/ Language: Русский / Genre:detective,

Призраки Солнечного Юга

Ольга Володарская

ЧЕЛОВЕК шел по коридору и улыбался. Ему было хорошо: легко и радостно. А почему он и сам не знал. Ни почему. Просто так. ЧЕЛОВЕК уж и не помнил, когда ему было так хорошо … Обычно ему было плохо, тяжело и грустно. Обычно он страдал от того, что жизнь поступила с ним несправедливо, от того, что он так одинок, несчастен, слаб… Страдал от вечной боли в сломанной семь лет назад ключице… От тоски… Отчаяния… А в последнее время еще и от этой удушающей жары, от навязчивых запахов шашлыков, от многолюдья, толчеи, глупого веселья туристов, их флирта, гогота, пьянства… Но в это утро все было по-другому...

ru ru Black Jack FB Tools 2005-12-21 E5A75556-C2A7-4739-BA40-AABE3D57BCAB 1.0

Ольга ВОЛОДАРСКАЯ

ПРИЗРАКИ СОЛНЕЧНОГО ЮГА

«Солнечный юг» — вымысел автора.

Санатория с таким названием в Адлере не существует

Глава 1

Где-то на солнечном юге…

ЧЕЛОВЕК шел по коридору и улыбался. Ему было хорошо: легко и радостно. А почему он и сам не знал. Ни почему. Просто так.

ЧЕЛОВЕК уж и не помнил, когда ему было так хорошо … Обычно ему было плохо, тяжело и грустно. Обычно он страдал от того, что жизнь поступила с ним несправедливо, от того, что он так одинок, несчастен, слаб… Страдал от вечной боли в сломанной семь лет назад ключице… От тоски… Отчаяния… А в последнее время еще и от этой удушающей жары, от навязчивых запахов шашлыков, от многолюдья, толчеи, глупого веселья туристов, их флирта, гогота, пьянства…

Но в это утро все было по-другому. И жара не была удушающей, и ключица не ныла (впервые за семь лет!), и в коридоре стояла непривычная тишина. Даже туристы — вот навстречу бредет парочка влюбленных курортников — казались не такими мерзкими. ЧЕЛОВЕК улыбнулся им. Но они не заметили его улыбки, они были поглощены друг другом… А они даже симпатичные — подумал ЧЕЛОВЕК, окидывая беглым взглядом их лица. И прекрасно смотрятся вместе. Хорошенькая миниатюрная блондинка и высокий, широкоплечий брюнет с благородной сединой в густых волосах…

Вдруг резко заболела ключица. Потом ухнуло в пропасть сердце. Похолодели ладони…

ЧЕЛОВЕК узнал мужчину. Да и как он мог его не узнать, ведь именно он, этот рослый красавец с военной выправкой, этот курортный Дон Жуан, сломал ему разнесчастную ключицу… А еще два ребра, палец и нос. Не говоря о жизни… Жизнь он ЧЕЛОВЕКУ не просто сломал — изуродовал, покорежил, истерзал…Но не лишил, что было бы много лучше…

ЧЕЛОВЕК привалился взмокшей спиной к стене, закрыл глаза, вздохнул. Постоял так, не выдыхая, не шевелясь, пару минут. Потом открыл глаза и улыбнулся… ЧЕЛОВЕК был счастлив! И на этот раз не просто так, не ни почему… ЧЕЛОВЕК был счастлив оттого, что его заклятый ВРАГ, его МУЧИТЕЛЬ, его ПАЛАЧ в скором времени получит по заслугам.

Он умрет. Умрет, как собака! И на этот раз они поменяются ролями: ВРАГ станет жертвой, а ЧЕЛОВЕК палачом!

* * *

В то же время где-то в средней полосе…

Минутная стрелка больших круглых часов на башне вокзала, дрогнув, переместилась на двенадцати. Тут же раздался басовитый бой, потом девятикратное пиканье, и напоследок (опять же девять раз!) прозвучало раскатистое «тик-так». А для тех, кто еще понял, который нынче час, гнусавый женский голос из громкоговорителя нарочито бодро провозгласил «Московское время — девять утра»

— Девять, — как-то грустно согласилась с невидимой бабенкой моя подруга Софья, сидящая рядом со мной на лавке у перрона.

— Девять, — подтвердила я.

— Через сколько наш поезд?

— Через двадцать пять минут, — буркнул я. — И перестань каждые пять секунд спрашивать об одном и том же…

— Меньше получаса осталось, — задумчиво, молвила Сонька. — А ни одна сволочь не пришла нас проводить.

Я хмуро кивнула. Это точно — ни одна сволочь. Причем, Соньке должно быть не так обидно, как мне, потому что ее не пришили провожать только две «сволочи»: сестра и очередной претендент на звание «мужчина, которого я всю жизнь ждала…», а меня… Меня прокатили сразу пять человек: квартет коллег-подружек и любимый супруг Коленька.

— А как наш поезд называется? — вновь начала приставать подруга.

— Скорый поезд номер триста сорок один Нижний Новгород-Адлер, — послушно ответила я, сделав вид, что не устала от ее беспрестанных расспросов.

Сонька опять завозилась (уж не глисты ли ей спокойно сидеть не дают?) и возбужденно спросила:

— А море очень соленое или не очень?

— Около берега очень, а дальше не очень.

— Почему у берега очень? — по-детски распахнув глаза, полюбопытствовала Сонька.

— Потому что у берега вода на шестьдесят процентов состоит из мочи.

Сонька фыркнула и демонстративно (типа, с врушками не дружусь) отвернулась. Я вздохнула с облегчением, но долго радоваться мне не пришлось, так как неугомонная Сонька буквально чахнет без непрерывного общения, а затяжные паузы в разговоре ее просто убивают.

— Лель, — опять затарахтела она. — А медузы, правда, на солнце тают?

— Истинная правда.

— А пальмы в Адлере есть?

Я молча кивнула и с озабоченной миной начала швыряться в своей сумке с провизией. Естественно, ничего, кроме сока и сырокопченой колбасы найти в котомке я не надеялась, просто мне пришло в голову, что если словоохотливая подруга поймет, как я занята, она хоть на минутку от меня отстанет. Но ни тут-то было…

— Леля, — как будто не замечая моих маневров, воскликнула Сонька. — А наш санаторий, правда, принадлежит министерству обороны?

— Вроде бы…

— Как вроде бы? — переполошилась подружка. — Ты же говорила, что…

— Ну ладно, ладно… Он принадлежит министерству обороны. Дальше что?

— Значит, там военные отдыхают? — мечтательно вздохнув, спросила она. Сонька у нас страсть, как любила, мужчин в форме.

Я неопределенно пожала плечами — откуда мне знать, кто там отдыхает, сама первый раз туда еду — но все же ответила:

— Наверное…

— Лейтенанты, майоры, подполковники всякие, да? — ее глаза загорелись охотничьим азартом.

— Может, и полковники, я-то почем знаю?

— А генералы? Как ты думаешь, генералы там будут?

— Не сильно на это рассчитывай, — вернула я Соньку с небес на землю. — Кстати, на полковников тоже!

— Это еще почему?

— Во-первых, все ведомственные санатории львиную долю путевок продают на сторону, а это значит, что военных там не так уж много…

— А мне много и не надо, мне бы одного…

— А во-вторых, — я повысила голос, — если какие майоры там и отдыхают, то с женами и детьми.

— Мне женатые не нужны! — воскликнула Сонька. — Ты же знаешь, что я с женатиками больше не связываюсь…

— А холостых там нет.

— Это мы еще посмотрим, — пробормотала Сонька и после секундной паузы возобновила свой допрос. — А как уж там наш санаторий называется?

— «Солнечный юг».

— Дурацкое название, — буркнула она.

Название действительно было дурацким — тут я была с Сонькой согласна, но зато сам санаторий слыл чуть не лучшим на побережье. Лично я, правда, там не была, но председатель профкома нашего НИИ (учреждение, где я тружусь, именуется исследовательским институтом) гражданин Турусов обещал мне первоклассный сервис, отличное питание, бесплатное лечение и элитный контингент отдыхающих. Смущало меня только одно — почему в эдакий фешенебельный санаторий путевки раздавались бесплатно.

На наш отдел (я работаю в вычислительном центре) выделили две путевки. Первую отхватила старейшая работница Эмма Петровна, дама постбальзаковского возраста, не имеющая ни детей, ни мужа, ни друзей, ни собаки, только старенькую маму, старенькую попугаиху и застарелый остеохондроз. Вторую умудрилась выцепить я. Как мне это удалось, сама понять не могу, потому что желающих было море. Особенно среди бабской части коллектива. Видимо, наши тетеньки, так же, как и Сонька, решили, что раз санаторий принадлежит министерству обороны, то там на деревьях вместо фруктов гроздями висят мужики в чинах.

Первой узнала о моей поездке к Черному морю лучшая подруга Сонька, именно к ней я принеслась, потрясая вожделенной путевой, сразу после заседания профкома, где эти самые путевки и раздавали. Я ожидала, что подруга за меня порадуется, пожелает попутного ветра в горбатую спину, ну и, что естественно, выклянчит какой-нибудь южный гостинчик, типа ракушки или пемзы для пяток. Но я ошибалась! Услышав новость о моем скором отъезду к далеким берегам, Сонька поникла и со скорбной миной сообщила мне, что ни разу в жизни («…это в моем-то преклонном возрасте…») не была на море, что никогда не видела пальм, не трогала медуз, не ела настоящего кизила… На мой робкий возглас о том, что «дикий» отдых стоит не так уж дорого, Сонька ответила кратко, но емко: «На учительскую зарплату не отдохнешь», потом пустила скупую слезу и попросила после ее кончины развеять ее прах над Черным морем, потому что при жизни она добраться до южных берегов так и не сможет.

Я пообещала, что сделаю, как она просит, после чего ретировалась. Но легче скрыться от агентов ЦРУ, чем от Соньки. В тот же вечер она позвонила мне домой и торжественно сообщила, что смерть не за горами (а сама, кроме свинки больше ни одной болезнью за двадцать шесть лет не болела), и у меня есть шанс осчастливить ее перед кончиной, то есть взять с собой на юг. Я положила трубку, но это не помогло. На следующий день она сменила тактику и начала забрасывать меня эсемесками. Слов в этих сообщениях не было, имелись только картинки: пальмы, горы, ананасы, а на их фоне счастливые утки в солнечных очках и бегемотихи в купальниках. Еще через день Сонька начала являться сама. Вооружившись журналами, открытками, атласами побережья, она приходила ко мне домой, садилась за стол и несколько часов к ряду знакомила меня с местами, в которых ей бы хотелось побывать. На исходе пятого дня я не выдержала:

— Ладно, — сказала я, — собирайся. Ты едешь со мной.

Услышав эту новость, Сонька пронзительно завизжала, запрыгала, повисла у меня на шее, чмокнула в ухо, после чего унеслась на рынок покупать сногсшибательный купальник. Я же осталась дома один на один с неразрешимым, но требующим скорого решения, вопросом. Даже двумя. Первый: каким образом протащить пятидесятикилограммового зайчика на территорию санатория. И второй: как сказать мужу о своем скором отъезде.

Дело в том, что мой Коленька, не смотря на ангельскую внешность (русые локоночки, голубые глазки, херувимов румянец на щечках и застенчивую улыбку) обладает очень крутым нравом. Он упрям, как архар, несдержан, вспыльчив, обидчив и, что самое ужасное, ревнив как целый полк мавром. Наверное, именно из-за последнего своего качества, он всегда мечтал взять в жены кроткую, нежную, домашнюю скромницу, желательно глухонемую и чтобы обязательно умела вышивать крестиком. Как он при этом женился на мне, никто понять не может, даже сам Коленька. Потому что я не просто капризная разгильдяйка, болтушка и неумеха, так я еще и любительница выпить, погулять с подружками, пококетничать с дружками и сплясать канкан со стриптизерами. Геркулесов (такая у моего муженька фамилия) зная это, изводит и меня, и подруг, и свою маму, требуя от меня полного послушания, от подруг полного вымирания, а от мамы полного невмешательства, так как свекровь всегда на моей стороне. Я вообще имею подозрение, что его «хрустальная» мечта — запереть меня в бронированной квартире, желательно с решетками на окнах, облачить в паранджу и пояс целомудрия, а для верности пристегнуть к стене пудовой цепью, потому что другую я перегрызу…

И вот как такому ревнивцу сказать о том, что его жена собирается отбыть на две недели в знойный, кишащий горячими кавказцами Адлер, да еще в компании с красивой разведанной подружкой? Вот если бы я захотела поехать на Чукотку, в сопровождении своей бабушки или на Кольский полуостров с группой инвалидов Великой отечественной — это пожалуйста! Но в Адлер!? В Адлер только через его труп…

… Я немного ошиблась, прогнозирую количество трупов. Как только «радостная» новость достигла Колюниных ушей, оказалось, что для того, чтобы моя поездка к морю состоялась, одного трупа не достаточно. Еще должны умереть, как минимум, двое: Сонька и я, а как максимум, все мужское население города Адлера.

Бушевал Геркулесов сутки, на исходе которых охрип и перестал походить на херувима. На вторые сменил тактику — стал ласковым, нежным, приторным, как южная пахлава. Он бормотал, что не проживет без меня больше дня, потому что я для него как воздух (не очень удачное сравнение — без воздуха он и пяти минут не протянет), что он боится меня потерять и так далее. На третьи сутки, когда до Геркулесова, наконец, дошло, что я от своего решения ни за что не откажусь, он поставил мне ультиматум: «Или я или Адлер». Я обозвала его нехорошим словом и начала паковать чемодан — не выношу запрещенных приемов.

Оставшиеся двадцать четыре часа мы не разговаривали…

— Лель, — опять заканючила Сонька, вернув меня своим возгласом на бренную землю. — А кто кроме вас с Эммой Петровной едет?

— Я не знаю, — честно сказала я. Мне и вправду было невдомек, кому из работников института достались оставшиеся две путевки. — Кстати, что-то ее не видно. До поезда двадцать минут…

— А вон она, — воскликнула подруга, некультурно ткнув пальцем в существо, ковыляющее по направлению к нам.

Как Сонька смогла в этом существе признать мою коллегу, для меня до сих пор загадка. Я лично в горбатом хроменьком инвалиде не смогла уловить и тени сходства со статной, прямой, как оглобля, Эммой Петровной.

— Чего это с ней? — испуганно вытаращилась я. — Перекосило всю. Сплющило.

— А ты глянь, сколько у нее сумок, — хихикнула Сонька.

Я глянула. И только тут поняла, что изогнулась и скрючилась Эмма Петровна под тяжестью семи (!) сумок, котомок, чемоданов. Баулы были в обеих руках, на каждом плече болталось по спортивной сумке, на ее шее висела объемная вязанная крючком котомка, на локте колыхалался кожаный ридикюль, а вслед за ней, тарахтя колесами по асфальту, катился клетчатый кофр, привязанный к запястью атласным бантом.

— Зачем вы так нагрузились? — ахнула я, подбегая к Эмме, чтобы помочь.

— Фу-у, спасибо, — выдохнула она, сбрасывая с одного плеча туго набитую сумку. — Чуть не родила, пока тащила…

— На кой черт вам столько сумок? — опять заохала я, узрев еще и рюкзак за плечами.

— Как зачем? — удивилась Эмма. — Вещички положить. Я бы еще котомочку прихватила, да некуда, разве что в зубы…

— А куда вам столько барахла? — всунулась Сонька, она считала, что кроме ультрамодного купальника, пары сарафанов и смены трусов больше на курорте ничего не понадобится.

— Как зачем? Мы же в санаторий едем! — она с таких благоговением произнесла слово «санаторий», что прозвучало это почти так же, как «Букингемский дворец».

— И что? — не поняла мы.

— Там, наверняка, принято переодеваться к обеду. А к ужину надлежит являться в вечерних платьях.

— Вы думаете?

— Уверена, — припечатала Эмма, со свойственной только учителям (в ее случае бывшим учителям) безапелляционностью.

Мы с Сонькой приуныли. Ни у нее, ни у меня не было достаточного количества платьев. Да что там, у нас вообще как таковых платьев не было. Имелись сарафанчики, топики, футболки, фривольные юбочки, короткие штанишки и ничего такого, в чем «надлежит являться к ужину»… Я, правда, взяла один выходной сарафанчик (его с натяжкой можно назвать платьем), но он настолько откровенный, я бы даже сказала, вызывающий, что не знаю, осмелюсь ли я появиться в нем в столовой.

— Почему ты меня не предупредила? — накинулась на меня Сонька. — Я что теперь по твоей милости должна как лохушка выглядеть?

— Я-то откуда знала…

— Ты по югам каждый год катаешься! — все больше кипятилась подруга

— Я же дикарем! А дикари весь отпуск ходят в одних и тех же шортах!

— Я не могу появляться в столовой в одних шортах…

— Ты вообще там появляться не будешь, — отбрила я Соньку. — Ты заяц.

— Кто? — разом присмирела она.

— Заяц, разве не ясно? Ты не имеешь право ни на завтрак, ни на обед, ни тем более на ужин. И койко-место тебе не полагается. Как и просто место в кресле. Да что там…ты даже в коридоре на коврике спать не имеешь права, — я с нарастающим от фразы к фразе удовольствием стращала притихшую подругу. — Так что помалкивай!

— Так как же я буду спать…

— А об этом раньше надо было думать, когда ты меня своими бегемотихами в купальниках доставала!

— Кстати, — совсем некстати встрепенулась Эмма. — А где девушка будет жить? Я не совсем поняла…

Я потупила очи и что-то невнятно забормотала. Я пока не была готова вывалить на Эмму Петровну новость о том, что Сонька будет жить с нами в номере, только на птичьих правах. Думаю, бедную женщину надо готовить к этой «радости» постепенно.

— Эй! — взвизгнула подруга, глядя куда-то вдаль. — Смотрите!

Мы посмотрели. И увидели, как из здания вокзала выкатывается странная парочка. Да что там странная — просто пара шизоидов, сбежавших из дурдома! Представьте двух мужчин зрелого возраста, больших, лохматых, краснолицых, которые одеты в клетчатые шорты, полосатые гольфы и тельняшки. Но это еще не все. Один из них, белобрысый брыластый громила, несет на плече транзистор, под мышкой школьный портфель, а в огромной лапище сжимает детский сачок; второй же, чернявый бородач с необъятным животом, в одной руке тащит надувного утенка лимонного цвета, зато в другой ультра плоский ноутбук в кожаном чехле.

И оба они поют: «Уеду я на черное-черное мо-о-о-о-ре!».

— Что это за чудики? — захохотала Сонька, всплеснув от восторга руками.

— А ты разве не узнала их? — удивилась Эмма. — Это же Лева Блохин и Юра Зорин. С Левой ты, может, и не встречалась, а Юру ты точно знаешь, он у нас в отделе программистом работает…

Сонька зажмурилась. Они не просто была с Юркой знакома, она не знала, куда от него деться на протяжении последнего года. И дело все в том, что Зорин был по-мальчишечьи пылко, страстно, безнадежно влюблен в Соньку почти одиннадцать месяцев. И все эти месяцы пытался пробудить в объекте своей страсти хоть какое-то подобие чувства.

— Что они тут делают? — прошептала Сонька, загипнотизировано глядя, как колышется в такт песне обтянутое «тельником» Юркино пузо.

— Они поедут с нами, — ответила Эмма. — Им достались оставшиеся две путевки.

— Господи, помоги! — сипло выдохнула подруга, в изнеможении приваливаясь спиной к фонарному столбу.

Да уж, теперь нам поможет только господь. Ибо эти два идиота (Лева между прочим, влюблен в меня) испортят нам всю малину. Они выпросят смежный с нашим номер, на пляже займут соседние лежаки, в столовой усядутся за тот же столик, что и мы, и просто задолбают своим вниманием… А вечерами… вечерами они будут таскаться за нами по набережной и отпугивать всех потенциальных кавалеров. Я уж не говорю о том, что пылкий Зорин запросто может устроить ежевечерние концерты под балконом, чем привлечет внимание персонала к нашей комнате. Что в нашем случае просто недопустимо!

… А тем временем «сладкая парочка» подгребла к нашей лавке.

— Сонечка! — просиял Зорин, узрев свою даму сердца. — И вы тут! Радость-то какая! — от радости его борода встала дыбом, а щеки еще больше заалели. — Провожаете подружку?

— Зорин, ты чего придуриваешься, — не очень вежливо прервала его я. — Я тебе три дня назад говорила, что Сонька едет со мной.

— Точно! Как я мог забыть! — театрально охнул он.

Вот артист! Забыл он, как же! Да если бы не Сонька ни в какой Адлер он бы не поехал. В гробу он видел горы, пальмы и прибой, вернее не в гробу, а в своем супер-плоском мониторе на жидких кристаллах, от которого он не отлипает ни днем, ни ночью. И стопудово (любимое Юркино словечко) уверен, что только идиоты могут трястись двое суток в поезде, лишь затем, чтобы посмотреть на горы, пальмы и прибой. Ведь все это можно увидеть на дисплее компьютера, даже не вставая со своего любимого кресла.

— А ты как умудрился отхватить путевку? — подозрительно спросила я. — И так из нашего отдела сразу двоим дали, мне и Эмме Петровне. А тут еще ты…

— Я попросил, мне дали, — нарочито беспечно молвил Юрка и махнул своей пухлой ладошкой — типа, мне и не такое по зубам. — Надо же другу компанию составить…

— Юрик, колись, иначе я тебе свои обеды отдавать не буду, — припугнула я бородатого «Ромео». Он у нас был страшным обжорой, поэтому подъедал за всеми, даже за столовским котом Персиком, которому повара варили специальную похлебку из сосисок и крупы, и которую он не всегда соизволял кушать.

— Честно! Я же ценный работник, вот поощрили…

Я фыркнула — ценный, как же! Зорин, конечно, мужик башковитый, даже очень. Он хорошо образован, любознателен, умен. В компьютерах же вообще сечет, как никто. Но! Вместо того чтобы ваять программы для нас, работников вычислительно центра, он часами блуждает по интернетовским порно-сайтам, изучает каталоги элитных проституток, знакомиться с оголтелыми эротоманами, спорит с приверженцами однополой любви, флиртует с виртуальными стриптизершами. Иногда он режется в свою любимую «Стратегию». А то и вовсе засылает вирусы в чужие компьютеры — он у нас заядлый вирмейкер… Так что ценным работником Юру Зорина назвать можно только сильно погрешив против истины

— Юрик, не ври! — это уже Эмма Петровна возмутилась, она, как и я, особой ценности в его работе не видела.

— Ну ладно, ладно, скажу, — пробурчал Юрка. — Я это… ну… институтскую сеть, заметьте, включая директорский компьютер, спас от страшного вируса.

— Наше сетевое окружение было заражено? — удивилась я. — Вроде на той неделе, когда я была на работе…

— Вирус попал в сеть три дня назад, — с пафосом произнес Юрок. — Страшный, как атомная война! Ни одна из наших антивирусных программ не смогла с ним справиться.

— А ты, значит, справился? — с сомнением спросила Эмма.

— Конечно, — ответила за Юрку я. — Ведь именно он его туда и запичужил. Так, Юрик?

— Нет! Клянусь!

— Не клянись. Бог накажет. Твой компьютерный бог с процессором вместо сердца. — Я обернулась к Соньке. — Он как узнал, что ты вместе со мной в санаторий едешь, тут же разработал сей вероломный план. Юрка у нас тот еще стратег.

— А почему вы так вырядились? — оторопело произнесла Сонька, теперь она зачарованно пялилась на монументальные Зоринские ноги в полосатых тирольских гольфах.

— О! — воскликнул Юрка, обрадованный сменой темы. — Вам нравится? Это последний писк моды!

Мы недоверчиво хмыкнули, даже не знакомая ни с одним из модных писков последнего десятилетия Эмма Петровна не поверила, что клетчато-полосатый ужас может быть актуален.

— И где вы этот писк приобрели? — спросила она, растеряно улыбнувшись. — На блошином рынке?

— Скорее всего, на распродаже списанных цирковых костюмов, — хихикнула Сонька.

— Вот и не угадали, — надулся Зорин. — Лев, скажи им, где мы прибрахлились! Ну скажи!

— В бутике, — гордо провозгласил Лева Блохин.

— Где? — в один голос выкрикнули мы.

— Не просто в бутике, — поправил друга Зорин. — А в элитном бутике.

— И там вам сказали…

— … что в нынешнем сезоне все кино-звезда так ходят.

Я вновь окинула взглядом прикид «сладкой парочки». Значит, писк моды. Значит, в бутике купленный. Значит, все кино-звезды… Интересно, кому из мировых дизайнеров и с какого перепоя пришла в голову мысль сделать ансамбль из тельняшки и клетчатых «Бермуд». Разве что Жан-Полю Готье или Вивьен Вествуд… Или Галиано, после лошадиной порции кокаина…

— А как тот бутик назывался? — спросила Сонька.

— «Вещи из Европы», — доложил Лева.

— Как? Прямо так и назывался?

— Да. Элитный сэконд-бутик «Вещи из Европы», так и назывался…

После этих слов мы не просто рассмеялись — заржали! Надо же, до чего наши старьевщики не додумаются, чтобы заманить вот таких простаков. Сэконд-бутик! Мне бы даже с перепоя такое в голову не пришло.

Пока мы смеялись, тот же бодро-гнусавый голос, что сообщал про время, объявил:

— Скорый поезд номер триста сорок один Нижний Новгород-Адлер прибывает к третьей платформе шестому пути. Повторяю…

Эмма Петровна встрепенулась.

— Мальчики, помогите мне. Ты, Лева, возьми сумки, а ты, Юра, чемодан, остальные котомки мне донесут девочки…

Лева с энтузиазмом вцепился в ремни сумок, мы послушно подхватили котомки, а вот Зорин чемодан взять и не подумал:

— Вы что, Эмма Петровна, с ума сошли? — возмутился он. — Мне тяжести понимать нельзя. У меня больная спина…

— Юра, как не стыдно? Такой большой, такой… — какой «такой» Зорин мы так и не узнали, потому что Эмма замолчала и начала хватать ртом воздух.

— Что вы так переживаете? — испугался Лева. — Вы не беспокойтесь, я ваш чемодан донесу… Мне не трудно.

Но Эммы не думала успокаиваться, она покраснела, затрясла головой, заохала и мертвой хваткой вцепилась в мое запястье, будто без моей поддержки она не устоит на ногах.

— Вам плохо? Сердце? Или что? — перепугалась я.

— Леля, — прохрипела Эмма. — Леля! Посмотри… какой стыд…

Я резко обернулась.

Сначала ничего особенного я не увидела. Двухэтажный вокзал, деревья, ларечки с горячими пирожками, лавки, на лавках люди, ожидающие того же поезда, что и мы, забегаловка с громким, но неуместным названием «Акватория», из «Акватории» выплывают какие-то пьяные личности (нажрались в девять утра — какой кошмар!), рядом стоянка такси… Стоп! Пьяные личности кого-то поразительно напоминали…

— Маруся! — ахнула я, узнав в шатающейся лохматой брюнетке свою подругу, с которой проработала бок о бок без малого пять лет.

— И не только она, — обретя голос, гневно выкрикнула Эмма. — Обе Маринки и Княжна! Все! И все пьянущие! Какой стыд!

Я пригляделась к подругам. Точно! Все пьянущие. Более-менее выгладила только Маринка-маленькая (рост сто пятьдесят сантиметров, по этому «маленькая»), она и шла ровно, и не гоготала в голос, как остальные. Хуже всех Маринка-большая (на семь см. выше «маленькой» по этому «большая»), она не только шаталась и хохотала, но еще и норовила прилечь отдохнуть прямо на асфальт. Я ее такой ни разу не видела, что не удивительно, так как она практически не пьет, разве что шампанское по праздникам. Две оставшиеся подружки Маруся и Княжна (это не титул, а прозвище) были потрезвее Большой, и попьянее Маленькой, короче, находились в промежуточной стадии опьянения, то есть между предпоследней «ты меня уважаешь» и последней «мордой в салат». Этих я тоже в таком состоянии ни разу не сподобилась лицезреть, что тоже не удивительно, потому что норма Княжны — три стопки, а Маруськина — четыре, больше, как правило, в них не помещалось.

— Чего это они? — испугался трезвенник Блохин. — Заболели? Или что?

— Нарезались, — хохотнул Юрка. — Во дают!

— В девять утра! Как не стыдно, — продолжала сокрушаться Эмма.

— Да уж, — поддакнула Сонька (хотя чья бы уж корова мычала, но об этом позже…).

А пьяная гоп-компания, между тем, добрела до нас. С гиканьем, ором и писком все четверо бросились меня обнимать, целовать, валить с ног, потом до кучи повисели на шеях и у всех остальных.

Удовольствие от этих объятий получил только завсегдатай порно-сайтов эротоман Юра Зорин.

— Вы когда успели нарезаться? — оторвав от себя последнюю из подружек, спросила я. — И почему вы не на работе? Вы же должны были помахать мне ручкой в восемь сорок пять, а потом ехать на работу…

— А мы приехали… ик… махать… — залепетала Маринка-большая, вытирая сопливый нос рукавом своего нежно-голубого платья. — А тебя еще нет…ик…

— Ну да! — подхватила Княжна, вытаскивая из кармана джинсов смятую пачку сигарет. — Мы и решили посидеть в «Акватории» кофейку попить… Марусь, дай огоньку.

— С чем был этот кофе? Со спиртом?

— Не… — Княжна сунула в рот сигарету, правда, не тем концом, прикурила. — С коньяком… Марусь… чего-то не куриться…

— Это вы с кофе такие? — удивилась я, вытаскивая изо рта Княжны тлеющую сигарету.

— Не-е, — замотала головой Маринка-большая. — Мы сидели, пили кофе… А тут ребята пришли. Хорошие такие… Сосо и Кацо.

— Сама ты Сосо, — замахала на нее своей худенькой пятерней Маруся. — Вано и Серго. Братья мои…армяне… — Никакой армянкой она не была, но неизменно объясняла свою жгучее брюнетистость кавказскими корнями (иногда армянскими, иногда абхазскими, иногда азербайджанскими).

— Они тоже на этом поезде поедут. С вами, — вклинилась в разговор не такая «более-менее», как на первый взгляд, Маринка-маленькая.

— Поедет только Вано, а Серго его провожал, — перебила Маруся. — Они к нам подсели, шампанского предложили…

— Сколько ж вы его выпили? Ящик?

— Почему ящик? — заморгала своими огромными глазищами Маруся. — Бутылку. Только потом они нам чачи предложили…

— Мы выпили… ик… — забормотала Маринка-большая. — Чуть-чуть… По две рюмочки… Леля, честное слово, трезвые были… А когда встали из-за стола, вдруг как все закружиться… Как сейчас! — И она начала заваливаться на бок.

Княжна подхватила Маринку под руку. Маруся под другую. Вторая Маринка подперла ее сзади. И все четверо замерли с глупо-счастливыми физиономиями. Я прыснула, так как без смеха смотреть на этот квартет было не возможно. Обычно пьяные женщины меня раздражают, иногда злят (привет Соньке, но об этом потом…), но эти умиляли. Как герой Мягкова в Рязановской «Иронии судьбы». Потому что сразу было видно, по их ухоженным физиям, ногтям, волосам, по хорошей одежде и модным сумкам, что эти дамочки (возраст-то уже дамский: от тридцати до тридцати шести) нарезались не по привычке, а по недоразумению. Это и забавляло.

Тут вдали послышался протяжный гудок тепловоза. Потом раздалось чуханье и потрескивание рельсов.

— Едет! — обрадовалась Сонька. — Едет! Ура!

— Идут! — пуще Соньки обрадовалась Маруся, кинувшись куда-то в сторону. — Идут! Ура!

Мы сначала не поняли, кому она была так рада, но потом заметили, как «псевдо армянка» подлетела к двум чернявым мужикам в белых одеждах, что шли по платформе по направлению к нам.

— Ребята! — заголосила она, хватая их под руки. — Вот смотрите, кого мы провожаем!

Ребята заулыбались, оценив наш с Сонькой экстерьер. Что и говорить, глаз Марусиных «братьев» мы порадовали. Обе блондинки (обе крашенные, но какого «брата» это волнует!), к тому же молодые, стройные, симпатичные. У Соньки ямочки на щечках, курносый носик, зеленые глаза. У меня попа, грудь и талия. Сложить бы нас вместе получилась бы идеальная женщина.

— Ребята! — не унималась Маруся. — Не угостите девчонок чачей!?

— Конэшно, — еще шире улыбнулись мужики и, не сговариваясь, полезли в сумки.

— Не надо! — испуганно выпалила я. Чачу я терпеть не могу, это даже хуже, чем виски.

— Конэшно надо! — радостно загалдели пьяные подружки. — Мальчики, наливайте! Девчонки хотят выпить…

Вано и Серго долго упрашивать не пришлось. С поистине восточной щедростью они выдали каждому из нас, даже мальчишкам, по стаканчику, споро разлили пойло и провозгласили тост: «За прекрасных дам!».

Выбора не было — пришлось выпить.

Опрокинув в глотку мутную жидкость, я поморщилась. Н-да! Чача — это вам не пиво. Крепкая, зараза!

— Крепкая, зараза! — выдохнул Лева, утирая выступившие слезы.

Я засмеялась. Настроение у меня резко поднялось. Может, и не так плохо, что эти два олуха — Лева с Юркой — увязались за нами. С ними веселее будет. И здорово, что девчонки пришли меня проводить! Здорово, что…

— Лель! — прошептала Сонька мне на ухо, — обернись.

Все еще смеясь, я обернулась. В двух шагах от меня стоял Геркулесов собственной персоной. Весь из себя элегантный: в отлично сшитом льняном костюме, с аккуратной прической, с портфелем из тесненной кожи в руках — скорее всего, слинял с работы (он у меня адвокат). Слинял, чтобы проводить любимую женушку!

— Коленька! — взвизгнула я, перевизжав даже тепловозное «ту-ту-у!». — Солнце мое!

— Вот, значит, как, — прохрипело «солнце», хмуро глядя на меня. — Не успела уехать, уже безобразничаешь!

— Я? — искренне удивилась я. Но потом, посмотрев на ситуацию Колькиными глазами, поняла, что да, безобразничаю. Мало того пью без закуски в девять утра, так еще в компании четверых мужиков (с двоими, судя по всему, познакомилась только что, какой кошмар!), и это вместо того, чтобы рвать на себе волосы из-за ссоры с Его Величеством Николай Николаевичем!

— Мало того едешь без моего дозволения, так еще и… — он не договорил, но все и так было ясно, так как его раздувшиеся ноздри, горящие глаза и пламенеющие щеки говорили красноречивее слов.

— Колюнь, — ласково проговорила я, — может, поцелуемся… Помиримся…

— Развод! — рявкнул он. И, как мне показалось, выпустил из ноздрей облако пара… Ну чистый Змей Горыныч!

Потом резко развернулся и, спрыгнув с платформы, убежал.

— Какой рэвнивый! — пробасил Серго. — Он нэ армянин, слущщщай?

— Нет. Он мавр, — горько пробормотала я. После чего первой впрыгнула в вагон.

Так началось наше путешествие к морю!

* * *

Море штормило. Большие пенные волны с ревом накатывались на берег, врезались в валуны, пирсы, галечные холмики и, разбиваясь на множество шипящих фонтанчиков, откатывались прочь. Глупые курортники с визгом бросались на эти волны, качались ни них, бултыхались в водоворотах, но неизменно отлетали вместе с мусором и водорослями на прибрежные камни. Словно море не хотело их принимать.

Среди этой оголтелой безмозглой толпы был только один, кого море не отторгало. Мужчина с густыми седыми волосами плыл по бушующим волнам легко, без видимых усилий. Он плыл, делая мощные махи руками, все дальше удаляясь от кишащего перевозбужденными идиотами берега…

… А ЧЕЛОВЕК издали наблюдал за ним… Своим ВРАГОМ.

Он наблюдал, и сердце его замирало всякий раз, когда седовласая голова скрывалась под волнами. ЧЕЛОВЕК боялся, что ВРАГ утонет, разобьется о пирс, умрет от разрыва сердца… Да мало ли отчего можно умереть посреди бурлящего штормового моря. Нет! Такой красивой смерти ВРАГ не достоин! Он умрет по-другому!

ЧЕЛОВЕК зажмурился, представляя, как убьет своего врага. Сначала он стукнут его камнем по голове, потом отсечет пальцы и гениталии (еще живому!), и только затем перережет горло… А после сбросит тело вместе с документами и вещами в яму, закидав его песком, глиной и мусором…

Чтобы на Земле не осталось и следа от этого подонка!

* * *

Мы ехали уже больше суток. И дорога перестала нас радовать. Да и чему радоваться? Когда за окном одни и те же унылые пейзажи, в вагоне жара плюс тридцать пять, продукты тухнут, минералка махом нагревается до температуры воздуха, да еще из туалета тянет мочой, пьяные проводницы забыли сделать влажную уборку, а питьевая вода в кранике закончилась еще ночью.

Мы с Сонькой еще как-то бодрились, а вот Эмма Петровна совсем скисла. Она разделась до трусов и лифчика, намочила простыню и, накрывшись ей с головой, все дорогу спала, просыпаясь только для того, чтобы пописать и заново облиться водой…

— Лель, — заканючила Сонька, сползая с верхней полки. — Давай что ли в картишки перекинемся…

— Давай, — согласилась я. — Только в «Буру» я не буду, я очки считать не могу.

— А я в «Дурака» не буду. Потому что ты постоянно жулишь!

— Я? Да никогда! — возмутилась я.

— Жулишь. Сама вчера видела, как ты скинула под стол шестерку пик. Я уж не стала говорить…

Естественно не стала, потому что мы играли парами: мы с Сонькой против Левы и Юры. И ребята нас беспощадно обыгрывали, что естественно, потому что Зорин обладал феноменальной памятью, а Блохин каким-то сказочным везением (он из тех, кому катастрофически не везет в любви!).

— Может, тогда погадаем, — предложила Сонька, перетасовав карты.

— А ты умеешь?

— Я думала ты умеешь, — сникала подруга.

Мы посидели молча. Сонька придумывала нам занятие, а я вспоминала Геркулесова. Его руки, широкие плечи, немного детское лицо, задорную улыбку… И мерзкий характер! Ну почему мне достался такой вредный мужик? Вроде и красавец, и умница, и не курит, и не пьет, и любит, и подарки дарит… Живи, да радуйся, ан нет! Постоянно мы с ним цапаемся. То из-за одной ерунды, то из-за другой. Например, из-за тарелок. Они, видите ли, должны в сушилке стоять по росту. А у меня стоят, как придется. И обувь я бросаю у порога, и вещи на стул сваливаю, еще яблочные огрызки оставляю у кровати, фантики, грязные чашки… И все это жутко бесит моего мужа. А меня бесит то, что такая ерунда может испортить отношения двух любящих людей.

… Вдруг белый кокон, являющейся Эммой Петровной завозился, и из образовавшегося отверстия в основании куля послышался слабый голос.

— Девочки, — позвал он. — Вы где деньги прячете?

Сонька обхватила себя за левую грудь, похлопала по ней и ответила:

— По маминому совету в лифчике. А ты, Леля?

Я в отличие от подруги бюстгальтеры носила только зимой (для тепла), по этому похлопала себя по попе. И ответила:

— В заднем кармане шорт. А что?

— Я вот тоже в лифчике, — прошептала Эмма. — Но как-то боязно… Место все-таки известное… В случае чего сразу туда полезут…

— Да ладно! — беспечно махнула рукой Сонька. — Кто в пладскартных вагонах грабит, если купейные есть?

— Грабят везде, — взволнованно затараторила Эмма. — А в общих вагонах удобнее, тут запоров нет… Тем более мы к Ростову подъезжаем, а это, как известно город с дурной славой… — она еще пуще разволновалась. — Я вообще, девочки, этой остановки боюсь!

— Что так?

— А вдруг нас в заложники возьмут!

— Кто? — не поняла Сонька.

— Бэндэровцы! — свистящим шепотом проговорила Эмма.

— Ну вы даете! — засмеялась я. — Надо же такое придумать! Бэндэровцы! Скорее уж нас в Адлере в заложники возьмут, чем в Ростове!

— В Адлере? — ахнула она.

— Там же рядом граница с Абхазией.

— И что?

— Не так давно там шла война…

Эмма Петровна просипела «Господи, помоги» и нырнула под простыню.

— Леля, — больно ткнула меня в бок Сонька. — Ты чего там болтала?

— По что?

— Про Абхазию. Там, права, граница рядом?

— Правда.

— И почему ты меня не предупредила?

— А что тебя предупреждать? — хмыкнула я. — Ты же всю неделю атласы изучала. А там очень даже понятно нарисовано… Адлер — горы — Абхазия!

— И там действительно похищают людей?

— Ага, особенно часто блондинистых милашек, вроде тебя… Потом их продают в гаремы или бордели, кому как повезет…

— Ой, мама! — заохала Сонька. — Ой, куда ж меня понесло…

— Успокойся, — смилостивилась я. — В Адлере совершенно безопасно. Я сколько лет туда езжу, и ни разу не слышала, чтобы там кого-нибудь похищали…

— Даже блондинистых милашек?

— Их похищают, но только с добровольного согласия.

— В смысле?

— Готовься к тому, что горячие армянские парни задолбают приглашениями в ресторан, баню, горы, на собственную бахчу или еще куда… Больше тебе ничего не грозит! Это я тебе, как эксперт по Адлеру, заявляю!

Я уже в четвертый раз ехала отдыхать именно в Адлер. Почему-то этот город мне нравится больше других приморских городов, городков и поселков. А побывала я во многих! Можно сказать, объездила все побережье. С четырех лет меня таскали на курорты мама с бабушкой, с шестнадцати я начала мотаться сама. Сначала исколесила Крым, потом Кавказ, была и в Абхазии, но там разруха, там пока делать нечего.

Адлер мне нравится всем. Природа — зашибись, море — класс, народ — прелесть! Даже самолеты, которые летают буквально над твоей головой, придают городу особый шарм.

— Леля, — тихо позвала меня Сонька. — А там границы с Чечней, случайно, поблизости нет?

— Географию надо было учить, — строго молвила я и не ответила.

Сонька хотела еще поприставать, но увидела, как по проходу к нам чешут наши поклонники Лева с Юрой. Мы почему-то им несказанно обрадовались.

— Мальчики! — воскликнула Сонька. — Как хорошо, что вы пришли, а то мы со скуки умираем!

— Вас развеселить? — заискрил Зорин. — Тогда могу рассказать анекдот про программистов… Значит так, едет программист в машине…

— Юрасик! — перебила его моя подружка. — Ты, наверное, умеешь гадать!

— Я? — обалдел Зорин. — Почему я должен уметь?

— Ты похож на цыгана.

— Я? — переспросил он. Ни разу в жизни, наверное, ему не говорили, что он похож на цыгана, потому что он совсем не был на него похож. На хохла, на мордву, с большой натяжкой на татарина, на кого угодно, но только не на цыгана! — Почему?

— У тебя черные кудри, карие глаза и борода! К тому же ты все время поешь! А цыгане очень любят петь, как и гадать!

Я покосилась на Зоринские кудри, тут Сонька не соврала — они были и вправду черными. Насчет пения она тоже угодила в точку — Юрка мнил себя Повороти, замечу, без всякого на то основания, поэтому пел часто, громко, с чувством, но фальшиво. Цвет глаз она так же определила верно — карий. И борода наличествовала, только с ней он походил не на цыгана, а на молодого Деда Мороза, из-за своих налитых, красных, лоснящихся щек, из-за носа картошкой, толстых губ и добродушно-наивного выражения лица.

— Я не цыган, — запротестовал Юрка. — Я русский.

— Жаль, — вздохнула Сонька. — Я цыган люблю.

Зорин тут же подскочил на месте, хлопнул себя по лбу и вскричал:

— Как я мог забыть! У меня же дедушка был цыганом!

— Правда? — просияла Сонька.

— Правда. Его звали… — Зорин начал лихорадочно вспоминать цыганские имена, которые знал, чтобы присвоить вымышленному дедушке хотя бы одно. — Его звали… Будулай!

— А он гадать умел?

— А как же! И по руке, и по ноге…

— А на картах?

— И на картах, — самозабвенно врал Юрка.

— Погадай, — взмолилась Сонька.

— Я? — испугался лже-цыган.

— Ну он тебя, наверное, научил… Или нет? — Сонька недоверчиво прищурилась.

— Научил, конечно… Но это было так давно… Он умер, когда мне было пять лет… Я уж и не помню ничего… — залепетал он.

— Гадай! — скомандовала Сонька, сунув Юрке карты.

