростиночкой, – хихикнула Мадам. – Только Моцарту по душе пышные формы, пришлось силикон закачать. А жопу я по собственной воле отъела!

– Есть у тебя девочка, похожая на Милашку Зингер: маленькая, худощавая?

– У меня лучше есть! – радостно взвизгнула Мадам. – Негритянка! Она новенькая, работает без году неделя, но уже пользуется спросом!

– Не надо мне негритянку, – запротестовал Базиль.

– Ты че – расист?

– Нет, что ты! Просто я с темнокожими девушками сплю по воскресеньям, а сегодня среда, – отшутился он.

– Болтун! – Она игриво шлепнула его по коленке. – К тому же требовательный!

– Мил, я тебе честно скажу, мне одна твоя девушка понравилась, но я не знаю…

– Багира, что ли?

– Нет, та, которой Катя кофе носила.

– Как она могла тебе понравиться, если ты ее не видел?

– Видел. Мельком. Когда она дверь поварихе открыла… – Базиль облизнулся и состроил похотливую мину. – Лакомый кусочек, как ее зовут?

– Марго. И она сегодня не работает.

– Почему?

– Небольшие проблемы, некогда тебя в них посвящать, – Мадам глянула на часы, – время поджимает… Но потом я тебе о них расскажу, быть может, посоветуешь чего.

– Значит, не работает… Жаль, она мне очень понравилась!

Мадам пересела со своего кресла на диван, обняла Базиля за шею, чмокнула в висок и весело сказала:

– Но для тебя, Базик, как для своего старого друга, я сделаю исключение! – Еще раз чмокнув его, теперь уже в нос, Мадам поднялась с дивана и направилась к лестнице. – Марго примет тебя в своих апартаментах! Сейчас я ее предупрежу!

Когда она скрылась за дверью, Базиль перевел дух. Но посидеть в тишине и покое ему не удалось, потому что в гостиную влетела запыхавшаяся негритяночка с проколотыми носом, бровью и губой.

– Мадам где? – спросила девушка на хорошем русском, только слегка пришепетывая – как оказалось, язык у нее тоже проколот.

– У Марго.

– Ага! Тогда я сейчас прошмыгну, а вы ей не говорите, что меня видели, ладно?

– Ладно, – улыбнулся Базиль.

– Она не любит, когда мы опаздываем, – пискнула она на бегу.

Только она успела прошмыгнуть в одну из комнат второго этажа, как на галерее появилась Мадам.

– Марго будет готова через пару минут, – сказала она, ступая на лестницу. – Она единственная, кто может привести себя в порядок за такой короткий срок… Остальные часами прихорашиваются!

Как раз тогда, когда Мадам достигла последней ступеньки лестницы, на первую выпрыгнула дама весьма колоритного вида: высокая, статная, затянутая в кожу с ног до макушки (даже на лице была кожаная маска). В правой руке она держала наручники, которыми экспрессивно размахивала, а в левой плетку.

– Мадам, вы же мне обещали, что купите новые! – завопила кожаная девушка дурным голосом. – А что теперь? Клиент через пятнадцать минут придет, а я без инструмента!

– Что я тебе обещала?

– Купить наручники, что ж еще! Последние вчера из строя вышли!

– Ева, прости, я совсем забыла, – простонала Мадам. – Голова была другим занята…

– Я вас, конечно, прощу, но наручники, будьте добры, предоставьте! Без них я работать не могу!

– Где я тебе сейчас их возьму? Секс-шопы уже закрыты… – Мадам раздраженно махнула на Еву рукой. – Иди отсюда! Надели вы мне!

– Но что мне делать?

– Ремнем привяжешь, ничего страшного!

– Это вам «ничего страшного», а они привыкли к наручникам! Там же поролон вшит, у них следов на запястьях не остается!

– Давайте я посмотрю, – предложил Базиль. – Может, их можно починить…

– Базик, ты умеешь чинить наручники? – несказанно удивилась Мадам.

– Их не пробовал, но телефоны, телевизоры, часы, это, пожалуйста!

Поймав недоуменный взгляд Мадам, Базиль поспешно пояснил:

– В тюрьме и не такому научат… Так что обращайся, Милочка.

– Может, ты и в электричестве шаришь?

– Я больше в технике, но твою проводку посмотрю…

– Вы мои наручники лучше посмотрите, – взмолилась Ева и кинулась к нему, перепрыгивая через несколько ступенек. – Тут болтик открутился, и они распались.

Базиль разглядел наручники, отметил, что от настоящих они отличаются кардинально, то есть только выглядят, как милицейские, а на самом деле хлипкие, внутри мягкие, словно игрушечные.

– Ерунда, – вынес вердикт Базиль. – Дайте пилку для ногтей и щипчики, я починю их за пару секунд.

– Спасибо! – радостно взвизгнула Ева.

– Но новые купить все равно придется, эти долго не прослужат.

– Мне б только ночь простоять, да день продержаться, – процитировала Ева героя незабвенного Аркадия Гайдара. – А там мне хозяйка другие подгонит, да, Мадам?

Хозяйка «Экзотика» рыкнула «да», после чего двинула Еве по заднице и отослала за пилкой.

Пока та бегала, Мадам напоила Базиля белым вином, чтоб, как она сказала: «водочку залакировать», затем вернулась Ева, Василий быстро починил наручники, выпил еще один фужер «лакировки» и двинулся к лестнице.

– Не обижай Марго, – сказала ему вслед Мадам. – Она очень хорошая девочка.

– Ты же знаешь, Мила, я никогда не обижу женщину, – не оборачиваясь, бросил Базиль.

– Знаю, иначе не пустила бы тебя к ней… Она сейчас не в лучшем душевном состоянии… Подбодри ее, если сможешь!

«Попробую, – мысленно ответил ей Базиль, – ведь мне надо втереться к ней в доверие и узнать все, что знает она… Надеюсь, мне это удастся!»

С такими мыслями он достиг заветной двери.

Постучал, спросил: «Можно?».

Нежный женский голосок ответил: «Войдите».

Базиль суетливо поправил шейный платок, пригладил волосы, зачем-то вытер ноги о ковер и только после этого вошел.

Марго лежала на кровати, подперев рукой голову. Ее длинные русые волосы рассыпались по плечам, голубые глаза были широко открыты, на губах играла нежная улыбка. Девушка была безумно красива! Даже красивее, чем запомнилось Базилю.

– Вы прекрасны, – восхищенно проговорил Василий, прикрывая за собой дверь. – Я никогда не видел таких безупречных лиц! Вы могли бы стать моделью! Супермоделью… Ваше лицо так и просится на обложку журнала…

Она улыбнулась еще шире, жестом пригласила его присесть на кровать.

Но Базиль медлил, ему хотелось получше рассмотреть прекрасную путану. Особенно его интересовало ее тело: неужели, оно так же изумительно, как и лицо, или в нем есть изъяны. Пока то, что он видел, ему нравилось: узкие покатые плечи, изящные руки, обтянутая кружевным лифчиком маленькая, но округлая грудь. Остальные части тела он разглядеть не мог, потому что Марго лежала, накрывшись до пояса шелковой простыней.

– Ты друг Мадам? – спросила девушка, внимательно глядя в лицо Базиля.

– Да. Старый друг.

– Она попросила не брать с тебя денег. Такого я от нее еще не слышала… – Марго хитро прищурилась. – Ты ее бывший любовник?

– Можно, я не буду отвечать на этот вопрос?

– Можно, – легко согласилась Марго. – А теперь иди ко мне, старый друг, я тебя приласкаю…

Сказав это, она откинула простыню, и Базиль увидел ее тело.

Все, целиком!

От шеи до пяток! И мысленно ужаснулся!

Прекрасная Марго была карлицей! Обладательница умопомрачительно красивого лица и хорошо сформированного пропорционального тела имела слабые, кривые, короткие ноги, которые могли принадлежать разве что семилетнему ребенку.

«Бедная девочка, – с грустью подумал Базиль, – теперь мне понятно, почему она стала проституткой, а не моделью…»

Марго

Она вглядывалась в темно-карие глаза старика и удивлялась: давно на нее не смотрели так, как этот Базиль. Клиенты обычно пожирали ее похотливым взглядом, парни на улице провожали брезгливо-удивленным. Девушки поглядывали свысока, бабки с жалостью, дети со страхом. Некоторые демонстративно равнодушно, но при этом за спиной держали кукиши, чтобы эта уродка их не сглазила. И только мама смотрела на Марго так же, как Базиль: понимающим, успокаивающим, сочувственно-ласковым взглядом, но без унижающей жалости.

Мама…

Почему Марго вспомнила о ней именно сейчас? Неужели всему виной ласковый взгляд старика? Такой забытый, такой долгожданный?

Мама…

Она жила в этом городе на берегу великой русской реки. Работала в школе преподавателем истории. Была не замужем. И уже потеряла надежду выйти…

Ей было тридцать семь, когда в нее влюбился ученик. Почему именно в нее: некрасивую, немолодую историчку Марину Павловну с небрежным пучком седоватых волос на затылке, а не в юную и модную физичку, не в стильную англичанку, не в фигуристую физкультурницу? Это было очевидно-невероятным фактом, которому больше всех поражалась сама Марина Павловна! Она не была милашкой, секс-бомбой, душкой! В таких, как она, ученики не влюблялись! Но мальчику, хорошенькому умненькому Коле Стоянову из 11-Б, нужна была только она, его историчка, самая лучшая на свете!

Он ухаживал за ней, как взрослый: провожал до дома, дарил цветы, писал длинные, полные чувства письма. И Марина Павловна не устояла, – ведь ее никто до этого не любил, кроме мамы и дворовых собак, которых она подкармливала – в день выпускного бала, когда было выпито больше, чем обычно, она отдалась ему…

Вот это «больше чем обычно», наверное, и сыграло роковую роль – Марина Павловна через восемь месяцев родила больную дочь: хорошенькую малышку с недоразвитыми нижними конечностями… Девочке дали отчество по имени деда. Но до этого был грандиозный скандал в школе, так как кто-то что-то видел, кто-то слышал, кто-то заметил округлившийся живот и сделал нехитрые подсчеты, в результате Марине Катаевой пришлось увольняться и бежать из города, спасая свою честь и репутацию.

Так Марина оказалась в поселке своего детства. Слава богу, ее мама еще была жива, она приняла дочь и внучку, и они зажили втроем в красивом деревянном доме на берегу другой великой реки – Оки.

Сначала было трудно: не хватало денег, но через полгода Марина устроилась на работу в школу, и стало полегче. Полегче, но и только, потому что Катаевы надеялась вылечить свою девочку, а это стоило дорого. Поездки на море, на минеральные источники, грязи; личный массажист, колдун, знахарь; импортные лекарства, мази, тренажеры – Марина не жалела на это денег, ведь в ней жила надежда…

Но время шло, Марго подрастала, а ее ножки по-прежнему оставались маленькими и слабыми. Два безжизненных отростка на крепком деревце.

Когда другие дети вовсю ходили, Марго только ползала, ловко подтягиваясь на крепких ручках. Когда те начали бегать, играть, прыгать через скакалку, Марго стала пытаться ходить. Шатаясь, то и дело падая, держась за стены, она научилась передвигаться по дому.

На прогулку ее возили в старой коляске.

На ней же по врачам, колдунам, санаториям. Марина тянула с покупкой инвалидного кресла – боялась сглазить дочь. Она верила в чудо!

Когда стало ясно, что Марго ничто не поможет, кресло было куплено, а Марина бросилась из одной крайности (вылечить дочь любой ценой!) в другую: вырастить маленького гения. Часами она занималась с девочкой: математикой, чтением, рисованием. Бабушка учила внучку вышивать, вязать, плести макраме. В семь лет Марго могла решить уравнение с несколькими неизвестными, связать отличный свитер, написать пейзаж в стиле раннего Моне. Мать была в восторге, а Марго радовалась оттого, что мама в восторге…

Когда ее ровесники пошли в первый класс, Маргарита под маминым руководством осилила программу четвертого. На следующий год Марина планировала нанять для девочки репетиторов по физике, химии и иностранному языку. А через пять лет наметила «поступить» дочку в университет. Но неожиданно Марго взбунтовалась!

Она не хотела быть вундеркиндом и не мечтала стать гением! Не хотела в одиночестве просиживать над книгами и не мечтала о Нобелевской премии… А больше всего ей не хотелось, чтобы к ней относились, как к инвалиду, она мечтала быть как все!

Поэтому в восемь лет Марго пошла в школу. Пошла, а не поехала на кресле. Она решила, что расстояние до школы в состоянии преодолеть на своих ногах.

Самым трудным был первый день. Даже час. Нет, минута, когда Марго подошла к школьному крыльцу и посмотрела на своих одноклассников. Рослые, сильные, неугомонные, уже сдружившиеся между собой (она пошла сразу во второй класс, так как в первом ей делать было нечего), они пугали ее. Вдруг не примут: засмеют, задразнят, изобьют? Или еще хуже: станут жалеть… Мама, видя состояние дочери, предложила в последний раз: «Давай уйдем, ты имеешь право обучаться на дому», но Марго лишь тряхнула головой и смело направилась к кучке одноклассников.

Своего будущего соседа по парте она выбрала тут же: он был самым рослым, самым сильным и, судя по поведению, самым хулиганистым.

«Если я подружусь с ним, – сказала себе Марго, – меня примет весь класс!»

Она подошла к нему, поздоровалась, похвалила его рогатку. Потом сказала, что собирается сидеть с ним за одной партой, потому что они могут друг другу здорово помочь: он будет ее защищать, а она давать ему списывать. Условия сделки мальчишке пришлись по душе, и они ударили по рукам…

Впоследствии он искренне к Марго привязался и защищал ее уже по собственной воле, а не в качестве вознаграждения за списанную контрольную, так как к пятому классу сам стал отличником. Он провожал ее домой, таскал за ней портфель, носил ее на плечах, когда ребята отправлялись в поход. Он даже обещал на Марго жениться, да погиб в пятнадцатилетнем возрасте – утонул в Оке…

Так что последний учебный год Марго в походы не ходила. Зато заниматься стала усерднее и вернулась к любимому занятию детства: вышиванию.

После школы, которую Марго окончила с золотой медалью, мама повезла дочь в город на Волге поступать в институт. Марго поступила без проблем, без блата, денег и инвалидских льгот на заочное отделение педагогического университета. Осенью Катаевы приступили к учебе. Вернее, училась Марго, а Марина сопровождала ее: водила из здания в здание, таскала по лестницам общежития, бегала вместо нее в деканат. Потом, когда дочь сдружилась с одногруппницами, мама ее только привозила и сдавала на руки приятельницам, они, слава богу, тоже относились к Марго как к полноценному человеку, иначе она ни за что не приняла бы от них помощи…

Во время сессий Марго жила в общежитии, участвуя в бурной студенческой жизни наравне со всеми. То есть посещала вечеринки, попойки, импровизированные дискотеки в красном уголке. Естественно, она не танцевала, мало пила, совсем не курила, но искренне веселилась, иногда пела, рисовала дружеские шаржи, складно врала, гадая на картах…

На одном из таких студенческих сабантуев она впервые влюбилась. Причем, с первого взгляда!

ОН пришел в гости к одной из девушек-соседок. Ввалился в комнату, румяный от мороза, улыбающийся, красивый. Все девчонки ахнули. Марго не стала исключением. Каково же было ее удивление, когда он направился именно к ней! Подойдя, он встал на одно колено, протянул ей подмерзшее яблоко и сказал: «Ты самая прекрасная девушка на свете!» Да, он так сказал, причем совершенно искренне, потому что не видел ее ног – они были прикрыты пледом.

Весь вечер он посвятил ей: читал стихи, пел Цоя, целовал в шею и исподтишка гладил грудь. О ее уродстве он все еще не подозревал, а она не знала об этом – думала, что ему уже сказали. Но в конце вечера, когда все, разбившись на пары, стали танцевать, он пригласил ее на «медляк». Она отказывалась, но он не стал ее слушать, сорвал плед, чтобы вынести Марго в центр комнаты на руках… В этот миг, миг, когда одеяло упало на пол, оба поняли, что ошиблись. Он в том, что принял уродку за самую прекрасную девушку на свете, а она в том, что в нее можно влюбиться…

После этого случая Марго впала в депрессию, ей не хотелось жить, а учиться тем более. Зачем? К чему диплом человеку, который почти мертв? На кой черт высшее образование уродке, которую все равно не возьмут в приличное место… Конверты клеить в обществе инвалидов и с тремя классами специнтерната можно!

Но мама уговорила ее не бросать учебу. «Ты не сможешь реализовать себя как женщина, так реализуй себя как личность!»

Марго послушалась.

Однажды, когда она училась на третьем курсе, к ним в общагу пришли ребята из водного института. Один из них, не самый красивый, но приятный, сразу положил на Марго глаз. Весь вечер он заигрывал с ней, делал комплименты, а ближе к ночи подсел к девушке, обнял и попытался поцеловать.

– Я тебе не подхожу, так что отстань от меня, – заявила Марго, отодвигаясь от парня.

– Почему? Ты мне нравишься…

– А теперь? – резко спросила она, сбрасывая с коленей одеяло.

– И теперь, – спокойно ответил он. – Мне всегда нравились девушки с короткими ногами… – Он приблизился к ней вплотную и шепнул на ухо. – Говорят, они самые темпераментные… Это так?

На этот вопрос Марго ответа дать не могла, потому что была еще девственницей (она намеревалась ею оставаться до самой смерти), и о своем темпераменте только догадывалась.

– Ты ответишь мне? – не отставал парень. – Или позволишь убедиться в этом лично…

Она позволила – ей тоже было интересно.

Оказалось, что темперамент у нее, как у обычных длинноногих девушек, ничего выдающегося, о чем парень сообщил ей после нескольких свиданий. Однако заметил, что секс с ней он никогда не забудет, потому что таких «коротконожек» у него еще не было!

После водника-первопроходца у Марго было еще несколько любовников, таких же падких на экзотику. Со всеми она спала без особого удовольствия, лишь бы чувствовать себя не хуже других. Так выяснилось, что Марго запросто может лечь в постель с человеком, который ей не симпатичен. Главное, чтоб он искренне ее хотел, а остальное не важно! Это ей очень пригодилось впоследствии, когда она раздумывала, чем же ей заняться, чтобы заработать на жизнь…

Естественно, она никогда бы не решилась стать проституткой, если бы были живы мама с бабушкой, но когда Марго сдавала предпоследнюю сессию, они сгорели вместе с красивым домом на берегу Оки, оставив свою девочку одну.

Пережив горечь потери, Марго задумалась над тем, как жить дальше. Первый вариант: можно вернуться в поселок, устроиться в библиотеку на полную ставку (она там раньше подрабатывала), снять убогонький домик и жить, умирая от тоски, одиночества, отчаяния, пока старуха с косой ее не приберет… Был еще второй вариант: остаться в городе, найти высокооплачиваемую работу, арендовать хорошую квартиру, завести любовника и начать жить ярко, весело, интересно.

Марго выбрала последний и стала обзванивать все конторы, которые давали в газетках объявления типа: «Требуются девушки на высокооплачиваемую работу». На первый ее звонок ответил мужчина с ярко выраженным кавказским акцентом и пригласил поработать танцовщицей в Турции или массажисткой в Греции, на второй – женщина, набирающая девушек в свой придорожный бордель (150–300 рублей час), на третий юнец, решивший в отсутствие родителей «сшибить бабки», устроив в своей квартире дом свиданий. На все три предложения Марго ответила отказом, газеты выбросила, а с мыслью о карьере путаны распрощалась, решив вернуться в поселок, но перед самым отъездом на глаза ей попалось объявление, напечатанное в бульварной газетке под названием «Оп-ля!», которое привлекло ее внимание своей оригинальностью. В нем было написано вот что:

«Куколки с экзотической внешностью, отзовитесь! У меня есть для вас работа! Ни возраст, ни рост, ни вес значения не имеют! Главное, чтобы в вас была изюминка и не было комплексов».

