/ / Language: Русский / Genre:detective, / Series: Нет запретных тем

Свидание с небесным покровителем

Ольга Володарская

Он называл себя Габриелем. Ему нравилось значение этого имени: «Моя сила в Боге». Габриель на самом деле ощущал и силу, и божеское покровительство… Только он был убийцей – холодным и беспристрастным, как средневековый палач. И перед тем как встретиться с небесным покровителем, Габриель дал себе зарок: отправить на тот свет пятерых людей… Старший следователь Митрофан Голушко очень переживал за свою жену Марго, тяжело переносившую беременность, и отправил ее в элитный пансионат «Эдельвейс». Самочувствие Марго сразу улучшилось, и вообще ей очень нравилось там отдыхать, пока… по «Эдельвейсу» не прокатилась волна самоубийств! Митрофан сразу заподозрил, что эти преступления слишком похожи на замаскированные убийства…

2009 ru Miledi doc2fb, FB Writer v2.2 2009-08-11 http://www.litres.ru/ Текст предоставлен издательством «Эксмо» 25229c20-d7de-102c-8f5d-80b1f9cc11ee 1.0 Свидание с небесным покровителем Эксмо М.: 2009 978-5-699-36173-1

Ольга Володарская

Свидание с небесным покровителем

День первый

Митрофан

Рабочее утро понедельника старший следователь Митрофан Васильевич Голушко начал, как всегда, с завтрака. По устоявшейся за много лет привычке, войдя в кабинет, он первым делом достал из портфеля бумажный сверток, в котором лежало несколько кусков сыра с плесенью и десяток постных крекеров, положил его на стол, сам уселся на стул и приготовился трапезничать. Обычно стоило ему достать еду, как в кабинет кто-нибудь вламывался, как правило, это был старший опер Леха Смирнов, лучший друг Голушко. Но сегодня ни одна душа не потревожила Митрофана. Он спокойно достал свой завтрак, разложил его на салфетке, заварил себе травяного чая и приготовился поесть, но… Аппетита не было! Та еда, которой он был верен многие годы, вдруг перестала вызывать в нем положительные эмоции. Раньше у него слюнки текли при одном виде вкрапленной в сыр зеленоватой плесени, а теперь Митрофан не чувствовал ничего. Хотя есть хотел! Со вчерашнего вечера Митрофан выпил только стакан кефира, и желудок утробным урчанием напоминал Голушко о том, что надо бы его чем-нибудь заправить. Митрофан поднес ко рту кусок сыра, но через секунду с отвращением вернул бри на салфетку…

«Сальца бы сейчас! – впервые за сорок с лишним лет возжелал Голушко. – С черным хлебушком. А еще картошечки жареной, селедки с луком и стопку водки!»

Эти мысли были настолько нетипичны для него, что сравнить их можно было только с богохульными высказываниями праведника. Митрофан терпеть не мог сало, крайне редко ел жареное, к селедке был равнодушен, а водку не пил вовсе. Так с чего вдруг возник этот порыв отравить свой организм всякой вредной гадостью? Ну просто токсикоз какой-то!

– Добрейшего утра вам, драгоценный Митрофан Васильевич! – донеслось со стороны двери. Подняв глаза от не вызывающего ничего, кроме тоски, завтрака, Голушко увидел входящего в его кабинет Леху. – Трапезничать изволите?

– Угу, – без энтузиазма ответил Митрофан и, сунув в рот кусок сыра, стал его вяло пережевывать. – Хочешь со мной?

– Это? – поморщился Леха. – Не, Мить… Этого не хочу. Сальца бы!

– Я б тоже не отказался, – вздохнул Митрофан.

– Вот ты и прокололся! – радостно вскричал Леха. – А ведь столько лет уверял меня, что его не ешь.

– А я и не ел никогда… Но сегодня вдруг пробило… – Голушко с тоской посмотрел на сыр, затем на Смирнова. – У тебя нет случайно кусочка?

– Не-а…

– А что есть?

– Бутерброды с колбасой… – Видя, как оживился старший следователь, Леха сразу же предостерег: – Только булка сдобная с изюмом, а колбаса с жиром.

– Отлично, неси!

– Да у меня с собой! – обрадовал Митрофана товарищ. Он поставил на стол заплечную сумку и достал из нее полиэтиленовый пакет. В нем стопочкой лежали бутерброды с недорогой вареной колбасой, вид которой обычно вызывал у Голушко приступы тошноты, а нынче – зверский аппетит. – Ты что, и вправду будешь это есть? – недоверчиво спросил Леха, когда Митрофан потянулся к бутерброду. Никогда раньше он не видел, чтоб Голушко употреблял в пищу нечто подобное. – И не стошнит?

– Нн-не-а, – невнятно ответил тот, вгрызаясь в угощение.

– Да, Митя, совсем ты плохой стал, – покачал головой Леха. – Худеешь вон не по дням, а по часам… Не заболел ли?

Голушко и вправду худел просто на глазах. От рождения он был крупным, ширококостным, мясистым (пошел в мать, которую никогда не видел – она спихнула новорожденного сына отцу, карточному шулеру по кличке Базиль), а после двадцати стал неумолимо обрастать жирком. Из-за этого к тридцати годам Митрофан превратился в бугая со свисающим на ремень брюк животом и очень походил на одного из персонажей картины Сурикова «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». И не только из-за комплекции, но еще из-за вислых усов, лысины и налитых щек. Тот, кто не знал Митрофана, мог принять его за обжору и пьяницу, тогда как он был трезвенником и ел, словно птичка. Но при этом оставался толстым и красномордым на протяжении полутора десятков лет. Леха, знакомый с ним все это время, уже и не представлял товарища другим, но в последнее время стал замечать, что Голушко стремительно терял вес и здоровый цвет лица. И если новоявленную бледность можно было еще как-то объяснить: масса тела снизилась, давление вошло в норму, – то отчего Митрофан «таял», Леха не мог взять в толк. Рацион его питания не изменился, спортом он заниматься не начал, таблетки тайские принимать тем более, но сальцо с боков старшего следователя испарялось и испарялось…

Заболел, наверное.

– Мить, правда, что с тобой, а? – обеспокоенно спросил Леха. – Может, глисты?

– Дурак ты, Смирнов, какие глисты? Откуда?

– Из плесени твоей… – Он ткнул пальцем в сыр. – Грязь и несвежие продукты – источник всякой заразы!

Митрофан закатил глаза. Он уже устал объяснять Смирнову, что плесенью сыр искусственно начиняют, а не он сам ею покрывается от долгого лежания. Что же касается всякой заразы, то, по мнению Голушко, гораздо вероятнее ее подцепить, поедая дешевую колбасу, к коей Леха питал необъяснимую слабость. Неизвестно, из чего ее делают. Ладно, если из бумаги, а то, может, из крысятины какой…

– Лех, а из чего эту колбасу производят? – запоздало испугался Митрофан.

– Да из окорочков, наверное, штатовских, – пожал тот плечами. – Ну а для вкуса чесночку добавляют да перчику… – Видя, что Голушко вновь принимается за бутерброд, Леха, пока тот не подчистил весь его завтрак, ухватил одно колесико колбаски и отправил в рот. – Слушай, Митя, я тут супругу твою видел и прям не узнал… Округлилась так… Похорошела… Не знал бы я, что твоя Марго чистый ангел, решил бы, что она из тебя, как вампир, кровушку высасывает… Ну или скандалами до истощения доводит… Сама-то вон какая справная стала, а ты сдуваешься на глазах!

– Лех, я тебе сейчас одно признание сделаю, только ты никому, ладно?

– Ты че, кому? Я могила…

– Марго беременна!

– Да ты что? – радостно подпрыгнул на стуле Леха. – И на каком она сроке?

– Уже шестой месяц!

– Надо же, а я живота не приметил!

– Он у нее маленький, незаметный. Только если разденется, видно…

– Ну, даешь, хохол! И молчал ведь…

– Сглазить не хотел… У нее угроза выкидыша была все это время… – Митрофан тяжело вздохнул, отложив в сторону последний недоеденный бутерброд. – Ты же знаешь, она у меня не самая крепкая и здоровая женщина в мире…

Леха это знал. А также историю знакомства Митрофана с будущей женой. Произошло это два с половиной года назад. Марго тогда работала в элитном борделе «Экзотик», а Митрофан вел дело об убийстве проституток этого самого борделя. Первой погибла гермафродит Афродита, второй толстуха Венера, третьей жертвой могла стать карлица Марго, но благодаря старшему следователю Голушко (а в большей степени его отцу Василию Дмитриевичу) девушка осталась жива. Тут бы всем порадоваться, но Митрофан, влюбившийся в опекаемую им Марго, никак не мог переступить через себя и связать свою жизнь с бывшей проституткой. Марго же не желала оставаться карлицей до самой смерти и пошла на мучительную операцию по наращиванию конечностей. В общем, воссоединились влюбленные только спустя полгода, но зато почти сразу поженились и зажили всем на удивление[1]

Вот только детей завести у них не получалось.

Врачи говорили, что причина в Марго, но при этом успокаивали ее тем, что таким женщинам, как она, с «детским тазом», вообще беременеть противопоказано – не разродишься. Однако она готова была рискнуть, лишь бы подарить супругу наследника (или наследницу – Митрофан, собственно, больше хотел девочку), любимому свекру внука, ну и себе, конечно, отраду…

Но не получалось! Целый год не получалось.

– Я, Лех, так за нее беспокоюсь, – продолжал Митрофан. – У нее первые три месяца токсикоз жуткий был. Рвало не переставая, а теперь приступы обжорства… Главное, раньше ела как Дюймовочка, отец ее насильно кормил, а теперь как слепая лошадь… Все ест, что не приколочено… А потом мучается! То изжога, то колики…

– Изжога – к волосатому младенцу, – со знанием дела изрек Смирнов. У него было двое сыновей, так что в вопросе деторождения он считал себя опытным человеком. – А колики у всех беременных бывают, так что не переживай!

– А я переживаю, – вздохнул Митрофан. – Папаня тоже волнуется… Как клушка над Марго трясется… Уж как рыбалку любит, ты знаешь, а этим летом только на утреннюю ездил, чтоб Марго не оставлять без присмотра…

– Так ты вроде вчера по телефону мне говорил, что Василь Дмитрич укатил на Волгу на все неделю…

– Ну да, уехал. Взял лодку надувную, палатку, снасти и рванул… Но только после того, как я жену в дом отдыха отвез.

– В какой такой дом отдыха? Ты мне ничего не говорил…

– «Эдельвейс» называется.

– Ни фига себе! – присвистнул Леха. – Крутейшее местечко! Путевка туда стоит, как тур по Европе! – Смирнов подозрительно прищурился. – Ты, Митя, что, взятки начал брать?

– С ума сошел?! – возмутился Голушко.

– Тогда откуда бабло? Тридцатку на путевку при нашей-то зарплате выкружить никак невозможно!

– Мне она за три с половиной тысячи досталась!

– Бро-ось, – протянул Леха недоверчиво.

– Да точно тебе говорю! Десять процентов плюс налог…

– С каких это пор МВД стало оплачивать путевки в буржуйские дома отдыха? У нас вроде были только в ведомственные санатории… И то по большому блату!

– Да мне «горящую» предложили! Буквально за несколько часов! Позвонили вечером, спросили: «Хочешь завтра жену в дом отдыха отправить?» Ну, мы с отцом посовещались и решили, что идея хорошая…

– Кто предложил?

– Председатель нашего профсоюзного комитета. А отказалась от путевки небезызвестная тебе Катерина Сергеевна Пухлова.

– Какая еще Пухлова? Знать такую не знаю…

– Лех, да ты что? Это ж секретарша генерального прокурора!

– Ах, Катюня! Ее-то, конечно, знаю! Она у нас личность, не побоюсь этого слова, звездная… – Видя, что Митрофан не совсем понимает его мысль, Леха пояснил: – Бессменная секретарша всех прокуроров. И по совместительству любовница! Она на своей должности уже восемнадцать лет. Прокуроры за это время менялись раз пять, а Катюня… как константа! Бабе за сорок, а все еще умудряется своих начальников раскручивать не только на секс, но и на нехилые подарочки! Один ей квартиру выхлопотал, второй дачу, третий машину помог купить… Вот и нынешний наш прокурор, Слонов, Катюню не обижает! Нам, значит, путевки в ведомственные клоповники, а ей в буржуский «Эдельвейс»!

– Название только какое-то идиотское, – заметил Голушко.

– Почему это?

– Насколько я знаю, эдельвейс – это горный цветок…

– Ну да…

– А дом отдыха находится далеко не в горах… Расположен он на берегу Волги, уместнее было бы его «Кувшинкой» назвать… Или «Ивушкой» какой-нибудь…

– Скажешь тоже – «Кувшинкой»! – фыркнул Смирнов. – Это тебе детский сад, что ли? А «Ивушка» только для забегаловки, где пиво в розлив продают, подходит! Пафосные дома отдыха должны красиво называться! «Эдельвейс» звучит недурственно, как раз под стать местечку…

– Да, местечко замечательное! Я когда Марго туда отвозил, просто диву давался… На территории фонтаны, всякие беседки, бассейн с горками, карусели… К реке лестница ведет, а у причала скутеры, моторки и даже катера. Все в прокат дают…

– Эх, покататься бы на катерке! С ветерочком! Я ведь умею им управлять… Сам знаешь, когда-то речное училище окончил!

– Аренду не потянешь. Я ради интереса спросил, сколько стоит, так чуть не поперхнулся: два часа – десять тысяч!

– Месячная зарплата, – тяжко вздохнул Леха.

– А еще в залог оставить надо какую-то невероятную сумму… Ну, если ты сам за штурвал встанешь… По нашим с тобой деньгам там только катамараны. Марго у меня, кстати, очень любит на них кататься…

– А номер у нее хороший?

– У нее даже не номер, а целое бунгало!

– Ого!

– Да, Леха, представь себе. Там, кроме главного корпуса, еще есть отдельные домики. Маленькие, но очень уютные. А какой с веранды чудный вид на реку открывается…

– Все, Голушко, хватит меня травить! Я тоже в «Эдельвейс» хочу. Хоть одним глазком взглянуть бы, как там что…

– Ладно, поеду Марго навещать – тебя с собой возьму.

– Заметано! – возликовал Леха.

Тут у Митрофана затренькал сотовый телефон. Взглянув на экран, он с улыбкой сказал:

– А вот и батя! Суток не прошло, как уехал, а уже звонит…

– Соскучился.

– Как же – соскучился, – фыркнул Митрофан. – Контролирует! Как маленького… – И, нажав на кнопку приема, сказал в трубку: – Привет, папа, как рыбалка?

– Здорово, сын, – отозвался Василий Дмитриевич. – Да не очень, знаешь ли…

– Что так? Клев плохой? Хотя ты ж на сетку ловишь, так что…

– Мить, я тут труп нашел, – прервал его Базиль.

– Чей? – опешил Митрофан.

– Труп мужчины. Лет эдак сорока. Судя по всему, это отдыхающий из «Эдельвейса».

– И где ты его нашел?

– На катере, принадлежащем дому отдыха… – И добавил после паузы: – Высылай бригаду, похоже, его убили…

Базиль

Убрав телефон в карман, Базиль вновь посмотрел на покойника. Тот лежал со вскрытыми венами на запястье в наполненной водой ванне. Естественно, голый. Мускулистое, немного заплывшее жирком тело начало синеть, но Базиль хорошо рассмотрел на шее кровоподтек. Он запросто мог появиться после того, как «самоубийца», начав отключаться, уронил голову на край ванны, но Голушко не сомневался, что мужчина умер на– сильственной смертью. И у него были на то основания.

Базиль прибыл на речной островок вчерашним вечером. Пока разгрузил лодку, пока палатку разбил, пока сети поставил, уже и ночь пришла. Выпив пару стопок водочки и перекусив бутербродами с салом, Базиль улегся подремать прямо на свежем воздухе. Только уснул, как его разбудил нарастающий шум мощного лодочного мотора. Вскочив испуганно, Базиль бросился к реке, чтобы посмотреть, не рыбнадзор ли. Браконьеров нынче летом наказывали нещадно: штрафовали на несколько минимальных окладов и навсегда лишали членства в обществе «Охотник и рыболов». Базиль состоял в нем лет тридцать и не хотел лишиться своего билета, поскольку планировал по осени съездить к приятелю на Ветлугу, пострелять глухарей.

Спрятавшись в ветках пышного кустарника, Голушко стал вглядываться в даль, туда, откуда в направлении острова двигался катер. Когда тот приблизился достаточно, чтобы можно было рассмотреть все в деталях, Базиль с облегчением выдохнул: не рыбнадзор! Всего лишь прогулочный катер: на борту большими буквами было написано: «Эдельвейс». Сначала он шел быстро, но потом замедлил скорость, а возле острова и вовсе остановился.

«Ну что за гадство такое! – выругался Базиль про себя. – Что им, других мест мало? Нашли куда причалить! Тут комарье злое, берег плохой, не покупаешься. Да и природа никакая, одни кусты…»

Базиль, собственно, именно из-за них этот остров и облюбовал. В зарослях было удобно прятать свой «бивак» от того же рыбнадзора. А еще он был уверен, что тут его никто не потревожит, и вот поди ж ты…

Пока Базиль мысленно возмущался, катер легонько покачивался на воде. Голушко ждал, что сейчас на палубе зажгутся фонари, но ничуть не бывало. Однако уже светало, и он смог увидеть, что тот, кто управляет катером, все еще находится в рубке. Но находился он там недолго. Выключив приборы, человек покинул рубку и спрыгнул с палубы в воду. Именно спрыгнул, а не сошел, перекинув специальный мостик. После чего выбрался из реки на берег и, ни на секунду не останавливаясь, направился куда-то, ловко раздвигая ветки кустарника. Он прошел в каких-то тридцати сантиметрах от укрытия Базиля, но не заметил его. Что Голушко порадовало. Но было и то, что его огорчило, а именно: на человеке оказался плащ-палатка, и ни лица, ни фигуры нельзя было рассмотреть. Кисти рук, высунутые из прорезей, и те были затянуты в перчатки, так что Базиль даже не мог сказать, мужчина это или женщина. Естественно, он больше склонялся к первому, но только потому, что слабо представлял себе даму, умеющую управлять катером, а главное, имеющую на это официальное разрешение…

Да и что представительнице прекрасного пола делать ночью на необитаемом острове?

«А с другой стороны, и мужику тут делать нечего, – сам себе возразил Базиль. – Если только рыбу ловить, но у человека с катера при себе не было никаких снастей… – Тут в голову пришла новая мысль: – А может, у него здесь тайная встреча? А что? Место самое подходящее для этого! А еще для того, чтобы тут что-нибудь спрятать… – Воображение разыгралось еще сильнее. – Или зарыть клад… Или труп! – Но здравый смысл не позволил Базилю развить тему. – Да нет, глупости! Тогда при человеке была бы лопата… Не палкой же он копать будет?»

Устав ломать голову над этим вопросом, Базиль вернулся к месту ночевки. Хотел еще немного подремать, но ему не спалось. Усевшись на перевернутое ведро, достал из сумки бутылку и, налив водки в стакан, залпом выпил. Голушко не был алкоголиком. Но выпить любил. Особенно на природе. А уж под ушицу с костра мог выкушать целую бутылку. По его мнению, никакие омары с шампанским (а уж тем более сыр с плесенью и травяной отвар) не могли сравниться с этим нехитрым рыбацким угощением.

Мысль об ухе вызвала в желудке Базиля урчание. Заглушив его куском сала, Голушко подхватил свою надувную лодку и поволок ее к реке. Пришло время проверить сетки.

Сделав это, Базиль вернулся на берег. Разжег костер и стал чистить выловленную рыбу. Пока орудовал ножом, все на катер косился. То, что тот стоял тут брошенным уже несколько часов, казалось ему странным…

Базиль знал обо всех своих недостатках. И их было немало. Но главным он всегда считал любопытство. Кто бы знал, как он из-за него страдал! Многократно получал по «репе» – это раз, вляпывался в неприятные истории – два, выслушивал выговоры от Митрофана – это три, разочаровывался в своих женщинах – четыре.

И главное, с возрастом порок все чаще давал о себе знать. Обычно Базиль проявлял любопытство по отношению к сыну. Когда тот еще не был женат, старший Голушко то и дело подслушивал под дверью и просматривал личные вещи Мити, в надежде отыскать хоть одно доказательство того, что у «мальчика» существует личная жизнь (как оказалось, зря тешил себя этим – Митрофан жил одной работой). Когда сын женился, Василь Дмитрич несколько поубавил свой пыл, но все равно постоянно лез с расспросами то к нему, то к снохе, а если его любопытство не удовлетворялось, обижался. Базиль понимал, это старческий заскок, как-никак ему уже семьдесят, ругал себя, пытался измениться, но все впустую.

«Что, старый дурень? – говорил он себе постоянно. Вот и сейчас его монолог не отличался оригинальностью. – Забыл про Варвару, которой нос на базаре оторвали? Опять лезешь куда не следует? – И тут же себе возразил: – А с другой стороны, есть мнение, что любопытство – не порок, а раз так…»

Базиль, решительно тряхнув седым чубом, забрался на борт катера.

– Есть кто живой? – зычно крикнул он, заглянув на лестницу, ведущую вниз, туда, где располагалась каюта. – Ау!

Ему никто не ответил, и Базилю ничего не оставалось, как спуститься.

В каюте никого не было, но следы недавнего пребывания человека присутствовали: объедки, пустые бутылки из-под пива, кроссовки с вложенными в них ношеными носками. Базиль бегло осмотрел помещение и шагнул к полуоткрытой двери в санузел. Едва он туда заглянул, как увидел покойника. В том, что лежавший в ванне мужчина мертв, не было сомнений. Поэтому Базиль сразу же выудил из кармана сотовый телефон и набрал номер сына.

Сообщив о трупе, старший Голушко изучил место преступления (именно преступления, а не самоубийства) и самого покойника, еще раз уверился в своей правоте относительно насильственной смерти и вышел из санузла. Он собрался покинуть катер и дождаться приезда милиции на свежем воздухе, но все то же любопытство заставило его задержаться в каюте. Базиль еще раз, уже более пристально, осмотрел ее, и тут внимание его привлек вырванный из блокнота тетрадный лист. Он лежал на кровати, и Голушко в первый раз не заметил его только потому, что не заострял внимания на таких мелочах, как валяющиеся бумажки (а их было немало: обертки от чипсов, чеки, рекламные буклеты и просто скомканные листы). Судя по всему, покойный особой аккуратностью не отличался. Либо просто привык, что за ним убирают, и не замечал такой ерунды, как разбросанные вещи или мусор. Базиля же беспорядок раздражал, поэтому он насилу поборол в себе желание навести чистоту и нагнулся над кроватью, чтобы прочесть, что написано на листке.