Зорин, надо отдать ему должное, не растерялся. С видом бывалой ворожеи он перетасовал колоду, дал Соньке подснять, потом раскидал карты на две кучи, перемешал, подул на них, что-то пошептал, затем, помуслякав толстый палец, выудил наугад одну, перевернул.

— Дама! — провозгласил он, показывая нам брюнетистую тетеньку на обороте. — Это подруга! То есть Леля.

— Это не Леля, Леля скорее червовая дама, — пискнула Эмма Петровна, высунувшая из-под простыни свою взлохмаченную голову. — А это Дама пик. Какая-то злодейка! Может быть, соперница.

— Тогда это точно не Леля, — уверенно произнесла Сонька, потому что за двадцать лет дружбы мы ни разу соперницами не были. Мы вообще никогда в серьез не ссорились и ничего не делили, а тем более мужиков.

— Ладно, потом посмотрим, — буркнул Зорин и выудил из кучи другую карту. — Восьмерка! Это подарок!

— Пиковая восьмерка — это слезы и печали! — поправила его Эмма. — Плохая карта, тебе бы, потомственному гадателю, надо об этом знать.

— Нет, я не понял, кто цыган вы или я? — разозлился Юрка.

— Я хоть и не цыганка, а гадать умею, — обиделась оппонентка. — Не то что ты! Шарлатан!

— Вот и гадайте тогда! А я умываю руки…

— Сначала вытащи еще три карты, а потом мой хоть ноги, — прошипела Сонька. — Ну!

Зорин побубнил немного, но все же карту вынул.

— Валет, — уже без радости сообщил он.

— Валет — это жених, — блеснул знанием Лева Блохин.

— Валет — это хлопоты, — встряла я.

— Пиковый валет, — с нажимом произнесла Эмма. — Это злой, жестокий человек!

— Да что это такое! — возмутилась Сонька. — Одни пики! Ты, Зорин, специально что ли? У тебя в колоде других мастей нет?

— Это ваша колода, а не моя, — надулся Юрка.

— Ладно, давай дальше. Только аккуратнее.

Юрка хмуро кивнул и двумя пальчиками за краешек вытянул… девятку бубей.

— Ура! — заорали мы. — Буби!

— Ничего тут радостного нет, — хмуро пробурчала Эмма.

— Почему? — сникла Сонька.

— Потому что сама по себе девятка бубей означает всего лишь препятствия, задержки, проволочки…

— Подумаешь, поезд опоздает на пару часов…

— А в соседстве с Дамой пик… — Эмма повысила голос, — это страшная опасность!

Мы ахнули. Лева, как самый нервный, даже глаза руками прикрыл.

— Перестаньте нас пугать! — взвизгнул Юрка. — Что за безобразие!

— Да! — присоединилась к Зорину Сонька. — Мы, в конце концов, на курорт едем! К морю! А вы тут болтаете о каких-то ужасах! Будто мы едем воевать в горячую точку!

— Да перестаньте вы паниковать, — я попыталась успокоить испуганных приятелей. — Соня права, мы едем на курорт, и единственная опасность, которая может нас там подстерегать, так это несвежий шашлык.

— А террористы?

— Нужна ты им! — фыркнула я.

— А ядовитые медузы? Я слышала, есть такие… синие…

— Ты от берега дальше, чем на пять метров сроду не отплывала! А они водятся далеко в море.

— А змеи?

— Эти водятся высоко в горах, — озлилась я. — Так что перестань пороть чушь!

— Ладно, буду молчаливым приведением. — Сонька насупилась.

— И не смей больше так близко к сердцу принимать дурацкие карточные гадания!

— Я и не принимаю… Только пусть он последнюю карту вытащит! Надо ж посмотреть…

Зорин вопросительно посмотрел на меня, как бы спрашивая разрешения, когда я кивнула, он медленно вытянул из кучи последнюю пятую карту.

— Туз пик! — ахнули мы.

— Кошмар! — захныкала Сонька.

— Наоборот! — прервал ее писк Зорин. — Туз пик — это курортный роман!

— Чего ты мелешь?

— Пиковый туз — это сексуальная связь. Или постель! Я точно знаю! — радовался Юра, сверкая на Соньку глазами. Не иначе, решил, что в постели с ней окажется именно он.

— А вы что скажите, Эмма Петровна? — спросила я.

Эмма Петровна молчала.

— Нет вы скажите… Признайте мою правоту… — веселился Зорин. — Ну так что? Я прав?

— Нет, — трагично вымолвила Эмма, заползая под свою простыню.

— Как нет? Тогда что туз пик означает?

— Туз пик, — донесся до нас ее приглушенный голос. — В соседстве с дамой и валетом той же масти означает… СМЕРТЬ!

* * *

ЧЕЛОВЕК сидел на корточках у разрытой ямы. Она была не очень глубокой, но достаточной, чтобы в нее можно было положить человеческое тело. К тому же рядом с провалом лежала куча веток, валялись пластиковые бутылки, обертки от презервативов, гнилые сливы, попадавшие с растущего тут же дерева, обрывки обоев, щебень… Именно то, что нужно. Мусор, гниль, труха — вот, что послужит саваном для подлеца.

ЧЕЛОВЕК встал, отряхнулся. Крепко, так крепко, что даже заболели пальцы, сжал камень, которым нанесет первый удар. Достал из кармана нож, перекрестился. Хотя какого черта… ЧЕЛОВЕК не верил в бога уже семь лет! Бога нет, потому что разве бы милосердный Господь позволил так издеваться над своим «рабом»…

Но с другой стороны, разве встречу с заклятым ВРАГОМ нельзя назвать божественным проведением? Тем более, что она состоялась именно там, где все и произошло… Семь лет назад в санатории «Солнечный юг» ЧЕЛОВЕК повстречал другого человека, ставшего в последствии ВРАГОМ.

ЧЕЛОВЕК не хотел ехать сюда. Да что там! Он чуть не умер от отвращения, гнева, жалости к себе и боли в ключице, когда ему предложили путевку именно в «Солнечный юг». Но, подумав, успокоившись, выпив четверть упаковки антидепрессантов, он решил ехать. Чтобы, как он тогда думал, попытаться избавиться от демонов воспоминаний! Но, как оказалось, чтобы встретить своего ВРАГА.

Встретить и поквитаться с ним! А, поквитавшись, начать новую жизнь!

ЧЕЛОВЕК вздрогнул. Он услышал шаги… Шаги своего ВРАГА!

ЧЕЛОВЕК нырнул за пальму, притаился.

Когда седоватый затылок мелькнул перед его глазами, ЧЕЛОВЕК обрушил на него чудовищной силы удар.

ВРАГ рухнул, словно подкошенный.

Да свершиться месть! — прошептал ЧЕЛОВЕК и склонился над поверженным ВРАГОМ.

* * *

Мы, сгрудившись в кучку, стояли на платформе и озирались по сторонам. Я прикидывала, в каком направлении нам лучше двинуть, чтобы сократить путь, а все остальные озирались просто из любопытства, так как ни один из них в Адлере еще не был.

— Пальмы! Смотрите, растут прямо на улице! — восхищалась Сонька, тыча пальцем в стройную красавицу, росшую рядом с пригородной кассой. — Ни фига себе! Прямо на улице, как тополя!

— Тут субтропический климат, — начал умничать Зорин. — Пальмы такой любят, правда на зиму приходится листья окутывать, чтобы не померзли…

— А какая у них зима? Холодная или как?

— Ниже нуля не опускается почти никогда. Обычно плюс пять, десять. Но ветер с моря дует жуткий, так что холодновато.

— Нам бы такое «холодновато», — буркнула Сонька. — Ну что, Леля, ты сориентировалась?

— Пошлите по мосту, — неуверенно сказала я. — Выйдем к вокзалу, а там спросим.

— Пять раз в Адлере была и не знаешь, где этот санаторий находится?

— Откуда? Я ж тебе объясняла, что…

— … отдыхала только дикарем. Помню.

— А давайте у мужчин спросим, — предложила Эмма. — Вон целая копания у ступеней стоит.

— Не смейте! — прикрикнула на нее я. — Это таксисты. Они прицепятся, потом не отвяжешься! Сами разберемся. — Я сунула ей в руку ее же баул. — Двинули.

Мы двинули к мосту, кряхтя под тяжестью Эмминых сумок.

Поравнявшись с кучкой таксистов, вжали головы в плечи, чтобы они нас не заметили. Но не тут-то было!

— Дэвушка! — воскликнул один из мужиков, пожилой золотозубый весельчак, схватив Соньку за руку. — Такой карасивый, а сумки тащишь… Давай помогу!

— Не надо, — ответила за подругу я. — Мы сами.

— Слущай, зачэм сами? Ми поможем. Отвэзем, куда надо!

— Квартыра нужен? Дом? Комната? — подключился еще один, помоложе и понаглее.

— Не надо нам ничего, — испуганно выпалила Эмма, вцепившись в свою грудь. Наверное, решила, что если ее в поезде не ограбили, то на вокзале ограбят точно.

— Как нычиво? Савсэм? — подмигнул пожилой. — Ехать разве нэ надо?

— Нам бы до санатория… — робко молвила глупая Сонька. — «Солнечный юг».

— О! — чмокнул воздух пожилой. — Хороший санаторий! Толко далэко… Дорого будет…

— Нэ слушайте его, — встрял третий таксист, лысый жилистый с разорванным ухом. — У нэго дорого, у меня нэт…Я довэзу…

— Алав, это мой клиент, слущщай, — обиделся пожилой. — Чего надо, а?

— Нам ваши услуги не нужно, — рявкнул Юра. — Разве не ясно?

— А тэбя никто и нэ повезет, — пренебрежительно бросил жилистый. — Ты жирьный, место много займешь…

— Давайте, карасавицы, — подхватил нас с Сонькой под руки золотозубый. — Довэзу за пол цены. И вас и маму вашу, — он кивнул на Эмму. — Даже этого возму, — кивок в сторону удивленно моргающего Блохина. — А толстого, так и быть, пусть Алав забирает…

— А сколько стоит? — опять вступила в разговор Сонька.

— Для тэбе почти даром!

— Сколько?

— Двэсти рублэй! Говорю, даром! — и он опять подмигнул.

Сонька вопросительно посмотрела на меня. Решила, что двести на четверых, это приемлемая цена за доставку до отделенного места. Наивная!

— Дорогой, — подмигнула я радостному таксисту. — Ты не обнаглел?

— Я? Обнаглел? — он очень искренне оскорбился. — Да другие тэбя до «Солнэчного» за пятьсот повэзут… Знаешь, как далэко…

— В путевке написано, что санаторий находится в двухстах метрах от вокзала, — весело сказала я. И жду, как он изворачиваться будет.

— Правилно, — быстро согласился он. — Толко тут всо пэрэрыто. Заборы кругом! Нэ пройдешь по прямой, надо круг дэлать… болшой.

— Хватит врать-то! Скажи лучше, в какую сторону нам идти.

— Нэ знаю, как идти. Как ехать знаю, садысь довэзу за сто пятдэсят.

Не знаю, чем бы все закончилось, наверное, так бы и поехали с приставучим таксистом, лишь бы отстал, но на наше счастье из многолюдной перронной толпы вынырнул наш недавний собутыльник Вано.

— Ванечка! — вскричала Сонька. — Ваня! На помощь!

Вано среагировал на Сонькин крик, обернулся, улыбнулся и подбежал к нам.

Приставалы тут же переметнулись на других туристов.

— Что такое, дэвченки? — спросил Вано, приобнимая нас. Как я заметила, армяне вообще любят обниматься, а с молодыми девушками особенно.

— Как нам до санатория добраться? До «Солнечного…»?

— Тут близко совсэм. Забор бетонный видите? Там дырка. В нее пролэзите. Вот и санаторий.

— Так близко? — ахнула Сонька.

— Канэшно. Вон его даже видно. — И он указал на возвышающееся над бетонным забором здание.

— Это «Солнечный юг»?

— Ты по-русски читать умеешь? — засмеялся он. — Там же написано.

Мы с Сонькой сощурились (обе были близоруки, и обе не носили очков). Оказалось, что на крыше здания имелись большие буквы «СОЛНЕЧНЫЙ ЮГ».

— Спасибо, Ванечка, — сердечно поблагодарила армянина Сонька. — Приходи к нам в гости!

— Зачэм в гости? — улыбнулся тот. — На работу приду. Работаю там. Людей на экскурсии вожу. Вас свожу. На Ахун, на Красную поляну, Белие скалы, куда захотите… — И, помахав нам ручкой, он вновь слился с толпой.

А мы, опять взвалив на себя сумки, двинули по путям в сторону бетонного забора.

Шли медленно, то и дело спотыкаясь. Оно и не удивительно, так как ночью почти не спали. И ладно бы гуляли до утра, пили, ели, песни пели, а то ведь слушали… А дело было вот как. Где-то в десять вечера, когда мы, наигравшись в карты, нагулявшись по проходам, наевшись чипсов и прочей вкусной гадости, собрались отойти ко сну, на очередном полустанке в вагон впорхнула семейка. Мама, папа (уже очень в возрасте) и пацаненок лет восьми. Оказались нашими соседями, причем близкими. Папа с сыном разместились на противоположных боковых, а мамашка непосредственно рядом с нами, то есть на освободившейся нижней полке. Родители были малость тормозные, зато пацаненок поражал вертлявостью и шкодливой непоседливостью.

Были они явно из каких-то сектантов, потому что постоянно крестились и бормотали молитвы. Причем, не из баптистов или адвентистов (те всегда с иголочки одеты и по примеру своих проповедников, не переставая, лыбятся), не из кришнаитов (батя был лохмат и длинноволос), не из буддистов (никаких фенек на запястьях, зато на шеях православные кресты), а из какой-то бедной старорусской секты, название которой мы с Сонькой так и не придумали. Мы, поначалу решили, что они церковные (батюшка, матушка и попенок), но, вспомнив нашего отца Александра, который ездит исключительно на иномарках, а под рясой у него то и дело тренькает мобильник, передумали. Эти были одеты настолько бедно, что казалось, их вещи просто рассыплются от старости. На матушке был ситцевый халат, застиранный до того, что цветочки, бывшие некогда ромашками, превратились в подтаявших на солнце медуз. На папе «треники» со штрипками — я такие уже во втором классе отказалась носить — футболка с «Олимпиадой-80» и кеды. На мальчишке наставленные снизу штанцы и линялая майченка.

Но, надо отметить, бедности своей они не просто не стыдились, они ее просто не замечали. Так что матерчатые (как пить дать, собственноручно сшитые матушкой) котомки они разложили без стеснения. Так же, не тушуясь, достали из них картошку в «лупяках» и зеленый лук, помолившись, поели и, опять помолившись, улеглись спать.

Вернее спать вознамерились только родители, пацаненок же решил немного попеть… Пел он всю ночь! И не псалмы, как мы ожидали, а песню «…не могу я спать у стенки, упираются коленки. Лягу я на край — не ложись!…». Голоса у мальчика не было, слуха тоже, слов он не знал, других песен, судя по всему, тоже, так что про разнесчастные коле-е-е-енки нам пришлось слушать до рассвета. Родители, конечно, пытались сыночка усмирить, но так мягко, ненавязчиво, так по-доброму, что маленький антихрист не только не умолкал, а начинал выводить свое «…лягу я на край…» с еще большим чувством. Заткнулся он только к утру, после того, как взбешенная Сонька втихаря от его блаженно спящих родителей (единственных во всем вагоне) переползла на полку певуна, схватила его за горло и прошипела «Не заглохнешь — язык отрежу!». Еще для острастки показала свои маникюрные ножницы — Сонька у нас знает, как с детишками договориться, учительница, как никак.

После этого малец заткнулся. И оставшиеся три часа мы спали спокойно…

… Тем временем, мы доковыляли до стены. Отыскали в ней дыру. Пролезли. Зорин немного застрял, но общими силами, мы его втиснули в довольно обширный для нас, но узковатый для ста двадцати килограммового Юрика, проем.

Вот и санаторский забор, вот проходная с будкой охранника и полосатым шлагбаумом. Мы поднырнули под него — страж на нас даже не взглянул. Это порадовало, значит, пропускной режим в «Солнечном» не такой уж строгий.

Мы вышли на широкую аллею, засаженную по сторонам любимыми Сонькой пальмами, кипарисами и диковинными колючками (как наш репей, только с меня ростом). Между деревьев попадались увитые диким виноградом беседки, красоту которых портили развешенные по боковым стенам мохеровые кофты всевозможных цветов, с ценниками на рукавах. Чуть подальше имелся дендрарий, небольшой по площади, но богатый — судя по табличкам, врытым в землю, растений в нем было до черта.

Мы миновали аллею. Тут же показалось здание, то самое, которое видно даже с привокзальной площади, оказалось, что это не жилой корпус, и даже не столовая, а лечебница. Потоптавшись у крыльца, мы развернулись и потащились через скверик к другой многоэтажке. Плюхали из последних сил. Было жарко и неуютно. Хотелось спать, есть и купаться. Причем, купаться больше, чем спать, но до этого еще дожить надо, потому что нам бог знает сколько времени придется оформляться, располагаться в номере, переодеваться… Потом Соньку как-то надо протаскивать…

От всех этих мыслей у меня даже голова заболела. А тут еще мимо курортники начали шастать в набедренных повязках из влажных полотенец, совсем близко зашумел прибой, пахнуло морем, шашлыками и розами.

— Мы чужие на этом празднике жизни, — пробормотал Зорин, словно прочитав мои мысли.

Мне было знакомо это ощущение, я называю его «синдромом вновь прибывших». Когда ты только приехал, не успел еще загореть, освоится, привыкнуть к новому месту, к новому режиму, ритму жизни, ты чувствуешь себя не очень уютно, и даже немного хочется домой, а остальные такие прожженные (и в прямом и в переносном смысле), веселые, привыкшие, что кажутся тебе инопланетянами. Состояние это длиться не больше двух дней, а потом бесследно проходит.

— Пока чужие, Юрок. Пока, — подбодрила его я. — А вот и наш корпус!

Большое (тринадцати этажное здание) было, судя по всему, построено годах в семидесятых. А спроектировано каким-нибудь архитектором-новатором, потому что внешний вид его немного отличался от всех виденных мною до этого санаториев Брежневской эпохи. Обычно здания корпусов стандартны: правильной прямоугольной (квадратной) формы с лоджиями, высоким крыльцом, иногда колоннадой. Как правило, с обзорной площадкой на плоской крыше.

Это же строение формы как таковой вообще не имело. Шло оно каскадом. Начиналось как трехэтажное, потом скачками переходило в четырех-пяти-шести и так до двенадцатого. Эдакая гигантская лестница. На самом верху (пентхауз?) была выстроена башенка с круговой галереей, разделенной на отсеки-лоджии и конусообразной крышей. Короче, зданьице было жутко уродливо. Особенно нелепо смотрелась башенка, казалось, что ее стыбзили со средневекового замка, присобачили к ней балконик, и прилепили все это великолепие к наспех построенному овощехранилищу.

— Кошмар! — озвучил всеобщее мнение Лева.

— Да уж, — согласился Зорин. — Особенно башня. Не хотел бы я в ней жить.

— А тебя туда и не поселят, — хмыкнула я, — там, скорее всего, номер люкс, смотри, какие на окнах жалюзи. И тарелка спутниковая торчит.

— Не номер, а номера, — приглядевшись к «пентхаузу», сказал Юрка. — Глянь, галерея разделена на отсеки. Значит, номеров четыре штуки. Не дай бог, один достанется нам! Я высоты боюсь…

— Тем более тринадцатый этаж, — встрял суеверный Лева. — Не хорошо это…

— А мне бы хотелось комнату на первом, — поделилась я.

— Тоже высоты боишься? — сочувственно спросил Зорин.

— Не в этом дело. Просто легче будет Соньку втаскивать в корпус. Там балконы низко.

— А зачем ее втаскивать? — удивленно спросила недогадливая Эмма.

Я решилась уже сказать ей правду, но тут произошло нечто странное…

Сначала мы услышали далекий вскрик, потом, после пятисекундной паузы, треск, шуршание и глухой, но сильный удар об землю.

— Что это было? — прошептала Эмма.

— Как будто что-то уронили с большой высоты, — так же тихо сказал Зорин.

Тут тишину разорвал пронзительный женский крик, потом к нему присоединился еще один и еще. Уже через пол минуты до нас донеслось целое бабье многоголосие.

— Что там такое? — пробормотал Лева.

Я не стала гадать. Бросив сумки, я ринулась на крик. Судя по пыхтению за моей спиной, остальные последовали моему примеру.

Когда мы продрались сквозь кустарник и завернули за угол, то увидели толпу орущих женщин. Они стояли кучкой, сгрудившись вокруг чего-то, что их так напугало, и верещали. Кто-то с всхлипами, кто-то с подвыванием, кто-то с причитаниями. И все, как одна, приложив руки к вздрагивающей груди.

— Что здесь случилось? — прокричал Зорин, кинувшись к ним.

Женщины все, как одна, повернули головы, в унисон всхлипнули и без слов расступились, чтобы мы смоги сами увидеть, что…

… На сочно-зеленой траве, раскинув руки, лежала женщина. Она была еще довольно молода (руки были гладкими с ухоженными ногтями). Светловолоса. Судя по всему, небольшого роста и хрупкой комплекции. Лежала она неподвижно. Лицом вниз. Странно разбросав ноги. Левая была чуть согнута и выставлена вперед, правая вывернута так, будто у нее колени не впереди, как у всех нормальных людей, а сзади. Из рваной раны на бедре торчала окровавленная кость. Голова была неестественно вывернута. Из-под щеки на траву уже натекла огромная лужа крови.

Женщина была одета в белый пеньюар, который разметался по траве, как перебитые крылья ангела.

— Что с ней? — просипел разом побелевший Блохин.

— Упала с балкона, — всхлипнула одна из «плакальщиц». — Я видела, как она летела…

— Может, скорую, — пробормотал кто-то.

— Ей уже ничем не поможешь! — Покачал головой Зорин. — Умерла мгновенно.

— Вы доктор? — обрадовались женщины.

— Нет, — смутился Юрка. — Но тут и без медицинского образования видно…

— А я ее знаю, — перебила его одна из бабенок, маленькая, остроносая брюнеточка неопределенного возраста. — Это Лена из Сургута. Она на тринадцатом живет… то есть жила. В люксе. Мы вместе на процедуры ходили.

— Как уж она так? — опять всхлипнул кто-то.

— А она высоты боялась, вот, наверное, голова и закружилась…

— Зачем тогда на последнем этаже поселилась?

— Ей муж путевку купил, он у нее какой-то крутой. То ли банкир, то ли бандит. — Позабыв о лежащем в метре от нее трупе, начала трещать остроносая. — Естественно потребовал номер люкс. Причем, отдельный. А в «Солнечном» только в башне люксы…

— А, может она сама того… — прервала ее другая сплетница. — От несчастной любви…

— Да ты что! Разве от мужа-бандита загуляешь…

— Так зачем же она тогда на курорт без него поехала! Ясно, что за этим… Все за этим едут!

— А в администрацию кто-нибудь сообщил о трагедии? — строго спросила я. Мне страшно не нравилось, как эти стервятницы морально обгладывали еще не остывший труп несчастной женщины.

Женщины переглянулись и пожали плечами.

— Надо сообщить, — строго сказала я.

— Вот вы и сходите, — нагло предложила остроносая. Видно, очень ей не хотелось отлучаться с места событий — вдруг что важное пропустит.

— Мы только что приехали и не знаем, где тут что находится, — отбрила нахалку Эмма.

Но никуда идти не пришлось — администрация, в лице коменданта, прибыла на место преступления без нашего зова. Комендант, пожилой, но энергичный армянин быстро оценив обстановку, споро отогнал всех от трупа на приличное расстояние, раздал распоряжения и вызвал по мобильно милицию.

Я поняла, что можно ретироваться. Погибшей мы не поможем, а о себе позаботиться уже самое время.

— Уходим, — сквозь зубы процедила я, чуть обернувшись в Эмме и Соньке, и начала потихоньку пятиться.

Вдруг кто-то отвесил мне мощней пинок чуть пониже спины.

Я пискнула и обернулась.

Передо мной стояла разъяренная Сонька. С прищуренными глазами, плотно сжатым ртом и с заострившемся, как у старухи Шапокляк, носом.

— Ты чего? — возмутилась я, потирая ушибленную попу.

— Что же это за наказание, — зашипела Сонька, еще больше сощурившись. — Как с тобой куда поедешь, так жди беды…

— В смысле?

— В смысле, что стоит тебе где-то появиться, как тут же кого-то убивают!

— Но ее никто не убил!

— Это еще не известно! — Сонька зло ткнула меня своим несерьезным кулачком под дых. — Но, голову даю на отсечение, что ее столкнули…

— Глупости!

— Ничего не глупости! Столкнули, как пить дать!

— Да с чего ты так решила?

— С чего? — Сонька даже задохнулась от возмущения. — А с того, что стоит мне с тобой куда поехать, как нате, пожалуйста, трупы… Сначала у вас в НИИ маньяк завелся, кстати, чуть тебя не прибывший, потом, когда мы с тобой на турбазу поперлись, и там троих укокошили, а еще одну — меня, между прочим — чуть не укокошили… И вот теперь… Приехала Соня отдохнуть, в море покупаться, кизила поесть, а тут покойники на каждом шагу валяются…

— А тебя никто и не звал…

— Как никто? Да ты сама меня неделю умоляла, чтобы я тебе компанию составила…

Я даже воздухом поперхнулась, услышав эту наглую ложь. Я ее умоляла! Видели, такую нахалку!

— Еще слово, и вместо одного трупа будет два, — грозно рыкнула я. — И вообще… катись-ка ты в корпус! Грех не воспользоваться всеобщей паникой.

Сонька сразу сникла и нерешительно шагнула в сторону главного входа.

— Вещи оставь! — прикрикнула на нее я. — А сам иди с наглой миной, будто уже неделю тут проживаешь… Очки от солнца нацепи, бейсболку надвинь на глаза… — Она сделала все, что я велела, даже наглую мину состроила. — Вроде нормально! Короче, заходишь в лифт, едешь до пятого этажа, выходишь из него и ждешь в фойе.

— Чего жду? У моря погоды?

— Нет, вестей. Я тебе позвоню по мобильному…

— Ну я тогда пошла…

— Иди!

Она ушла, а, выждав минуту, двинулась следом — оформляться.

Глава 2

ЧЕЛОВЕК стоял у окна и наблюдал за переполохом. Он видел, как набежали зеваки, стоило только телу удариться о землю, видел, как пришел комендант, видел, как приехала милиция и как начала свои изыскания. Но все происходящее его не трогало. Подумаешь, погибла какая-то баба, которую он, по сути, и не знал. Обычная смерть обычного человека!

Вот смерть ВРАГА совсем другое дело. ЧЕЛОВЕК до сих пор смаковал все подробности того убийства… Да и убийства ли? Подлец получил по заслугам, по деяниям своим… Это не убийство, это кара!

ЧЕЛОВЕК и не думал, что это будет так легко. А оказалось, что очень. Убил, закопал, вот и вся недолга…

А самое смешное, что подлеца так никто и не хватился. Решили, что он ухал, никого не предупредив… Тем более, что до конца путевки оставался всего день. Все долги оплачены, вещи собраны, только мокрые плавки на балконе остались, но плавки ЧЕЛОВЕК с балкона снял и кинул туда же, куда швырнул хозяина — в яму.

Хватилась подлеца только его баба. Глупая блондинистая курица. Она бегала в администрацию спрашивать, куда делся ее ненаглядный, рыдала у себя в номере, узнав, что он все же куда-то делся, жаловалась подругам на сволочей-мужиков, а в глубине души все же не верила, что он с ней не попрощался перед отъездом…

ЧЕЛОВЕК отошел от окна. Приблизился к зеркалу. Присмотрелся к себе. Он стал другим… Хотя все черты лица остались прежними: те же серые глаза, тот же тонкогубый рот, тот же нос с горбинкой и тот же едва различимый шрам на переносице… Все то… Но ОН не тот.

Всего за сутки ЧЕЛОВЕК стал другим. Свободным, красивым, веселым и бесконечно счастливым!

* * *

Как я не упрашивала администратора, на первый этаж нас не поселили, там, видите ли, номера трехместные, а у нас двух. К тому же они стараются пониже устраивать пенсионеров, так как лифты очень часто ломаются, а им трудно подниматься. Не стоит и говорить, что по закону подлости достался нам предпоследний, двенадцатый этаж. Радовало одно — Левку с Юркой вселили на восьмой, а это значило, что видеть мы их будем гораздо реже, чем им бы хотелось.

К счастью, лифт работал. Иначе убила бы я эту Эмму с ее кучей котомок. Мало того мне Сонькина сумка досталась, так еще и новоявленной соседке приходилось помогать.

Номер наш оказался чудесным. Состоял он из прихожей, совмещенного санузла и двух изолированных комнат. Комнатенки, конечно, были очень небольшими, я бы даже сказала маленькими, но кровать, стол, стул и шкаф в каждой из них умещались. Еще в одной был холодильник и радио, а в другой телефон и телевизор. И из обеих был выход на общую лоджию. О! Какой с нее открывался вид… Представьте: дымчатые, подернутые туманом горы (казалось, что они нарисованные пастелью), искрящееся на солнце море (зеленовато-бурое у берега, потом переходящее в голубое, затем в синее, а у горизонта превращающееся в чернильное), макушки пальм, акаций, голубых елей, целое поле чайных роз — они росли прямо под балконом…

— Лепота! — восхищенно выдохнула я, насладившись пейзажем.

— Это точно, — согласилась со мной Эмма.

Тут за нашими спинами раздался возмущенный голос.

— Я, значит, там сижу, как дура, жду, потею… А они тут красотами любуются!

Я развернулась и примирительно пробубнила:

— Я только что собиралась тебе звонить.

Но Сонька меня не слушала, она с увлеченным вниманием рассматривала наши апартаменты.

— Надеюсь, ты выбрала номер с телевизором, — после детально осмотра помещения, выдала она.

— Нет, дорогуша, телевизор мы смотреть не будем. Не за тем приехали.

— Как это, не смотреть телевизор? Совсем что ли?

— Ну… восьмичасовой выпуск новостей, пожалуй, можешь…

— А сериалы?

— Никаких сериалов, — отчеканила я. — И про реалити-шоу тоже забудь. Мы приехали сюда отдыхать, загорать, знакомиться с мужчинами, а не в телек пялиться…

Когда я сказала про мужчин, Сонька сразу сменила недовольное выражение лица на радостно-взволнованное.

— Кстати, когда пойдем знакомиться? — нетерпеливо спросила она. — Я готова.

— Сначала купальник надень.

— Да! И губки надо подкрасить, — засуетилась Сонька.

Тут Эмма, до сего момента, недоуменно взирающая на нахальную мою подружку, наконец, поняла, что что-то не поняла…

— Девочки, — протянула она. — Я не совсем поняла… Соня, она где жить собирается?

Я прокашлялась и, собравшись с духом, коротко ответила:

— Здесь.

— Как это? — ахнула Эмма.

— Вы не волнуйтесь, — бодро молвила Сонька. — Я вас не стесню. Я с Лелей буду на одной кровати спать.

— Но как же так… Это же не положено…

— Так мы никому и не скажем! — успокоила она взволнованную Эмму.

— Но если узнают…

Сонька больше не стала слушать Эмминых воплей, она просто напялила на себя свой супер-модный купальник, водрузила на нос солнцезащитные очки и скомандовала мне:

— Чего стоишь? Пошли загорать.

Я быстренько облачилась в купальник и, пряча глаза от Эммы, покинула комнату.

* * *

… Я лежали на теплой гальке, жмурилась на солнце, подставляла ему свои бледные бока и чувствовала себя просто прекрасно. Мне вообще очень комфортно рядом с морем, даже довольно крупные камни, впивающиеся в живот, даже противные медузы, тающие на берегу, даже валяющиеся под носом косточки от персиков не могут мне помешать наслаждаться им, его волнами, его запахом, его плеском.

Сонька, судя по ее глупо-счастливой физиономии, разделяла мой восторг. Но она, в отличие от меня, не лежала спокойно, созерцая красоту мира, а то и дело вскакивала, бросалась в пенные волны, с визгом выбегала, собирала пену ладонями, ковырялась в мокрых камешках, ловила горстями медуз, короче, спешила получить от моря все удовольствия сразу. За ее маневрами с большим интересом следили два мужичка, что плавились на солнце рядом с нами на деревянных лежаках. Уж не знаю, чем был вызван этот интерес, желанием ли присмотреться к новой девушке или банальным любопытством — слетит ее тонюсенький бюстгальтер с груди или нет.

Вообще, на Соньку смотреть было приятно. Она у нас хорошенькая — страсть! Особенно мордашка. Но и фигура у нее тоже ничего. Хотя ножки и ручки у нее коротенькие, плечики узкие, но зато попка круглая, талия тонкая, а пальчики на ступнях аккуратные, как у младенца. Короче говоря, Сонька принадлежала к тому типу женщин, про которых говорят «маленькая собачка до старости щенок». Таких мужчинам всегда хочется баловать, оберегать и носить на руках. Да и что ее не носить, с ее-то полутораметровым ростом и весом в сорок семь кг…

Не то что меня! Хоть я и не очень большая, но довольно крупная: вымахала на сто семьдесят сантиметров и отъелась на шестьдесят три килограмма. Геркулесов меня, конечно носит, но только на короткие расстояния и желательно не на руках, а на закорках. Помню, шли мы с ним весной по улице. Кругом грязь, слякоть, лужи. Собрались перейти дорогу, а на пути почти озеро. Я в своих дорогущих замшевых сапогах ни за какие пряники бы через нее не поперлась. Тут Геркулесов, видя мои затруднения, как истинный джентльмен подхватил меня на руки и зашагал… Сначала нес легко, без усилий, даже шуточки шутил, потом замолчал, затем запыхтел, а лужа все не кончается… Короче, когда мы добрели до противоположного берега, Колькин румянец распространился на все лицо и даже уши, а дыхание стало хриплым и прерывистым. Я, правда, была жутко довольна (еще бы не довольна — ведь это так романтично!), поэтому, когда мы возвращались обратно, я уже без всяких предложений попыталась запрыгнуть ему на руки, но не тут-то было. Вместо того, чтобы подхватить меня, прижать к груди, противный Коленька взвалил меня, как мешок с цементом, себе на хребет и отволок на другой берег «озера». А потом еще выговаривал, что я слишком тяжелая.

Вспомнив о муже, я загрустила. А все-таки он у меня хороший… Нежный, романтичный, любящий, на руках носит… иногда… Тут же я скомандовала себе «Тпру!». О муже думать я не буду, тем более, что он со мной разводиться собрался. Самодур! Подумаю-ка я о чем-нибудь другом, например о… Ну не знаю… Надо о чем-то приятном…

— Леля! — донесся до меня Сонькин голос. — Пошли поныряем!

Я отрицательно помотала головой. Хоть я и любила нырять, но давно (ровно два года, с той поры, как из шатенки превратилась в блондинку) не ныряла, так как мои пережженные волосы после соленой морской воды становились похожими на паклю. Они и без соли были на нее похожи, но благодаря дорогостоящим маскам и бальзамам, благодаря каждодневной укладке и регулярным походам в парикмахерскую выглядели более-менее. Тут же мне вспомнились волосы погибшей Лены, такие же белокурые, как у меня, такие же крашенные, только более длинные, более прямые, мои-то не смотря на ежемесячное осветление упорно продолжали виться…

Лена… Интересно, она сама упала или ей кто помог? В принципе, я не верю в то, что человек, даже если он боится высоты (я, например, тоже ее боюсь), может свалиться с балкона из-за того, что у него голова закружилась. Тем более, что бортики лоджии довольно высокие, где-то по пояс, перекувыркнуться через них можно только в том случае, если ты делаешь это специально… Может, она покончила жизнь самоубийством? Взяла и сиганула с балкона? А что, и такое возможно… Только зачем для того, чтобы умертвить себя, ехать за тридевять земель? Можно и в родном Сургуте с многоэтажки сигануть…

Или ее столкнули? Стоп-стоп-стоп! Про убийства мы думать не будем, хватит с нас расследований. Ввязалась я как-то в одно — до сих пор кошмары сняться. Лучше остановимся на версии — страшная случайность. Вешала на балконе полотенце, уронила прищепку, потянулась за ней, голова закружилась, упала, разбилась. Страшно, трагично, грустно, но все лучше, чем убийство или самоубийство.

— Леля! — опять заголосила подруга, выныривая из-под воды в метре от меня. — Я ныряю! Смотри! — И она неуклюже, как гиппопотам, начала уходить под воду.

Я посмотрела на часы. Уже половина шестого. Пора собирать манатки и чапать переодеваться к ужину. А Сонька пусть еще поныряет.

* * *

Эмма Петровна уже ждала меня в прихожей. Надушенная, причесанная, в красивом шелковом платье, очень модном годах в восьмидесятых, и в босоножках на тонком каблуке.

— Ты где ходишь? — накинулась она на меня, стоило только мне показаться на пороге.

— У нас ужин в шесть. А сейчас семнадцать сорок.

— Нам еще оформляться! Мы же столик должны получить.

— Да? — рассеянно спросила я, занятая поисками в ворохе маек и шорт достойный вечера наряд. — А я думала, что в столовой, где захочешь, там и сядешь…

— Да ты что! — возмутилась она. — Тут тебе не наша институтская столовка! Тут все культурно! Ножи, салфетки, официантки…

— Эмма Петровна, — перебила ее я. — Вот в этом, как вы думаете, идти в это культурное заведение можно? — И показала свой откровенный (лоскут и два шнурка на спине) сарафанчик.

Эмма охнула:

— С ума сошла! В таком только на панель!

— Да ладно! Хорошенький сарафанчик… Сто пятьдесят баксов, между прочим, стоит…

— Как тебе только Коля разрешает такое носить! — воскликнула она.

— А он и не разрешает… — Тут же вспомнилось, как я облачилась в это платье на Новый год, который мы отмечали в ресторане. Так мне весь вечер пришлось проходить в Колькином пиджаке, накинутом на плечи, потому что без него Геркулесов меня даже в туалет не выпускал.

— Надень вот эту футболочку, — предложила Эммы, подавая мне одну из вещей. — Она хотя бы длинная…

— Это не футболка, а короткое платье!

— Какой кошмар!

— Ничего не кошмар! — обиделась я. — Это «Фенди». Последняя летняя коллекция. Купила перед отъездом.

— У этого Феди что-то с головой…

— О! — обрадовалась я, вытрясая из пакета свой старый сарафан. Он был не очень красивым, совсем не модным, но довольно элегантным (взяла на всякий случай). Прямой, не очень короткий, а на плечах тоненькие, расшитые стразами, бретельки.

— Отлично! — похвалила позапрошлогодний «модный писк» Эмма Петровна.

Я быстренько в него облачилась, собрала волосы в хвост (прическу делать было некогда), подкрасила губы блеском, после чего готова была к выходу. Сборы не заняли больше пяти минут.

В столовую мы пришли раньше всех, но оказалось, что оформляться надо не там, а у врача-диетолога. На вопрос, зачем такие сложности, администраторша строго ответила, что прежде чем рассадить людей, надо сначала рассортировать их по группам здоровья: то есть тех, у кого желудочные проблемы, в одну кучу, потому что у них своя диета, у кого больная печень в другую, диабетиков в третью. Мы оказались в группе «эндокринников», то есть тех, у кого проблемы с щитовидкой, хотя у меня таких проблем сроду не было, но врачу почему-то не понравились мои глаза, очень они, говорит, у вас большие, это ненормально. Я с ним спорить не стала — тем более, что диета у «эндокринников» была самая щадящая, только нам и «нервным» дозволялось есть копченое-жареное, остальным ни-ни!

Когда мы вернулись в столовую, она уже была забита жующим и болтающим народом.

Мы прошли к своему столику. За ним уже сидели две женщины и что-то с увлечением обсуждали. Одной было лет сорок, второй чуть побольше. Увидев нас, они приветливо улыбнулись и представились.

— Катя, — сказала та, что помоложе, худощавая блондинка с короткой стрижкой и немного мужиковатым лицом.

— Гуля, — отрекомендовалась вторая, длинноволосая конопатая довольно симпатичная, но какая-то деревенская.

Мы назвали свои имена. Сели. И только тут заметили, что весь народ как-то удивленно нас рассматривает.

— Что они так на нас уставились? — прошептала мне на ухо Эмма.

Я пожала плечами — сама не понимала, но, приглядевшись к себе (вдруг где дырка или птичка на плечо какнула), потом к другим, поняла причину столь пристального внимания. Почти все отдыхающие были одеты в шорты, майки и сланцы. Кое-кто в джинсы и футболки. Единицы в летние брюки. И только мы, как две павлинихи, вырядились в вечерние наряды и модельные туфли.

— Эмма Петровна, — прорычала я. — Я вас убью!

— Не переживайте, девушки, — подбодрила нас Катя. — Все совершали ту же ошибку. Я тоже первый раз в боа приперлась…

— А мы и не переживаем, — надменно молвила Эмма.

— Да. Это у нас стиль такой, — подпела я. — Эмма Петровна даже на пляж так ходить собирается. Она у нас дама аристократичная…

Тут нам принесли жаркое по-домашнему, и мы на время замолчали.

Расправившись со своей порцией, Гуля отодвинула горшочек и заговорщицки зашептала:

— Вы про несчастный случай слышали?

— Не только слышали, но и видели, — ответила я.

— Как летела? — ахнула Катя.

— Нет, как лежала.

— А мы не видели, — пожаловалась Гуля. — Мы в это время жемчужные ванны принимали.

— Эта Лена из Сургута мне всегда казалась странной, — задумчиво сказала Катя. — Держалась особняком. На дискотеки не ходила. От мужчин шарахалась. Даже на лечебной гимнастике свой коврик стелила в стороне. Дикарка какая-то!

— Вот я и говорю, что она сбросилась с балкона, а не упала. У нее психоз был.

— А вы откуда знаете? — поинтересовалась Эмма.

— Она тут нервы лечила. Как и мы с Катей.

— У вас тоже психоз? — опасливо спросила я.

— Только у меня, — ласково улыбнулась нам Гуля. — А Катя просто нервная.

— И какой у вас психоз?

— Маниакально-депрессивный, — обыденно произнесла она.

Мы ахнули.

— Да вы не пугайтесь, — успокоила нас Гуля. — Я только весной опасной становлюсь, да и то для себя… Я вены себе режу, вот смотрите. — И она вытянула руку, запястье которой было покрыто белыми шрамами. Один был еще свежим. — Почти каждый март…

— А зачем?

— Откуда ж я знаю? Просто жить не хочется и все. И всегда в середине марта.

— Ее именно в начале весны муж бросил… — встряла Катя. — Потом в межсезонье всегда обострения, я знаю, я медсестрой работаю.

— А я уборщицей в школе, — сказала Гуля. — Я детишек люблю… Моих-то у меня муж отнял при разводе…

— А эта Лена, — чтобы сменить тему, брякнула я первое, что пришло в голову. — Она ни с кем тут не закрутила?

— Нет, что ты! — Катя даже засмеялась. — Говорю, она от мужиков шарахалась. Наверное, муж-бандит надоел до смерти, так что на других и смотреть не хотела…

— А мне кажется, что у нее кто-то был, — неуверенно протянула Гуля. — Я вроде видела, как она ночью по коридору шла с каким-то мужиком… Я пошла в фойе, телевизор посмотреть, у нас-то в номере его нет… А у вас?

— У нас есть.

— Везет. А у нас номер дешевый, ни телевизора, ни телефона и балкон выходит на задний двор…

— Ну и что там с Ленкой? — нетерпеливо перебила ее Катя.

— Ах да… Ну вот пошла я в холл. Села в кресло. Слышу голоса, мужской и женский. Потом вижу — идут в обнимку два голубка. Только лиц я не видела, одни спины. Мужик высокий седовласый, а баба маленькая беленькая, очень на Ленку похожая. Я тогда еще подумала — ничего себе тихоня, сама первого красавца отхватила…

— А что за мужик? — с еле сдерживаемым любопытством поинтересовалась Катя.

— А ты его знаешь. Он на нашем этаже жил. Он еще у нас штопор спрашивал, помнишь? Его Васей зовут. Высокий такой, здоровый, с сединой. Подполковник, кажется.

— Конечно помню! Красивый мужчина! И как она такого отхватила, Ленка-то? Вроде ничего в ней особенного не было… А, может, это не она была?

— Может, и не она. Но похожа.

— А где этот Вася сейчас? Он вроде недалеко от нас сидел. — Катя обернулась и окинула взглядом столовую. — Что-то не видно.