Марго откликнулась на это объявление, пришла на встречу с хозяйкой, прошла кастинг, собеседование, допинг-контроль (сдала анализы на ВИЧ, сифилис, герпес и прочее), затем, когда ее выбрали из десятка претенденток и приняли в лоно «Экзотика», курс «молодого бойца» – Мадам лично обучала ее премудростям любви. Марго быстро привыкла к своей работе и не видела в ней ничего постыдного, противного, унижающего. Конечно, поначалу было сложно морально – порой попадались такие уроды (извращенцы, импотенты, алкоголики, грязнули, от которых воняло, как от бомжей), что с ними не только в постель, а на одно поле не села бы… Но она привыкла к этому, и стало трудно только физически – Марго быстро уставала, но Мадам не было до этого никакого дела. Хозяйка требовала от своих девочек полной отдачи… Работать, даже когда сил уже нет, работать до последнего клиента, до последнего желания клиента, работать, пока он платит! Не нравится – идите вкалывать на завод. Или на рынок! Или в школу! Кто там у нас имеет высшее педагогическое?

Марго никуда не хотела: ни на завод, ни на рынок, ни, тем более, в школу, потому что за час зарабатывала столько, сколько не получала за месяц в своей библиотеке. За два года она смогла купить квартиру, мебель, машину, забить шкафы барахлом. У нее появилось все, о чем она мечтала, сидя на продавленной общаговской койке… Все, кроме счастья.

К сожалению, его невозможно купить даже за самые большие деньги!

Так Марго думала до марта 2007 года, пока не прочла статью в медицинском журнале, который ей всучила Венера (медсестра по образованию). В этой статье рассказывалось о докторе Гофмане, оперирующем в своей Чебоксарской клинике таких, как она. Через руки этого хирурга прошел десяток человек, и всем он помог. Двенадцать, пятнадцать, даже восемнадцать сантиметров прибавлял он к росту пациентов. Кривые, короткие конечности делал если не длинными, то нормальными. Для этого приходилось сначала ломать кости, потом выпрямлять их, наращивать. На фото в журнале Марго увидела фотографии двух пациенток, до операции и после. Это были небо и земля! Настоящие карлицы на первых снимках, на вторых они были уже миниатюрными женщинами с прямыми стройными ножками. Первая вытянулась на тринадцать, вторая на шестнадцать сантиметров, и все за счет ног!

Операции были безумно сложными. Проводились они в несколько этапов, а послеоперационная реабилитация длилась месяцами. Сначала полная неподвижность, потом железные тиски, костыли, затем клюшка… И адские боли!

Но люди шли к доктору Гофману. Желающих было так много, что записываться на консультацию нужно было за месяц. И это притом, что стоила операция очень дорого, а послеоперационное содержание в больнице еще дороже.

Но несмотря ни на что, Марго решила, что когда-нибудь она станет пациенткой доктора Гофмана! Потому что сделаться нормальной для нее было все равно, что стать счастливой. Рост Марго метр тридцать восемь (если бы не ноги, она вымахала бы до модельного стандарта). Даже если ей нарастят кости всего на дециметр, то она будет почти метр пятьдесят! А уж если на полтора дециметра, тогда сто пятьдесят три сантиметра! Ниже Мадонны всего лишь на пару сантиметров!

Но лечь на операцию Марго планировала не раньше, чем через три года, этого времени будет достаточно, чтобы заработать денег на черный день. А этот «черный день» придет сразу, как только она выйдет из клиники на ровных стройных ногах, потому что с «Экзотиком» придется распрощаться!

Да, как только из экзотической карлицы Марго превратиться в миниатюрную Маргариту, Мадам даст ей полный расчет. Ей не нужны нормальные девушки, пусть и очень красивые, таких везде полно. Ей подавай штучный товар: карлиц, гермафродитов, безруких, трехногих, а о паре сиамских близнецов Мадам Бовари просто мечтает. В ее понятии «экзотика», это не темная кожа негритянки, не раскосые глаза бурятки, не крохотная ножка японки, это то, что другие называют «уродством».

Кореянка Катя, например, для Мадам была недостаточно экзотична (они вместе с Марго проходили кастинг, только Марго стала «куколкой», а Катя поваром), даже Черная Мамба ей казалась пресноватой, несмотря на ее татуировки и украшенные пирсингом интимные части тела. Но Мадам взяла ее, потому что семеро девушек перестали справляться с потоком желающих отведать запретного плода. Афродита, Марго, Жизель, Далила, Багира, Венера – все они были роскошными плодами с червоточинкой. Шесть красавиц, каждая со своим изъяном, и седьмая Ева Браун. Страшная, как смертный грех, но не уродливая, для нее было сделано исключение, потому что Госпоже Всех Мазохистов достаточно иметь крепкую руку и железные нервы, а «экзотичности» ей добавит плетка, маска и фашистская фуражка…

От дум о прошлом, настоящем и будущем Марго отвлек стук в дверь.

Это была Катя. Она принесла шампанское и фрукты.

Поставив поднос на стол, Катя удалилась, прикрыв за собой дверь.

Марго и старик вновь остались одни. Оба молчали. Когда тишина в помещении стала гнетущей, старик не выдержал и заговорил:

– Меня зовут Базиль, а вас Марго, так?

Она кивнула, неотрывно глядя в лицо Базиля. Только сейчас она заметила, что никакой он не старик. Мужчина в возрасте, это, пожалуй, будет правильнее. Ему, наверное, шестьдесят с хвостиком, но выглядит он потрясающе. И дело даже не в ухоженности, подтянутости, густой, не стариковской шевелюре, дело во взгляде: молодом, пытливом, ярком… У Базиля глаза юноши, тело молодого человека, а улыбка младенца!

– В вас, наверное, до сих пор влюбляются молоденькие девочки, – сказала Марго весело. – Вы очень сексуальны…

– Мы перешли на «вы»?

– Вы первый начали…

– Да, я. – Он робко улыбнулся. – Это от смущения…

– Тебя смутило это? – Она хлопнула себя по бедру, затем прикрыла ноги простыней.

– Я не ожидал…

– Не ожидал? – Марго воззрилась на Базиля с удивлением. – Но ты сказал Мадам, что видел меня…

– Мельком. Ты выглянула из-за двери…

– Понятно, – протянула она. – Извини, что разочаровала…

– Марго, перестань. – Он взял ее руку и поцеловал. – Не надо… Ты все равно прекрасна…

– Да, конечно, – печально улыбнулась она, сделав вид, что поверила.

– Выпьем? – предложил Базиль, хватаясь за бутылку, как утопающий за соломинку. – За знакомство…

– Давай.

Он открыл бутылку, наполнил бокалы.

– На брудершафт? – немного смущенно спросил Базиль.

– Ты разве не смотрел фильм «Красотка»? Мы не целуемся…

– Тогда просто чокнемся, идет?

– Идет. – Она подняла бокал. – Давай, что ли, как говорит мадам, хряпнем?

– Я хочу хряпнуть за тебя, – сказал Базиль, отсалютовав ей. – За тебя, красавица Марго! И за то, чтобы твои проблемы разрешились как можно скорее…

– Откуда ты знаешь, что у меня проблемы?

– Мадам сказала. Она очень за тебя волнуется.

– Да, я знаю…

– Может, я могу тебе чем-то помочь? – с искренним участием поинтересовался Базиль.

– Если ты не умеешь воскрешать людей, то ничем… – Она прислонилась виском к спинке кровати, прикрыла глаза и тихо сказала: – Погибла моя лучшая подруга. Ее уже не вернешь…

– Афродита?

– Мадам тебе и про нее рассказала?

– Да, – коротко ответил он, затем вкрадчиво спросил: – Ты не знаешь, кто ее убил?

Марго открыла глаза и удивленно уставилась на Базиля.

– Откуда я могу знать?

– Да, конечно, – торопливо согласился он. – Но ты можешь догадываться… Ты была ее подругой, значит, знала о ее жизни больше, чем другие…

– Ничего я о ней не знала… Как оказалось.

– Тогда чего ты боишься?

– Я? Боюсь? Да с чего ты взял?

– Ты прячешься здесь, значит…

– Я не прячусь! – возмутилась она. – Я здесь временно живу, ясно?

– У тебя нет дома?

– Есть, но там уже две недели идет ремонт – мне соседи-алкаши в компании с пожарными всю квартиру загадили, пришлось выкатываться…

– То есть ты уже две недели тут обитаешь?

– Нет, я жила у Афы. Гостила… А теперь здесь.

– Значит, я угадал, ты боишься, – сказал он строго и погрозил Марго пальцем.

– Не боюсь я никого!

– А привидений?

– Что за фигня? Каких привидений?

– Ну раз ты выехала из квартиры своей подруги, значит, опасаешься, что она начнет являться тебе, как призрак…

– Не говори глупостей! – фыркнула она. – Я выехала, потому что… – Марго не нашла, что добавить, поэтому повторилась: – Потому что!

– Это не ответ, – заметил Базиль.

– Мне здесь хорошо, Мадам обо мне заботится, и девочки всегда готовы прийти на помощь…

– Значит, помощь все-таки нужна?

– Не придирайся к словам!

– Ты затаилась тут, потому что не хочешь общаться с милицией, – он проницательно посмотрел Марго в глаза, – я правильно понял?

– Не хочу. Что в этом странного? Девушки моей профессии не любят ментов!

– Наверное…

– Не наверное, а точно! – Марго надоел этот разговор, поэтому она встала с кровати и попросила Базиля. – Подай мне халат…

Он открыл шкаф, пробежал глазами по череде вешалок, выбрал самый броский пеньюар, подал его Марго. Не глядя, она взяла, накинула на плечи, кружевные полы тут же упали на пол.

– Из всех имеющихся в шкафу халатов, вы выбрали не мой! – со смехом сказала она.

– Не твой? А чей же?

– Афродиты, это ее апартаменты… А до нее здесь обитал сам Моцарт.

– М-м-м, – промычал Базиль и с новым интересом стал разглядывать интерьер комнаты. – Хорошо он обустроился. Богато.

– Да уж! Одна плитка в ванной чего стоит! Я видела такую в магазине: пятьдесят долларов за квадратный метр. – Марго быстро переоделась: Афродитин пеньюар засунула обратно в шкаф, а вместо него накинула на плечи свое китайское кимоно. – Но главная изюминка этой комнаты скрыта от посторонних глаз бархатными драпировками… Хочешь посмотреть?

– Не откажусь, а что это за изюминка?

– Вот что! – сказала она, откидывая портьеру.

– Окно? – удивился Базиль. – Откуда? Когда я шел сюда, то никакого окна не было – я видел только зеркало в золоченой раме. – Он подошел к окну, постучал по нему пальцем. – Толстое… Двойное, наверное?

– С одной стороны зеркало, с другой стекло.

– Круто, – только и мог сказать Базиль.

– Это точно, – согласилась Марго. – Я частенько сажусь около него и наблюдаю. Все равно, что телевизор смотришь… Оказывается, подглядывать за людьми очень интересно!

– Просто реалити-шоу, да?

Марго заливисто рассмеялась

– Да. Что-то типа, «Дом-3. Купи себе любовь»!

– Давай посмотрим это шоу вместе?

– Давай, все равно больше делать нечего…

Базиль подтащил к окну пуфик, устроился на нем, Марго усадил к себе на колени, после чего они оба стали с интересом наблюдать за людьми, находящимися в гостиной.

– Похоже, сейчас начнется самое интересное, – прошептал Базиль. – Клиенты будут выбирать девочек…

Он не ошибся – в тот момент гости действительно присматривались к куколкам Мадам Бовари. Клиентов было трое, а девочек пятеро, то есть выбор был неплохим, но мужчины почему-то никак не могли решиться – шушукались, сидя на диване, и кидали оценивающие взгляды то на одну, то на другую.

– Сразу видно – иностранцы, – бросила Марго. – Они всегда по полчаса думают! Наш мужик пришел, увидел, захотел, взял! А эти выбирают, выбирают, будто не девочку на час, а жену на всю жизнь…

Мадам, видя затруднение иностранных гостей, решила им помочь – кивком головы указала Далиле на помост, типа, иди спляши, продемонстрируй свои прелести, глядишь, мужики заведутся и будут более расторопными.

Далила, облаченная в кожаные шорты, сапоги до колен и боа, выплыла на сцену. Мадам поставила диск, и, когда из динамика полилась музыка, Далила начала свое представление. В прошлом профессиональная стриптизерша, она прекрасно двигалась, умело извивалась, соблазнительно выгибалась и виляла бедрами. Но так как сбрасывать с себя было нечего, Далила ограничилась боа – в финале выступления сорвала его с шеи и кинула на колени самому пожилому из гостей. Тот зааплодировал и, судя по артикуляции, крикнул «Браво, бэби!» – слуховое окно было за потайной дверью, и Марго и Базиль ничего не слышали. Далила послала ему воздушный поцелуй, кувыркнулась через шест и, тряхнув напоследок тремя своими грудями, сошла со сцены.

Увидев Далилиных тройняшек, Базиль ойкнул.

– У нее э… все настоящие? Или одна из папье-маше?

– Все настоящие, правда, в крайнюю правую пришлось подкачать силикона – она была на размер меньше двух других.

– Раньше я такое видел только в фильме «Вспомнить все»…

– У Далилы есть еще одна грудь, подмышкой, но она слабо развитая, ее почти не заметно.

– Хотел бы я посмотреть на ее лифчик, – пробормотал Базиль.

Тем временем на помост вскарабкалась Венера. На ней был красный кружевной комплект и чулки с подвязками.

– Она тоже будет танцевать? – ужаснулся Базиль.

– Да, Венера это любит…

Валя на самом деле обожала танцевать. Но в отличие от Далилы двигалась неуклюже – лишние сто килограммов мешали. Подвижными в ее теле были только жировые складки, поэтому никакого эротизма в танце не наблюдалось, но клиентам нравилось – слоновьи пляски их веселили.

– Какое уродство, – заметил Базиль и поморщился.

Услышав эту реплику, Марго резко развернулась, полоснула Василия взглядом и со злостью спросила:

– А ты разве еще не понял, что мы тут все уроды?

– Что?

– Ты в Петербургской кунсткамере был?

– Да, но при чем тут…

– Вот «Экзотик», это та же кунсткамера, только здесь все экспонаты живые, и с любым из них ты можешь переспать! – Она рванулась с его колен, но Базиль придержал ее за талию, усадил обратно, успокаивающе погладил по голове. Марго убрала его руку со своего затылка и спросила: – Ты разве не знал, что в заведении Мадам работают только уродки?

– Что значит «уродки»?

– Афродита была гермафродитом, я карлица, Венера безобразно толстая, у Далилы три груди…

– А Багира? Я видел ее час назад…

– Посмотри сейчас.

Он выглянул в гостиную, где Багира уже вовсю обнималась с одним из гостей – лысым красномордым коротышкой. Теперь на ней не было ни джинсов, ни водолазки, только набедренная повязка из шкуры леопарда и легкий серебристый пеньюар, наброшенный на плечи.

– Сегодня Багира простужена, поэтому Мадам разрешила ей надеть пеньюар, а обычно она ходит в одной набедренной повязке, – сказала Марго. – Туфли ей тоже не положены – хищники в обуви не ходят…

– А что у нее под пеньюаром? – спросил Базиль, приглядываясь к стройному поджарому телу Багиры. – Такое ощущение, что тонкая черная сетка… Это такое эротическое белье?

– Это волосы.

По вытаращенным глазам Базиля, Марго поняла, что поразила его до глубины души. Она сама была так же шокирована, когда впервые увидела нагое тело Багиры – до этого ей не приходилось видеть настолько волосатых женщин.

Багира (Бэла Григорян по паспорту) родилась такой. Как потом рассказывали Бэле, ее мама Карина чуть не лишилась чувств, когда увидела, что маленькое тельце ее дочки сплошь покрыто темным пушком. Однако врачи успокоили новоиспеченную мамашу, заверив, что волосики отпадут: многие малыши рождаются лохматыми, но потом «шерсть» пропадает без следа. Отец Бэлы тоже велел жене не беспокоиться, подумаешь, волосатая, говорил он, вон посмотри на меня, вся спина, шея, поясница покрыта мехом, и ничего! Потом, волосатые, они самые счастливые! Карина была с мужем не согласна категорически, так как считала, что для девушки иметь такое «счастье», как волосатые ноги и груди, просто смерти подобно, но старалась не расстраиваться раньше времени – врачи сказали, шерсть пропадет, значит, надо всего лишь подождать…

Но она не пропала! А с годами стала гуще, темнее, жестче. К двенадцати годам (южанки созревают рано) Бэла стала похожа на обезьяну. Руки, ноги, спина, грудь – все части тела юной армянки заросли волосами, и лишь безупречно красивое лицо оставалось гладким: на нем не было даже усиков.

На тринадцатилетние Бэле подарили депилятор, так как бриться каждый день было очень утомительно. В четырнадцать она прошла курс гормонального лечения. В пятнадцать хотела отравиться, потому что лечение не помогло. В шестнадцать отец решил выдать ее замуж за пузатого золотозубого Ованеса, единственного мужика в их небольшом городке, готового взять в жены волосатую обезьяну.

Бэле эту новость сообщили за праздничным ужином в честь дорого гостя и будущего родственника, а утром она сбежала из городка.

До девятнадцати лет Багира бродяжничала. Колесила автостопом по стране, спала, где придется и с кем придется, воровала, приторговывала анашой – покупала ее в Астрахани за копейки, в крупных городах Средней полосы продавала за рубли. Не исключено, что лет в двадцать она загремела бы в тюрьму за кражу или перевозку наркотиков. Или умерла бы от СПИДа, подцепив его от очередного случайного любовника, или погибла бы от руки бандюка, которых полно на дорогах. Но Багире повезло – она встретила Мадам.

Это произошло летним вечером на одной из заправок. Багира, увидев шикарно одетую женщину, напросилась к ней в машину, надеясь вытащить у нее кошелек. Естественно, ей это не удалось, потому что Мадам сразу раскусила девчонку и предупредила, что если она посмеет сунуть свои поганые руки в ее карман, тут же этих рук лишится.

Багира поняла ее с полуслова, поэтому всю дорогу сидела смирно. Только перед тем, как вылезти из машины, дотронулась до коленки Мадам и хриплым шепотом предложила: «Может перепихнемся. Стошку беру» – она слышала, что такие шикарные бабы любят спать с молоденькими девочками.

Мадам рассмеялась и велела ей раздеться.

Багира с готовностью скинула с себя рубашку, она ни разу не спала с женщиной, но перспектива заработать стольник ее вдохновила.

Мадам протянула руку, коснулась груди Бэлы, потом провела ладонью по животу и спросила:

– Бреешь?

– Да, – растерянно протянула Багира – она не ожидала такого вопроса.

– Зря. Волосатые женщины многих заводят.

– А тебя? – промурлыкала она, прижавшись к плечу Мадам.

– Меня заводят только мужчины: а волосатые они или лысые, это дело десятое.

– Так бы сразу и сказала, – обиженно буркнула Багира и стала натягивать рубашку. – Зачем было издеваться?

Мадам, не слушая бурчания девушки, достала кошелек, вынула из него две бумажки по сто рублей, протянула Багире.