«Устал! Нет больше сил. Все как-то разом навалилось… Поэтому лучше уйти… Чтобы никого не мучить, в том числе и себя. В общем, в моей смерти прошу никого не винить. Эту долю я выбрал себе сам…»

Пробежав глазами по тексту еще пару раз, Базиль нахмурился. Если выяснится, что почерк принадлежит покойнику, то у милиции не будет никаких сомнений в том, что тот сам лишил себя жизни. Записка была написана неторопливо, это видно сразу: буквы ровные, строчки не скачут, все знаки препинания расставлены, да еще многоточия эти… Разве будет человек, взявшийся писать предсмертную записку под давлением, как сейчас принято говорить, заморачиваться?

«Вот то-то и оно, – вздохнул Базиль. – Но я-то точно знаю, что на катере был еще один человек, который покинул борт где-то в районе пяти часов утра… Так что если эксперт скажет, что смерть наступила до этого времени, выйдет, что человек в плаще вполне может быть убийцей… Если же позже, то… – Базиль, привыкший доверять своему нюху на преступления, упрямо добавил: – То тогда парня довели до самоубийства! А это, между прочим, тоже статья!»

Сделав этот вывод, Голушко шагнул на лестницу, забрался по ней наверх, вышел на палубу, а затем спрыгнул на берег. Он решил развести костер и согреть воды для чая. Когда Митя с коллегами приедет, не до этого будет, а поесть надо обязательно. Базиль был твердо уверен, что энергия на весь день берется от плотного завтрака. Он всегда употреблял по утрам либо яичницу, либо гору бутербродов. Когда же не было ни яиц, ни колбасы, ни сыра, ни любимого сала, которое Базиль обожал вкушать с бородинским хлебушком, он мог и вчерашнего супчика навернуть. Не то что сын! Митя выпивал чашку пустого чая и бежал на работу, прихватив с собой ломтик мерзкого бри и десяток постных крекеров. Уж как его Базиль ругал, как заставлял по-человечески поесть, а все без толку. И, главное, сноха в этом вопросе встала не на его сторону. Сказала: «Отстань от него, пусть питается так, как ему нравится». Предательница!

Пока Голушко разводил костер, прошло минут десять. Базиль взгромоздил котелок на огонь и принялся готовить себе нехитрые бутерброды с ливерной колбасой и паштетом. Соорудив пяток, он решил сварганить еще столько же, на случай, если Митя не успел позавтракать и его нужно будет покормить. Но не успел Базиль сделать и пары, как ожил его сотовый. Звонил сын, Голушко быстро вытер руки о штаны и взял телефон в руку.

– Пап, твоя помощь нужна! – услышал он сразу после того, как нажал на кнопку зеленой трубки. – Мы стоим на берегу, не знаем, как переправиться к тебе на остров. Лодку обещали дать, но неизвестно когда…

Базиль встал во весь рост и, приложив ладонь ко лбу, посмотрел на противоположный берег. Там действительно стояли люди, четверо, кажется. А чуть позади – автомобиль «УАЗ».

– Это вы там? – решил уточнить Базиль. – Возле «козла»?

– Мы, – ответил Митрофан и помахал рукой. – Приплывешь за нами?

– Ну что с вами поделаешь… Приплыву!

– Лодка выдержит?

– Сразу четверых пассажиров нет… Буду по двое возить… Сначала тебя с Лехой, потом остальных… Кстати, кто там с тобой?

– Ротшильд и Зарубин, – ответил Митя, имея в виду судмедэксперта и фотографа. – Ну, все, пап, ждем, – бросил он напоследок и отсоединился.

Базиль убрал телефон, встал. С сожалением посмотрев на закипевшую воду и горку бутербродов, вздохнул и отправился к лодке. Спустив ее на воду, Базиль погреб к берегу. В свои семьдесят Голушко находился в отличной физической форме, не прилагая к этому никаких усилий. Базиль всю жизнь пил, курил, ел только то, что Митрофан называл «холестериновым ударом по здоровью», а спортом не занимался совсем. Правда, был очень активным. Постоянно выбирался то на рыбалку, то за грибами, то просто погулять по лесу. То и дело что-нибудь чинил, мастерил. А еще защищал женщин от хулиганов, снимал котят с деревьев, отбивал собак у живодеров и носил сломавших каблук девушек на руках. Поэтому перебраться через реку на веслах для Базиля не составляло труда. Быстро преодолев расстояние до берега, Голушко махнул Митрофану рукой.

– Забирайся давай! – скомандовал он. – И ты, Леха, прыгай!

– Я потом, – буркнул Смирнов. – Во второй заход… – И так красноречиво посмотрел на Ротшильда, что Базилю сразу стало ясно, что склочный судмедэксперт возжелал переправляться в авангарде. – Хотя не знаю уж, как ваша, Василь Дмитрич, лодка выдержит такую массу…

– А она и не выдержит, – сказал тот, смерив оценивающим взором сначала высоченного Митрофана, затем такого же крупного, широкозадого Ротшильда и прикинув их суммарный вес. – Так что, Леха, ты запрыгивай, иначе ко дну пойдем.

Смирнов с довольной миной забрался в лодку. Митрофан последовал за ним. Неуклюже шагнув через резиновый борт, он плюхнулся на лавочку. Хоть сын в последнее время и стал гораздо стройнее, грациозности в его движениях не прибавилось. Как был неповоротливым, так и остался. И, похоже, все так же боится воды – вон как опасливо за борт смотрит.

– Не перевернемся, не боись, – успокоил его Базиль. – А пока плывем, я вам расскажу, что ночью видел… – И он стал вводить ребят в курс дела.

Уложился Базиль в две минуты. И ровно столько же времени потребовалось на переправу. Высадив Митю и Леху, он вернулся за Ротшильдом и Зарубиным. Последний, немолодой, кудлатый, похожий на старого сенбернара, сразу стал расспрашивать Голушко о том, что произошло, и тот с энтузиазмом исполнил на бис историю о человеке в плаще, брошенном катере и трупе в ванне. Фотограф выслушал ее с огромным интересом, тогда как медэксперт делал вид, что его больше занимают покачивающиеся на воде кувшинки.

Когда Голушко догреб до острова, первым из лодки выбрался Зарубин. А вот Ротшильд не двинулся с места, пока Базиль не подтолкнул ее к самому берегу. Базиль вслед ему осуждающе покачал головой. Он терпеть не мог людей, подобных судмедэксперту: высокомерных, склочных, неуживчивых, – и удивлялся, как Митя умудряется его терпеть столько лет. Сам он давно бы ему «рога пообломал», но что с него, бывшего зэка, взять?

– Папа, – послышалось с палубы, – можно тебя на минутку?

Базиль торопливо втащил лодку на берег и взобрался на катер. Он решил, что сын хочет вместе с ним осмотреть место преступления, а возможно, спросить его совета, но, оказалось, он жестоко ошибся. Митя звал его не за этим.

– Ты не отлучайся пока, хорошо? – сказал он, преграждая отцу путь к лестнице, по которой уже все, кроме Митрофана, спустились вниз. – Я тут недолго пробуду. Только взгляд брошу, и все… Минут через десять отвезешь меня обратно?

– Куда обратно?

– На ту сторону. Меня там машина ждет. Поеду в «Эдельвейс».

– Хорошо, – буркнул Базиль и сошел по мостику на берег.

На сына он, конечно, обиделся, но не подал виду, чтоб опять не получить от Митрофана нагоняй за любопытство. Но поскольку ничего с ним, с любопытством своим, поделать не мог, то, вместо того чтоб пойти позавтракать бутербродами, двинул к кусту, за которым не так давно прятался, и стал исследовать пространство вокруг него. «Итак, на этом месте я стоял, – рассуждал про себя Базиль, – вон в траве фантик валяется от карамельки, которую я съел. Тогда человек в плаще проходил здесь… – Голушко уселся на корточки и стал внимательно изучать поросшую густой травой землю. – Вроде примята немного… Или мне только кажется?»

Базиль встал и огляделся. Он примерно помнил, в каком направлении ушел незнакомец, и решил попробовать повторить его путь. Раздвинув руками кусты, Василь Дмитрич сделал несколько шагов вперед. Оказалось, что дальше есть пусть узкая, но тропка, и идти стало совсем легко. Прошествовав по ней метров двадцать, Базиль остановился. Он увидел, что в траве что-то белеет. Голушко наклонился и поднял с земли две половинки разорванной игральной карты. Карта была хоть и сырая, но яркая. Как будто из совершенно новой колоды. И изображен на ней был король пик.

В находке не было ничего особенного (мало ли кто ее тут бросил?), но Базиль почему-то, взяв ее в руки, сильно разволновался. Все то же чутье подсказывало ему, что карту выкинул человек в плаще и она что-то символизирует…

«Положу обратно, – решил Базиль, – чтоб Митины ребята нашли. Ведь они тоже будут остров прочесывать…»

С этой мыслью Базиль вернул разорванную карту на то место, где нашел, и пошел дальше. Впереди поблескивала гладь реки. Голушко, продравшись через ивняк, вышел к воде. Здесь берег оказался гораздо хуже, чем в том месте, где причаливал он, зато был песчаным. И на влажном песке явственно виднелся отпечаток подошвы болотного сапога. Больше никаких следов не наблюдалось. Только под ивовым кустом была сильно примята трава. Как будто там долго что-то лежало…

«Лодка, – осенило Базиля. – Незнакомец в плащ-палатке заранее пригнал сюда лодку и спрятал ее в кустах. Убив парня из «Эдельвейса», он пересек остров, спустил свое плавсредство на воду и был таков…»

Придя к этому выводу, Базиль приложил ладонь ко лбу и посмотрел на безмятежную гладь реки. Куда именно поплыл незнакомец, сев в лодку, можно было только гадать. «Как жаль, что на воде не остается следов, – подумалось Базилю. – Тогда Митя смог бы проследить его путь… А так – он даже не узнает, к какому берегу погреб человек в плащ-палатке: к правому или левому… Одно знаю точно, он сейчас далеко отсюда».

Габриель

Базиль не ошибся – человек в плащ-палатке был в это время далеко от острова. Покинув его, он проплыл по реке несколько километров, выбрался на берег, сдул резиновую лодку, сунул ее в заранее припасенный мешок. Туда же отправились болотные сапоги. Вместо них он обулся в вынутые из огромных карманов рыбацких штанов кеды. Закинув мешок за плечо, человек пустился в пеший поход. Преодолев еще два километра, он достиг предпоследнего пункта своего назначения – высокого забора, ограждающего территорию дома отдыха «Эдельвейс».

Человека, мысли о котором в это самое время не давали покоя Базилю, звали Габриелем. Это имя он дал себе сам. В паспорте же у него значилось совсем другое. Не такое звучное. Его он не любил. А вот имя Габриель (древнееврейское) нравилось ему чрезвычайно. «Сила моя – в боге», вот каково было его значение. Символом же имени Габриель была крапива, которая, как известно, обжигает, и это тоже ему импонировало…

Габриель стянул с себя плащ, аккуратно скрутил его и положил туда же, куда спрятал мешок с лодкой и болотными сапогами: под мощный корень вековой сосны, росшей у забора «Эдельвейса». Это был его тайник. Туда помещалось много полезных вещей, например набор инструментов, смена одежды, оружие (или то, что можно было использовать в качестве его – Габриель не пользовался ни огнестрельным, ни холодным), бинокль, резиновые сапоги и самый важный предмет – перчатки. Без них он не мог выйти «на дело», поскольку у милиции не должно появиться ни единого сомнения в том, что жертвы Габриеля покончили жизнь самоубийством. В этом был весь смысл! Для этого он так старался. Следил за будущей жертвой, узнавал ее привычки, распорядок дня, предугадывал планы, изучал номер, где та обитала, присматривался к тем, с кем она общается, а после суммировал полученную информацию и разрабатывал план идеального убийства…

Раздевшись и уложив вещи в тайник, Габриель шагнул к забору и, нащупав руками нужный кусок дерна, убрал его в сторону. Под ним оказалась большая, обложенная целлофаном яма. Это был ход. Габриель специально выстелил его пленкой, чтобы не пачкать одежду. Он терпеть не мог грязь.

Пробравшись по подземному ходу (на деле это был просто лаз длиной в два метра) на территорию дома отдыха, Габриель посмотрел на часы. Они показывали половину девятого. В этот час уже кое-кто встал и сейчас либо бегал по аллейкам парка, либо делал зарядку на своей террасе. Основная масса отдыхающих пока спала. Завтрак начинался в десять, и люди не спешили подниматься со своих удобных кроватей. Та жертва, которую Габриель должен был сегодня убить, точно еще не встала. Хотя он не мог знать этого доподлинно, просто предполагал. Его новая жертва приехала в «Эдельвейс» только вчера, и Габриель не успел ничего о ней узнать. Но он видел ее, и ему стало ясно, что девушка не относится к разряду спортсменок, тем более бегуний. Она и ходила-то медленно, немного вразвалочку. Возможно, у нее была когда-то травма ног. А может, врожденный вывих бедра…

Габриель шагнул к бунгало и заглянул в окно. Благодаря тому, что шторы были не задернуты, он смог рассмотреть и обстановку спальни, и кровать, и лежащую на ней девушку. Она была прекрасна! Тонкое, нежное личико. По-детски приоткрытый целомудренный рот. Длиннющие ресницы, тень от которых лежит на пухлых щечках. Русые волосы до плеч. Бархатные плечи… Тело прикрыто простыней. Девушка спит на боку, положив ладошки под подушку. Спит крепко, что говорит о том, что совесть у нее чиста…

«Какая необыкновенная девушка, – подумал Габриель умильно. – Чистый ангел… – И впервые в его мыслях появилось сожаление. – Я не хочу ее убивать, – пронеслось в голове Габриеля. Но он тут же взял себя в руки и скомандовал себе: – Перестань ныть. Ты должен выполнить свой долг. А раз так, она умрет… – И вновь дал слабину: – Только не сейчас. Пусть еще поживет… Я умерщвлю ее в самом конце. А пока займусь прыщавым юнцом, который стоит последним в списке. Его не жаль! Избалованный, ограниченный, слабый. Судя по дорогим тряпкам, сынок какого-нибудь богатея… Таких, как он, крысят душить надо! Потому что толку от них нет никакого! Вот взять хотя бы того прыщавого… Окончит институт, папенька пристроит его на какое-нибудь тепленькое местечко, и будет этот безвольный, дурной, некомпетентный человечишка делать вид, что работает. И, главное, никто его не уволит, потому что отец – большая шишка! А еще парень женится на какой-нибудь милой, но бедной девушке… Возможно, такой, как та, что сейчас спит в бунгало, положив ладошки под подушку… И испортит ей жизнь. А какие от него получатся дети! Еще хуже, чем он сам… – И Габриель решил: – Он определенно должен умереть сегодня!»

Приняв это решение, он улыбнулся спящей девушке и, развернувшись, зашагал к корпусу, где жил. До завтрака оставалось всего ничего, а ему еще нужно успеть сделать пробежку по аллейке: и для здоровья полезно, и имиджа своего не стоит разрушать – он всем отрекомендовался как любитель утренних кроссов.

Габриель сделал несколько глубоких вдохов и, выйдя на то место, откуда обычно все начинают утреннюю пробежку, пустился трусцой.

В это время телефон Марго, лежащий на прикроватной тумбочке, разразился бодрой мелодией. Это сработал заведенный на восемь сорок пять будильник. Услышав сигнал, Марго наморщила нос, вытащила руки из-под подушки, потерла все еще закрытые глаза и разлепила веки.

Марго

Проснувшись, она прислушалась к своим ощущениям и отметила, что чувствует себя прекрасно. Давно она не вставала с таким удивительным ощущением полного довольства жизнью. У нее ничего не болело, ее не мутило, изжога не мучила, спина не ныла, а ее вечный спутник – зверский аппетит – не раздирал желудок, а всего лишь ненавязчиво напоминал о том, что скоро завтрак…

«Видимо, это от речного простора и свежего воздуха, – сделала вывод Марго. – В городе я задыхалась от выхлопных газов, духоты. Злилась на суетливый люд. Реагировала на раздражающие шумы. Плохо спала… А тут такая благодать!»

Марго с наслаждением потянулась и встала с постели. Босиком прошлепав по теплому полу в ванную, стала умываться. На раковине стояли всевозможные флакончики с жидким мылом, шампунями, ополаскивателями, гелями для душа, но ничем этим Марго не пользовалась. С давних пор она была поклонницей народных средств ухода за внешностью и покупной косметике предпочитала самодельные травяные отвары. Ванну принимала с чистотелом, лицо протирала отваром ромашки, волосы ополаскивала крапивой, а мылась самым обычным детским мылом.

Приведя себя в порядок, Марго вернулась в комнату, открыла холодильник, достала коробку сока и направилась с ней по винтовой лестнице на второй этаж, чтобы выйти на балкон. Вид оттуда открывался изумительный! Перед глазами и далекий лес на соседнем берегу, и река, и причал. А если свесить голову вниз, то можно увидеть, как по тенистой липовой алее трусят любители утренних кроссов. Сейчас, например, на ней было сразу трое бегунов. И одного из них Марго знала. Это был Сережа, ее сосед по столу, приехавший в «Эдельвейс» с супругой. Вчера за ужином он объявил всем, что вернется к забытой в последнее время привычке бегать по утрам, и вот, видимо, решил свое слово сдержать. Давалось ему это с большим трудом! Сережа передвигался еле-еле, сильно потея и задыхаясь. Что говорило о том, что привычка бегать была забыта не в последнее время, а очень и очень давно…

Улыбнувшись своим мыслям, Марго допила сок. Постояла немного, подставляя лицо ласковому ветерку, и вернулась в дом. Сменила халат на платье. Включила телевизор и стала смотреть мультфильмы. Показывали «Ну, погоди!». Марго знала все серии наизусть, но все равно не могла оторваться. Точно так же, как не могла оторваться, к примеру, от «Красотки» или «Бриллиантовой руки». Муж ее в этом не понимал. Он считал, что, когда знаешь, чем все кончится, смотреть неинтересно. А вот Марго придерживалась другого мнения. Переживать приятные моменты можно бесконечное количество раз, ведь так? Не случайно же мы постоянно воскрешаем в памяти самые радужные события! Все равно что любимое кино смотрим…

– Риту-уля! – услышала Марго через дверь пронзительный голос обитательницы соседнего бунгало Инессы. – Вы проснулись?

– Да, да, иду, – откликнулась Марго. Она просила соседку не называть ее Ритой, но та словно не слышала. – Секунду!

Вырубив телевизор и схватив шаль, которой накрывала плечи от ветра, Марго выскочила за дверь.

Инесса ждала ее, сидя на подвешенных к балке веранды качелях. Это была женщина лет сорока, рыхловатая, белокожая, миловидная. Ее светлые волосы были уложены в замысловатый пучок на макушке, лицо тщательно подкрашено, а полные ноги втиснуты в узкие туфли на каблуках. Инесса очень за собой следила, считая, что просто обязана хорошо выглядеть, поскольку является известным человеком (она вела «Книжное обозрение» на региональном телевидении). Тот факт, что за то время, пока она пробыла в «Эдельвейсе», ее ни разу никто не узнал, Инессу не останавливал. Она очень гордилась тем, что работает на телевидении, и не уставала всем об этом сообщать. Еще она писала стихи и вполне прилично пела романсы. Была одинока, впечатлительна и не по возрасту романтична.

– Доброе утро, – поздоровалась она с Марго. – Как вам спалось?

– Прекрасно, – ответила та после приветственного кивка. – Я тут сплю как убитая…

– Завидую вам белой завистью! – воскликнула Инесса, слезая с качелей, подхватила Марго под руку и увлекла ее по аллее в сторону главного корпуса, в котором располагалась столовая. – Я вот страдаю бессонницей. Думала, хоть тут, на свежем воздухе, ситуация изменится, ан нет. Часа на три отключаюсь, а потом хоть глаз коли…

– Вы бы снотворное попробовали…

– Попробовала один раз, так в больницу угодила с отеком легкого. Аллергия у меня на него оказалась. А народные средства, типа луковицы под подушкой или стакана теплого молока перед сном, увы, не помогают…

Инесса собиралась развить тему (о своей бессоннице она говорила почти так же много, как о работе на телевидении), но тут увидела, что к крыльцу главного корпуса подкатывает милицейский «уазик», и обеспокоенно пробормотала:

– Этого еще не хватало! Милиция зачем-то прикатила… – И, испуганно посмотрев на Марго, спросила: – Уж не случилось ли чего?

– Да нет, скорее всего, – ответила та, узнав машину. – Думаю, это мой муж решил воспользоваться казенным транспортом в личных целях…

Мысль ее нашла подтверждение в следующую минуту, когда из салона показалась лысая голова Митрофана. Вообще-то супруг собирался приехать к ней только через три дня, но, зная, как он за нее переживает, Марго не удивилась, увидев его в «Эдельвейсе» уже сейчас. Единственное, что вызвало у нее недоумение, – это то, что явился он не один, а в компании стажера Славика. Был бы с ним Леха Смирнов, еще ладно, но юному оперативнику Митрофан пока в дружбе отказывал…

– Ритуля, – окликнула Инесса засмотревшуюся на мужа Марго, – который из троих (хотя нет, двоих, шофер не в счет) твой супруг?

– Тот, что высокий.

– Симпатичный, – проговорила та после паузы. Было ясно – она кривит душой, но Марго уже перестала обращать внимание на то, что все считали Митрофана недостойным такой молодой и красивой супруги, как она. Инесса не была исключением. По ее мнению, с хорошеньким Славиком Марго составила бы более гармоничную пару. – А почему он не один приехал, а с компанией?

– Сейчас узнаем, – сказала Марго и, высвободив свой локоть из цепких пальцев Инессы, направилась к Митрофану.

Тот стоял к ней спиной и о чем-то разговаривал с водителем «уазика», поэтому приближения супруги не заметил. Она же, подойдя, встала на цыпочки и чмокнула его в шею (выше она не дотягивалась). Митрофан вздрогнул и обернулся.

– Привет, – поздоровалась Марго и вновь попыталась его чмокнуть, но супруг, покраснев от смущения, придержал ее за плечо и шепотом сказал:

– Не надо, я при исполнении.