— Уехал, наверное. Мы ведь когда въехали, он уже жил…

— Он уехал, а она, значит, с балкона… — Гуля задумалась. — Очень вероятно… От несчастной любви решила покончить жизнь самоубийством… Может, он на ней жениться обещал, а сам свалил…

Тут за моей спиной раздался тихий голос

— Девушки, я тут случайно услышала, о чем вы говорили…

Я обернулась, оказалось, что голос принадлежит официантке, которая бесшумно подошла и склонилась над нашим столом.

— Вы про Лену разговаривали, да?

— Вы ее знали?

— Нет, просто я ее столик обслуживала… Я не о том… — Женщина как-то опасливо оглянулась. — Она не кончала жизнь самоубийством!

— Случайно свалилась?

Официантка еще больше понизила голос и почти беззвучно произнесла:

— Ее убили!

* * *

ЧЕЛОВЕК в оцепенении сидел за своим обеденным столом и тупо смотрел в тарелку. Он боялся! Как же он боялся! Вдруг он понял, что его могут вычислить, поймать и осудить. Конечно, он был очень осторожен, но все же…

Страх этот появился только сегодня — до этого ЧЕЛОВЕК даже не думал ни о чем плохом. Просто наслаждался жизнью: пил, ел, купался, даже впервые за семь лет флиртовал… Но сегодня ему приснился ВРАГ. Он был, как живой, такой же самонадеянный, гордый и красивый, только на волосах алело кровяное пятно, но оно его не портило… ЧЕЛОВЕК не помнил деталей этого кошмара, но, проснувшись, ощутил себя таким незащищенным, одиноким, жалким и несчастным, будто не было ни КАЗНИ, ни ИЗБАВЛЕНИЯ…

ЧЕЛОВЕК стряхнул с себя оцепенение, зачерпнул ложкой десерт — хоть аппетит и пропал, но привычка доедать все до капли осталась у него с детства. Не надо бояться — сказал он себе, отправляя в рот порцию творожной запеканки. Подлеца если и хватятся, то, скорее всего, не скоро, к тому времени ЧЕЛОВЕК уже уедет, ведь ему осталось отдыхать всего пять дней. Но даже если и раньше — что с того? Пропал человек, исчез, сгинул… Сплошь и рядом люди пропадают. Может, загулял, может, сбежал от семьи, а, может, и в горы ушел, а там сорвался со скалы и умер, да мало ли…

ЧЕЛОВЕК повеселел, так что оставшуюся запеканку доел с удовольствием. Он не будет больше тревожится и грустить, ведь ему осталось отдыхать всего лишь пять дней.

* * *

Я поперхнулась творожной запеканкой.

— Что вы сказали? — кашляя, просипела я. — Убили?

— Вот именно! — закивала головой официантка. И опять начала озираться по сторонам, словно она была не обслугой санатория, а Джеймсом Бондом на задании.

— Кто?

— Как кто? — она истово перекрестилась. — Призраки!

— Кто? — хором переспросили мы.

— А вы разве не слышали? — зашептала она. — О проклятье…

— Нет, — переглянувшись, ответили Катя с Гелей, мы же с Эммой просто промолчали.

— Знаете, в какой комнате эта Лена жила? Нет? В 666! Да еще на 13 этаже! Представляете? — женщина впилась глазами в наши лица, дабы проследить должный ли эффектом произвели ее слова. — Представляете? — повторила она.

— Подумаешь! — фыркнула я. — У меня приятельница живет в квартире 666 и ничего — не только не умерла, а даже вышла замуж за нового русского!

— Вы не понимаете! — воскликнула женщина, всплеснув своими мозолистыми руками. — На этом номере проклятье! И уже не первый человек погибает загадочной смертью…

После этих слов даже я заинтересованно глянула на словоохотливую официантку. Не говоря уже о Гуле, которая буквально смотрела той в рот с самого первого момента.

— А началось все тридцать лет назад, когда создатель нашего «Солнечного» выбросился с того самого балконы, откуда упала Лена…

Вдруг женщина (судя по табличке на переднике, звали ее Эльвира) резко замолкла и начала суетливо убирать с нашего стола тарелки.

— А что дальше? — нетерпеливо спросила Катя.

— Дальше кофе с булочками, — громко произнесла официантка и глазами показала нам на стоящую чуть в стороне пожилую администраторшу. Когда та отвернулась, Эльвира чуть слышно прошептала. — Пасет нас старая карга, сил нет… Особенно после этого случая с Ленкой…

— Ну а дальше-то расскажите, — так же тихо попросила Гуля.

— Если вам интересно, приходите в восьми в фойе, я все подробно расскажу. А пока мне надо другие столики обслужить.

После этих слов Эльвира быстренько укатилась вместе со своей тележкой, на которой остывал кофе, и заветривались булочки.

Как только она скрылась за колонной, завибрировал мой мобильник.

— Алло, — буркнула я в трубку, прекрасно зная даже без определителя, кто звонит.

— Леля, — раздался громкий Сонькин голос. — Я с голоду помираю.

— А я причем?

— Как причем? Ты должна мне что-нибудь принести. Я бы предпочла бифштекс с картошкой-фри и пирожное с кремом.

— И где я тебе все это возьму? — хмыкнула я.

— А у вас разве не шведский стол?

— Нет. Русский.

— Молочный поросенок, кулебяки и борщ?

— Нет. Творожная закаканка, картошка и булка.

— Ну-у-у, — расстроилась подруга. — Я закаканку не хочу.

— Слава богу! Потому что я уже съела.

— А булочку? — елейным голоском поинтересовалась она.

— Еще нет, — ответила я, откладывая сдобу в сторону, хотя до этого намеревалась ее съесть.

— Вот и славно. Мне оставишь.

— Слушай, подруга, ты так и собираешься меня все две недели объедать? — хмуро пробурчала я.

— Тебя не грех и объесть, у тебя четыре лишних килограмма, — хихикнула она в трубку.

Я зло засопела, мало того, что увязалась со мной, мало того, спать хочет на моей «полуторке», мало того, объедать меня решила, так еще и издевается! Это у меня-то четыре килограмма лишних! Врунья! Да у меня больше трех сроду не бывало!

— Короче, так, — процедила я, запихивая себе в рот остывшую булку. — Ничего ты не получишь! Я тебе даже хлеба теперь носить не буду! Черствого ржаного хлеба!

— Да ладно, Лель, я пошутила, все знают, что у тебя идеальная фигура, — начала юлить Сонька.

— Вот и хорошо, значит, лишняя булка мне не повредит. Кстати, очень вкусная была витушка. С изюмом.

— Ты ее сожрала? — возопила она. — И что я теперь буду есть?

— На набережной полно кафешек, иди шашлычок скушай или хот-дог.

— Но у меня нет денег!

— Займи у кого-нибудь, — пропела я и отключилась. Впредь будет знать, как считать мои лишние килограммы.

Пока я трепалась с подругой, мои соседки уже обмусолили все детали разговора с официанткой и пришли к единому мнению — все это брехня, но в восемь надо в холле быть, чтобы в этом до конца убедиться.

Засим мы расстались. Катя с Гулей пошли совершать вечерний моцион. Эмма удалилась в библиотеку — записываться. Я же пошла переодеваться.

Оказавшись в номере, я быстро скинула с себя платье, напялили купальник и шорты, залезла в Сонькин конспиративный карман на лифчике, выудила из него сотку, после чего бегом вылетела из комнаты — надо накормит ребенка, а то и правда помрет. Как не издевались мы с Сонькой друг над другом, как не подтрунивали, но не пребывали в ссоре больше пяти минут.

Я прочесала весь пляж на предмет обнаружения подруги. Но ни на старом, ни на новых местах, Соньку не нашла. Уж не потопла ли без моего присмотра? Плавает она отвратительно, глубины боится, к морю не привыкла…

Тут я услышала знакомое хихиканье. Я оглянулась по сторонам. Так, если на пляже ее нет, значит, она зависла где-то на набережной. Быстро вскарабкавшись по лесенке на бетонный парапет, я обнаружила Соньку сидящей под матерчатым грибком ресторанчика «Прибой». Перед ней дымилось блюдо с шашлыком, рядом стоял запотевший стакан с пивом, а по бокам сидели те два господина с соседних лежаков, которых я уже успела заприметить.

— Привет! — радостно прокричала Сонька, завидев меня. — Садись! Угощайся.

— Спасибо, я только что поужинала, — буркнула я, но все же села.

Мужики оказались калининградскими торгашами. Отдыхали они дикарями, а на наш пляж ходили потому, что тут чище, чем на городском. Лет им было далеко за сорок, и животы она за эти годы напили приличные.

Сонька очень оживленно с ними болтала, напропалую кокетничала, острила, хихикала (не забывая уплетать халявный шашлык), мужики млели, а я скучала. Я в отличие от подруги не знаю о чем говорить с мало интересными мне людьми. Ей же только бы свободные уши найти. К моменту ополовинивания подноса, она уже рассказала им и о месте своей работы, и об образовании, и о дочери, и том, что ее морю голодом.

Мужики от Соньки были без ума, причем, оба. И каждый из кожи вон лез, чтобы ее очаровать. Они же не знали, что так искрит она не столько по симпатии, сколько по инерции. Сонькино обаяние я бы сравнила с дверьми на фотоэлементе, то есть оно у нее включается автоматически, стоит только какому-нибудь человеку приблизиться к ней ближе, чем на метр, и не важно; мужчина это или женщина — Сонька очаровывает всех. В отличие, например, от меня. Я свое обаяние включаю только в экстренных случаях (если надо: выпросить надбавку у начальника, умаслить Геркулесова, уговорить подружек заплатить вместо меня за квартиру), а в остальное время я бываю приятно-вежливой, иногда сжержанно-надменной, реже стервозно-циничной или как сейчас отстраненно-насмешливой. Поэтому наши нынешние кавалеры так бились за Сонькино внимание, никому не хотелось кадрить пусть и красивую, но стервозную бабенку.

Когда мне наскучило выслушивать их хвастливые байки, я решила откланяться. Строго настрого наказав Соньке, не пить водки (после ерша мы обе становимся дурными) и быть в комнате не позже девяти, я побежала на свидание с Эльвирой.

* * *

Когда я влетела в холл, все уже были в сборе. Даже скептически настроенная Эмма притащилась.

— Как вы думаете, она придет? — в волнении вопрошала Гуля, беспрестанно теребя свою косу.

— Раз сказала, значит, придет, — успокаивала ее Катя.

— Лучше бы побыстрее, — недовольно молвила Эмма. — А то мы уже привлекаем внимание.

Оказалось, что она права — внимание мы привлекли — так как к нам после недолгого совещания направились две дамы. Я их заметила еще в столовой, очень уж они были колоритными. Одна, статная брюнетка, красивая, моложавая в ярко-красном сарафане была похожа на Клеопатру, единственное, что приземляло ее облик, так это совсем не аристократичная привычка постоянно шевелить носом, будто она сгоняет невидимую муху. Вторая привлекла мое внимание не красотой, а отсутствием комплексов. Эта ста килограммовая красотка была облачена в лимонную майку на тонким бретелях и голубенькие бриджи в облипочку. И из-под этого фривольного облачения со всех сторон выпирали жировые складки, складочки и бугорки, причем, далеко не молодого тела. Но ее это нисколько не смущало.

— Девочки, — заговорщицки подмигнула нам брюнетка. — Я случайно подслушала ваш разговор с официанткой.

— Да, — поддакнула пожилая «плюшечка». — Мы сидим за соседним столиком. Меня Валя зовут. А ее Марианна.

— Можно, мы тоже про проклятье послушаем, — почти взмолилась Марианна и дернула своим подвижным носом.

— Нам-то что, — не очень радостно проговорила Катя. — Оставайтесь.

Тут дверь столовой отварилась, и из нее вышла Эля. Без фартука и шапочки она была неузнаваема. Оказалось, что она гораздо старше, чем на первый взгляд, и волосы у нее совсем редкие.

— Ну что, девчонки, почирикаем, — весело молвила она, плюхаясь на кресло. — Только вы никому ни слова… особенно из врачей и администрации, у нас это, как военная тайна…

Мы побожились. Эля с серьезно миной кивнула и начала свой рассказ.

— Построили санаторий в 1974. Архитектор, который это уродство сварганил, был из блатных. Сынок местного рыночного воротилы Артурик Беджанян. Парень только закончил московский вуз, вернулся домой в Сочи и очень хотел блеснуть полученными знаниями. Папа подсуетился — и госзаказ на проект получил молодой неопытный, но честолюбивый архитектор Беджанян. Как это чудо-юдо строили, не знаю, говорят, строители за головы хватались, потому что все было безграмотно спроектировано, перепутано, ну не об этом речь… Когда санаторий был готов и сдан приемной комиссии, его открытие Беджаняны решили устроить торжественное, с помпой. Армяне, они вообще все любят с помпой делать… Назвали важных персон, от местных мафиков до министров и артистов. Приехала куча народа, столы накрыли под открытым небом, все пальмы шарами увешали. Артурик весь светился от счастья и разувался от гордости. Ходил меж гостей, как индюк, и вдруг увидел девушку неземной красоты. Не знаю уж, какой она была: беленькой или черненькой, худой или толстой, но говорят, очень эффектной…

— А кто говорит? — встряла Катя.

— У нас до сих пор тут несколько старушек работает, ну из тех, что присутствовали при открытии. Тогда девчонками были официантками, а теперь горничными трудятся… — Эля хмыкнула. — Только они запутались в мастях и комплекциях. Одна говорит, блондинкой была, другая брюнеткой, а самая старая, баба Паша, она у нас сторожиха, утверждает, что мулаткой…

— И что? — опять проявила нетерпение Катя. — Он в эту красотку втрескался?

— С первого взгляда, — кивнула Эля. — Она тоже на него глаз положила, что не удивительно, он был очень хорош — черный, смуглый, зеленоглазый и белозубый, к тому же стройный и молодой. Короче, стоило им познакомиться, как искры полетели. Весь вечер они не отходили друг от друга, танцевали, на лавке сидели, потом к морю пошли… И договорились они, стоя у моря, встретиться в полночь у него в номере.

— Том самом «666»? — смекнула Гуля.

— Артурик любил гневить бога и искушать дьявола. Он специально рассчитал, чтобы самая последняя комната в здании имела номер 666. И закрепил ее за собой. Ну и накликал…

— Красотка не пришла?

— Пришла, как миленькая. Только у нее муж был. Какой-то важняк гебешный. Да не из местных, а московский.

— Так она от живого мужа загулять решила? — охнула Гуля.

— Мало того от живого — от присутствующего на празднике! Она ведь с ним пришла, но он весь вечер что-то с кем-то обсуждал, на молодую жену ноль внимания, вот она и воспользовалась. Только все он заметил, гебист как-никак. А она-то дурочка молодая, думала, что обманет старого волка, подошла к нему и говорит, так и так, муж мой, голова разболелась — сил нет, пойду к себе в номер спать. Да и время позднее — полночь. Он ее отпустил.

— А она к Артуру в койку? — все еще не веря в такое бесстыдство, ужаснулась морально устойчивая Гуля.

— Ага. Кувыркались всю ночь. Уж и гости все разошлись, а они все прелюбодействуют.

— А как же муж? О нем она подумала? — начала горячится Гуля. — Ведь он вернулся в номер, а жены нет…

— Об этом точных сведений нет, но думается мне, к утру Артурик с этой красоткой уже порешили вместе быть. То есть пожениться. Только не знали они, с кем связались… Артурик по себе судил и по собратьям своим. Армяне же люди горячие, узнай тот же Беджанян, что его жена к другому в номер пошла, так ворвался бы туда, сопернику морду набил, жену за косы оттаскал, и все с криками, руганью, битьем стекол. На утру бы успокоился, да отпустил прелюбодеев… Это я вам, как эксперт по армянам говорю, у меня все три мужа были этой национальности… — Эльвира как-то мечтательно вздохнула, видно припомнила всех своих горячих армянских мужей. — Ну вот… О чем я? А! Артурик, значит, и красоткой лежат в кровати, спят, тут тихонько открывается дверь, и входят в комнату трое. Муж и два неприметных мужичка. Мужички стаскивают Артурика с кровати, как есть — голого, заклеивают ему рот и бьют на глазах у красотки. Бьют умеючи и с охотой. Красотка пытается орать и брыкаться, только и ей рот заклеили, а руки и голову ей муж держит, чтобы смотрела. Потом бросают Артура чуть живого на пол, а девушку отволакивают на балкон. — Эля выдержала театральную паузу. — И там муж собственноручно сталкивает девушку с тринадцатого этажа!

Мы ахнули.

— Как это сталкивает? — воскликнула Эмма. — Разве можно так…

— Конечно, нельзя, но уж такой он был этот гебист — предательства не прощал…

— И откуда все это известно? — недоверчиво спросила я. — Уж не призраки ли рассказали?

— А вы дослушайте до конца, тогда узнаете.

Я притихла, а Эля продолжила:

— Когда девушка ударилась о землю, рогатый муж отправил своих шестерок проверить — умерла ли она. Когда они ушли, он запер дверь. Подошел к Беджаняну, облил водой, чтобы тот в себя пришел, а когда Артурик очнулся, сказал ему — иди посмотри, где любовь твоя, и головой на лоджию кивает. Парень выполз или вышел, уж не знаю, в каком он был состоянии, и посмотрел… А потом сам с лоджии сиганул!

— Стойте! — крикнула я. — Он покончил жизнь самоубийством или его гебист столкнул? А, может, его просто качнуло, и он выпал?

— Я и говорю, не известно, в каком он был состоянии. Если вышел, то мог и случайно упасть — голова закружилась или ноги подкосились. А если выполз, то…

— Если он выполз — то, вряд ли, у него хватило сил, чтобы перекинуть свое тело через борта лоджии, — перебила я. — Тогда его муж столкнул.

— Муж его не сталкивал!

— Откуда вы знаете?

— Муж, когда его соперник сиганул с лоджии, сел в кресло, достал ручку и блокнот, быстренько написал чистосердечное признание — так и так, убил жену, в чем не раскаиваюсь — вынул пистолет и застрелился. А об Артурике в письме не было ни строчки, значит, он его не трогал…

— Он застрелился? — переспросила Гуля.

— Выстрел в голову! Мозги, говорят, всю стену заляпали! Комнату даже пришлось заново оклеивать.

— И что было дальше? — тихо спросила Марианна.

— Понаехали столичные кэгэбэшники — скандал замяли. А санаторий открыли только на следующий год. Но с тех пор странные вещи отворяться в «Солнечном»!

— Какие, например?

— В 1981 году в холле тринадцатого этажа была найдена задушенная женщина. Убийцу так и не нашли. Через три года в шестьсот шестьдесят пятом номере повесился мужчина, узнав по телефону от приятеля, что его жена ему изменяет с соседом по лестничной клетке. В 1990 погибла девушка, свалившись с лестницы и сломав себе шею. Или вот семь лет назад… Кто-нибудь из вас уже отдыхал в нашем санатории?

— Я отдыхала, — после недолгих раздумий сказала Катя. — Только давно…

— Как давно?

— Ну… Лет шесть, семь назад, может, и восемь, уж и не помню точно…

— Тогда вы, наверное, слышали о странном случае, произошедшем в 1996! В том году вообще чаще, чем всегда, отдыхающие жаловались на какие-то потусторонние звуки, стоны, раздающиеся в комнате 666. Кого не селили в этот люкс, все через пару ночей просили новый номер, пусть даже худший. Говорили, что постоянно срывалась со стены картина, гасли лампочки, открывались двери шкафов, не говоря уже об ужасных звуках: шепоте, стонах, плаче… По этому почти все лето номер 666 стоял запертый. И вот однажды утром горничная решила стереть в нем пыль, — хоть никто в нем и не жил, но влажную уборочку все равно раз в месяц делали. Открывает дверь… и чуть не падает в обморок! Вся комната вверх дном, вещи разбросаны, шкафы открыты, а на полу и стенах кровь! Огромные кровавые пятна! Потом оказалось, что мужчина из соседнего номера через стенку слышал, как в 666 всю ночь что-то падало, кто-то заунывно плакал. Он даже до утра не дотерпел, вещи собрал и к дежурному администратору, выписывайте, говорит, меня — домой поеду! Так и сбежал, а администраторша ночью побоялась идти смотреть, дождалась утра и горничную туда послала. — Эля тяжко вздохнула. — Вот так!

Мы молчали, переваривая услышанное. Я, честно говоря, не очень верю во всякую мистическую галиматью, но на сей раз почему-то поверила. Во-первых, рассказ уж очень правдоподобный, а во-вторых, Лена все-таки умерла, и не ясно при каких обстоятельствах…

— Но и это еще не все, — возбужденно продолжила Эля. — После этого случая началась просто череда несчастий. В тот же год умер мужик прямо у себя в номере. И знаете, из-за чего? Его током убило! Потом еще кто-то со скалы сорвался, не помню мужик или баба. Разбился очень сильно, правда, не на смерть, но зато как! Все память отшибло! Хотя скала-то маленькая, да и не скала это по большому счету, а так декоративная гора из каменных глыб, она прямо здесь на территории. Как с нее можно свалиться и зачем на нее вообще забираться, не ясно… — Она нахмурилась, что-то вспоминая. Наконец вспомнила и добавила. — Потом парень молодой утонул, это уже в августе… Да много еще чего было, только не помню я всего…

— Какой ужас! — выдохнула Гуля, смахнув дрожащей рукой пот со лба.

— Я говорю вам — проклятье! — пасмурно кивнула Эля.

— А вы бы батюшку пригласили, чтобы осветил, — бойко предложила Валя.

— Приглашали! — Эля махнула рукой. — В 1997 и освещал! В конце сезона. И все эти годы, тьфу-тьфу-тьфу, — она сплюнула через левое плечо, — ничего такого не было… И вот, пожалуйста, Лена эта умерла!

— Может, совпадение, — робко произнесла Марианна.

— Может, и так, — задумчиво протянула Эля. — Только я что-то в такие совпадения перестала верить… — Она помолчала, потом резко встала и бодро проговорила. — Ну… пора мне… До дома долго добираться, я в Верхнем Веселом живу, так что…

Мы сердечно с ней попрощались, после чего вышли на улицу.

— Пойдемте, девочки, гулять, — предложила новоявленная подружка Валя. — Прошвырнемся по городу. До центральной набережной дойдем, а то у нас здесь скука!

— Или в кафе можно посидеть, — обрадовалась приглашению Катя. — Обсудить все…

Эмма горячо поддержала предложение, я же вежливо отказалась, не то чтобы мне было не интересно гулять с женщинами, годящимися мне в матери, просто надо было идти в номер и поджидать Соньку — сама же велела ей быть не позже девяти.

Когда лифт примчал (это я для красного словца, на самом деле, он со скрипом, буханьем и скрежетом дотащил) меня на двенадцатый этаж, Сонька уже сидела в холле. Сидела в гордом одиночестве, если не считать бутылки шампанского, на которую она с тоской смотрела.

— Ты чего такая грустная? — спросила я, подойдя к подруге.

— Все мужики сволочи, — с грустью молвила она, и встала. — Пошли что ли.

— Почему сволочи?

— Эти два пузана ко мне приставали, — наябедничала она.

— Ясно, что приставали, а ты что хотела?

— Я хотела культурно пообщаться.

— Милочка, ты в каком веке родилась? Теперь общаться никто не хочет…

— Лель, ты за кого меня принимаешь? — возмутилась Сонька. — Я что на помойке себя нашла, чтобы с первым встречным…

— Я знаю, что ты не нашла, и знаю, что ты с первым встречным не будешь, но они-то думают, что раз ты согласилась с ними выпить пива и поболтать, то готова к роману…

— Даже если я готова к роману, то это не значит, что я сразу после пива пойду с ними в постель!

— А они сразу в постель звали? — удивилась я. Обычно мужики для приличия зовут на рюмку чая.

— Ага. Выбирай, говорят, кто тебе больше нравится и пошли. Типа, вы привлекательны, мы, чертовски привлекательны, чего время зря терять…

— Сонь, привыкай, на юге все время бояться потерять. Ведь в распоряжении только две недели.

— Вот фиг им! — Сонька экспрессивно показала мне кукиш.

— А «шампунь» они тебе купили?

— Как же, — она недовольно сморщилась. — После того скандала, который я им закатила, они убежали, поджав хвосты! Это я сама, на ту сотню, которую ты мне принесла. Решила, что раз сэкономила на обеде, могу смело пропить!

Мы вошли в номер. Переоделись в халаты. Взяв шампанское, стаканы и шоколадку, вышли на балкон.

Темнело. Море из трехцветного стало однородно-серым, только от горизонта до берега тянулась белая полоса лунной дорожки. Зажглись разноцветные огни рекламы, светомузыки, а на востоке ярко-красной точкой мигал взлетающий самолет. Красота была такая, что дух захватывало.

Мы сели на плетеные стульчики, задрали ноги на поручни, откупорили бутылку и, разлив по стаканам кислую шипучку, приготовились наслаждаться ночью.

Глава 3.

ЧЕЛОВЕК с криком вскочил с кровати. Ему опять приснился ВРАГ! Только на этот раз он был совсем не таким, как при жизни… Полутруп с ввалившимися глазами, следами гниения на теле и кровавыми обрубками вместо пальцев.

ВРАГ стоял в дверях, тяжело хрипло дышал и тянул к ЧЕЛОВЕКУ окровавленные руки. Еще он что-то говорил…Сиплым замогильным голосом.

Но что? ЧЕЛОВЕК сжал виски, вспоминая слова ВРАГА…

… Ты кое-что упустил! — вот, что говорил ВРАГ, приблизив к нему свое омерзительное лицо. — Ты совершил непоправимую ошибку!

Упустил! Но что мог опустить ЧЕЛОВЕК? Что? И какую ошибку мог допустить? И тут ЧЕЛОВЕКА будто прострелило… Записка! Ведь он заманил ВРАГА в тот укромный уголок именно запиской. А где она? Резонно предположить, что, прочитав послание, тот сунул его в карман. Тогда нечего бояться, тогда записка там же, где и ВРАГ — в земле!

ЧЕЛОВЕК улыбнулся в темноту — бояться нечего! Сгниет бумага вместе с трупом… Сгниет, если успеет… ЧЕЛОВЕК застонал. А если ВРАГА хватятся раньше, а если его начнут искать, а если найдут! ЧЕЛОВЕК не знал, как ведутся расследования, но был уверен, что милиция может найти пропавшего человека и по следам, и по отпечаткам, и по запаху… да-да именно по запаху — собаки возьмут след и найдут могильник. А там записка!

«… Вы меня, наверное, не помните, зато я помню вас! Семь лет назад мы познакомились в этом санатории! Вы называли меня Заяц, сделали мою фамилию прозвищем…»

И так далее…И все подробности того преступления, и даты, и фамилия…Конечно, ЧЕЛОВЕК давно сменил фамилию, потому что даже она напоминала ему о той страшной ночи, но ведь это можно легко выяснить…

ЧЕЛОВЕК зажмурился. Он уже видел себя на нарах и в кандалах…Неужели нет выхода? Неужели…

* * *

Мы с Сонькой бодро вышагивали по аллейке к морю. Я уже успела позавтракать, накормить остатками трапезы подругу, слетать на прием к терапевту и отказаться от всех процедур.

Эмму я оставила в лечебном корпусе — ей назначили кучу всяких анализов, а ей все было мало.

Утро было на удивление погожим. На небе ни облачка. Море, судя по спокойному плеску, не штормовое. Ветер ласковый. Солнце не палящее.

Вдруг Сонька больно схватила меня за руку и со словами «Прячемся» уволокла в кусты

— От кого? — спросила я, отмахиваясь от щекочущей нос ветки.

— Левка с Юркой где-то близко.

— Что-то я их не видела…

— Я тоже, но ты прислушайся!

Я прислушалась. Где-то вдали кто-то распевал «Раскинулось море широко…». Голос у певца был сильный, а слух плохой. Из чего можно было сделать вывод, что солирует Юра Зорин.

— И что нам теперь тут сидеть, пока они не пройдут? — буркнула я.

— Лучше пять минут потерпеть, чем потом весь день мучиться, — философски изрекла подруга.

На наше счастье Зорин с Блохиным не заставили нас долго сидеть в кустах — проплыли мимо нашего убежища, не прошло и трех минут. Когда пение затихло, мы вылезли из зарослей и припустили к морю.

Не успели добежать до набережной, как нас окликнули.

— Девушки! — кричал кто-то женским голосом. — Подождите!

Я обернулась. К нам на крейсерной скорости приближалась Катя. Она была к купальнике, парэо и соломенной шляпе.

— Вы на пляж? — запыхавшись, спросила она, подлетая к нам.

Мы подтвердили.

— Можно я с вами. А то Гуля на процедурах, а мне одной скучно.

— Присоединяйтесь, — вежливо улыбнулась Сонька.

Она присоединилась, и мы втроем спустились к морю. Сонька попыталась завести с новой подружкой светский разговор, но Катя отвечала односложно и невпопад. Она вообще была какой-то задумчивой и нервной, совсем не такой, какой я видела ее вчера.

— Что случилось? — участливо спросила я, когда мы расстелили полотенца.

— Вы знаете, с Гулей что-то не то, — сказала она после долгой паузы. — Я с ней уже неделю живу в одной комнате, я ее неплохо узнала, она спокойная, тихая, уравновешенная. Спит очень крепко. Но сегодня ночью… Она кричала! Слышали бы вы, как она страшно кричала! И бродила по комнате, как лунатик! А на утро не могла ничего вспомнить…

— У нее внеочередной приступ? — забеспокоилась я. Как-то не улыбается сидеть за столом с психической — вдруг вилкой пырнет, а потом забудет.

— Не знаю, — Катя поежилась. — Но определенно с ней что-то происходит! Она не в себе! Я думаю, может, она страхов Элькиных наслушалась, вот ее перемкнуло. Психика-то неустойчивая!

— Скорее всего, — поддакнула я. — У меня хоть и нормальная психика, но и мне приведения мерещились.

— Тем более что живем мы на двенадцатом этаже, как раз под той самой комнатой… — проблеяла оробевшая Сонька.

— Ой, девочки, я лучше под той комнатой буду спать… Или в самой комнате, честное слово, чем с Гулей Я ее боюсь! То, что призраки существуют, надо еще доказать, а вот то, что у Гули что-то с головой — ясно и без доказательств.

— Она же говорит, что неопасна, — попыталась успокоить ее я. — Да и не стали бы ненормальной путевку в санаторий давать…

— Знаешь, откуда она приехала? Из Деревни Каменки Кировской области. Думаешь, там есть хоть один компетентный психиатр?

— Тогда вам надо в администрацию пойти, — решительно сказала Сонька. — Попроситься в другой номер. Расскажите все. Они войдут в ваше положение.

— Боюсь, — прошептала Катя. — Вдруг Гуле это не понравиться.

— Конечно, не понравиться, но что же делать?

— Уеду я, наверное… Плевать на деньги, пусть пропадают…

— Перестаньте! — прикрикнула на нее Сонька. — Что за глупости! Надо что-то придумать…

— Ой! — непривычным басом ойкнула Катя. — Ой, мама!

— Что с вами? — испугалась я.

— Гуля идет!

Мы с Сонькой обернулись и увидели, как по лесенке спускается Гуля, собственной персоной. Видок у нее на самом деле был не очень: волосы растрепаны, под глазами синяки, а на щеках лихорадочный румянец.

— Доброе утро, — поздоровалась она со всеми.

— Доброе, — протянули мы, хотя это утро перестало быть добрым, как только Гуля появилась на пляже.

— Катя, можно с тобой поговорить, — хрипло (мне показалась зловеще) сказала она. — Отойдем.

— Нет! — в панике заорала Катя. — Никуда не пойду! Говори здесь.

Гуля недоуменно посмотрела на подругу, но все же наставать не стала и начала разговор прямо при нас.

— У меня внеочередной приступ, — грустно и совсем не зловеще сказала она. — Такого со мной еще не было. Чтобы летом и так резко, по этому я забеспокоилась и все рассказала врачу. Он хочет меня понаблюдать…

— И что? — опасливо спросила Катя.

— Меня положат в лазарет. Тут есть такой на десять коек.

Катя облегченно выдохнула.

— Это хорошо! Полежишь, полечишься. Тут специалисты компетентные…

— Это да, это конечно… — Гуля тревожно на подругу глянула и пробормотала. — Только меня кое-что тревожит…

— Что? — опять перепугалась Катя.

— Тебя, наверное, в другой номер переведут, потому что народу полно — мест не хватает. Или к тебе кого подселят.

— Ну и ладно!

— Как это ладно? — взволнованно воскликнула Гуля. — А вдруг какая-нибудь идиотка попадется! Склочная старуха или неряшливая проститутка… — Она всплеснула руками. — Как я тебя с этим приступом подвела! Мы же с тобой так прекрасно ладили, а теперь из-за меня…

Она что-то еще лепетала, но Катя ее уже не слушала, она собирала манатки, чтобы незамедлительно отправиться в администрацию. По ее лицу было видно, что она согласно жить даже со склочной неряшливой старой проституткой, даже с Чертовой бабушкой, все равно с кем, только не с Гулей.

Когда они удалились, мы с Сонькой отправились купаться, а, выкупавшись, уселись на бережочке — попы на гальке, ноги в волнах — и начали наблюдать за народом. Надо сказать, что смотреть особо было не на кого. То есть в основном на пляже кучковались семейные пары со своими отпрысками да пары одиноких тетенек, познакомившихся тут же, в санатории. Ни одного мужчины, заслуживающего внимания, я не обнаружила.

— Лель, — зашептала Сонька мне на ухо. — А как я отличу генерала от обычного мужика? Он же на пляже без погон…

— А зачем тебе именно генерал?

— Ну я не настаиваю на этом чине, мне и полковник сойдет, только я и полковника от, скажем, инженера не отличу…

— Полковника от инженера отличишь запросто! — успокоила подругу я. — Ты на выправку смотри. Если сутулый, то инженер, а если грудь колесом, то военный.

Сонька тут же начала оглядывать близстоящих мужиков. Сначала она гипнотизировала высокого блондина в звездно-полосатых плавках, затем пузатого шатена с усами, потом коротконогого брюнета с гоголевским носом, что вышагивал по пляжу, сцепив руки за спиной…

— Лель, по-моему, из этих троих на военного тянет только этот…. — Она показала мне глазами на блондина. — Он и высок, и строен, и выправка у него генеральская.

— По-моему из них никто на военного не тянет.

— А этот звездно-полосатый?

— А этот тем более.

— Почему?

— Он рецидивист, вот почему.

— Ты чего на человека наговариваешь? — накинулась на меня Сонька. — Такой интеллигентный мужчина, а ты рецидивист…

— У него татуировка…

— У тебя тоже, но ты даже не мелкая мошенница!

— Татуировка в виде тарантула, такие на зоне делают и не всем, а только самым авторитетным. У моего Кольки клиент был — мафик по кличке Бетон, так у того такая же.

— Во блин! — протянула Сонька разочаровано. — А на вид «ну, на-а-астоящий полковник!».

— Ты лучше вон на того лысого посмотри, — я указала подруге на очень приятного господина с бритым черепом. — Он на военного похож больше, чем остальные. Или вон мужик в панаме, — я дернула подбородком в сторону еще одного представителя сильного пола. — Он, конечно, не генерал, но зато очень неплохо выглядит. И лет ему не больше сорока…

Тут Сонька ни с того, ни с сего захихикала.

— Ты чего? — спросила я, не понимая причину ее веселья.

— Лучше на того носатого глянь, — прошептала она, скосив глаза на того самого маленького брюнета, который прохаживался по берегу недалеко от нас.

— Ну глянула. И чего?

— Он на тебя пялится, — еще больше развеселилась она.

Я не поверила, но, проследив за его физиономией, с Сонькой согласилась — пялится. Я бы даже сказала, пожирает глазами. Увидев, что я обратила на него внимание, он тут же подскочил к нам и с разлету плюхнулся рядом.

— Гоша, — представился мужичек, протягивая руку. — А вас?

Мы руку пожали, после чего назвали свои имена.

— Девочки, как я рад с вами познакомиться, мне тут так скучно…

— Почему скучно? Разве здесь мало развлечений? — занервничала Сонька. — Баров, ресторанов?

— Не знаю, я не люблю баров и ресторанов. Я люблю общаться с интересными людьми, — пафосно выдал он, и попытался заглянуть мне под купальник. — Вот вы мне интересны, с вами я бы пообщался…

— Вот и славно, — Сонька мне подмигнула. — Сводите нас в ресторан, там и пообщаемся.

— А просто по набережной походить нельзя? — с надеждой спросил он. — А то в ресторанах музыка орет, там не поговоришь…

— Нет нельзя, — строго ответила Сонька. — На ходу разговаривать глупо.

— Ну тогда можно просто на лавочке посидеть или у моря на гальке, полюбуемся закатом…

— Нам на холодной гальке сидеть нельзя, заболеем еще, так что, может, отложим разговоры на неопределенное время, — попыталась отбрехаться я. Мне совсем не хотелось с этим Гошей ни гулять, ни говорить, а тем более отбиваться от его приставаний после прогулки.

— Ну ладно, — без энтузиазма согласился Гоша. — Пошлите в «Прибой», только я раньше десяти не могу. У меня дети.

— Какие дети? — не поняла подруга.

— Обычные. Мальчик и девочка. Ленечка и Леночка. Я с ними отдыхаю.

— А жена где?

— А жены у меня нет, — грустно добавил он. — Мы развелись семь лет назад. С тех пор я вижу детей только летом — мы живем в разных городах, — он жалостно вздохнул. — А я так их люблю…

— Тогда встречаемся в десять у «Прибоя», — предложила я. После его слов о детях, я воспаряла духом, решив, что приставать ко мне он вряд ли будет, так как, отдыхая с сыном и дочкой, он просто не может с кем-то тут кадрить по причине занятости и отсутствия свободной площади для встреч.

Гоша улыбнулся нам на прощанье, после чего унесся вытаскивать детей из моря.

Как только его коротконогая фигура скрылась из виду, Сонька весело мне подмигнула и задорно спросила:

— Ну молодец я?

— Что в тебе молодецкого?

— Как я его на бар раскрутила, а? Покушаем, пивка дернем, музыку послушаем. Там музыка зашибись! Опять же, деньги на ужине сэкономим.

— Все равно надо что-то из съестного купить — до десяти ты с голоду помрешь.

— Правильно, пошли шампанского купим!

— Может, лучше чебуреков? Или самсы?

— Какой еще самсы? — Сонька резво вскочила на ноги. — Только шампанского!

— Тогда уж с шоколадом.

— И с виноградом. Пошли быстрее, я тут кафешку приглядела… — Она схватила в охапку свои сланцы. — Ну чего сидишь?

Я поднялась с гальки, обулась, вопросительно на нее глянула.

— Ну чего еще? — нетерпеливо спросила она.

— А деньги?

— Бери, и пойдем.

— Я?

— Конечно ты. Я тебя вчера поила, ты меня сегодня, это справедливо.

Я возмущенно засопела, но кошелек взяла, в конце концов, она права — угощать друг друга надо по очереди.

Мы поднялись на набережную. Отыскали то самое кафе, о котором говорила подруга, сели, заказали шампанское. Не успели выпить по глотку, как увидели, что к нам, все так же стремительно (как я поняла, медленно ходить она просто не может), несется Катя.

— Девочки! — почти закричала она, плюхаясь на свободный стул. — Вы не поверите!

— Что случилось? — испугались мы.

— Меня переселили!

— Ну и прекрасно…

— А, знаете, куда? — воскликнула она, залпом вылопав мое шампанское. — На 13 этаж! В номер 666!

— Как? — ахнула Сонька.

— Сначала они хотели кого-нибудь подселить ко мне, но оказалось, что сегодня прибыли три семейные пары, их, естественно, разбивать нельзя, а свободных двухместных только два. По этому, они предложили переехать мне! — тарахтела она, опустошая и Сонькин стакан. — Но сегодня освободились кровати только в четырех местных комнатах, они в полтора раза дешевле, там даже туалета нет, я, естественно, отказалась. Им ничего не оставалось, как предложить мне пустующий люкс.

— И ты согласилась? — не поверила Сонька.

— Конечно. Там две комнаты, джакузи, спутниковое телевидение, кондиционер…

— Но там же приведения! — с дрожью в голосе прошептала Сонька.

— Да нет там никого! — Катя упрямо мотнула головой. — Конечно, страшновато немного… Даже не столько из-за приведений прошлых лет, сколько из-за этой Лены, ее же еще не похоронили, но… — Она как-то умоляюще на нас посмотрела. — Девочки, у меня, может, больше ни разу в жизни не будет возможности пожить в люксе, а тут… Тем более, выхода все равно нет. Либо люкс, либо четырехместный гадюшник без сортира…

— Ну если так… — протянула Сонька, но по глазам было видно, что она скорее согласилась бы на гадюшник, чем на дворец с приведениями.

— Короче, девчонки, — Катя поднялась со стула, — приходите в гости!

— Нет, уж лучше вы к нам, — проблеяла я.

Катя кивнула и на той же скорости унеслась в сторону корпуса. А мы, допив оставшееся шампанское, вернулись на пляж.

* * *

Когда я вбежала в столовую, Эмма уже сидела за столом. В том же нарядно-старомодном платье, с той же аккуратной прической и с той же постной физиономией.

— Почему опаздываешь? — хмуро спросила она, когда я подошла к столу.

— Да мы с Сонькой от сестры хозяйки прятались, она что-то заподозрила.

— Ну и?

— Пронесло. А вы чего такая грустная? — выпалила я, бухаясь на стул.

— Мне никак не хотят делать гидромассаж, — пожаловалась она.

— Эмма Петровна, у вас так весь день расписан, вы и на ванны, и на лечебный сон, и на душ Шарко, и на грязи, куда вам еще гидромассаж?

— Он очень хорошо повышает жизненный тонус, — назидательно проговорила она.

— Жизненный тонус хорошо повышает курортный роман, или как говорит наш институтский плейбой Антон Симаков — «кустотерапия», — сострила я. Но тут же пожалела об этом, потому что Эмма, как истинная старая дева, не переносит разговоров о сексе, а услышав хотя бы намек на это слово, заливается краской смещения.

На мое счастье, в тот момент, когда румянец на щеках Эммы грозил переползти на шею, к нашему столику подошла дамочка с короткой стрижкой и воинственным острым носиком. Она была одета в ярко-лимонную юбку (моя бабушка называет такой цвет «вырви глаз») и агрессивно-алую блузку. Ее тонкая шея была увешана массивными золотыми украшениями, на запястье красовались большие круглые часы из желтого металла, а ни щиколотке поблескивал псевдо-брильянтовый дельфинчик. Короче, дамочка была очень колоритной, броской, яркой, но яркость ее оказалось настолько сногсшибательной, что мне захотелось прикрыть глаза темными очками, чтобы не ослепнуть.

Завидев эту пестрокрылую птицу, Эмма расплылась в улыбке и чуть ли не кинулась с ней обниматься.

— Светочка! — закудахтала она, когда дамочка подгребла к нашему столу. — Очень приятно вас видеть.

Я только диву давалась, когда это нелюдимая Эмма успела сблизиться с этой «вырви глаз» Светочкой. На пляже она практически не бывает, в рестораны не ходит, даже погулять по набережной ее не вытащишь…

— Леля, — обернулась ко мне Эмма. — Позволь представить тебе Свету. Мы познакомились у главврача. Ей тоже не хотят делать гидромассаж…

— Ничего, Эммочка, — проговорила Света, еще выше задрав свой воинственный нос. — Мы еще повоюем!

И тут я ее узнала. Ведь именно эта остроносая мамзель крутилась у трупа Лены, рассказывая всем подробности ее биографии. Она еще нас за администрацией посылала…

— А я вас помню, — довольно приветливо проговорила я. — Мы встречались пару дней назад…

— Да? — неприязненно проговорила она. — А что-то вас не припомню…

Вот врушка! Не поманит она, как же! Просто бабенкам, которые лезут из кожи вон, чтобы произвести впечатление на мужика, такие девушки, как я или Сонька, никогда не нравилась. Вот она, банальная бабская зависть к более ярким соплеменницам!

— Как твои дела, Светочка? — продолжала лучиться доброжелательностью Эмма.

— Собираюсь сходить поскандалить к начальнику санатория. Если не поможет, жалобу напашу в Минздрав России.

— И хочется вам тратить отдых на склоки? — удивилась я.

— Вы, девушка, ничего не понимаете, — процедила Света. — Я работаю в организации по защите прав потребителя, я знаю… — договорить правоведка не успела, так как была отвлечена одной из официанток. Та, видите ли, уронила на пол ложку и не соизволила ее ополоснуть кипятком. Переполняемая праведным гневом, Света унеслась качать права.