– На. Купи мыло, шампунь, полотенце, трусы новые. Сходи в баню. Когда приведешь себя в порядок, явишься по этому адресу. – Она всучила Багире визитку. – Только, ради бога, не брейся больше.

– Почему?

– Потому что я собираюсь сделать тебя одной из самых дорогих проституток города!

Мадам свое слово сдержала – спустя полгода Багира стала зарабатывать по сто долларов за час, большим гонораром могла похвастаться лишь Афродита.

– Где Мадам находит таких, как Афродита или Багира? – спросил Базиль, отвернувшись от окна.

– Везде. Венеру, например, она увидела на улице, Далилу заметила в стрип-клубе. Она танцевала в занюханном припортовом клубешнике где-то в Прибалтике. Я и Черная Мамба сами пришли.

– Мамба, это симпатичная негритяночка? Та, у которой в носу серьга?

– Не только в носу… Посмотри сам.

Он опять прильнул к окну и увидел, как на сцене Черная Мамба танцует так называемый ритуальный танец зулусов. «Так называемый» потому что к зулусам Мамба имела такое же отношение, как Марго к пигмеям, то есть никакого. Но клиентам было все равно, им нравилось, как красивая африканка прыгает под звук тамтама, и как дрожат и трясутся золотые цепочки, вставленные в ее соски.

– У нее соски проткнуты или это клипсы? – недоверчиво спросил Базиль.

– Настоящий пирсинг.

– А татуировки?

– Они тоже настоящие. – Марго залюбовалась грациозным, покрытым разноцветными рисунками телом Мамбы. – Здорово, правда?

– По-моему, чересчур… Одна, две татушки, это я еще понимаю, но покрыть ими все тело…

– Мамба начала делать их, чтобы прикрыть шрамы. К сожалению, шрамов на ее теле оказалось очень много…

На самом деле их было не просто «очень много», их было бесчисленное количество – Мамба пыталась считать, но сбилась после пятидесятого. Появились они два года назад, после нападения на нее пьяных скинхедов. Допившиеся до невменяемого состояния дегенераты обмотали юную негритянку мотком колючей проволоки и сбросила в строительный ров. Мамба пролежала там почти сутки, а когда ее вытащили, размотали, оказалось, что все тело покрыто рваными гноящимися ранами – когда она катилась с горы, десятки ржавых колючек впивались в ее кожу.

– По-русски девочка говорит прекрасно… – сказал Базиль. – Откуда она так хорошо знает язык? Училась здесь?

– Мамба родилась и выросла в России. Она дитя Олимпиады 1980 года. Ее мама была спортсменкой, папа кубинским журналистом. Они познакомились в Москве, во время игр… – Марго сделала многозначительную паузу, давая Базилю самому додумать конец истории. – Как видишь, Мамба пошла в отца…

– Которого ни разу не видела…

– Да, русская спортсменка и кубинский журналист расстались сразу после закрытия Олимпиады. Такова жизнь!

Базиль часто закивал головой, соглашаясь с тем, что жизнь очень сложна штука, потом подлил себе и Марго шампанского, залпом опустошил свой фужер и вернулся к наблюдению.

– А что не так с той блондинкой, которая сидит к нам в профиль? Я не вижу ни одного изъяна… По-моему, она очень красива.

– Жизель ампуташка.

– Что это такое?

– Не «что», а кто. Ампуташка – женщина с ампутированными конечностями. Эти дамы, между прочим, пользуются такой популярностью, что имеют даже свой порножурнал и сайт в Интернете. Для одних безрукие или безногие – это калеки, а для других самые эротичные создания на свете.

– У Жизели нет рук или ног?

– Рук. Они ампутированы выше локтя. – У Марго защипала в горле – Жизель она всегда жалела больше других. – Ей их поездом отрезало… – Она глотнула шампанского, чтоб комок в горле растаял, и добавила сдавленным голосом: – Когда она пыталась мужа спасти…

Историю Жизель Марго рассказала Венера во всех подробностях еще два года назад.

Оказывается, до того, как стать проституткой, Жизель была прима-балериной городского театра. Красивая, талантливая, очень перспективная Евгения Гарина жила припеваючи. Она исполняла все сольные партии в театре, много гастролировала за рубежом, снималась в рекламе, у нее была куча высокопоставленных поклонников, один из которых выхлопотал для нее шикарную квартиру в «Доме работников искусства» (потом она продала ее Афродите).

Ее руки и сердца добивались многие, было предложение даже от американского миллионера, но она вышла замуж за самого обычного менеджера магазина стройматериалов. Вышла, потому что влюбилась без памяти.

Супруга Жени звали Мишей. Это был ничем не примечательный малый, простой парень с соседней улицы. Даже не красавец. Венера видела его фотографию на памятнике, сказала, что ничего особенного: лысоватый, слегка лопоухий, только улыбка хорошая. Зарабатывал он по меркам богемы копейки, машину имел самую обычную, а квартиры не имел вовсе – жил с мамой и братом в двухкомнатной хрущевке. Но Евгении на все это было плевать! Она полюбила его не за богатство или красоту, а потому что так сердце подсказало.

Они прожили в любви и согласии год. Гарина была счастлива. Даже подумывала о том, чтобы временно уйти из балета и родить ребеночка. Теперь у нее на первом месте была семья, а не искусство. Все ее бывшие друзья и покровители только диву давались: первая тусовщица города на их глазах превратилась в домашнюю клушу. Посиделки на кухне за бутылочкой вина вместо шикарных банкетов, пикнички на природе вместо прогулок на яхте, пиццерии и закусочные вместо ресторанов – они не понимали, как ей может это нравиться!

Но ей нравилось. Особенно Женя полюбила походы на реку. В компании Мишиных друзей (продавцов, менеджеров, строителей) они частенько уезжали далеко за город, чтобы порыбачить. Там сидели у костра, пели песни под гитару, ели уху.

Как-то в один из праздничных майских дней Миша и Женя возвращались с рыбалки на электричке. Друзья остались на реке, а им приспичило вернуться: на этот вечер они наметили очень важное мероприятие – зачатие ребенка, а делать это в палатке, кишащей комарами, было практически невозможно.

Им не терпелось домой, а электричка, как назло, остановилась, не доехав до города каких-то пару километров. Машинист сказал, ждите, минут через сорок поедем, но ждать они не захотели. Миша отжал двери, выпрыгнул на насыпь, снял со ступенек Женю.

Было темно, рельсов не видно, но они пошли через пути, потому что очень хотели побыстрее попасть домой.

Женя плохо видела в темноте, она то и дело спотыкалась, зато Миша шел уверенно, точно выбирая правильное направление – когда-то он занимался в секции спортивного ориентирования. Почему на рельсы упал именно он, а не его спотыкающаяся супруга, знает только Бог!

Он же знает и обо все остальном: почему именно в этот момент перевели стрелку, почему скорый поезд, мчавшийся с бешеной скоростью, пошел именно по тому пути, на который упал Женин муж, почему Михаил не успел откатиться…

Когда Женя увидела, как махина тепловоза надвигается на ее мужа, она вытянула руки, чтобы вытащить своего любимого из-под колес, но не успела!

Миша погиб. А Женя потеряла не только мужа, но и руки.

В день его похорон она лежала в больнице под капельницей, ничего не видя и не понимая. Несмотря на то что опасности для жизни уже не было, она готовилась умереть. Ей казалось, что Бог, лишивший ее любимого, заберет на небеса и ее. Так будет справедливо!

Но у Бога, видно, было свое понятие о справедливости, потому что два месяца спустя Жизель выписали из больницы вполне здоровой и сказали – живи, ты молода, у тебя еще все будет.

Но она не хотела жить! Сразу после выписки Жизель наглоталась таблеток, ее еле откачали. Вместо «спасибо» она сказала врачам: «В следующий раз не спасайте, я все равно убью себя».

Через неделю ее вытащили из ванны, в которую она погрузилась с головой.

Если б у Жени были руки, она бы повесилась, вскрыла вены, ширнулась лошадиной дозой, но рук не было, поэтому приходилось долго думать, прежде чем приступить к самоликвидации. В результате она предприняла еще две попытки суицида: пыталась травиться газом и прыгнуть с крыши девятиэтажки. Оба раза ее спасли – в последний момент кто-то вызывал «Скорую», МЧС, пожарных. Так Женя поняла, что от нее отвернулся не только БОГ, но и СМЕРТЬ.

Ей ничего не осталось, как начать жить заново, но без балета, без любимого и без рук.

Она уволилась из театра (кому нужны безрукие примы?), продала квартиру. На вырученные деньги купила крохотный домишко загородом, заказала протезы и мраморный памятник Мише. На что она будет существовать, не думала. Пока есть драгоценности, мебель, а потом можно просто умереть с голоду – такой способ самоубийства Женя еще не испробовала…

Но не пришлось – ее нашла Мадам.

– Мадам нашла Женю через Афродиту, – сказала Марго вслух. – Та у нее квартиру купила. Мадам как раз ампуташку подыскивала, но все никак не могла найти достойную, попадались то страшные, то старые, то пьющие – им хахали часто руки топорами рубят… Совсем уже отчаялась, но тут Афа ей рассказала о девушке, продавшей ей квартиру, Мадам поехала на нее смотреть. Как она сама потом рассказывала, когда увидела Жизель, такую роскошную, стройную, элегантную, сразу подумала, что та откажется. Нас-то она всех, можно сказать, на помойке нашла, отмыла, отчистила, а Жизель уже тогда была настоящей леди с обложки журнала «Вог»: гладкая прическа, безупречный макияж, стильный костюм, черные перчатки. Разве такая дама согласится стать шлюхой, пусть и высокооплачиваемой?

– Но она согласилась?

– Не раздумывая. Даже о деньгах не стала спрашивать, просто сказала «да».

– Ей нравится секс?

– Она к нему равнодушна. Как ко всему, впрочем. Для проститутки это, конечно, хорошо…

– Но для человека плохо…

– Не знаю, мне иногда хочется быть такой, как Жизель, чтобы ничего не чувствовать… – Сказав это, Марго отвернулась к окну, она не желала, чтобы Базиль видел, как изменилось ее лицо.

– Смотри, новые гости пожаловали, – чересчур воодушевленно проговорил он. – Теперь тугодумам-интуристам придется шевелить мозгами быстрее, иначе всех девушек разберут!

– Давай выпьем за них, – предложила Марго. – И за Мадам. Без нее мы бы пропали.

Базиль без слов разлил остатки шампанского по фужерам. Марго потянулась за своим, и чуть не соскользнула с его коленей.

– Сиди спокойно, – сказал Базиль, подхватывая ее и усаживая обратно. – Я все тебе подам сам.

Угнездившись на его коленях, Марго с удовольствием выпила, зато Базиль свой фужер отставил.

– Ты не хочешь?

– Нет. Напился.

Марго опять начала ерзать, Базиль крепко обнял ее за плечи, прижал к себе и ворчливо повторил:

– Сиди спокойно. Иначе опять упадешь.

Она положила голову ему на плечо, обвила руками шею. Ей было удивительно хорошо рядом с этим мужчиной. Спокойно, комфортно, приятно, будто не на коленях у чужого человека сидишь, а находишься в материнской утробе. Никогда раньше она не испытывала такого чувства.

Базиль поцеловал ее в лоб, жарко дунул в волосы. Точно так делала бабушка, когда укладывала ее в постель.

– Я хотела бы иметь такого отца, – беззвучно сказала Марго.

А Базиль, переместив губы к ее уху, шепнул:

– Правда, что коротконогие женщины самые сексуальные?

Митрофан

«Пошел с Аделаидой в ресторан. Вернусь поздно».

Прочитав сию записку в сто двадцать первый раз, Митрован в сто двадцать первый раз фыркнул. В ресторан! С Аделаидой! Нашел что придумать! Лучше бы написал, что отправился в пивнушку с приятелем Стасом, или на Волгу порыбачить, или в свой любимый стрип-бар поглазеть на девочек в одних стрингах, в это Митрофан поверил бы скорее… А то в ресторан с Аделаидой! Ха, да он ее дальше спальни сроду не водил! И уж если батяня вздумал приплетать свою подружку, то мог бы хотя бы поставить ее в известность! А то получается, что сам он в ресторане, а Аделаида у себя дома – Митя решил позвонить ей, чтобы удостовериться.

– Вы не с папой? – на всякий случай спросил он, когда мадам Кунц взяла трубку.

– Нет, дружок. Я одна. Лежу на диване, смотрю сериал про ментов-зомби.

– Может, не зомби, а оборотней? – уточнил Митрофан, припоминая, что видел анонс документального фильма под интригующим названием «Оборотни в погонах – миф или реальность».

– Нет, Митенька, про зомби. Только вчера по первому каналу нам показывали, как Дукалис погиб, а сегодня он воскрес на «Российском»… – Она хихикнула. – Кроме того, посмертно его повысили!

– А вы случайно не зна…

– Митенька, дружок, мне некогда говорить, тут еще и Ларин ожил, так что пока!

Распрощавшись с Аделаидой, Митя принялся за маленькое расследование.

Сначала он проверил шкафы, затем полки с нижним бельем, потом ящики с обувью. Выяснилось, что пропали выходные ботинки и самые лучшие джинсы. Значит, отец на самом деле отправился в какое-то приличное место, но не в стрип-клуб, туда он ходил в кроссовках, так как девчонки частенько вытаскивали его на сцену, а в тесных ботинках танцевать было неудобно.

Митя вытащил свой сотовый, набрал номер отца. Сейчас спросим, где он, посмотрим, что будет врать.

Но трубку не взяли, более того, знакомое пиликанье послышалось из отцовской комнаты. Оставил дома, чтоб сын до него не смог дозвониться! Вот пройдоха!

Митрофан с беспокойством глянул на часы. Уже одиннадцать, а отца все нет. Не случилась ли чего? Отец ведь запросто может ввязаться в драку – в прошлом году два обдолбанных юнца попытались отобрать у него кошелек и сотовый, так он, вместо того, чтобы отдать (мобильник все равно пора выкинуть, а денег в бумажнике было чуть больше ста рублей), ринулся драть им уши. Слава богу, у малолетних наркоманов при себе не было ножа, только монтировка, иначе туго бы пришлось Василию Дмитриевичу, а так он отделался парой ссадин, зато несостоявшихся воров скрутил и приволок в участок…

«В милицию что ли позвонить или в „Скорую“? – подумал Митрофан. – А, может, в вытрезвитель? Папаша и там пару раз отмечался…»

Но звонить никуда не пришлось, как только Митя взял в руки телефон, дверь открылась, и в прихожей материализовался живой-невредимый, нарядный, стриженный, благоухающий какими-то диковинными духами Базиль.

– Ты где был? – накинулся на него Митрофан. – Я уже хотел в морг звонить!

– Котлеты погрей, я есть хочу.

– Папа! Я с тобой разговариваю!

Не обращая внимания на вопли сына, Василий прошел в ванную и стал мыть руки.

– Откуда у тебя это кольцо? А булавка? – Митрофан встал в дверях, скрестив руки на груди, и гаркнул: – Что все это значит?

– Ты котлеты греть поставил?

– Нет!

– Иди поставь. И не ори, ради бога, я сейчас оглохну…

Митрофан сделал шаг вперед, втянул носом воздух.

– От рубашки пахнет женскими духами… От тебя перегаром и табаком. – Он опять принюхался. – Но я улавливаю еще какой-то запах… Знакомый… Где-то я уже… Не помню… Что это?

– Ароматические свечи, наверное, – сказал Базиль, отодвигая сына в сторону. – А теперь пошли на кухню…

– Арома… Что? – Митрофан аж задохнулся от возмущения. – Где? Ты… Неужели в этом… этом…

– Я был в «Экзотике». – Василий прошел в кухню, включил газ, поставил сковороду с котлетами на огонь. – Почему ты мне не сказал, что это бордель для извращенцев?

– А что, из названия не ясно?

Базиль не ответил, он достал из холодильника бутылку «Матрицы», налил водку в стоящую на столе чайную чашку, выпил и только после этого заговорил:

– Их там двенадцать человек. Восемь девочек, плюс повариха, плюс Мадам, плюс два парня. Любой из них мог убить Афродиту. Любой, кроме Марго…

– Ты ее видел?

– Да. Она там.

– Так я и знал! – Митрофан возбужденно заходил по кухне. – Т-а-ак я и знал! Прячется, значит…

– Да, сидит взаперти, на улицу носа не кажет. – Базиль налил себе еще, теперь уже в хрустальную стопку. – Девочка напугана, но она не убивала.

– Ты уверен?

– Афродиту убил человек, подъехавший к ее дому на темной машине, так?

– Не факт.

– Митя, ну ты подумай головой! К дому покойной можно проехать, только минуя церковный забор, а свидетель утверждает, что в это время мимо проезжала только одна машина…

– К дому можно подойти пешком! Легко! И для этого совсем не обязательно проходить мимо церкви…

– Вот именно! – Базиль вскочил и с остервенением начал резать хлеб. – Я о том же!

– Папа, я тебя не понимаю, – простонал Митрофан. – Твои мысли скачут, как блохи на бездомной собаке!

– Марго не смогла бы преодолеть такое расстояние пешком! А машина у нее, как ты знаешь, желтая! К тому же тачка всю ночь простояла на стоянке, это видел охранник из кафе «Бонапарт»…

– Почему не смогла бы? Любой женщине по силам пройти полтора километра…

– Марго не любая. – Базиль опять плюхнулся на табурет. Прикрыв лицо ладонью, он сдавленно произнес: – Она даже по комнате с трудом ходит…

– У нее что-то с ногами?

– Да. Что-то… – Он оторвал руку от лица и, устремив взгляд на потолок, забормотал: – Бедная девочка… Такая красивая, такая милая…

– Что с ней?

– Она карлица, Митя. Только в отличие от многих подобных ей, с очень слабыми ногами… Они тоненькие, как палочки, очень сильно искривленные, на таких больше двухсот метров не пройдешь.

– Ладно, оставим эту Марго. Поговорим о другом…

Но Базиль его не слушал, с интонациями профессиональной плакальщицы он продолжал причитать:

– Она хочет себе операцию сделать, я видел в ее комнате журналы. На такие муки собирается идти…

– Папа, папа, – Митрофан тряхнул отца за плечо, – угомонись, а?

– Жалко девочку…

– Понимаю, но давай на мгновение о ней забудем, пожалуйста. – Видя, что отец стал вполне адекватен, Митрофан продолжил разговор. – Ты сказал, что любой из одиннадцати мог убить Афродиту, почему ты пришел к такому выводу?

– На стоянке «Экзотика» я увидел шесть машин, все они темного цвета: черные, темно-синие, бордовые…

– Стоп! Ты сразу пошел по неверному пути…

– Почему это?

– Ты строишь версию на основании показаний какого-то шизофреника, это неправильно.

– Он алкоголик, да, но не…

– Шизофреник, папа, у него и справка имеется, – Митрофан развел руками. – Так что слова психически ненормального бомжа мы не может использовать, как свидетельские показания…

Базиль сдвинул густые брови, нахохлился, но вместо того, чтобы обиженно замолчать, как делал всегда, гаркнул:

– А это мы можем использовать, как улику? – И кинул на стол какую-то бумажку.

– Что это? – спросил Митрофан, беря ее в руки. – Записка?

– Да, прочитай ее. И обрати внимание на дату.

Митрофан пробежал глазами по исписанному неразборчивым почерком обрывку газеты. Затем зачитал послание вслух:

– «Тебе угрожает страшная опасность! Эта сука что-то заподозрила! Подробнее расскажу при встрече. Встретимся сегодня у тебя в три часа. Будь одна. Если опоздаю, подожди. Дверь не запирай. До свидания» – Он исподлобья посмотрел на отца. – Где ты это взял?