– А я думала, ты приехал меня навестить…

– Я приехал тебя забрать. В том числе…

– Как забрать? Почему?

Он не ответил. Вместо этого спросил невпопад:

– Ты не знакома с Сидоровым Геннадием Олеговичем?

Секунду подумав, Марго покачала головой.

– Крепыш среднего роста… Бритый. На предплечье татуировка.

– Да не знаю я такого! А что, должна?

– Он тоже тут отдыхал… Я думал, ты могла с ним в столовой, например, познакомиться… Ты ж у меня барышня общительная, – и он красноречиво посмотрел на Инессу, усевшуюся на лавку, чтобы подождать Марго.

– Эта женщина живет в соседнем бунгало, с ней я, естественно, познакомилась. Еще знаю тех, кто со мной за столиком сидит. Больше никого. Я здесь еще только сутки пробыла.

– А она? – спросил Митрофан, указав подбородком на Инессу.

– Она приехала на день раньше. Тут вообще-то заезд был в субботу. Основная масса прибыла в «Эдельвейс» именно тогда.

– Не могла бы ты позвать свою подружку для разговора?

– Могла бы. Но только после того, как ты мне скажешь, что случилось… – Она испытующе посмотрела на супруга: – Кого-то убили, я правильно поняла?

– Тот, о ком я тебя спросил, мертв. Его труп обнаружили два часа назад на принадлежащем дому отдыху катере. Пока точная картина происшествия не ясна, но на первый взгляд – явное самоубийство. Даже записка предсмертная имеется…

– Но есть сомнения, да?

– Свидетель утверждает, что… – Он не договорил, поскольку к нему подлетел худой, загорелый до черноты мужчина (Марго уже дважды его видела: вчера он катал детей на скутере, а сегодня совершал пробежку по аллее) и стал возмущенно восклицать:

– Товарищ милиционер, вы мне точно скажите, когда вернете катер! Он, между прочим, больших денег стоит, и я за него отвечаю! Если с ним что-нибудь случится, я до пенсии буду работать за «спасибо», потому что вся моя зарплата пойдет на то, чтобы покрыть убытки…

– Не волнуйтесь, катер вам вернут в целости и сохранности сразу после того, как мы проведем его тщательный осмотр.

– Да сколько ж можно? У меня уже два клиента своей очереди на аренду ждут, а вы все…

– Сколько понадобится, столько и будем осматривать, – отбрил его Митрофан и, кивнув Марго, зашагал к лавочке, на которой сидела Инесса. Та, завидев его приближение, привстала, всем своим видом показывая, что готова помогать следствию, хотя на деле, как показалось Голушко, ей было просто любопытно узнать, что произошло.

– Здравствуйте, – поприветствовал Инессу Митрофан. – Я старший следователь Голушко. А вы?..

– Инесса Максимовна Милова, – отрекомендовалась та. – Чем могу служить?

– Ответите на пару вопросов? – Инесса кивнула. – Вы знали гражданина Сидорова Геннадия Олеговича? Хотя о чем это я… – Он полез в карман штанов, достал полароидный снимок и протянул Инессе. Когда Марго тоже попыталась на него взглянуть, Митрофан не дал ей этого сделать, объяснив свое нежелание показывать жене фотографию так: – Там покойник снят, а тебе в твоем положении ни к чему сейчас всякие ужасы видеть! – И, не слушая заверений Марго в том, что вид мертвеца никак не повлияет на течение ее беременности, обратился к Миловой: – Так что, Инесса Максимовна, узнаете этого господина?

– Да, узнаю, – ответила та слабым голосом и поспешно отдала снимок Митрофану, чтоб больше не видеть запечатленного на нем мертвеца – Инесса ужасно боялась покойников. – Он сидел в столовой за соседним столиком… Я даже пыталась с ним заговорить, когда мы столкнулись в фойе, но он на контакт не пошел.

– Почему, как считаете? Был по жизни нелюдимым человеком или же просто в тот момент находился не в лучшем расположении духа?

– Скорее последнее. Дело в том, что мы приехали в «Эдельвейс» почти одновременно. Я на такси, а покойник… – Она сконфузилась и поправилась: – В смысле будущий покойник… В общем, господин с фото…

– Геннадий Сидоров.

– Да, Геннадий Сидоров. Так вот, его привезли друзья на огроменном джипе. Их было трое. Все, кроме водителя, поддатые, веселые. Балагурили, гонялись друг за другом, как дети, даже на каруселях покатались. И Геннадий не отставал от остальных, так что…

– Когда же изменилось его поведение?

– Да на следующий же день. На завтрак он пришел хмурый. Я решила, что у него похмелье, но потом смотрю – он пьет пиво, затем с фляжкой коньяка его на балконе заметила. Короче говоря, здоровье он свое точно поправил, но веселее не стал. В обед почти ничего не ел. Поковырялся в тарелке (у нас тут кормят как в первоклассных ресторанах) минут десять и к себе пошел. Мужики его в бильярд играть звали, в волейбол, а он только головой мотнул…

– Больше вы его не видели?

– Почему же? Видела еще один раз… Уже вечером.

– Вчера?

– Да, вчера вечером, – терпеливо повторила Инесса. – Если не сказать ночью. У меня с балкона открывается прекрасный вид на реку и причал. Там посидеть – одно удовольствие. Чайку попить, подумать, помечтать… А какие стихи на ум идут, когда такая благодать перед глазами!

– Можно ближе к делу, Инесса Максимовна?

– Я как раз к тому и веду, – обиженно буркнула она. – Я сидела на балконе. Время было около полуночи. Смотрю, Геннадий этот к причалу идет. У нас прокат круглосуточный, и плавсредства можно арендовать в любое время. Вот он как раз это сделать и решил. Я видела, как он подошел к одному из катеров, осмотрел его, а потом двинулся в будку, где прокатчики сидят.

– Он сразу отплыл?

– Нет. Минут через двадцать. Когда вышел из будки, направился не к катеру, а к корпусу. Наверное, теплые вещи решил взять – ночью тут прохладно. Я, кстати, тоже замерзла на балконе, поэтому зашла в дом, оделась потеплее, чай заварила. Когда вновь вышла на балкон, Геннадий уже забирался на борт.

– Он был один?

– Да.

– Вы уверены?

– Конечно, уверена.

– А пока он ходил за теплыми вещами, как думаете, никто не мог забраться на катер незамеченным?

Инесса на мгновение задумалась, после чего неуверенно проговорила:

– Да нет, скорее всего… Хотя… – Она опять погрузилась в размышления и на сей раз молчала, насупив свои тщательно нарисованные брови, гораздо дольше. – В принципе, мог бы. Тот катер, который Геннадий выбрал, был последним в ряду и находился в близком соседстве с сараем для инвентаря. Тень от его крыши падала на левый борт, и в этой тени мог спрятаться кто угодно…

– Что ж, спасибо, Инесса Максимовна, вы нам очень помогли…

Милова с достоинством кивнула. По лицу было видно, что ей хотелось расспросить старшего следователя о происшествии, но она не решилась. Марго замечала, что ее супруга многие побаиваются, уж очень суровый был у него вид. Вместо этого Инесса обратилась к Марго:

– Ритуля, вы идете на завтрак?

– Идет, – ответил за нее Митрофан. – А сразу после еды собирает вещи и едет со мной в город…

– Что за глупости? – нахмурилась Марго. – С чего бы это мне отсюда уезжать?

– С того, что я так сказал! – рыкнул муж.

Возглас Митрофана так напугал Инессу, что она вздрогнула всем телом и стала пятиться к столовой. Марго же, улыбнувшись, возразила:

– Никуда я не поеду.

– Еще как поедешь! В этом чертовом доме отдыха творится невесть что, ты не можешь тут оставаться! – И, видя, что его слова не произвели особого впечатления на супругу, добавил более мрачно: – Одного из отдыхающих убили, хочешь стать следующей?

– Ну, во-первых, ты сам говорил, что картина происшествия еще не ясна, а во-вторых, даже если смерть Геннадия была насильственной, то я очень сомневаюсь в намерении убийцы искоренить всех отдыхающих «Эдельвейса»…

– Да ты пойми, я беспокоюсь не только за твою жизнь, но и за здоровье! Тебе нервничать нельзя и все такое…

– Мить, я себя никогда так хорошо не чувствовала. В кои-то веки у меня ничего не болит. И сплю на удивление хорошо… – Она легонько погладила его по руке. – Можно, я останусь, а?

Митрофан, шумно выдохнув в усы, проворчал:

– Ладно уж, оставайся пока. Но как только у меня появится хоть одно неоспоримое доказательство того, что Сидорова убили, заберу тебя, ясно?

Марго кротко кивнула.

– А теперь дуй в столовую! Тебе витамины нужны, а у вас тут, насколько мне известно, на завтрак свежевыжатые соки дают.

– Нам здесь чего только не дают, – подхватила Марго. – И икру, и семгу, и коктейли из морепродуктов, и муссы фруктовые, и твой любимый бри… Хочешь, я чего-нибудь тебе принесу?

– Еще не хватало беременную жену объедать…

– В меня все равно завтрак целиком не влезет. Я тут даже есть меньше стала…

Но Митрофан ее уже не слушал, его схватил за руку стажер Славик и стал что-то взахлеб рассказывать. Марго, помахав мужу рукой, отправилась в столовую.

Когда она вошла в помещение, почти все присутствующие уже доедали десерт. Марго прошествовала к своему столику, поздоровалась с соседями. Компанию ей, кроме Сергея и его супруги Кати, составлял еще молодой человек по имени Петр. Первые были деловыми людьми, имели свой семейный бизнес, а второй учился в университете. Кажется, на третьем курсе. Парень был очень странным: то сумрачно молчал, то трещал без умолку, сопровождая свою глупую болтовню диким смехом. Внешний вид его тоже вводил Марго в ступор, хотя ее трудно было удивить, поскольку полтора последних года она работала в школе и привыкла к подросткам всякого вида. Кого среди ее учеников только не было! И металлисты, и панки, и нацы, и рэперы. В последнее время появилось много готов и эмо. Среди школьников стало модным рядиться в темное, иметь бледный вид и рассуждать о смерти. Петр был из таких. При этом Марго не могла понять, к какому течению он принадлежит. Парень носил черные одежды и серебряные украшения, как гот, и косую челку и значки, как эмо. То ли все не мог определиться, то ли просто не вникал в тонкости. Хотя в его возрасте пора было сделать и то и другое, все ж не шестиклассник сопливый, а студент. Но Петя для своего возраста был слишком инфантилен. Насколько Марго успела узнать, у него был очень богатый и влиятельный отец, и отпрыска, судя по всему, просто перебаловали.

– Вы слышали? – вскричал Петр, стоило Марго опуститься на стул. – Слышали, что случилось?

– Вы, Петр, о чем? – переспросила она, прекрасно понимая, что именно привело парня в такое возбужденное состояние.

– Да вы че, не в курсах?! У нас тут чувак один ночью вены вскрыл!

От его вопля Катя поежилась, а Сергей наморщил свой костистый нос и проговорил:

– Кошмар какой-то, я ведь его довольно хорошо знал!

– Да, – подхватила его супруга. – Сидоров был самым крупным поставщиком офисной оргтехники. Практически монополистом. Мы с ним сотрудничали. Естественно, и вне работы иной раз пересекались. На балу у губернатора, например. Или на вручении наград «Предприниматель года». Он, между прочим, дважды выигрывал…

– Непонятно тогда, зачем столь успешному человеку кончать жизнь самоубийством, – пробормотала Марго.

Сергей только собрался ответить, как его перебил Петр.

– Люди так ограниченны! – вскричал он и шарахнул чайной ложкой, которой ковырялся в суфле, об пол. Его худые руки, торчавшие из широких рукавов футболки, как два карандаша из стакана, ходили ходуном. – Они думают, что желать себе смерти могут только неудачники!

– А разве нет? – опасливо покосившись на него, спросила Катя.

– Конечно же, нет! Что хорошего в этом мире? Кругом одна грязь и жестокость! И люди все мразь… – Он так раскраснелся, что прыщи на его лице стали менее заметными. – Как говорится, весь мир бардак… Остановите землю, я сойду!

– Нет, ну зачем же так категорично, – зачем-то вступила в спор Марго. – Люди все разные… Да и, кроме грязи, в этом мире существуют другие вещи… Дружба, например, или любовь…

– Все это самообман! Ни дружбы, ни любви не бывает! Это все сказочки!

– Петя, ты пока очень молод, а жизнь длинная, и ты еще встретишь хороших, искренних людей…

Он не дослушал. Тряхнув своими сальными волосами, вскричал:

– Как же я ненавижу эту жизнь! И как завидую тому чуваку, что осмелился покинуть ее! – И он с увлажнившимися глазами выскочил из-за стола и убежал, смешно подбрасывая острые коленки.

– Какой нервный парень, – проворчала ему вслед Катя. – А отец у него точно робот. Никаких эмоций. Да и мама… Вся из себя леди.

– Вы знаете Петиных родителей? – полюбопытствовала Марго.

– А вы разве нет? Странно… Отец его —главный архитектор нашего города, Олег Павлович Синицын. У матери нотариальная контора. Любое строительство, которое вы затеяли, должно быть одобрено Петиным отцом, а сделки заверены его матерью.

– Бабки лопатой гребут, – подключился Сергей. – Да и не только их… Жадные очень. Я слышал, что Петин отец за то, что одобрил проект торгового центра, который не вписывался в общую архитектуру, получил «Ауди А6». И по фигу, что у него есть «Q7», машинка стоимостью полтора лимона никогда не помешает…

– В общем, не до сына им, – перехватила инициативу Катя. – Откупятся от мальчишки навороченным сотовым, мотоциклом или поездкой вот сюда… А его к психиатру надо было водить… С детства.

– Пороть его надо было, – возразил муж.

– Ребенок и так ласки не видел, а ты – пороть! – Катя вздохнула. – Мне Петю, честно признаться, жаль… Парню двадцать лет, возраст замечательный, в самый раз влюбляться, хулиганить, жить на полную катушку, а он только о смерти думает…

– У них сейчас это модно, не обращай внимания, – перебил ее Сергей. – Поболтает и перестанет! А вот то, что Сидоров вены вскрыл, это да… Неожиданно!

– А я не удивляюсь. Сам же говорил, что у него неприятности какие-то с ОБЭПом начались.

– Ну и что – неприятности? У кого их не бывает? Нас вот с тобой год назад на какие бабки налоговики опрокинули, и что? Оклемались и дальше живем…

– У всех психика разная, – как всегда, нашлась что возразить Катя. – К тому же мы с тобой друг друга поддерживали, а у Сидорова жена – сикушка малолетняя. Одни тряпки на уме да фитнес…

– А еще стриптизеры да манекенщики, – хохотнул Сергей. – Весь город знает, что Генка с рогами ходит…

– Слушай, Сережа, а что, если это до Генки дошло, вот он и?.. – Катя чиркнула своим длинным ногтем по запястью.

– Чтоб Сидоров из-за бабы вены себе порезал?.. Не… Не верю!

– А вот я слышала одну историю…

И Катя стала взахлеб рассказывать о любовной драме знакомого своего знакомого, которую Марго решила пропустить мимо ушей. Сплетни о покойном Геннадии она выслушала с пристальным вниманием, чтобы пересказать их мужу, личные же истории посторонних ее не волновали вовсе. Отключив слух, Марго принялась за завтрак. Пока ела вкуснейшие оладушки, вспоминала все, что узнала о Сидорове, и размышляла о том, что проблемы с ОБЭПом вкупе с крахом личной жизни вполне могли привести человека к самоубийству. Коль Сидоров приехал в «Эдельвейс» один, без супруги, значит, у них действительно что-то разладилось…

За этими думами Марго не заметила, как подчистила весь свой завтрак. Это не укрылось от глаз соседей.

– Смотрю, у вас отличный аппетит! – весело сказала Катя. – Завидую вам: кушаете довольно много, а остаетесь стройной…

– На самом деле я очень сильно в последнее время поправилась. Мой нормальный вес – сорок три килограмма, а сейчас больше пятидесяти…

– Не смешите меня! Пятьдесят! Мне б столько весить… – Катя со вздохом похлопала себя по мясистому животу. – Я же вешу восемьдесят! Да и Сережа у меня что-то поправляться начал, а ведь раньше как Аполлон был…

– Я и сейчас хоть куда, – нисколько не обиделся супруг. – А скоро опять в привычную форму войду, я ж теперь по утрам бегаю…

– А вы, Катя, к мужу присоединиться не хотите? – поинтересовалась Марго.

– Нет, ни за что! Я в последнее время без снотворного спать не могу. Поэтому вечером обязательно принимаю таблетку…

– И утром глаза разлепить не может, – закончил за нее Сергей. – Да и ночью спит так, что пушкой не разбудишь. Я сколько раз пытался ее на бок перевернуть, чтоб не храпела, никак…

– Не ври, я не храплю! – возмутилась Катя. – Только посапываю.

– Ну конечно…

– А я говорю – не храплю!

– Ладно, не поленюсь сегодня, запишу на диктофон твое «сопение»…

– Вот и запиши, а иначе не поверю.

И она, показав ему кулак, вышла из-за стола. Сергей хохотнул, подмигнул Марго и поспешил вслед за женой. Проводив соседей взглядом, она подумала, что у супругов Марченко почти идеальные отношения: крепкие, душевные и в то же время легкие. У них с Митей не такие. Муж Марго был человеком довольно угрюмым, очень серьезным и ужасно правильным. С ним не повеселишься! И вот так, болтать ни о чем, как супруги Марченко, они не болтали. А уж когда Марго с Базилем начинали перемывать кости кому-нибудь из общих знакомым, Митрофан закатывал глаза и уходил в другую комнату, чтобы не слышать, как они сплетничают. А еще Митя не понимал многих шуток. И подтрунивать над ним было нельзя. Он обижался на невинные подколы, замыкался и весь день ходил с несчастной физиономией. В общем, жить с Митей было непросто. Но Марго не променяла бы своего угрюмого, серьезного и правильного мужа ни на кого другого. А все потому, что такого чистого, порядочного, преданного человека на свете больше не было! Ее Митя был уникален. А еще очень красив. И не только душой. В отличие от всех, в том числе самого Митрофана, Марго считала его очень привлекательным мужчиной. Особенно ей нравилась его лысина. И рост! И добрые карие глаза. И пухлые губы под щеткой усов. И даже сами усы, хотя до встречи с Митей она терпеть не могла мужчин с растительностью на лице…

– Судя по мечтательному виду, вы сейчас думаете о каком-нибудь красавчике типа Орландо Блума, – услышала Марго над своим ухом и, вздрогнув от неожиданности, подняла глаза. Возле ее столика стоял незнакомец в синих джинсах и голубой футболке в обтяжку. Стройный и франтоватый. – Я слышал, именно его признали в этом году самым сексуальным мужчиной планеты, – продолжил он, одарив Марго ослепительной улыбкой. – Хотя, на мой взгляд, он чересчур смазлив…

– На мой – тоже, – пробормотала Марго, поднимаясь из-за стола. Мужчина поспешил ей помочь, отодвинув стул. – Спасибо, – поблагодарила его Марго и заторопилась к выходу. Кавалер заспешил следом.

– Разрешите представиться? – проговорил он, нагнав ее и преградив дорогу. – Макс Радов. А как зовут вас?

– Маргарита…

– Великолепное имя! И так вам подходит…

Марго натянуто улыбнулась. Макс, что и говорить, был мужчиной видным и к себе располагающим, но его намерения были уж слишком очевидными.

– Позвольте проводить вас? – промурлыкал он, подставляя согнутую в локте руку.

Марго сделала вид, что не заметила ее, и в ответ сказала:

– Меня там муж ждет, поэтому не стоит…

Но от Макса было не так легко отделаться.

– Маргариточка, не обманывайте меня, – тоном воспитателя детского сада, журящего ребенка, сказал он. – Я узнавал, вы отдыхаете здесь одна…

– Узнавали? – удивленно переспросила Марго.

– Уж простите… – Он развел руками. Улыбка с его лица не сходила, и Марго подумалось: как это у него скулы не сводит? Понятно, что отличные зубы надо обязательно демонстрировать, но не беспрестанно же! – Дело в том, что я сразу вас заметил… И вы меня заинтересовали чрезвычайно – давно мне не приходилось видеть таких прекрасных женщин… – Макс бросил на Марго короткий заинтересованный взгляд, выясняя, как на нее подействовал его комплимент. – Вы само совершенство! – добавил он, не заметив на лице Марго ничего, кроме вежливого внимания. – Можно сказать, я влюбился в вас с первого взгляда…

Тут уж Марго не выдержала: расхохоталась (мужские приемчики соблазнения ее всегда смешили). Однако Макса это не смутило, и он продолжал, но уже другим тоном, не восторженным, а немного грустным:

– Вы можете смеяться надо мной, но я действительно…

– Макс, вы простите меня, – перебила его Марго, – но мне на самом деле нужно идти…

– Давайте покатаемся сегодня на лодке?

Марго покачала головой.

– Сходим в ресторан?

Она вновь повела подбородком.

– Просто погуляем?

«Не отстанет!» – подумалось Марго, и она сказала:

– Возможно…

– Вы сделали меня самым счастливым человеком на свете! – возликовал он.

«Опять переигрывает», – вздохнула про себя Марго, а вслух произнесла:

– До свидания, Макс! – И, обойдя осчастливленного Радова, зашагала к выходу.

Митрофан

Все то время, что Марго разговаривала с Максом, ее супруг стоял в фойе и наблюдал за происходящим. Он заглянул в столовую, чтобы узнать, за каким столиком сидел покойный, и записать имена его соседей, но тут увидел супругу, мило болтающую с каким-то красавчиком, и позабыл обо всех делах.

Несмотря на то что Митрофан доверял жене, чувство жгучей ревности терзало его постоянно. Причин для этого было две. Первая – неуверенность в себе. Вторая – бывшая профессия супруги. Митрофан знал, что имеет малопривлекательную внешность. Поэтому никогда не мечтал о красивых женщинах, считая себя недостойным их. Первая его жена была «серой мышкой», и это Голушко устраивало. А вот во второй раз Митрофана угораздило жениться на красавице. Когда Марго была карлицей, он еще как-то мирился с тем, что у нее прекрасное лицо, но, когда она сделала операцию и превратилась в эталон красоты, комплекс неполноценности начал развиваться в Мите со стремительной силой. Сам-то он любил жену не за внешность, но остальные «клевали» именно на нее. Марго не могла спокойно ходить по улицам, к ней постоянно приставали мужчины. И Митрофан, зная об этом, просто-таки сатанел. Особенно если в этот момент ему вспоминалось, что когда-то Марго спала со всеми, кто мог себе позволить купить ее «любовь». И пусть она уверяла, что не получала от этого никакого удовольствия, а Базиль твердил, что из бывших проституток получаются самые лучшие жены, Митрофан все равно страдал от раздирающей душу ревности…

Как сейчас, например!