— Чудесная женщина, — пропела Эмма ей вслед.

— Монстр, а не женщина. Как пить дать, не замужем.

— Это почему? — вспыхнула Эмма, она очень болезненно воспринимала все разговоры о замужестве, а точнее незамужестве.

— Во-первых, больно желчная…

— Это еще ни о чем не говорит! Я вот тоже не замужем, но у меня ангельский характер…

— О вашем характере умолчим, и перейдем ко второму пункту.

— Только без пошлостей, — предупредила она.

— Хорошо, — смиренно кивнула я. — Без пошлостей это будет звучать так: у нее очень яркое оперенье, в животном мире, вспомним пернатых, все особи в брачный период обзаводятся ярким опереньем.

— Какие глупости! — скривилась Эмма.

Она еще что-то хотела сказать, но замолчала, так как к нашему столику подошли вчерашние знакомцы — Валя с Марианной. На Вале был очередной топ из прозрачной ткани и шортики, а на Марианне бирюзовое платье, удивительно шедшее к ее черным волосам.

— Здравствуйте, девчонки, — поприветствовала нас Валя. — А Катя где?

— Еще не пришла, — пожала плечами Эмма.

— А с ней ничего не случилось? — тревожным шепотом спросила Марианна.

— А что с ней может случиться? — удивилась Эмма.

— Как это? Она же теперь в 666 живет, мало ли…

Договорить она не успела, так как живая и здоровая Катя уже подходила к столику в компании с малознакомой (я ее уже видела на пляже, но и только) женщиной.

— Леля, Эммочка, — весело начала Катя. — Это Таня, она будет сидеть с нами.

— А как же Гуля? — нахмурилась Эмма.

— Гуля пока госпитализирована, так что обедать ей придется в лазарете. Вот я решила позвать за наш стол Таню, она не возражает, администраторша тоже. — Катя кивнула новой своей подружке и скомандовала. — Садись.

Таня послушно села. Она была скромно одета, скромно причесана, скромно подкрашена, короче, выглядела эдакой «серой мышкой». Лет ей было около сорока и она мне чем-то напомнила Гулю. Та же приятная, но неброская внешность, тот же блеклый гардероб, та же прическа — хвост и челка. Только у этой волосы били не рыжеватыми, а русыми, и лицо без канапушек.

— Таня, вы давно здесь отдыхаете? — спросила Валя, эти кумушки все никак не хотели отходить от стола.

— Да. Скоро домой, — тихо ответила она.

— Она все это время сидела за столом с какими-то жлобами, — хмуро буркнула Катя. — Они ее объедали, представляете, опоздал человек к обеду на пять минут, а соседи по столу уже все плюшки сожрали. — Она возмущенно дернула головой. — Мы с Таней вместе на лечебную гимнастику ходим, она мне рассказывала…

— Мне еще и с соседкой не повезло, — чуть слышно произнесла страдалица. — Она мужчин водит, я под их охи спать не могу.

Катя покровительственно похлопала Таню по руке, типа, не переживай, со мной не пропадешь, что навело меня на мысль о том, что Катерина просто обожает опекать сирых и убогих.

Марианна с Валей, наконец, ушли, и мы принялись за ужин.

Только я расправилась с салатом, как завибрировал мой мобильный. Оказалось, что это опять Сонька.

— Тебе денег что ли девать некуда? — пробурчала я вместо приветствия.

— Леля, на помощь! — заголосила Сонька в трубку.

— Что еще с тобой случилось, горе ты мое?

— Меня сейчас из комнаты выкуривать начнут, — так же истерично, но более тихо проговорила она. — За дверью стоят три бабы: сестра хозяйка, горничная и дежурная по этажу. Они хотят ворваться в твой номер, так как имеют подозрения, что здесь живет нелегал, то есть я.

— Откуда у тебя такие сведения?

— Из первоисточника, — опять сорвалась на крик Сонька. — Я подслушала под дверью. Что делать?

— А почему они до сих пор не ворвались?

— Потому что им дежурная не позволяет, говорит, что это противозаконно, что надо дождаться хотя бы одного из проживающих…

— Та-ак, — я задумчиво побарабанила пальцами по столу. — Блин, что же делать? Если они тебя там найдут, то даже не знаю, что будет.

— Как что? Выселят меня, к чертовой матери…

— Это в лучшем случае, в худшем выселят всех троих, а с тебя стребуют плату за проживание.

— Не дам ни копейки! — взвизгнула она.

— Значит так, я сейчас иду в корпус, а ты пока вещички свои прибери, а потом вместе с ними куда-нибудь спрячься.

— Куда?

— В шкаф или под кровать, не знаю, придумай что-нибудь. Только, когда мы войдем в комнату, сиди тихо, — после этих слов я дала отбой.

Забросив в рот котлету, быстро запив ее компотом, я вылетела из-за стола.

Под недоуменные взгляды соседок покинула столовую.

Пока шла к корпусу, панически соображала, что же придумать, чтобы не допустить трех гарпий в комнату. Но ничего толкового не придумала. Оставалась надежда только на то, что Соньке удалось хорошо спрятаться.

Когда я поднялась на свой двенадцатый этаж и подошла к двери в номер, одна из теток уже ковырялась в замочной скважине.

— Что здесь происходит? — грозно рыкнула я, метнув испепеляющий взгляд на троицу.

— Здрасти, — смущенно пробормотала сестра хозяйка, а именно она пыталась просочиться в мою комнату.

— Кто вам дал право врываться в номер в мое отсутствие? — надменно вопрошала я, тесня гарпий от двери. — Я буду жаловаться директору! У меня там ценные вещи, деньги, драгоценности…

— Нам ваших денег не надо, — взвизгнула горничная. — Мы хотим убедиться, что в номер, кроме вас и еще одной женщины, больше никто не проживает…

— Что еще за глупости? — опять зарычала я. — Кто там может проживать? Уж не призрак ли с тринадцатого этажа?

— Откройте, пожалуйста, — тихо, но твердо сказала дежурная. — Если там никого нет, мы принесем вам свои извинения.

Мне ничего не оставалось, как открыть.

Как только дверь распахнулась, горничная, как собака бультерьер, оголтело ворвалась в номер, пронеслась по комнатам, засунула свой нос и под кровать, и в шкаф, и в ванну. Даже на балкон выбежала. Всякий раз, как она заглядывала во что-то или подо что-то, мое сердце бухалось вниз. Но… Сонька будто испарилась!

— Убедились? — нагло процедила я, хотя сама умирала от страха.

— Приносим вам свои извинения, — пролепетала дежурная.

— Но я видела, как в этот номер заходила какая-то… — начала возмущаться горничная.

— Галина! — прикрикнула на нее дежурная.

— Но, Елена Геннадьевна, говорю вам….

— Елена Геннадьевна, — тоном английской королевы проговорила я, — попрошу вас больше эту женщину ко мне в номер не пускать.

— Как не пускать? — ахнула Галина. — Я же тут убираюсь!

— Будите убираться в другом месте, — вякнула я. — Требую другую горничную!

— Да, да, конечно, я понимаю, — закивала головой дежурная. — Мы что-нибудь придумаем…

И они, пятясь, вышли из комнаты.

Я перевела дух. Пронесло! Но, чует мое сердце, история с поимкой нелегала только начинается.

— Сонька, выходи, — громко произнесла я.

Но никто не вышел.

— Сонь! — уже прокричала я.

И вновь никого. Тут я забеспокоилась. Куда она могла деться? Я по примеру горничной обшарила все закутки, заглянула под кровать, залезла в шкаф и даже на антресоли, но ни следа Сонька не обнаружила.

Я нехорошо выругалась и вышла на балкон, чтобы проветрить голову.

— Леля, — донесся до меня слабый писк. — Помоги…

Я резко повернулась на голос…

На соседней лоджии, сжавшись в комочек, обняв руками баул с вещами, сидела Сонька.

— Ты как там оказалась? — ахнула я.

— Перелезла, — жалобно пропищала она.

— Как перелезла?

— Просто. С нашего балкона на ихний… — Сонька вытерла нос ладонью. — Села на перила, руками в перестенок вцепилась, сначала одну ногу перекинула, потом другую ну и махнула…

— Так ведь двенадцатый этаж! — ужаснулась я.

— А я вниз не смотрела, — всхлипнула она.

— Тогда чего ревешь? Давай обратно перелезай — опасность миновала!

— Назад не могу, — еще пуще расстроилась Сонька. — Боюсь!

— Как не могу? Ты что теперь там жить будешь?

— Я просто посижу немного, с духом соберусь…

— Какой дух, Соня? Сейчас соседи с ужина придут, а тут ты! — Я даже зажмурилась, представив, как «обрадуются» жильцы, увидев на своем балконе неизвестную бабешку с полным баулом в лапах. — А ну сигай обратно!

— И не проси! — замотала головой подружка и еще крепче вцепилась в баул.

Я хотела еще что-то сказать, но не успела, так как балконная дверь за Сонькиной спиной распахнулась, и в образовавшуюся щель просунулась устрашающая черноусая физиономия. Увидев незваную гостью на своей лоджии, человек нахмурился (от чего и без того разбойничья рожа стала просто маньячной), потом крякнул и вывалился на балкон целиком.

— Это еще что такое… — зарычал «бармалей», упирая свои огромные, покрытые курчавой шерстью ручищи в мясистые бока. — Какого хрена…

Тут из-за его спины вынырнула другая фигура, к счастью не такая устрашающая, а худощавая и узкоплечая, увенчанная лохматой (просто Эйнштейновской) головой.

— Ты, Паш, чего шумишь? — миролюбиво обратился к «бармалею» лохматый.

— Вот воровок поймал, — пророкотал Паша и, окинув Соньку пристальным взором, добавил. — С поличным.

— Это не воровки, — тихо засмеялся лохматый. — Это соседки наши.

— Почему тогда они, то есть она, — он ткнул в притихшую Соньку мозолистым пальцем, — сидит на нашем балконе?

— У нее и спроси.

— Девушка! — рыкнул Паша. — Вы какого фига на моем балконе делаете?

— Я вам сейчас все объясню, — оптимистично воскликнула Сонька. — Дело в том…

— Она тут от преследований спасается, — перебил ее лохматый, но не зло, а как-то ласково. — Я давно их заметил. И давно понял, что мудрят они. Зайцем что ли проживаете? — хохотнув, спросил он.

— Зайцем, — согласилась Сонька.

— Зачем? — опять рявкнул Паша, но на сей раз мы не очень испугались, поняв, что орет он не со зла, а в силу привычки. — Дали бы дежурной пару тысяч, она бы вам раскладушку поставила, тут такое практикуется.

— Скажите — пару тысяч! — возмутилась уже совсем осмелевшая подруга. — Думаете, я располагаю такими деньжищами?

— Я не о долларах, а о рублях…

— Это я поняла. Только у меня всего пара тысяч в кошельке… — Это она врала, у нее там, как минимум, четыре, но Сонька любила на людях прибедняться. — Я учитель, — лаконично объяснила свое бедственное материальное положение она.

— Я тоже! — радостно выкрикнул лохматый. — Я преподаю литературу и русский в школе. А вы?

— Вообще-то я преподаватель начальных классов, но сейчас работаю в музыкалке…

— А я рыбак, — ни с того, ни с сего доложил Паша. — Из Астрахани. Паша Аляскин зовут…

— А меня Женя, — представился второй. — Я из Ростова.

— Он поэт, — уважительно пробасил Паша.

— Ну не совсем, — зарделся Женя. — Так балуюсь…

— А Леля у нас тоже балуются, — ткнула меня в плечо Сонька. — Только она прозой. Второй год роман пишет, да все никак закончить не может.

— Вот здорово! — восхитился Паша. — Сразу два писателя, и оба мои соседи…

— Мальчики, — робко проговорила Сонька. — Может, потом поговорим, а то я есть хочу…

— А давай мы тебя покормим, — предложил Паша, который при ближайшем рассмотрении оказался совсем не страшным. — У меня балык есть, у Женьки булка.

— Да, девочки, давайте к нам, — обрадовался стихоплет Женя. — Посидим, в карты поиграем…

— Спасибо, конечно, — сердечно поблагодарила Сонька. — Только у нее, — кивок в мою сторону, — свидание через час, а я должна сопровождать.

— Жаль, — искренне огорчился Паша. — Но мы еще посидим, да?

— Обязательно, — заверила его я, причем, слово собиралась сдержать, так как очень люблю балык.

— Я вам стихи почитаю, — крикнул в след уходящей Соньке Женя.

* * *

Когда мы подошли к «Прибою», Гоша уже был на месте. Стоял в своей любимой позе — ноги на ширине плеч, руки сцеплены за спиной — раскачивался на каблуках и хмурился.

— Опаздываете, — буркнул он вместо приветствия.

— Мы тоже рады тебя видеть, — пропела Сонька, она была в отменном настроении.

— Ладно, пошлите скорее, а то с двадцати двух тридцати у них вход платный, — так же недовольно пробурчал кавалер, но подставил нам свои локти, чтобы мы взяли его под руки.

Я критически осмотрела Гошу и тайком улыбнулась. А женишок-то мелковат. Аккурат мне по подбородок. К тому же сухляв, так что на моем фоне выглядит эдаким червячком, поэтому от предложенного локтя я отказалась и независимо прошествовала к свободному столику. Сонька попрыгала следом, Гоша за нами.

Мы расселись.

Гоша выжидательно на нас уставился. Мы так же на него.

— Ну? — спросила Сонька нетерпеливо.

— Что — ну? — растерянно заморгал Гоша.

— Что будем заказывать?

— Может, кофе? — осторожно спросил он.

— Какой, на фиг, кофе?

— Тогда чай?

— Ты издеваешься что ли? — разозлилась Сонька. — Кто идет в ресторан, чтобы выпить чая?

— Леля, вам чего бы хотелось? — уставился на меня Гоша.

— Шампанского! — ответила за меня подруга.

Гоша сразу сник, он, видимо, наметил потратить не больше полтинника.

— Я эту шипучку не люблю, — нашелся он. — Может, лучше пивка.

Мудрое решение — пиво самый дешевый из имеющихся в ассортименте спиртных напитков. Дешевле только мензурка с синтетическим джин-тоником.

— Ну давай, — снизошла я. — Только мы любим пиво с креветками. — Это я врала, пиво мы любим и с орехами, и с чипсами, и с «таком», просто меня покоробила его жадность — я, как и всякая россиянка, недолюбливаю скупердяев.

— Ладно, — грустно согласился он и потащился к стойке, решив, наверное, сэкономить хотя бы на чаевых официанткам.

Вернулся Гоша довольно скоро, осторожно неся на вытянутых руках поднос. На подносе имелись три кружки и тарелочка с сушеными кальмарами.

— Креветки я решил не брать, — сообщил он нам, ставя свою ношу на стол. — Какие-то они страшные…

Сонька фыркнула и отвернулась. Поняв, что пира на халяву не получиться, она потеряла к Гоше всякий интерес. Мне же, бедной, пришлось вести с ним светскую беседу.

— А сколько вашим деткам лет? — спросила я первое, что пришло в голову.

— Леночке двенадцать, Ленечке девять.

— А почему вы с женой разошлись? Пили горькую?

— Я не пью… У меня был трудный период…

— Семь лет назад?

— Да… — он тяжко вздохнул. — А она меня не поддержала… Ушла… Уехала к родителям. И деток забрала… — вздох еще горше. — С тех пор я одинок.

Сонька опять многозначительно хмыкнула, типа, кто ж с тобой таким занудой и скупердяем жить будет. Потом как-то удивленно хрюкнула и ткнула меня в бок.

— Ты чего? — пискнула я.

— Смотри, кто пришел, — прокричала она мне в ухо, дабы переорать голосистого певца, исполняющего со сцены известную песню Михаила Круга «Владимирский централ».

Я посмотрела, оказалось, что явились Зорин с Блохиным. Но не одни! Рядом с ними, да что там рядом, под руки с ними шли Марианна и Валя. Первая висела на Юрке, вторая на Левке.

— Опупеть можно! — восхитилась Сонька. — Как Зорин умудрился такую красотку отхватить?

— Знай наших! — воскликнула я, потом радостно заголосила. — Мальчики, идите к нам!

Зорин среагировал на мой крик — обернулся. Мигом оценил обстановку — Сонька одна, а он при даме — вздернул подбородок, потом второй и важно поплыл к нашему столику. Лева с Валей покатились следом.

— Привет, давно не виделись, — самодовольно улыбнувшись, проговорил Зорин.

— Здорово, — буркнул Лева, он в отличие от друга не очень гордился своей дамой, так как она была гораздо его старше, вдвое ниже и в полтора раза шире, ко всему прочему ее было очень тяжело тащить на локте, как никак центнер весу.

— Присоединяйтесь, — предложила Сонька, совсем не расстроенная из-за измены коварного сердцееда Зорина.

— А удобно? — хмуро спросил Лева и попытался стряхнуть прибалдевшую Валю со своей руки.

— Конечно, — заверила его я. — Стол большой, всем места хватит.

Гоша заерзал — наверное, испугался, что я начну угощать гостей его кальмарами.

— Что будете пить, девочки? — промурлыкал Зорин.

Пока девочки решали, что они будут пить, в очередной раз заиграла лирическая музыка, (опять «…централ») и Гоша пригласил меня на танец. Я с неохотой (он мне в пупок дышит, это раз, лапать за бока будет, это два), но согласилась.

Мы вышли на танцплощадку. Он мигом охватил меня за талию, я с тяжким вздохом положила ему руки на костлявые плечики, и мы начали топтаться под музыку.

— Леля, — жарко зашептал он мне на ухо. — Вы мне нравитесь.

— Очень приятно, — буркнула я. А что мне еще было говорить, он-то мне не нравится?

— Вы замужем?

Я задумалась. Замужем я или нет? Вроде муж у меня есть, есть и кольцо обручальное, и свидетельство о браке, но Колька со мной разводиться собрался, значит, не совсем замужем…

— Да, — решительно ответила я. — Замужем.

— И как вы обходитесь без мужа? — осторожно спросил он.

— В смысле? — не поняла я.

— В смысле физических потребностей…

Я чуть не упала. Только познакомились, а он уже о сексе. Ну и наглец!

— Ну… потребности у меня довольно умеренные, так что две недели без мужа я как-нибудь…

— Не скажите, — горячо возразил он. — Весь смысл отдыха в санатории сводится к этому.

— К этому? — переспросила я.

— Ну да… — он кивнул, потом важно провозгласил. — Секс — главный источник душевного и физического здоровья!

— Я не пойму, к чему вы это? — скосила под дурочку я. Мне совсем не нравился этот разговор, и все больше не нравился Гоша.

— Давайте потихоньку встречаться, чтобы удовлетворить физические потребности, — выпалил он.

— Почему потихоньку? — невпопад спросила я.

— Я по-другому не могу — у меня дети, — с достоинством ответил Гоша.

Тут мое терпение лопнула.

— А катитесь-ка вы, Гоша, подальше! — рыкнула я, стряхивая его потные руки со своих бедер (когда только успел их туда переместить?).

— Почему? — удивился он. — Я вам не нравлюсь? Вы не смотрите, что у меня нос сломан, а так я красивый…

Я не стала его слушать, просто развернулась и пошла за столик.

— Но я же вас пивом угощал… — блеял он, семеня за мной. — Так не честно…

Я вынула из кармана сотню и засунула ему за пазуху.

— Все? — гаркнула я. — А теперь катитесь!

— Хамка! — выкрикнул он и убежал, а сотню так не вернул.

Я подошла к столику. Вся шатия-братия с большим вниманием следила за нашей с Гошей перепалкой, так что когда я села на свой стул, они забомбили меня вопросами. Я односложно отвечала, а сама осматривала стол. На нем появилась бутылка вина, шоколадка и порезанные апельсины. Просто аттракцион неслыханной щедрости! Обычно от Зорина даже черствого пряника не дождешься.

Пока мы болтали, к нашему столу подгребли два нарядных молодых армянина и по-свойски поздоровались.

— Привет, дэвчушки!

— Здрасьте, — скромно откликнулась Сонька, она с так называемыми «лицами кавказской национальности» общалась только на рынке, когда у них мандарины покупала, по этому немного робела и не знала, как себя с ними вести — вдруг ее вежливость будет истолкована, как приглашение к сексуальному домогательству.

— Нэ узнаете? Это жэ я Вано!

— Ваня, — воскликнула Сонька радостно. — Конечно, узнаем!

— Можно сэсть?

— Пожалуйста, садитесь! — гостеприимно пригласила я.

Они сели, Вано кивнул официантке, потом представил друга: приятного молодого мужчину в льняных брюках, белоснежной рубашке и элегантных затемненных очках.

— Это Эдик. Он из Сочи… Эдик, расскажи дэвушкам что-нибудь…

— Девушки, — Эдик улыбнулся, сверкнув своими белоснежными зубами. — Вы знаете, почему камбала такая сплющенная, а у рака такие выпученные глаза?

— Естественно, — ответила Сонька. — Из-за давления воды… Они же на глубине обитают…

— Нэт! — засмеялся Вано.

— Нет? — переспросила она.

— Нет, — подтвердил Эдик, он в отличие от Вано говорил совсем без акцента. — Камбала занималась любовью с китом, а рак за ними подглядывал!

Все засмеялись, особенно веселилась Валя, эта стокилограммовая кокетка узрев перед собой более привлекательного мужика (а Эдик безусловно был привлекательным, а в сравнении с Левой, то и просто красавцем) переключилась на него.

Тут к столику подбежала официантка. В ее руках был уставленный тарелками поднос, в центре которого красовалась бутылка с коньяком.

— Мы это не заказывали! — испугался Юрка.

— Это мы заказывали, — успокоил его Эдик. — Угощайтесь.

Мы немного поломались (ну что вы что вы, зачем, мы не голодные), но когда Эдик разлил коньяк по стопкам, ни один от него не отказался. Выпив, закусили шашлыком из корейки и иноземным жульеном.

— Вы уже куда-ныбудь ездили? — спросил Вано, приобнимая нас с Сонькой за плечи.

— А куда? — удивилась подружка.

— Как куда? Тут знаешь сколко всего красывого! Водопады, гора Ахун, форелевое хозяйство, прям при тэбе рыбу поймают и зажарят…

— На рафтингах можно сплавиться по горным рекам, — присоединился Эдик. — На ночной Сочи посмотреть. Парк Ривьера, Поющие фонтаны, набережная…

— На Красную поляну обязательно! Вы были там? Нэт? Да вы что? Быть в Адлере и нэ видеть Красной поляны… — Он осуждающе зацокал языком.

Мне стало стыдно, я уже который год приезжаю именно в Адлер, а Красной поляны правда не видела. Вот все остальное — и водопады, и фонтаны, и форелей — видела, а ее нет.

— Мы как раз собирались! — горячо заверила ребят я. — Только не знаем, к кому лучше обратиться…

— Ко мнэ, — Вано ткнул себя в грудь. — Довэзу до поляны за полцены, всо покажу, расскажу бэсплатно, меда купите, скажу где, малины покушаете. На канатной дороге покатаетесь. Завтра поедэм?

— Завтра? — мы с Сонькой переглянулись. Я задумчиво почесала нос и выдала. — Давайте лучше послезавтра.

— Харащо, как скажешь.

— Мы тоже поедем, — вдруг подал голос Лева. — Я давно мечтал на канатке покататься. А Юра мед любит. — И Блохин под столом пнул друга в голень.

Юра сначала не понял за что его так, но потом сообразил, что это условный знак, и энергично закивал головой.

— Да, мед я люблю и малину тоже! Возьмите нас на поляну…

— Конэщно, дорогой, только вас за полцены я нэ повезу, — хохотнул Вано. — Я за полцены толко красывих дэвушек вожу.

На лице Зорина отразилась борьба. С одной стороны денег было жалко, но с другой — разве можно отпускать даму своего сердца (а Сонька владела его сердцем безраздельно) с этими шальными джигитами без сопровождения?

— Ладно, — наконец решился он. — Сколько скажешь, столько и заплатим.

— Тогда и мы с вами, — промурлыкала Валя, неотрывно глядя на Эдика. — Нам, как красивым женщинам, я надеюсь, будет скидка…

— Извините, дэвушки, — Вано горько вздохнул. — Но у меня легковой автомобиль — беру толко четверых.

— А Эдик разве не едет? — не унималась Валя.

— Нэт, он нэ по этой части.

— Ну и ладно, — умиротворенно вздохнула она.

Мы с Сонькой многозначительно переглянулись, после чего отправились на танцплощадку выделывать коленца под любимца всех ресторанных певцов побережья — Таркана.

* * *

Возвращались в корпус далеко за полночь, а если точнее, то в начале первого. Нас было четверо — я, Соня, Лева и Юрка. Валя с Марианной, променяв своих старых кавалеров (Блохина и Зорина) на новых, более стройных, молодых и щедрых (Эдика и Вано), остались с ними в ресторане, но, похоже, наших увальней это даже порадовало.

Мы медленно шли по аллейке, наслаждаясь дивной ночью. Было безветренно, тихо — ветки пальм словно застыли, трава замерла, розы притихли. Единственное, что нарушало тишину, так это далекая музыка и близкий стрекот цикад. Было темно: ни луны (я еще в ресторане заметила, что по морю не бежала лунная дорожка), ни звезд, ни проблеска на абсолютно темном небе — только на юге бывают такие непроглядно черные ночи.

Подходя к корпусу, мы приостановились у крыльца. Не сговариваясь, принюхались. Головокружительно пахло розами, откуда-то издалека доносился запах жасмина, чуть тянуло абрикосами и чем-то еще…

— Чем воняет? — сморщил нос Зорин.

— Персиками, — мечтательно молвил Лева.

— Абрикосами, Лева, абрикосами. Почему ты вечно путаешь? Персики большие и волосатые, а здесь пахнет абрикосами, они маленькие, гладкие…

— А еще лавандой, — как не слышал Блохин.

— По-моему, акацией, а не лавандой, — перебила его Сонька.

— А по-моему, — Зорин повысил голос, — китайской лапшой. Этот запах я ни с чем не спутаю — я эту дрянь каждый день ем.

— А я никакой дряни не чувствую, — наставил Блохин. — Пахнет божественно. А как стрекочет эта саранча — заслушаешься…

— Цикады, Лева! Саранча не стрекочет, она жрет…

Слушать их вечный спор мне не хотелось, наслаждаться ночью тоже — тем более они своей болтовней нарушили все ее колдовство, так что я взяла Соньку под руку и дунула к двери. Не успела взяться за ручку, как прямо над моим ухом раздался тихий голос:

— А там на входе у всех санаторные книжки проверяют. И пускают только по ним.

Я от неожиданности подпрыгнула, Сонька басовито ойкнула и вцепилась ногтями мне в руку.

— Кто это говорит? — прошептала я, вжав голову в плечи.

— Твой ангел хранитель, — все так же тихо проговорил голос.

Ну конечно, кто же еще? В этом паранормальном санатории совета дождаться можно только от ангела.

— И по совместительству призрак Артурика Беджаняна, — добавил другой голос, не такой тихий, но более музыкальный.

Что-то тут не то, подумала я. В то, что покойный Беджанян в одночасье стал моим ангелом-хранителем — я еще как-то поверю, но что он, словно Максим Галкин, ежеминутно меняет голоса — это уж, извинимте, фантастика…

Я сглотнула и резко вскинула голову.

Как и следовало ожидать, размытого силуэта с крыльями я не увидела, зато наткнулась взглядом на две ухмыляющиеся физиономии. Одна принадлежала Кате, а другая моему соседу Жене, оба они сидели на лоджии первого этажа, оба ели китайскую лапшу в стаканчиках (отсюда и запах) и оба были очень довольны своей шуткой.

— Вы откуда? — радостно спросил нас Женя, шумно втягивая в рот макаронину.

— Из ресторана, — вежливо ответила я, хотя могла бы и нагрубить, все же они первые начали издеваться, — а вы что тут делаете?

— Лапшу едим, — раздался громкий бас, принадлежащий Астраханскому рыбаку Паше, оказалось, что он сидит на том же балконе.

— И разговариваем, — пропищал еще кто-то, при ближайшем рассмотрении оказавшийся нашей новой соседкой по столу по имени Таня.

— И ты здесь?

— Я здесь живу, — робко улыбнувшись, ответила она. — А ребята ко мне в гости пришли.

— А как же твоя любвеобильная соседка?

— Ушла в загул, — хмыкнула Катя. — Укатила в Сочи с какими-то осетинцем. Так что мы тут заседаем…

— А про книжки вы не соврали? — спросила Сонька, воровато заглядывая через мое плечо в фойе, отделенное от нее лишь стеклом.

— Сказали истинную правду, — заверил ее Женя. — Так что беспрепятственно пройти не удастся.

— И что же делать? — в панике заголосила подруга. — Под пальмой ночевать?

— Зачем же? — всплеснула руками Таня. — Залезай на мой балкон — мужчины помогут!

— Я не смогу, — просипела Сонька, попытавшись закинуть свою коротенькую ножку на лоджию, — высоко!

— Да ладно! Моя соседка всегда так в комнату заползает, чтобы не беспокоить дежурного, а она с тебя ростом.

Сонька опять попробовала забраться, и вновь безрезультатно. Наконец, ее вечный рыцарь Юра Зорин догадался подставить свое плечо. И она, вскарабкавшись по нему, уцепилась за бортик балкона. Тут уж ей на помощь пришел Паша — сцапал своей огромной лапищей за талию и одним резким рывком втащил на балкон.

Когда Сонька отдышалась, а народ отсмеялся, я тут же спросила у Кати:

— Ну и как тебе люкс?

— Отлично! — горячо заверила она. — Все по высшему разряду!

— А как призраки? Не беспокоят?

— Нет, — хохотнула она, но как-то не весело.

— Точно?

— Ну… — она закусила губу. — Скажем, если что и беспокоит, то не призраки.

— В смысле?

— В смысле, что сосед за стенкой очень громко храпит. Даже не храпит, а будто задыхается, он, наверное, астматик…

— Она даже спать не могла, — доложила нам Таня. — Ко мне пришла. Говорит, так слышно, словно стены из бумаги.

— Он еще и стонет. Жалобно так, протяжно, наверное, от удушья кошмары мучают… — Катя передернулась. — Даже жутко…

— А что за сосед? — заинтересованно спросил Женя. — Я вроде знаю всех, кто в люксах живет.

— Я его не видела, только слышала, но стоны доносятся из шестьсот шестьдесят пятого, это точно.

— В шестьсот шестьдесят пятом живет молодая женщина, кажется, Ольга… — задумчиво проговорил Женя.

— Ну и голосок у этой Ольги! — возмутилась Катя. — Как у мужика!

— И ее сейчас в номере нет! — закончил он. — Я видел, как два часа назад она садилась в машину оного прохвоста и говорила ему, что у них вся ночь впереди…

— Но в шестьсот шестьдесят пятом кто-то хрипит и стонет! — вскрикнула Катя. — Я слышала!

— Может, не в шестьсот шестьдесят пятом, — предположил Паша, — а в другом?

— У меня стена спальни смежная только с шестьсот шестьдесят пятым! — Катя пришла в неописуемое волнение. — Я спала и вдруг резко проснулась. Сначала не въехала, что именно меня разбудило, но, прислушавшись, поняла — стон! Было такое ощущение, что стонут прямо над моим ухом. Я вскочила, включила ночник. В комнате никого — а стон и хрип, не смолкают. Я глядь на часы — 00-07. Мне стало жутко, но я попыталась взять себя в руки. Огляделась, прислушалась. На стене, рядом с кроватью розетка, я посчитала, что стоны слышны через нее… — Катя сипло вздохнула и прикрыла глаза рукой. — Но если эта Оля не в номере, то кто ж тогда стонал?

— Призраки! — охнула я.

— Кто? — не понял Паша.

— Ребята, я же вам рассказывала, — недовольно буркнула Катя. — Только что… Про Артура Беджаняна, про его смерть, про проклятье…

— А! — Женя прыснул в ладонь. — Вы про эти глупости…

— Ничего не глупости, — обиделась она.

— Тогда почему ты согласилась поселиться в этом проклятом люксе? — резонно спросил Женя. — Раз веришь в призраков?

— Тогда не верила, — насупилась Катерина. — А теперь и не знаю… Что-то в этом номере точно не чисто, не зря же я там спать не могу. И стоны эти… Они такие жуткие… Да и картина упала, точно как Эля говорила.

— Картина? — переспросила Таня. — Первый раз слышу.

— Я не хотела говорить, это же глупости, — она все больше бледнела. — Сначала я вообще не предала значения, ну упала и упала, а теперь… Там в номере картина висит на стене, пейзаж, наш санаторий на фоне гор, мне горничная сказала, что это работа Артура Беджаняна… И эта акварель… Она очень крепко висит, но сегодня… Я перед сном пошла умываться, вдруг слышу грохот. Прибегаю в комнату, а она лежит на кровати, причем, лицом вверх! Должна вниз, а лежит вверх! Представляете?

— Глупости! — припечатал Женя. — Бабские страшилки! Упала случайно — мало ли предметов падает…

— А стоны и вздохи?

— Примерещилось спросонья.

— Ну уж нет! — разозлилась Катя. — Я слуховыми галлюцинациями не страдаю.

— А это мы сейчас проверим, — азартно проговорил Женя, выкидывая стаканчик из-под лапши на улицу. — Пошли…

— Куда? — не поняла Катя.

— К тебе в номер! Будем вместе стоны слушать.

Катя раздумывала только секунду, спустя которую она уже мчалась в сторону коридора. Мужики и Сонька с Таней резво потрусили за ней.

Мы с коллегами (Зорин энд Блохин) взмыли на крыльцо, быстренько предъявив документы двум грымзам, ворвались в фойе и нагнали компанию у лифта.

Молча поднялись на двенадцатый этаж — дальше лифт не шел, на тринадцатый вела только винтовая лестница. Взмыли по ступенькам. Ворвались в круглой холл. От него, как от нарисованного детской рукой солнца, шли четыре луча-коридора, в каждом из которых было по номеру: наш находился в крайнем левом (в этом дурном санатории даже нумерация была неправильной — с права на лево). Мы нырнули в коридорчик, кинулись к двери с номером 666. Катя открыла. Мы с опаской вошли.

Номер был великолепным. Просторные комнаты с высокими потолками и светлыми стенами, на полу мягкие ковры, на окнах белоснежные жалюзи, мебель добротная, техника современная, ни чета нашему престарелому «Фунаю» без пульта. Даже покрывало на кровати было очень уютным и стильным, даже накидки на кресла, даже сами кресла, с миленькими думками у подлокотников. Я, конечно, не исключаю, что в четырех звездочных турецких отелях обстановка гораздо роскошнее, но мне, привыкшей арендовать на время отпуска фанерные времянки со скрипучими койками, такие хоромы показались просто верхом роскоши.

— Где картина? — почему-то шепотом спросила я.

Катя молча ткнула в стену, на которой не очень ровно висела блеклая акварель.

Я уставилась на картину. Н-да. Художником Артурик был таким же, как и архитектором, то есть паршивым. Я, конечно, не большой знаток живописи (Ван Денгана от Матиса не отличу ни за что), но как-никак три года в художке проваландалась, так что бездарную мазню от мазни талантливой отличу. Так вот Беджанянова акварель была просто из рук вон. Кривое здание санатория с черными квадратами окон на фоне предгрозового неба и горных пиков (пики почему-то больше похожи на равнобедренные треугольники).

— Кошмарная картина! Особенно вороны не удались… — пробурчал Зорин.

— Где ты увидел ворон? — удивился Лева.

— По небу летают. Жирные такие…

— Это не вороны, а самолеты… — Он прищурился и посмотрел на картину еще пристальнее. — Или бомбы… Ребята, а разве Адлер когда бомбили?

— Это тучи, — прервал спорщиков Женя. — Картина же называется «Гроза над городом», вон на табличке написано, — и он ткнул пальцем в картонную пластину, прикрепленную к раме. — Автор А. Беджанян.

— Кошмарная картина! — настоял на своем Зорин. — Не зря призраки ее постоянно со стены сбрасывают…

— Кстати, о призраках, — взволнованно проговорила Сонька, — давайте выключим свет и подождем, когда они стонать начнут.

— Давайте, — согласилась Катя, робко постукивая зубами.

Мы выключили свет, и расселись по креслам и стульям. Секунд сорок не могли успокоиться, все хихикали и возились, стараясь скрыть свое волнение, но по прошествии минуты затихли.

Я навострила уши, замерла. Вообще-то слух у меня отменный, как у большинства близоруких людей, но на сей раз я не уловила ни единого звука, разве что мерное дыхание Соньки — она сидела на ручке моего кресла.

— Кто-нибудь что-нибудь слышит? — шепотом спросила я.

— Я слышу, как капает вода в туалете, — подал голос Блохин. — И как у Юрки в животе урчит.

— Как у него урчит, и мы слышим, — хохотнул Паша, после чего вскочил с дивана и резко включил свет. — Короче, ребята, либо никаких призраков нет, либо у них сейчас тихий час.

— Но я не утверждала, что это призраки стонали, — начала оправдываться Катя. — Просто предположила…

— Теперь тебе не страшно будет спать? — спросила сердобольная Сонька.

— Не знаю… — Катя покосилась на строптивую картину. — Вроде с вами мне не страшно…

— Может, мне остаться? — расплылся в улыбке Паша. — Поохранять тебя?

— Или мне? — Танюша преданно заглянула Кате в глаза. — Я могу…

— Да ладно вам! — бодро воскликнула та. — Идите себе! Я не боюсь!

— Точно? — не терял надежды рыбак.

— Точно. Я так устала, что мигом усну.

— Ну тогда спокойной ночи, — смиренно молвил отвергнутый Павел.

— До завтра, — попрощалась с нами Катерина.

Мы вышли из люкса, потоптались немного на лестнице, пожелали друг другу приятных снов и распрощались у лифта.

Глава 4

ЧЕЛОВЕК быстро шел по слабо освещенному двору. Он прекрасно ориентировался в темноте, ибо вело его не столько зрение, сколько наитие, ведь шел он не просто гуляя, он приближался к могиле ВРАГА… Было часа два, а то и больше — самый разгар южного веселья — но ЧЕЛОВЕК не боялся кого-то встретить, он знал, что ЗДЕСЬ редко бывают люди. Закуток между стеной корпуса и бетонным забором со всех сторон засаженный деревьями, пятачок каменистой земли, усыпанной строительным мусором и гнилыми сливами, вечно тенистый, скрытый от посторонних глаз деревянным навесом уголок двора — здесь никто не бывал…

Только ЧЕЛОВЕК наведывался сюда постоянно, потому что именно здесь он убил и захоронил своего ВРАГА. Вот и сейчас он шел к его могиле, но на сей раз не для того, чтобы плюнуть на нее… Он так стремился к ней по другой причине — ЧЕЛОВЕК решил ее разрыть! Да! Он понял, что это единственное решение. Разрыть, проверить карманы, найти и уничтожить. Записку! Наводку! Подсказку! Улику!

ЧЕЛОВЕК долго не мог решиться, он бы и не решился, если бы не услышал сегодня, что подлеца хватились. И кто? Его жена, с которой он прожил в счастливом браке двадцать два года… Кто бы мог подумать, что у этого изверга есть жена. Да что жена! Двое детей, две дочки! И вот теперь три его любимые женщины ищут своего ненаглядного, звонят, пишут запросы, отбивают телеграммы и ждут, ждут… Они еще не знают, что никогда его не дождутся…

ЧЕЛОВЕК на ощупь пробрался между стеной и забором. Подошел к могиле. Присел на корточки. Вынул из сумки маленькую лопатку — к сожалению, больше ничего подходящего найти не удалось — и начал копать.

… Прошло десять минут. ЧЕЛОВЕК утер пот со лба, сел на грязную землю. Оказывается, раскапывать гораздо труднее, чем закапывать, тем более в кромешной тьме. ЧЕЛОВЕК встал, отряхнулся. Может, и не стоит так спешить? Может, дело потерпит до утра? Или завтрашнего (пардон, уже сегодняшнего) вечера. Будет и светлее, и, глядишь, за это время он найдет более подходящую лопату. Тем более, пока никаких подозрений у администрации нет, ЧЕЛОВЕК сам слышал, как начальница санатория говорила коменданту, что, скорее всего, пропавший красавец загулял с какой-нибудь местной красоткой…

Подожду до утра — решил ЧЕЛОВЕК. Потом малодушно подумал — а вечером уеду. Домой! Подальше отсюда и от греха! Но тут же одернул себя — нет, ты не уедешь! Ты будешь наслаждаться жизнью, пить, гулять, флиртовать. Ты свободен и счастлив, а свободные счастливые люди не убегают, поджав хвосты…

Все будет хорошо — заверил себя ЧЕЛОВЕК и легкой пружинистой походкой направился в обратный путь.

* * *

Мы с Сонькой лежали на пляже, накрыв лица панамами. Было жарко, и хотелось есть, и так как завтрак мы проспали, а в нашем холодильнике шаром покати, то пришлось переться на пляж с пустыми желудками.

Мы лежали, стараясь не обращать внимания на урчание в животах, а мимо носились многочисленные торговцы съестным, наперебой предлагая вечно голодным курортникам всевозможные вкусности.

— Самса, слоеная самса! — гудела тучная пожилая матрона с кавалерийскими усами.

— Пахлава медовая! Покупаем пахлаву! — верещала вертлявая девчушка лет тринадцати.

— Пиво холодный, фарель капченый… — бодро предлагал жилистый, загорелый до черноты армянин. — Налэтай-покупай!

— Лимонад. Холодный лимона-а-а-ад, — гнусил шустрый паренек с бритой головенкой.

Сонька резко вскочила со своего лежака.

— Да когда же они заткнуться! — захныкала она, утирая пот со лба. — Сил нет их слушать! То форель, то самса… Я жрать хочу!

— Я тоже.

— Давай тогда купим чего-нибудь.

— Сонь, ты разве не помнишь, что мы кошельки забыли? — вяло спросила я, переворачиваясь на спину. — Денежек у нас нету.

— Надо сбегать за ними, до корпуса сто метров.

— Вот и сбегай.

— А че сразу я? — насупилась Сонька. — Беги сама.

— Я потерплю — у меня через час обед.

— А мне нельзя рисоваться…

— Возьми мою санаторно-курортную карту и иди с богом.

— Не пойду, — упрямо буркнула она.

— Ну тогда говей.

Мы полежали еще минут десять, пока жара не согнала нас с солнцепека.

— Пошли купаться, — предложила я.

— Пошли. Может, в воде есть расхочется.

Мы занырнули в теплую пенную волну. Я поплыла к бую, а Сонька начала курсировать вдоль берега. Беда с ней! Дальше, чем на два метра в глубину она не заплывает — боится. Вообще Сонька про себя говорит: «рожденный ползать — летать не может», что в переводе означает: «кому не дано плавать, тот никогда не научится». Уж сколько лет над ней билась преподавательница физкультуры в институте, когда они всей группой занимались в бассейне, сколько я пыталась ее приобщить к плаванию, все без толку — Сонька бултыхается только у берега и только по-собачьи. При этом так часто загребает руками, так беспорядочно сучит ногами, что устает через пару минут.

Когда я вернулась, она все так же утюжила прибрежную волну. Рядом с ней бултыхались две знакомые личности — Паша и Женя. Паша был в кепке и солнечных очках, от чего перестал быть похожим на Бармалея, став точной копией сицилийского мафиози мелкого разлива. Женя же на фоне приятеля казался эдаким аббатом-бенедиктинцем: физия благостная, гладкая, румяная, с наивными круглыми глазами и целомудренным маленьким ртом.

— Привет! — поприветствовала я их, подплывая ближе.

— Здравствуй, соседка, — пробасил Паша, Женя же просто улыбнулся.

— Как отдыхается? — поинтересовалась я. — Как наш балык, еще не съели?

— Осталось еще, — заверил меня Паша. — Я много привез — у меня ж аппетит, как у слона. — Он обернулся к приятелю. — А Женька плохо ест, мало.

— Я жару ужасно переношу, — пожаловался малоежка. — Меня постоянно мутит. А от солнца крапивница начинается, видите, — он немного приподняла над водой, и мы заметили, что он купается одетый, то есть в футболке. — Приходится постоянно закрываться, иначе становлюсь пятнистым, как саламандра.

— А я привык к жаре, — загудел Паша. — У нас в Астрахани такое же пекло.

— А я не привыкла, — поделилась Сонька. — У меня от нее голова болит, а еще я спать не могу — задыхаюсь.

— Еще бы не задыхаться — когда на полутора метрах спят два взрослых человека, — проговорила я недовольно. — Сама не спит и другим не дает. Все ночь ворочается, сопит, ноги на меня забрасывает, сил нет никаких.