– Нашел у Марго под подушкой.

– И какой вывод я должен сделать, прочитав сие послание? Что твоей любимице Марго грозит опасность? И что из этого?

– Скорее всего, записка была адресована Афродите. Марго переехала в ее апартаменты на следующий день после убийства…

– Так, понял. – Митрофан опять прочел послание, уже более внимательно. – Ее заманили сей запиской в ловушку, ты это хочешь сказать?

– Похоже на то.

– И ты считаешь, что это кто-то из «Экзотика»?

– А ты так не считаешь?

– Ее мог написать один из клиентов, – задумчиво протянул Митрофан. – Но, вероятнее, это сделал кто-то из девочек… – Он подпер кулаком свой круглый подбородок и велел: – Расскажи-ка мне все, что знаешь. Опиши девочек, обстановку, короче, меня интересуют все твои наблюдения…

Базиль начал старательно пересказывать все, что услышал от Мадам и Марго, потом описал планировку здания, внешность девушек, клиентов, а закончил свое повествование самым неприятным известием:

– Ваш Слонов их постоянный клиент.

– Я так и знал… Не зря он мне ордер не подписывает. Ко-о-зел!

– Он еще и с Дизелем дружбу водит…

– Этот факт известный. – Митрофан в сердцах махнул рукой. – Сволочь продажная, а не прокурор! Быстрей бы его повысили, что ли, а то совсем работать не дает…

– Гнида, а не человек. – Базиль скривился. – Таких мочить надо. Сбросились бы всем отделом на киллера…

– Мы подумаем над этим, – вполне серьезно сказал Митрофан. – А пока надо как-то выбить ордер…

– Зачем?

– Как зачем? Ты же сам видишь, что следы ведут в «Экзотик»…

– Ну и что? Пусть ведут, а мы по ним тихонечко, осторожненько, с оглядочкой…

– Опять туда пойдешь? – взвился Митрофан. – Опять будешь из себя Бонда корчить? Нет уж! Помог – спасибо, но теперь я сам!

– Митя, послушай меня… – Базиль подсел к сыну, обнял его за плечи. – Даже если Слонов подпишет ордер, ты все равно в «Экзотике» ничего не найдешь…

– Я найду Марго, это во-первых…

– Перед тем как подписать ордер, прокурор позвонит Мадам. И к тому моменту, как вы приедете, в особняке никого не будет…

– Мы установим наблюдение. Будем осматривать все машины.

– И в конец запугаете девочку.

– Ничего страшного. Глядишь, напуганная, она что-нибудь вспомнит! – Митрофан повернулся к отцу, посмотрел ему в глаза. – Ей ничего не грозит, папа! Она не убивала, я в это верю. Мне просто надо ее допросить…

– Не следует пороть горячку, Митя. Прошу тебя.

– Какую горячку? Мы топчемся на месте третий день! У меня нет ни одной путной версии. – Он стукнул кулаком по столу. – Ни одного свидетеля, кроме бомжа-шизофреника, ни одного отпечатка – я тебе не говорил, что их очень старательно затерли? – ни одной улики! Была надежда на обгоревшую записку в пепельнице, но даже ее не смогли восстановить…

– Я упоминал об охраннике из «Бонапарта», поговори с ним, он парень наблюдательный, может, что-то видел… Сходи завтра в ресторан «Монреаль», его хозяин был постоянным клиентом Афы, вот тебе и свидетель!

– У меня целый список этих клиентов имеется! В нем пятнадцать человек.

– Смотри, как хорошо!

– Ничего хорошего! Потому что в нем такие фамилии, что я даже не знаю, на какой козе к этим господам подъехать…

– Выбери кого попроще, к тому и подъезжай…

– С двоими сегодня имел беседу, – прищурившись, выпалил Митрофан. – Ни тот, ни другой не сознался в том, что был клиентом Афродиты. А доказательств у меня, как ты понимаешь, нет!

– К ресторатору все же сходи, – настаивал Базиль. – В ночь, когда Афродиту убили, он наведывался в «Экзотик» и имел с ней секс…

– Откуда ты об этом знаешь?

– Марго сказала. Еще она болтнула про какого-то Коня. Знаешь такого?

– Гришка Коньяков, по кличке Конь? Знаю, он был так называемым продюсером Афродиты. Завтра у меня с ним встреча.

– Видишь, как много у тебя завтра дел! Вот и занимайся ими, а Марго предоставь мне.

– Нет.

– Митя, дай мне хотя бы сутки. Я поговорю с ней, она меня послушает.

– Нет.

– Пойми, ты ничего не добьешься, действуя своими методами! Мадам сама не будет помогать милиции, и девочкам не даст… – Он схватил сына за руку. – Вечером я опять съезжу в «Экзотик» и поговорю с Марго. Поверь, если она что-то знает, скажет мне…

– Хорошо. Даю тебе сутки. Если за это время ты ничего не узнаешь, я схвачу твою драгоценную Марго и упеку в кутузку! Даже Мадам не поможет, ясно?

– Ясно, – кивнул Базиль.

– А теперь давай есть. Я тоже проголодался…

Базиль снял с плиты сковородку, открыл крышку, из-под нее тут же выбился сизый дым, и пахнуло гарью.

– Сгубили котлеты, – констатировал Василий. – Два горе-сыщика сгубили полкило первоклассных телячьих котел…

– Придется есть сыр с плесенью. Больше у нас ничего нет.

Базиль брезгливо сморщился, но, посмотрев на почти полную бутылку «Матрицы», бодро сказал:

– А ладно, давай свой сыр. Под водку и плесень сойдет.

Марго

Только Марго распрощалась с Базилем, только прилегла на кровать, чтобы подремать, как в дверь постучали. Пришлось вставать и открывать. Это была Ева Браун. Как всегда в черной коже: корсете, шортах, ботфортах, перчатках до локтя и фашистской фуражке. Ее роскошное тело блестело от пота, большая грудь вздымалась, рука, державшая плеть, подрагивала. Очевидно, Ева только что закончила пороть очередного клиента.

– Можно у тебя умыться? – спросила она, убирая плетку за голенище сапога. – Вспотела, сил нет!

Марго посторонилась, Ева влетела в комнату, сорвала маску. В этот момент тот, кто не знал, какова Браун на самом деле, не смог бы сдержать стона разочарования, потому что лицо ее, в отличие от безупречно прекрасного тела, было жутко некрасивым: грубым, рябым, носатым.

– Фу! – выдохнула Ева, утирая пот со лба. – В этой коже можно сдохнуть от жары!

– Раковина там, – Марго указала на дверь в ванную комнату.

Ева кивнула и удалилась. Марго проводила ее взглядом, еще раз поразившись тому, как прекрасно Ева Браун смотрится со спины. Просто валькирия!

«Мое б лицо, да к ее телу, – не без грусти подумала Марго, – получилась бы идеальная женщина! А так две несчастные уродки, годные только на то, чтобы обслуживать похотливых козлов!»

Хотя зачем обобщать? Ева совсем не чувствовала себя несчастной. У нее были родители, муж, сын, все такие же некрасивые, как она. У нее были квартира, машина, дачка и тяжелая, но хорошо оплачиваемая работа… Пришла Ева в «Экзотик» тридцатилетней женщиной с ненужным дипломом преподавателя рисования. До этого она год стояла на бирже, продавала газеты, штамповала пуговицы, выращивала вешенки на своей лоджии, выгуливала чужих собак за смешные деньги. А еще тянула на себе дом, огород, стариков родителей, мужа лентяя и несовершеннолетнего сына.

Мадам заприметила Еву, когда та выбивала половики во дворе. Стояла в легком халатике перед забором, на котором висел палас, и лупила по нему с такой силой, с такой бешеной энергией, что Мадам не смогла проехать мимо. Ей как раз нужна была «девушка» на роль «хозяйки», «госпожи». А эта крупная, длинноногая женщина, с ударом приличного бейсболиста, подходила на такую роль, как никто. Мадам даже не расстроило Евино уродство – подумаешь, рябая, подумаешь с носом-рубильником, все это прекрасно скроет маска. А жидкие рыжеватые волосенки можно спрятать под иссиня-черным париком и фуражкой со свастикой. Единственное, чего опасалась Мадам, так это отказа. Ей казалось, что такая добропорядочная матрона ни за что не согласится работать в борделе…

Она ошиблась! Ева согласилась сразу, как только услышала сумму почасового гонорара.

С той судьбоносной для Евы и ее семьи встречи прошло шесть лет. За эти годы ни муж, ни сын, ни родители даже не заподозрили жену, мать, дочь в постыдном занятии проституцией. Наивные (или коварные) родственники были уверены (либо делали вид), что Ева работает барменшей в ночном клубе…

Тем временем Браун вышла из ванной, вытирая лицо махровым полотенцем. Марго протянула ей стакан с соком и участливо поинтересовалась:

– Руки не болят? А то у меня «Финалгон» есть, могу дать…

– Не надо, я привыкла… – Она залпом выпила сок, промокнула кроваво-красные губы салфеткой, поправила парик. – А ты чего сидишь тут, носа не кажешь? Заболела?

– Да, есть немного…

– Подцепила, что ли, чего?

– Нет, что ты! – Марго трижды плюнула через левое плечо. – У меня ноги что-то в последние дни сильно болят… Ходить совсем не могу…

– Это на нервной почве, – со знанием дела изрекла Ева. – Ты, наверняка, сильно Афину смерть переживаешь – вы ведь дружили…

– Я любила ее, как сестру…

– Ну вот! Все ж болезни от нервов! Даже триппер! – Ева басовито хохотнула и начала пристраивать маску на лицо. – Между прочим, не одна ты по Афке так убиваешься…

– Я знаю. – Марго вспомнила заплаканное лицо хозяйки. – Мадам тоже ее любила…

– При чем тут мадам? Я не о ней говорю…

– А о ком?

– О Жизели. – Ева согнулась в три погибели, что приблизить рот к самому уху Марго, и доверительно зашептала: – Я видела, как она рыдала… Представь – Жизель плакала! Я думала, она, как робот, ни на какие эмоции не способна, а тут такой водопад!

– Чего это она?

– О! Так ты еще не знаешь? – Ева возбужденно всплеснула руками. – У них же роман был! Головокружительный!

– Да ладно врать-то!

– Точно тебе говорю! Почти год Жизель и Афа встречались! Причем не только ради секса – они действительно любили друг друга. Даже хотели жить вместе… Но что-то между ними произошло, не знаю – что имено, но разбежались они вмиг!

– Странно, что мне Афа об этом не рассказывала…

– Она никому не рассказывала. Более того, весь год они с Жизель тщательно скрывали свои отношения…

– Тогда откуда ты о них знаешь?

– Мне Венера рассказала.

– А ей кто?

– Ты разве не знаешь, что в нашей Вальке умер шпион? Она же знает все обо всех! Все! Обо всех! Чужие тайны для Венеры все равно, что шоколад – без них она жить не может… – Ева ткнула пальцем в драпировку, за которой скрывалась потайная дверь. – Если б я не была уверена в том, что Валька ни за что не пролезет в эту кроличью нору, то думала бы, что она шастает по ходу и подслушивает чужие разговоры…

– Да как она может пролезть в эту дверь – ключ был изготовлен только один, и он сейчас лежит в тюремном сейфе.

– Я тоже слышала об этом, – кивнула головой Ева. – Только, сдается мне, второй ключик все же существует…

– С чего ты взяла?

– У тебя никогда не создавалось впечатления, что за нами кто-то постоянно подглядывает? – Марго отрицательно мотнула головой. – А мне все время мерещится чей-то пристальный взгляд… А эти звуки: тихие шаги, шорохи, скрип, шуршание! Ты их разве не слышишь?

Тут уж Марго не могла ответить «нет», потому что отдаленные шаги, приглушенные шорохи ей слышались постоянно. Она всегда считала, что это по чердаку бродят кошки, но теперь начала сомневаться.

– Думаешь, кто-то ходит по потайной лестнице? – поежившись от накатившего страха, спросила она.

– Не кто-то, а Афродита!

– Мертвая? – в ужасе воскликнула Марго.

– Какая мертвая – живая! До того как умереть, Афродита, как пить дать, утюжила эту лестницу каждый день! Неужто ты не замечала, что она все время исчезала неожиданно. Только вроде в комнате своей была, уже нет! А начнешь ее искать – фиг найдешь! Это она в Моцартову нору ныряла… – Ева отдернула портьеру, за которой скрывалась дверь, наклонилась к замочной скважине, дунула в нее, затем уверенно сказала: – Точно у нее был ключ! Смотри – в скважине даже пыли нет, значит, замок открывали не так давно…

– Но где она раздобыла ключ?

– Я не знаю. Честно. Потому что помню, как над ним Моцарт трясся – никому не давал его в руки, даже Мадам… Но Афа была такой лисой, может, как-то измудрилась – дубликат сделала… Ты, кстати, поищи его, может, она его в этой комнате припрятала…

– Уже искала… Здесь ничего нет… Ничего, Ева!

– В смысле?

– Ни косметики, ни одежды, ни презиков… Пустые шкафы и ящики.

– Вот еще одно доказательство того, что у нее был ключ! Через главный вход она ничего не выносила…

– А три дня назад шкафы были полны! Я знаю это, потому что Афа одалживала мне пояс для чулок, доставала его из ящика для белья. Он был набит до отказа! А теперь он пуст… Выходит, за день до смерти Афа тайно вывезла все свое барахло… Почему, как думаешь?

– Значит, Афа собралась линять из нашего борделя по-английски, не прощаясь…

– Но почему?

– Может, боялась чего… Или кого-то… – Ева с задумчивым видом покусала алый ноготь указательного пальца. – А, скорее всего, ей было стыдно смотреть в глаза Мадам… Я знаю, Афе давно надоел наш «Экзотик», она еще год назад хотела уйти.

– Куда уйти? В другой бордель? Но у нас самые высокие заработки…

– Как-то она обмолвилась, что в Москве девочки нашего уровня получают в три раза больше. Может, она надумала уехать в столицу? Тебе она ничего такого не говорила?

– Нет… Я даже не в курсе того, что она хотела покинуть «Экзотик»… Мне казалось, ей тут нравится…

– Она здесь работала только из благодарности и чувства долга – Афа очень обязана Мадам.

– Чем обязана?

– После того как Афка сбежала из Германии, кинув немчуру, а заодно и своего продюсера, ей туго пришлось. Конь повсюду кричал, что придушит гадину собственными руками. Он бы обязательно это сделал, не сомневайся…

– Но не придушил же!

– Ее Мадам спасла.

– Как?

– Поговорила, с кем надо, и Коню велели оставить девушку в покое… А Афу обязали возместить тому убытки.

– Она отдала ему все заработанные деньги?

– Как бы не так! На них она себе сразу по приезде квартиру купила! С Конем Мадам расплачивалась. А Афа ей потом в течение года эту сумму частями отдавала. – Ева, хлопнув рукояткой плетки по бедру, подытожила: – Так что Афродита хозяйке многим была обязана, в том числе жизнью!

– Как многого я, оказывается, о ней не знала, – растерянно проговорила Марго.

– Афка не любила вспоминать те времена… Она ж звезда! Счастливица! Баловень судьбы! Избранная! А видела бы ты ее в тот год, когда она вернулась из Германии… Изможденная, худая, больная – она там какую-то заразу подцепила, но ее заставляли работать даже с температурой, потому что контракт… Платили копейки – десять тонн за фильм, когда другие по пятьдесят-семьдесят загребали. С продюсерами и их друзьями приходилось трахаться за спасибо. Вот она и сбежала! А тут Конь на нее накинулся! Начал баки с нее требовать…

– Бедняжка, – шмыгнула носом Марго.

– Я слышала, она даже повеситься хотела! Но тут, как крестная фея из известной сказки, появилась Мадам. Отбила, вылечила, под свое крыло взяла. И уже спустя несколько месяцев Афку было не узнать – королева! – Ева хотела еще что-то добавить, но тут ее взгляд упал на настенные часы, которые показывали десять минут четвертого, и она воскликнула: – Черт! Я ж про своего заморыша забыла…

– Про кого?

– Про клиента! Я его к кровати привязала, отхлестала, а потом к тебе пошла, чтоб умыться…

– А он?

– А он остался лежать мордой вниз… Как и положено провинившемуся рабу!

– Ой, он уже двадцать минут там лежит! У него, наверное, руки затекли…

– Да хрен с ним! Главное, чтоб не задохнулся.

– А вдруг ему в туалет хочется?

– Слушай, точно! Обгадится еще, а кому убирать? – Ева нахлобучила фуражку на самые глаза, сунула плетку за вырез корсажа, подтянула голенища сапог, после чего шагнула к двери. – Пойду, отвяжу его и выпровожу! Все клиенты уже отбыли, один мой заморыш остался…

Когда Ева ушла, Марго вместо того, чтобы лечь, подошла к окошку, выглянула в гостиную, дабы посмотреть, остался ли кто из клиентов. Оказалось, что все уже разошлись – за барной стойкой обнаружилась только Мадам и переодетая в «гражданку» Жизель. Первая колдовала над бутылками, а вторая просто сидела, неотрывно смотря на свои искусственные пальцы. Лицо ее при этом была совершенно безучастным, будто застывшим, а глаза пустыми… Со стороны казалось, что она если не умерла, то впала в анабиоз, как впадает в него вмерзшая в лед ящерица… Не мертвая, но и не живая!

Эдакая Снежная королева! Представить такую плачущей практически невозможно. Как и любящей. Марго всегда казалось, что в тот день, когда Жизель потеряла мужа и свои руки, вместе с ними на рельсах остались все ее человеческие чувства. Когда умер ее любимый, умерла и ее душа. А искалеченная, но все еще красивая оболочка осталась, приноровившись существовать без своей вечной спутницы. Ни горя, ни радости, ни сочувствия, ни ненависти – ни одной эмоции не отражалось на красивом лице Жизели. Иногда она улыбалась, но такой ледяной улыбкой, что при виде ее по спине бежали мурашки…

Интересно, что нашла в этой мумии Афродита?

Пока Марго ломала над этим голову, к барной стойке подошла Багира. Она успела переодеться: сменила свой золотистый пеньюар с вырезами до бедер на черный свитер под горло и мешковатые джинсы – в этой одежде, скрывающей все тело, она ходила постоянно, в ней она чувствовала себя обычной девушкой Бэлой, а не звероподобной волосатой Багирой.

Мадам, исполняющая обязанности барменши, налила ей красного вина, Жизели «Мартини», а себе водки (она пила только ее). Они чокнулись, выпили, о чем-то поболтали, потом Мадам, позевывая, ушла, оставив девушек вдвоем. Как только она скрылась в арочном проеме, Багира выудила из кармана мятую пачку «Золотой Явы» выбила из нее сигарету и сунула в рот – при Мадам она не курила, так как та была ярой противницей женского курения. Жизель последовала ее примеру: вынула из сумочки изящный серебряный портсигар, достала «Беломорину» с таджикской анашой и, сунув грубую папиросу в свой нежный рот, щелкнула зажигалкой.