Мужчина, болтающий с Марго, был, кроме того, что хорош собой, еще и богат. Явно дорого одет, и часы на руке золотые. Да и вообще! Раз отдыхает в «Эдельвейсе», значит, имеет доход не менее ста тысяч в месяц. А Митрофан? Мало того, что толст и лыс, так еще зарабатывает жалкие двадцать тысяч… И шутить не умеет! Не то что красавчик. Вон как Марго заливается, слушая его…

Сомкнув челюсти так, что скрипнули зубы, Митрофан сделал несколько шагов вперед. Решил послушать, о чем жена с красавчиком болтает. И вот что донеслось до его ушей:

– Давайте покатаемся сегодня на лодке?

Марго покачала головой. Но, как показалось Митрофану, не очень решительно.

– Сходим в ресторан? – не отставал красавчик.

Жена вновь ответила молчаливым отказом, но, как и в предыдущий раз, недостаточно твердо. Надо было резко сказать нахалу «нет», а Марго только своей прекрасной головкой качает.

– Просто погуляем?

«Пошли его подальше! – взмолился Митрофан мысленно. – Можно даже матом! Я хоть и не переношу, когда женщины нецензурно бранятся, но тебе прощу…»

– Возможно, – услышал он мелодичный голос жены, а потом радостный вопль красавчика:

– Вы сделали меня самым счастливым человеком на свете!

«А я из тебя сейчас котлету сделаю», – прорычал Митрофан про себя. Но так и остался стоять на месте. Потому что был противником кулачных разбирательств. В отличие от отца. Тот, если кто осмеливался пристать к его женщине, сразу лез в драку. Даже когда при нем заигрывали с Марго, начинал красноречиво почесывать кулаки. И будь он сейчас на месте сына, обязательно бы вмешался и если не дал красавчику по зубам, то обматерил бы точно (словарный запас ненормативной лексики у Базиля был богатый). Митрофан же ни драться, ни ругаться не умел. Нет, он, конечно, мог применить какой-нибудь прием при нападении преступника, но, что называется, в мирной жизни у него рука на человека не поднималась. И язык не поворачивался обложить его матом. Все ж таки цивилизованные люди…

«Но если он сейчас от моей жены не отстанет, – решительно подумал Митрофан, – я забуду об этом и…»

Что он сделает дальше, Голушко не успел представить, так как Марго сама прекратила общение.

– До свидания, Макс, – сказала она и пошла к выходу.

Приставала посмотрел ей вслед. Во взгляде было восхищение и… торжество! Словно он уже нисколько не сомневался в том, что Марго станет его. И так Митрофана это взбесило, что он решительно вошел в зал (жена в это время уже вышла на улицу, не заметив его за разлапистой финиковой пальмой) и встал напротив Макса.

– Те че надо, мужик? – спросил тот. Вежливым он был только с дамами.

– Мне надо, чтоб ты отстал от моей жены, – процедил Митрофан сквозь зубы.

Теперь, когда они стояли лицом к лицу, стало ясно, что не так уж Макс и безупречен: кожа пористая, губы тонковаты, а волосы тщательно зачесаны назад, для того чтобы скрыть лысину. Самое же приятное открытие, которое Голушко сделал, было вот какое: в «красавчике» росту оказалось не больше ста семидесяти сантиметров. И Митрофан, вымахавший до ста девяноста, смотрел на него сверху вниз.

– Ты понял? – спросил он и незаметно оторвал пятки от пола, чтоб подавить «противника» своим ростом окончательно.

– Которая из отдыхающих тут цып твоя жена? – поинтересовался Макс и тоже поднялся на носки, дабы хоть чуточку подрасти. – Я тут, знаешь ли, со многими… – Он хмыкнул. – Общаюсь!

– Моя жена не цыпа, а женщина. И ты с ней только что разговаривал…

– Маргарита твоя жена? Да не бреши!

– Еще раз к ней подойдешь… – угрожающе начал Митрофан, но вынужден был замолчать, поскольку не знал, как фразу закончить. Пауза затягивалась. Митрофан лихорадочно соображал, что сказать, пока не вспомнил любимую отцовскую угрозу еще со времен его заключения: – Глаз на жопу натяну!

Слово «жопа» Митрофан употреблял крайне редко (обычно он обходился более литературными синонимами), поэтому прозвучало оно не так смачно, как в исполнении Базиля. Наверное, из-за этого угроза в целом получилась какой-то неубедительной. Поняв это, Голушко выставил перед собой большущий, как кувалда, кулак и сунул Максу под нос. Уже без слов! Этому он тоже научился у отца. Только у того кулаки были более устрашающие, но не из-за размера, а из-за шрамов на костяшках и синих наколок на пальцах…

– Ну ты и псих, – проговорил Макс, отстраняясь. И хотя испуга не продемонстрировал, пошел на попятную: – Ладно, не парься, оставлю твою бабу в покое… Тут других цып полно!

Сказав это, он ухмыльнулся и зашагал к выходу.

Митрофан хмуро смотрел ему вслед. Невзирая на малый рост, Макс производил впечатление сильного парня. У него были широкие плечи и мощные руки. Если Митрофан вступит с ним в драку, еще неизвестно, кто выйдет из нее победителем.

«Завтра же пойду в спортзал, – решил Митрофан. – Грушу хоть поколочу… А лучше приемы дзюдо вспомню, ведь когда-то меня им учили…»

От этих мыслей старшего следователя оторвал голос администраторши, пожелавшей узнать, что тот делает в столовой, когда завтрак уже закончился. Митрофан встрепенулся, представился и потребовал от служащей записать на листке фамилии тех, кто делил с Сидоровым стол, а также номера комнат, где они проживают. Когда женщина сделала то, что ей велели, Голушко покинул столовую.

Едва он оказался на улице, как столкнулся с собственной женой.

– Митя! – радостно воскликнула она, бросившись к нему и по привычке схватив его тонкими пальчиками за широкую ладонь… как маленькая девочка, ищущая поддержки старшего товарища. – Ну наконец-то! Я тебя уже минут пятнадцать жду. Мне Слава сказал, что ты в столовую пошел, а я не решалась тебя тревожить… Я ж понимаю, у тебя служба… – Тут она заметила, что Митрофан озабочен больше обычного, и взволнованно спросила: – Что-то случилось?

«Ничего, дорогая, ровным счетом ничего, – ответил ей Голушко мысленно. – Если не считать того, что к тебе пристают всякие богатенькие хлыщи с предложениями прогуляться вечером, а ты им отвечаешь: «Возможно», от чего я сатанею…»

– Мить, ты чего молчишь? – проявила настойчивость Марго. – Случилось что, спрашиваю?

– Да нет, – пожал он плечами. – Просто погрузился в раздумья… Служба, сама понимаешь…

– Ага, понимаю, – серьезно заявила она. – И мне есть что тебе сообщить…

И она принялась пересказывать содержание разговора, состоявшегося за завтраком. Митрофан слушал вполуха. Естественно, нужная информация откладывалась в его памяти, но все то время, пока жена «давала показания», он думал об одном: почему она сказала Максу «возможно»…

– В общем, Митя, тебе просто необходимо поговорить с его женой и связаться с коллегами из ОБЭПа, – закончила свой рассказ Марго.

– Вообще-то ОБЭП уже упразднили, – машинально поправил ее Митрофан. – Теперь это называется…

– Да и черт с ним, с названием! – вспылила супруга. – По-моему, ты меня совсем не слушал! Только в конце очнулся.

– Тебе показалось… – И, не выдержав, выпалил: – А с кем ты перед уходом из столовой разговаривала?

Марго свела свои тонкие бровки на переносице, но почти тут же ее лицо разгладилось и последовал ответ:

– А, вон ты о ком… Это Макс Радов… Он тоже отдыхающий.

– И что он хотел?

– Да ничего не хотел, – немного смутилась она. – Просто поболтать… – И Марго поспешила сменить тему: – Прости, но я тебе ничего из столовой не принесла… Не заметила, как все слопала… Но если хочешь кушать, я тебе из номера притащу печенье, у меня от ужина осталось.

– Я не голоден, спасибо…

Тут в его кармане затренькал сотовый телефон, и Митрофан вынужден был прервать разговор и ответить.

– Я пойду к себе, – шепотом сказала Марго и указала пальчиком на выглядывающую из-за липовых крон островерхую крышу своего бунгало.

Митрофан кивнул и так же тихо ответил:

– Иди, а я поехал в город, прокурор вызывает! – После этого он притянул ее к себе, чмокнул в нос и вернулся к телефонному разговору.

Базиль

Переправив сына на берег, Базиль вернулся на остров и пустился на поиски Лехи. Тот оказался не где-нибудь, а там, где старший Голушко разбил свой лагерь: сидел на перевернутом ведре и уплетал бутерброды.

– Вы, Василь Дмитрич, меня простите, – прочавкал он, увидев Базиля, – но я у вас тут хавчик позаимствовал…

– Лопай, не жалко!

Базиль опустился на колени и стал разводить костер. Чаю, в конце концов, попить надо!

– Голодный, как саранча в неурожайный год, – пожаловался Леха, который на самом деле был похож на саранчу – жрал беспрестанно, оставаясь при этом худым. – А все из-за Митьки. Уговорил мой завтрак подчистую… Все пять бутербродов с колбасой!

– Митя ел колбасу? – не поверил своим ушам Базиль.

– С жиром…

– Очуметь!

– И пил кофе!

– Человеком становится, – усмехнулся Базиль. – Эдак сало есть начнет. И пить водку.

– Про водку ничего сказать не могу, а сала уже хочет…

– Кстати, о птичках, – встрепенулся Голушко. – У меня тут есть немного… – Он оттопырил карман штормовки и показал Лехе бутылочное горлышко. – Будешь?

– Не, Василь Дмитрич, не буду, – затряс головой Смирнов. – Я ж на работе… Мне нельзя!

– Капелюшечку. Для согрева… А то сегодня прохладно! – Видя сомнения Митиного друга, Базиль привел последний аргумент: – Лаврушкой зажуешь, у меня ее полно…

– А, черт с вами, наливайте!

Базиль, плеснул в алюминиевую кружку граммов пятьдесят водки и протянул Лехе. Тот с благодарным кивком ее взял и быстро опорожнил.

– А теперь закуси. – Базиль кинул Лехе конфетку – бутерброды тот уже успел оприходовать.

– Спасибо, – поблагодарил Смирнов. – А теперь чайку бы…

– Сейчас будет, – заверил его Базиль, после чего принял водочки и запустил в рот карамельку. – А ты пока расскажи, что нарыть успел…

– Да практически ничего, – отмахнулся Леха. – Отпечатков посторонних полно, да толку? Катер прокатный, так что…

– А на штурвале?

– И там обнаружились, только вы ж сами говорили, что тот человек в перчатках был…

– А остров прочесал?

– Обижаете, Василь Дмитрич…

– Ну и?

– Если вы о следах, то, конечно, незамеченными они не остались…

– А карту игральную нашел?

– Естественно.

– Как думаешь, что она значит?

– Да как пить дать, ничего… Я вообще сначала решил, что это вы ее выбросили… Вы ж вроде картежник…

Вообще-то Базиль был профессиональным каталой. И многие годы промышлял тем, что обыгрывал лохов в покер, козла, буру и свару. Но как только сын изъявил желание влиться в ряды сотрудников МВД, Базиль с азартными играми завязал. И чтоб не искушаться, карты в руки не брал. Совсем!

Всего этого Базиль Смирнову объяснять не стал, сказал коротко:

– Это, Леха, не моя карта.

– Но и не факт, что того типа в плаще…

«Вот тут ты ошибаешься, – мысленно возразил ему Голушко. – Карта его… И порвана она не просто так… А вот обронена, возможно, случайно…»

– Василь Дмитрич, вода кипит, – окликнул задумавшегося Базиля Леха.

– Сейчас чайку заварю! Со смородиновыми листочками…

– Давайте, а я пока на катер поднимусь, погляжу, как им управлять, – транспортировать судно в «Эдельвейс» мне придется.

– Придется? – хмыкнул Базиль. – Да ты сам, поди, вызвался…

– Ну да, сам, – не стал спорить Смирнов. – Совмещу полезное с приятным! Но сначала труп доставлю на тот берег, ребят туда же отвезу, а уж потом в «Эдельвейс». Мне все равно туда надо. А так – и катер заодно верну, да еще и прокачусь с ветерком, молодость лихую вспомню! – И он, запрыгнув на борт, стал с интересом рассматривать приборную доску.

Пока Леха изучал устройство катера, Базиль заварил чай и прикидывал, что делать дальше. Варианта было три. Первый: остаться на острове и вернуться к рыбной ловле. Второй: прокатиться вместе со Смирновым до «Эдельвейса» на катере. И третий: отправиться по реке на своей резиновой лодке, чтобы поискать место, где человек в плащ-палатке причалил к берегу. Перебрав в уме все эти варианты и сделав вывод, что лучшим будет – начальный, а промежуточный – приемлемым, Базиль все же остановился на последнем.

– Леха, чай готов! – крикнул он Смирнову. – Зови ребят, пусть тоже попьют!

– Они не будут, – ответил за судмедэксперта и фотографа Леха. – Ротшильд в антисанитарных условиях пищу не употребляет. Он предпочитает по соседству с покойничком ее вкушать. Сидит сейчас в каюте, чаи гоняет – там и чайник, и заварка есть…

– А фотограф где?

– Зарубин убежал лягушек фотографировать. У него своя страничка в Интернете, он там свои работы выкладывает…

Про Интернет Базиль не знал практически ничего, поэтому, как там можно выложить работы, представить не мог. Он отлично разбирался в технике. Сам ее чинил. Если надо, и собирал (из старых запчастей), но вот компьютеры так и остались для него загадочными ящиками, к которым не знаешь, с какой стороны подойти. Митя, к слову сказать, в этом пошел в отца. Единственное, на что он был способен, так это набрать в «Ворде» отчет. А вот Марго с компьютерами легко управлялась. Даже могла сама почистить диск от вирусов или систему переустановить, что вызывало у Митрофана и его отца чувство глубокого уважения и легкой зависти.

– Чаек знатный, – похвалил Леха приготовленный Базилем напиток. – Спасибо… – Он поставил опустевшую кружку. – Теперь лаврушечки хотел бы попросить, да собираться будем…

– Секунду! – Базиль порылся в пакете с провиантом и отыскал пачку лаврового листа. – Бери все, если хочешь, у меня еще есть…

– Да куда мне всю? – Леха достал один листик и сунул его в рот. – А вы чем займетесь?

– А я порыбачу немного… С лодки. На удочку.

– Неугомонный вы, Василь Дмитрич, – восхитился Леха. – Все утро туда-сюда нас возили, и опять в лодку! Отдохнули бы…

– На том свете отдохну, – отмахнулся Базиль. Затем поднялся с корточек и стал готовить снасти. Удочку все равно надо было взять. Хотя бы для отвода глаз.

Габриель

За приездом милиции Габриель наблюдал из окна столовой. Он видел, как к корпусу подкатил «уазик» и из него выбрались двое: высокий полноватый мужчина и мускулистый черноволосый паренек. Какой-нибудь следователь да младший опер. «Всего двое, отлично! – подумал он. – Значит, все путем. У милиции нет сомнений в том, что покойный совершил самоубийство, а не умер насильственной смертью…»

Габриель хотел продолжить наблюдение за прибывшей в «Эдельвейс» парочкой, но тут его отвлекла одна из официанток, и он был вынужден оторвать взгляд от окна. Перекинувшись с ней парой фраз, Габриель уже собрался вернуться к прерванному занятию, как услышал знакомый дискант и обернулся на голос.

– Вы в курсах, че случилось? Нет? Да вы че, тут такое… – разорялся прыщавый студент, стоя у входа в обеденный зал и обращаясь к кучке отдыхающих, намеревавшихся пройти к своим столикам. – Чувак один вены себе вскрыл! Прикиньте? Вот так взял и ушел из этой поганой жизни…

Люди смотрели на него с недоумением. Им было непонятно, почему парня охватило такое радостное возбуждение. По всеобщему мнению, сообщать такую трагическую новость надо было совсем другим тоном. Но паренек продолжал захлебываться эмоциями и все твердил одно: «Ну, молодец чувак! Уважаю!»

«Спасибо тебе, крысенок, – мысленно усмехнулся Габриель. – Твоя теперешняя реакция будет лучшим доказательством твоего добровольного ухода из жизни… И уйдешь ты, милый мой, совсем скоро… – Он засунул руку в карман и нащупал овальную таблеточку, которая должна, кроме веревки и мыла, помочь ему в этом деле. – Так что поганая жизнь тебе надоесть не успеет… Чувак!»

Паренек все разорялся, но долго слушать его визгливый голос Габриель не мог, поэтому отключил сознание, а вместе с ним и все органы чувств, и погрузился в безмятежность. Это был его большой талант – уметь «выключаться». Габриель мог часами сидеть ни о чем не думая, не двигаясь, не видя, не слыша, не обоняя, но готовый в любой момент «ожить» и начать функционировать. Как какой-нибудь компьютер, поставленный в режим ожидания. Не во все периоды жизни у него это получалось, но в последние годы он легко очищал свое сознание. А уж в детстве ему это удавалось без усилий…

Город, из которого был родом Габриель, находился в Западной Украине. Он был небольшим, старинным и отдаленным от остальных населенных пунктов. Основной его достопримечательностью была древняя крепость. Во время войны в ней располагался штаб абвера, и в ее огромных сырых подвалах содержались сотни заключенных. Казнили их во дворе, а хоронили на пустыре за монастырскими стенами. Вырывали огромную яму и сваливали в нее трупы. Когда яма заполнялась, ее закапывали, а заключенных гнали рыть другую.

Земля в их городке была пропитана трупным ядом. А стервятников было столько же, сколько в других населенных пунктах галок или голубей. Весной, когда цвели фруктовые деревья, никому не приходило в голову восторгаться прекрасным зрелищем, потому что на всех ветках сидели эти мерзкие птицы.

Габриель рос очень болезненным и странным мальчиком. Родился он недоношенным, слабым, плохо реагирующим на внешние раздражители. Врачи сначала сомневались в его жизнеспособности, а чуть позже в полноценности. Но ребенка выходили, и он оказался вполне нормальным. Разве что немного отставал в развитии и очень плохо ел. А еще совсем не плакал.

Ходить Габриель начал в полтора года. Говорить в три. Но, научившись этим детским премудростям, в отличие от других ребятишек не носился как угорелый и не болтал без умолку. Как правило, он сидел на подоконнике и смотрел вдаль, а в разговоры вступал лишь в тех случаях, когда кивком головы или жестом нельзя было ничего объяснить. Эдакий маленький сфинкс: неподвижный и молчаливый. Оживал Габриель только тогда, когда отец приносил в дом забитых кур. Обезглавленные птицы, сваленные в углу кухни, вызывали у мальчика небывалый интерес. Он спрыгивал с подоконника и крутился возле них, трогая окровавленные шеи маленькими ручонками, и все спрашивал у отца, долго ли они умирали и было ли им больно.

Друзей у Габриеля не водилось. Он был абсолютно одиноким. Причем по своей воле. В детский садик он не ходил по причине слабого здоровья, так что с ровесниками общаться мог только вечерами, но вечерами он на улицу выходить боялся. А все из-за стервятников. Однажды мама, заметив, с каким интересом пятилетний Габриель наблюдает за тем, как переодевается его старшая сестра, взяла его за руку, отвела на пустырь и строго сказала: «Будешь пялиться, я тебя тут оставлю, чтобы стервятники выклевали тебе глаза!» Впечатлительный мальчик сразу же представил, как это произойдет, а потом – как он будет жить слепцом, и так испугался, что стервятник стал постоянным участником его кошмаров.

А вот сама крепость его совсем не пугала. Она его завораживала! Другие дети играли на развалинах, бесцеремонно выламывали камни из стен, писали на них матерные слова. Те, кто постарше, наведывались в крепость, чтобы, скрывшись от глаз взрослых, заняться сексом. Естественно, и игруны, и хулиганы, и малолетние любовники там же справляли нужду, разводили костры и мусорили. И только Габриель никогда не позволял себе ничего подобного. Когда он попадал на развалины (его приводила туда сестра: девушку заставляли сидеть с братом, а ей хотелось позаниматься сексом с кем-нибудь из парней), то находил укромное местечко, садился на прохладные камни и все ждал, когда же с ним заговорят души давно умерших узников…

Про души узников он часто слышал от матери. Она считала, что они живут в проклятом месте, поэтому часто молилась, чтобы скверна не прилипла к ней и ее детям. Часами она просиживала перед иконой, беззвучно шевеля губами и крестясь. Но все равно чувствовала, что ее молитвы не помогают. У дочери на уме один блуд, а что на уме у сына – одному богу известно… Или дьяволу! В городе, где сжили со свету такое огромное количество людей, балом точно правит сатана.

В школу Габриель пошел в восемь лет. Он отлично писал, читал и считал, однако учился слабо. Поведение у него также хромало. Хотя он не был ни хулиганом, ни непоседой, ни грубияном, но мог посредине урока подняться из-за парты и выйти из класса, не обращая внимания на окрики учителя. А еще он часто притаскивал в школу дохлых птиц или животных. Укладывал их на парту и рассматривал, что приводило в ужас и одноклассников, и педагогов.

Отучившись в восьмилетке, Габриель пошел работать. Отец устроил его к себе в коровник (он трудился там наладчиком дойных аппаратов, а сына взяли на должность скотника), рассудив, что из парня все равно толку не выйдет, а тут хоть деньги будет в дом приносить. Габриель отработал лето, но осенью вернулся в школу. За два месяца, проведенные на скотном дворе, парень твердо уяснил, что хочет для себя совсем другой жизни, а для этого нужно учиться. И учиться не просто хорошо, а блестяще, чтобы поступить в вуз какого-нибудь крупного, а главное, далекого-далекого города.