— А вы матрац на пол положите, — подсказал Женя, — на кровати же два, вот вы один и спустите.

Мы горячо поблагодарили соседа за совет и подивились, что сами до этого не додумались. На этой оптимистической ноте и расстались. Стоило только ребятам выйти на берег, как к нам подплыли, как два эсминца, Зорин с Блохиным. Эти, видимо, тоже страдали от крапивницы, потому что оба были в полосатых майках.

— Вы чего одетые купаетесь? — вместо приветствия выдала я. — В майках?

— Это купальные костюмы, — оскорбился Зорин и, поднявшись из волн, продемонстрировал костюм целиком. Это был полосатый тресс, в таких еще выступали цирковые силачи в начале ХХ века, не хватало только ремня с пряжкой на поясе.

— Тоже в бутике купили? — хмыкнула Сонька.

— Ага, — кивнул Лева радостно. — Продавщицы нам сказали, что эти костюмы подчеркивают достоинства фигуры.

Мы тактично промолчали, но меня, например, так и подмывало спросить, что каждый из них считает достоинством своей фигуры, так как мне не было видно ни одного.

— Хотите покататься? — спросил Зорин, подпихивая к нам своего лимонного утенка, оказывается, он плавал тут же.

— Хотим! — обрадовалась Сонька, она давно мечтала поплавать на матрасе или круге. А Юркин утенок был даже лучше, на него можно было взгромоздиться как на коня и плыть хоть к буйкам.

Зорин отдал нам своего надувного друга, взял под руку обыкновенного, и они пошли на берег сушиться. Мы же с Сонькой взгромоздились на утенка, после чего отправились в путь.

Катались мы на пернатом долго, пока не надоело. И тут мне пришла в голову гениальная мысль.

— Слушай, — я тронула Соньку за гладкое плечико, — давай тебя к глубине приучать.

— Это как? — подозрительно спросила подруга.

— Ты поплывешь в глубину…

— Фигу с маслом!

— Да послушай ты! — возмутилась я. — Ты поплывешь, когда выдохнешься, просто схватишься за утенка, ты же говоришь, что не плаваешь далеко, потому что боишься, что тебе не хватит сил на обратный путь…

— Ну и что? — Сонька недоверчиво прищурилась.

— А то, что ты будешь подстрахована, так что боятся нечего, а если нечего боятся, то глубина уже не будет так тебя нервировать.

— Ну ладно, — неохотно согласилась она. — Только ты со мной.

Я заверила ее, что не отплыву от нее ни на метр, а в доказательство взгромоздилась на утенка верхом и, помогая себе ногами, отправилась в плаванье буквально бок о бок с ней.

Проплыли мы метра три, когда Сонька начала проявлять первые признаки беспокойства, то есть вытягивать шею, плеваться, поднимать ножонками даже не фонтаны, а гейзеры брызг.

— Устала? — участливо поинтересовалась я.

— Хы-ы-ы, — выдохнула она, что, видимо, означало — да.

— Давай еще пару метров.

— Нэ-э-э, — замотала головой Сонька и еще пуще начала колотить ногами по воде.

— Нет? Тогда цепляйся.

Она из последних сил подгребла к моему резиновому «коню», вцепилась в его крыло и повисла.

— Ты проплыла только четыре метра, — начала выговаривать я. — Могла бы еще столько осилить, ты же вдоль берега наматываешь, будь здоров.

— Не могу — боюсь, — задыхаясь, вымолвила она.

— Ну ладно, погнали к берегу. А то обед скоро.

— Как погнали? — испуганно вытаращилась Сонька.

— Очень просто. Я спрыгну, а ты держись руками за утку и плыви.

— Нет! — заголосила она. — Не прыгай!

— Почему?

— Ты спрыгнешь, утка перевернется, и я пойду ко дну.

— Сонь, ты чего с дуба упала? Как она перевернется? Она может накрениться, может отплыть на пол метра, но…

— Во-во! Отплыть! А я в это время утону!

— Ты что на воде три секунды не подержишься? — разозлилась я.

— Три секунды! Да это ж целая вечность!

— Ну и что ты предлагаешь? Дрейфовать тут до конца отпуска? Смотри, нас все дальше от берега относит.

— Давай подождем, когда лодочка мимо проедет, может, добрые люди подберут…

— Так, — я нетерпеливо заерзала на крупе своего «коня». — Готовься, я спрыгиваю.

— Нет!

— Да! На счет три. Раз, два, три…

Я даже не успела соскочить, успела только приподнять попу, как Сонька разжала руку, которой цеплялась за утку. Секунду она держалась на плаву, а потом начала погружаться под воду. Без единой попытки спастись, без малейшего вскрика. Молча, медленно, неотвратимо, будто неживая, она шла ко дну. Как Леонардо ДиКаприо в известном фильме «Титаник». А в глазах такая обреченность, такая тоска…

И вытянутая кверху рука, как мачта тонущего корабля…

Вот за нее и уцепилась. Схватила за запястье, когда Сонька уже погрузилась в море целиком, подтянула к поверхности, насильно зацепила ее пальчики за резиновое крыло. Тут уж в подружке проснулся инстинкт самосохранения, по этому второй рукой она уцепилась за утенка без моей помощи.

— Ты дура, Софья Юрьевна! — выдохнула я, когда ее шальные глаза остановились на моем лице.

— А?

— Спасение утопающих — дело рук самих утопающих, не слышала такую поговорку?!

— А? — продолжала тормозить подруга.

— Бэ! — Я махнула рукой, понимая, что с ней разговаривать бесполезно. — Взбирайся давай на утку, повезу тебя к берегу.

— Не, — она замотала головой так энергично, что захрустели шейные позвонки. — Я боюсь.

— Я подсажу.

— Ты лучше за помощью сплавай, — умоляюще проговорила Сонька.

Я чуть не зарычала. Вот ведь трусиха! Таким только в ванне плавать и то под присмотром спасателей Малибу.

И что мне с ней теперь делать? Насильно втолкнуть, так ведь сопротивляться начнет, так буксировать тоже опасно — еще сорвется и опять примется изображать из себя тонущего ДиКаприо. Вдруг мне в голову пришла одна мысль…

— Сонька, — закричала я и сделала круглые глаза. — Рядом с тобой огромная медуза плавает! Красивая — жуть! Только синяя…

— Они же ядовитые! — ужаснулась она.

— Ну обожжет немного, так это не смертельно… — договорить я не успела — Сонька взлетела на круп резинового «коня» только пятки сверкнули.

— Где она? — заголосила она, бешено озираясь.

— Уплыла, — хихикнула я и повезла драгоценную подругу к берегу.

Выбравшись на раскаленную гальку, мы тут же свалились на свои лежаки. Лимонный утенок был брошен рядом.

Полежав немного, Сонька приподняла голову и уставилась на меня.

— Чего тебе? — спросила я, приоткрыв один глаз.

— Ты меня чуть не утопила, — горько проговорила она. — Моя дочь могла остаться сиротой…

— Еще слово, и полетишь обратно в волны.

— И насчет медузы ты соврала.

— Какие еще претензии? — хохотнула я, открывая второй глаз.

— Моришь меня голодом, от этого я такая слабенькая. — Обиженно проговорила Сонька, но через мгновение она радостно воскликнула. — Вон Катя идет!

Я приподнялась на локтях и посмотрела в указанном Сонькой направлении. По пляжу и правда шла Катя. В своей любимой соломенной шляпе и цветастом парэо, только передвигалась она не как обычно — стремительно, а медленно, как говорят, нога за ногу.

— Катя! — прокричала Сонька и помахала женщине рукой.

Катя обернулась на крик, постояла в нерешительности несколько секунд, после чего медленно двинулась к нам.

— Как ты? — налетела на нее Сонька. — Ночь прошла без приключения?

— Нормально, — буркнула Катя, не выходя из своей задумчивости.

— Призраки не докучали?

— Нет, — она помотала головой. — Все нормально… Только… Я все равно не спала. Бродила по номеру, на балконе сидела… Рассвет встречала…

— То-то ты такая вареная, — сочувственно кивнула Соня. — Я когда не высплюсь, тоже заторможенная…

— Вы слышали новость? — ни с того, ни с сего встрепенулась Катя. — Про пропавшего отдыхающего?

— Про кого?

— А помните, мы с Гулей про него говорили, — она в задумчивости накрутила на палец свою челку. — Его Вася звали, вернее, зовут. Он военный, полковник…

— Который, якобы, встречался с покойной Леной? — вспомнила я.

— Он самый. — Катя стряхнула с себя оцепенение. — Так вот, он пропал.

— Как пропал?

— Просто пропал. Вместе с вещами и документами. Как сгинул.

— Может, он домой раньше времени смотался?

— В том-то и дело, что до дома он не доехал, его жена говорит, что он должен был вернуться два дня назад, но не вернулся…

— Может, в дороге что случилось? Например, отстал от поезда? — предположила я.

— Он должен был лететь самолетом, — жена говорит, что сама покупала ему билет… — Катя немного помолчала, потом добавила. — Но в аэропорту никто его не помнит, следовательно, он не поехал домой…

— И что это значит? — Сонька возбужденно заерзала.

— Либо он собрал вещи и сбежал в неизвестном направлении, либо его убили по дороге в аэропорт.

— Да что ты такое говоришь? — ужаснулась я. — Кто мог его убить? Ладно бы, когда сюда ехал, но обратно?

— А какая разница? — спросила Сонька, нахмурившись.

— На курорт люди едут с деньгами — с них есть чего взять, но обратно… — я почесала нос, покумекала. — Может, его похитили?

— А мне говорила, что тут нет террористов! — запыхтела Сонька. — Значит, есть, раз похитили… — она испуганно уставилась на Катю. — А ты откуда все знаешь?

— Подслушала. Я же вам говорила, что в моем номере через розетку слышно буквально все… Так вот моя соседка, та самая Оля, которая через стенку живет… Эта шалава, прости господи… — Катя все еще хмурилась. — Она рассказывала все это своей горничной…

— А она откуда узнала?

— Ее хахаль, тот самый хлыщ, с которым она укатила, он следователь. Она, собственно, с ним и познакомилась в административном корпусе, он приезжал навести справки о пропавшем, а она что-то там утрясала… — Катя как-то беспомощно на нас посмотрела и пробормотала. — Вам не кажется все это странным, а девочки?

— Что именно? — спросила я.

— Сначала умирает Лена, потом пропадает ее любовник?

— Ну это еще недоказуемо! — фыркнула я. — Гуля могла и ошибаться. Мало что ли в санатории миниатюрных блондинок?

— Это ничего не меняет, — горько вздохнула Катя. — Все равно тут нечисто… Люди умирают, пропадают… Потом эти звуки… Всхлипы, вздохи, я лично из слышала, это не галлюцинация… А еще… — она понизила голос до шепота. — Еще я вчера кое-что видела…

— Что? — так же тихо спросила взволнованная Сонька.

— Я видела…

Вдруг она замолчала и резким движением нахлобучила шляпу на глаза.

— Там Гуля, — зашептала Катя из-под соломенных полей. — Я не хочу сейчас с ней разговаривать… Она по-прежнему неадекватна… Я ночью видела ее, она шарахалась по зарослям, словно приведение…

— Подумаешь, погулять вышла, а ты уж сразу — неадекватна, — встала на защиту Гули сердобольная Софья.

— Ее, между прочим, в палате запирают, мне об этом сам врач говорил, кстати, только ее, остальные имеют свободу передвижения… А она нет! Значит, психиатр считает, что она опасна!

— Так как же она смогла по зарослям шарахаться, если ее запирают?

— Сбегает! Вопрос — зачем? … Черт, она нас увидела! — Катя подобрала свою пляжную сумку. — Я побегу, обо всем расскажу за обедом!

И она унеслась, пригибая голову почти к земле. Ни дать, ни взять, американский морской пехотинец!

Гуля, нерешительно постояв на месте, развернулась, после чего скрылась за пирсом.

— И что ты об этом думаешь? — взволнованно выпалила Сонька. — Этого Васю призраки украли?

— Хватит глупости говорить!

— Почему глупости? Если инопланетяне людей похищают, почему не делать это призракам?

— Даже думать обо всем этом не хочу, — отбрила я подружку. — Пропал мужик, и пропал, не наша забота.

— Леля, я тебя не узнаю! — притворно удивилась Сонька. — Раньше тебя все тайны волновали! И ты считала их разгадку своей заботой. Что же с тобой теперь произошло?

— Если ты помнишь, я поклялась Колюне больше ни в одно расследование не впутываться…

— А он не узнает! — Она молитвенно сложила руки. — Клянусь, молчать даже под пыткой!

— Отстань!

— Ну, Леля! Неужели тебе не интересно, что на самом деле случилось с Леной и Васей?

— Совершенно не интересно, — очень умело соврала я. — Я хочу спокойно отдохнуть, не впутываясь ни в какие расследования, тем более, ни к чему хорошему они не приводят… — Я хмуро глянула на часы. — Кстати, мне пора на обед чапать.

— Разве? — Сонька сверилась со своими «курантами». — Куда так рано? Можно еще двадцать пять минут загорать. Давай полежим.

— Ты лежи, а мне пора.

— Но еще двенадцати нет, а у вас обед в час, — запротестовала она.

— После двенадцати загорать вредно! Я пойду в корпус, приму душ, а ты можешь еще полежать, только отползи под навес, иначе обгоришь…

— Катись в свой корпус, а меня не учи! — выпалила Сонька и демонстративно подставила солнцу свое не очень загорелое пузо.

Я сокрушенно покачала головой и, как было велено, покатилась в корпус.

* * *

Я была в номере одна — Эмма еще не вернулась с очередных процедур. Вообще в здании стояла непривычная тишина, никто не носился по коридорам, ни шумел в комнатах, ни щелкал кнопками телевизора в фойе. Все либо лечились, либо загорали — в двенадцать часов дня мало кто находился в корпусе.

Я лежала на кровати, намазывая тело увлажняющим кремом. Как я ни старалась загорать аккуратно, все равно умудрилась немного подпалиться. Надеюсь, облезания удастся избежать. Нос, правда, станет сизым, плечи кирпичными, но я это переживу, главное, чтобы не облупилась грудь. Дело в том, что у меня один раз она так обгорела, что кожа с нее слазила пластами, оставляя под собой кровавые борозды, которые потом превращались в мерзкие болячки. Я помню, как это было больно и некрасиво.

Я отложила тюбик с кремом, встала, подошла к зеркалу. За каких-то пару дней я умудрилась скинуть килограммчик, полтора, по этому тело стало поджарым (эти полтора килограмма вечно оседают на боках), а из-за загара оно казалось еще стройнее, зато лицо выглядело намного хуже — нос пламенел, глаза от недосыпания покраснели, ввалились, на щеках появились какие-то глупые веснушки. Я уж не говорю о волосах, они торчали в разные стороны, словно куски пакли. И при этом выглядела я очень неплохо. По истине, ничегонеделание идет женщине на пользу.

Я протерла лицо тоником, взяла в руки расческу — надо же эти космы приводить в порядок — и направилась к балкону, но вдруг до меня донеслись какие-то странные звуки… Топот… Шарканье… Потом что-то упало. Звук был глухой, отдаленный…

Где это? За стенкой… Пожалей, нет. Надо мной? Я прислушалась, похоже, что надо мной, но не совсем…

Я сделала шаг к балконной двери. Она была распахнута, так что я видела свою лоджию и кусок голубого южного неба.

— Спасите… — раздался чей-то сдавленный шепот, создавалось впечатление, что тот, кто просил помощи, не мог крикнуть громче, потому что некто зажал ему горло. — На помощь…

Я шагнула еще раз — балкон был уже в метре от меня.

— Нет! — так же сипло, но более громко проговорил кто-то. — Нет!

Я выбежала на балкон. Задрала голову — определенно шум шел сверху, похоже, из Катиного номера. Солнце слепило глаза, но я смогла разглядеть… Катино лицо (?). Оно было очень близко, очень, очень близко… И только спустя несколько мгновения я поняла, что Катя висит вниз головой… нет… свешивается на полкорпуса… Ее лицо налилось кровью, волосы вздыбились, руки вцепились в нижний край балкона…

Я встретилась с ней глазами. Мои карие и ее бледно голубые… Мои удивленные, ее испуганные…

Вдруг толчок. Будто кто-то невидимый подпихнул Катю к пропасти… Она охнула, еще крепче вцепилась в железные прутья балконного ограждения… А через какое-то мгновение ее тело как бы вылетело из-за бортика лоджии, перекувыркнулось, шмякнулось о него…

Хрустнули кости рук…

Я инстинктивно отшатнулась — таким оглушительным мне показался этот звук.

Какую-то секунду она висела, чудом удерживаясь на перебитых руках. И смотрела на меня. Ее лицо ничего не выражало, оно было как мертвое, даже глаза были пустыми, стеклянными. На нем жил только рот — он открывался, и с побелевших губ слетали слова:

— Женщина… Это женщина, — прохрипела Катя. — Я видела…

В тот же миг ее пальцы разжались…

Я, наконец, отмерла — протянула свои беспомощные руки, чтобы подхватить ее, задержать, помочь, остановить падение, но не смогла… И Катя полетела вниз…

Я зажмурилась, а когда открыла глаза и посмотрела вниз, Катя уже лежали на траве. Мертвая.

Не знаю, сколько я простояла, тупа взирая на труп несчастной женщины. Но когда очнулась, первое, что сделала, так это бросилась вон из комнаты. Плевать на то, что неодета, необута (на мне только влажный купальник), плевать, что дверь нараспашку, плевать, что по лицу катятся слезы, а тело сотрясает дрожь… Бежать. Надо бежать. По лестнице. На тринадцатый этаж. Там убийца. Именно там, больше ему деться некуда. Сбежать он не успеет, ведь прошло меньше минуты.

Я взмыла по ступенькам, не забыв глянуть в лестничный проем — вдруг убийца уже спускается, но нет, тишина…

Ворвалась в фойе, прошлепала босыми ногами по линолеуму, кинулась к двери.

Вот и люкс. Чистенький. Красивый. Совсем не страшный — даже не скажешь, что какую-то минуту назад тут произошла трагедия.

И ни души…

Но как? Как могло такое случиться? Где убийца? Я обшарила весь номер, заглянув даже под кровати, но никого не нашла. Вытерев слезы тыльной стороной ладони, села прямо на пол. Надо подумать, надо, надо, черт побери… Итак. Катю убили? Безусловно. Кто? Судя по всему, женщина. И далеко не призрачная, а вполне реальная баба, причем, довольно сильная. Зачем? Не ясно. Куда скрылся убийца, если ни на лестнице, ни в номере его нет? Спрятался? Но куда? Если ни на лестнице, ни в номере… Стоп! Здесь еще три люкса. Значит, убийца живет в одном из этих номеров. Как просто!

Я вышла из номера, постояла в нерешительности у порога. Что мне делать? Начать ломиться в двери или дождаться милиции? Я сделала нерешительный шаг в сторону соседнего номера и вдруг увидела то, чего не заметила вечером…

Дверь! Неприметная железная дверка (с унылой кривой ручкой и полустертой надписью «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН!»), почти скрытая пожарным щитом, что стоит в глубине коридора. Не удивительно, что вчера я ее не увидела, потому что дверка была низкая, в такую можно пройти только согнувшись пополам, а щит большой, плотно прилегающий к стене… Но это вчера он плотно прилегал, а сегодня он был немного отодвинут. Немного-то, немного, но расстояние было достаточным, чтобы в него пролез человек.

Я подбежала к щиту, протиснулась в отверстие. Дверь не заперта (щеколда, на которую ее закрывали, была отодвинута), но плотно прикрыта.

Войти — не войти?

Собравшись с духом, я пнула дверь ногой. Она открылась, скрипнув ржавыми петлями. Я ожидала увидеть какую-то подсобку или заброшенную прачечную. Но оказалось, что дверь вела на узкую лестничную клетку. Пыльный пятачок пола, обшарпанные стены, люк с намертво проржавевшими запорами, ведущий на крышу, и ступени. Шаткие, крутые ступени с несерьезными перильцами. Пожарный или аварийный выход? Скорее всего. Значит, он ведет… Куда? На другие этажи? К грузовому лифту? На улицу? Это мы сейчас проверим.

Осторожно ступая, я начала спускаться.

* * *

ЧЕЛОВЕК бежал по лестнице, перепрыгивая чрез три ступеньки. Он тяжело дышал, беспрестанно вытирал взмокший лоб, то и дело запинался, и не раз был на волосок от падения, но не останавливался. Ему надо было спешить.

ЧЕЛОВЕК задрал голову. Посмотрел вверх. Пока никого. Но этот вездесущая бабенка вот-вот появится, она обязательно найдет потайную дверь, ведь он не успел замести следы…Ах как все неудачно получилось! Именно ВСЕ, то есть, начиная с убийства этой Кати. Он не хотел этого делать! Видит бог, не хотел! Потому что это не КАЗНЬ, а именно убийство. Подлое, жестокое. Одно дело уничтожить своего ВРАГА, а другое лишить жизни человека, который, по сути, ни сделал тебе ничего дурного, просто оказался ни в том месте, ни в то время…

ЧЕЛОВЕК опять утер потное лицо. Ему было страшно. И противно. Он УБИЙЦА. Уже не ПАЛАЧ… Он УБИЙЦА, ГРЕШНИК, да не перед реальным гражданским судом или несуществующим божьим, а перед своей совестью…

Теперь точно придется бежать. Спасаться. Рвать когти, как говорят преступники. Дело зашло слишком далеко… ЧЕЛОВЕК остановился, замер. Вот именно! Дело зашло так далеко, что сбеги он сейчас — подозрение автоматически падет на него. Разве человек с чистой совестью закончит свой отпуск на три дня раньше?

… В принципе, да, ответил себе ЧЕЛОВЕК. Бывают же форс-мажорные обстоятельства. Например, похороны, болезни, катастрофы, наконец. Может, придумать причину, растрезвонить всем про скоропостижную смерть мамы или папы, благо родители давно в могиле, не накаркаешь… Но стоит ли привлекать в себе внимание? Пожалуй, нет. Ведь все проверяется. И следователи, если капнут, выяснят не только то, что ни папа, ни мама у него не умирали (по крайней мере, в этом году), но и все остальное…

ЧЕЛОВЕК вздрогнул, он услышал, как высоко над ним скрипнула дверь. Значит, нашла. Ну что ж, на другое он и не рассчитывал. Вернее, рассчитывал, но до того, как узнал, что эта ушлая бабенка была свидетельницей Катиной смерти. Ладно еще он увидел, что она стоит на балконе, и поторопился скрыться. Иначе на его совести был бы еще один труп…

ЧЕЛОВЕК последний раз перепрыгнул через оставшиеся три ступеньки и, распахнув дверь, выбежал на улицу…

* * *

Идти было трудно, потому что ступени оказались не просто крутыми, а почти отвесными, к тому же перильца (тонкие рифленые прутья на таких же тонких штырьках) мало того, что шатались, они еще были неприлично грязны, по этому прикасаться к ним было противно, так что, держась за них двумя пальцами, я постоянно была на грани падения. Еще у меня леденели босые ноги, кружилась голова, от пыли слезились глаза, а икры болели от напряжения. А спускаться еще о-го-го сколько — как-никак тринадцатый этажей!

Передвигалась я медленно, а мысли мои текли быстро. На смену панике, ужасу, страху, нетерпеливой жажде действий, пришло запоздалое чувство вины. Я вдруг подумала, что окажись я порасторопнее, трагедии можно было бы избежать. Вот если бы я молниеносно среагировала на Катин крик, тут же протянула ей руку помощи, тогда, быть может, она была бы еще жива… Хотя вряд ли. Во-первых, все произошло слишком быстро, каких-то десять, двадцать секунд, во-вторых, Катя была крупной женщиной, а значит тяжелой, такую я вряд ли втащила бы на свой балкон, а в-третьих, убийца ни за что бы ни допустил ее счастливого спасения. Сначала добил бы Катю, потом прибил меня. Вот такой расклад!

Я поежилась. Ни то от страха, ни то от холода. Вдруг мне показалось, что я слышу скрип… Я замерла, вцепившись в шаткие перильца всей пятерней, прислушалась. Так и есть. Далеко внизу поскрипывают ступени.

Убийца там!

Мама дорогая, что ж мне вечно больше всех надо? За каким фигом я поперлась за ним, ведь могла просто указать на эту растреклятую дверь следователям? Нет, мне обязательно надо корчить из себя Шерлока Холмса… Мало меня Геркулесов ругал за самонадеянность, меня бить надо было… Вот как во-о-озьмет сейчас этот неуловимый душегуб, как шарахнет мне по тыкве монтировкой и гуд-бай, Америка…

Я постаралась прикинуть, какое расстояние разделяет нас, но не смогла, так как скрип больше не повторялся. Что сие значит? Что убийца притаился и ждет, когда я появлюсь, или он просто уже достиг конца пути и вышел? Предпочтительнее последнее, но и первого не стоит исключать.

Черт побери, что же делать? Под рукой нет ничего, чем можно бы было защититься. Ни газового баллончика, ни электрошока, ни лака для волос, ни вязальной спицы. Даже туфель на мне нет. Я со скорбью вспомнила свои шлепки с тонким длинным каблуком, таким ка-а-а-к двинешь, мало не покажется. Я огляделась, вдруг найду что-нибудь подходящее, железный прут, например, или хотя бы кусок цемента… И я нашла, но совсем ни то, что искала…

На одной из ступенек лежал обрывок бумаги. Когда я подняла его и поднесла к свету (в стене были малюсенькие окошечки-щелки), оказалось, что это часть меню, нам такие выдают каждый день, чтобы мы выбрали себе те блюда, которые хотим кушать завтра. Я пригляделась к поблекшим строчкам. На бумажке был еще различим карандашный росчерк с датой, числа не видно, но месяц я разглядела — месяц нынешний, значит, обронили ее недавно. Да о чем я? Обронили ее пять минут назад и ни кто-нибудь, а убийца…

Вау! Улика! И что она нам дает?

Я зашарила глазами по мятому обрывку. Что же нам эта улика дает? Какие выводы мы можем сделать, рассмотрев ее досконально? Какие… Э… Ну… Что убийца любит курицу и творог, а макаронам предпочитал рис. Ценная улика, ничего не скажешь! Я хотела уже бросить бумажку обратно, но тут заметила, что обратная сторона меню (она должна быть чистой, я точно знаю) исписана мелким круглым почерком. Значит, записка. Очень интересно! Почитаем.

«… жели вас никогда не мучила совесть? Неужели вы не раскаивались в содеянном? Ведь вы не просто поиздевались надо мной, избили, надругались, вы растоптали меня. Сделали инвалидом. И я сейчас не о физических последствиях (сломанные кости и отбитая селезенка — какая малость!), я о душевной травме… Вы сделали меня моральным калекой. И за что? За то, что я вас любила! Боже, как я любила вас тогда, семь лет назад! С первого взгляда потеряла голову.

Помните, как мы познакомились? Вы стояли на крыльце корпуса, держа в руках флажок с надписью «Солнечный юг», вам подарила его горничная, (она тоже была от вас без ума) и махали им, приветствую знакомых. Вы были так красивы и так трогательны в тот момент, что я не удержалась и подошла к вам. Я решила, что вы посланы мне судьбой. Я полюбила вас! Глупая баба со смешной фамилией За…»

Вот и все! Ни конца, ни начала. Даже не ясно, что за смешная фамилия была у анонимного морального калеки… К множеству загадок прибавилась еще одна. Я аккуратно положила записку-меню на то же место, где нашла — милиционеры должны ее найти, так же, как я, только они поумнее будут, они поймут, что к чему, — и с новыми силами, и в новом темпе понеслась по ступенькам вниз.

До первого этажа я доскакала минуты через две, так ни на кого не наткнувшись, видимо, тот отдаленный скрип был не скрипом ступеней, а звуком открываемой двери. Кстати, вот и она. Такая же маленькая, как и верхняя, только эта была обшита листом железа и не имела ручки.

Я ткнулась в нее боком и похолодела. Дверь была заперта! Я ткнулась посильнее. Ничего не произошло — дерево, обитое листовым железом, стояло на смерть. Мне стало дурно, и появились первые признаки клаустрофобии — головокружение и одышка. Если так пойдет, обморока не избежать!

Леля, попытайся взять себя в руки — произнесла я вслух и довольно громко. Попытайся, черт тебя дери! Итак, дверь заперта с той стороны. Зачем? Первая версия, убийца хочет выиграть время, чтобы замести следы, вторая: решил свалить (ну хотя бы попытаться свалить) вину на меня… А что? Очень логично. Скинула несчастную женщину с балкона, потом решила сбежать через черный ход, но не рассчитала — выход оказался перекрыт — и попалась в западню. И третья версия, самая страшная: убийца хочет меня пристукнуть! Время-то у него есть. Я видела, как тут на трупы реагируют. Пока поорут, пока поохают, пока обмусолят все подробности биографии, пока в администрацию сообщат… Милиция, дай бог, минут через двадцать приедет, да убийца за это время меня десять раз пристукнуть успеет. Быстренько поднимется на тринадцатый этаж, проскользнет в дверь, спуститься и тюк меня по башке… Стоп-стоп-стоп! Зачем ему меня убивать? Ведь я его не видела, ничего не знаю… Может, он (или ОНА?) просто надо мной издевается?

Я застонала. Что же мне делать? Подниматься обратно? Карабкаться на тринадцатый этаж? А если убийца и ту дверь успел закрыть? Тогда все псу под хвост! Я осмотрелась. Ничего примечательного, только пыльный пятачок пола перед дверью и ведущие вверх ступени. А если выбить одно из окошек-щелочек? Пролезть я, конечно, в него не пролезу, но хоть на помощь смогу позвать. Я сделала шаг — поднялась на одну ступеньку вверх — с тоской оглянулась на дверь… И увидела люк! Люк в полу, на котором я только что стояла. Вернее, сам пол и был люком. Квадратный лист железа с обломанной ручкой и буквально вросшей в пазы щеколдой.

Я бросилась на пол. Подобрав под себя ноги, уселась на нем, и начала отодвигать щеколду. Сначала у меня ничего не получалось, так сильно она поржавела, но немного погодя дело пошло. По миллиметру, по доли миллиметра щеколда начала отодвигаться.

Наконец, я откинула ее. Отползла на ступеньку, уселась на ней поудобнее, поднатужилась и потянула люк за обломок ручки вверх. Раздалось устрашающее лязганье, душераздирающий скрип.

Откинув крышку люка, я увидела темное пространство под ним. Ни зги не видно. Я свесила голову вниз. В нос ударил запах сырости, видимо, я нашла вход в подвал. И что мне это дает? Лезть вниз в кромешной тьме, это ж чистое самоубийство. Я свесилась на полкорпуса. В нос шибанул смрад канализации. Ну вот! Мало того разобьюсь, так еще в дерьме изгваздаюсь. Да меня такую вонючку и обмывать никто не согласится, так и положат в гроб грязную…

Когда глаза привыкли к темноте, я смогла разглядеть стену подвала, она была прямо передо мной. И на ней (О, чудо!) имелся выключатель. Я дотянулась до него, щелкнула пальцем по кнопке, и подвал осветился тусклым электрическим светом. Тут же оказалось, что до пола каких-то два метра и, что самое главное, он не залит нечистотами. Быстренько перегруппировавшись, я спрыгнула в подвал. Потом закрыла люк над своей головой.

Выход из него я нашла тут же. Разбитое окно, выходящее на задний двор. Через него я вылезла на свет.

Етишкин пистолет, как хорошо! Солнечно, жарко, не то что в темной сыром подвале. А запах какой! Розы, жасмин и спелая слива… Я огляделась, прикидывая куда мне идти. Вправо далеко, придется огибать все здание, влево близко, только не знаю, смогу ли я протиснуться между стеной и каким-то бетонным забором. Эх, была, ни была двину влево.

Расстояние между стеной и забором оказалось не таким уж узким — протиснулась я довольно легко. Единственный неприятный момент — извозила все ноги в гнилой сливе, она буквально устилала всю землю, нападав с многочисленных деревьев, что росли вдоль бетонного ограждения. Чертыхаясь, и вытирая ступни об траву, я вышла из-за угла.

Поляна перед корпусом была запружена людьми. Тут толклись и полуголые курортники, и облаченные в халаты горничные, и упакованные в строгие костюмы администраторы. Еще я увидела двух потных милиционеров в голубой униформе, и двух таких же потных милиционеров в штатском. Один из последних, худой очкастый русский, что-то записывал в блокнот, второй, полный небритый армянин, с кислой миной выслушивал истеричные жалобы ополоумевших курортниц. Причем солировала, как я и думала, скандалистка-активистка Светочка.

Труп Кати был прикрыт казенной простыней. Долгонько же я плутала по подсобным помещениям санатория!

Я подошла поближе. Притиснулась вплотную к очкастому, чтобы заглянуть ему в блокнот — уж очень хотелось рассмотреть, что он там карябает. Только встала на носочки, только прищурилась…

— Товарищ милиционер! — послышался просто оглушительный крик откуда-то из толпы. — Голубчик! Я знаю, кто убийца…

Тут из людской гущи показалась знакомая тучная фигура в топике и шортах. Это была Валя. Рядом с ней, как всегда, семенила Марианна. Валя была явно не в себе, глаза по пять рублей, обесцвеченные волосы дыбом, а устрашающих размером грудь так вздымалась, что грозилась вырваться из тесного трикотажного заслона наружу.

— Товарищ милиционер! Послушайте! — не удосужившись отдышаться, затарахтела Валя. — Вам никто не рассказывал про Артура Беджаняна?

Очкастый вопросительно посмотрела на своего товарища. Товарищ недоуменно пожал плечами.

— А между тем это он убийца! — выкрикнула Марианна вместо совсем разволновавшейся подруги.

— Еще раз фамилию, — попросил очкастый и нацелился ее записать.

— Беджанян. Это он Катю убил!

— Какие основания подозревать честного армянина? — взбеленился второй. — Как что-то случается, так сразу Беджанян, Гаспарян, Ованесян, не Петров или Сидоров…

— Вы утверждаете, что видели, как гражданин Беджанян столкнул покойную? — настойчиво вопрошал следователь, сверкая глазами от удовольствия. Рушил, дурашка, что уже раскрыл преступление.

— Я не видела! — Валя ткнула себя кулаком в колышущуюся грудь. — Я просто знаю! Он уже столько человек жизни лишил, больше некому…

— Рецидивист, значит. Что-то не припомню я бандюгана с такой фамилией, — он повернулся к коллеге. — Ты знаешь такого?

— Нэт! — отрезал тот.

— Как же так! — всплеснула руками Валя. — Артур Беджанян! Архитектор! Он погиб в 1974! Сначала гебист сбросил ее любимую с балкона, потом застрелился…

— Что вы сказали? — вытаращился на Валю очкастый. — Умер в 1974?

— Или в 1975, я не помню. Но это не главное! — Валя обернулась к толпе жадно вслушивающихся в ее бред баб. — Проклятие! Над санаторием проклятие! Сначала погибла Лена из Сургута, нет, сначала в номере повесился какой-то мужик…

— Вы свободны! — рявкнул очкастый, забрызгав слюной свой блокнот.

— Да погодите вы, — махнула на него рукой кликуша. — У них тут по санаторию призраки разгуливают! Людей убивают, а они…

Тут очкастый не выдержал, схватил Валю за жирную руку и пихнул в толпу.

— Катитесь отсюда дамочка, вместе со своими призраками! Не мешайте работать! Насмотрелись «Секретных материалов», теперь идиотничают…

— Как вам не стыдно! — заголосила Валя и вновь ринулась на передовую. — Обижать слабую женщину…

— Да! — встала на защиту подруги Марианна. — Тем более она говорит правду. Весь персонал санатория знает, что тут творятся темные пара-норамальные делишки, но скрывают это от нас, отдыхающих…

— Точно! — присоединилась в скандалисткам еще одна дама, очень миленькая блондиночка с идиотскими сережками в ушах (чешского стекла — шик семидесятых) и таким же идиотским бархатным бантом в волосах. — А потом говорят, что ничего не произошло! А люди пропадают! — Она тряхнула головой, и ее серьги угрожающе затряслись. — Вот Вася Галич пропал, а никому нет дела! Уж я ходила, я просила…

— А уж как я просила! — выдвинулась на передний план Светочка. — Как умоляла! — Ее нос заострился до такой степени, что им хоть масло режь. — А они все равно отказываются делать мне гидромассаж!

— Да что вы глупости болтаете! — прервала ее блондинка. — Я о серьезных вещах, а вы… Человек пропал, исчез, испарился, а они и в ус не дуют… Милиция тоже мне!

Очкастый начал интенсивно багроветь, казалось, что если к его лицу поднести зажигалку, он вспыхнет.

— Люди! — раздался душераздирающий крик из зарослей кустарника с роскошными багряными колючками. — Люди, послушайте меня!

Люди с огромным удовольствием навострили уши. Особенно любопытные даже привстали на носочки, чтобы не только послушать, но и посмотреть. Я оказалась в их числе.

Из зарослей, пошатываясь, вышла Гуля. Она была исцарапана, обвешана какими-то вьюнами, перепачкана землей и совершенно невменяема.

— Я видела! — страшно закричала она и бухнулась на колени. — Видела призраков. Они повсюду! Они не успокоятся, пока не переубивают нас всех… Та-а-ам! — она выпростала свою длань и указала ей на кусты, из которых только что показалась. — Там тени! А там! — рука метнулась в другом направлении. — Там ночами бродит нечисть! Я видела! Каждую ночь…

— Это еще кто? — устало спросил армянин у своего русского коллеги.

Но коллега не ответил. Он стоял молча, красный, потный, тяжело дышащий, и был смутно похож на паровой котел, который вот-вот взорвется. Я даже побоялась, что у него сейчас из носа вырвется пар, а изо рта дым.

Но, к счастью, обошлось. Вместо пара и дыма из его рта вырвался вой:

— Все во-о-о-он! — Грудь его вздымалась, на лбу вздулись вены. — Марш в столовую! Сидеть и не высовываться, пока следственная бригада не закончит работу! — Он все еще кипел, по этому бешено завращал глазами и, остановив взгляд на двух своих коллегах, что с интересом следили за происходящим, гаркнул. — Немедленно всех разогнать! Иначе…

Он не договорил, потому что я, до сего момента молча стоящая рядом, прошептала.

— Мужчина, я видела, как все произошло…

Мужчина вздрогнул и резко обернулся. Его увеличенные очками глаза недовольно уставились на меня.

— Я видела, как ее столкнули. Она сопротивлялась, но он, то есть она…

— Как фамилия? — рявкнул он, буквально пронзив меня взглядом.

— Чья? — не поняла я.

— Ваша.

— Володарская, то есть Геркулесова. А что?

— А вы знаете, гражданка Володарская, то есть Геркулесова, что за дачу ложных показаний дают…

— До пяти лет. Знаю, у меня муж адвокат. — Я почесала одну ногу об другую, что-то она сильно зудела, уж не ободрала ли, когда лазила по подвалам. — Вы меня не перебивайте. Я видела, как некто толкнул Катю…

— Как это некто? Следствию известно, что столкнул ее Артур Беджанян, умерший в 1975 году, — оскалился следователь.

— Перестаньте скалиться! — возмутилась я. — Лучше запишите, ведь я вам даю показания… Я заявляю, что некто, скорее всего, женского пола, столкнул Катю с балкона. А потом покинул место преступления по потайной ле…

— А ну катитесь отсюда, — прошипел он, недобро прищурившись. — Иначе я за себя не отвечаю…

— Но…

— У меня есть два свидетеля, которые видели, что ее никто не сталкивал, ясно вам? А еще у меня есть глаза, и я сам лично видел, что вы подошли сюда две минуты назад. И шли вы со стороны пляжа, — цедил он сквозь зубы. — Услышали, поди, что разбилась женщина, вот и примчались, даже обуться забыли. — Он пренебрежительно сплюнул. — Ну народ! На все готов, лишь бы привлечь к себе внимание…

Закончив свою речь, он развернулся и размашистым шагом двинулся к крыльцу.

Я не знала, что мне предпринять, то ли бросится за ним вдогонку, то ли обидеться и уйти. С одной стороны, мне хотелось помочь следствию, но с другой, не было нужды навязываться — раз они не хотят меня слушать, им же хуже. Тут моя мстительная мысль оборвалась, уступив место другой, а именно — откуда взялись два свидетеля, которые видели, что «…ее никто не сталкивал, ясно вам?». А нам вот не ясно! Ведь Катю столкнули — и я могу подтвердить это под присягой… И тут меня осенило… Убийца! Именно он мог сказать дурковатому следователю, что видел, будто Катя упала без чьего-то вероломного вмешательства. А уж второй свидетель нашелся тут же, из числа истеричных особ, любительниц во все совать свой нос и быть в центре событий, именно с такой сравнил меня очкастый сыщик.

Не известно, до чего бы я додумалась еще, если бы меня не окликнули.

— Лелик! — услышала я знакомый Сонькин голос. — Канай сюда!

Я обернулась и увидела, что под кустом акации сидит моя подруженция, сидит тихо, стараясь не привлекать к себе внимания.

— Ты чего тут прячешься? — спросила я, подгребая к кусту.

— На всякий случай, — шепотом ответила она. — Вдруг они сейчас начнут санаторно-курортные карты проверять.

— Вряд ли, — с сомнением протянула я. — Им сейчас не до этого…

— Ну не скажи! — Сонька еще дальше вдавилась в заросли. — Вдруг они думают, что в санатории орудует пришлый маньяк. Эдакий засланный казачек-экстремист!

— Да они вообще не уверены, что это убийство… Говорят, что она сама того… — Я изобразила, как ныряют рыбкой. — Сиганула… Как ее теска в бессмертном произведении «Гроза»…

— А ты? Ты как думаешь? — Сонька возбужденно заерзала и на мгновение вылезла из укрытия, но тут же опасливо отбуксовала назад. — А, Лель?

— О чем я думаю, я тебе потом расскажу. Меня сейчас другое заботит… — Я нахмурилась и вновь почесала ногу — все-таки я ее раскарябала, иначе она бы так не зудела. — Ты, случайно, не знаешь, кто из местной шатии вызвался засвидетельствовать, что Катерина сиганула с балкона по собственной воле?

— Я не знаю. Я пришла слишком поздно… — грустно молвила она. — А вон наша соседка сидит, — встрепенулась Сонька, отодвигая от лица ветку акации, — может, она знает.

Недалеко от нас действительно сидела Эмма. Что самое удивительное сидела прямо на траве, не соизволив прикрыть голову (она жутко боится солнечного удара, по этому всегда носит панаму) и, забыв налепить на нос обслюнявленную бумажку.

— Эмма Петровна, — позвала ее я. — Ау!

Эмма подняла на меня совершенно пустые глаза, поднесла руки к груди, затрясла плечами, сморщилась и совсем по-детски захныкала.

— Девочки! — гнусила она сквозь слезы. — Девочки, какой кошмар! Катя-то, Катя… — Эмма неинтеллигентно высморкалась в панаму, которую сжимала в руке. — Я ведь видела, как она упала, я и следователю об этом сказала… Так и так, говорю, стояла на балконе, а потом бац… Уже лежит на земле…. Мертвая-я-я-я-я! — заголосила она, теперь совсем не по-детски.

— Вы видели, что… — Я удивленно заморгала. — Погодите… Она стояла, а потом упала, и все?

— Стояла спиной, наверное, белье вешала, потом начала пятится, затем резко обернулась, ну и не рассчитала, наверное… — Эмма утерла нос все той же многострадальной панамой. — Леля, у нас же лоджии шире, я еще вчера заметила, что в люксах очень узкие лоджии… А она еще не привыкла…

— И кроме нее на балконе никого не было? — строго переспросила я.

— Никого! Только она и белая простыня, которую она вешала. Стояла спиной, руки подняты… И простыня… Или большое полотенце…

— Эмма Петровна, — вкрадчиво проговорила я. — У вас какое зрение?

— Хорошее! — Нагло соврала она, но потом смущенно добавила. — Для моего возраста.

— Минус три?