Марго собралась отойти от окна, потому что смотреть, как Жизель курит траву было не интересно (она видела это не раз и знала, что даже после «косяка» бывшая балерина останется безучастной ко всему происходящему), но тут Багира достала из-за пояса какой-то предмет, завернутый в шелковый шарф, и положила его на стойку. Жизель тут же накрыла его своей втиснутой в лайковую перчатку искусственной рукой, придвинула к себе. Марго стало любопытно, чем обмениваются девушки. Уж не наркотой ли? Быть может, Жизель решила перейти на более сильную дурь, а Багира, которая иногда «балуется» кокаином, помогла ее достать… Нет, пожалуй, нет! Предмет в шарфе был довольно крупным, по размеру он тянет не на порцию «коки», а на целую партию, но на наркобаронессу Багира не походила ни капельки, поэтому эту версию пришлось отмести, как неперспективную…

Пока Марго перебирала в голове все возможные варианты, Жизель засунула сверток в свою сумочку, стала застегивать молнию, и рванула ее так резко, что край шарфа застрял между зубчиками. Багира покачала головой, что-то сказала, потом взялась вызволять материал из металлических тисков, для этого ей пришлось вытащить сверток и положить его себе на колени. Оказалось, что за те несколько секунд, что он пролежал в сумке, шарф немного размотался, и из складок шелка показалась часть завернутого в него предмета…

Это было пистолетное дуло!

«Оружие! Не фига себе! – ахнула про себя Марго. – Откуда Багира взяла его и зачем он Жизели?»

Ни на тот, ни на другой вопрос ответа не было. Найти их Марго тоже не надеялась, потому что гадать без толку, а спрашивать боязно…

В то время, когда Марго играла сама с собой в вопросы-ответы, Багира вызволила платок из плена молнии, Жизель вернула пистолет в сумку, и обе покинули гостиную, направившись к входной двери.

Марго тут же отлипла от окна, но не легла, а устремилась к другому – большому, из которого просматривалось крыльцо, она собиралась открыть форточку и послушать, о чем заговорщицы будут беседовать за пределами «Экзотика»… Она не сомневалась, что им есть что обсудить…

Марго, как всегда, ошиблась – Жизель с Багирой сказали друг другу лишь «Пока», после чего загрузились каждая в свою машину: первая в черный «Форд-Фокус», вторая в темно-синюю «десятку». Спустя несколько секунд они покинули стоянку «Экзотика».

Что ж, значит, не судьба Маргоше узнать, зачем Жизели понадобился пистолет. Ну и ладно. Меньше знаешь, крепче спишь! Тем более ей и без этого так много известно, что бессонница обеспечена…

Усевшись на подоконник, Марго выглянула на улицу. На стоянке осталась лишь машина Венеры – Сашка отогнал свою «девятку» в сервис, а Мадам одолжила «мерина» одному из клиентов, чтоб тот добрался до дома с комфортом. Значит, все девочки уже разъехались, только Валя задерживается, наверняка, доедает на кухне остатки сегодняшнего десерта…

На сей раз Марго угадала правильно: через пять минут на крыльце показалась Венера с огромным куском шоколадного торта в руке. Она откусывала от него гигантские куски и, не жуя, глотала. Марго хотела ее окликнуть, но тут в Венериной сумке затрезвонил мобильник, и она, вытащив его, поднесла к уху со словами «Я вас слушаю».

Звонивший что-то долго говорил, а Венера хмурилась. Наконец, она не выдержала и гаркнула: «Все ты врешь! Я знаю, что это ты!». Собеседник стал ей что-то объяснять, но Венера вновь перебила: «Че ты мне паришь? Вы с Афкой трахались, я видела… Нет, не сам процесс… Но как два дня назад она втихаря хватала тебя за разные места – да! Признаешь, значит? А че именно щас? Я ж у тебя полчаса назад спрашивала, а ты, глядя мне в глаза: „нет, не знаю, не ведаю, это поклеп и провокация“… Она опять замолчала, слушая, что ей говорят, затем гаркнула: „Если я расскажу об этом ментам, ты не отвертишься! Их очень интересует, с кем Афродита-покойница кувыркалась в нерабочее время… Ну раз у тебя совесть чиста, чего тогда пристаешь? Звонишь, деньги свои тратишь?“. Ей что-то коротко ответили, и ответ Венеру рассмешил, она захохотала, а, отсмеявшись, воскликнула: „Теперь, значит, хочешь договориться? Очко заиграло? Что ж, хорошо… Что ты можешь предложить мне за молчание?.. О! Неужели? Ну это стоит обсудить…“. Она еще раз хохотнула и, не отрывая трубки от уха, направилась к своему джипу.

«Сегодня, лапа моя. Сегодня. Я совершенно не хочу спать!» – это были последние слова, которые услышала Марго. Проговорив их, Венера забралась в салон своего авто, хлопнула дверкой и отъехала.

«Уф! – выдохнула Марго, когда джип скрылся за воротами. – Ну и дела! Сплошные тайны мадридского двора! Даже не знаешь, что и думать…»

Марго сползла с подоконника, плюхнулась на кровать. Интересно, с кем Венера сейчас разговаривала? Ясно, что с кем-то из «Экзотика», но с кем? Кто из девушек был Афиной любовницей? Багира, Далила, Ева? Или Жизель, с которой Афа состояла когда-то в любовной связи? Быть может, их чувства вспыхнули с новой силой? Нет, пожалуй, не она… Афродита всегда говорила, что если расставаться, то расставаться навсегда… Черт, кто же из троих? Стоп, а почему из троих? Ведь есть еще Черная Мамба, есть Катя, Мадам… Нет, Мадам исключается: ей Венера не посмела бы «тыкать», к тому же хозяйка никогда не питала слабости к женщинам – ее слабостью были здоровые молодые самцы… Тогда из второго списка осталось еще две кандидатуры: кореянка и африканка. Что ж, и та и другая подходят на роль сексуальной партнерши Афродиты – она любила все экзотическое, яркое, иноземное. Значит, пятеро…

И на кого из пяти поставить?

Часть 2

Митрофан

День третий

Рабочий четверг старшего следователя Голушко начался с дежавю.

Он завтракал в своем кабинете, когда дверь приоткрылась, и в проеме показалась раскрасневшаяся от быстрого бега физиономия Лехи Смирнова.

– Сало ешь? – задал он до боли знакомый вопрос.

– Сыр. Я не ем сало, сколько раз повто…

– А у нас трупак свежий… Сейчас выезжаем. Если поторопишься…

– То успею с вами.

– Потому что бензина…

– Выдали на один рейс! – Митрофан задумчиво дожевал последний кусок сыра и пробормотал: – Когда-то я все это уже слышал…

– Давай короче, Митя! Только нас все ждут.

– Чей труп?

– Женский.

– Его обнаружила соседка? – подозрительно спросил Митрофан.

– Соседка.

– Сверху?

– А ты откуда знаешь?

– Тело до подбородка прикрыто простыней?

– Точно так!

– И неизвестно, каким образом женщину умертвили?

– Почему, неизвестно – известно. Застрелили. Соседка оказалась бабкой любопытной – приспустила простынку, чтоб посмотреть… Увидела в груди две огнестрельные раны…

– Она может отличить огнестрельную рану от ножевой?

– Бабка войну прошла. Партизанила. Ран, как ты сам понимаешь, навидалась всяких…

Митрофан вышел из-за стола, быстро ополоснул руки, стряхнул с усов крошки и, взяв со спинки стула ветровку, направился к двери.

– Куда едем? – поинтересовался он, запирая кабинет. – Надеюсь не…

– Не! – С полуслова понял его Леха. – Это покойница жила в рабочем районе. В обычном доме из панельных блоков.

– Это радует!

Радоваться Митрофан перестал сразу, как только приехал на место преступления.

Потому что картина, которая предстала перед ним, была до боли знакомой.

На огромной кровати, переделанной из двух типовых полуторок, лежала женщина. Руки вытянуты вдоль туловища, ноги выпрямлены, волосы нимбом, тело до подбородка прикрыто простыней (не шелковой, а бязевой, но тоже красивой: с золотым шитьем), по которой расплылись два кровавых пятна…

Дежавю, мать его!

– Знакомая картинка, а? – озвучил мысли Митрофана старший опер Леха Смирнов. – Только в прошлый раз натурщица покрасивее была…

Да уж! Та не столько на покойницу походила, сколько на спящую летаргическим сном принцессу, а эта… Рот так широко открыт, что виден толстый язык, одно веко опущено, второе поднято, будто мертвая женщина подмигивает мухам, которые ползают по ее лицу.

– Откуда их столько налетело, черт, – выругался Леха, отгоняя жужжащих тварей от покойницы. – С улицы, что ли?

– Наверное, окно открыто… – Митрофан подошел к мертвой женщине, откинул простыню. В груди, как и ожидалось, были два пулевых ранения. – Калибр, похоже, тот же… Где там Зарубин? Сфоткать надо…

– Зарубина позови, – крикнул Леха одному из оперов. – И Ваньку пришли, надо со стаканов отпечатки снять…

Пока Леха отдавал команды, Митрофан разглядывал покойницу. Раньше ему не приходилось видеть таких толстых женщин без одежды. Зрелище было не для слабонервных! Все части ее тела были будто надутыми, сквозь жир не проступало ни одной косточки: ни ребер, ни ключиц, ни коленных чашечек – одно сплошное сало.

– Глянь, Митя, у нее тоже татуировка на ляжке, как и у той, – подал голос Леха. – И прическа на срамном месте…

– Я тоже обратил внимание… – Митрофан наклонился, чтобы рассмотреть ногти на ногах покойной. – Педикюр, надо же.

– Она вообще очень ухоженная. Волосы, кожа, ногти, все безупречно. Бельецо, что на стуле сложено, тоже высший класс!

– Уж не проститутка ли? – испугал самого себя Митрофан.

– Похоже на то… – Леха огляделся, рассматривая обстановку комнаты. – Только эта не из элитных будет – бедновато живет…

– Ты на кухню сходи, посмотри, сразу придешь к другому выводу…

– А что там?

– Там холодильник размером с трехстворчатый шкаф. А в нем деликатесов, как в магазине! Икра, балык, свинина в специях, свинина в фольге, свинина с грибами! Торты, пирожные, взбитые сливки! И все дорогущее… Нам с тобой, чтобы забить эдакую махину такими продуктами, придется два месяца копить!

– Значит, все деньги прожирала?

– Не все, кое-что оставалось… – Митрофан выглянул в распахнутое окно. – Вон ее машина. «Гранд-Чероки». Не хилых бабок стоит…

– Пойду спрошу соседку, может, она знает, кем наша красавица работала…

– Проституткой! – гаркнула старуха, выскакивая из-за спины фотографа Зарубина. – Я знаю! Видела!

– Что вы видели? – как можно вежливее спросил Леха, хотя самого так и подмывало прикрикнуть на наглую старуху, без приглашения ворвавшуюся в комнату, где работает следственная бригада.

– Она раньше четырех утра домой не приезжала! Где еще можно работать всю ночь, как не на панели?

– Во многих местах, – не согласился Леха. – Например, в «Скорой помощи»… Покойная, кстати, имела диплом медсестры – он лежал вместе с остальными документам в секретере.

– Что-то я не видела медсестер, раскатывающих на жипах!

– На чем?

– Жип у нее, как самосвал! Мне внук сказал, такой больше лимона стоит!

– Ладно, гражданочка, спасибо вам за информацию… – Леха взял ее под локоток и повел к выходу.

– А я еще не все сказала! – Бабка вырвала локоть из крепких милицейских рук. – Вот вы спрашивали, слышала ли я что-нибудь подозрительное ночью? Так вот, сейчас я вспомнила, что да – слышала.

– И что же?

– Как она по мобильному телефону болтала. Вышла на балкон и давай орать!

– Что вам показалось подозрительным, – раздраженно спросил Леха, – то что она разговаривала на балконе? Но, доложу я вам, это явление обычное, иногда сигнал плохой, тогда пользователь сотового телефона подходит к окну или…

– Ты, сынок, из меня дуру не делай, – поджала губы бабка. – Я в сотовых не хуже тебя разбираюсь – мой внук их каждые три месяца меняет, как с ума сошел, и трендит каждый день про полифонии да пиксели… А подозрительным мне показалось вот что… Когда вышла она на балкон и начала орать, я проснулась. Глядь на часы – четыре пятнадцать. Ну думаю, курва, разоралась, такой сон спугнула, теперь до утра глаз не сомкну…

– Короче, бабуля…

– И поневоле я разговор ее услышала.

– Ну и?

– Угрожала она кому-то! Орала, что дурить себя не позволит! Раз договорили встретиться, надо встречаться! А коли нет желания, тогда я, говорит, прямо сейчас в милицию звоню и все про ваши шашни с Кафкой рассказываю…

Услышав из уст старой сплетницы фамилию любимого писателя своей бывшей супруги Сонечки, Митрофан вздрогнул.

– С кем?

– С Кафкой какой-то… Или Вавкой, не поняла я…

– Может, Афкой? – спросил Митрофан.

– Точно, с Афкой, а кто это?

Голушко со Смирновым многозначительно переглянулись.

– Ты сотовый не находил? – спросил Митрофан.

– Нет, – тряхнул головой Леха. – Подзарядник видел, он на шифоньере лежит, а телефон мне на глаза не попадался… – Он поймал за рукав проносящегося мимо стажера. – Сотик поищите. А вы, бабуля, – он повернулся к старухе-соседке, – скажите нам вот что: не слышали ли вы шума мотора или шагов, через некоторое время после разговора покойной?

– Ниче не слышала.

– Что так? Вы же до утра собирались глаз не смыкать…

– А я и не смыкала, – обиженно пробурчала старуха. – Но у нас окна, вишь, пластиковые, через них ни черта не слышно… А душно с ними, сил нет! Поэтому на ночь я их открываю. Из-за этого Валькин ор и услышала…

– А потом встали, закрыли окно, чтоб она вам не мешала, и легли, так?

– Так. – Старуха энергично закивала, а потом, сунув нос через Лехино плечо, глянула на труп. – И кто ж ее пристукнул-то, а? Полюбовник, что ли?

Леха сделал шаг в сторону, чтобы загородить бабке обзор. Но бывалая партизанка сделала обманный маневр – развернулась, как будто уходит, а сама тут же проскользнула под рукой обманутого опера.

– И кто ж на такую слонищу позарился? – процедила старуха. – Извращенец разве какой…

Как только прозвучало слово «извращенец», Голушко словно осенило. Вчера отец говорил, что у Мадам Бовари есть очень полная девочка по кличке Венера. Уж не она ли сейчас лежит в двух метрах от него?

– Уведи бабушку, – бросил он Лехе. – И проследи, чтобы ее показания записали.

– А ты куда?

– Мне надо позвонить, – сказал Митрофан, направляясь через комнату к окну.

– Телефон там, – Леха указал пальцем на полочку, висящую в углу прихожей.

– У меня свой.

Митрофан вышел на балкон, плотно прикрыл за собой дверь, вынул сотовый (сигнал здесь и впрямь был отличный), набрал номер отца.

– Да, – отозвался Базиль.

– Папа, скажи мне, пожалуйста…

– Доброе утро.

– Привет, – шепотом поздоровался Митрофан, он не хотел, чтобы кто-то подслушал его разговор. – Мне надо узнать…

– Ты откуда звонишь, тебя плохо слышно?

– Напряги слух, потому что громче говорить я не могу…

– Что ты хотел? – сухо спросил отец.

– У Мадам работает очень толстая девочка с красными волосами?

– Да, это Венера.

– Опиши ее.

– Красивая. Кареглазая. Смуглая.

Митрофан припомнил засиженное мухами лицо покойной и не смог решить, какой она была при жизни: красивой или нет. Но глаза у нее, вроде бы, карие.

– Может, какие особые приметы?

– Три подбородка.

– Еще?

– Татуировка на внутренней стороне бедра. Амур со стрелой.

– Ты видел внутреннюю сторону ее бедер? – ужаснулся Митя.

– Она танцевала стриптиз, и если ты хотя бы по телевизору видел, как это делается…

– Все папа, спасибо…

– И вот еще что: вчера у нее в ушах были крупные висячие серьги с тремя оранжевыми камнями… – Отец сделал паузу. – Она?

– Она.

– Убили?

– Да.

– Почерк тот же?

– Ее застрелили, больше я пока ничего сказать не могу. – Митрофан глянул через стекло в комнату, увидев, что к трупу уже подошел эксперт-криминалист Ротшильд, выпалил: – Ладно, папа, мне некогда. Пока!

Спрятав телефон в карман, Митрофан вернулся в комнату.

Ротшильд искоса посмотрел на Голушко, вместо «здравствуйте» буркнул укороченное «сти» и вернулся к прерванному занятию – изучению ран.

– Калибр тот же? – спросил Митрофан, подойдя.

– Отверстие такое же. – Эксперт шуганул с губ покойной стаю мух. – Поналетели, заразы… На шоколад, наверное, покойница конфеты перед смертью ела, рот до сих пор перемазан…

– Вино закусывала, – пояснил Леха и показал всем фужер, завернутый в полиэтилен. – Он у кровати стоял, там же пустая коробка «Синего бархата» лежала…

– Во сколько ее убили? – задал вопрос Голушко.

– В пять. Плюс – минус пятнадцать минут. – Эксперт опустил руку, натянул кожу на бедре покойной, бросил взгляд на татуировку. – Опять, что ли, ночная бабочка?

– Похоже на то, – кивнул Леха. – Я пролистал ее записную книжку, так там имен до хрена и больше! И все мужские…

– Это девочка Мадам Бовари по кличке Венера, – прервал Смирнова Митрофан.

– Да ты че?! – Глаза Лехи округлились так, что он стал похож на пекинеса. – Точно знаешь?

– Точно.

– Ну блии-и-и-н приплыли! Две экзотические проститутки за четыре дня, это уже перебор!

– Маньяком попахивает, – выкрикнул фотограф Зарубин, высовывая нос из-за своего «Зенита». – Как я вам и говорил!

– Если это сделал маньяк, то не сексуальный, – подал реплику Ротшильд. – Жертва не изнасилована, это факт.

– Еще факты имеются? – поинтересовался Смирнов, тайком прикладывая свою руку к руке покойной, дабы сравнить толщину, сравнение оказалось не в его пользу – объем предплечья мертвой проститутки превосходил Лешкин вдвое.

– Жертва сопротивления не оказывала: ни ссадин, ни царапин, и ногти чистые.

– Какие, однако, смирные девочки у Мадам Бовари! Ни одна не попыталась спастись, когда убийца наставил на нее пистолет. Более того, легли покрасивее, замерли, будто на них не дуло нацелено, а объектив фотокамеры!

– Эту даму после смерти трогали, – прервал его пламенную речь Ротшильд.

– В каком смысле «трогали»?

– Кровь стекла на левый бок, значит, ее двигали… – Он стал размышлять вслух. – Переворачивали или пододвигали к центру кровати… Либо то и другое… Да, простыни под ней собраны… Значит, ее перемещали, а раз кровь стекла на бок, то ее переворачивали…

– Товарищ эксперт, постойте, – забеспокоился Леха, – мы тоже хотим проследить за ходом ваших рассуждений…

– Ее раздели после смерти, уложили в эту позу тоже потом… Скорее всего, девушка просто лежала в кровати, пила вино, ела конфеты, разговаривала с убийцей… Потом отвлеклась: наклонилась… ну стакан ставила или за шоколадом тянулась… потеряла его из поля зрения… Он встал, шагнул к ней, достал пистолет, выстрелил. Все! Когда девушка упала на кровать, убийца подошел к ней, раздел, уложил, как первую свою жертву…

– Зачем?

– Ритуал.

– Маньяком попахивает, как я и говорил! – издал свой излюбленный вопль Зарубин.