Желание уехать из «проклятого места» до того лета как-то не возникало. Габриель всю жизнь провел в родном городке и слабо представлял, каков мир за его пределами. Конечно, в журналах и по телевизору он видел другие места: и дальние страны, и близкие союзные республики; и столицы, и маленькие поселки. Там все было другое и казалось ненастоящим. Будто не документальные кадры смотришь, а постановочное кино. И вот когда Габриель проработал в коровнике месяц, отец «выбил» для сына бесплатную путевку в Киев. Парень не очень-то хотел куда-то ехать, исторические и культурные ценности украинской столицы его не прельщали, но из дома вырваться хотя бы на пять дней мечтал давно. И дело было в матери. С возрастом она стала невыносимой, а ее религиозность маниакальной. Если кто-то из домашних поступал непотребно, она принималась вразумлять грешника не словами, а делом. Сколько раз она кидалась на подвыпившего отца! А дочь-блудницу запирала в погребе, чтобы не дать ей распутничать. Габриелю тоже доставалось. Хотя за ним явных грехов не водилось, мать видела в его скрытности, молчаливости, странноватом поведении нечистые помыслы и, стоило ему погрузиться в привычное задумчивое состояние, била его по лицу.

В общем, Габриель поехал. На автобусе до районного центра, потом электричкой до областного, а там – поездом до столицы. Едва сев в него, уставший Габриель уснул, проснулся уже в Киеве. Разбуженный попутчиком, открыл глаза, выглянул в окно и…

Глазам не поверил. Высокие, необыкновенной красоты здания, мосты, храмы, лабиринты улиц, потоки машин, толпы людей, сочная зелень обширных скверов… И на деревьях ни одного стервятника! Ну просто другой мир! Другой, но настоящий…

Четыре дня пролетели как один миг. Габриель наслаждался всем, а особенно походами по музеям. В нем проснулся интерес к истории, архитектуре, искусству. Это в «проклятом месте» его нечем было разбудить, одна достопримечательность – старая крепость, да и та разрушенная и загаженная, а тут куда ни глянь – исторические ценности, шедевры архитектуры, произведения искусства.

В родной городишко Габриель вернулся другим человеком. Никто, правда, этого не заметил, и желание парня вновь взяться за учебу расценили как придурь не вполне нормального человека. Да только ему было на это плевать.

За два года из троечника Габриель превратился в лучшего ученика и окончил школу с медалью. Но надо заметить, что блестяще он успевал только по гуманитарным наукам, а пятерки по точным ему ставили скорее за усидчивость. Получив аттестат и корочку золотого медалиста, Габриель начал готовиться к поступлению в институт. Отец не мог нарадоваться, он всегда мечтал, чтоб кто-нибудь из его детей получил высшее образование и стал, к примеру, агрономом. А лучше врачом. Однако Габриель его разочаровал, он выбрал совершенно неподходящую специальность, а именно: искусствоведение (врачом Габриель стать не отказался бы, а лучше патологоанатомом, но он понимал, что ни за что не сдаст математику). Отец недоумевал: зачем мужчине иметь диплом искусствоведа? Куда он с ним устроится по окончании вуза? В музей, что ли? Так в их городке таковых не имеется…

Тогда отец Габриеля еще не знал, что его сын не вернется на свою малую родину. Более того, он даже не приедет навестить своих родных. И писем им писать не будет. И не узнает, что его мать в порыве религиозной экзальтации забьет блудницу-дочь до смерти, отца доведет этим до сердечного приступа, а сама закончит свои дни в сумасшедшем доме…

Марго

Распрощавшись с мужем, Марго вернулась в бунгало, включила телевизор и прилегла на диван. Вообще-то она дала себе зарок сразу после еды не принимать горизонтального положения (врач-гинеколог ругал ее за стремительный набор веса и велел худеть), но постоянно его нарушала. Дома еще как-то держалась, находя себе занятия: посуду помыть, пыль протереть, Митины вещи аккуратно сложить, но в «Эдельвейсе» все бытовые проблемы решались без ее участия, и Марго разленилась. И главное, как быстро – за какие-то сутки!

По телевизору шел фильм «Забытая мелодия для флейты». Марго любила его и с удовольствием стала смотреть. Однако не прошло и пятнадцати минут, как ее сморило. Марго выронила пульт, засунула ладони под подушку и погрузилась в сон.

Прошло два часа. Марго просмотрела много интересных снов, а пробудилась от какого-то неприятного ощущения. Открыв глаза, она не сразу поняла, что именно не так, пока не почувствовала зуд в затылке. Причем зудело будто изнутри, и от этого было не по себе. Марго почесала затылок. Затем повернулась с боку на спину и потерлась головой о подушку. Зуд не проходил. Прислушавшись к своим ощущениям, Марго поняла, что уже испытывала такое раньше. Когда она была карлицей, то являлась объектом пристального людского внимания. На нее пялились на улице, в магазинах, в транспорте (пока она не купила свою первую машину, вынуждена была ездить на автобусах и трамваях), и эти взгляды Марго ощущала затылком…

Как сейчас!

Резко обернувшись, Марго посмотрела в окно. Шторы на нем были задернуты, но не до конца, и она увидела ветку росшего за окном декоративного шиповника. Ветка качалась. Но не от ветра, как хотелось бы думать, а от того, что секунду назад ее задел тот, кто стоял у окна и сверлил спящую девушку взглядом…

«Как пить дать Макс, – раздраженно подумала Марго. – Зря я не дала ему твердый отпор! Надо было сказать открытым текстом, что со мной ему ловить нечего…»

Марго поднялась с дивана, подошла к окну, отдернула штору, выглянула на улицу. Никого! Распахнув створки, Марго высунулась из окна по пояс. Но и теперь не увидела ни одной живой души. Макс (точно Макс, больше некому!), наверное, успел ретироваться.

Захлопнув окно, Марго пошла в ванную, умылась. Затем сменила помявшиеся блузку и брюки на спортивный костюм. А оставшееся время до обеда гладила жеваные вещи, решив побыть в вертикальном положении хотя бы с трехчасовым опозданием.

Закончив, Марго вновь переоделась и отправилась в столовую.

Она только вошла в обеденный зал и не успела еще даже найти глазами свой столик, как на нее налетела Катерина, схватила за руку и свистящим шепотом выдала:

– Петя повесился!

Смысл фразы до Марго дошел не сразу. В первые секунды она не могла понять, о ком речь, а когда поняла, то еще какое-то время соображала, что именно случилось с юношей. Наконец Марго стало ясно, что он повесился, и это привело ее в ужас.

– Как? Когда? Зачем? – почти прокричала она.

– Как, как? Просто… На веревке, что натянута на балконе. Снял ее, привязал к кронштейну для портьер, сделал петлю и…

Слова иссякли, и Катя, испустив тяжкий вздох, замолчала.

– Какой ужас, – проговорила Марго. – Просто в голове не укладывается: за завтраком еще жив был, а теперь его уже нет…

– Сразу после завтрака, судя по всему, он и повесился, – сказала Катя.

– Неужто на него такое впечатление произвело известие о самоубийстве Сидорова?

– Скорее всего… Помните, что он кричал утром? «Уважаю того чувака, что осмелился…» Ну и так далее…

– Милицию вызвали?

– Да, сразу же, как его обнаружили…

– А кто обнаружил?

– Человек из обслуги.

– Горничная, наверное, – сделала предположение Марго.

– Нет, не горничная. То ли слесарь, то ли электрик. Пришел что-то чинить в его номер, а Петя на веревке болтается… – Она передернулась. – Я как раз по коридору шла… Гляжу, из Петиного номера просто-таки вываливается этот то ли слесарь, то ли электрик, лицо белое, глаза по пятаку… Я спрашиваю: что случилось? Думала, приступ у него или давление резко упало, а он – парень повесился!

– Вы в комнату не заходили?

– Боже меня упаси! – замахала руками Катя. – Я сразу побежала в наш номер, чтобы супругу рассказать о случившемся, а мужчина, что Петю обнаружил, кинулся к директору «Эдельвейса» – милицию вызывать…

– Кстати, где Сережа? – поинтересовалась Марго, привыкшая к тому, что супруги в столовую всегда приходят вместе.

– Никак его найти не могу! В номере его не оказалось, на причале тоже. Думала, в столовой найду, но и тут его нет… – Она выудила из кармана похожего на домашний халат сарафана мобильник последней модели и, нажав на одну из кнопок, поднесла трубку к уху. – Ну вот, опять «абонент, не абонент», – с досадой произнесла она, дав отбой. – И где он шляется?

– Тут я, – послышалось сбоку. Когда женщины синхронно повернулись на голос, то увидели запыхавшегося Сергея. – А телефон я, как всегда, зарядить забыл…

– Где ты был? – потребовала отчета Катя.

– В бильярдной, – ответил муж, направляясь к столику, на котором уже стояли холодные закуски. – А потом с Иваном разговаривал.

– С каким таким Иваном?

– Как с каким? С тем самым, который Петю в петле обнаружил…

– То ли слесарь, то электрик?

– Вообще-то он плотник. Пришел в номер починить шкаф – Петя еще вчера жаловался горничной на то, что дверца болтается на одной петле…

За разговором они проследовали к столику, расселись. Схватив с тарелки бутерброд с красной икрой и затолкав его в рот, Сергей продолжил:

– Иван мне рашшшкажал…

– Прожуй сначала, – наставительно сказала Катя. – А то ни черта не понятно, что ты говоришь…

Супруг послушно заработал челюстями, а когда пища была проглочена, заговорил, на сей раз внятно:

– Так вот, Иван мне рассказал, что мальчишка уже холодный был. Он подошел к нему, чтобы убедиться в том, что тот мертв, дотронулся до руки, а она ледяная…

Катя охнула и отложила надкушенный бутерброд.

– Ивану тоже не по себе стало… Поэтому он поспешил из номера убраться. Однако когда уходил, краем глаза заметил на тумбочке лист стандартного формата, на котором от руки было что-то написано…

– Он не прочитал что? – полюбопытствовала Катя.

– Я ж тебе говорю, не по себе Ивану стало, поспешил убраться…

– Это предсмертная записка была – факт!

– Скорее всего, – кивнул Сергей. – Иван сказал, что почерк подростковый был….

– Это как же он определил, интересно? Чем, скажите на милость, подростковый почерк от других отличается?

– Корявостью. Молодежь нынешняя от руки писать разучилась… Все на компьютере шлепает, вот навык и растеряла…

– Да этого плотника не Иваном назвать надо было, а Шерлоком, – фыркнула Катя.

– Может, Иван и не Холмс, а мужик не глупый… Вон, кстати, и он! – Сергей ткнул концом вилки в направлении арочного проема, ведущего в соседний зал (там обычно столовался обслуживающий персонал, только не в то время, когда отдыхающие, а позже). – Перекусить прибежал, пока милиция не подъехала…

Марго посмотрела в указанном направлении и увидела худощавого мужчину в униформе. У него были большие залысины, зато волосы на затылке Иван отрастил такой длины, что собирал их в хвост.

– Что за нелепая прическа, – не удержалась от комментария Катя. – В сорок лет и при такой плеши хвост носить…

– Да он из бывших металлистов, наверное, – предположил Сергей. – Постоянно с плеером ходит и тяжелый рок слушает.

Уши Ивана действительно закрывали огромные наушники допотопного кассетного плеера. С такими уже никто не ходит. Даже Базиль, игнорирующий большинство технических изобретений, и тот купил себе DVD-проигрыватель, чтобы не таскать на рыбалку кучу кассет, а брать всего пару дисков. Но Ивану, возможно, не хватало на такое приобретение денег. Зарплата у него наверняка была небольшая и, судя по одутловатому лицу, вся уходила на выпивку.

– Ну, что он алкаш, сразу видно, – точно прочитав мысли Марго, заявила Катя.

– Вот тут ты ошибаешься, – не согласился с ней супруг. – Иван сейчас не пьет. Здесь с этим строго, а он не хочет работу терять…

– Но когда-то пил?

– Когда-то пил. Но это давно было… Теперь же исключительно здоровый образ жизни ведет. Спортом занимается. Витамины принимает. Даже мяса не ест…

– Мяса, может, и не ест, а водку жрет точно, – не дала себя переубедить Катя. – А вообще хватит о нем, надоело! Тоже мне, знаменитость местного масштаба!

Марго также хотелось сменить тему. Причем кардинально, поскольку во время трапезы она предпочла бы разговаривать о чем-нибудь приятном. Например, о погоде. А что, чем не тема для беседы за столом? Тем более что дни стояли на удивление теплые и ясные, и этому хотелось бы сообща порадоваться…

– Ой, смотрите, – встрепенулся Сергей, – менты приехали!

– Те же, что утром, – заметила Катя, глянув через зал в фойе. – Я помню этого лысого бугая… Он у них главный!

Марго обернулась и увидела Митрофана, пересекшего фойе и ставшего в арочном проеме. Не было никаких сомнений, что он высматривает жену.

– Извините, я на минутку, – сказала Марго, вставая из-за стола.

И направилась к супругу. Тот, увидев ее, хмуро кивнул в сторону выхода из столовой и двинулся к нему. Марго последовала за ним.

Когда супруги Голушко оказались на улице, Митрофан сказал:

– Я понимаю, что тебе тут нравится. Знаю, что ты чувствуешь себя прекрасно. Догадываюсь, что в «Эдельвейсе» гораздо веселее, чем дома, и, уж конечно, кормят во сто крат лучше… – Он шумно выдохнул в усы. – Но, несмотря на все это, ты должна уехать!

– Опять начинаешь?

– Рита, у нас еще один труп!

То, что он назвал ее Ритой (а не Сусликом, Малышом, Маргариткой и, как последний вариант, Маргаритой Андреевной), говорило о высшей степени недовольства женой. Митрофан знал, что она терпеть не может, когда к ней так обращаются, и старался этого не делать. Но когда злился, Марго неизменно становилась Ритой или гражданкой Голушко.

– Еще один самоубийца, насколько я знаю, – спокойно сказала она. – Парень с неустойчивой психикой, на которого добровольный уход из жизни Сидорова произвел такое впечатление, что он решил последовать его примеру…

– Гражданка Голушко, не делайте поспешных выводов!

– А вы, гражданин Голушко, не давите на меня!

– Я давлю? Да я самый демократичный супруг в мире! Другой бы с тобой даже разговаривать не стал, взвалил на плечо, впихнул бы в машину и увез домой!

– Я б с таким ни дня не прожила, – парировала Марго. – Теперь займись, пожалуйста, своей работой, а я пойду доедать свой обед!

И она, развернувшись, зашагала к дверям столовой.

Митрофан

Митрофан беспомощно смотрел жене вслед и тяжко вздыхал. У Марго был отличный характер, очень уживчивый, и упрямилась она редко, но уж если упрямилась, то стояла на своем до конца. Когда такое случалось, Базиль любил повторять поговорку: «Хоть писай в глаза, все божья роса» – и с невесткой не связывался. А вот Митрофан не терял надежды на то, что здравый смысл победит и Марго признает свою неправоту…

Не стоит и говорить, что его надежды еще ни разу не оправдались.

– Митрофан Васильевич, – услышал Голушко голос стажера и, обернувшись на оклик, увидел и самого Славика, трусящего к столовой со стороны ворот. – Митрофан Васильевич, там ваш отец!

– Где? – не понял тот.

– На проходной. Он хочет попасть на территорию, а его не пускают! Сходили бы вы, попросили, чтоб разрешили ему пройти, а то меня охранники не слушают…

Митрофан беззвучно выругался. Мало ему с женой проблем, так еще отец пожаловал! И, главное, для чего? Что ему тут нужно? Нос свой совать куда не следует? Или сыну, проработавшему в органах двадцать лет, советы давать?

Пройдя к воротам, Митрофан вошел в зданьице КПП, где около охраняемой худощавым, но мускулистым секьюрити «вертушки» стоял раскрасневшийся от гнева Базиль. Увидев сына, он вскричал:

– Товарищ старший следователь, скажите им, что я главный свидетель по делу и хочу попасть на территорию для оказания помощи…

Охранник вопросительно посмотрел на Митрофана. Тот кивком подтвердил слова Базиля.

– Под вашу ответственность, – буркнул служащий «Эдельвейса». – У нас тут пропускной режим строгий, а ваш свидетель документов при себе не имеет… – Он смерил Базиля презрительным взглядом. – И выглядит как бомж…

Старший Голушко зло сощурился. Хотя обижаться не стоило, поскольку выглядел он и впрямь непрезентабельно. В линялой штормовке, старых джинсах и болотных сапогах, он походил если и не на бомжа, то на попивающего пенсионера, завсегдатая городских помоек. Да и попахивало от него соответственно: рыбой, потом и легким перегаром.

Когда Базиля пропустили, Митрофан отвел отца подальше от проходной и хмуро спросил:

– Ты зачем явился?

– Вообще-то я проводил следственный эксперимент.

– Только не это, – простонал Митрофан. – Еще один престарелый сыщик-дилетант объявился… Мало нам миссис Марпл и Джессики Флэтчер, теперь к ним еще Василий Дмитриевич Голушко присоединился!

– Митя, поздравляю, в тебе проснулся острослов! Иди блесни своим юмором перед женой, а то она мне не поверит, если расскажу…

– Ладно, пошутили, и будя. Выкладывай давай про эксперимент!

Базиль мог заартачиться, он бывал иногда по-стариковски вредным, но на этот раз повел себя покладисто.

– Докладываю, – буркнул он. – После того как твои ребята убрались с острова, я решил порыбачить. Отплыл довольно далеко, закинул удочку и тут смотрю на берег, а там – отпечатки подошв на глине. Точь-в-точь таких, как…

– Ну понял я, понял. Те же следы, что и на острове. Только не ври уж про рыбалку! Наверняка исследовал берег, выискивая эти самые следы…

– Два часа потратил, – сознался Базиль. – Уже отчаялся… И вдруг! Смотрю, уж больно берег хороший. Я б сам выбрался на сушу именно там. Ну и что ты думаешь? Подгребаю, и точно! Следы!

– Ну и куда они тебя привели?

– Никуда… Оборвались почти тут же. Он переобулся, видимо, в другую обувь, а главное, по траве дальше пошел, чтобы следов не оставлять.

– Сообразительный.

– Да уж, все продумал!

– Выходит, следственный эксперимент не удался?

– Выходит, нет. Только я уверен, что убийца направлялся именно сюда! Я это, Митя, нюхом чую!

– Жаль, что твой нюх к делу не пришьешь, – невесело усмехнулся Митрофан.

– А ты чего, здесь с самого утра торчишь?

– Да нет, второй раз уже приехал.

– Зачем?

– У нас, папа, еще один самоубийца объявился!

Глаза Базиля расширились от удивления.

– Мальчишка на этот раз. Студент, – продолжил Митрофан. – Повесился сразу после завтрака. Труп обнаружили ближе к обеду… – Он достал из папки, которую держал в руках, завернутую в полиэтилен бумажку. – Вот записка предсмертная…

– И что там?

– Много чего! Понакатал столько, что читать замучаешься… Вначале о мире – бардаке, бабах – б… в смысле, непорядочных женщинах… Ну и прочее… В конце о смерти как единственном избавлении от мук…

– Да уж какие муки-то? В двадцать лет?

– Вот как раз в двадцать малейшее переживание мукой кажется!

– И с тобой такое было?

– Конечно!

– Не знал… – протянул Базиль удивленно. – А ты по какому поводу переживал? Вроде все у тебя ладилось – в институте отлично учился, ни с кем из сверстников не конфликтовал, даже девушку какую-то имел, за ручку, помню, с ней ходили, как школьники…

– Я уж и не помню сейчас, – слукавил Митрофан.

Да разве мог он признаться отцу, что мечтал быть таким, как он: красивым, бесшабашным, лихим, активным, страстным, и осознание того, что это невозможно, рождало в нем страшные комплексы. Особенно когда та девушка, о которой вспомнил Базиль, бросала томные взгляды не на него, Митю, а на старшего Голушко и с сожалением в голосе замечала: «Вы такие разные». Или когда они играли во дворе в волейбол и в команду Базиля просились все, а в его, Митину, один полоумный Витек, не умеющий играть вовсе. А уж когда в их доме случился пожар и Базиль единственный не бросился вон из подъезда, а поднялся на чердак, чтобы вынести обитающую там трехлапую кошку, Митрофан почувствовал себя ничтожным червем! И вот тогда он тоже мечтал о смерти как единственном избавлении от мук…

– Только не говори мне, – голос отца вывел Митрофана из задумчивости, – что ты тоже думал о самоубийстве…

– Нет, не думал. Но знаешь, какая мысль часто меня посещала? «Вот умру, вы еще поплачете…»

– Ну, это ничего… Через это все проходили… Даже я! Только лет мне тогда было то ли семь, то ли восемь. В двадцать же мне не до этих глупостей было…

– Да уж… Карты, девочки, вино! Что еще для счастья надо?

– Ничего, сын мой, только здоровье, а оно в двадцать лет у меня было богатырское… – Базиль широко улыбнулся. – За ночь мог восемь раз… э… обязательную программу отработать! А если сил не оставалось на девятый заход, выполнял произвольную…

– Только, прошу, без интимных подробностей!

– Ханжа ты, Митька!

– Вообще-то я на работе…

– Да ты и дома от слова «секс» пятнами покрываешься… Как только Марго тебя такого терпит?

– Кстати, о Марго, – еще больше помрачнел Митрофан. – Эта упрямица не хочет отсюда уезжать! Может, ты с ней поговоришь? Тебя она хоть иногда слушается!

– Ты считаешь, что ей опасно тут оставаться?

– Конечно!

– Но почему, Митя?

– Ты ж сам говорил про нюх, который чует, что убийца Сидорова – обитатель «Эдельвейса»!

– Но это не значит, что он, этот убийца, начнет мочить всех отдыхающих…

– Вот и Марго так рассуждает, нет чтобы вспомнить старинную поговорку «Береженого бог бережет» и перестраховаться! Тем более Марго в положении… Мало ли что! Я вообще жалею, что ее сюда отправил… Нельзя беременную одну отпускать… Что, если ей плохо станет? И помочь ведь будет некому…

– По-моему, ты перегибаешь палку. Здесь очень внимательный персонал. Есть медсанчасть. К тому же Марго – девушка общительная и скорее всего уже успела с кем-нибудь подружиться…

– Да уж, – прорычал Митрофан, вспомнив Радова.

– Ну вот… А ты говоришь, помочь некому. Да в «Эдельвейсе» она в большей безопасности, чем дома. Ты на работе торчишь, я тоже, бывает, надолго отлучаюсь, а тут она всегда на людях. К тому же природа, свежий воздух, хорошее питание…

– Папа, я не успокоюсь, пока Марго не окажется дома! Я боюсь за нее, это ты понимаешь?