— Три с половиной, но я привыкла обходиться без очков. Я зрение тренирую…

— Тогда понятно, — хмуро пробурчала я. — И следователь, значит, поверил вашим словам, не удосужившись поинтересоваться вашими минусами…

Я замолчала, не закончив фразы. Что теперь распинаться? Однако картина преступления вырисовывается все четче. Итак. Некто, назовем его (ее?) Х задумал убить Катерину (зачем — это другой вопрос, сейчас не об этом), для этого он выбрал удачное время, когда в корпусе и вокруг него минимум народа (либо назначил ей свидание именно на этот час и именно в ее люксе), затем Х, откуда-то знавший про черный ход, открыл дверь внизу, освободил дверь вверху и пошел «на дело». Что между ними произошло в номере, можно только догадываться, но что Х явился туда с определенным намерением — убить, не вызывает сомнений (значится, предумышленное убийство, так и запишем!), так как пути к отступлению он подготовил конкретные. Х столкнул Катю, при этом очень удачно спрятавшись за висевшее на веревке полотенцем. И не смотря на то, что Катя пыталась задержаться руками за поручни, убийца ее все-таки столкнул. Катя упала. Х вышел из ее номера, быстро прошмыгнул в потайную дверь, сбежал вниз и вышел на задний двор. Как мне думается, в его планы входило тут же вернуться, спрятать дверь за щитом (не думаю, что это бы помогло — менты все же не дураки), потом спуститься на лифте вниз и смешаться с толпой. Однако вышло все не совсем по плану, а всему виной заезжая выскочка Леля Володарская…

— Леля Володарская! — донесся до меня голос Эммы. — Очнись…

Я очнулась. Оказалось, что Эмма продолжает утирать нос панамой, а Сонька отсиживаться в кустах.

— А нам можно в номер идти, как думаешь? — обеспокоено спросила Эмма.

— Понятия не имею.

— А обедать?

— Почему нет? Идите…

— А ты? — И только тут она заметила, в каком я виде, и ахнула. — Леля! Что с тобой?

— Не успела переодеться, — буркнула я. — И обуться…

— Это ладно! Но где ты нашла коровьи лепешки?

— Какие еще лепешки?

— Твои ноги! Они, прости, в коровьих фекалиях…

Я задрала ногу, глянула.

— Эмма Петровна, это не какашки, это гнилая слива, я наступила…

— Где ты ее нашла? — взволновалась Сонька — страстная любительница всех ягод без исключения, а халявных в частности. — Тут слива не растет, тут только пальмы да репьи…

— Иди на задний двор, там полно.

— А что ты делала на заднем дворе? — подозрительно спросила Сонька, приподнимая одну бровь. — Ты же должна была быть в номере…

Меня как прострелило. Номер! Он же так и остался незапертым. А там, между прочим, масса ценного: деньги, тряпки, косметика, телефон с камерой, не говоря уже о Сонькином лифчике-сейфе, за который она меня на ремни порежет.

— Вы тут посидите, — выпалила я, срываясь с места. — А я мигом.

Я ласточкой взлетела на крыльцо, распахнула тяжелую дверь, ворвалась в фойе. Включив сразу третью скорость, ломанулась к лифту. Но когда до заветного механизма оставалось каких-то несколько скачков, путь мне преградил уже знакомый паренек в голубой форме.

— К сожалению, — строго проговорил он. — Пока в корпус вход запрещен.

— Как это? — не врубилась я.

— Очень просто.

— Но мне на минуточку… У меня номер не заперт!

— Нельзя! — прикрикнул он, потом смилостивился и почти ласково объяснил. — Идет опрос свидетелей. Скоро закончат, подождите полчасика.

Я не могла ждать, мне казалось, что если я протяну еще несколько минут, номер точно обчистят, причем, если не вороватые отдыхающие или наглые горничные, то нечистые на руку милиционеры. На мое счастье, голос у меня громкий, по этому мои вопли услышала проходящая мимо сестра хозяйка, она вошла в мое положение и пообещала закрыть наш номер своим универсальным ключом. С чувством исполненного долга я вернулась на улицу.

Сонька сидела под той же акацией. Эммы же видно не было, скорее всего, верная режиму дня, она не смогла пропустить обед.

— Сонь, — протянула я, подсаживаясь к подруге. — У тебя деньги с собой?

— Есть маленько, — осторожно ответила она. — А что?

— Маленько, это сколько?

— Сотенка.

— Точно? — переспросила я, зная, как Сонька любит прибедняться.

— Ну… Может, две.

— Мне надо рублей пятьсот. Где бы занять?

— Зачем? — ахнула она.

— Купить самые дешевые сланцы и шорты с майкой. Хоть секонд-хэнд… — Я надвинула Сонькину шляпу на ее удивленные глаза. — Менты в корпусе до вечера шуровать будут, в номер не попадешь, не оденешься, а я хочу свалить отсюда. Прямо сейчас и на весь день. — Я передернула плечами и добавила. — И желательно на всю ночь.

— Ты что-то натворила? — ужаснулась подруга, вцепившись мне в предплечья. — Тебя подозревают в убийстве?

— Просто мне хочется убраться подальше отсюда. Не хочу тут оставаться! — Плаксиво пропищала я — похоже, нервишки начали сдавать. А-то уж забеспокоилась: где бурная бабья истерика, вечная спутница происшествий, смертей и преступлений. — Особенно сегодня! Сейчас же все будут мусолить Катину смерть. Болтать глупости! Я не хочу этого слышать…

Я сбилась на неразборчивый шепот. Я не могла объяснить своего состояния ни себе, ни ей. На меня словно навалилось что-то. Мне было плохо, тошно, противно. Только недавно я была бодра, сдержана, относительно спокойна, и вдруг… Тоска. Боль. Усталость. Дурное предчувствие. И желание бежать без оглядки. Почему-то казалось, что за стенами санатория все будет по-другому. Все уйдет, забудется… Забудется Катино лицо с пустыми от ужаса глазами, страшный хруст ее костей, и глухой удар ее тела о землю.

— Я не усну этой ночью, — прошептала я, прижимаясь к Сонькиному хрупкому плечу. — Не смогу…

— Давай сегодня пустимся во все тяжкие! — возбужденно воскликнула Сонька, стряхивая меня со своего плеча. — Обожремся шашлыками и нарежемся, как поросята!

— Споем под караоке! Я всегда мечтала, только стеснялась, у меня же слуха нет.

— Прыгнем с тарзанки!

— А потом пойдем купаться голышом!

— Чего мы тут рассиживаемся? — вскочила она. — Побежали деньги занимать.

Уже через пять минут мы заняли у безотказного Юры Блохина тысячу рублей. Рассудив, что на сланцы мне хватит Сонькиных двух сотен, на гардероб нечего тратиться, если его можно у кого-нибудь позаимствовать (мы позаимствовали у Тани — просто сорвали с балконной веревки сохнувший на ней сарафан), а на кутеж двум красивым женщинам штуки хватит за глаза.

В три часа по полудни мы покинули территорию санатория.

Глава 5

Я проснулась от холода и боли в голове. Вообще-то болела не только она, ныло все тело, включая ноги, поясницу, живот и грудину, но голова трещала просто нестерпимо, поэтому я со стоном приподняла ее, и с трудом разлепила глаза. Мой невидящий взгляд несколько мгновений блуждал по нечетким очертаниям окружающих предметов и вещей, потом остановился на каком-то ориентире (наверное, телевизоре), сфокусировался, разглядел и обалдел… Оказалось, что лежу я не на своей кровати, как мне представлялось, даже не в чужой, как я опасалась, и на кушетке, и не кресле, и не на полу…

Я лежала на деревянном топчане посреди пляжа. В двух метрах от меня плескалось море, лаская сонную гальку своими тихими волнами. По его кромке носились крикливые чайки, они беспрестанно ругались и дрались из-за добычи, обгаживая своими гортанными криками благостную тишину окружающего мира. Пахло тиной и перегаром. Тиной от моря, перегаром от Соньки, которая храпела на соседнем лежаке, подложив под голову вместо подушки плюшевого зверя неизвестной породы. У изголовья ее… кхм… кровати валялась целая груда пустых бутылок от ненавистной «Балтики № 9», куча одноразовых тарелок с остатками шашлыком и целая вязанка роз.

Значит, мы все-таки вчера нарезались! Какие дуры!

Я поднялась с лежака, кряхтя и охая, вместе со мной кряхтели и охали мои затекшие косточки. И только тут поняла, как мне хреново! Все тело ныло, будто мной всю ночь играли в футбол, голова раскалывалась, во рту стоял стойкий привкус каких-то гнилых ягод… Еще я ничего не помнила. Ну… почти ничего. То есть первую половину вчерашнего дня я могла воссоздать в памяти подетально, но вторую… Вроде, мы пили вино с веселыми белорусами, ели шашлыки с разбитными армянами, пели караоке с заводными чукчами, танцевали сиртаки с бесшабашными греками. Еще купались голышом, но, хочется верить, без компании…

Н-да, покуролесили! А начиналось все очень пристойно…

Покинув территорию санатория, мы сразу рванули на рынок покупать мне обувь. Я согласна была на самые примитивные сланцы из резины, но оказалось, что на две сотни можно приобрести веселенькие шлепки на платформе, которым, как уверяла циганка-продвщица, сносу не будет, и которые, как предполагала я, развалятся на следующий же день. Сей факт нас с Сонькой не смутил — мне и надо лишь продержаться до завтра — так что уходила я с рынка уже обутая. По дороге мы затарились чебуреками, фруктами, орехами и одноразовой посудой, потом зарулили в магазинчик «Вина Кубани», где прикупили два литра нашего любимого «Черного лекаря». С этой снедью мы отправились к морю, облюбовав для пикника глухой уголок на диком пляже, где даже нудисты не показывались, не говоря уже о прелюбодеях, совокупляющихся буквально под каждым мало-мальски пышным кустом.

Расположившись на мелкой, как песок гальке, мы начали пировать.

Пировали часа два, по истечении которых, были немного пьяны, сыты и веселы. А наши неугомонные натуры требовали продолжения банкета. Так что еще через час мы вернулись в город.

Что было дальше, помню не очень хорошо, но все же помню. Мы пили пиво в каком-то кабачке, потом водку в ресторане и вино в дегустационном зале, после отправились гулять по набережной, где нам какой-то паренек вручил флаеры в ночной клуб с многообещающим названием «Экстаз». Туда мы и направились, дабы зависнуть в этом вертепе на всю ночь.

Публика в «Экстазе» была солидная. Дородные дяди с золотыми цепями на красных шеях, томные, затянутые в фирменную джинсу дамы, приблатненные пареньки в кожаных штанах, разрисованная татуировками и истыканная серьгами «золотая молодежь», а так же проститутки всех мастей, размеров и полов. Мы с Сонькой на фоне этой расфуфыренной толпы выглядели как бродяжки из деревни Пупырловка. На ней сандалии, потертые джинсовые шорты и майка выгоревшей надписью «Отвали!», на мне шлепки и ситцевый цветастый сарафан (смахивающий на халат), да еще не моего размера. Причем, сарафан мало того, что короток, он еще и сильно узок в груди, так что мой довольно пышный бюст постоянно рвал верхние пуговицы и буквально вываливался из выреза.

Как нас, таких убогих, пустили в этот попсовый клубешник, до сих пор понять не могу.

Мы потолкались у бара, хлопнув по кружке местного пива — больше ни на что у нас денег не хватило — поиграли в бильярд, попели караоке, и все под уничижительные взгляды жриц любви, да ехидные улыбочки томных бабешек. Зря они так старались. Мы были уже в том блаженном состоянии, когда на косые взгляды и двусмысленные ухмылочки не обращаешь ни малейшего внимания, поэтому, презрев их презрение, мы вывалились на танцплощадку и начали выделывать такие па, что даже обожравшая «экстези» кислотная молодежь не могла с нами посоперничать.

Не стоит и говорить, что все мужики «Экстаза» были от нас в экстазе. И папики, и пирсинговые пацаны, и рафинированные жиголо!

… Я сморщилась, припоминая, что же было после того, как мы покинули клуб (а мы его покинули довольно скоро, причем, не одни, а в окружении своры поклонников). Но ничего, кроме сиртаки, исполненного нами в ресторане «Понтос», из памяти не всплывало.

На соседнем лежаке застонала Сонька. Тоже, наверное, все бока отлежала.

— Подруга, а подруга, — позвала ее я. — Вставай давай. Утро уже.

Сонька закряхтела, поджала под себя колени, пристроила поудобнее подушку-игрушку и приготовилась дрыхнуть дальше.

— Софья, вставай! Пора возвращаться в санаторий.

— Отстань, — хрипло пробормотала она. — Спать хочу.

— Вот в номере и поспишь. — Я подергала ее за волосы. — Подъем!

— Накрой меня, — потребовала она, обнимая себя руками за покрытые «гусиной кожей» плечи. — Мне холодно… — Сонька пошлепала губами. — И воды принеси — пить хочу.

— Ты хоть представляешь, где находишься?

— Нет, — не открывая глаз, ответила она. — Но в этом доме чертовски хороший кондиционер. — Она поводила носом. — Даже с ароматизатором.

— А что вчера было, помнишь?

— Ты же знаешь, что после пьянок я ни черта не помню…

Я действительно знала, потом что обычно именно мне приходилось ей рассказывать, что она творила в пьяном виде. А рассказывать было чего! Дело в том, что Сонька, милейшая девушка, умница и честолюбка, напившись, становилась совсем другим человеком. Из учительницы с высшим образованием она превращалась в рецидивистку с двумя классами средней школы. Она дебоширит, ругается матом, плюется, бьет посуду и людей. Причем, из-за этих ее выходок страдала ни столько она (ей-то что, все равно на утро ничего не помнит!), сколько мы, ее подруги. Ведь именно нам приходилось отбивать ее у ментов, у сексуально озабоченных мужиков, которые мечтали воспользоваться ее невменяемостью, у разъяренных жен сексуально озабоченных мужиков. А уж во сколько передряг она нас втравила, это ж уму не постижимо!

Например, однажды по ее милости нас чуть не «сняли» на трассе Москва — Нижний Новгород, приняв честных девушек, кем мы всю жизнь являлись, за «ночных бабочек», а все потому, что пьяная Сонька устроила скандал в салоне такси, и таксист нас выкинул из машины среди ночи. А мы, между прочим, возвращались из ночного клуба, то есть были одеты в чисто символические юбки и такие же минималистские топики, и на честных девушек в этом оперении никак не походили.

В другой раз мы ввязались в безобразную драку с каким-то ухарцем, посчитавшим, что Сонькиной невменяемостью грех не воспользоваться, и которого мы с другой нашей подружкой Ксюшей отдубасили зонтиками, за что загремели в КПЗ…

Но самое безобразное происшествие произошло год назад на Дне рождении этой самой Ксюши. Дело в том, что она у нас дама богатая, даром, что родители ее были простыми рабочими, и она все жизнь проходила в шмотках из комиссионки, зато нынешний муж имеет сеть магазинов, кафе и парикмахерских. Обчество на Ксюшины именины собралось элитное: богатенькие дяденьки со своими надменными тетеньками, городские знаменитости, типа, звезд регионального телевидения и ведущих артистов театра, ну и мы с Сонькой, на правах, так сказать, подруг детства. И так Соньке это элитное обчество не понравилось, что, напившись (а у пьяного, как известно, что на уме, то и на языке), она высказала эти снобам все, что о них думает. Самое мягкое из ее изречений звучало так: «Все вы х…та!». Я пыталась ее унять, но не тут-то было, Сонька пока все не высказала, не заткнулась. Но и заткнувшись, она не успокоилась. С энергией, достойной другого применения, она начала носится по саду (торжество проходило во дворе загородного дома) и пакостить: выдергивать из клумб цветы, дразнить собак, бить фонари, топить в бассейне обувь элиты и саму элиту, бултыхающуюся в нем.

Набегавшись, она повалилась спать под первым попавшимся кустом, а, проснувшись, не только не могла вспомнить ничего из того, что творила, но и поверить в то, что разоренный сад, взбесившиеся собаки и груда обуви на дне бассейна ее рук дело.

Вот поэтому я не люблю пьяных женщина…

— Я вчера никого не побила? — спросила она, хмыкнув.

— Не знаю, — честно призналась я.

— Как это? Ты же летописец моих неадекватных алкогольных выходок!

— Извини, сама была никакая.

— Это что-то новенькое, — пробурчала Сонька.

Новенькое! Привыкла, понимаешь, что ее на хребте таскаю, когда она идти не в состоянии, привыкла творить черт-те-че, зная, что я всегда ее уберегу от возмездия… Хотя после Ксюшиного Дня рождения оберегать Соньку от возмездия не пришлось — Ксюша была в восторге от дебоша, устроенного подругой, она, видите ли, сама не раз порывалась закатить нечто подобное, потому что всю эту местечковую элиту терпеть не могла…

— Ты же редко пьянеешь, — не отставала Сонька. — Не может быть, чтоб ты ничего не помнила…

Я действительно редко пьянею. Не знаю, почему, наверное, у моего организма сильная сопротивляемость алкоголю. Конечно, после бутылки водки я захмелею, но не до такого состояния, чтобы бить людей и посуду. Я вообще в пьяном виде добрая. Просто сижу в уголке и улыбаюсь звездам. Говорят, что в эти минуты у меня вид идиотки.

— Почему у меня такая маленькая подушка? — недовольно прохрипела Сонька. — Большую себе взяла? Вместе с одеялом?

— Да открой ты, наконец, глаза! — разозлилась я.

— Не хочу, мне их больно.

Я с силой пхнула ее в бок.

— Открывай, говорю!

Сонька скроила недовольную мину, но глаза все же открыла.

— Е-мое! — ахнула она, обозревая пустынный пляж. — Дрыхнем на улице! Как бомжи, — она стукнула меня своей подушкой по голове. — Это все ты виновата! Напилась, как свинья…

— А сама-то?

— Мне можно, у меня плохие гены — папа пьяница, сама понимаешь! Но ты…

— А у меня муж трезвенник! Мне тем более можно, дома он мне не дает!

Тут Сонька хихикнула и заговорщицки прошептала:

— А ты ведь вчера ему два раза звонила. Между прочим, по моему мобильному…

— Кому?

— Коленьке своему, вот кому.

— И что? — упавшим голосом произнесла я.

— Ничего. Абонент вне зоны досягаемости. — Сонька мерзко захихикала. — По бабам пошел, а телефон отключил.

Я треснула ее по затылку.

— Покаркай мне! — рявкнула я и замахнулась еще раз.

— Да ладно, шучу я. — Сонька примирительно ткнула меня локтем в бок. — Не обижайся.

— Ладно, — пробурчала я, потом, покосившись на плюшевого монстра в ее руках, спросила. — Это чудовище у тебя откуда?

— Я его вытащила из автомата. Цапалка такая железная, знаешь, наверное.

— Когда успела?

— Когда ты с уличным художником скандальничала.

— Чего? — я даже рот открыла от удивления.

— Не помнишь? — она прыснула. — Ты начала его учить, как надо штриховать и накладывать тень. Что это за мазня! — восклицала ты, тыкая в его набросок пальцем. Такие бабки за примитивное убожество! Он тебя, естественно, послал. Ты обозвала его Матисом недоделанным. Он тебя полоумной одяжкой. Ну и так далее… — Сонька расплылась в улыбке. — Такой скандалище был!

— Я скандалила посреди набережной? — все еще не верила я.

— Даже драться на него лезла. Только я тебя оттащила.

— Больше, надеюсь, ничего такого…

— Ну… — Сонька сделала многозначительную паузу. — Если не считать того, что ты собиралась подать в суд на всех фотографов побережья. И не в районный, и даже не в Российский, а в Женевский.

— А фотографы-то чем мне не угодили?

— Сначала тебе разозлили мужик с обезьяной. Ты кричала, что он мучает бедное животное, заставляя его носить штаны, потом переключилась на фотографа с осликом, на него как раз бабец взгромоздилась килограмм под сто, и ты начала по этому поводу возмущаться… — Сонька встала с ногами на лежак, уперла сжатые кулаки в бока, прищурилась и, подражая моему голосу, заголосила. — Я подам на вас в суд, за издевательство над бедным животным! — Сонька хохотнула и сменила позу. — А вы, мужчина! Как вам не совестно эксплуатировать малолетнего ребенка! Рабство, между прочим, давно отменили!

— Это еще что за фигня? — оторопела я.

— Это ты углядела, что один из фотографов щелкает курортников в обнимку с малолетним индейцем. Как я поняла, юный Ченгачкук был его сыном…

— Это все? — с замиранием сердца, прошептала я.

— Почти! — убила меня Сонька. — Потом ты добралась до трех негров. Они, наряженные в папуасские костюмы — набедренная повязка, перья, бусы — фотографируются с нашими бабоньками за большие деньги.

— Откуда тут негры?

— Их в Краснодаре один ушлый армянин отловил. Они студенты. Подрабатывают папуасами.

— И что мне от них надо было?

— Ты стыдила их за то, что они роняют честь африканского народа! — Сонька прыснула в кулачек. — А потом требовала, чтобы они показали стриптиз.

— Какой ужас! — застонала я.

— Еще бы! Я чуть со стыда не сгорела!

— Кто бы говорил! — возмутилась я. — Ты и не то вытворяешь!

— Нет. — Сонька замотала головой. — Я не могу быть такой же отвратительной.

— Ты хуже!

— Хуже быть не может, — отчеканила Сонька. — Хорошо, что тебя Геркулесов в таком виде не видел — сразу бы развелся.

— Он и так со мной разводится, — тоскливо протянула я.

— Да ладно тебе! — попыталась успокоить меня подруга. — Может, все и обойдется.

— Вряд ли, — тяжко вздохнула я. Потом отогнала грусть и довольно бодро спросила. — После моего митинга на набережной мы что делали?

— Пошли в кабак. Хлопнули джина. — Сонька наморщила лоб. — А после этого у меня провал в памяти.

Мы немного посидели, понуро свесив головы, потом встали с лежаков, подобрали с гальки повядшие розы, сунули в сумку плюшевого монстра, и, покряхтывая, побрели к санаторию.

* * *

Мы стояли на крыльце корпуса и дергали ручку двери. Дверь была заперта изнутри. Это, конечно, не смертельно, — если постучать, дежурная откроет — но рисоваться не хотелось. Тем более, ни одной санаторно-курортной карты у нас на руках не было. И, вполне возможно, что нас просто-напросто не пустят.

— Давай через Танин балкон, — предложила Сонька. — Заодно и платье вернем.

Я нашла ее предложение приемлемым, поэтому вместо того, чтобы разбудить дежурную стуком, мы начали карабкаться на Танин балкон. Получилось у нас довольно ладно, Сонька влезла благодаря моей поддержке, а я благодаря цирковой закалке (когда-то в детстве я в серьез увлекалась воздушной гимнасткой). Оказавшись на балконе, я тут же стянула с себя порнографический сарафан и повесила его на веревку.

После этого мы тихонько постучали в окно.

Никакого ответа. Мы постучали сильнее. Опять тишина.

— Это ж надо так крепко спать! — зашипела я.

Сонька ничего не сказала, она, придвинув лицо вплотную к стеклу, и попыталась рассмотреть, что твориться в комнате.

— Ну? — нетерпеливо спросила я.

— Вроде нет никого…

— Как это нет? — напустилась я на Соньку. — Куда же все делись?

— Не знаю. Кровати пусты. Значит, никого нет…

— Дай я посмотрю, — раздраженно произнесла я, отодвигая Соньку.

Я заглянула через стекло в комнату. Две кровати, шкаф, стол, холодильник (наш, номерок, получше будет!), и ни одной живой души. Правда, из-за двери в ванную комнату пробивался свет, что оставляло надежду на то, что Таня просто пошла пописать, как никак санузел совмещенный.

Вдруг дверь распахнулась, и из ванной выбежала Таня. Голая! Она смеялась и зачем-то виляла своей худосочной попой.

Зачем, выяснилось позже, когда из той же ванной показался голый… Гоша! Короткие волосатые ноги, цыплячья грудь, покрытая черной шерстью, округлый животик все в той же дремучей поросли, короче, полный мрак!

Сонька не ожидала такого сюрприза, по этому удивленно икнула и дернула головой. Послушался глухой удар — это ее лоб врезался в стекло.

Влюбленные застыли. Мы с Сонькой тоже. Немая сцена, «Ревизор» отдыхает.

— Не здесь снимается передача «За стеклом»? — нагло выкрикнула Сонька, постучав пальцем в окно.

— Ой! — растерянно сказала Таня. — Это вы, девочки?

— Извращенки! — пискнул Гоша, прикрыв свой срам ладошкой. — Так я и знал!

— А вы чего тут? — пролепетала Таня, кидаясь к балконной двери. — Я сейчас открою…

Когда дверь распахнулась, мы с Сонькой радостно ввалились в комнату.

— Встречаетесь по-тихому? — хмыкнула я, кидая взгляд на Гошины мосластые ноги.

— Ну мы это… — совсем растерялась Таня. — Тут… Решили… Всего один разочек…

— Совет вам да любовь! — гаркнула Сонька.

Я послала Гоше воздушный поцелуй, и мы покинули это гнездо разврата.

Добравшись до номера, тут же рухнули в кровать и в унисон захрапели.

Разбудил нас возмущенный крик Эммы.

— Девочки! Разве можно спать с закрытым окном? Вы же перетравите половину санатория!

— А? — Я подняла все еще тяжелую голову. — Чего?

— От вас разит! Перегаром! Как от мужиков!

— Эмма Петровна, — простонала Сонька, — поверьте, напиваются не только мужики.

— Вставайте! И немедленно в душ! — бушевала Эмма. — Я еще поговорю с вами о вашем поведении.

— В нашей стране каждый достигший двадцатиоднолетия имеет право напиваться, — буркнула Сонька.

— Ушли на всю ночь, и даже не предупредили! Я волновалась!

— Позвонили бы по Лелиному телефону, мы бы вам сказали, что с нами все в порядке.

— Я не умею им пользоваться, — зарделась Эмма.

— Ну и не кричите тогда, — позевнула Сонька, переворачиваясь на другой бок.

Эммы фыркнула и направилась к двери. Но на полпути остановилась, обернулась к нам и все с той же претензией в голосе заявила:

— Между прочим, вчера милиционеры опрашивали всех людей, знакомых с Катей, в частности соседей по столу…

— Что их интересовало? — спросила я, стряхивая дрему.

— В основном ее душевное состояние накануне гибели. Спрашивали, не было ли в ее поведении чего-то необычного. Не изменилось ли оно. Она же нервная. Такие постоянно на грани депрессии. — Эмма привалилась плечом к косяку. — Вот они нас с Таней и пытали… Ни грустила ли, ни хандрила ли, на предмет несчастной курортной любви спрашивали, вдруг она из-за этого с балкона сиганула, да только мы не в курсе. Еще интересовались, была ли у нее тяга к суициду.

— Об этом они должны были у ее лечащего врача спросить…

— Они и у него спрашивали. И у нас. И у Гули попытались, как-никак бывшая соседка, но она как начала им про приведений талдычить, они и сбежали. — Эмма позволила себе сдержанную улыбку.

— А про меня они не спрашивали? — с опаской проговорила я.

— Как же без тебя? — съехидничала она. — Хотели для полноты картины опросить всех соседок по столу, тем более, ты с ней разговаривала незадолго до ее смерти…

Я даже на кровати подпрыгнула после этих слов. Откуда они знают, что я….

— Вас на пляже видели, — раскрыла мне глаза Эмма. — Сказали, что перед тем, как уйти в корпус, она присаживалась рядом с твоим лежаком. Так что жди гостей из органов. — Торжественно произнесла она и вышла из номера. У нее по расписанию была лечебная гимнастика.

Я тоже больше валяться не стала, быстро поднялась с кровати, помылась, подкрасилась, даже волосы уложила феном. Потом облачилась в привычные шмотки — шорты с золотой звездой на попе, майку с дыркой на пузе, бейсболку, а на ноги напялила вчерашние шлепки — пока не развалились, надо носить. После чего тихо (чтобы не разбудить спящую) выскользнула из номера. У меня было одно дельце!

… К заветному подвальному окну я подгребла, спустя каких-то пару минут. Просунула в него голову, опасливо принюхалась. Пахло так же отвратительно, но не смертельно. Сделав глубокий вдох, я нырнула в темноту.

Выключатель нашла быстро, так же быстро отыскала люк и лесенку, припаянную к нему. Взобралась.

Люк поддался сразу, значит, его никто не запер, это хорошо. По-обезьяне вскарабкавшись по лесенке, я оказалась на знакомом лестничной клетке. Развернуться было негде, по этому я, не мешкая, понеслась по ступенькам вверх.

Где-то между восьмым и седьмым, где-то там я нашла записку. Скудное меню с одной стороны и загадочное послание с другой. Интересно, оно там все еще лежит, или уже нет?

Бумажку я не нашла, хотя искала ее очень тщательно. Напрашивался вывод, что ее подобрали. Хорошо, если менты, хуже, если убийца. Только как узнать — кто? Не у очкастого же мента спросить…

Не солоно хлебавши, я вернулась к покинутому люку. Зачем я только сюда лазила? Ведь все равно мое открытие не принесла мне ничего. Ничего, кроме лишней головной боли.

Я выбралась на свет божий, постаравшись не зацепиться светлыми шортами за грязную раму. Глянула на часы, оказалось, что время завтрака уже пришло. Очень кстати, потому что мне жутко хотелось кефира, который подавался к столу каждое утро. Облизнувшись, в предвкушении любимого кисломолочного пойла, я потрусила к столовой. Но, не добежав до торцовой стены корпуса, резко остановилась.

Я услышала слабый треск веток позади себя.

Кто там? Призрак, убийца, милиционер? Птица, крыса, кошка?

С замиранием сердца я оглянулась. Никого. Только качающаяся ветка пальмы говорит о том, что звук мне не привиделся. Значит, в зарослях дикорастущих деревьев недавно кто-то стоял. Или сидел. Или крался… Хм, крался… Это получается, что за мной либо следят…

… Либо хотят убить!

Или это была действительно птица, прилетевшая сюда, чтобы полакомиться червяками из слив?

Я сделала пару шагов в сторону пальмы, ветка которой все еще покачивалась, гипнотизируя меня своим вялым колебанием. Остановилась, прислушалась. Вроде тихо. Я приблизилась еще на метр. Протянула руку, чтобы отодвинуть иглоподобные листья. Вдруг…

Что-то вжикнуло, хрустнуло, зашуршало. Ветки заходили ходуном. Лохматый ствол дрогнул. И из-за пальмы вынырнула какая-то тень.

Призрак!

Я завизжала и отпрянула.

Тень метнулась в заросли сливы, производя дикий шум (не многовато ли шума для бестелесного духа?), врезалась в живую изгородь, продралась сквозь нее и… исчезла.

Что это было? — мысленно возопила я. Явно не призрак, уж больно много шума наделал и веток наломал. Значит, человек. Только ни головы, ни рук, ни ног, одно туловище. Про всадника без головы мне слышать приходилось, но чтоб всадник был еще и без конечностей, такого случая даже в мировой литературе не припомню… Значит, руки, ноги были. Почему же я их не видела? Эдакий ходячий куль темно-серого цвета. Тень, одним словом.

Мне стало немного обидно. Почему как в лотерею выигрывать или в казино, так кто-то другой, а как трупы находить, маньяков ловить, с тенями бороться, так сразу я — Леля Володарская! Мало мне напастей, тут еще одна!

Да пропади все! — рявкнула я в пространство. После чего отправилась в столовую вкушать прелести диетического завтрака.

… Когда я вбежала в зал, Эмма уже царственно восседала за столом. Как всегда при параде, и как всегда с кислой миной. Создавалось впечатление, что недовольную физиономию ей продали вместе с платьем, туфлями и брошью-камеей, настоятельно порекомендовав носить все это в комплекте.

— Оклемалась? — язвительно поинтересовалась Эмма, прихлебнув кефир.

— Уху, — пробурчала я, присосавшись к своему стакану. — А как ваше самочувствие?

— Как всегда отвратительное. Тренерша нас сегодня загоняла, и я чуть жива. — Она поджала губа. — И гидромассаж мне так и не назначили.

— Манифестации у здания администрации не дали результатов?

— Не дали. Осталась крайняя мера — жалоба в Минздрав.

— А расслабиться, и получить удовольствие от отдыха слабо?

Эмма скривила рот, что означало высшую степень презрения, и остервенело замахала кому-то, кто только что вошел в зал.

Я обернулась. По проходу неслась ее соратница по борьбе Светочка. К счастью до нашего столика она не долетела — затормозила у соседнего, и принялась «втирать» что-то сидящим за них людям. Скорее всего, агитировала мирных граждан собираться в народное ополчение.

А мы тем временем допили кефир и принялись за манный пудинг.

— Что-то Таня не идет, — светским тоном проговорила Эмма. — Не заболела ли?

Если и заболела, то какой-нибудь дрянной болезнью, типа гонореи — подумала я, а вслух произнесла:

— Кстати, нам, наверное, подсадят нового человека. Хоть бы мужика, чтобы разбавил наш курятник.

— Это еще зачем? — чуть не подавилась Эмма. — Никакие мужики нам не нужны… Лучше я Светочку за наш столик позову…

— Только не это! Не хватало еще за обедом слушать ее правозащитные вопли!

— Светлана настоящая личность…

Ой! — прервала я Эммину оду во славу Светланы — настоящей личности, углядев, что к нашему столу приближается уже знакомая блондинка в серьгах из чехословатского (вот ведь парадокс, страны уже нет, а серьги все существуют!) стекла.

— Здрасти, — вежливо поздоровалась блондинка, усаживаясь на пустующий стул напротив Эммы. — Меня зовут Оксана.

— Здрасти, — так же вежливо откликнулась Эмма.

— А вы зачем тут? — совсем невежливо брякнула я.

— Сидеть буду за вашим столом. — Она страдальчески поморщилась. — Вместо Кати.

Увидев недоумение на моем лице, пояснила:

— Попросилась у администраторши, чтоб пересадили…

— Что-то наш столик стал слишком популярным, — пробормотала я.

Оксана несколько секунд тупо пялилась в свой стакан, потом сделала из него добрый глоток и выпалила:

— Меня никто не хочет слушать! Я всем надоела. И администрации, и милиции, и соседкам по комнате. Теперь оказывается тем, с кем я привыкла обедать и ужинать, я тоже надоела… — Она горько улыбнулась. — Они даже тайком от меня просили у этой старой грымзы, — кивок в сторону администратора, — чтобы она меня перевела в другую группу. К нервным. Будто я психически неуравновешенная…

— Но мы не нервные, — оскорбилась Эмма. — Мы эндокринники.

— У вас с нервными одна диета, вот вас вместе и сажают, — Оксана закусила губу. — Но я не стала ждать, когда меня отфутболят, сама попросилась в другую группу и за другой стол…

— А почему за наш? — спросила я, хотя и так знала почему — мы единственные, кого она не успела достать.

— Вы тут самые приличные люди, — попыталась польстить она. — А остальные… — Оксана раздраженно махнула рукой. — Скопище идиотов! Особенно директриса этой богадельни хороша. Ираида Борисовна. Не видели ее?

Мы отрицательно замотали головами.

— Такая бабища с пучком на макушке. Не видели?

Мы в очередной раз уверили ее, что нет.

— Я к ней три раза ходила, — почти закричала Оксана. — Три! — она показала на пальцах, если мы еще не поняли. — Говорю, человек пропал, а она…

— Вы в который раз говорите о пропаже какого-то человека, — прервала ее я. — Но я, например, так и не поняла, о ком идет речь…

— Вася Галич! Полковник. — Она томно прикрыла глаза. — Васи-и-и-и-лий. Красавец с седыми волосами и черными глазами.

— Он пропал? — переспросила Эмма.

— Пропал! — опять перешла на воинственный тон Оксана. — Исчез! Причем, перед ужином. Бах — и нет его.

— А вещи?

— Вместе с вещами.

— Тогда какие проблемы? — не поняла я.

— Как какие? — вытаращилась она. — Огромные! Человек исчезает вместе с вещами, не дождавшись ужина…

— Вас особенно это заботит? — хмыкнула Эмма. — Что он пропал на голодный желудок?

— Вы не понимаете! — Оксана долбанула по столу кулаком. — До ужина никого не выписывают, только после. После завтрака, обеда и ужина. В десять, пятнадцать и двадцать один час! Ведь перед тем, как уехать, вы должны оплатить счета за междугородние разговоры, вернуть книги в библиотеку, и потом сдать номер горничной, чтобы она убедилась, что вы ничего оттуда не украли.

— Ну и что из всего рассказанного вами следует? — опять не поняла я.

— Он исчез, никого не поставив в известность! Просто испарился! Так не бывает!

— Решил смыться по-тихому, что в этом странного?

— Так не делают!

— Вас беспокоит то, что он не сдал номер горничной? — приподняла брови Эмма.

— Меня беспокоит, что он не сказал мне, что уезжает! — Оксана вновь шарахнула по столу кулаком. Если так пойдет, несчастное ДСП развалиться у нас на глазах. — Он собирался уехать день спустя. То есть двадцать второго. У него был билет на самолет. Я видела его! А он исчезает за день до этого. Куда он мог пойти вечером? Зачем?

— Мало ли… — туманно молвила я.

— Я знаю, на что вы намекаете, — вспыхнула Оксана. — Ираида сказала мне тоже самое! Дескать, загулял с какой-то местной красоткой…

— А вы это исключаете?

— Исключаю! — припечатала она. — Он любил меня!

О! вот мы и добрались до сути! Как я не догадалась раньше! Мужик покружился в вальсе курортного романа, по законам жанра наобещал дамочке бог знает чего, а потом свалил по-тихому, чтобы без претензий.

— Значит вот в чем дело? — хмыкнула я. — Поматросил и бросил?

— Да что вы понимаете! — Оксанины щеки заалели. — Он любил меня! По настоящему! И я его!

— Вот в этом мы нисколько не сомневаемся! — горячо заверила ее Эмма.

— И если хотите знать, я ездила в аэропорт! Двадцать второго числа я проводила Нижегородский самолет. Вася на нем не улетал.

— Поменял билет, — предположила я.

— Он не мог его поменять, — торжественно произнесла она. — Потому что у него не было денег.

— Не поняла, — призналась я.

— Чтобы поменять билет, надо сначала сдать старый, потом выкупить новый. За старый возвращают не всю стоимость, а удерживают процент, по этому новый билет стоит на порядок выше того, который вы сдали.

— У него не было пары сотен, чтобы покрыть разницу? — презрительно скривилась Эмма.

— У него кончились деньги за три дня до отъезда, — потупившись, пробормотала Оксана.

— Это вы его так потрясли? — хохотнула я.

— Я? Да вы что! Я даже в ресторане не позволяла за себя платить.

— Феминистка?

— Просто я знала о его материальных трудностях, — еще больше засмущалась Оксана.

— Какие материальные трудности могут быть у полковника? Насколько я знаю, зарплата у них приличная…

— Да вы что! Они получают копейки! Да и те у него жена отбирает! Курва!

Мое отношение к неизвестному Васе Галичу резко ухудшилось. Мало того, что бабник, врун, трус, так еще и сквалыга. Пожалеть на любовницу денег, это ж каким жлобом надо быть!

Эмма, судя по ее гадливому выражению лица, была от Васи тоже не в восторге, но разозлило ее совсем не то, что меня.

— Так он женат? — ахнула она сразу после слова «курва».

— Это формальность, — уверенно проговорила Оксана. — Они живут ради детей.

— Детям-то уже лет по двадцать, чего ради них жить?

— Они не окрепли разумом, — упрямо молвила она. — К тому же его жена тяжело больна.

Я мысленно расхохоталась. Никогда бы не подумала, что на такое еще клюют! Живу ради детей с больной женой — любимая сказочка женатиков, не желающих расставаться ни с супругой, ни с любовницей. Соньке сколько раз пытались это надуть в уши, да только она не такая легковерная, как наша новая соседка.

— Мы собирались пожениться, — нежно проворковала Оксана.

Я откровенно заскучала. Слушать ее бредни мне больше не хотелось. Я-то думала, что тут и правда какая-то загадка, а оказалось все предельно просто — очередную глупую бабу в очередной раз кинули. Так нам дурам и надо!

И тут Оксана достала из рукава свой главный козырь.

— До дома он, кстати, так и не доехал, — торжественно произнесла она.

— Откуда вы знаете?

— А вы разве не слышали, что его курва-жена подала в розыск? Уже и милиция приходила… — Она задумчиво откусила от лежащего на моей тарелке яблока. — Исчез он — это факт! Будто растворился. Причем, за пределы санатория, как теперь выяснилось, он в тот вечер не выходил.

— Эй! — воскликнула я, хлопнув себя по лбу. — Я ведь точно слышала! Мне Катя рассказывала что-то… — Я напрягла память. — Полковник Вася… Так… Пропал с вещами и документами… Так… — Тут меня осенило. — Но ведь он встречался с Леной из Сургута, ныне покойной…

— Ничего он не встречался! — возопила Оксана. — Он лишь разок с ней поболтал, а она уж возомнила!

— Их видели вместе, — укоризненно покачав головой, проговорила Эмма. — Ночью.

— Кто это сказал? Кто? Где эта наглая врунья? Уж не та ли конопатая швабра, что сидела с вами за столом? Завистница! Интриганка! Я ей космы-то повыдираю!

Я вспомнила несчастную Гулю и содрогнулась. Мало той маниакально-депрессивного психоза и исполосованных запястий, ей теперь еще и полное облысение светит.

— Это не она, — поспешно заверила разбушевавшуюся Оксану Эмма.

— Она, точно она! Я давно заметила, что эта баба слишком любопытна. За всеми следит, что-то вынюхивает, по санаторию с банкой бегает — подслушивает… А вчера я самолично видела, как она засела в кустах с биноклем.

— Больной человек, что с него взять? — попыталась унять ее Эмма.

— Да никакая она не больная! Она же прикидывается, неужели вы не видите? Нормальнее нас с вами…

Каких бы еще собак навешала на бедняжку Гулю эта воинствующая амазонка, могу только гадать, так как ее экспрессивный монолог прервал Юрка Зорин, материализовавшийся около нашего столика. Был он во всегдашних шортах, гольфах и тельняшке, но на сей раз поднадоевший ансамбль разбавляла джинсовая жилетка. Еще на голове у него красовалась матерчатая панама, а на плече болтался вещмешок.

— Ты чего расселась? — рявкнул он, проигнорировав даже приветствие.

— Здравствуй, Юра, — с нажимом произнесла Эмма, вечная фанатка приличных манер.

— Здрасьте, — машинально поздоровался Юрка, все так же сверля меня глазами.

— Чего тебе надо, ирод? — нахмурилась я.

— Цигель, цигель, ай лю-лю! — пролаял он, стуча по циферблату своих часов «Ракета».

— А перевести можно?

— Задницу от стула отлепить не хочешь? — перевел Зорин.

— Я еще не съела омлет, а что?

— Леля, да у тебя склероз! Не рановато ли?

Я все еще не могла понять, что он от меня хочет, когда к нашему столу подгреб еще один шизоид Лева Блохин. Этот тоже был при жилете (не иначе совершили набег на местный секонд-хэнд), только при вельветовом.

— Ну вы чего? — заканючил вновь прибывший. — Я же жду…

— А где Соня? — опять начала терзать меня Юрок.

— Зачем она тебе? За минувшую ночь сочинил сонет в ее четь и хочешь продекламировать?

— Леля, ты дура! — огрызнулся Юрка. — Да еще и склеротичная! Но это ничего не меняет, мы все равно едем на Красную поляну.

— Когда? — я захлопала глазенками. Поездка на поляну совсем вылетела у меня из головы.

— Сейчас! Ты же сама договорилась с Вано на десять утра!

А ведь он прав, черт побери! Я договорилась. На десять утра… Но я забыла! С этими убийствами, пропажами, пьянками…

— А сейчас сколько времени? — спохватилась я.

— Без пяти, — подсказал Лева. — Вано уже подъехал.

Я выругалась и, не доев омлета, поскакала будить Соньку.

* * *

ЧЕЛОВЕК сидел под маленькой лохматой пальмой и рыдал. Горько, по-детски захлебываясь всхлипами. Давно он так не плакал, уже лет семь! Слезы текли по его гладким щекам, скатывались по круглому подбородку и, выдержав секундную паузу, падали на скрещенные на коленях руки…

ЧЕЛОВЕК устал плакать, но не мог остановиться. Он устал не только плакать, но и бояться, и мучиться, и страдать, и не спать ночами, и делать вид, что от всего этого не устал. Иногда ему даже хотелось пойти в милицию и сдаться. Пусть его осудят, посадят, пусть хоть расстреляют, только бы кончился весь этот кошмар! Хотя кончится ли он? Ведь ВРАГ не перестанет приходить к нему во снах, и не перестанет мучить совесть за неоправданное убийство женщины…

Слезы перестали сочиться из глаз. Наконец-то. ЧЕЛОВЕК промокнул лицо краем своей футболки. Сделал глубокий вдох. Успокоился. Не спеша, достал из кармана две мятые бумажки с рваными краями. Сложил их. Разгладил. Две половинки стали одним целым. Меню с одной стороны, письмо-исповедь с другой. ЧЕЛОВЕК достал из другого кармана спички, чиркнул, поджег. Бумага немного отсырела, по этому не вспыхнула, а начала потихоньку тлеть.