– Похоже, – согласился Ротшильд. – После первого убийства у злоумышленника сложился стереотип… Теперь он будет каждый последующий раз воссоздавать картину своего дебютного преступления…

Как же Митрофану надоела эта маньячная тема! По телеку, в журналах, в кино – везде они! Мода, что ли, на них пошла? Про Филиппа Киркорова, наверное, столько документальных фильмов не сняли, сколько про маньяков. Стоит какому-то придурку укокошить больше одного человека, уже «серийный убийца». А уж если он у своей жертвы руку отрежет или ногу, тогда все – людоед, каннибал, монстр! И статью про него на целый разворот! Не разобравшись, не дождавшись завершения дела… Вот, например, три месяца назад на промышленной свалке нашли два обезглавленных трупа. Спустя неделю еще один обнаружился, потом еще. Журналисты, пронюхавшие про это дело, тут же бучу подняли, типа, дрожи, народ, в нашем городе объявился новый Чекатило! Сразу ему кличку придумали – Гильотинщик, специально, наверное, такую заковыристую, чтобы люди выговорить не смогли… И что же оказалось? А оказалось, что маньяками тут и не пахло, это бомжи свои разборки устраивали – делили сферы влияния: кто у какой кучи должен мусор собирать.

Пока Митрофан размышлял над «маньячным» феноменом, в комнату влетел взмыленный стажер.

– Алексей Петрович, – уважительно обратился он к Лехе. – Не нашли ничего… Коробка от телефона есть, с инструкцией, гарантией, с чеком, а аппарата нет… – Он протянул Смирнову цветную коробку. – «Сименс» был «S65». Крутой мобильник. Дорогой. Украли его, что ли?

– Сгинь, Толик, – махнул на него рукой Леха. А когда тот «сгинул», кисло улыбнулся Митрофану и сказал: – Унес с собой, знал, что мы все звонки проверим…

– Головастый убийца вам попался, а, ребята? – с издевкой проговорил Ротшильд.

– Наоборот, – расстроил его Голушко. – Дурак.

– Номер телефона покойной мы узнаем через магазин, где она свой сотовый покупала, – продолжил за него Леха. – Потом в телефонной компании возьмем распечатку ее разговоров… – Он просиял, сверкнув своими кривыми желтоватыми зубами. – Дня не пройдет, как нам будет известна фамилия человека, с которым убитая разговаривала за полчаса до смерти!

Базиль

Положив трубку, Базиль начал быстро одеваться. Джинсы, свитер, носки, шейный платок… Нет, в этом он был вчера, так нельзя! Обеспеченный мужчина должен иметь несколько туалетов… Черт, черт, черт! Где взять второй комплект приличной одежонки? У Мити в шкафу посмотреть? Нет, пожалуй, там он не найдет ничего подходящего ни по размеру, ни по стилю… Опять к Аделаиде бежать? Времени нет, да и денег осталось только на хозяйство… Ладно, обойдемся собственными ресурсами! Джинсы можно оставить вчерашние, платок снять вовсе, а вместо свитера надеть шелковую рубашку от «Армани» – была в его гардеробе такая роскошь, но, так как покупал он ее все в том же секонд-хэнде, на ее манжете было ничем не выводимое пятно. Обычно он носил ее, завернув рукава до локтя, но сегодня было прохладно, и Базиль боялся, что его неправильно поймут… Скажут, во, дурак, вырядился! Мало того, что вместо свитера рубашку нацепил, так еще рукава закатал!

Ну и фиг с ними! – решил Базиль, облачаясь в итальянскую рубаху. – Пусть думают, что хотят! Главное, чтобы Милка правильно поняла, а ей он скажет, что начал приучать организм к холоду, потому что зимой намеревается заняться моржеванием.

Наскоро причесавшись, обрызгав себя «Эгоистом», он выбежал из квартиры.

На сей раз он решил добираться до старого города не пешим ходом, а на автобусе. На его счастье, нужная маршрутка подошла довольно быстро, так что к «Экзотику» он подкатил меньше чем через полчаса.

Ворота, как и вчера, были закрыты, но теперь Базиль знал, что надо сделать, чтобы тебя впустили.

– Что вам нужно? – раздался знакомый голос сразу после того, как он нажал на красную кнопку.

– Саша, это Базиль, впустите меня, пожалуйста…

– Минуту.

Электронный замок тут же щелкнул, и ворота открылись.

Базиль вошел, осмотрелся. На стоянке не было ни одной машины, значит, в «Экзотике» нет никого, кроме охранника и Марго, это хорошо. Он прошел по выложенной брусчаткой дорожке к крыльцу. Позвонил.

– Мадам нет, – сообщил Сашка, открыв дверь. – Но вы можете ее подождать…

– Не знаете, где она?

– Поехала в морг, забирать тело Афродиты. Потом она собиралась съездить в фирму «Ритуал», договориться насчет похорон…

– Надеюсь, это не займет много времени, потому что я не могу долго ждать, – соврал Базиль.

– Она уехала два часа назад, наверняка, скоро вернется. – Саша провел Базиля в дом, усадил на крутящийся табурет возле стойки. – Чувствуйте себя как дома. Если хотите, налейте себе чего-нибудь…

Базиль плеснул в стакан немного виски, глазами показал Саше на второй стакан, как бы говоря, присоединяйся, друг.

– Нет, спасибо, я на работе не употребляю – у нас с этим строго.

– Жаль, я не привык пить один… – Базиль повертел стакан в руке, поднес к губам, затем, будто вспомнив, воскликнул: – Марго все еще здесь?

– Да. Она у себя в комнате…

– Тогда я поднимусь, пусть она составит мне компанию…

С этими словами Базиль схватил со стойки бутылку и еще один стакан, после чего направился к лестнице.

У двери в заветные апартаменты он приостановился, привел в порядок рукав рубашки (скользкий шелковый манжет так и норовил развернуться, явив миру позорное пятно) и только после этого постучал.

– Саша, ты? – раздался из-за двери сонный голос Марго.

– Это Базиль… Можно войти?

– Сейчас, подожди минутку, я оденусь!

Базиль замер у двери, ожидая, когда новоявленная скромница облачится в халат.

– Входи! – крикнула она через минуту.

Он вошел.

Марго сидела на кровати, причесывалась.

– Привет, – сказал Базиль, целую Марго в макушку.

Ее ненакрашенное личико озарила улыбка, глаза вспыхнули, теперь, при дневном свете, они казались небесно-голубыми, а не серыми, как вечером. Выглядела девушка очень молодо и невинно.

Чистый ангел, – подумал Базиль с нежностью. – Ангел с перебитыми крыльями…

– Ты проезжал мимо и решил заглянуть? – весело спросила Марго, закончив заниматься прической.

– Нет, я приехал специально, чтобы увидеть тебя…

– Очень мило с твоей стороны… – Она ткнула пальчиком в бутылку виски, которую Базиль до сих пор держал подмышкой. – А это зачем?

Базиль проигнорировал ее вопрос, потому что на пустую болтовню времени не оставалось, действовать надо было быстро, пока Мадам не вернулась.

– У тебя много вещей? – деловито спросил он.

– В смысле?

– Собираться долго?

– Куда?

– Ты переезжаешь ко мне. Сейчас же.

– О-о, – Марго вспыхнула и опустила глаза, наверняка, решила, что Базиль влюбился в нее без памяти и хочет на ней жениться. – Какой ты быстрый…

– Зато ты медленная, – буркнул он. – Собирайся, девочка, по дороге я все объясню… – Видя, что она не двигается с места, Базиль нетерпеливо воскликнул: – Ну что же ты?

– Никуда я не поеду, – мягко сказала Марго. – Спасибо за приглашение, но я не могу… Потом, быть может…

– Марго, ты не понимаешь… – Базиль опустился на кровать, бутылку со стаканами бросил рядом, подсел к девушке совсем близко и тихо сказал: – Оставаясь здесь, ты подвергаешь себя опасности…

– Нет. Здесь мне ничего не грозит…

– Ты ошибаешься!

– Да что случилось-то? – нервно спросила она.

– Венеру убили.

– Что? – Марго растерянно моргнула. – Я не поняла… Что с Венерой?

– Ее убили. Сегодня ночью.

– Откуда тебе…

– Не важно, откуда я это знаю. – Он взял ее тонкие пальцы в свои ладони, сжал. – Важно другое: за четыре дня погибли две ваши девочки, и милиция пока даже не подозревает, кто их убил…

– Я не понимаю, – сипло выдохнула Марго. – Не понимаю… За что? Ее-то за что? – Она вцепилась в запястье Базиля с такой силой, что ему стало больно. – Кто мог хотеть ее смерти?

– Ты не знаешь?

– Нет, нет, нет… – Она затрясла головой. – Я не знаю… Не понимаю…

– Вот именно поэтому я хочу увезти тебя отсюда. Убийца неизвестен, мотивов его преступлений мы тоже не знаем. Вдруг это маньяк, который вздумал истребить всех продажных женщин, или это конкурент Мадам, который хочет погубить ее дело, убив всех ее девочек! Также может оказаться, что убийца – одна из твоих подруг…

– Нет! – простонала она.

– Да, Марго, такое тоже не исключено! Любая могла достать пистолет и выстрелить! И у каждой может быть основание желать смерти конкурентки… – Марго закрыла уши руками, не желая слушать, но Базиль не оторвал ее ладони от ушей и продолжил: – Только не говори, что между вами не бывает ссор из-за клиентов или денег. Не говори, что ни одна не способна на убийство… Любой человек в определенной ситуации может убить!

– Я не могу! Даже в порядке самообороны…

– Ты нет! Вот почему я и пришел за тобой. – Он резко встал, потянул ее за руку. – Собирайся, Марго, у меня ты будешь в безопасности.

– Никуда я не поеду!

– Ты сидишь тут одна почти круглые сутки! – вышел из себя Базиль. – Ты идеальная мишень!

– Я не одна! Мадам постоянно рядом, Саша…

– Сейчас, например, Мадам нет, Саша тоже не безвылазно сидит в доме. Иногда ты остаешься в особняке одна-одинешенька!

– Дом заперт, ворота заперты, моя дверь заперта! – перешла на крик Марго. – Никто меня не убьет!

– Если Афу и Венеру убила одна из твоих подруг, замки ее не остановят. Она может зайти к тебе в комнату (и ты впустишь ее сама) в перерыве между трахом, убить и вернуться к клиенту. – Он опять сел на кровать и уже спокойно проговорил: – Я могу ошибаться… Хорошо, если я ошибаюсь, но лучше подстраховаться… Поехали ко мне. Какая тебе разница, где жить: здесь или в другом месте?

– Спасибо, Базиль, за беспокойство. Мне очень приятна твоя забота, но я остаюсь.

– Ты мне не доверяешь?

– Скажем, я больше доверю Мадам. Она позаботится обо мне лучше, чем кто бы то ни было. И вот еще что… – Марго нахмурила свои тонкие бровки, задумалась, формулируя мысль, затем сказала: – Мадам сейчас будет трудно. Дело ее жизни разваливается. Двоих девочек убили, Ева Браун давно собиралась удалиться на покой, и теперь, я уверена, это сделает, потому что она не станет рисковать жизнью – у нее ребенок. Кто останется? Жизель, Багира, Далила, Черная Мамба… Я не побегу, как крыса, с тонущего корабля. Мадам слишком много для меня сделала… – Она посмотрела Базилю прямо в глаза и твердо сказала: – Я останусь здесь и вечером выйду на работу.

Василий не знал, какой еще аргумент ему привести, чтобы уговорить упрямицу помочь себе же самой, похоже, это было бесполезно. Девочка решила поиграть в благородство в ущерб своей собственной безопасности, тут уж ничего не попишешь! Не силой же ее отсюда волочь!

Пока он сокрушался по этому поводу, дверь комнаты распахнулась. Это вернулась Мадам.

– Базик? – удивленно протянула она. – Что ты тут делаешь в такую рань?

– Я…э… к Марго вот, – залепетал застигнутый врасплох Василий.

– Он хотел пригласить меня в кафе «Бонапарт», – сказала Марго с улыбкой, она поняла, что Базиль не собирается раскрывать Мадам истинную причину своего визита. – Но я отказалась…

Они обменялись многозначительными взглядами, наивно предполагая, что Василий их не заметил, и Мадам сказала:

– Давайте позавтракаем в гостиной. В холодильнике есть сыр, салями, вишневый конфитюр, свежие круассаны я купила по дороге сюда, сделаем бутерброды, а кофе нам Саша сварит, у него это отлично получается…

– Я не против, – подал плечами Базиль. – Пойдем, Марго?

– Вы идите, а я тут останусь, что-то у меня аппетита нет… – ответила та.

– Опять себя голодом решила морить? – сурово спросила Мадам.

– Я вчера два куска торта слопала, они до сих пор не переварились…

– Смотри у меня, – хозяйка погрозила Марго пальцем, а Базилю сказала: – Идем, я кое-кто тебе расскажу.

Прежде чем покинуть комнату, Базиль обернулся, пытаясь встретиться с Марго взглядом, но она сделал вид, будто рассматривает этикетку бутылки, и глаз не подняла. Ну и черт с ней! Все равно завтра ее Митя отволочет в участок, то есть скоро она будет в безопасности. А уж сегодняшней ночью он постарается ее уберечь!

Заметив его пристальный взгляд, Мадам криво улыбнулась и насмешливо спросила:

– Че ты смотришь на нее, как школьник? Если хочешь чмокнуть на прощание, так не стесняйся, целуй… – Она подтолкнула его к Марго. – Я отвернусь, если надо…

Базиль наклонился к девушке, припал губами к ее виску, а когда оторвался от нежной кожи, опустил голову и шепнул в самое ухо: «Если понадоблюсь – Мичурина 29–21».

Как только прощальный поцелуй был подарен, Мадам вытолкала Базиля из комнаты, захлопнула за собой дверь, схватила его за руку, оттащила далеко в угол (чтоб Марго не смогла увидеть их из своего чудо-окна) и зловещим шепотом произнесла:

– Убили еще одну мою девочку!

– Да ты что! – ахнул Базиль так натурально, что мысленно тут же вручил себе «Оскара» за лучшую мужскую роль.

– Представляешь? – всхлипнула она. – Не успела я оправиться от смерти Афродиты, как нате, еще один труп…

– Это ужасно, Мила… – Он обнял ее за плечи, погладил по полной руке. – Двое за несколько дней… Странно и страшно.

– Это страшно, ты прав, но ничего странного в происходящем я не вижу! Все ясно: кто-то решил уничтожить меня столь изощренным способом!

– Но кому это надо?

– О! У меня куча тайных врагов! Еще больше их у Моцарта! Гнобить меня могут для того, чтобы досадить ему!

– Я не думаю, Мила, что дело в Моцарте… Если б хотели досадить ему, выбрали бы более простой способ!

– Наверное, ты прав… – Мадам о чем-то ненадолго задумалась, затем развела руками со словами: – Тогда это мои злопыхатели активизировались!

– Кто они? Конкуренты?

– Они, мать их ети! Я ж королева этого города. Мой «Экзотик» – дворец удовольствий! А девочки – не прошмандовки какие-то, а настоящие жрицы любви! Гейши! Не просто умелые, здоровые, красивые, а эксклюзивные. Все до единой! – Она ткнула себя пальцем в пышную грудь. – Я в этом бизнесе девять лет. И за все эти годы никому не удалось меня переплюнуть! Уж сколько заведений открывалось: и массажные салоны, и нудистские рестораны, и бани, сауны, а все равно настоящий клиент (богатый, влиятельный, знаменитый) мой… Только моим девочкам платят по пятьсот баксов за ночь! Только к ним приезжают из Америки, Италии, Эмиратов… – Мадам перевела дух и подытожила: – Пока существует «Экзотик», остальные заведения так и останутся второсортными борделями, тут уж ничего не поделаешь…

– Значит, ты думаешь, что кто-то из конкурентов надумал скинуть тебя с пьедестала, убив твоих девочек?

– Без них не будет «Экзотика»…

– Но разве обязательно лишать жизни? Можно переманить, запугать, обмануть…

– Легче убить.

– Тогда нужно убить тебя. «Экзотик» – это ты, а не твои девочки. Девочек можно набрать других…

– Я, как говорят политики, формировала команду несколько лет. В 1998-м у меня уже было здание, были деньги, крыша, список предполагаемых клиентов, но я не открывалась еще год, потому что искала подходящих девушек. Год! Целых двенадцать месяцев я колесила по городам и поселкам. Ходила по клубам, барам, бассейнам, баням, клиникам пластической хирургии… Первыми ласточками были подружки гермафродиты: Кики и Афродита. Потом я нашла Далилу, Багиру, Еву, Венеру. Чуть позже Фани…

– Это кто такая?

– Фани карлица, только в отличие от Марго, очень маленькая и очень сильная, она из цирковой семьи, клоунесса. Два года у меня проработала, потом в Америку уехала – вышла замуж за штатовского эквилибриста. До сих пор письма пишет по электронке… – Она скрестила руки на груди, прислонилась спиной к стене и застыла, даже глаза остекленели, подвижными были только полные африканские губы. – У меня в штате всегда было шесть, семь девочек. Иногда больше, но не меньше… Так что сейчас «Экзотик» на грани закрытия!

– Плохо дело…

– Плохо, но не смертельно. Главное – остальных уберечь!

– Каким образом?

– Пока не знаю, но я что-нибудь придумаю… На сегодняшний момент у меня есть одна идея: «Экзотик» надо на время закрыть, чтобы конкуренты решили, будто сломали Мадам Бовари, и успокоились. – Ее глаза вновь загорелись. – А там посмотрим, кто кого!

– Значит, сегодня вы работать не будете?

– Сегодня точно не будем, даже если я передумаю закрываться.

– Почему?

– Ближе к вечеру Афродиту привезут. Я решила гроб здесь поставить… – Мадам ткнула пальцем вниз. – В гостиной. С покойником принято всю ночь перед погребением сидеть. Оплакивать его, молиться… Это старинный обычай, я не хочу его нарушать…

– Ты бабушек богомолок позвала? – несказанно удивился Базиль – представить набожных, укутанных в черные платки старух в интерьере «Экзотика» была выше его сил.

– Вот еще! Старые двуличные грымзы мне тут не нужны! Мы с девочками и поплачем, и помолимся… Все придут, даже Жизель, которая до жути боится покойников…

– У вас девичник или мужчины на оплакивание тоже допускаются? – спросил Базиль.

– Хочешь прийти?

– Если тебе нужна помощь или моральная поддержка, тогда приду…

– Мне или Марго? – Мадам хитро глянула на Базиля. – Как мне показалось, моя малышка тебе очень понравилась…

– Она чудесная… – не покривил душй Василий.

– Да. Она прелесть.

– Ну так что, Мила, мне приходить?

– Не надо. Девочки мне окажут и помощь, и поддержку… Мы посидим, поплачем, погрустим, выпьем водочки… К утру, скорее всего, напьемся… – Она сдержанно улыбнулась. – Зареванные пьяные женщины – зрелище не для слабонервных… Думаю, тебе не стоит на это смотреть. – Мадам взяла Базиля под руку и повлекла его за собой вниз по лестнице. – А сейчас мне нужно подготовить гостиную: завесить зеркала, снять гравюры, переставить мебель… В этом ты поможешь?

– Конечно.

– Тогда ступай в мой флигель, принеси оттуда подходящий по размеру стол, чтобы на него гроб поставить…

– А ключ?

– У меня не заперто.

Базиль вышел через кухню во внутренний двор. Прошел к флигелю по засыпанной гравием дорожке. Вошел в Милкины покои.

Небольшая, очень светлая прихожая понравилась Базилю. Элегантно, просто, изысканно. И пахнет хорошо: не духами или освежителями, а цветущей яблоней – это растущее во дворе дерево так благоухало.