– Очень хорошо понимаю. Я за тебя уже двадцать лет боюсь. С тех пор, как ты начал в органах работать. Как представлю, что ты вдруг в беду попадешь, а я далеко и ничем помочь не могу, так холодным потом покрываюсь…

– Сравнил тоже! Я здоровый мужик, а она хрупкая женщина… Беременная к тому же… Как мне ее защитить? Бросить к чертям работу, приехать сюда и сторожить ее? Увы, я не могу этого сделать…

– А я могу, – сказал Базиль.

– Что можешь? – раздраженно переспросил Митрофан.

– Ее сторожить.

– Это каким же образом?

– Куплю путевку в «Эдельвейс»…

– Папа, не смеши! Ты знаешь, сколько она стоит?

– Знаю, – спокойно ответил Базиль. – Интересовался. Трехнедельную не потяну. Как и проживание в номере категории люкс и полный пансион. А вот неделю в полулюксе с двухразовым питанием – вполне. У меня заначка есть. Я на новое ружье копил. Чтоб на Ветлугу поехать с хорошим стволом… Но могу и без него обойтись.

– Спасибо, пап, – благодарно улыбнулся ему Митрофан. – А насчет ружья не переживай… Я обязательно тебе его куплю… С премии.

– Не смеши меня, Митя, – фыркнул Базиль. – С твоей премии можно только игрушечное купить.

– Не такая уж у меня маленькая зарплата, чего ты?

– Да уж, конечно! Уж скорей бы ты по выслуге на пенсию ушел, глядишь, в службу безопасности какой-нибудь фирмы устроишься… Хоть приличные деньги будешь получать!

– Не начинай, а? Двадцать раз уже слышал это.

– А все как об стенку горох, – проворчал Базиль. – Ладно, погнал я. Надо до острова добраться, собрать там все, потом в город двигать. Пока барахлишко упакую, пока деньги сниму, уже и вечер наступит, а мне нужно на последнюю маршрутку успеть, на такси-то уже денег не будет…

– Я попробую договориться насчет машины…

– Да ладно тебе, Мить, чай, я не барин и на общественном транспорте доберусь!

И он, махнув на прощание рукой, потрусил к проходной. А Митрофан пошел к «уазику», чтобы попросить шофера Колю оказать ему услугу. Вообще-то в их семье была машина. «Фольксваген»-«жук». И принадлежал автомобиль Марго. Эту милую машинку она купила, когда еще в борделе работала (тогда она могла себе позволить немецкое авто – теперь же, на учительскую зарплату, только китайский велосипед), и лихо на ней гоняла. А вот Митрофан водить не умел. Когда-то давно он попытался научиться, но ничего не вышло. Инструктор автошколы поставил ему диагноз: «Рожденный ползать – летать не может» – и дважды завалил на экзаменах по вождению. Митрофан, естественно, мог воспользоваться связями и получить права без всяких экзаменов, но решил, что это нехорошо. Не умеешь – не берись, так говорят. И правильно! Коли водитель из тебя никакой, то и на дороге тебе делать нечего. И так аварий полно.

Шофер Коля был того же мнения и к Митрофану относился с уважением. И если требовалось, выручал. Но только не сегодня.

– Никак, Митрофан Василич, – с сожалением протянул Коля, выслушав просьбу Голушко. – Сегодня не могу, за тещей в деревню еду… У ней там одних ягод две корзины, а еще овощи… Не допрет!

Митрофан понимающе кивнул и отошел от машины. Он собрался вернуться в номер покойного, чтобы еще раз все осмотреть, но тут его внимание привлекла молодая женщина, торопливо шагающая от ворот к главному корпусу. Она была высока, стройна, очень хороша собой, великолепно одета, но Митрофан обратил на нее внимание не поэтому. Просто красавица шла попискивая при каждом шаге. Не сразу Голушко понял, что это она так всхлипывает.

– Простите, – обратился он к ней, – скажите, почему вы плачете? Возможно, я могу помочь…

– Вы кто? – спросила девушка, остановившись. При ближайшем рассмотрении оказалось, что она умудрялась плакать бесслезно. Наверное, чтобы не размазать безупречный макияж.

– Я старший следователь Митрофан Васильевич Голушко.

– Тогда вы мне не поможете! Мне нужен директор «Эдельвейса»!

– А могу я узнать, кто вы?

– Я жена… то есть вдова Геннадия Сидорова.

– И зовут вас?..

– Вероника.

– А по отчеству?

– Ивановна, – наморщив свой чудесный носик, ответила она. Отчество свое, судя по всему, она не любила. Слишком оно было простецкое.

– Вероника Ивановна, я хотел бы с вами побеседовать… Вы не против?

– Давайте не сейчас, а? Я к директору должна попасть! И чем скорее, тем лучше…

– Зачем он вам?

– Я хочу получить вещи мужа. Сейчас же! Пока их не растащили.

– Не беспокойтесь, все вещи вашего супруга в целости и сохранности. Их досмотрели, после чего отнесли в камеру хранения дома отдыха…

– Ага, уже досмотрели? Ну, тогда я опоздала… – Она насупилась. – Как пить дать, что-нибудь сперли! У Генки была куча дорогих мелочей. Одна ручка стоила триста баксов! Ее под шумок запросто зажать могли…

Митрофана слова вдовы покоробили. Разве можно думать о мелочах, пусть и дорогих, когда муж умер?

– Портсигар позолоченный, фляжка, обтянутая крокодиловой кожей, часы швейцарские, – продолжала перечислять Вероника. – Я помню все вещички, которые он с собой прихватил… И если чего-то на месте не окажется… В суд подам!

– На кого?

– А на кого надо? На вас, ментов, или на «Эдельвейс»? – живо поинтересовалась она, но тут же самой себе и ответила: – Да один фиг толку не будет! Не докажешь же, что украли, вы скажете, мало ли куда он это дел, может, потерял…

Старшему следователю очень хотелось высказать «безутешной» вдове все, что он о ней думает, но он сдержался. И чтобы побыстрее избавить себя от ее общества, довольно бесцеремонно прервал ее:

– Так вы ответите на пару моих вопросов?

– Если отвечу, вы от меня отстанете?

– Сейчас мы побеседуем без протокола. Но потом я вынужден буду вас вызвать повесткой…

– Ладно, черт с вами, задавайте свои вопросы… Только сначала закурить дайте.

– Я не курю.

– Ну, так стрельните у кого-нибудь! Вон у шофера вашего, к примеру… – Она, сощурившись, посмотрела на курящего Колю. – Хотя не надо, он смолит какую-то гадость… Лучше вон у того типа с пачкой «Мальборо»… – Она ткнула пальцем в утреннего знакомца Митрофана – Макса Радова. Привалившись спиной к колонне, он лениво покуривал, пуская кольца дыма в небо. Рисовался, одним словом.

– Вероника Ивановна, если вы так хотите курить, идите и стреляйте сигареты сами, но лучше потерпите пять минут, я вас надолго не задержу…

– Не любите курящих женщин, товарищ милиционер?

– Не люблю дым. У меня на него аллергия. Глаза слезятся.

– Ладно, потерплю, уговорили…

– Давайте присядем. – Митрофан указал на лавочку возле фонтана. Она была единственной пустующей, на остальных сидели пообедавшие отдыхающие. Правда, жены среди них не было. Видимо, Марго отправилась в свое бунгало.

Вероника прошествовала к лавке. Походка от бедра, спина прямая, подбородок вздернут. «Из модельных, сразу видно», – подумалось Митрофану, и он решил проверить правильность своей догадки.

– Вы манекенщица? – спросил он, когда Вероника уселась.

– Была когда-то. Но, как вышла замуж, ушла с подиума… – Взгляд ее потеплел. – А что, сразу заметно, да?

– Конечно. По походке…

– Не зря говорят, мастерство не пропьешь, – хмыкнула она. – Ну, давайте уже, спрашивайте, а то я курить хочу…

– Каковы были ваши отношения с супругом в последнее время?

– Нормальные.

– Не ругались?

– Как сказать… – Она помялась. – Всякое бывало! Иной раз чуть ли не до развода дело доходило… Но мирились!

– А из-за чего ссорились?

– Ревнивый он был очень. Чуть меня с каким-нибудь мужиком увидит, так давай орать… Типа, это твой любовник, обнаглела, средь бела дня не стесняешься налево ходить!.. Будто я не могу просто знакомого встретить и с ним поболтать…

– То есть вы уверяете, что его подозрения были беспочвенными?

– Конечно! – довольно правдоподобно соврала она. – Вот взять, к примеру, последнюю ссору. Как раз перед его отъездом. Приревновал меня (смешно сказать!) к парикмахеру. Парень небесной голубизны, это ж невооруженным глазом видно! Я прямо оскорбилась, когда Генка начал меня подозревать в шашнях с ним… Но когда он заявил, что едет отдыхать без меня, я поняла, где собака порылась…

– В смысле?

– Он специально со мной разругался, чтоб свалить! Мы обычно вместе отдыхаем, а тут нате вам – еду один, а ты, изменщица проклятая, в городе оставайся и думай над своим поведением!

– А зачем ему это надо было?

– Да с любовницей, поди, поехал.

– Нет, Вероника Ивановна, вы ошибаетесь, с женщиной его тут не видели.

– Странно… А я-то уверена была… – Сидорова покусала акриловый ноготь. – Видите ли, в чем дело… Когда Генка впервые узнал, что я ему изменяю… Ой! – Она чуть ноготь не откусила от досады. – В смысле когда он впервые заподозрил… В общем, сказал, что любит меня и разводиться не хочет, но в отместку тоже себе кого-нибудь заведет.

– И как, завел?

– Уж не знаю, завел ли, но попытку делал! На сайте знакомств анкету разместил. Типа, ищу любовницу, готов стать спонсором.

– А вы откуда об этом узнали?

– Он сам мне ее показал. Даже переписку с некоторыми бабами. Да только, сдается мне, не нашел он там никого. Может, пару раз кого и оприходовал, но ему-то хотелось постоянную… Чтоб не только для тела, но и для души – надо ж было кому-то на меня жаловаться… Короче, он быстро к интернет-знакомствам охладел, к компу стал редко подходить, но где-то месяц назад смотрю – опять сидит. Все вечера у монитора. И, главное, как подхожу, все окна сворачивает. Не дает смотреть! А раньше давал. Видать, нашлась какая-то… А тут еще скандал на ровном месте и этот его отъезд…

– Вы уверены, что он сидел на сайте знакомств, а не, скажем, вел деловую переписку?

– Ни в чем я не уверена, говорю же, не давал смотреть… – Тут Вероника призадумалась. – А вообще все возможно… У него дела что-то не заладились в последнее время. Даже мне содержание урезал. Раньше десять тысяч ежемесячно перечислял на карту, а тут пять начал.

– Да, на пять тысяч рублей не разгуляешься…

– Каких рублей? Долларов!

Митрофан не сдержался, присвистнул. А Вероника разорялась:

– А что такое пять тысяч? Ерунда! У меня один абонемент в спортклуб стоит пятьсот баксов…

– Скажите, Вероника Ивановна, для вас стало большой неожиданностью известие о том, что супруг покончил с собой?

– А вы как думаете? В двадцать три года – и вдова!

– Нет, я не о том… То, что он именно добровольно ушел из жизни, вы как восприняли?

– Офигела!

– А поконкретнее?

– Вот уж не думала, что Генка всерьез говорит, что сдохнуть мечтает…

– Он такое говорил?

– Было дело! Напился как-то и давай орать, что все его задрало, в том числе я… Сдохнуть бы, говорит, чтоб не видеть вас, уродов… Уроды – это я, его отец-алкаш, дочка-наркоманка от первого брака, дружки-подлюки…

– Почему «подлюки»?

– Да потому что кто-то из них на него ментов натравил, чтобы бизнес отнять, – пояснила Вероника. – Из-за этого Генка больше всего убивался… И тогда, когда напивался, все кричал: как жить, если никому доверия нет?!

– А когда трезвел, что говорил?

– Да ничего… Он вообще в последнее время хмурый ходил. Со мной сквозь зубы… Домой явится, поест и за комп… И, главное, такая у него переписка бурная была с кем-то… По клавишам лупил по десять минут без передыха, потом щелкнет мышкой, отправит письмо то есть, и ждет ответа… – Она понизила голос до шепота и заговорщицки сообщила: – Я даже пыталась влезть в него, когда Генка отсутствовал, да там пароль…

– Надеюсь, вы не будете возражать, если мы на время заберем у вас компьютер?

– Да берите, не жалко, он все равно древний!

– Спасибо вам большое.

– Это означает, что я свободна?

– Да, на сегодня свободны.

– Отлично, – обрадовалась она, но, вспомнив о том, что всего несколько часов назад овдовела, вернула на лицо скорбное выражение.

– За компьютером мы приедем в шесть, будьте, пожалуйста, дома!

Она кивнула, поднялась со скамейки и направилась к главному корпусу. Через несколько секунд Митрофан услышал знакомое похныкивание.

Габриель

Габриель хорошо слышал разговор следователя с вдовой. Он находился в отдалении от лавочки, на которой они сидели, но ему это не помешало. У Габриеля был отличный слух. Просто феноменальный. Он сам порой удивлялся, как ему удается улавливать звуки, которые никто не может расслышать. Например, как хлопает крыльями бабочка или лист дрожит на ветру. Габриель читал о том, что слепые обладают такой же способностью. Когда не видишь, слух обостряется, но он-то видел, и видел отлично. Хотя в последнее время у него начали сильно уставать глаза. Наверное, из-за компьютера, у которого он проводил слишком много времени. С одним Сидоровым (теперь он знал его фамилию, тогда как раньше только ник – Пропащий) сколькими посланиями обменялся, а ведь он был не единственным его «собеседником»…

«Интересно, – подумалось Габриелю, – удастся ли ментам влезть в его профайл? Если да, то дело плохо! Нет, ясно, что меня они никак не вычислят, но им станет понятно, что Пропащий ушел из жизни с помощью человека, называющего себя Габриелем, а я так старался, чтоб все выглядело как стопроцентное самоубийство…»

Настроение Габриеля резко испортилось. Он так тщательно планировал убийство, так искусно заметал следы, а выходит, где-то прокололся. Ведь неспроста менты развили такую бурную деятельность! Обычно-то они по случаям суицида проводят чисто формальное расследование и быстренько закрывают дело, а тут понаехали целой бригадой, да еще, как теперь стало известно, во главе со старшим следователем…

Габриель расстраивался не потому, что боялся быть пойманным – был уверен, что ему ничего не грозит (но даже если его вычислят и арестуют, ему плевать, он не страшился ни сумы, ни тюрьмы, ни смерти), его пугало другое, а именно то, что он не доведет дело до конца.

«Ушли только двое, – рассуждал он. – И это даже не половина тех, кого я должен умертвить… Сегодня по плану у меня только одна жертва – Человек-Мотылек… А остальными я намеревался заняться завтрашней ночью: Офелия умрет после заката, а Магдалина на рассвете… – Перед его глазами тут же всплыло прекрасное лицо спящей девушки, и Габриель улыбнулся. – Я не могу лишить себя удовольствия видеть, как оно изменится, когда смерть оставит на нем свой отпечаток!»

Настроение от этой мысли немного улучшилось. Габриель, до этого стоявший на одном месте, отмер, пересек площадку перед зданием главного корпуса и уселся на опустевшую скамейку. Подперев подбородок сжатыми кулаками, он устремил взгляд вдаль и стал смотреть, как по небу летают чайки. Ему нравились эти белоснежные птицы, и он мог подолгу наблюдать за тем, как они рассекают воздух своими мощными крыльями. Когда-то давно это было его любимым занятием! Тогда ему было чуть больше двадцати, и он жил на море, но до этого произошло событие, изменившее его сущность, и сейчас он вдруг о нем вспомнил…

…Поступил Габриель не куда-нибудь, а в столичный институт культуры. Поступил легко: написал сочинение на пятерку и, как медалист, был тут же зачислен. Поселился он в общежитии. Но прожил там всего пару месяцев. Больше выдержать не смог. Ему, привыкшему к одиночеству, было невыносимо жить в общаге, где народ стоит друг у друга на головах, где вечные пьянки, ор, шатание по комнатам среди ночи, где любой может завалиться на твою кровать или взять твой хлеб, где общие душевые, кухни и даже девушки…

Короче говоря, Габриель съехал из общежития в съемную комнату. Ее парню сдала одинокая старуха, проживавшая недалеко от института. С ней он познакомился возле продуктового магазина. У бабки оборвалась ручка сумки, и она попросила Габриеля помочь ей донести провизию до дома. Он помог. А пока шли, старуха жаловалась на одиночество и все причитала, что, если умрет, никто ее не хватится и пролежит она в квартире, пока запах не пойдет по всему дому. «Вот бы, сынок, мне квартиранта какого отыскать, – прошамкала она возле подъезда. – Я б немного брала. Не ради денег, а просто чтоб под присмотром быть… Нет у тебя кого знакомого?»

Габриель изъявил желание заселиться к бабке самолично и уже на следующий день перевез свои нехитрые пожитки.

Звали старуху Ириной Михайловной. Затребовала она с Габриеля действительно немного: десятку в месяц. От стипендии в сорок рублей ее отрывать было, естественно, непросто, но Габриель научился жить очень экономно. Ел он немного, к тому же с детства был не приучен к изыскам, мог питаться вареной картошкой и квашеной капустой. Одевался скромно. По его мнению, главное было – сохранять опрятность, а остальное – сущая ерунда. Он совсем не тратил денег на вино, сигареты и девочек. Габриель не употреблял спиртного, никогда не курил, а со слабым полом не контачил. Он планировал когда-нибудь жениться, чтобы завести детей, но не раньше, чем через пяток лет, и уж точно не на своей ровеснице. Габриелю нравились женщины постарше. Степенные и рассудительные. Ему казалось, только такие смогут его понять…

С Ириной Михайловной Габриель сразу поладил. И прежде всего потому, что она была немного на него похожа. Такая же молчаливая и погруженная в себя. За день старуха и ее квартирант не обменивались и десятком слов. Габриель только диву давался, как такая немногословная женщина могла в день их знакомства выдать сразу столько информации о себе. Наверное, наболело у старушки. Или просто в Габриеле родственную душу почувствовала?

Прожил парень у Ирины Михайловны полтора года, и она заболела. Заболела серьезно – слегла. Вставала только в туалет (что ее квартиранта радовало несказанно), а остальное время проводила в кровати. Так как на улицу она выходить не могла, то продукты и медикаменты ей покупал Габриель. Еще он готовил ей бульоны и давил клюквенный морс. Но ни таблетки, ни укрепляющее питание не помогало – Ирина Михайловна не шла на поправку. Но и хуже ей не становилось. Габриеля это ставило в тупик. По его мнению, человек после болезни должен либо выздороветь, либо умереть. А пребывать в пограничном состоянии – противоестественно!

Ирина Михайловна лежала уже два месяца. Габриель исправно за ней ухаживал, но каждый день, возвращаясь с учебы, он с надеждой заглядывал ей в лицо: не появится ли на нем отпечаток смерти. Вообще-то кончина старухи не принесла бы ему никакой выгоды. А вот кучу проблем – да. С ее смертью Габриелю пришлось бы искать новое жилье, но такой замечательной квартиросдатчицы, как Ирина Михайловна, больше не существует в природе (и берет мало, и не надоедает). Но при всем при том он ждал ее угасания. Очень ждал! И не потому, что был монстром. То есть не по злобе, а скорее из-за любопытства. Смерть всегда притягивала его и завораживала. Но до сего момента он видел либо живых, либо мертвых. Все, кого он с таким интересом рассматривал: обезглавленные куры, подбитые вороны, погибшие под колесами машин крысы, соседи, скончавшиеся либо от старости, либо в результате несчастного случая, – все они были неживыми. А Габриелю так хотелось понаблюдать за процессом умирания. Проследить, как жизнь капля за каплей вытекает из… человека. Именно человека, а не птицы или кошки. Один раз Габриель поставил эксперимент над домашней уткой. Он привязал ее за лапу к забору (чтоб не улетела), взял за клюв и рубанул по шее большим ножом. В удар он вложил всю свою силу, так что птица была обезглавлена за секунду. Кровь брызнула в разные стороны. Тельце затрепыхалось и почти тут же обмякло. Неинтересно! И в глазах ее ничего не прочтешь – утка же, какие у нее эмоции? То ли дело человек…

Прождал он еще месяц. Ирина Михайловна по-прежнему пребывала в своем привычном состоянии, и Габриелю это надоело. Он решил… не то чтобы помочь старухе умереть, скорее – не мешать ей в этом.

Ирина Михайловна принимала таблетки ежедневно. По два раза в день. Габриель сам их ей давал перед тем, как уйти на учебу, и за несколько часов до сна. Таблетки были крупные, белые, с полоской посередине. Как анальгин или аспирин. В общем, легко было их подменить. И Габриель подменил.

Сначала на самочувствии старухи это никак не отражалось, но через неделю…

– Плохо мне, сынок, – задыхаясь, прошептала она. – Сердце сдавило, воздуха не хватает… Помираю… Вызови врача!

Габриель кивнул и бросился к телефону. Только «Скорую» вызвал не сразу, а через десять минут, когда у Ирины Михайловны началось самое настоящее удушье. А все то время, пока бабка судорожно ловила ртом воздух, неотрывно смотрел в ее лицо, ловя каждое изменение мимики и выражения глаз…

Это было самым захватывающим зрелищем в его жизни, жаль, не смог он до конца им насладиться! «Скорая помощь» приехала на удивление быстро. Старухе сделали укол, и она пришла в себя.

Габриель расстроился. Поторопился! Надо было врачей уже после вызвать. А он…

В следующий ее приступ Габриель своей ошибки не повторил. Сидел у кровати до тех пор, пока несчастная Ирина Михайловна не испустила последний вздох. И только после этого побрел к телефону. Именно побрел, потому что ноги слушались плохо. Понаблюдав за тем, как жизнь покидает человека, Габриель испытал такое, что нельзя было сравнить даже с оргазмом (девушки у него еще не было, но онанизмом он нет-нет да занимался). Восторг, возбуждение, напряжение мышц и нервов! Состояние было такое, будто он познал все тайны бытия и одновременно открыл в своем теле новые возможности… А еще – утолил многовековой голод! Духовный и физический…

И как только Габриель ощутил это «насыщение», он понял, что теперь не станет ему покоя. Голод вернется… И он будет утолять его еще и еще…

Марго

На обед Инесса за Марго не заходила. Днем у нее был свой ритуал: сразу после завтрака она пускалась в пешую прогулку по территории, затем отправлялась в библиотеку, брала свежую прессу и уходила с ней на пляж. Там она садилась под «грибок» и штудировала газету. Обычно на то, чтобы прочесть ее от начала до конца, у Инессы уходило три часа. Еще полчаса она разгадывала кроссворд, потом аккуратно стирала вписанные карандашом ответы и шла в столовую, где официантки уже разносили блюда.