Гори! Гори, единственная улика! — шептал ЧЕЛОВЕК, заворожено глядя на покрывающиеся пеплом края листка. — Одна разрытая могила, один рисковый вояж, одна ненужная смерть — вот цена этой улики.

Когда бумага превратилась в клочок пепла, ЧЕЛОВЕК сдул ее с ладони. Может теперь он почувствует себя в безопасности?

* * *

Я сидела в салоне раздрызганной Ванькиной «шестерки», зажатая с одной стороны Левкой с другой Сонькой, и изнывала от жары. Хотя передние окна и были открыты, до меня доходили лишь слабые ошметки сквозняка, устроенного водителем, а все из-за туши Зорина, которая даже ветру не давала проскользнуть в пропахший бензином салон. Да еще сиденья в этой таратайке были из дерматина, по этому мои голые ляжки (черт меня дернул напялить короткие шорты) немилосердно потели и прилипали к обивке.

Но и это еще не все! Ко всем неудобствам пути прибавилось еще одно — пробки. Мы стояли на шоссе (не доезжая аэропорта) уже больше получаса и не похоже было, что скоро тронемся.

— Ваня, что у вас тут за фигня? — раздраженно вякнула я, тронув Вано за плечо. — Пробки на пригородном шоссе, это ж нонсенс.

— Это нэ пробки, — флегматично молвил наш водила. — Это затор.

— А есть разница?

— Конэшно. Затор — это когда дорогу пэрэкрывают.

— Кто? Террористы? — привычно испугалась Сонька.

— Прэзидент Российской Фэдерации, — с почтением произнес Вано.

— Самолично?

— Нэт. Он велел, другие перекрыли.

— Зачем?

— Встрэчает Ширака. Знаете такого? Прэзидент Франции Жак Ширак.

— Он в Адлер прилетел? — растерянно улыбнулась Сонька. — На кой черт? Во Франции же Канны есть и Сан-Тропе, зачем ему Адлер?

— В гости прилэтел к нашему, на лыжах покататься.

— На лыжах? — переспросила Сонька. — На водных что ли?

— Темная ты баба, Софья Юрьевна, — упрекнула подругу я. — Разве ты не в курсе, что в горах Кавказа есть отменные горнолыжные трассы? Причем, именно на Красной поляне. Наш президент очень туташние трассы уважает. У него в горах и резиденция есть.

— Это ты, значит, хочешь сказать, — прищурившись, молвила Сонька, — что там, куда мы едем, сейчас снег лежит?

— Снег лежит высоко в горах, туда еще добраться надо, — ответила я.

— На канатке, — пояснил Вано. — Чэтыре уровня. На послэднем снэг есть. Цвэты и снэг. Красота!

— И среди этих снегов и цветов катается на лыжах наш президент в компании с Шираком? — изгалялась над нами неверующая Сонька.

— Нэт, — по-прежнему невозмутимо проговорил Ваня. — Он выше, там цвэтов нэт. И тэбя к его рэзиденции нэ пустят и на пушечный выстрэл.

— Он туда тоже на канатке поднимается?

— Он на вэртолете. — Вано позволил себя саркастическую улыбку. — Думать надо, жэнщина.

Сонька замолкла, не иначе, погрузилась в раздумья, как ей и велели. Я тоже начала напрягать извилины, но по другому поводу — мне не давал покоя недавний разговор с Оксаной. Из него следовало сделать вывод, что к двум жертвам, Лене и Кате, прибавилась еще одна, некто Василий Галич. И если я точно знаю, что Катю убили, то напрашивается очередной вывод: этих двоих тоже. Слабосильных баб сбросили с балкона, а здоровенного полковника прирезали (пристукнули, придушили, пристрелили, нужное подчеркнуть), а потом его тело спрятали (закопали, сбросили в горную расщелину, разрезали по кускам и выкинули в море). Из этого я сделала третий и последний вывод — в санатории орудует маньяк…

— Леля, — донесся до меня требовательный голос Соньки. — Ты оглохла что ли, я же тебя спрашиваю…

Я стряхнула с себя оцепенение, отогнала панику, а все три вывода мысленно выбросила в мусорный бак.

— Чего тебе, оглашенная?

— Я говорю, мы до какого уровня будем подниматься?

— Думаю, до второго достаточно, — вместо меня ответил Зорин. — Там за каждый уровень отдельная плата, зачем же деньги за зря тратить. Горы они есть горы…

— А на втором уровне снег есть? — въедливо спросила Сонька у Вано.

— Снэг только на последнэм. Двэ тысячи мэтров над уровнэм моря.

— Значит, будем подниматься до последнего, да, Леля?

— Ты как хочешь, а я вообще не поеду.

— Это еще почему? — ахнула она.

— Ты что забыла, что я высоты боюсь?

— Подумаешь! Я тоже глубины боюсь, но плаваю же!

— Вот как ты плаваешь, так я и поеду. То есть никак.

— Разве ты не хочешь сфотографироваться на снегу в купальнике?

— Хочу. Но на канатке я все равно не поеду. Я даже «чертова колеса» боюсь, а тут две тысячи метров… — Я содрогнулась, представив, как хлипкая кабинка, зависает над пропастью, и я болтаюсь в ней, умирая от страха, минут сорок, пока вновь не дадут ток. — Короче, не проси.

Сонька нахохлилась и забухтела себе под нос что-то нелицеприятное обо мне, но я проигнорировала ее бормотание, потому что мы, слава богу, тронулись.

… Прошло минут сорок. За это время мы успели налюбоваться до дури красотами Краснодарского края, наслушаться Ванькиных историй, наесться гигантской малины, которая растет в горах. Мы то и дело останавливались и выходили из машины, чтобы сфотографироваться (то на фоне водопада, то на фоне горного пика), поесть, попить, купить какую-нибудь фигню, типа полаченной ракушки, разрисованного камня или засушенной морской звезды. Ни мне, ни Соньке, ни тем более мужикам этот хлам не был нужен, но не купить его было не возможно, потому что торговцы едой, питьем, сувенирами стояли вдоль дороги стеной и буквально бросались под колеса, предлагая свой товар. Еще то и дело попадались парни с фотоаппаратами и ручными зверюшками, Соньку умилил медвежонок в наморднике, меня крокодильчик с заклеенной скотчем пастью, а Зорина гиббон с цыганской серьгой в ухе.

Короче, ехать было весело и интересно. Ужас начался, когда мы вползли на узкий горный серпантин. Это с позволение сказать шоссе была настолько экстремальным, что любой нормальный автомобилист, въехав на него, тут же повернул бы обратно. Представьте, узкоколейку, на которой два автобуса могут разъехаться, только шаркнув друг друга зеркалами. При этом колесо того, что с краю на мгновение зависнет над пропастью.

— Ваня! — взвыла Сонька, когда наш водила с привычной невозмутимой миной начал въезд на серпантин. — Ты самоубийца!

— Нэ понял? — проговорил Вано, обернувшись к ней.

— Не отвлекайся, пожалуйста, — взвизгнула она и вцепилась в дверную ручку. — Смотри на дорогу…

— А что на нэе смотреть? Дорога как дорога.

Сонька проводила взглядом проехавший мимо нас «Запорожец» с отпиленной крышей, за рулем которого сидел невозмутимый старый кавказец. Ойкнула, когда он лихо скатился с горы, перекрестилась, когда он скрылся из виду.

— Долго еще ехать, Ваня? — сипло спросила она, подпрыгивая на очередном повороте.

— Нэт. Минут двадцать. — Он весело подмигнул нам. — Нэ беспокойтесь, все будэт хорошо. Тут нэ так часто бывают аварии…

Не так часто! Если сосчитать все мемориальные таблички, памятники и иконки, которые понаставлены вдоль дороги, то аварии тут бывают не чаще раза в неделю. Какая малость!

… До пункта назначения мы добрались не через обещанные двадцать минут, а гораздо позже. И все потому, что наша разнесчастная «шестерка» заглохла на полпути, и нам пришлось ее толкать.

Уставшие, потные, жалкие мы подошли к кассе. Встали в очередь. Такой гигантской очереди мне не приходилось видеть уже давно. С застойных времен. Она могла бы сравниться с очередью в Эрмитаж, в Мавзолей, на выставку картин Ильи Глазунова. Даже за сырокопченой колбасой перед праздниками не давилось такое количество народа. Даже за свежими огурцами. За водкой, правда, году эдак в 1988, очередь была в два раза длиннее.

— Сколько брать билетов? — спросил Юрка, утирая пот со своего высокого лба.

— Три, раз Леля не поедет, — ответила Сонька, грустно на меня поглядев.

— Четыре! — смело выкрикнула я.

— Ты решилась? — зааплодировала моей смелости подруга.

— Раз уж я добралась сюда, рискуя жизнью…

— Вот и правильно! — Сонька чмокнула меня во влажную щеку. — Тем более тут сиденья парные, я тебя подстрахую.

Пока мы стояли в очереди, веселый паренек с «матюгальником» инструктировал нас, курортников, как нам надлежит себя вести на фуникулере.

— Дорогие отдыхающие, очень вас просим, запрыгивать на сиденья фуникулера только тогда, когда вам скажет наш инструктор. Постарайтесь тут же пристегнуться, придержать шляпу, чтобы не сорвало, и сумку, если таковая имеется. Убедительная просьба. Если с вашей ноги слетит туфля, не кидайтесь ее ловить, все равно не поймаете, а сами можете пострадать. Берегите себя для нас, ведь вы наш хлеб.

Тут рупор из его рук вырвала какая-то тетка в униформе и хриплым басом проорала:

— Цветов не срывать! За нарушение штраф пятьсот рублей!

— Да, уважаемые отдыхающие, пожалуйста, не срывайте цветов, они все равно повянут, когда вы спуститесь. И еще. Сейчас в горах отдыхает не последнее лицо нашего государства. Если вы вдруг его увидите, убедительная просьба, не кидайтесь к нему на грудь с криком «Дорогой вы наш!», не нервируйте охрану…

После этих слов Сонька приободрилась. Видно, решила ослушаться инструкции. И кинуться. Причем, именно на грудь. Она у нас страстная поклонница президента, у нее даже заставка на телефоне с портретом ВВП.

Наконец-то, подошла наша очередь. Мы купили билеты. Подгребли к посадочной площадке. Встали парами. И как не старался Зорин образовать пару с Сонькой, ему не позволили. Инструктор объяснил, что сто двадцать килограмм живого Юркиного мяса перетянут Сонькины пятьдесят, и сидеть им будет не удобно.

Мы встали на красные отметины, отклячили попы, чтобы сразу бухнуться на подъехавшие креслица, замерли. И вот с устрашающим скрипом пара пустующих стульчаков приблизилась к нашим попам.

С диким визгом я взгромоздилась на сиденье.

Не прекращая орать, застегнула цепочку. Потом вцепилась в поручни и замерла.

— Открой глаза-то! — донесся до меня издевательский голос Соньки. — Тут даже не высоко.

— Не… Я так прокачусь…. Скажешь, когда будем подъезжать…

— Лель, не дури. Тут правда невысоко, как будто на балконе четвертого этажа находишься. А какие папоротники внизу, какие цветы…

Я еще немного поломалась, но глаза все же открыла — уж очень хотелось посмотреть на цветы. Оказалось, что и вправду не страшно. И не очень высоко. Зато красиво! Внизу море зелени, цветов, ручейков. Как будто пролетаешь над экзотическим лесом. Вокруг деревца, цветущие кустарники, поросшие мхом валуны. А если задерешь голову, то уведешь, тонущие в облаках горы.

К концу пути я настолько расслабилась, что начала смело вертеть головой и даже болтать ногами.

Второй уровень мне тоже дался легко. Как и третий. Единственное, что мешало получать полное удовольствие от жизни, так это давление на уши. Из-за него я почти ничего не слышала, но это, в конце концов, можно пережить.

Зато последний уровень отнял у меня все душевные силы. Мало того, что под тобой полутора километровая пропасть, мало того, что подъем перестал быть плавным, а стал резким, так еще и те, кто едут впереди тебя так верещат, когда, сделав последний рывок, кабина взмывает на площадку, что холодеет все нутро.

— Боюсь, боюсь, — бормотала я, вновь прилипнув к поручням.

— Потерпи, — взмолилась Сонька, — остался последний рывок.

— Вот его я и боюсь… Господи, я умру от разрыва сердца…

Но я не умерла. Даже не покалечилась. Живая и здоровая я вылетела на безопасную посадочную площадку с красными отметинами в форме ступней на дощатом полу.

Дождавшись Юрку с Левой, мы вышли из ангарчика. В глазах тут же зарябило от контрастности красок. Сочная зелень травы, кустарников, далеких подлесков, белизна снега, приглушенная голубизна гор, яркая синева неба и разноцветные поляны всевозможных цветов.

Я сделала глубокий вдох. Чистый горный воздух скользнул в легкие. И мне показалось, что я выпила глоток холодной родниковой воды.

Я могла бы простоять так, любуясь этой первозданной красотой, смакую по глотку кристальный воздух гор, целую вечность, но неугомонная подружка нетерпеливо дернула меня за руку и заверещала:

— Пошли фотографироваться на снегу!

Мне ничего не оставалось, как подчиниться.

Глава 6

Мы возвращались с Красной поляны полумертвые от усталости. Набегавшись по горам, надышавшись одуряющее-чистым воздухом, накатавшись на канатке до тошноты, и до тошноты наевшись меда с орехами, мы вползли в пропахший бензиновыми выхлопами салон жигуленка и моментально уснули. Зорин храпел на переднем сиденье, мы трое вповалку на заднем. Только Вано нисколько не устал, хотя весь день ковырялся в моторе своего автомобиля. Пока мы дрыхли, он с привычной беспечной легкостью вел «шестерку» по адскому серпантину, а когда проснулись, уже притормаживал у ворот санатория.

Наконец-то!

Мы выбрались из салона. Размяли затекшие мышцы, похрустели косточками. Я глянула на часы, оказалось, что время ужина уже прошло. Ну и слава богу, все равно после Краснопалянского меда мне ничего в глотку не полезет.

— Жалко, что на ужин опоздали, — засопел рядом со мной Юра Зорин. — Я бы перекусил…

Я хотела было подколоть проглоту Зорина, но едкие слова застряли в горле, ибо я увидела, что к нам стремительно приближается полный небритый армянин, в котором я узнала вчерашнего следователя… Уж не по мою ли душу? Какая неожиданность! Решили-таки допросить ценного свидетеля? Ну наконец-то…

— Валик! — радостно воскликнул Вано, завидев толстяка.

— Ованес! — так же обрадовался тот и залопотал что-то на родном языке.

Они балакали не больше минуты, и я ни слова не поняла из этого разговора, но сразу смекнула, что эти двое души друг в друге не чают. Ибо их диалог сопровождался радостными междометиями, беспрестанными похлопываниями друг друга по плечам и даже крепкими объятьями в начале и в конце.

Когда толстяк, хлопнув Ваньку по плечу в последний раз, ушел, Сонька растерянно спросила:

— Он тебе кто?

— Он мнэ брат.

— Родной? — не поверила она, окинув тщедушную Ванькину фигуру и мысленно сравнив с ее с мясистыми телесами его так называемого брата.

— Нэт. Формально он мнэ как это… муж сэстры.

— Деверь, — подсказала Сонька, но, подумав, поправилась. — Нет, свояк.

— Свояк, правилно.

— А как его зовут? Велик?

— Валик. Но это сокращенно, а так Волоха.

— Странное имя, — протянула она. — А это он расследование ведет?

— Ведет, да.

— И как успехи? — не унималась Сонька.

— Нормално. Склоняются к тому, что это нэсчастный случай.

Я даже дар речи потеряла от этого известия. Несчастный случай! Надо же! Хороши работнички, нечего сказать! Я не удивлюсь, если они и лестницу не обнаружили, не говоря уже о записке…

— Твой родственник не очень хороший следователь, — обличила Валика Сонька. — И напарник у него дурак.

— Валик хороший следователь, — заупрямился Ваня. — Просто на него давят…

— Кто?

Тут на защиту Ваниного родственника неожиданно встал Зорин.

— А ты сама подумай, — важно изрек он. — Разгар сезона, места нарасхват, путевки распродаются по баснословным ценам. И вдруг скандал! В санатории орудует убийца! Как ты думаешь, поедут люди в такое опасное место, если на побережье полно благополучных здравниц? Тем более, санаторий и так имеет дурную славу… Правильно я говорю, Вано?

— Правилно, — хмуро кивнул Вано. — Тем болэе никаких улик на месте преступлэния убийца, если таковой был, нэ оставил…

— А лестница! — не успев подумать о последствиях своего вопроса, закричала я. — Лестницу они обнаружили? Нашли дверь?

Я думала, что моя реплика будет иметь эффект разорвавшееся бомбы. Как же, как же! Про лестницу ведь никто не знает. Не то что Вано, даже его родственник, местный комиссар Мэгре…

— А что ее искать? — вяло спросил Вано, просто убив меня своим равнодушием. — Всэ про нее знают…

— Как все?

— Всэ. — Он тяжко вздохнул и пояснил. — Давно, когда санаторий толко построили, эта лестница считалась аварийной. Она нэ запиралась, потом что жильцы тринадцатого этажа, кроме, как по ней, больше нэ могли спастись при пожаре.

— Я давно заметил, — встрял всезнающий Зорин, — что в этом дурацком санатории отвратительно продумана система эвакуации. Такой должны были закрыть пожарные инспекторы после первой же проверки…

— А они и хотели… — Ваня почесал свой орлиный нос душкой солнечных очков. — Толко нэ вышло. У архитектора Артура Беджаняна, слышали навэрное, это он спроэктировал это убожество… Так вот, у него папа болшая шишка, мэжду прочим, до сих пор жив и здоров, жэнился нэдавно… вот он и подсуетился. Заткнули рот пожарным инспэкторам денгами и этой лестницей. В начале планировали маленкий грузовой лифт пустить, чтобы белье всакое на нем доставлять, инструмэнты, крышу латать, но пожарныки наехали, Артур и пэрэпланировал. Глупость конэшно, пока по нэй спустишься — дымом задохнешься… — Вано сплюнул сквозь зубы. — Дэрмо был, а нэ архитектор…

Я согласно кивнула. Артур и, правда, был дерьмовым архитектором, но хапуги из приемной комиссии (или как она называлась?) еще хуже. Вот из-за таких у нас что ни дом, то развалюха. Я, например, живу в пятиэтажке, панельные стены которой того гляди разъедаться, полы вот-вот провалятся, а из-под подоконника во время дождя натекает лужа размером с озеро Байкал…

Мои размышления прервал очень уместный вопрос Блохина:

— А почему эта дверь теперь заперта?

— Это еще одна некрасывая история, — Вано присел на капот своей колымаги, подпер подбородок кулаком и грустно поведал. — Двэрь на лэстницу нэ запирали до 1997. Пока нэ выяснилось, что чэрез нэе много лэт обслуга таскает государственное имущэство.

— Да ты что! — удивился такому вероломству персонала Лева, она у нас был патологически четным человеком.

— В наглую воровали! Тащили всо. И белье, и посуду, и продукты…

— А продукты-то откуда?

— Из столовой. Это сейчас она отделно от корпуса стоит, ее даже забором обнэсли, а ранше их соединяла галэрея, да и подвал у ных общий… И очень удобно было чэрез ту аварийную лэстницу таскать награблэнное. Во-первих, скрыто от посторонних глаз: от началства, от начальничьих стукачей, от любопытных отдыхающих, во-вторих, выходит она на задный двор, а там до ограды санаторской рукой подать, в нэй калытка … Шасть — и нэт тебя!

— И кто-то все же попался? — не удержалась от вопроса я.

— Нэ просто попался, а с поличным, и нэ с простынями, нэ с ящиком тушенки, попался с драгоценностями. Горничная, жадная стэрва, зарвалась совсэм. В номэрах подворовывала, ну так, по мэлочи. А тут в люкс одна богачка въехала. Цацок целый саквояж, вот баба и не устояла, только нэ повэзло ей — хозайка цацок, тетка ушлая оказалась, нэ то адвокатша, нэ то прокурорша, запасла ее… Скандалище был, слущай! Всю ментовку на уши подняла. Началнику досталось, завхозу, комэнданту… Весь персонал тогда пэретрясли. — Вано спрыгнул со своего импровизированного стула, отряхнулся, нацепил очки на глаза, видимо, показывая этим, что аудиенция закончена. — Вот так, дэвочки, малчики! Из-за одной жадной дуры пострадало столко людей.

— Значит, после скандала двери на лестницу заперли? — переспросила я. — И для верности прикрыли пожарным щитом?

— Точно.

— А как же жильца тринадцатого этажа? Пусть горят, когда здание полыхнет?

— Почэму горят? Сделали другую лестницу, вон она, смотри. — И он указал на стену корпуса, которая даже от ворот очень хорошо просматривалась.

Мы, как по команде, посмотрели. Лестница и вправду была. Тонка шаткая вертикальная лестница без всяких изысков. Жалкая конструкция: прутки, впаянные в стержни. По такой согласиться спускаться только смертник. Ну еще Бэтмэн. Или Питер Пэн, им летунам, падать не страшно. А я бы не согласилась ни за что!

— Эй! — вдруг воскликнул Лева, указывая чуть левее лестницы. — Смотрите! Там на балконе тринадцатого этажа кто-то есть!

— Точно? — переспросила Сонька, сощурившись так, что ее лицо стало похоже на старый башмак — ей, как и мне, разглядеть с такого расстояния человека на балконе не удалось. Что поделаешь — близорукость!

— Точно, — подтвердил Зорин, обладающий просто снайперским зрением, даром, что сутками пялиться в экран компьютера. — Это рабочие… По моему они что-то там паяют…

— Да, — кивнул головой Вано. — Валик мнэ говорил, что всэ четыре балконы тринадцатого этажа будут дэлать болээ безопасными. Приваривать новые борта, высокие, чтоб по грудь.

Он еще немного постоял, меланхолично ковыряя носком ботинка утоптанную землю, потом встрепенулся и проговорил:

— Ну мнэ пора!

— Подожди, — выпалила я, хватая его за руку — мне надо было еще кое-что выяснить. — Эта лестница… Ей теперь никто не пользуется?

— Почэму никто? — озорно улыбнулся Ваня. — Ползуются иногда. Нэкоторые…

— Кто?

Он замялся, продумывая ответ, но вместо него выступил Юра Зорин, проявив своим выступлением чудеса сообразительности:

— Я понял! Теперь воруют только избранные. И только с согласия директрисы. Правильно?

— Правилно. Еще ей и отстегивают.

— А твой родственничек у них крышей подрабатывает?

— Нэт, Валик честный чэловек, — гордо молвил Ованес.

— Слушай, Ванечка, — опять начала наступление я. — А ты не в курсе, твой честный родственник не проверял, пользовались ли лестницей накануне?

— Случайно в курсе — ползовались. Сэстра хозяйка два дня назад.

Что было два дня назад меня мало интересует, мне бы узнать, кто сегодня ошивался на заднем дворе.

— А нынче утром никто?

— Нэт, — уверенно проговорил он, потом развернулся и бросил через плечо. — Ну я пошел…

И я вновь его остановила, схватив уже не за руку, а за ремень брюк.

— Тебе чего, жэнщина? — нахмурился Ванно.

— Еще кое-что спросить хочу.

— Что я дэлаю сегодня вэчером? — проворковал он, состроив мне глазки.

— Не совсем, — я замолкла, собираясь с мыслями. — Мне вот что хотелось бы узнать… Эта дверь…

— Что ты прицепилась к этой двери? — напустился на меня Зорин.

— И где ты ее видела? — подпел ему Лева. — Битый час про какую-то лестницу болтаете, а мы ее даже не в курсе, что такая есть…

Я проигнорировала их реплики, а когда они заткнулись, продолжила:

— Я видела и двери, и лестницу.

— Когда всо успевает! — закатил глаза Вано.

— Так вот, двери запираются на простейшие щеколды. Их можно легко открыть. Я лично попробовала, и у меня получилось.

— И что?

— А то, что попасть на потайную лестницу мог кто угодно.

— И что? — опять не понял Ваня.

— Ты хочешь сказать, — опять влез в разговор Зорин, — что Катю могли убить, и скрыться с места преступления, спустившись по этой мифической лестнице…

— Она не мифическая, а реальная, я лично… — Тут я спохватилась и замолчала.

— Что лично?

— Лично видела дверь, ведущую на лестничную клетку, — нашлась я. — Она спрятана за пожарным щитом.

— Если спрятана, как ты на нее наткнулась? — задал резонный вопрос Юрка. — Опять изображала из себя мисс Марпл?

— Случайно, — обидевшись на мисс Марпл, пробурчала я.

— Ее случайно нэ обнаружишь, ее искать надо. Она нэ просто прикрыта щитом, щит ввинчен в пол болтом, а болт открутить можно толко отверткой. Если знать, где двэрь находится, то ее найдешь, а так нэт, — Вано загадочно улыбнулся и торжественно выдал. — По этому ты нэ права. Лэстницей нэ могли восползоваться, потому что никто про нее нэ знал.

— А персонал? — включился в игру Лева.

— Пэрсонал внэ подозрений. Годами работают. Одна сэмья.

Тут Зорин издал странный булькающий звук и заорал:

— А про отдыхающих вы не подумали?

— Всэ, кто был в корпусе, а это сорок пять чэловек, из них двадцать дэтей, опрошены. Нэ один нэ попал под подозрение…

— Я не про этих! — Юра энергично замахал руками. — Ведь кто-то из курортников мог отдыхать в «Солнечном» раньше, например, в 1995 году. — Он глянул на нас. — Все уловили мою мысль?

— В 1995 лестница еще функционировала! — заорал Лева, очень обрадованный тем, что мысль друга до него дошла без опоздания. — А значит, кто-то мог знать, где ее искать, и мог ей воспользоваться…

— Правильно, друг мой Лева, — благодушно молвил Зорин, потом снисходительно похлопал Ваню по плечу и спросил. — Вашим Лейстрейдам это в голову не приходило?

— Конэшно, приходило, — спокойно ответил Вано, стряхивая Зоринскую руку со своего плеча, — они даже провэрили по спискам. Фамилия и дата рождения. Хорошо, что тэперь всо в компьютере. Нэ долго было. — Он пожевал губами. — Нэ один из тех, кто сейчас отдыхает в «Солнечном», ранше тут не был.

— Прям так и не был?

— Кроме покойницы Катэрины Абрамовой и пропавшего Василия Галича.

— Вот так совпадение! — ахнула Сонька.

— Фантастика, — меланхолично бросил Ваня.

Все замолчали, даже Зорин не нашелся, что сказать. И тут вскричала я:

— Но она могла поменять фамилию!

— Кто она? — не понял Зорин.

— Убийца!

— А почему она?

Я на мгновение замялась, но тут же нашлась.

— Я к примеру. Если убийца женщина, то она могла выйти замуж и сменить фамилия. Отдыхала, например, Зайцева, а теперь отдыхает Волкова. — Я впилась глазами в Ваню. — Она запросы не делали по месту прописки?

— С ума сошла! — запыхтел Вано. — Это ж какая работа! Сколко людей задэйствовать надо, у Валика столко нэт. И зачэм? Слэдов насилия на теле нэ обнаружено, под ногтями чисто. Свидэтели подтвэрдили, что сама она упала. Чего надо?

— Два человека срываются с одного и того же балкона! За три дня! Разве это не подозрительно?

— Нэ очень! — вспылил Ваня. — Обе нэрвные. Лечились от этого! Первая была совсэм психичэской, это и ее муж подтвэрждает, вторая тоже, говорят, нэ лучше, слуховыми галлюцинациями страдала…

— Ничем она не страдала!

— Ее дружки, подружки говорят, что она даже ночами нэ спала, всхлыпы слышала да стоны…

— А Вася Галич? — перебила его гневную тираду Сонька. — Как вы его исчезновение объясните?десяти 10 чэловек, и это толко в Сочи и окрэстностях. Одын оказался из нашего санатория — бывает…

— Значит, нет никакого маньяка? — с надеждой в голосе спросила Сонька.

— Нэт. Все маньяки в Голливуде снимаются.

— И призраков нет?

— Эти там же, где и маньяки, — хихикнул Лева.

— Как хорошо! — облегченно выдохнула Сонька.

Все последовали ее примеру. Даже Вано бодро впустил воздух через свои большие армянские ноздри. Только я ничем не выказала своего облегчения, ибо никакого облегчения не было. Я знала, что убийца существует. И этот убийца женщина!

Глава 7.

ЧЕЛОВЕК сидел на лавке у ресторана, выглядывая в толпе знакомых. Лавка стояла в кустах и была не видна тем, кто прогуливался по набережной (можно расслабиться и не строить из себя дурака), зато он видел всех. Ему нравилось наблюдать за людьми. Впервые за много лет он мог спокойно разглядывать лица прохожих, не страшась узреть в их зрачках дьявольский огонек ненависти. Он помнил, как это ужасно, ведь именно так, со жгучей ненавистью, смотрел на него в ту страшную ночь его ВРАГ…

ЧЕЛОВЕК вытянул шею, привстал. Он увидел, что по аллейке вышагивает, как всегда, повиливая бедрами, та девица, что гналась за ним по потайной лестнице. Кажется, Леля. Опасная бабенка. Любопытная, глуповатая, пронырливая, таким всегда везет. Надо бы держаться от нее подальше…

Тут ЧЕЛОВЕК резко встал. Почему же подальше? Она же не знает, кто убил Катю. Она даже не догадывается. Глупая любопытная курица! Страдает, наверное, бедняжка, оттого, что в силах вычислить убийцу. Близок локоток, да не укусишь… ЧЕЛОВЕК тихонько засмеялся. Потом вышел из укрытия и направился к увитому лианами горящих огней входу в ресторан.

У него впереди был прекрасный вечер!

* * *

Я сидела за угловым столиком ресторана «Прибой». Потягивала пиво, лениво жевала чипсы и отстраненно наблюдала через ограду за хулиганистой обезьяной, что воровала орешки с лотка одной торговки. Сидела я спиной к залу, к тому же спрятавшись от всех за неработающей колонкой стереосистемы. Мне не хотелось ни с кем болтать, я слишком устала за день от общения. Единственное, чье общество я бы потерпела, так это Сонькино, но она соизволила остаться в номере. Уговаривала и меня, но мне по-прежнему было неуютно в замкнутом пространстве, и по-прежнему хотелось куда-то слинять.

За колонкой я просидела довольно долго (по крайней мере, кружку свою выдула до конца, хотя и пила ее мелкими глотками), а желание общаться так и не появилось. Значит, надо топать в номер, баинкать. Авось усну, не мучаясь, с устатку-то. Я уже начала подниматься из-за стола, когда меня кто-то окликнул.

— Леля, — донесся до меня сиплый шепот откуда-то из-за ограды. — Иди сюда…

Куда мне надлежит идти, я поняла не сразу, так как за чугунной оградой ресторана я не увидела никого, кроме вороватой обезьяны, но мысль о том, что это она меня зовет, я отмела сразу.

Но, приглядевшись к очертанию маленького кипариса, росшего по ту сторону ограждения, я поняла, что за ним кто-то стоит.

— Кто там? — опасливо приблизившись, спросила я.

— Это Гуля. Я тут за деревом. — И она вынырнула из-за кипариса, чем несказанно меня напугала.

— Что ты как приведение… — только и смогла вымолвить я.

— Вот о них я и хотела с тобой поговорить, — горячо зашептала она, придвигаясь вплотную к чугунным прутьям. — Мне никто не верит. Даже слушать не хотят. Только на тебя надежда. Ты тут единственный приличный человек…

Где-то я уже это слышала, вяло подумала я. А потом мысленно добавила — как вы мне все надоели! Но вслух этого не сказала, а сделала заинтересованную мину и кивком головы просимофорила, что вся во внимании.

— Меня тут сумасшедшей считают, но я не такая… — Она скорчила зверскую мину, подтверждающую обратное, и продолжила. — Я действительно видела приведение. Утром. Серое, как туча. Я сначала подумала, что это человек, но оно передвигалось… э… ну… будто у него ног нет, летело, словом…

— Серое, говоришь?

— Серое! Как тень!

Тут в моей голове что-то щелкнуло. Тень! Серая, как туча. Похоже, не я одна встретилась с этой тучей. Уже лучше. Я посмотрела на Гулю более внимательно и заинтересованно спросила:

— Когда ты ее видела? Утром?

— Ты мне веришь! — возликовала Гуля, от счастья долбанувшись лбом о чугунную финтифлюшку ограды. — Хоть кто-то… А она все меня обзывают психической! Да, я была немного не в себе, но теперь я пью таблетки, я нормальная, а они…

— Гуля, не отвлекайся, — строго, как учительница, проговорила я.

— Да, да, не буду… — Она затрясла головой. — Я видела его рано утром! На заднем дворе…

— Что ты там делала? — опешила я, мне казалось, что задний двор — самое непосещаемое место на территории, туда даже обслуга не заглядывает, потому что там слишком много мусора, гнили и ос, кружащих над переспевшими сливами.

— Сливы ела, — ответила Гуля. — Очень я их люблю, а денег у меня мало, чтобы покупать… А там такая алыча сахарная… Она все равно никому не нужна, опадает…

— Гуля, ближе к теме.

— Да, да, конечно… Ты меня прерывай, если что, а то я после таблеток немного заторможенная. — Она потерла глаза кулаками. — И видеть стала хуже… Но тень точно была, она мне не привиделась. Маячила в кустах. А когда я попыталась подойти поближе, исчезла.

— Скрылась в кустах?

— Да! Проперлась сквозь них, как танк. Даже странно… — Гуля в раздумье почесала нос пальцем. — Я всегда считала, что приведения бестелесные, а это веток наломало, будь здоров…

— Значит, это человек, а не призрак, — успокоила ее я.

— Нет, это не человек, — горячо заверила меня она. — У него даже лица нет! Вместо него серое пятно…

— Может, он к тебе спиной стоял?

— Лицом! Оно колыхалось, как желе… И ни рта, ни носа, а место глаз черные провалы… — Гуля мелко затряслась. — То есть оно лицом ко мне стояло, а потом развернулся и улетело… Что это было, а?

Она замолчала и с надеждой на меня посмотрела, будто я сейчас дам ей ответы на все вопросы. Только у меня ответов не было. Не имелось даже более-менее подходящей версии.

— Ну что, Леля? Что скажешь? — прервала наше молчание Гуля.

— Даже не знаю, что сказать…

— Тебе не кажется, что нам надо его поймать?

— Кого?

— Приведение!

— А ты умеешь ловить приведений?

— Я думала, ты умеешь… — Гуля сникла. — И что же делать? Ведь нужно что-то предпринять…

Вот тут я была с Гулей согласна — предпринять что-то просто необходимо. Иначе я умру от любопытства…

— А давай его сфотографируем! — вдруг нашлась я. — Чикнем поляроидом, а потом разберемся.

— Здорово придумала! — обрадовалась Гуля и от переизбытка чувств запрыгала, как коза. — Только у меня фотоаппарата нет.

— У меня тоже, но я знаю, где его взять.

— Тогда побежали за поляроидом и в засаду.

— Сейчас?

— А чего время тянуть?

— А куда торопиться? — парировала я. — До утра призрак, я думаю, подождет, у него вся вечность впереди.

Гуля до утра ждать не хотела, это было видно по ее нахмуренному лбу, но спорить со мной побоялась, вдруг я откажусь ее брать на дело. По этому она горестно вздохнула, пробормотала, что будет ждать меня в семь ноль, ноль на заднем дворе, и, пожелав мне спокойной ночи, удалилась.

Я глянула на часы. Оказалось, что за разговорами с полунормальной Гулей прошло почти полчаса, и время близиться к полуночи. Самая пора для призраков! И для крепкого сна. Так что надо топать в номер, ложиться в кроватку и баинькать. Вот Сонька молодец — никуда не пошла, лежит, наверное, сейчас на своем матрасе, десятый сон видит. Пойду спать и я.

Я вылезла из укрытия, потянулась, и собралась уже чапать к выходу, когда услышала… Сонькин голос.

Неужто и у меня начались слуховые галлюцинации? Это что заразно?

А Сонькин голос, тем временем, не смолкал.

— Мне было совсем не страшно, а вот моя подружка Леля чуть не умерла, она высоты боится, а там две тысячи метров…

Я просканировала зал взглядом. И нашла свою подругу сидящей совсем рядом от моего убежища — за соседним столиком. Она была в своей лучшей майке, в лучших шортах и в наилучшем расположении духа. Причину ее радостного возбуждения я обнаружила тут же: за столиком она сидела не одна, а в окружении трех мужиков. Причем, мужики были, как на подбор, молодыми, прилично одетыми, абсолютно трезвыми и явно приезжими.

Я тихонько подошла к непрерывно болтающей Соньке, наклонилась над ней и гаркнула в самое ухо:

— Привет, подруга!

Сонька, басовито ойкнув, подпрыгнула, в прыжке обернулась, увидев меня, сделала зверскую рожу и грозно выставила кулак, но от карательных мер отказалась — решила показать себя перед новыми знакомцами с лучшей стороны.

— Мальчики, это моя подруга Леля. Знакомьтесь. — Сонька небрежно указала на меня рукой. — И ты, Леля, знакомься. Сережа, Вадик, Леша. И запоминай, я знаю, какая у тебя дурацкая память на имена. Вы представляете, мальчики, она помнит фамилии всех писателей, артистов, политиков, даже самые заковыристые, еще в юности она единственная из нас могла выговорить: Шварцнеггер и Бесенджер, а нормальные человеческие имена тут же забывает.

Я клятвенно пообещала запомнить имена ее кавалеров, после этого мне разрешили сесть за их стол.

— А ты знаешь, кем ребята работают? — играя глазами, выпалила Сонька. — Ни за что не догадаешься…

Окинув взглядом их поджарые фигуры и загорелые лица, я ответила:

— Спасателями.

— Нет. Еще угадывай.

— Каскадерами.

— Не правильно.

— Воздушными гимнастами.

— Они вертолетчики! — взвизгнула Сонька и залилась счастливым смехом.

Мне было не очень понятно, чего она так радуется. Профессия, конечно, неплохая, я бы даже сказала, экзотическая, но впадать из-за этого в эйфорию — это уже, извините, перебор…

— А угадай, кого они возят? — не унималась Сонька.

— Отстань от меня со своими тестами…

— Президента! — торжественно выдала она.

— Президента чего? Фирмы? Банка? Концерна?

— Страны, дура ты бестолковая! — немного обиделась Сонька.

— Правда? — обратилась я к самому старшему и самому серьезному из компашки, кажется, Сереже, этот уж точно не будет Соньке подыгрывать. — Она не врет?

— Нет. — Он сдержанно улыбнулся. — Мы сегодня еще Ширака поднимали в горы.

— А вы нас там не видели? — взволновалась Сонька. — Мы были…

Мужики засмеялись и отрицательно замотали головами. Потом налили нам в бокалы вина, себе коньячку, и Серега провозгласил:

— За знакомство!

Все выпили. Я только пригубила. Вино оказалось сухим, я такое терпеть не могу, Сонька тоже, но эта пройдоха сделала вид, что от кислого пойла без ума — надо же вертолетчиков очаровывать.

Я оторвала от виноградной грозди ягодку, отправила ее в рот и огляделась. Ресторан просто кишел знакомыми физиономиями. Недалеко от нас сидели Валя с Марианной, причем, как я успела заметить, рядом с толстушкой вольготно развалился красавец армянин Эдик (все-таки спелись, надо же!), за соседним с ними столиком дули пиво Женя с Пашей. Чуть в сторонке притулились Таня с Гошей, эти пили кофе (все-таки нашелся в меню напиток дешевле пива), через стол от них скромно примостилась Оксана, гипнотизирую ополовиненную бутылку водки, а в самом дальнем углу окруженная кучкой последователей сидела местная революционерка Светочка.

— Леля, — позвала меня Сонька, но очень тихо, чтобы мужики не услышали.

— Ну?

— Тебе какой из мужиков больше нравится?

— Все хорошие, — честно ответила я.

— Я понимаю, мне тоже, но ты должна кого-то выбрать, чтобы путаницы не было…

— Какой еще путаницы? — поистине я стала туго соображать.

— Давай твой Сережа, а мой Леша. А Вадика с кем-нибудь из наших бабешек познакомим.

— Софья! — возмутилась я. — Ты на что меня подбиваешь? Я пока еще замужем!

— Я же ничего такого не имела в виду! — извиняющимся голосом проговорила она. — Я в смысле пококетничать. Потанцевать…

— Танцуй, с кем хочешь, а я спать пойду.

— Как спать? — ахнула Сонька. — Зачем спать?

— Мне завтра вставать рано.

Сонька подозрительно прищурилась.

— Куда намылилась?

— Призрака ловить, — доложила я.

— Врушка! — Сонька нахохлилась. — Не хочешь говорить, не надо, но зачем же сказки рассказывать!

— Сонь, я тебе завтра все расскажу, лады?

— Лады, — буркнула она.

— Ну я тогда пошла…

— Катись!

— А ты веди себя хорошо.

— И не подумаю!

Я распрощалась с вертолетчиками, чмокнула Соньку в упрямо нахмуренный лоб и отправилась в корпус. Наконец-то этот суматошный день закончился!

* * *

Проснулась я оттого, что кто-то тряс меня за плечо.

— Кто бы ты ни был — отвали, — грозно прохрипела я, не открывая глаз.

— Леля, вставай, — послышался приглушенный Сонькин голос. — Уже семь.

— Иди на фиг!

— Я пойду, как только ты встанешь. — Она опять потрясла меня за плечо. — За тобой пришли.

— Кто еще?

— Кто может припереться в такую рань? Отгадай стрех раз…

— Милиция что ли? — спросила я, приподнимаясь на кровати.

— Да какая милиция! Гуля это! Говорит, что вы собираетесь на какое-то дело. — Сонька с сомнением покачала головой. — Нашла с кем ходить…

— Черт! — выругалась я, вскакивая с кровати. — Я совсем забыла!

Быстро натянув на себя джинсы и футболку, схватив Эммин поляроид, я выскочила из комнаты.

Гуля нервно расхаживала по коридору, сцепив руку за спиной. Она была одета в допотопные трико и толстовку с капюшоном. Обе детали туалета были зеленого цвета. Из аксессуаров имелся бинокль, болтающийся на шее, матерчатые рукавицы (украденные у дворника, не иначе) и белые чешки на ногах.

Завидев меня, Гуля радостно хрюкнула, сцапала меня за руку и потащила к лифту.

— Ты зачем так вырядилась? — бросила я на ходу.

— Конспирация. Чтоб под цвет зелени…

— А бинокль на кой черт?

— Пригодится! — она встащила меня в лифт, и как только он тронулся, достала из кармана бутылочку с какой-то жидкостью. — Еще вот что раздобыла!

— Это еще что? Водка, чтобы не скучать?

— Какая еще водка!? — засопела она. — Это святая вода.

— А ее-то ты где надыбала?

— В церкви, где ж еще…

— Зачем? Мы же не вампиров идем ловить…

— Этого мы еще не знаем!

Тем временем лифт достиг первого этажа, и мы вышли.

На цыпочках пересекли фойе, дабы не разбудить своим топотом спящую за стойкой дежурную и дремлющего в клетке попугая. Вышли на улицу. Проследовали на задний двор.

— Где засядем? — прошептала Гуля.

Я огляделась. Если честно, ни одного более-менее приличного места для засады я не видела. За пальмой прятаться можно только стоя, а стоять мне не хочется, в сливах опасно — там полно ос, за ржавой бочкой, в которой миллион лет назад варили гудрон, противно — там окаменевшая горка какашек.

— Давай спрячемся вон в том закутке, — так и не дождавшись от меня ответа, предложила Гуля.

Проследив за ее рукой, я увидела небольшой (где-то три на два метра, как моя кухня) закуток между забором и выступом стены. Как она смогла его заметить, для меня осталось загадкой, так как от посторонних глаз он был скрыт коренастой пальмой, целым выводком сливовых деревьев и трухлявым навесом.

— Глаз алмаз! — похвалила я свою соратницу. — Пошли.

Мы углубились в заросли, быстро миновали их, и оказались на маленьком пятачке утоптанной земли. Кругом валялись гнилые сливы, объедки, мусор. С каких времен, интересно, эта грязь тут копится?

— Садимся? — спросила Гуля, указывая глазами на землю.

— У меня джинсы «Вранглер». Я их портить не собираюсь.

— Я взяла подстилку, — успокоила меня соратница, достав из-за пояса скрученное полотенце. — Сейчас расстелем.