Комната Мадам понравилась ему меньше. Вся розовая, в рюшках, помпонах, бантиках. Пуфик бархатный, покрывало оторочено мехом, подушки атласные с кисточками. Просто увеличенная до человеческих размеров комната куклы Барби. В ней он подходящей мебели не нашел. Зато в другой, библиотеке или кабинете, он обнаружил отличный стол: большой, овальный, на крепких гнутых ножках.

Вцепившись двумя руками в крышку, Базиль его приподнял. Стол оказался ужасно тяжелым, сразу ясно, не ДСП, пластик, ламинад, а дуб. Придется постараться, чтобы вытащить его из флигеля и внести в дом. Конечно, вдвоем нести было бы проще, но Базиль решил обойтись собственными силами – просить помощи у красавца охранника почему-то не хотелось… Наверное, из-за гордыни!

Доволочь стол до двери оказалось не самым сложным, трудности возникли после, когда Базиль попытался вытащить стол на улицу – он не пролезал в проем. Пришлось его положить на бок и пропихивать поэтапно: сначала две ножки, поворот, потом столешница, поворот, затем еще две ножки. Вытащив стол на крыльцо, Балиль так умаялся, будто весь день таскал мешки с цементом. Поэтому вместо того чтобы продолжать транспортировку, Голушко уселся на ступеньку и закурил…

Сделав две затяжки «Норд Стара», он опомнился и затушил сигарету. Склеротик старый, совсем забыл, что курит только кубинские сигары! Не дай бог, Милка увидит, с каким удовольствием он смолит дешевое «сено», тут же заподозрит неладное!

Базиль спрятал недокуренную сигарету в кулаке и направился к кустам, чтобы по-тихому ее выкинуть. Дошел до пышной акации, незаметно швырнул бычок в ветки, собрался уже возвращаться к своей ноше, но тут заметил в глубине сада деревянную беседку. Привлекла она внимание Базиля не своей красотой (от нее ничего не осталось, кроме петушка на крыше, да и тот больше походил на курицу, так как гребень с хвостом давно сгнили и отвалились), а запущенностью. Трухлявая, полуразвалившаяся, ветхая, с облупившимися лавками и изъеденными червями колоннами, она совершенно не вязалась со всем остальным: домом, стоянкой, садом, даже мусорными бачками. Дом был отреставрирован полностью, стоянка обустроена по первому разряду, сад ухожен, бачки выкрашены сочно-зеленой краской и отгорожены аккуратным заборчиком. Почему Моцарт не распорядился ее подновить? Почему не заставил снести? Эта развалюха, как бельмо на прекрасном глазу супермодели…

Заинтересованный и заинтригованный Базиль приблизился к беседке. Обошел ее кругом. Похлопал по высоким, еще крепким бортам. Ступил на высокое крыльцо, шагнул под дырявую крышу. Внутри беседка оказалась меньше, создавалось впечатление, что она стоит не на земле, а парит в воздухе – пол был поднят почти на полметра… А что тогда под ним? Погреб? Бомбоубежище? Бункер? Или просто канализационная шахта?

Базиль спустился с крыльца, вновь обошел беседку, осматривая ее более внимательно. Если под ней что-то есть, значит, должна быть дверь, ведущая в это что-то

Дойдя до третьей грани (беседка напоминала шестигранник, на который был поставлен конус-крыша), Базиль увидел ее… Дверь. Или скорее дверцу, потому что она была небольшой, в такую мог пройти человек, только согнувшись в три погибели. Но ее несерьезная величина компенсировалась серьезным материалом, из которого она была изготовлена…

– Стальная дверь с отличным замком, – с удивлением констатировал Базиль, рассмотрев ее в деталях. – Заперта, – добавил, когда торкнулся в нее. – Куда, интересно, она ведет? – Он глянул на особняк, прикинул расстояние от него до беседки. – Скорее всего, в дом… Потайной ход? Вполне вероятно… Не удивлюсь даже, если окажется, что вход в метрополитен – Моцарт мог себе позволить персональную ветку, соединяющую офис и любимый бордель…

Базиль отошел на шаг, осмотрелся. Трава около двери была немного примята, значит, к ней кто-то подходил до Базиля. Он наклонился, потрогал мягкую зелень рукой, запустил пальцы между листьями одуванчика, нащупал какой-то небольшой предмет цилиндрической формы, поднял… Это была «пальчиковая» батарейка, такие вставляют в электронные будильники, телевизионные пульты, плееры, карманные фонарики… Вот! Именно в фонарик она, скорее всего, и была вставлена до того, как ее выкинули… Наверняка, человек, шедший сюда, чтобы проникнуть в подземный ход, взял с собой фонарь, но батарейка в нем оказалась негодной, поэтому он заменил ее на другую, а использованную выкинул…

Василий повертел находку в руках. Батарейка блестела золотыми буквами, переливалась гладкой черной поверхностью. Похоже, выкинули ее не так давно, быть может, несколько дней назад… Значит, лазом пользуется еще кто-то кроме Моцарта. Только кто?

– Базик, черт тебя подери! – донесся до него зычный голос Мадам. – Ты где запропал?

Сунув батарейку в карман, Голушко вышел из кустов.

– Тут я, – отозвался он.

– Ты че там делаешь? – удивилась Мадам.

– Беседку рассматриваю.

– А че на нее смотреть? Обычная гнилушка…

– Вот и я о том же… – Базиль выбрался из зарослей, подошел к Милке. – Не вяжется с окружающим великолепием… Смотрится как нищенка, затесавшаяся в ряды богачей…

– Я бы ее к чертовой матери снесла, да боюсь, Моте это не понравится… – Она насупилась. – В ней дверь есть, которой он часто пользовался…

– Я видел… – Кивнул Базиль. – Крепкая такая, добротная… И замок ладный – сразу видно, хрен взломаешь…

– Это точно! Настоящее швейцарское качество. – Мадам указала пальцем на особняк. – Там, в доме, есть другая дверь, похожая, только побольше, но точно с таким же замком… Между ними тоннель…

Базиль присвистнул.

– Ни фига себе! И часто Моцарт им пользовался?

– Да постоянно по нему шастал! – Глаза Мадам округлились. – Но никого другого не пускал, даже меня… А уж как трясся над ключом! Даже спал с ним!

– Моцарт чего-то опасался?

– Он всего опасался! И всех! Никому не доверял, всех считал потенциальными врагами…

– Даже тебя?

– Нет, я единственная, кому он верил, как себе, – она горделиво улыбнулась. – А вот дружкам своим нет… Постоянно их проверял на «вшивость»!

– Каким образом?

– Приводил их в «Экзотик», поил, кормил, а в разгар вечера оставлял одних… Типа, окосел, я, братцы, баинькать пойду… Но вместо того, чтобы лечь, он нырял в свой тоннель, спускался по ступенькам, останавливался у слухового окна гостиной и грел уши, ему было интересно, о чем дружки за его спиной шушукаются…

– И каковы результаты «вшивых» проверок?

– Два его приятеля после визита в «Экзотик» умерли при загадочных обстоятельствах…

– Понятно, – протянул Базиль. – Но не все… – Он пристально посмотрел на лишенного своих вторичных половых признаков деревянного петушка на крыше и спросил: – Мне одно не ясно: почему Мотя беседку не стал реставрировать?

– Ее не реставрировать, а перестраивать надо было: дерево сгнило. Особенно доски пола – в тоннеле сыро…

– То есть беседку надо было снести, а на ее месте возвести новую?

– По уму так, но Мотя и слушать об этом не хотел – боялся, что плотники, каменщики и бетонщики что-нибудь напутают или повредят, и тоннель обвалиться… Ходу-то этому сто лет! Там, наверняка, все уже погнило: опоры, балки, они ж из дерева… – Она раздраженно тряхнула головой. – Я его уговаривала рабочих в тоннель пустить, чтоб залили там все цементом, а он ни в какую… Он и двери с замками за границей заказывал, устанавливали их тоже иностранцы, представители фирмы-изготовителя… Говорил, этих точно никто не подкупит, этим раз заказали один ключ, они один и сделают. А наши запросто могут дубликатик сварганить, а потом пихнуть его моим врагам!

– Ключ был один?

– Да, подходил к обоим замкам. Красивый такой: тонкий, изящный, с причудливой бородкой… Мотя его на шейной цепочке носил, вместе с остальной дребеденью: крестом, иконкой, оберегом от сглаза, кулоном с его знаком зодиака. Эту цепь он никогда не снимал, даже в душе… – Мадам горестно воздохнула. – Взяли его тоже с ней…

Базиль тронул себя за бедро, нащупал под тканью цилиндрический предмет, найденный пять минут назад, медленно убрал руку и задумчиво спросил:

– Значит, сейчас тоннель не используется?

– Естественно! Как в него попасть без ключа от дверей? Да и кому он нужен, этот тоннель! – Она махнула рукой, как бы говоря «не стоит об этом даже беседовать». – Мне лично нет! Я не мышь-полевка, чтобы по норам шастать!

– А когда Моцарта взяли?

– В конце 2001-го…

– Выходит, ходом не пользовались семь лет…

– Даже больше! Мотя сам в последнее время редко им пользовался, говорил, что с потолка земля стала сыпаться. Так что теперь тоннель, может, даже обвалился… – Мадам замолчала, о чем-то раздумывая, потом отмерла и легонько треснула Базиля по загривку. – И вообще, че ты пристал ко мне с этим тоннелем?

– Интересно…

– Вот вечно вам, мужикам, интересна всякая ерунда! Башка вся седая, а туда же – в «казаков-разбойников» играть! – Она взяла его за руку. – Пошли, стол надо ставить… А то скоро Афу привезут – мне уже звонили…

Базиль дал себя увести. А про то, что тоннелем пользовались всего несколько дней назад, он почему-то Мадам не сказал.

Митрофан

Рабочий день близился к концу. Митрофан восседал за своим столом, тупо глядя на неподписанный ордер. С обеда до вечера он гонялся за Слоновым, но так и не смог с ним встретиться. Голушко к нему в приемную – Слонов в мэрию, Голушко в мэрию, Слонов уже отчалил в суд, Митрофан туда, Элефант назад. Так целый день в «кошки-мышки» проиграли, вместо того, чтобы работать. Ладно еще секретарша Леночка сжалилась над страшим следователем – соединила его с прокурором, и Митрофан смог с ним поговорить по телефону. Из разговора стало ясно, что Слонов ускользал от Голушко не специально, у него действительно была масса дел, и ордер он подпишет завтра прямо с утра. Выходит, зря Митрофан его костерил! Жаль только, что день потрачен впустую…

Голушко глянул на часы – уже половина шестого, а Леха еще не вернулся из похода в городской сервис-центр компании «Билайн» – именно ее абонентом была покойная Валентина Талаева. Долгонько он ходит, уж не зарулил ли по дороге в пивнушку? Старший опер себе иногда это позволял, оправдываясь тем, что от беготни у него разболелась голова, а таблетки запивать он привык светлым «Макарием».

Стоило Митрофану вспомнить о Смирнове, как дверь кабинета распахнулась, и в кабинет ввалился Леха собственной персоной.

– Вот говорят, вспомни дурака, он и появится, – прокомментировал его появление Митрофан.

– Сам дурак, – буркнул Леха и сел напротив, оседлав стул. – Но я тоже хорош…

– Узнал?

– Узнал.

– Ну и? – не тратя лишних слов, спросил Митрофан.

– Звонок, произведенный в 4:02 утра, был адресован Трегубовой Татьяне Геннадьевне 1946 года рождения. И Татьяна Геннадьевна звонила нашей покойнице, только на сорок минут раньше…

– Ну? – подбодрил Смирнова Митрофан.

– Съездил я к ней, побеседовал.

– Кто она такая?

– Учительница биологии в средней школе номер сто пять.

– Ну, ну? Дальше… – Голушко аж привстал со стула от нетерпения.

– Телефон ей ученики подарили на Новый год… Видал, Василич, какие сейчас подарки училкам делают! Не цветы и конфеты, а мобильники! Не важно, что самые простенькие «Моторолки», и они две штуки стоят!

– Не отвлекайся, Леша!

– Подарили, значит, она подключилась, две недели с ним походила, и его украли.

– Не понимаю пока…

– Вор наглый попался – симку выкидывать не стал, жалко же выбрасывать, на счету восемь долларов! – Леха уничижительно фыркнул. – Она звонила на свой бывший номер, стыдила вора, просила телефон вернуть, но он и не подумал…

– После этого она пошла в милицию? – с надеждой спросил Митрофан.

– Нет, она смирилась, а вместо украденного купила новый телефон, такой же модели – чтоб ученики не задавали лишних вопросов.

– Она не знала, что ее трубку можно найти и вернуть?

– Нет… Думала, что раз пропал, то с концами… – Леха поправил воображаемые очки и заговорил скрипучим голосом. – Недавно у меня кошелек украли, так ведь не нашли. А за полгода до этого магнитофон украли, тоже не нашли. Почему телефон должны найти? – Он крутанул пальцем у виска. – Учительница-пенсионерка. Старая дева. Помешанная на биологии. Еще комментарии нужны?

– Выходит, что человек, убивший двух проституток, еще четыре месяца назад промышлял воровством сотовых телефонов? Хрень какая!

– Он мог купить ворованный телефон. Вместе с сим-картой. Мог позаимствовать, чтобы сделать звонок…

– Но теперь, конечно, он «вне зоны досягаемости»?

– Оба телефона уничтожены, это как пить дать!

– Значит, ниточка оборвалась?

– Ну мы же, Мить, в глубине души не очень на нее рассчитывали, правда? Найти преступника по звонку было бы слишком просто…

– А мы не ищем легких путей, – закончил его мысль Митрофан. – Что ж, придется начинать с начала.

Леха поерзал на стуле, похлопал себя по животу и, скроив жалостную мину (точно, как кот в сапогах из «Шрека-2»), попросил:

– Дай сальца, а? Жрать хочу, сил нет…

– Нет у меня сала, не ем я его!

– Да ладно врать-то! Заначил, наверное, где-нибудь в сейфе, просто делиться не хочешь…

– Смирнов, я тебя сейчас убью, – прорычал Голушко. – На сало забью!

– Не надо, с меня много не срежешь…

– Тогда замолчи.

– А ты заткни мне рот смачным куском!

– Сыр будешь?

– Буду, – закивал головой Леха. – С булкой и маслом.

– А с крекерами?

Смирнов скорчил недовольную гримасу, но согласился, не раздумывая:

– Ладно, давай с крекерами…

Голушко вынул из мини-холодильника (макси ему был без надобности, поэтому казенную «Свиягу» он отдал соседям, а себе купил малютку «Самсунг») кусок купленного днем «Рокфора», порезал его тонкими ломтиками, выложил в блюдце постный крекер «Монастырский», по стаканам разлил настой зверобоя.

– Это чего? – спросил Леха, щелкнув пальцем по стеклу.

– Зверобой.

Леха просиял, схватил стакан двумя руками.

– Сколько в нем градусов?

– Нисколько.

– Какое разочарование, – с неподдельным сожалением заметил тот. – А я уж подумал, что ты потихоньку в человека превращаешься – глушишь втихарку…

– Ешь и не болтай.

Смирнов послушно вгрызся в кусок сыра.

– Ну как? – поинтересовался Митрофан.

– С голодухи сойдет. Только он у тебя не свежий. Заплесневел маленько… Ты сходил бы в магазин, заведующей пожаловался… Не дело это – просроченный сыр покупателям втюхивать!

Голушко не стал разубеждать Леху, только улыбнулся в усы.

– Завтра похороны, – с набитым ртом проговорил тот. – Всех кукол Мадам можно прямо у церковных ворот вылавливать и повестки им вручать.

– Так и сделаем.

– Сам пойдешь?

– Ну уж нет… Смотреть на то, как ряженые в траурные одежды проститутки будут, рыдая, падать на гроб, нет никакого желания, так что я пас!

– Тогда я схожу, не возражаешь? – Леха облизнул губы, причмокнул. Митрофан сначала подумал, что ему сыр так понравился, но оказалось, что у Лехи просто разыгралось воображение, так как начмокавшись, он заявил: – Падать они будут грудью… – Он выставил перед собой руки, согнутые в локтях, изображая гигантский бюст. – Гру-у-у-дью! Если хотя бы у половины из них такие буфера, как у покойной, тогда пищей для эротических фантазий я обеспечен на месяц вперед!

– Смирнов, тебе под сороковник, у тебя жена, почему ты, как армейский салага, постоянно думаешь о сексе?

– Это нормально, Митя! Каждый мужчина думает о сексе не реже тридцати раз за день! Это статистика!

– Глупость это, а не статистика. Я, например, о сексе совсем не думаю…

– Врешь!

– Не думаю, – возвысил голос Голушко.

– Еще скажи, что тебе эротические сны не снятся…

– Нет.

– Так не бывает! – Леха, прищурившись, посмотрел на Голушко и спросил: – Вот скажи мне, снится ли тебе когда-нибудь, как ты по лестнице поднимаешься?

– Бывает, – пожал плечами Митрофан.

– Вот! А это, между прочим, символ полового акта!

– Сам придумал?

– Нет, старик Фрейд. – Смирнов щелкнул пальцами. – Из этого вывод, что ты подавляешь свои сексуальные желания…

– Катись ты вместе со своим Зигмундом, ясно?

Леха ни грамма не обиделся, более того, стал поглядывать на Голушко с видимым превосходством. Митрофан швырнул в товарища скомканную бумажную салфетку, чтобы согнать с его лица спесивое выражение, а когда она угодила Смирнову прямо в лоб, сказал:

– Завтра с утра я в «Экзотик» наведаюсь. Присоединишься?

– Е с оф кос, а зачем?

Митрофан показал глазами на ордер.

– Слонов обещался с утрянки подписать!

– Не могет такого быть… – Леха скорчил гримасу, должную выразить всю степень его удивления. – Сподобился, зараза!

– Заметь, именно завтра утром! Не сегодня, а завтра! Сечешь?

– Боялся, что если сразу подпишет, то мы к Мадам Бовари прямо вечером и наведаемся…

– И застукаем там весь городской бомонд…

– Или его самого!

– Это вряд ли, теперь он, наверняка, на пушечный выстрел к «Экзотику» не подходит…

– Подавляя свои сексуальные желания! – Леха выставил указательный палец и ткнул им в сторону Митрофана. – В этом вы с ним похожи!

– Ах так! – Голушко прищурился. – Вот ты, значит, как… Ну ладно. – Он достал из стола бумажку, на которой его же рукой был нацарапан адрес. – Вот тебе наказание за словоблудие!

– Что это?

– Адрес.

– Я вижу. – Леха пробежал глазами по строчкам. – Улица Маяковского, дом 3, что там находится?

– Ресторан «Монреаль». Его хозяин Кречетов Андрей Игнатьевич был постоянным клиентом Афродиты, в ночь ее убийства наведывался в «Экзотик», сам понимаешь, для чего… – Он брезгливо поморщился. – Обычно говорят, «последний, кто видел ее живой», в нашем случае это будет звучать так: «Кречетов – последний, кто имел ее живой»… Сходи, побеседуй с ним. Будет отпираться, скажи, есть свидетели, видевшие его в «Экзотике» именно в ту ночь…

– А они есть?

– Если понадобятся – будут.

Смирнов глянул на часы.

– До конца рабочего дня осталось десять минут, а до Маяковки добираться двадцать пять, – возмутился он. – Мне за сверхурочную кто платить будет?