А вот на ужин Марго и Инесса ходили вместе. Милова после обеда дремала, затем смотрела какой-нибудь сериал и новости на Первом. Закончив, она подправляла макияж и прическу, переодевалась к ужину (в бархатное или шелковое платье с обязательным цветком на груди) и заходила за соседкой.

В принципе, Марго была не против коллективных походов в столовую. Как и не против Инессы. Но именно сегодня ей хотелось пройтись до главного корпуса без компании. Не было настроения вести светский разговор, хотелось побыть одной. Поэтому Марго вышла из бунгало раньше обычного, но спастись от соседки не удалось.

– Ритуля! – услышала она за своей спиной. – Вы куда это?.. Без меня?

Марго мысленно застонала, а потом развернулась к соседке с приветливой улыбкой на лице.

– Да вот хотела до ужина в библиотеку записаться, – выдала первое, что пришло на ум.

– Милочка, что ж вы мне не сказали, я б с вами сходила! – всплеснула руками Инесса. – Заведующий библиотекой, Лаврентий Семенович, мой хороший приятель, и если я вас отрекомендую как человека надежного, он вам будет давать газеты с собой (это строжайше запрещено – их листать можно только в читальном зале), а еще разрешит в хранилище ходить и самой искать книги…

– Как заманчиво, – пролепетала Марго.

– И не говорите! – подхватила Инесса, после чего цапнула соседку под руку и повела к левому крылу главного корпуса, где библиотека и располагалась. Тогда как все отдыхающие тянулись к правому – в столовую.

В библиотеке было тихо и безлюдно. Из живых – только мужчина лет сорока в старомодном костюме и бифокальных очках, по всей видимости, тот самый заведующий.

– Лаврентий Семенович, приветствую вас еще раз, – прожурчала Инесса и, как показалось Марго, посмотрела на мужчину игриво. – Я тут вам потенциальную читательницу привела. Маргарита Голушко, моя приятельница. Педагог, между прочим…

– Здравствуйте, – с поклоном приветствовал потенциальную читательницу Лаврентий Семенович. – Очень рад!

На самом деле на лице заведующего не читалось особой радости. Судя по всему, Инесса порядком ему надоела и внеочередной ее визит явился для Лаврентия не слишком приятной неожиданностью. А вообще он производил впечатление крайне деликатного и милого человека… Только чересчур застенчивого. Он так трогательно моргал, когда Марго ему улыбнулась… А как смутился, когда она подняла ногу, чтобы извлечь из подошвы камень…

– Так что, Лаврентий Семенович, – вновь вступила Инесса, – запишем Ритулю?

– Конечно… – Он достал чистый формуляр и взял ручку, но тут в помещение библиотеки ворвался уже знакомый Маргарите работник проката плавсредств. Он был, как всегда, полуодет (шорты и кеды, только и всего), взмылен (короткий ежик стоял дыбом, а по лицу катился пот) и возбужден. Увидев его, библиотекарь отложил ручку и удивленно протянул: – Не верю глазам своим… Коля, ты ли это? Первый раз вижу тебя здесь…

– И последний, – буркнул «прокатчик», которого, оказывается, звали Николаем. – За тобой прибежал, попросили…

– Кто?

– Директор наш, Градский. Он тебе звонил, звонил, а все занято…

Лаврентий Семенович глянул на Николая с удивлением. Его и без того большие из-за бифокальных стекол глаза стали просто огромными.

– У вас трубка лежит неправильно, – подсказала Инесса, указав пальцем на телефон, трубка которого действительно не попала на рычаги.

– Вот растяпа! – сокрушенно вздохнул заведующий. – А я еще думаю: что это мне не звонит никто, ведь хотели пригласить для допроса…

– Директор уже обзвонился. Пятнадцать минут наяривает! – Николай брякнул трубку на рычаг. – Нас уж всех допросили, один ты остался, а ментам, между прочим, тоже домой надо… Они и так у нас торчат весь день! А тут ты еще их задерживаешь…

– Что вам, на сотовый трудно было позвонить? – встряла Милова. Она посчитала своим долгом вступиться за бессловесного заведующего.

– Был бы он у него, – поджал тонкие, потрескавшиеся от солнца губы Николай.

– У вас нет мобильного телефона? – поразилась Марго.

Лаврентий Семенович покачал головой.

– Почему?

– А зачем он мне? – искренне удивился он.

– Да ему дважды выдавали, – не мог не высказаться Николай. – После того как Лаврентий отказался покупать его на свои деньги, директор выписал ему простенький аппарат, чтобы был на связи… Так что вы думаете? Через неделю он его потерял! Как и второй… – Он с жалостью посмотрел на заведующего и протянул: – Рассеянный! – Затем, встрепенувшись, подтолкнул Лаврентия к двери со словами: – Ну иди уже! А то тебя люди ждут…

– Мне сначала надо закрыть библиотеку, – запротестовал тот. – А то мало ли…

– Топай, топай, – махнул на него рукой Николай. – Я закрою, мне все равно пока торопиться некуда – отдыхающие все на ужине, а ежели кому взбрендит взять что-нибудь напрокат, так за меня сейчас мой заместитель сидит…

Естественно, никаких заместителей у Николая не было. Имелся сменщик: паренек лет двадцати с умопомрачительной фигурой и личиком лемура. На его грудные мышцы и упругие ягодицы западали практически все отдыхающие в «Эдельвейсе» женщины. За это парня и держали, поскольку всю основную работу выполнял Николай. На причале он в буквальном смысле жил. То есть частенько ночевал там же, где работал. В пункте проката имелся диван, вот на нем Николай и устраивался на ночлег. Но в любой момент его можно было разбудить и потребовать сдать в аренду какое-нибудь плавсредство. Даже не в его смену! Чем в это время занимался его сменщик, ни у кого не вызывало сомнений: парень либо «зажигал» на дискотеке с одной из поклонниц, либо сидел в ресторане с другой, либо кувыркался в постели с третьей. При этом получал юноша ровно столько же, сколько его старший товарищ (об этом Марго сообщила Катя, которая, казалось, знала все обо всем), и непонятно было, почему Николай не протестует. Другой бы на его месте потребовал увеличить зарплату как минимум в полтора раза и еще бы надбавки захотел за внеурочные, но Николая, похоже, все устраивало. Будто бы деньги его совершенно не интересуют. Хотя, с другой стороны, зачем человеку большие средства, если он ходит в одних шортах, а спит на казенном диване?

– Ну что, дамочки? – воскликнул Николай, когда за заведующим закрылась дверь. – Запрете библиотеку? Я смотрю, вы женщины надежные, вам я могу доверять… – Он кинул Инессе ключ. Та на удивление легко его поймала и поинтересовалась:

– А сами куда торопитесь?

– Никуда не тороплюсь, – пожал он плечами. – Просто от этого книжного запаха у меня удушье начинается…

– Да бросьте!

– Я вам клянусь! – Николай, чтобы продемонстрировать свою искренность, зацепил ногтем большого пальца свой желтоватый клык. – Я ж из-за этого высшее гуманитарное не получил! Просто не смог в библиотеках сидеть, задыхался… Пришлось бросить!

– Вы учились в институте? – несказанно удивилась Инесса.

– А то! – хмыкнул Николай. – Имею неоконченное высшее…

– Так почему вы тогда тут?.. Этим?.. – По лицу Миловой было видно, что она считает недостойным для взрослого, образованного (пусть и не до «законченности») человека работать в прокате.

– А что? Отличная работенка! Всегда на свежем воздухе… – Проговорив это, Николай вытащил из заднего кармана своих обтрепанных шорт карточную колоду и виртуозно ее перетасовал. – Да и времени свободного навалом, а я люблю пасьянсы раскладывать…

– О, как я вас понимаю! – впала в экзальтацию Инесса. – Пасьянсы – это моя страсть! – И, сунув ключи от библиотеки Марго, прилипла к Николаю. – А какими вы балуетесь?

Тот что-то ответил, и они, живо болтая, покинули читальный зал.

Когда любители пасьянсов скрылись за дверью, Марго хотела последовать за ними, но решила, что, раз уж пришла в библиотеку, надо что-нибудь взять. Читала она немного, но все же без книги не обходилась. Пару романов в месяц она точно осиливала. Сейчас же, на отдыхе, когда свободного времени вагон, читать хотелось особенно остро. Марго предпочитала приключенческие романы. С детства любила Стивенсона и Майн Рида, позже перешла на Чейза, а в последнее время, как и многие, увлеклась Дэном Брауном. Вот и сейчас захотела перечитать «Код да Винчи», и тут такая радость – именно эта книжка лежит на столике абонемента, верхняя в стопке сданных. Марго взяла ее, открыла, пробежала глазами первый абзац…

Роман увлек сразу. Даже несмотря на то, что содержание его было ей известно. Но чтобы не опоздать на ужин, Марго решила чтение прервать и поторопиться в столовую. Она собралась захлопнуть книгу, когда увидела на приклеенном к внутренней стороне обложки формуляре фамилию последнего читателя – Синицын – и вздрогнула. Насколько она помнила, у покойного Пети была такая же! Выходит, этих страниц до нее (если не считать Лаврентия Семеновича) касался покончивший с собой студент. Марго глянула на дату выдачи книги и с удивлением обнаружила сегодняшнее число. Выходит, Петя взял роман почитать и тут же сдал? Хотя чему удивляться, если он решил уйти из жизни? Понял, что прочесть не успеет, и вернул книгу в библиотеку…

Марго машинально перелистнула страницы и наткнулась на закладку. Она решила, что это была именно закладка, так как использовать разорванную игральную карту по другому назначению было глупо. Марго повертела ее в руках. Сложила две половинки вместе. Карта была новая: жесткая и яркая. Изображенный на ней бубновый валет парадно сверкал своими одеждами, а его юное лицо чем-то напоминало Петино…

Тяжело вздохнув, Марго вложила «закладку» обратно в том и сунула его под мышку. По идее, надо было записать книгу на свое имя, но, коль ее формуляр еще не заполнен, можно сделать это завтра. С такой мыслью Марго заперла двери библиотеки и пошла на ужин. Есть хотелось нестерпимо.

Не дойдя до столовой каких-то десяти шагов, Марго вынуждена была остановиться, а все из-за показавшегося из-за поворота старшего опера Смирнова. Увидев жену друга, он издал радостный возглас и полез обниматься.

– Привет, Леша, – поздоровалась с ним Марго.

– Салют! Как твое ничего?

– У меня все хорошо…

– Здоровье как?

– Не жалуюсь, – улыбнулась она.

– А че Митька тогда так изводится? Я ему говорю: колики у всех беременных бывают, ничего страшного… – Тут он резко замолчал, а потом пробормотал испуганно: – Ой!

– Чего?

– Я проболтался!

– Да брось, Леша, я не просила Митю скрывать мою беременность от друзей… Это он сам. Чтобы не сглазить…

В животе заурчало так, что Марго стыдливо потупилась. Не может желудок, в который за день было закинуто так много пищи, издавать столь оглушительные и требовательные звуки.

– Задерживаю тебя, прости, – спохватился Леха.

– Да ничего страшного, – успокоила его Марго. – Успею. Это просто у меня желудок так на запахи пищи реагирует.

Смирнов повел носом и блаженно зажмурился:

– Да, пахнет обалденно!

Марго не могла с ним не согласиться: из столовой доносился аромат зажаренной на углях рыбы, пряностей и печеной картошки. В «Эдельвейсе» кормили божественно. Отдыхающих было немного, и повар подходил к приготовлению каждого блюда со всей душой и ответственностью.

– Если ты голоден, – обратилась к Лехе Марго, – то я тебе что-нибудь принесу…

– Добрая ты женщина, Маргарита Голушко, – с чувством произнес Смирнов. – Но я вынужден отказаться. Я сейчас домой! И если моя Люсьена обнаружит, что я сыт… – Он закатил глаза. – В общем, трындец мне будет!

– Не поняла…

– Взревнует, решит, что я у любовницы поел, и устроит такой скандал, по сравнению с которым все бандитские разборки покажутся детскими ссорами в песочнице!

– Люся тебя ревнует? – поразилась Марго. Она знала, что Смирновы прожили вместе уже семнадцать лет и Леха ни разу не изменил своей супруге. Да и когда ему, если он с утра до ночи на работе?

– Еще как! А ты Митю нет?

– Нет, – честно призналась Марго.

– А он тебя очень.

– Да брось! – не поверила она. Супруг никогда не демонстрировал своей ревности, хотя к ней иной раз «подкатывались» даже при нем.

– Да он у тебя просто Отелло! Не знала? – Тут Леха углядел в ее руке книгу и резко сменил тему: – О, и у тебя «Код да Винчи»! Похоже, модная книжка!

– Вообще-то модной она была несколько лет назад…

– Правда? А почему тогда у вас тут ее все читают?

– Кто – все?

– Ну, вот покойный паренек, например! Я видел у него в номере такую же…

– Это она и есть, – сказала Марго и продемонстрировала Смирнову формуляр, где значилась фамилия Синицын.

– Выходит, уже вернули в библиотеку… Оперативно тут служащие работают… Не успели труп вынести, как номер очистили и убрали…

Вдруг с реки подул ветер. Страницы книги затрепетали и раскрылись на том месте, где была всунута порванная карта.

– Что это? – спросил Леха, потянувшись к одной из половинок.

– Закладка, по всей видимости…

– То есть карта была вложена в книгу? Это не ты ее туда засунула?

– Не я, – коротко ответила Марго.

Леха свел свои белесые брови в озабоченной гримасе и, схватив обе половинки карты, сложил их в одну.

– Валет бубей, – сказал он.

Марго кивнула.

– Что означает эта карта при гадании, ты не в курсе?

– Валет – хлопоты. А конкретно бубновый – не знаю…

– А король пик?

– Спроси что-нибудь полегче, Леша! Я несведуща в гаданиях. Никогда этим не занималась, даже в детстве…

– А у того, кто занимался, узнать не можешь? – живо поинтересовался он.

– Легче в Интернете посмотреть.

– Там и про это есть? – округлил глаза Смирнов. Он, так же как и Митя, в Сети был гостем крайне редким.

– Там можно найти любую информацию, главное, уметь искать.

– Славка вроде умеет… Он у нас парень молодой, продвинутый…

– Вот и поручи ему.

– Обязательно. А ты, будь добра, отдай мне книгу. Как-то мы невнимательно ее просмотрели – карту вот проворонили…

– Да, конечно, бери. – Она протянула «Код да Винчи» Смирнову. – Только не забудь вернуть ее в библиотеку, заведующий очень за свое дело радеет… Расстроится, если книга будет потеряна.

Леха заверил жену друга в том, что непременно вернет томик Лаврентию Семеновичу, после чего расцеловался с ней и ретировался. А Марго наконец-то отправилась на ужин.

Пройдя к своему столику, она устало опустилась на стул. В те далекие времена, когда ее нижние конечности напоминали ласты морского котика, Марго вообще не могла держаться на ногах больше двадцати минут. И если не было поблизости лавочки или стула, опускалась прямо на землю. Сразу после операции она вообще только лежала. Когда период реабилитации прошел, начала ходить до туалета и обратно. Затем в столовую. И по парку ковыляла, опираясь на костыли. Выписавшись, передвигалась с тростью. Выдерживала все те же двадцать минут. Но когда со времени операции прошло полгода, стала ходить без вспомогательных приспособлений. Правда, ее редко отпускали из дома одну. Тогда она уже переехала жить к Голушко, и если не Митя, то Базиль обязательно Марго сопровождал. Но вскоре она устроилась на работу в школу и стала передвигаться самостоятельно. Уходила из дома в восемь, возвращалась в четыре. Весь день на ногах – и ничего! Вернее, почти ничего… В дождливую погоду ноги ныли так, что хотелось кричать… А стоило пробежаться, как они подкашивались. Но все равно Марго ощущала себя вполне здоровым человеком… Не то что раньше.

И вот теперь она снова инвалид! В первые месяцы беременности она не ощущала дискомфорта в ногах. Страдала от токсикоза, и только. Но когда срок перевалил за четыре месяца, стала чувствовать, что ноги несут ее уже не с такой легкостью, как раньше. Скорее всего это было связано с прибавлением веса (Марго поправилась на десять килограммов), да и кальция беременным всегда не хватает, а страдают от этого именно кости, которые ей ломали в нескольких местах. В общем, «интересное положение» отразилось в первую очередь на ногах. Вот и теперь Марго казалось, будто она за день ни разочка не присела…

– Вы хорошо себя чувствуете? – забеспокоилась сидевшая за столом Катя. – Вид у вас уж очень усталый…

– Я в порядке, – ответила Марго бодро. – Просто ноги что-то ноют…

– Это к дождю! Вы разве не слышали? Передавали…

Марго не слышала, но поверила Кате на слово. Ноги на самом деле ныли именно так, как перед непогодой.

– А где Сережа? – поинтересовалась Марго, только сейчас заметив, что стул рядом с Катей пуст.

– Я его за зонтиком в номер послала. Вдруг ливанет прямо сейчас? Мне мокнуть нельзя, я склонна к простудам… Да и вообще ко мне все болячки липнут! Чахлая я…

Глядя на Катю, Марго никогда бы такого не подумала. Вид у нее был по-настоящему цветущий. Крепкая, румяная, энергичная, она производила впечатление человека, которого все хвори обходят стороной. И супруг ей был под стать. Оба среднего роста, упитанные, бодрые, широколицые. Таких только для рекламы экологически чистых продуктов снимать!

– А вот и муженек мой драгоценный идет, – обрадовалась Катя. – Да не один, а с каким-то типом…

Марго обернулась и увидела Сергея, бодро шагавшего по проходу в компании Макса. Радов был привычно радостен (сверкал всеми тридцатью двумя зубами), зализан и с иголочки одет.

– А тип-то просто красавчик, – игриво промурлыкала Катя.

– А по-моему, твой Сережа в сто раз симпатичнее, – горячо возразила Марго. Макс, конечно, выглядел эффектнее, что и говорить, но Катин муж был милым, открытым парнем, тогда как Радов казался скользким как уж, и это, на взгляд Маргариты, обесценивало его красоту.

– Своего Сережу я ни на кого не променяю, это факт, но… – Катя не договорила, поскольку мужчины подошли к столику и Сергей сказал:

– Девочки, прошу приветствовать нашего нового соседа по столу!

– Макс Радов, – отрекомендовался он. – Не возражаете, если я присоединюсь к вашей компании?

– Нет, что вы! – расплылась в улыбке Катя. – Милости просим!

Макс плюхнулся на стул и со значением посмотрел на Марго.

– Я вижу, вы уже знакомы, – хмыкнула Катя.

– Совершенно верно, – подтвердил Макс и растянул свой рот еще шире. – Маргарита даже обещала погулять со мной вечерком…

– Ничего подобного! – возмутилась та. – Я сказала «возможно»…

– Что, милая моя, ревнивого мужа испугались?

Марго закатила глаза и промолчала. Вступать в перепалку с Радовым ей не хотелось, тем более ей было не совсем ясно, при чем тут ее муж. Лучше быстренько съесть ужин и ретироваться. Наконец-то остаться одной и прилечь, чтобы дать отдых ноющим ногам.

– Как вам, Максим, тут нравится? – светским тоном обратилась к Радову Катя. – Все устраивает?

– Я в полном восторге от «Эдельвейса», – с энтузиазмом подхватил тот. – И отдыхаю здесь уже не первый раз!

– Правда? А мы вот, можно сказать, сделали дебютный заезд…

– И как вам?

– Очень нравится… – Катя запнулась. – Нравилось… До того, как… – Она беспомощно улыбнулась. – Ну, вы понимаете…

– До того, как отдыхающие начали массово самоубиваться? – подсказал Радов. – А здесь, в «Эдельвейсе», это не первый случай.

– Да вы что? – испугалась Катя.

– Когда я в прошлом году тут отдыхал, было то же самое.

– И сколько тогда людей умерло?

– Двое, как и теперь.

– Кошмар какой!

– И не говорите! Кошмарнее всего, что один из самоубийц был моим партнером по бизнесу. Мы вместе приехали. А на третий день он застрелился – у охранника пистолет выкрал и… – Он выставил указательный палец, приложил его к виску и издал звук: – Пух!

Катя ойкнула. Сережа крякнул. А Марго спросила:

– Что привело его к этому?

– Кто бы знал! Вроде все у него нормально было… По крайней мере, я не знал о его проблемах. Успешный человек, семья крепкая, любовница – фотомодель… Чего еще нужно для счастья?

– А второй самоубийца кто?

– Девушка лет двадцати пяти. Кажется, ее звали Светой. С ней я близко знаком не был. Общались немного… Гуляли пару раз по парку. А потом она вдруг пропала… То есть ни на завтраке не появилась, ни на обеде… Ее соседи по столу забеспокоились, пошли за ней в номер, а она там… – Он выдержал паузу. – Мертвая. Отравилась чем-то…

– И вы после этого ужаса опять сюда приехали? – охнула Катя.

– Почему нет? Мне тут нравится… А неадекватных людей везде полно.

– Нельзя так о покойниках, – пожурила его Марченко.