Пока она стелила полотенце, я рассматривала валяющуюся под ногами обертку от презервативов. Уж больно смешная на ней была тетенька, сама худая, а грудь, как две дыни сорта «Колхозница». Сколько силикона ей туда закачали? Кило, два, три? Мне, девушке, которая даже накладные ногти не носит, такое издевательство над природой было не понятно.

— Леля, садись, — пригласила меня Гуля.

Я села, поджав под себя ноги. Опять глянула на тетеньку с обертки, и тут с ее арбузной груди мой взгляд переметнулся на землю, на которой, собственно, обертка и валялась. Что-то в этой утоптанной глинистой почве мне показалось странным…

— Послушай, — обратилась я к Гуле, оторвав ее своим окликом от наблюдения за местностью. — Тебе не кажется, что эту землю недавно вскапывали?

Она обернулась и, приложив к глазам бинокль, уставилась на глинистый пятачок.

— Не кажется, — резюмировала она после десятисекундного разглядывания. — Да и кому тут копать? И зачем? Клад что ли искать?

— Не знаю… Только по-моему, земля слишком старательно утоптана…

— Глупости.

— И мусор очень картинно разбросан…

— Молчи! — вдруг пискнула Гуля и закрыла мне рот рукой.

— Что? Что такое? — зашептала я, стараясь протолкнуть слова между ее пальцев.

— Кажется, оно появилось!

— Да ну? Покажи! — я попыталась отнять у нее бинокль, но не тут-то было.

— Мне сначала надо самой убедиться, — отбрила меня Гуля, стряхивая мои пальцы со своего сокровища. — Ну точно оно!

Я не стала дожидаться, когда до меня дойдет очередь смотреть в бинокль, просто по-пластунски выползла из зарослей (бедные мои джинсы!) и замерла под разросшимся кустом одичавшего шиповника.

Гуля была права. В каких-то десяти шагах от меня колыхалось серое облако. Ни ног, ни рук, ни головы. Ни шороха, ни звука. Правда, имелся едва уловимый запах. От призрака пахло чем-то кислым… Уж не могилой ли?

Только не кричи, только не кричи! — твердила я себе, медленно вскидывая фотоаппарат. Вдруг за моей спиной раздался оглушительный треск. Я резко обернулась. Призрак тоже дернулся. И мы с ним увидели, как из кустов вываливается Гуля. В одной руке у нее был зажат деревянный крест, в другой пузырек со святой водой, а в зубах головка чеснока. Гуля мычала, как бешеная корова, и размахивала руками — видимо, не могла решить, какое средство борьбы с нечистью пустить в ход первым делом.

Увидев Гулю, призрак повел себя неадекватно. Вместо того, чтобы выпустить в нее облако пара (дыма, огня, искр) или взмыть в воздух и испариться, он шарахнулся в сторону, издавая при этом звуки, похожие на крик чаек.

— Стой! — заорала Гуля, выплюнув изо рта не понадобившийся чеснок.

— Я-а! Я-а-й! — душераздирающе заголосил призрак, дунув в сторону зарослей. Гуля за ним.

А я начала щелкать поляроидом сцену погони.

Не прошло и минуты, как Гуля вернулась. Ни с чем.

— Сбежал? — спросила ее я.

— Как испарился, — выдохнула она, бухаясь рядом со мной.

— Испариться он не мог.

— Почему не мог? На то он и призрак, чтобы растворяться в воздухе…

— Если б мог, растворился бы сразу, как ты на него со своей тяжелой артиллерией накинулась… — Я глянула на проявляющийся снимок. — Да и не призрак это…

— А кто?

— Хулиган какой-то.

Гуля мне не возразила, но по глазам было видно, что расставаться с мыслью о призраке, бесчинствующем в нашем санатории, ей не хочется.

— Давай на фотки глянем, — предложила я, подсовывая ей один из снимков.

Мы склонились над ним, пытаясь понять, кого же я умудрилась заснять: призрака или хулигана.

— По-моему, — пробормотала Гуля, поднеся карточку вплотную к лицу, — на приведение больше смахиваю я.

Я хмыкнула, но промолчала. А что говорить — она права. Вместо довольно приятной женщины, коей Гуля являлась, на фотографии был запечатлен какой-то монстр с бешеными глазами ярко-оранжевого цвета, с торчащими во все стороны патлами и искривленным ртом. Призрак на ее фоне казался довольно мирным. Эдакий скромненький серый куль, похожий на очень большой мешок картошки. Ничего особенно.

Мы взяли другую фотографию. На ней Гули не было. Только, так называемый, призрак. Заснят в самом начале погони. И не спиной, а лицом. Только лица у него действительно не было. Ни носа, ни рта. Разве что черные провалы глаз.

— Жуткое зрелище, — прошептала я, отодвигая фотографию.

— А я что говорю!

— Может, и правда призрак?

— Конечно, призрак, — важно кивнула головой Гуля.

— Тогда почему он так трусливо сбежал?

— Креста животворящего испугался! — благоговейно проговорила она.

Спорить с ней не стала, хотя меня всегда забавляли киношные вампиры, которые кидались в рассыпную при виде двух перекрещенных деревяшек. Как-то это глупо и неестественно. Не могут быть слуги сатаны такими трусами!

— Ну и что нам теперь делать с этими снимками? — спросила Гуля, складывая фотографии в стопку.

— Послать в газету «Скандалы недели» или «Очевидное невероятное».

— Может, лучше стенгазету сделаем и повесим в фойе… — Она насупилась. — А то мне никто не верит! Все говорят, что я психбольная…

— Плюнь на них.

— На них я плюну, а что делать с моим врачом? Он меня до сих пор в лазарете держит. Никуда не пускает, пичкает таблетками…

— Как не пускает? Ты же сейчас здесь. И ночью мы с тобой встречались…

— Это я сбегаю, — заговорщицки прошептала она. — Через балкон.

— А ты вообще как себя чувствуешь?

— Хорошо.

— Но я позавчера видела, как ты билась в истерике на глазах у милиции.

— Рецидив был… — Она обезоруживающе улыбнулась. — А теперь я в прекрасной форме.

— Точно?

— Я давно так хорошо себя не чувствовала, — с жаром проговорила она. — Лет семь уже.

— Почему семь?

— С тех пор, как от меня муж ушел…

Мы немного помолчали, думая каждый о своем, пока я не скомандовала:

— Встаем!

— Мы уже уходим? — сникла Гуля.

— Завтракать пора.

— Я что-то не хочу… Ты иди, а я еще посижу…

— Гуля, хватит дурить, пошли. — Я потянула ее за руку, силясь приподнять. — Ты так напугала несчастного призрака, что он теперь долго не появиться.

— Нет, я все же посижу…

Я махнула рукой — что с ней спорить, если хочет, пусть хоть жить тут остается. Сама же я задерживаться в этом тенистом мусорном дворике больше чем на пару секунд не собиралась.

Стряхнув с колен землю, я пошла прочь.

— Встретимся за обедом, — прокричала мне вслед Гуля.

К столовой я подошла как раз во время: в восемь тридцать. Оказалось, что на крыльце здания меня поджидает Сонька.

— Ты чего тут пасешься? — удивилась я.

— Тебя караулю.

— Зачем?

— Вано нас на какие-то Белые скалы приглашает, поедем что ли?

Поехать очень хотелось, тем более, Белых скал я не видела, но денег мы с собой взяли впритык, и я не была уверена, что, продолжая тратить их на экскурсии, мы дотянем до конца отпуска.

— А сколько поездка стоит? — после недолгого раздумья, поинтересовалась я.

— Нисколько. — Сонька поковыряла пальцем свой облезающий нос. — Он туда везет парочку каких-то иностранцев, сказал, что нас по дружбе захватит….

— Очень хорошо! — обрадовалась я. — Тогда едем! Только я сейчас перекушу…

— Перекусывать некогда. Он сказал, или сейчас или никогда.

— Вот черт, — ругнулась я. После охоты на приведений у меня обычно просыпается зверский аппетит. — Ну ладно, перекусим по дороге. Поехали!

— Да понимаешь в чем дело… — Сонька пристально глянула на меня из-под очков. — С тобой милиция хотела поговорить. Прямо сейчас.

— Откуда знаешь?

— Слышала, как о тебе справлялся тот очкастый хмырь. Он три минуты назад в столовку зашел.

Ага! Значит, до меня снизошли! Какая честь! Только мне уже расхотелось с ними разговаривать. И не потому, что я обижена на этого очкарика, хотя, видит бог, он ранил меня своим пренебрежением в самое сердце, просто мне нечего было добавить к уже сказанному. Да, я знаю, что Катю убили, да знаю, что убийца покинул место преступления по потайной лестнице, но я об этом поведала уже вчера. И если бы этот хмырь меня послушал, глядишь, раскрыл бы преступление по горячим следам, а теперь поздно!

— Ну его на фиг! Раньше надо было со мной разговаривать, когда я просила меня выслушать. А теперь я не желаю. — Я развернулась на каблуках. — Поехали на Белые скалы.

— Леля, да ты что! — всплеснула руками Сонька и сбивчиво затараторила. — Это, наверное, не положено… Уходить… Раз тебя хотят допросить, надо явиться… Ты обязана…

— Пусть повесткой вызывает, тогда приду. А так не обязана. — Я взяла Соньку под руку и потащила за собой в сторону ворот. — Я же не могу знать, что он хочет, а чего не хочет. На завтрак не явилась, потому что ехала на экскурсию. А если ему надо со мной поговорить, пусть еще разок придет, вечером.

— Ну как знаешь, — протянула она. Потом как-то растеряно на меня посмотрела и пробормотала. — Никогда не замечала, что твои джинсы отливают зеленым…

Конечно, не замечала! Потому что они всегда были классически синими, но после моих марш-бросков кроме первоначального цвета на них появились зеленые, бурые и коричневые отливы. Трава, земля и гнилые сливы.

— Ты во сколько сегодня явилась? — спросила я, решив сменить тему. — Я что-то не слышала…

— В семь и явилась.

— Да ты что!? И где была? Что делала до утра?

— Спала, — хмуро ответила она.

— С кем? — захохотала я.

— В моем случае уместнее будет звучать вопрос — под кем? Или чем.

— Ого! Моя подруга пустилась во все тяжкие! — пуще прежнего развеселилась я. — И под кем, если не секрет?

— Под лохом.

— Каким лохом?

— Обыкновенным, — все так же невесело проговорила она. Конечно, чему радоваться, раз мужик, с которым ты провела ночь, оказался обыкновенным лохом.

— Я тебя оставила в окружении трех приличных парней, а ты какого-то лоха нашла… Откуда хоть он?

— Из Японии.

— Родных, российских, лохов ей мало, ей еще иностранных подавай! Где только умудрилась подцепить… Тут иностранцев сроду не было… — бухтела я. — Показала бы хоть, где нашла своего лоха, а то я не…

Сонька не дала мне выплеснуть все раздражение до конца, она ткнула меня кулаком в бок, и рыкнула:

— Да вот он!

Я проследила за ее взглядом — взгляд упирался в какой-то невысокий пышный кустарник с мясистыми, чем-то напоминающими лаврушку, листьями. И никакого признака лоха. В дендрарии вообще людей не было.

— Он что еще и карлик?

— Почему?

— Раз его из-за куста не видно…

Сонька захохотала и шлепнула меня своей маленькой, но тяжелой дланью по хребту.

— Чего дерешься? — обиделась я.

— Ну у тебя, Леля, и воображение! — она огрела меня еще разок, уже по плечу, и подтолкнула к тому самому пышному кустарнику, который я посчитала лавром. — Прочитай, дурища!

— Чего читать-то?

— Табличку.

Рядом с кустом и вправду была воткнута деревянная табличка с названием растения и местом, откуда его привезли. Я прищурилась и прочитала:

— Лох обыкновенный, Япония. — Несколько секунд я тупо смотрела на табличку, потом столько же на Соньку, пока до меня не дошло. — Так ты под ним спала?

— Ну, — кивнула головой подружка.

— Под деревом? — уточнила я.

— Это не дерево, а куст.

— Да какая разница!

— Действительно никакой, что под деревом, что под кустом — спать отвратительно.

— А зачем ты здесь завалилась? До корпуса не доползла что ли?

— Я-то доползла, причем, в час, а вот Таня, — Сонька закатила глаза, — секс-бомба хренова, явилась в номер только к утру…

— Бедная моя подружка, — засюсюкала я. — Под кустиком ночевала…

— Почки застужу — лечить будешь за свой счет!

— Да ты здоровая, как…

— Не смей называть меня лошадью!

— Ладно, — я примирительно обняла ее за шею. — Ты только скажи, куда женихов дела? Почему в час уже разошлись?

— Им вставать в пять утра. В горы лететь. За президентом! — При воспоминании о президенте Сонькино лицо озарилось мечтательной улыбкой.

— И кого из них ты выбрала?

— Не знаю, — растерянно молвила она. — Все хорошие…

— Когда решишь?

— Сегодня у меня с ними свидание — сегодня точно решу…

Так за неспешной болтовней мы преодолели расстояние от столовой к воротам. А за ними нас уже поджидал добрый Ванечка в компании двух толстяков с редкими рыжеватыми усиками (только со второго раза я смогла разглядеть, что один из них женщина) и широкими добродушными улыбками.

— Знакомьтэсь, дэвочки, — прокричал Вано, стоило нам подойти к его «шестерке». — Это Мартина и Вилли. Ваши попутчики. Так же, как и вы, — он заговорщицки нам подмигнул, — заплатыли за экскурсию сто двадцать баксов. Ванхангри твенти бакс, ес? — Услышав о ста двадцати баксах иностранные Маня-Ваня закивала головами и начали лыбиться еще шире. А Ваня, понизив голос, пояснил. — Они швэды… Лохи еще те…

— Комон, лэди и джэнтэльмены! — прокричал Вано, гостеприимно распахивая перед ними заднюю дверь. — Гоу ту зе Вайт рок! — он подмигнул нам. — Ну и вы заходыте.

Мы влезли в жаркий салон «Жигулей», причем Сонька оказалась умнее меня — она села на переднее сидение, мне же пришлось ютиться на остатках заднего (места, должна казать, осталось только для собаки породы пекинес). Шведы этого даже не заметили, по-прежнему радостно улыбаясь, они достали фотоаппарат, камеру, термос и огромную плетеную корзину с провизией.

— Ням-ням! — громко сказала Мартина и показала на свои запасы провианта.

Мы понимающе закивали. Я даже облизнулась, в надежде, что из этой горы ням-няма и нам достанется что-нибудь вкусненькое. Мы ведь даже не позавтракали, а кушать хотелось. Тем более, в корзинке был — это я точно видела — мой любимый паштет из гусиной печени, моя любимая колбаска солями, мои любимые сдобные круассаны, и еще куча всего любимого.

В конце концов, не будут же они хавать эти деликатесы на глазах у изумленной (считай, голодной, публики)? Тем более, там столько, что можно накормить целый полк.

Не угадала! Оказалось, что шведы не такие хлебосольные, как мы, русские и армяне, — сожрали все под чистую, даже не предложив нам продегустировать. Вот она западная жадность! Зато когда мы купили по дороге гору дымящихся хычинов, они живо поинтересовались, что это такое, и какое оно на вкус. В итоге слопали и наш провиант. Как только не лопнули!

Добрались до Белых скал довольно быстро — шведы только-только успели схавать десерт. Место оказалось удивительным. Лесок меж скал, узкое горное ущелье, поросшее лиственницами, и бурная речка среди светло-голубых, будто покрытых инеем, валунов. Дно у нее такое причудливое (местами серебристое, иногда салатовое или лазурное), а вода настолько прозрачная, что кажется, будто это и не река вовсе, а выложенный мозаикой бассейн. Да и все остальное, не только она, но и эти горы, это ущелье, эти матово-серебристые валуны — все не настоящее, а созданное гениальным дизайнером. Или художником! И просто не вериться, что такую безупречную красоту сотворила природа.

Мы Сонькой тут же ринулись в кристально чистую воду. Я прямо в одежде, так как купальника на мне не было, а доставлять иностранцам бесплатное удовольствие, демонстрирую свои прелести, я не собиралась. Вода оказалась ледяной — градусов тринадцать. Но мы все равно довольно долго бултыхались, пока наши ноги не свело судорогой. Потом, выбравшись на берег, мы засели в уютной деревянной беседке — обсыхать и обедать (откуда-то из зарослей тянулся обалденно пахнущий жаренным мясом дымок). Шведы, не переставая улыбаться и снимать все на видео, потащились с нами.

К счастью именно в этот момент к нам присоединился Вано. Он втиснул свой зад между нашими с Сонькой бедрами, достал из рюкзака красивую бутыль из непрозрачного стекла, запечатанную сургучом, обложенную рогожкой, припудренную палью, и весело проговорил:

— Сэчас развэдем капиталэстов на бабки. — Потом, нацепив на свою хитрющую физиономию самою благостную из улыбок, обратился к шведам. — Каберне! Индестенд? — Шведы закивали головами, видно, поняли. — Зе бест! — Он глянул на меня. — Как сказать, что с собствэнных виноградныков? Нэ знаешь? — Я не знала. — Май грэнд фазе э…

На сим запас английских слов закончился, поэтому Вано перешел на более богатый язык — язык жестов. Он вскочил и стал изображать, как его дед собирал виноград, как давил его ногами, как потом разливал в бочки и как прятал его в погребе. И так у него красноречиво получалось, что поняли не только мы, но шведы.

— Как сказать — пятдэсят лэт назад? — переведя дух, вымолвил Вано.

— Фифти иез эго, — подсказала Сонька.

Шведы замычали, зацокали языками, восхищенно закудахтали, Мартина даже к бутылке потянулась, но прыткий Ваня ее опередил.

— Фифти бакс! — выкрикнул он, прижав бутылку к груди.

Шведы недовольно сморщились, но деньги Вано все же отстегнули, получив взамен зеленой бумажки вожделенную бутыль. Но при нас пить не стали, а, сграбастав со стола два пластиковых стакана, удалились за валун. Чтобы значит с нами не делиться!

Как только они скрылись, Вано достал из своего бездонного рюкзака еще одну бутыль, на этот раз не такую изящную, а самую обычную пластиковую полторашку. Она была под завязку наполнена рубиново-красной жидкостью.

— Вино? — проявила чудеса проницательности Сонька.

— Вино, — подтвердил Ваня. — Домашнэе… Пэйте, дэвочки, на здоровье…

— Его тоже дед мял ногами?

— Какой дед, слущай? Мой дед в войну погиб. Сам дэлал, толко кто его сейчас ногами мнет? Всо машины…

— А то? — Сонька дернула подбородком в сторону валуна, за которым лакали вино шведы.

— Такое же, как это, толко в красывой бутылке… Харошая бутылка от рижского балзама, я ее в подвалэ нашел, валялась там лэт дэсять. Харашо запылилась … — Ваня озорно подмигнул. — Дурак я что ли выдэрженное вино им продавать? Всо равно нэ чэрта нэ смыслят… А вообщэ вино хорошее, толко молодое, пэйте, дэвочки…

Мы не стали ломаться — выпили. Потом поели шашлыков с аджикой, спелых персиков, груш. А когда время перевалило за три дня, начали собираться обратно.

Глава 8

Добрались мы до санатория часам к пяти. Могли бы и раньше, но долго пришлось расталкивать пьяных шведов — они с бутылки вина так окосели, что уснули прямо на жесткой земле. Потом мы их волокли к машине, загружали в нее, размещали на сиденье, когда разместили, оказалось, что места на нем не осталось даже для собаки породы пекинес, только для чей-хуа. В итоге мы с Сонькой вдвоем взгромоздились на переднее сиденье, и от штрафа нас спасло только то, что местные гаишники со своих водил денег не берут

Еле доехали!

Когда стали подходить к корпусу, обнаружили, что у его крыльца опять кто-то кучкуется. Толпа была довольно внушительной, и на сей раз состояла не только из женщин — среди частокола голов я узрела лохматую башку Зорина и ушастую Блохина.

— Неужто опять кто-то с балкона сиганул? — испугалась Сонька.

— Не знаю… — неуверенно протянула я. Мне самой эта толпа у крыльца не понравилась. В последнее время, если народ собирается компанией больше пяти человек — знай, где-то рядом труп.

Пока я над этим размышляла, от толпы отделилась Светочка (ну конечно, как же без нее!) и, взобравшись на лавку, как Ленин на бронепоезд, заблажила:

— Товарищи, нас опять надувают! В который раз администрация показывает, как отвратительно она относится к нам, отдыхающим! А ведь мы заплатили…

Я перестала слушать этот бред и, обернувшись к Соньке, проговорила:

— По крайней мере, все живы, уже хорошо.

— А по какому случаю демонстрация? — заинтересовалась Сонька. — И что на ней делают такие политически пассивные личности, как Зорин?

— А ты у него спроси, — предложила я и, сделав ладони рупором, прокричала. — Юрка! Ком цумир!

Зорин обернулся, увидел нас (по мне едва скользнул взглядом, зато Соньку буквально пронзил) и подошел.

— Где были? — не очень вежливо, и даже не поздоровавшись, буркнул он.

— На Белые скалы ездили.

— Опять с этим полоумным джигитом?

Мы кивнули.

— Я так и знал… — Его глаза сузились, а нос наоборот стал будто больше, и это означало, что Юра сердится. — Пока мы тут мучаемся, они по горам разъезжают…

— А от чего вы мучаетесь? — живо поинтересовалась я.

— А ты еще не в курсе? О! Тогда иди у своей соседки поинтересуйся, у Эммы свет Петровны…

— А ты разве сказать не можешь? — осерчала Сонька. — Подписку о неразглашении что ли дал?

— Не люблю быть вестником бед. Говорят, в старину таких вешали… — Выдав эту многозначительную чушь, он отошел.

Нам же ничего не оставалось делать, как окликнуть Эмму.

Она подбежала и, не успев отдышаться, затараторила:

— Девочки, как хорошо, что вы появились… А у нас несчастье! Какое несчастье!

— Давайте опустим введение, — попросила я, — и перейдем сразу к сути…

— Да, конечно! Но я хотела подготовить… — Она набрала полную грудь воздуха, закатила глаза, прижала руку к груди, и только после этого выдала. — В нашем номере канализацию прорвало!

— Как? — ахнули мы с Сонькой в унисон.

— Обыкновенно. — Эмма сморщилась. — Какашки с сикашками по всему номеру растеклись…

Я застонала. Мало нам двух покойниц, одного пропавшего без вести и кучи призраков, тут еще одна напасть — какашки!

— У меня туфли на полу стояли, — плаксиво пробормотала Сонька. — Итальянские. Теперь, наверное, в дерьме все…

— А у меня сумка под кроватью, — вспомнила я. — Ладно пустая… Все барахло в шкафу.

— До шкафа, надеюсь, дерьмо не дошло? — нахмурилась Сонька.

— Нет, так что вещи не пострадали… В отличие от самого номера…

— И вы из-за этого решили устроить митинг протеста?

— Дело не в этом! — воскликнула Эмма. — Ведь не только наш номер пострадал…

— Слава богу! — вякнула Сонька. — Не только нам мучиться!

— … пострадали еще пять номеров, что под нами. Протекло вплоть до восьмого этажа. Туда, правда, только жидкость дошла, какашки все нам, да одинадцатому достались.

— Так вот почему тут Зорин с Блохиным кучкуются! — догадалась я. — Они как раз под нами живут, только на пять этажей ниже.

— А когда это произошло? — влезла со своим вопросом Сонька.

— До обеда. Я как раз была на процедурах.

— И вы до сих пор тут митингуете? — не поверила она. — С часу дня?

На этот вопрос вместе Эммы ответила ее подружка Светочка, которая начала вещать со своей трибуны еще громче.

— Двенадцать человек лишились крова, а дирекция не хочет ничего слышать! Пострадали только четыре, говорят они! Четверо! А остальные? Они должны ночевать в отсыревших, пропахших фекалиями комнатах? — Толпа загудела, громче всех гудел Зорин, что-что, а выдавать шумные звуки у него получалось как ни у кого. — А что они предлагают пострадавшим? Тем, кого залило испражнениями? Тем, кто живет на двенадцатом и тринадцатом этажах? Четырехместные номера с удобствами в коридоре! Говорят, что больше нет свободных! Вранье! — гаркнула она. — Дирекция в очередной раз хочет проделать…

Что в очередной раз хочет проделать вероломная дирекция, я дослушивать не стала, мне и так было ясно, что сегодняшнюю ночь (хочется верить, что только сегодняшнюю!) нам с Эммой придется кантоваться в четырехместном номере с удобствами на этаже. Где будет ночевать бедная Сонька, я даже представить себе не могла…

— А как же я? — залепетала «бедная Сонька», словно прочитав мои мысли. — Где буду спать я?

— Сонь, мы что-нибудь придумаем…

— Опять под лохом? Или на пляже, как в тот раз?

— Можешь вообще спать не ложиться, — нашлась я. — Гуляй все ночь со своими летчиками…

— Вертолетчиками!

— Вот именно! А спать будешь днем…

— Да иди ты! — ругнулась Сонька и со злости села прямо на асфальт. — Я устраиваю сидячую забастовку!

Я махнула на нее рукой — типа, твое право, можешь даже голодовку устроить, а сама обратилась к Эмме:

— В каком номере нам выделили места?

— Леля! Как тебе не стыдно! — воскликнула она, грозно сверкнув на меня лазами. — Как ты можешь сдаться, когда битва почти выиграна?

— Я, кажется, чего-то не понимаю, — пробормотала я себе под нос. — Эмма Петровна, какая битва, о чем вы?

— Мы требуем у дирекции равноценных условий проживания! В наших путевках ясно написано — двухместные полу-люксы, значит, они должны нам предоставить именно такие… Причем, не только нам с тобой, но и всем пострадавшим вплоть до седьмого этажа

— Где они возьмут столько свободных полу-люксов? — удивилась я.

— Это не наша проблема! — набычилась Эмма. — Тем более, у них наверняка есть резервные номера…

Вдруг толпа заревела и пришла в движение. Я встала на носочки и глянула поверх голов на крыльцо — узнать, что привело народ в такое волнение. Оказалось, что из дверей здания вышла директриса санатория — я узнала ее по описанию Оксаны.

— Товарищи отдыхающие! — зычно проговорила она. — Вопрос улажен! Не волнуйтесь! — Товарищи немного поволновались, но тут же замолкли, приготовившись слушать, что скажет директриса. — Мы решили пойти вам на встречу и открыть резервные номера! — Толпа радостно загудела. — Но номеров не достаточно, их только два… — Вздох разочарования. — Поэтому, я предлагаю, жильцам десятого, девятого и восьмого этажей одну ночь переночевать в четырехместных, пока идет дезинфекция, а потом вернуться в свои…

Тут из толпы вынырнула Марианна, согнав с трибуны-лавочки Светочку, она взобралась на нее и закричала:

— Я живу в пострадавшем номере на десятом этаже! Я и Валя! — из толпы выкатилась Валя и, подбоченившись, встала рядом с подругой. — И я категорически не согласна! Категорически, слышите?! В этом номере нельзя жить не через день, не через неделю! Там нужно делать капитальный ремонт! От влаги вся штукатурка вздулась, проводка намокла! Я уже не говорю о запахе, он назавтра не выветриться…

— Но у нас нет столько номеров! Нет, понимаете? — истерично выкрикнула директриса.

— Тогда возвращайте наши деньги — мы переезжаем в частный сектор!

Директриса ринулась обратно в корпус, не иначе советоваться со своими министрами, толпа же расходиться не собиралась. Только Зорин отделился от нее и подошел ко мне.

— Прикинь! — грустно молвил он. — Номеров нет даже для этих мымр с десятого, а что говорить о нас, наш-то номер не сильно пострадал…

— И чего ты тогда так переживаешь?

— Как чего? — накинулся на меня Юрка. — Ты разве не слышала, что вся проводка намокла?

— Слышала, и что? Боишься темноты?

— Мой мальчик! — взвыл он. — Он нуждается в постоянной подпитке!

Я нахмурилась. Какой еще мальчик? Уж не тот ли, что в штанах? Я знаю, что некоторые мужики именно так называют свое достоинство. Но я ни разу не слышала, чтобы достоинство нуждалось в электрической подпитке… Даже от самого извращенного извращенца!

— Ты, Юра, о чем? — осторожно поинтересовалась я.

— О нем! — гаркнул Зорин, сунув мне под нос свой ноутбук, он, оказывается, все это время был у него в руках.

— Фу, — облегченно выдохнула я. — А уж подумала…

— Аккумулятор надо регулярно заряжать! А если я суну шнур в сеть, а там замыкание? Представляешь?

— Зависнет?

— Крякнет, дура ты бестолковая!

Да, проблема! Если Юркин мальчик «крякнет», Юрка тут же уйдет вслед за ним, как некоторые индийские жены идут на погребальный костер вместе с умершими мужьями. Зорин без компьютера не может прожить и дня.

Тем временем на крыльце опять появилась директриса (как бишь ее, Ираида что ли?), уже в компании с членами кабинета министров — комендантом, администраторшей корпуса и старшей горничной. Встав в позу непоколебимой решимости, — ноги на ширине плеч, руки скрещены на груди — она пророкотала:

— Мы изыскали возможность расселить десять человек, даже одиннадцать, потому что одна из пострадавших, некто Зарубина из триста восемьдесят девятого номера, что на девятом этаже, покинула санаторий только что…

— Но пострадавших двенадцать человек! — вякнула Светочка, норовя спихнуть с лавки-трибуны монументальную Валюшу и забраться на нее самой. — Как быть с остальными?

— Двенадцать, и, как я поняла, только двое из них мужчины…

— Это мы! — взволнованно крикнул Лева. — Мы с Юрой!

— И что делать с этими мужчинами, пока не ясно…

— Что за дискриминация! — взвился Зорин и, расталкивая толпу, ринулся к крыльцу. — Почему вы не знаете, что делать…

— Вообще-то для вас мы номера не нашли, да и незачем, как я считаю, ваши апартаменты практически не пострадали…

— Да что вы говорите?! А проводка?

— … но мы могли бы, — не слушая воплей Зорина, продолжала Ираида, — одного из вас подселить к… — она сощурилась и глянула на список, который держала в руках, — гражданке Юрьевой, соседка которой только что уехала, да я сомневаюсь, что гражданка Юрьева на это согласиться…

— Я не соглашусь! — истерично завопила Светочка, оказавшаяся гражданкой Юрьевой. — Чтобы ко мне мужика… Да как вы могли…

— Конечно, у нас есть еще пустующий люкс, — ехидно заметила директриса. — И если мужчины согласны, я могу поселить их…

— Мы не согласны! — хором прокричала Юрка с Левой.

— Вот видите, — сладким голосом проговорила Ираида. — Значит, придется вам остаться в вашем…

— Я согласна! — не понимая, что творю, выкрикнула я.

— Что? Кто? — опешила она.

— Я, гражданка Геркулесова из номера пятьсот девяносто, согласна поселиться в люксе.

— Леля, ты чего мелешь? — зашипела Сонька, вскакивая. Она так перепугалась, что забыла о своей сидячей забастовке.

— О тебе пекусь, — шепнула я ей на ухо, — чтобы тебе больше не ночевать под лохом…

— Не надо, я не достойна таких жертв…

Но я не стала ее слушать, просто врезалась в толпу и, протолкавшись сквозь строй потных тел, вышла к крыльцу.

— Я согласна въехать в шестьсот шестьдесят шестой номер. Тогда мою соседку Эмму Петровну можно вместе вот с этой горлопанкой, — я кивнула на Светочку, — заселить в резервный полу-люкс. Они давно спелись, им будет весело. А мужиков…

— И тебе не страшно? — раздался из толпы дрожащий голос Левы Блохина.

— Нет, — почти искренне ответила я. Ведь только я знала, что в заколдованном люксе буду жить не одна, а с Сонькой, а в компании с ней мне никакие призраки не страшны.

— Очень хорошо, — Ираида расплылась в фальшивой улыбке. — Значит, инцидент исчерпан.

* * *

ЧЕЛОВЕК с интересом следил за развитием событий. Значит, эта дурная девица собралась селиться в люксе? Поразительная смелость… Или глупость…

Или желание подобраться поближе к тайне…

ЧЕЛОВЕК чуть не застонал, сделав это открытие. Ну конечно, эта неугомонная Леля собралась провести свое собственное расследование! Или стать живцом. Мотылем на крючке. Сыром в мышеловке. Ведь она знает больше других, и наверняка думает, что Катерину с балкона столкнул маньяк. Ха! В этом санатории все думают, что если кто и убил тех двух баб, так это либо маньяк, либо призрак. Какие глупцы! ЧЕЛОВЕК искоса посмотрел на наглую девчонку. Он не хотел ее убивать — слишком молода, а молодых всегда жалко. К тому же не сделала ему ничего плохого…

Но если она хотя бы на шаг приблизиться к его тайне — он убьет ее, не задумываясь!

* * *

Около девяти вечера я въехала в люкс.

Сразу после ужина собрала вещи (в номер пришлось заходить в резиновых сапогах сантехника и в его же респираторе), испорченное выбросила. К счастью, пострадало немногое: дорожная сумка, недавно приобретенные шлепки и халат-кимоно, упавший со стула, на котором висел.

Пока я связывала барахлишко в узлы (положить-то его было не во что), Сонька валялась на пляже, не забывая через каждые четверть часа донимать меня звонками, на которые я не отвечала. В восемь все было готово, в девять я въехала.

Номер был таким же, каким я его помнила. Хорошая мебель, фирменная техника, бездарная акварель на стене. Только балконные борта стали выше — над парапетом появилась дополнительная оградительная полоса из железа со следами свежей сварки.

Я вышла на лоджию, осмотрелась. Горы, море, игрушечные домики, тонущие в зелени, загорающиеся огни рекламы, мигающие огни взлетающих самолетов, далекие огни Курортного городка. Прильнув животом к борту балкона и обхватив руками свежеприваренную оградительную полосу, я перекинула туловище через парапет и глянула вниз. Страшно! Но не настолько, чтобы потерять ориентацию и вывалиться. Отсюда вообще выпасть проблематично. Даже если учесть, что борта были ниже на двадцать пять сантиметров, все равно они были достаточно безопасными…

Балкончик был не таким широким, как наш в полу-люксе. Узкий, длинный, к тому же не прямоугольный, а изогнутый, что естественно — он шел по краю круглой башни. И эта его изогнутость позволяла смотреть не в одном направлении, а в трех — на юг, восток и запад. Это было очень интересно. Отойдя на один край балкона, можно было увидеть санаторский пляж, кафе «Прибой», заброшенный рыбозавод, а высунувшись по пояс и глянув вдаль — центр города: телеграф, рынок, набережную. С другого края был виден дендрарий, скверик у столовой, лечебный корпус и далекий аэропорт. А, свесив голову вниз, можно разглядеть… задний двор.

Что? Задний двор? Я забилась в самый угол восточного края лоджии, подпрыгнула, повисла брюхом на поручне. Точно! Задний двор! Вон пятачок, на котором мы с Гулей прятались от призрака, вон и трухлявый навес, и ржавая бочка, и живая изгородь из сливовых деревьев — как раз через нее продиралось приведение, спасаясь от двух сумасшедших преследовательниц. За ней бетонный забор, в заборе калитка… Стоп! Калитка! Неприметная железная дверка, встроенная в бетон. Наверное, именно через нее в далекие девяностые вороватые работники выносили награбленное… И через нее, не далее, как сегодня, скрылся так называемый призрак! Отлично он, однако, в планировке территории ориентируется. Ай да призрак, ай да сукин сын!

… Неожиданно в дверь постучали. Я вздрогнула и, немного робея, крикнула:

— Кто там?

— Да открывай ты, пока меня не засекли! — донесся до меня раздраженный голос Соньки.

Я открыла. Сонька вползла в номер, воровато озираясь по сторонам.

— Мания преследования? — хмыкнула я.

— Мне показалось, что за мной следят, — приложив указательный палец к губам, прошептала Сонька.

Я выглянула в коридор. Нацепив очки, оглядела его. Никакого намека не преследование не обнаружила — не иначе Сонька на самом деле начала страдать манией. По-моему, в медицине она называется паранойей.

— Хорошо тут, — сказала страдалица, падая на кровать. — Прохладно!

— Вот и говорю, что хорошо. А ты не хотела…

— Я и сейчас не хочу, — Сонька привстала на кровати. — Ты прикинь, каково тут ночью, когда раздаются стоны, и падают картины… — она передернулась. — Б-р-р!

— Стонов я не боюсь! Подумаешь — стоны! И картину можно снять. Задвинем ее за шкаф, и дело с концом! — хорохорилась я. — Зато мы теперь живем в роскошных апартаментах! Спим каждый на соей кровати… Прикинь, Софья, ты будешь дрыхнуть на софе, а не на полу…

— Только, думается мне, ты не по этому сюда напросилась, — подозрительно сощурилась Сонька.

— Как не по этому?

— Так. Не по этому. — Она вцепилась пальцами в мой подбородок и нараспев произнесла. — Ты. Вселилась. Сюда. Потому что. Хочешь. Раскрыть. Преступление.

— Ты с дуба что ли упала? Какое преступление?

— Убийство, какое же еще! Знаю я тебя, — она погрозила мне пальчиком. — У тебя в глазах лихорадочный блеск появился, это не спроста…

— Может, у меня лихорадка.

— Ага! И знаешь, как она называется!? Сыщитская!

— Это еще что такое?

— Ну есть же золотая лихорадка. А у тебя сыщитская. Тебе не терпится раскрыть преступление.

— Глупости! — фыркнула я.

— Ничего не глупости. Тебя хлебом не корми, дай только в расследовании поучаствовать!

— Ничего подобного, — вяло отбрыкивалась я. Почему вяло? Да потому что она права: я обожаю разгадывать тайны. Обожаю совать нос, куда не следует. Обожаю строить из себя мисс Марпл, замечу, без всякого на то основания, потому что еще ни одного преступления я не раскрыла, зато дважды в ходе этих дурацких расследований чуть не погибла.

— Мне даже кажется, — протяжно прошептала Сонька, — что ты специально наш номер залила, чтобы вселиться в этот люкс…

— Да ты что! — разозлилась я. — Ты чего мелешь? Чтоб я… Да чтоб на такое…

— Ты и не на такое способна!

— Чтоб я загубила свою дорожную сумку и китайское кимоно! Чтоб поставила под угрозу сохранность шмоток! Да никогда!

Сонька на мгновение задумалась, потом смущенно пробормотала:

— Н-да, с этим я, пожалуй, погорячилась… Свои драгоценные шмотки ты бережешь, как зеницу ока… — Она тряхнула головой. — Ладно, номер не ты затопила. Но, признайся, сюда ты напросилась по одной причине…

— Ладно, уговорила, — устало согласилась я. — Мне, действительно, хотелось бы знать, что на самом деле произошло. Я, действительно, хочу вывести убийцу на чистую воду. И я, действительно, собираюсь немного тут осмотреться, прикинуть, сопоставить некоторые факты, за кем-то последить — с балкона офигательный обзор, я уже проверила… Дверь на лестницу, опять же, напротив нашей… Но как только я замечу что-то подозрительное, сразу пойду в милицию…

— Стоп-стоп-стоп! — вскочила с кровати Сонька. — Что ты там про лестницу болтнула?

— Ты разве забыла о потайной лестнице?

— Та, про которую вы с Вано говорили?

— Та самая. Она закрыта щитом, а он почти напротив нашего номера…

— И куда, говоришь, она ведет?

— На улицу, куда ж еще, а выходит на задний двор. Так что по ней можно спускаться и подниматься, никем не замеченным.

— Значит, и я смогу ей воспользоваться?

— Конечно, только тяжеловато будет — ступени очень крутые.

— Покажи мне ее.

— Пойдем.

Мы вышли из номера. Щит, как я и говорила, был почти напротив нашей двери, только левее, в самом углу коридорчика. Двери за ним видно не было. Вано был прав — если не знаешь, что она там, ни за что ее не найдешь…

— Ну и где? — уставилась на меня Сонька. — Что никакой двери я не вижу.

— Пошли, — скомандовала я и потянула подругу за руку. — Я тебе покажу.

Мы подошли вплотную к щиту. Я попыталась его сдвинуть. Не получилось. Вспомнив о Ваниных словах насчет какого-то болта, я присела на корточки. Опять водрузила на нос очки. Присмотрелась к мощным деревянным ножкам щита. И увидела шляпку болта, торчащую из левой ноги.

— Есть что-нибудь острое? — спросила я у Соньки.

— Только ногти.

— А пилка?

— Пилки нет. — Она сокрушенно вздохнула. — А зачем?

— Надо отвинтить.

Сонька секунду подумала, потом сняла с шеи цепочку, на которой болтался авангардный прямоугольный кулон.

— Попробуй этим, — предложила она.

Я попробовала. Оказалось, что женские украшения как нельзя лучше подходят для отвинчивания болтов. По этому уже через пару минут мы смогли отодвинуть щит. Увидев дверь, Сонька присвистнула.

Легко справившись с щеколдой, я распахнула ее.

Так как на улице уже темнело, то и на лестничной площадке было сумрачно. Я пошарила рукой по стене и нашла то, что надеялась отыскать, а именно выключатель. Щелкнула пипочкой тумблера. Лестничный проем скудно осветился.

— А на улице не увидят, что тут свет? — опасливо поинтересовалась Сонька. — Вон через окошечки…

— Окна выходят на задний двор, так что вряд ли… Разве что неугомонная Гуля засечет, но кто ее слушает?

Сонька вышла на лестничную клетку, свесив голову, посмотрела вниз.

— Заколебешься подниматься, — буркнула она.

— Ничего, мышцы ног подкачаешь.

Она фыркнула и вернулась в коридор. Я вслед за ней. После мы прикрыли дверь, придвинули к ней щит, но болт заворачивать не стали, рассудив, что свободный проход нам сегодня может пригодиться.

Следующий час я посвятила сортировке вещей (что-то в шкаф, что-то в стирку, кое-что на выброс), а Сонька сборам на свидание. Когда часы показали 10-15, она была готова: волосы уложены, лицо накрашено — губы так и сверкали брильянтовым блеском, шея и запястья обрызганы любимой парфюмерной водой «От кутюр» Живанши. Ни девушка — мечта. Не то, что я. Лохматая, потная бабешка в ситцевом халатике и с не запудренным облезлым носом.

— Пойдешь со мной? — спросила Сонька, перед тем, как покинуть номер.

— В таком виде?

— А что? Будешь оттенять мою красоту…

— Размечталась!

— Лель, ну правда, пошли что ли? Посидим, пивка дернем.

Я на мгновение задумалась. Идти — не идти? С одной стороны оставаться в номере не хотелось, но с другой — не было желания сидеть в надоевшем «Прибое», где одни и те же санаторские рожи. Вот если бы она предложила в Курортный городок скататься или в Сочи, я бы с радостью…

— Давай я попозже приду, — решилась я. — Только уговори пока своих кавалеров хотя бы в центр прогуляться. По городской набережной пройтись. Надоел этот «Прибой», сил нет…

— Тебя на городскую набережную не пустят, — хихикнула Сонька. — Ты там теперь персона нон-грата.

— Да иди ты!

— А если и пустят, то не выпустят. Забьют своими фотоаппаратами и мольбертами прямо на месте! А представители свободных африканских племен станцуют над твоим трупом ритуальный танец!

— Сказочница ты моя, — промурлыкала я, подпинывая Соньку коленом под зад. — Иди уж!

Она ушла, вырвав у меня обещание присоединиться к ней не позже одиннадцати.

Оставшись одна, я прилегла на кровать, чтобы немного отдохнуть и подумать. А думать было над чем. Например, мне не давал покоя вот какой вопрос: была ли связь между двумя смертями жиличек этого номера? Волновал он меня не столько потому, что мне хотелось докопаться до истины, сколько по другой причине, более насущной, а именно: если они погибли от руки одного и того же человека, тогда опасность грозит и мне, так как этот человек маньяк… Потому что убить врага, шантажиста, насильника и так далее по списку — это одно, но скинуть с балкона двух совершенно разных, незнакомых между собой женщин, это другое. В этом преступлении нет логики. На такое способен только маньяк…

Вдруг в этом дурном санатории завелся ненормальный (что не удивительно, тут и нормальный того гляди свихнется), который решил доказать всем, что номер «666» действительно проклят. Сатанист какой или мистик, а, может, просто любитель фильмов ужасов…

Если так, тогда следующей жертвой этого маньяка стану я!

Факт сей меня почему-то не напугал. Скажу больше — развеселил, потому что показался глупостью. Ну, какие тут маньяки, господи ты боже мой! Скорее всего, две бабы что-то не поделили, разодрались на балконе, одна другую и столкнула…