– Напиши заявление на имя начальника, быть может, он накинет к твоему жалованию рублей пятьдесят…

Леха показал Голушко язык, положил на него последний кусок сыра, отправил его в рот, не жуя, проглотил и недовольно сказал:

– Я, между прочим, сегодня даже не пообедал, а ты меня хочешь без ужина оставить…

– Ты слопал двести граммов первоклассного сыра! И полкило крекеров, имей совесть!

– Это ты имей! Сам домой пойдешь, а я…

– Я иду не домой: на семь у меня назначена встреча с Конем. – Голушко вынул из ящика стола очередную бумажку с адресом. – Клуб «Павлин» на набережной знаешь?

– Крутое заведение. Вход три сотки. Самое дешевое пиво полторы, бутылка «шампуси» пятихатка, приваттанец три тысячи!

– Клуб принадлежит Коню. Там он сегодня и будет меня принимать…

– Вот ты какой! Сам в клуб, где девочки сиськами трясут за мою месячную зарплату…

– За полумесячную, не преувеличивай!

– А мне, значит, в занюханную забегаловку тащиться!

– Дорогой итальянский ресторан ты называешь «забегаловкой»?

– «Монреаль» – это итальянский ресторан?

– Да!

– Не понял юмора, – Леха скривил губы в глуповатой улыбке выпускника спецшколы для умственно отсталых детей. – Монреаль ведь в Канаде находится?

– Да.

– Тогда почему итальянский ресторан носит имя канадского города?

– Вот у хозяина и спросишь. – Митрофан пододвинул Лехе тарелку с последним крекером. – Доедай и катись.

– Кречетов точно будет в ресторане?

– Да. Я разговаривал с ним по телефону час назад, он обещал никуда не отлучаться…

– Как думаешь, меня там покормят?

– Тебя обязательно, – делая ударение на первом слове, сказал Митрофан. – Как посмотрят в твои голодные глаза…

– Я побежал! – Леха вскочил со стула, залпом выпил настой зверобоя, поморщился. – Жалко, что от вина придется отказаться. Я ж при исполнении… Но тарелку спагетти точно съем!

– Главное, не забудь за едой о главном, – крикнул вслед уносящемуся оперу Голушко. – И не наглей там! Тарелку спагетти, и все!

– А если добавку предложат? – спросил Леха, просовывая голову в дверь.

– Добавку расценивай как взятку! То есть отказывайся наотрез!

Смирнов тут же испарился, а Митрофан доел остатки сыра, сполоснул стаканы, руки, вспотевшее лицо, после чего покинул кабинет. До набережной ехать почти полчаса, а он не хотел опаздывать на встречу с бывшим продюсером покойной Афродиты.

Марго

Траурный платок Марго сделала из рукава черного кружевного пеньюара. Натянула темно-синие джинсы и футболку цвета «мокрый асфальт» – более подходящего одеяния найти не удалось.

Перед тем как выйти из комнаты, она выглянула в окно. Первое, что увидела, это гроб, стоящий на круглом столе с гнутыми ножками (красное дерево, серебро, инкрустация, ХVIII век). В нем лежала мертвая Афродита, закутанная в белоснежный саван. У изголовья стояли цветы: белые хризантемы, ее любимые. Чуть в отдалении старинная икона, принесенная Багирой (ее она стащила из отчего дома, перед тем как сбежать), свечи, опущенные в стаканы с пшеном, большая фотография покойной. Вокруг гроба сидели девочки. Пришли пока не все, только трое: Багира, Далила, Жизель. Запаздывали Мамба, Ева и Катя. Первой было долго добираться, у второй приболел ребенок, третья училась в университете на вечернем отделении…

Марго задернула драпировку, поправила платок, вышла.

Спускаясь по лестнице, она разглядывала лица девочек: непривычно скорбные, застывшие, постаревшие… Она никогда не замечала, что горе настолько состаривает даже самые молодые лица. Вот взять, например, Далилу. Обычно она веселая, озорная, улыбающаяся во весь рот, от этого юная, свежая, но сейчас без ямочек на щеках, без хитро прищуренных глаз, вздернутого носика, она уже не казалась такой юной. Тридцать с хорошим хвостиком, именно столько дала бы ей Марго. Жизель и вовсе походила на старуху. Умело накрашенную, загримированную, подтянутую в клинике тетку. Только сейчас Марго обратила внимание на то, что у Жизели глубокие скорбные складки у рта. Через пяток лет они станут еще глубже, и лицо приобретет бульдожье выражение…

– Вот и Маргоша! – воскликнула Мадам, увидев девушку на лестнице. – Девочки, помогите ей спуститься…

Багира встала со стула, подошла к Маргарите, подала ей руку, чтоб та на нее оперлась, и повела вниз.

– Во сколько похороны? – бесстрастным голосом киношного андроида спросила Жизель.

– Вынос в двенадцать. Погребение в час, – ответила Мадам.

– Отпевать будут?

– Афа некрещеная.

– А крест носила, – заметила Далила.

– Как украшение… В Бога она не верила.

– Как и я, – прошелестела Жизель.

– Бог есть, даже если вы в него не верите, – убежденно сказала Багира, усадив Марго в кресло рядом с Мадам. – Он нас спасет…

– Тогда почему он не спас те двадцать миллионов человек, которые погибли в войну? – все так же бесстрастно спросила Жизель. – Где он был, когда их сотнями сжигали в крематориях?

– С ними.

– С ними его не было. С ними были горе и страх… – Она уставилась пустыми глазами в мертвое лицо Афродиты. Всем было ясно, что горюет она не по двадцати миллионам жертв Великой Отечественной, а по одному человеку, погибшему на рельсах. – И ничего больше… Пустота!

– Опять травы накурилась? – нахмурилась Мадам. – Вечно ты, как косяк задавишь, ахинею несешь…

– Я ей говорила, пей лучше водку, – встряла Далила, – но она не слушает: чебарит и чебарит! И ладно бы на нее, как на других, трава действовала, так ведь нет! Все хохочут, звездам улыбаются, а Жизель сядет, в одну точку уставится и бормочет всякий вздор…

Жизель никак не отреагировала на их слова, только перевела взгляд с лица Афродиты на свои руки.

«Интересно, – подумала Марго. – Эти искусственные пальцы могут сжимать пистолет? Могут крепко его держать, нажимать на курок? Жизель часто жаловалась на то, что до сих пор не свыклась с ними, не научилась действовать ими, как родными руками. Протезы не слушались ее, поэтому она постоянно что-то роняла: то вилку, то сумку, то стакан. Писать и вовсе не могла. Тогда зачем ей понадобился пистолет? Оружие, которым не сможешь воспользоваться, бесполезно… Значит, ей по силам его удержать! Значит, когда надо, она способна заставить чужеродные конечности действовать…»

Жизель заметила пристальный взгляд Марго, повернула к ней свою гладкую змеиную голову и хрипло спросила:

– Что смотришь? Пытаешься прочитать мои мысли?

– У тебя есть пистолет? – выпалила Марго, не успев подумать, стоило ли задавать этот вопрос или нет.

– Есть, а что?

– Зачем он тебе?

– Для самозащиты.

– Покажи.

– Он дома. – Жизель отвернулась от Марго и вперила свой взгляд в восковое лицо покойницы. – Сегодня мне ничто не грозит, ведь так, Афа?

– Вот до чего докурилась, уже с мертвецами разговаривает! – сокрушенно покачала головой Далила.

– Я только с ними и разговариваю… С живыми неинтересно… – Жизель облизнула сухие губы. – Раньше у меня был один собеседник, теперь три… – Она улыбнулась своей фирменной улыбкой Ганнибала Лектора. – Если завтра еще кого-нибудь убьют, круг моего общения расширится!

– Не могу больше ее слушать, – психанула Багира. – Скажите ей, Мадам, пусть заткнется!

Жизель рассмеялась, от ее смеха по коже Марго побежали мурашки. Похоже, последние смерти довели несчастную балерину до полного сумасшествия.

– Совсем с катушек съехала, – озвучила Далила мысли Марго. – Если так пойдет, то через пару дней тебя в смирительную рубашку запеленают…

Жизель, не переставая хохотать, встала со стула, вытянула свои протезы вперед и медленными шагами стала приближаться к Далиле.

– Ты чего? – струхнула та.

– В одном черном-черном доме, – замогильным голосом заговорила Жизель, – была черная-черная комната, в этой черной-черной комнате стоял черный-черный гроб…

– Уйди от меня, – в панике воскликнула Далила, отступая. – Ненормальная!

– Из черного-черного гроба…

– Замолчи!

– Вылезла черная-черная рука! – Жизель выбросила протезы вперед, молниеносно обхватила пальцами шею Далилы. – И задушила глупую проститутку! А потом ей ничего за это не было, потому что она сумасшедшая! – Закончив свою страшную сказку вполне нормальным голосом, Жизель отпустила шею насмерть перепуганной Далилы. – Так что не вякай, а то быстро тебе шею сверну! И не смей больше называть меня ненормальной!

Далила заревела и кинулась к Мадам, чтоб та ее пожалела. А Жизель как ни в чем не бывало опустилась на стул, сложила черные-черные руки на коленях и тихо, даже нежно сказала, обратив взор на Афродиту:

– Прости, дорогая, за этот спектакль, но я не смогла сдержаться… Она меня достала…

Она замолкла, наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей и всхлипами Далилы. Когда пауза затянулась настолько, что всем стало не по себе, в гостиную ворвался звонкий голос Черной Мамбы:

– А вот и мы!

Затем в комнате появилась она в компании с Евой. Мамба была одета в свободное красное платье до щиколоток, расшитое золотой вышивкой, а Ева в черную юбку, белую рубашку и скучный пиджачок, сшитый из полушерстяного материала расцветки «гусиная лапка».

– Вы чего так вырядились? – спросила Багира.

– Я в траурных одеждах моего народа, – разъяснила Мамба. – Я, конечно, не знаю, из какой африканской страны мой отец родом, но у многих негритянских племен именно красный является цветом скорби…

– А я всегда так хожу, – заявила Ева, доставая из кармана черный платок в мелкий белый горох. – По мнению моих домашних, именно так одеваются барменши…

Повязав платок, она перекрестилась на икону, потом подошла к гробу, пристально посмотрела на белое лицо покойной.

– Как живая… Гримировали, что ли?

– Нет, – ответила Мадам. – Только спиртовой компресс сделали…

– Надо же, как сохранилась…

– А Венеру когда отдадут? – спросила Мамба, из чего Марго сделала вывод, что девочки уже в курсе произошедшего несчастья.

– Дня через два, не раньше…

– А хоронить кто будет, тоже мы?

– Нет, у нее куча родственников: мать, брат, племянники… Даже муж бывший объявился… – Мадам поправила кокетливый беретик из черного бархата, которым покрыла голову (платков она не носила) и, не скрывая обиды, добавила: – И все меня проклинают!

– Почему?

– Я, видите ли, погубила их Валечку!

– А вы-то тут при чем?

– Мол, если бы я не сделала из нее развратную женщину, она была бы жива!

– Это они вам сказали?

– Сказали? Щас! Орали в четыре глотки! Мамаша, братец, племяшка и муженек! – Она беззвучно выругалась. – А громче всех козел этот безрогий! Он, оказывается, официально не был с Венерой разведен. И теперь на квартиру претендует и на тачку…

– А остальные?

– Лижут ему жопу, чтобы наследник не забыл о них, когда будет добро Валькино присваивать! – Мадам выругалась еще экспрессивнее. – Налетели, как мухи на падаль! Никого не было, пока жива была! Ни одна скотина даже с днем рождения не поздравляла, не говоря уж о том, чтоб апельсинов принести, когда она в больнице лежала… А теперь нате – целая свора родственников! – Она занесла кулак над ручкой кресла, чтобы долбануть по ней, но вовремя остановилась, вспомнив о лежащей в двух шагах от нее покойнице. – Я хотела им помощь предложить, а они решили, будто я собираюсь Валькино богатство у них отсуживать… Придурки!

– А у Афки родственники есть? – спросила Ева.

– Нет, мать ее умерла много лет назад, отец еще раньше… Алкаши они были.

– Кому тогда все ее добро достанется? У нее всего полно…

– Да уж, – поддакнула Далила. – У Афки добра было поболе, чем у Венерки… Квартира шикарная, тачка, цацки, меха…

– Думаю, она оставила завещание, – предположила Мадам. – Сейчас все так делают…

– И кому она могла все завещать?

– Лучшей подруге, любимому человеку, приюту для беспризорных собак, детям-инвалидам… Мне продолжить список?

Далила ответить не успела, так как в этот момент на пороге гостиной показались брат и сестра Ли. Игорь поздоровался со всеми кивком головы, усадил Катю в кресло, постоял несколько секунд у гроба, склонив голову, потом удалился в кухню.

Пару минут женщины сидели в полной тишине (на этот раз ее не нарушал даже треск свечей – они догорели и погасли), пока Мадам не пробормотала:

– Сидим, как дуры… И ни одна не знает, что надо делать.

– Молиться, – подала голос Ева.

– Ты молитвы знаешь?

– Нет.

– А кто знает?

Все молчали.

– Ну хотя бы «Отче наш…»?

– Я, – робко выговорила Багира. – Только не до конца… Меня бабушка ей в детстве учила…

– А разве армяне христиане? – удивилась Катя. – Я думала, все кавказцы мусульмане.

– Мы, армяне, чтоб ты знала, приняла эту религию раньше русских. А теперь помолчи, басурманка, я молиться буду.

Она подошла к гробу, наклонила голову, закрыла глаза, сложила ладони лодочкой и зашептала молитву. Остальные начали креститься. Даже обряженная в траурные одежды африканских предков Мамба.

Спустя минуту Багира замолчала.

– Все что ли? – спросила Ева.

– Все.

– Это молитва такая короткая или твоя память?

– Молитва.

– А «аминь» ты сказала? – забеспокоилась Катя, три месяца назад по просьбе жениха примкнувшая к христианскому миру, и считавшая, что без «аминь» ни одна молитва не дойдет до ушей господа.

– Сказала, не волнуйся… – Багира посмотрела на Мадам. – А теперь что делать?

– Не знаю, – устало сказала та. – В деревне, где я выросла, было много похоронных ритуалов… Но я ни одного не помню… Знаю только, что покойника в ночь перед погребением нельзя одного оставлять… А почему, понятия не имею.

Ева поднялась с кресла, подошла к столику, где стояла икона, вынула из стаканов огарки, в пшено поставила новые свечи, зажгла их, молча вернулась на свое место.

Все сидели с каменными лицами, не зная, что сказать. Всем было неуютно от этого незнания. И плакать почему-то не хотелось. Даже Марго, которая все бы отдала, чтобы вернуть Афродиту, не могла выдавить из себя положенную случаю слезу.

– Давайте выпьем, – неожиданно предложила Мадам. – Водочки.

– Давайте, – быстро согласилась непьющая Ева.

– Давайте, – согласились все остальные.

Катя метнулась к стойке, сняла с полки литровую бутылку «Абсолюта», вытащила из ящика хрустальные стопочки.

– Стаканы доставай, – скомандовала Мадам. – За упокой из мелкой посуды не пьют. – Она тронула Далилу за руку. – А ты сбегай мужиков пригласи, пусть с нами хряпнут…

Та унеслась, Катя достала высокие стаканы для коктейлей, Ева вытащила из сумки сдобные одуряюще пахнувшие пирожки, деловито разложила их по тарелкам.

– Три часа назад напекла. С рыбой, грибами, капустой. С мясом не стала, потому что не знаю, сейчас пост или нет…

Когда все приготовления были завершены и мужчины явились в гостиную, Мадам подняла наполненный больше чем наполовину стакан и коротко бросила:

– За Афу!

Игорь потянулся своим стаканом к Мадам, но она отстранила его.

– Не чокаясь. До дна.

Марго, которая пила водку только дважды в жизни (один раз на поминках мамы и бабушки, второй после того, как упала в ледяную воду), с ужасом посмотрела на свой стакан. Даже если учесть, что он наполнен не до краев, все равно водки в нем около ста восьмидесяти миллилитров. Если она выпьет залпом такое количество «Абсолюта», завтра придется хоронить не только Афродиту, но и Маргариту, скончавшуюся от алкогольного отравления.

Когда все опорожнили стаканы, Марго все еще таращилась на свой.

– Ты чего не пьешь? – спросила Ева, после того, как затолкала в рот пирог.

– Я столько не смогу…

– Пей сколько сможешь. Только помни, что на дне стакана ты зло оставляешь… – Она схватила еще один пирог. – А ты же не держишь зла на Афродиту?

Марго посмотрела на укутанную в белое кружево подругу. На ее красивое безмятежное лицо. На чистый лоб. На ставшие целомудренными губы. Без макияжа, без зовущей улыбки, Афродита выглядела очень невинно. Как святая дева… На такую нельзя злиться.

Марго поднесла стакан ко рту, глубоко вдохнула и сделала первый глоток.

– Пей залпом, – подсказала Ева. – Не делай перерывов между глотками, это тебе не лимонад…

Да уж! Меньше всего водка напоминала лимонад: ни вкуса, ни сладости, ни пузырьков. Но и противно не было. Немного горько, и только.

Опорожнив стакан, Марго закашлялась.

– Выдохни, – опять пришла на помощь Ева. – А потом закуси.

Марго выпустила из легких воздух, засунула в рот дольку лимона.

– Лучше? – участливо поинтересовалась Катя и протянула ей пирог. – Поешь, иначе окосеешь.

Послушно взяв пирог из рук кореянки, Марго стала его жевать.

Остальные тоже заработали челюстями, даже вечно голодающая Жизель (она как коза питалась только растительной пищей, типа шпината, салата, цветной капусты) откусила от рыбного пирога и с видимым аппетитом начала его пережевывать.

Марго вяло доела пирог. Несмотря на то что он был очень вкусным, добавки она не взяла – аппетита не было. В желудке жгло, в горле першило и почему-то хотелось выпить еще немного водки.

– Повторим? – ни к кому не обращаясь, спросила Жизель. – Или покурим? Могу угостить косячком…

– Только этого не хватало, – сердито буркнула Ева. – После водки траву курить – гиблое дело. Давайте лучше еще по половинке стакана. И все!

Все согласно закивали.

Катя притащила из бара еще одну литровку. Разлила по стаканам.

– Давайте теперь за Венеру, – сказала Мадам. – На похороны ее мы вряд ли попадем, так хоть сейчас помянем…

– Почему не попадем? – проговорила Марго неразборчиво – язык ни с того ни с сего стал толстым, неповоротливым, словно неродным.

– Родственнички ее в своей деревне хоронить будут… Как только менты разрешат Вальку из морга забрать, они ее увезут…

– Тогда за Вальку! – выдохнула Марго, хватая свой стакан. – До дна!

До дна, правда, не получилось – водка застряла в горле и проходить в пищевод не желала категорически. Не совсем красиво повели себя и некоторые части тела Марго, например, голова – она начала дико кружиться. Руки стали ватными, в глазах появился туман, а в ушах гул. Сквозь этот гул до нее донесся обеспокоенный голос Мадам:

– Маргоша-то у нас поплыла. Как бы не поплохело ей…

– С непривычки может, – подхватила Далила. – Она же практически не пьет…

– Я в порядке, – медленно, едва ворочая непослушным языком, сказала Марго. – В порядке…

– Отбери у нее стакан, – скомандовала Мадам. – Иначе вылакает, а потом помирать будет…

Из нечувствительных пальцев Марго кто-то (Багира что ли?) вытащил стакан. Кто-то обнял ее. Кто-то сунул в рот лимон. Марго опустила голову на чье-то плечо, закрыла глаза.

– Сейчас уснет, – долетело до нее издали. – Отнести бы ее надо… В комнату, на кровать…