– Но это же правда! Правильно Жириновский говорит: что, Анна Каренина не могла как-нибудь по-другому с жизнью покончить? Надо же было под поезд броситься, чтобы сотня людей с полок попадала! Так и эти двое. А теперь четверо! Захотели из жизни уйти, так не портите жизнь другим! Нашли где самоубиваться – в доме отдыха, куда нормальные люди приезжают развеяться…

В принципе, Марго была с Радовым согласна. Человек, по своей воле уходящий из жизни, должен подумать и о других. Естественно, в первую очередь – о близких, для которых его смерть станет ударом, но и о посторонних забывать не стоит. А то был на памяти Марго один случай. Когда она только переехала в город из своей деревеньки, то сняла квартиру в пятиэтажке. Жила на первом этаже. А на третьем обитал сильно пьющий интеллигент, бывший некогда директором художественной школы. И надумал он покончить с собой. Способ избрал не очень распространенный: отравление газом. Включил все конфорки, выпил водочки и лег умирать…

Умер довольно быстро. Но так как человеком он был одиноким, то его не хватились. Пролежал он три дня. Газ все это время был включен. По законам физики он пошел вверх. Те, кто жил над самоубийцей, тоже отравились. Мать с сыном попали в больницу, а бабушка умерла. Хорошо хоть, на пятом этаже квартира пустовала, иначе количество пострадавших могло быть больше. Если же еще проиграть эту ситуацию и представить, что в квартире покойника случайно произошло бы какое-нибудь возгорание, то на воздух взлетел бы весь дом…

Марго не считала самоубийство тяжким грехом. Вот говорят, бог дал жизнь, и только он имеет право ее забрать. Но Марго с этим была не согласна. «Если я даю кому-то, к примеру, яблоко, – размышляла она, – то этот «кто-то» волен делать с ним что пожелает. Хочет – ест, хочет – выбрасывает, хочет – другому отдает. И как бы он ни поступил, это не мое дело. Так же и с жизнью… Коль человеку она не мила, пусть уходит… Но уходит благородно. Не раня близких (то есть их просто-напросто не должно быть у самоубийцы)… И уж тем более не забирая на тот свет тех, кто этого не хочет…»

– Ребята, – отвлек Марго от раздумий голос Сергея, – давайте сменим тему! Достали уже меня эти разговоры о самоубийцах!

«И то верно, – мысленно согласилась с ним Марго. – Лучше поговорить о чем-нибудь приятном, а то уже тошно… – А второй мыслью была следующая: – Но о прошлогодних самоубийствах надо не забыть Мите рассказать… Сразу после ужина!»

– Милая леди, – услышала она голос Макса, – когда же мы с вами отправимся на прогулку? Предлагаю часиков в девять… – Он подался вперед и положил свою холеную ладонь на руку Марго. – Или это рано?

– Поздно, – ответила она, высвободив свою руку. – И вообще, я не очень хорошо себя чувствую, поэтому после ужина – сразу в номер.

– Как жаль, – вздохнул он расстроенно.

– А пошлите с нами гулять, – предложила ему Катя. – Мы с Серегой всегда перед сном моцион совершаем.

– Что ж, спасибо за предложение… Возможно, я к вам присоединюсь… – А сам тем временем шарил глазами по залу в поисках очередной жертвы. Прогулки в компании семейной пары его, естественно, не вдохновляли.

Пока Радов сканировал взглядом зал, Марченко с аппетитом поглощали ужин. А вот Марго, съев салат, почувствовала насыщение и решила взять остальные блюда с собой (в столовой «Эдельвейса» всем желающим выдавались пластиковые контейнеры для еды). Пока же официантка за ними ходила, Марго пила красное сухое вино. Тут на ужин всегда подавалось что-либо алкогольное. Выбрать можно было практически любой напиток, начиная от пива и заканчивая вполне приличным виски. Марго вообще-то была трезвенницей, но, когда они с Митей ездили на отдых в Крым, она с удивлением узнала о том, что красное сухое вино полезно настолько, что его дают даже детям. Полстаканчика ежедневно. За обедом. Во многих детских санаториях это практиковалось. И Марго тоже начала его пить. Она и Митю пыталась заставить, но тот даже для пользы дела отказывался. Стакан пива он, морщась, еще мог в себя влить, но вино… Нет, эту гадость он не любил.

– Ой, кажется, дождь пошел, – донесся до нее голос Кати. – Видишь, Серега, как хорошо, что ты зонтик принес!

«А я, идиотка, его даже с собой в дом отдыха не взяла, – посокрушалась Марго мысленно. – И как теперь до бунгало идти?»

– Да уж, – поддакнул Сережа. – А то Маргарита бы у нас под дождем мокла, а так – я ее доведу до места… – Он подмигнул Марго: – Пошли, что ли?

– Сережа, вы ж еще не доели! – запротестовала та. – Кушайте, я подожду…

– Да я вижу, что вы измаялись… На часы вон все смотрите… – Он встал. – Пойдемте, тут же недалеко. Я до десерта вернуться успею…

Марго благодарно улыбнулась Сергею и, попрощавшись с Катей и Максом, встала из-за стола. Вместе они вышли на улицу. То, что Катя назвала дождем, на деле было страшным ливнем. Огромные капли падали с неба, разбивались об асфальт и разбрызгивались во все стороны, окатывая даже тех, кто стоял под козырьком столовой.

– Ну что, красавица? – хохотнул Сергей. – Побежим али переждем?

– Побежим, – решилась Марго. Судя по огромным пузырям на лужах, дождь зарядил надолго.

– Ну, тогда вперед! – выкрикнул он, раскрывая зонтик. – На раз, два… три, помчались!

И они, сцепившись руками, бросились под дождь.

Ноги промокли сразу. Сначала ступни, затем голени, колени, бедра. Брюки прилипли к телу, но это было даже приятно, будто прохладный компресс на ноющие ноги наложили. Марго очень старалась не отставать от Сергея, и ей это почти удавалось. Но какой ценой! Когда они добрались-таки до бунгало, ее шатало, как пьяного матроса.

– Спасибо, Сережа, – задыхаясь, проговорила она.

– Не за что! – улыбнулся он в ответ. В отличие от Марго, у которой сырыми были только ноги, он был мокрым с ног до головы. То есть выходило, что он так старался защитить от дождя Марго, что о себе и не подумал.

– Вы весь мокрый! – ахнула Марго. – Зайдите, хотя бы вытретесь…

– Зайду, спасибо, – кивнул он.

Марго открыла дверь, вошла. Поскольку из-за дождя в помещении было темно, включила свет. Сергей последовал за ней.

– Сейчас принесу полотенце, – сказала ему Марго и заторопилась в ванную.

– А можно вопрос? – услышала она.

– Валяйте.

– Ваш муж правда следователь?

– Правда…

– И он ведет расследование по нашим самоубийствам?

– Да, – подтвердила Марго, возвращаясь с махровым полотенцем в руках.

– И что, у милиции есть сомнения в том, что эти двое отправились к праотцам по своей воле?

– Всегда есть сомнения, – туманно ответила она.

– Не скажите… Обычно с самоубийствами все предельно ясно. Вот, к примеру, прошлогодние случаи…

Он осекся. Марго настороженно посмотрела на Сергея. Поймав ее взгляд, он смущенно буркнул:

– Проговорился, вот черт!

– Вы о чем, Сережа?

– Я тоже был в «Эдельвейсе» в тот заезд, когда партнер Макса и его девушка с жизнью покончили… – Он сложил руки в молитвенном жесте. – Только прошу, Кате ни слова!

«С любовницей приезжал, понятно», – вихрем пронеслось в голове Марго, но мысль эта была тут же вытеснена другой.

– Светлана была девушкой Радова? – спросила она.

– По крайней мере, я постоянно их видел вместе. Он меня не помнит (я тогда гораздо худее был и носил бородку), а я-то его хорошо запомнил… Светлана была очень красивой девушкой. Просто супермодельной внешности. По ней все мужики сохли, но подойти боялись. А Макс не испугался – подошел. У них что-то закрутилось… Но Радов быстро к ней охладел. Он, видимо, из тех мужчин, для которых главное – победа…

– То есть он Свету бросил и она решила из-за этого покончить с собой?

– Вот чего не знаю, того не знаю… Но все отдыхающие склонялись к такому мнению! – Он, пофыркивая, вытерся. – Да и милиция, похоже, тоже. Макса тогда на допросы затаскали, но дело быстро закрыли (я наводил справки), потому как никаких сомнений в том, что эти двое покончили с собой, не возникло.

– Возможно, так будет и на сей раз…

– Возможно… Но у ментов точно есть какие-то зацепки… Уж очень рьяно взялись за дело… – Он вопросительно глянул на Марго. – Ведь я прав?

Подивившись его настойчивому любопытству, Марго решила от конкретного ответа уйти:

– Мне, Сережа, муж о своей работе ничего не рассказывает, так что я не знаю…

Тот понимающе кивнул. Но скрыть разочарование ему не удалось.

– Ну, я пойду, – выдохнул он, вешая мокрое полотенце на спинку кровати. – Приятного вечера!

– Вам того же! И еще раз спасибо за то, что проводили…

Сергей махнул на прощание рукой и, выйдя за дверь, скрылся за пеленой дождя.

Проводив его, Марго достала сотовый телефон и позвонила мужу, чтобы подробно рассказать ему обо всех последних открытиях. Тот слушал ее внимательно, однако вопросы задавал не по делу, а все ее здоровьем интересовался: не болят ли ноги, не тошнит ли, хорошо ли ей спится? Марго заверила мужа в том, что чувствует себя великолепно (пришлось приврать, чтоб его успокоить), и, пожелав ему приятного вечера, отсоединилась.

Закончив разговор, Марго переоделась в махровый халат с фирменным логотипом «Эдельвейса», натянула на ноги теплые носки и улеглась на диван. Но насладиться покоем ей не удалось. Буквально через четверть часа раздался стук в дверь.

– Кто там? – осторожно спросила Марго.

«Если это Макс, – подумала она, – то скажу, что уже легла…»

– Я, – послышался мужской голос.

– Кто «я»?

– Свекор твой, Василий Дмитриевич Голушко! Отворяй скорее, а то я продрог!

Марго быстро поднялась с дивана и открыла дверь. На пороге стоял ее драгоценный свекор, сверкая своими не по возрасту крепкими зубами. Он был без зонта, но до того, как ступить под навес веранды, укрывался от дождя большим полиэтиленовым пакетом, поэтому почти не вымок.

– Не ждала? – подмигнул ей Базиль.

– Нет, но ужасно рада тебя видеть! – Она чмокнула его в щеку и посторонилась, давая пройти.

Базиль, отбросив пакет, переступил порог. Встав посредине комнаты, осмотрелся.

– У тебя тут просто хоромы царские! – восхитился он. – А у меня номерок паршивенький, маленький и сторона северная.

– Не поняла, – протянула Марго растерянно. – Какой номерок?

– С сегодняшнего дня я тоже отдыхающий «Эдельвейса».

– С чего это вдруг ты надумал? Сам же говорил, нет ничего лучше «дикого» отдыха… – Тут ее осенило. – А я знаю, можешь не отвечать! Митя тебя сюда отправил! В качестве телохранителя…

– Почему ж отправил? Я сам, – Базиль плюхнулся на диван. – Покорми телохранителя, а? Жрать хочу, сил нет, а ужин мне не полагается…

Марго достала из холодильника пластиковые контейнеры и поставила их перед свекром.

– Давай со мной? – предложил он. – Не люблю один есть.

– Давай, – согласилась Марго, при виде аппетитных блюд ощутившая привычный голод. – Только, может, сначала разогреть? У меня микроволновка есть…

– И так сойдет! – Базиль схватил одной рукой кусок рыбы, другой картофелину и запихнул все это в рот.

– На столе вообще-то вилка есть.

– И фиг с ней!

Марго рассмеялась. С Базилем ей было очень легко. А без него – плохо. Она скучала по отцу мужа не меньше, чем по самому мужу. Естественно, любила она его совсем по-другому, но, наверное, так же сильно. Поэтому, когда после свадьбы Базиль выразил желание съехать от них (хотел перебраться к своей даме сердца Аделаиде, но можно было и в принадлежащую снохе квартиру), Марго ему не позволила. Сказала, что обидится, и Базиль был вынужден остаться с детьми. Что, собственно, его только порадовало! Ктому же через несколько месяцев он со своей пассией рассорился, а Маргаритину квартиру они сдали за приличные деньги. Правда, в скором времени они собирались ее продать, как и ту, что принадлежала отцу и сыну Голушко, и на вырученные деньги приобрести жилье, более пригодное для семьи из четырех человек.

– Отлично тут кормят, – похвалил еду Базиль. – А выпить дают?

– Дают.

– Да я в раю!

– Только за ужином, а ты, как я понимаю, здесь лишь завтракаешь и обедаешь…

– Так вот в чем подвох! А я думаю, почему меня именно ужина лишают, а, скажем, не обеда, без которого я запросто мог бы обойтись…

Базиль на самом деле днем редко ел. Он так плотно завтракал, что до вечера не испытывал чувства голода. Но уж на ночь наедался досыта. Да еще пару стопочек выпивал. Как он говорил, для лучшего пищеварения.

– Ничего, тут магазин есть, – успокоила его Марго. – Там полно спиртного…

– По грабительским ценам?

– Да нет, подороже, конечно, чем в городе, но не так уж…

– Ладно, зайду посмотрю, что мне там по карману. – Базиль придвинул к себе второй контейнер, с печеночным паштетом, и на сей раз воспользовался вилкой. – А я до дождя по территории гулял, – сообщил он, с удовольствием проглотив паштет. – Заборчик, ее ограждающий, скажу я тебе, высоченный. Ни за что через такой не перелезешь…

– Зачем через него перелезать, когда ворота есть?

– А если кто-то вдруг решит попасть на территорию незамеченным? Как он это сделает? С реки тоже нельзя, там охрана на причале…

– Значит, никак!

– Да нет, есть где-то лазейка, – задумчиво проговорил Базиль. – Мордовороты на воротах клянутся, что никого на территорию ни ночью, ни ранним утром не пропускали, и ведь не врут – там камера слежения, Митя все проверил, точно через ворота ни одна душа не просачивалась…

– А на самом деле?

– Один человек каким-то образом сюда попал, только вот как?

– И этот человек…

– Убийца Сидорова!

– Откуда такие выводы?

– Отсюда! – Он щелкнул себя пальцами по носу. – Чую, понимаешь? А доказать не могу.

– Ты думаешь, убийца – отдыхающий «Эдельвейса»?

– Не обязательно. Возможно, один из работников. И даже скорее всего! – Он отодвинул пустой контейнер, сыто откинулся на спинку стула. – Я уже разузнал, сколько тут мужиков трудится. Оказалось, полно, так что круг подозреваемых широкий. Директор, главный бухгалтер, два прокатчика катеров, три слесаря, плотник, электрик, дворники… Охранников четыре человека. Короче, куча народу! Да, и еще библиотекарь.

– Уж Лаврентия-то Семеновича исключи! Не от мира сего человек…

– Девочка моя, а если он волк в овечьей шкуре? Это же самая лучшая маскировка – человек не от мира сего! – Базиль побарабанил пальцами по столешнице. – Завтра с самого утра пойду за территорию и буду с той стороны забор осматривать, вдруг лазейку отыщу. Потом на завтрак, за людьми понаблюдаю, а после мы с тобой гулять пойдем на реку… – Он обнял ее за плечи. – Согласна?

– Отговорить тебя от осмотра и наблюдения, как я понимаю, не удастся? – Базиль, поджав губы, покачал головой.

– Только мужу ни слова!

– Ладно уж, не скажу…

– А то старший следователь Голушко своего старика-отца отчитает, как мальчишку. – Он глянул за окно. – О, дождь кончился! Тогда я почапал…

– Куда ты?

– Сейчас дискотека начнется, пойду подрыгаюсь… – Базиль согнул руки в локтях и поводил ими из стороны в сторону, будто танцуя твист. – Не хочешь присоединиться?

– Нашел плясунью!

– Хоть музыку послушаешь… Что взаперти-то сидеть?

Марго хотела уже было согласиться, но тут вспомнила о Максе и передумала. Если он вздумает к ней пристать при Базиле, не избежать стычки, а то и потасовки. Нет уж, лучше взаперти.

– Я тут останусь. Полежу, телевизор посмотрю… Устала немного.

– Спокойной ночи тогда! – Он поцеловал сноху в лоб. – Окна открытыми не оставляй, дверь изнутри запри на щеколду. Ясно?

– Так точно, мой генерал! – Марго шутливо отдала честь.

Базиль легонько шлепнул ее по попе и вышел за дверь. Закрыв за ним, Марго вернулась на диван и вдруг ощутила уже знакомый зуд в затылке. Резко обернувшись, она глянула в окно…

Но за ним никого не было.

Габриель

У Габриеля вошло в привычку наблюдать за своей последней и, бесспорно, любимой жертвой (Магдалиной). Особенно когда она оставалась одна. Как только выпадала свободная минутка, он шел к ее бунгало, обходил его, чтобы достичь места, откуда его никому не будет видно, и осторожно заглядывал в окно. Вот и сейчас он сделал то же самое…

Но Габриеля ждало разочарование. Магдалина была не одна, а в компании пожилого мужчины, которого Габриель уже видел сегодня. Сначала на проходной, затем на территории. Тот шел от ворот по направлению к главному корпусу, легко неся объемную дорожную сумку. Мужчине было хорошо за шестьдесят, но выглядел он бодрячком. И голос оставался молодым.

– Эй, приятель, – окликнул он подрезающего кустарник садовника, – не подскажешь, где тут оформляются?

Садовник молча указал, куда старику следует идти. Тот благодарно кивнул и удалился. А спустя час Габриель вновь его встретил. Мужчина был уже без сумки. И одет теплее. Он фланировал вдоль ограждающего территорию забора, опустив взгляд в землю. Через каждые несколько шагов приседал, щупал руками почву, потом вставал, запрокидывал голову и поглядывал на верхний край забора. Зачем он все это проделывал, для Габриеля осталось загадкой, но на всякий случай он решил засыпать лаз (все равно больше не понадобится), а тайник перенести в другое место…

Тем временем Магдалина и ее гость обнялись.

«Неужели они любовники? – с брезгливым удивлением подумал Габриель. – Старик, конечно, в хорошей форме, но все равно по сравнению с ней – развалина… Как она может с таким? Это же противоестественно…»

Но в следующий миг Габриель понял, что сделал неправильные выводы.

– Только мужу ни слова! – раздался баритон ее собеседника. Их диалог Габриель слышал только благодаря своему феноменальному слуху – окна были закрыты.

– Ладно уж, не скажу…

– А то старший следователь Голушко своего старика-отца отчитает, как мальчишку! – Мужчина повернул голову к окну, но Габриель успел скрыться за шиповником, уловив его движение и мгновенно среагировав. – О, дождь кончился! Тогда я почапал…

Они перебросились еще какими-то фразами, но Габриель их уже не услышал. А все потому, что погрузился в думы.

«Ничего себе открытие! – пронеслась в голове мысль. – Выходит, девушка – жена старшего следователя, а старик – его отец. Вот это поворот событий… – Габриель пораскинул мозгами и решил, что это даже забавно. – Работает сейчас старший следователь Голушко, старается, ломает голову над тем, сами ли те двое на тот свет отправились или им помог кто, и не знает, что совсем скоро в этом помогут и его жене… Магдалине…»

Он вновь посмотрел в окно. Девушка осталась одна. Проводив свекра, она вернулась к дивану, села, только собралась прилечь, как ее спина напряглась. Почувствовала взгляд Габриеля! Он еще днем понял, что она это может. Так же, как и он сам… И пока Магдалина не обернулась, Габриель отпрыгнул от окна и быстро и бесшумно выбрался из кустов на аллею.

По ней бродили отдыхающие. Кто парами, кто поодиночке, а некоторые с собаками. В «Эдельвейс» разрешалось брать четвероногих питомцев. Сейчас своих псов выгуливали две дамы: одна, средних лет, с приятным лицом и кудряшками, вела на поводке пекинеса, вторая, помоложе, стройная и большеглазая, – ирландского сеттера. Лавки были сырыми, поэтому никто на них не садился, а вот Габриель не побоялся намочить штаны. Опустившись на самую дальнюю, он достал из кармана пузырек снотворного и прочитал дозировку. «По одной таблетке, не чаще двух раз в день» – было написано на этикетке. «Что ж, отлично! – подумал он. – Половина пузырька зараз точно перенесет мою сегодняшнюю жертву в мир иной…» И, сунув снотворное обратно в карман, на время выкинул из головы все мысли о грядущем и перенесся в далекое прошлое, которое в последние дни стало напоминать о себе все чаще и чаще…

…После смерти Ирины Михайловны Габриель не сразу съехал с квартиры. Еще три месяца он жил в ней на птичьих правах, пока не въехали новые квартиросъемщики. К счастью, произошло это летом, когда учеба закончилась и можно было уехать из Москвы. Что Габриель и сделал. На последние деньги купил билет до Симферополя и отправился в Крым.

Средств на то, чтобы снять жилье, у него не было. Поэтому спал он под открытым небом. И к морю передвигался на своих двоих. Питался дикими фруктами. Пил из колодцев. Умывался и стирал белье в горных речках. С собой у него было мыло и зубной порошок, а что еще нужно для счастья? Разве что немного хлеба, когда от абрикосов набивалась оскомина, но Габриель и его мог себе позволить. По пути он собирал бутылки и сдавал их в пунктах приема стеклотары. Одна штука – десять копеек. Сдобный рожок тогда стоил пятак, и Габриель покупал себе пару. А если выдавался день, когда ему везло найти две или три бутылки, то еще на кефир хватало. Вот это был праздник!

До моря Габриель добрался на пятые сутки. Мог бы и раньше, но не торопился. Делал частые остановки. Подолгу любовался понравившимися пейзажами. А все потому, что оттягивал счастливый момент. Дело в том, что Габриель с давних пор мечтал увидеть море. В их городке не было даже пруда. Самый большой водоем, который там имелся, – это лужа посредине главной улицы. Когда Габриель попал в Киев и увидел Днепр, у него дух захватило от восторга. Какая красота, какая мощь! Что может быть сильнее и прекраснее? Только море! Эта водная громада, которой нет ни конца ни края. Как бы он хотел когда-нибудь увидеть это великолепие…

И вот наконец его мечта сбылась! Габриель приближался к Черному морю. Еще издали он почувствовал его запах и восхитился. Когда же увидел сливающиеся у горизонта небесную синь с синью морской, понял, что не будет разочарован…

И не ошибся!

Черное море пленило Габриеля. Он вошел в него одетый и неподвижно стоял в волнах больше часа. Потом сорвал с себя промокшие вещи и поплыл к горизонту (плавать он научился, когда поступил в институт – рядом был бассейн). Греб долго, пока из сил не выбился, затем перевернулся на спину и лежал с закрытыми глазами до тех пор, пока уши не стало ломить…

«Я не хочу отсюда уезжать! – Эта мысль буквально обожгла Габриеля. – Останусь! И буду тут жить… Рядом с этим бескрайним водным простором!»

Приплыв на берег, он сидел на пляже до тех пор, пока не наступила ночь. Но и в темное время суток море завораживало Габриеля. Возможно, даже больше, чем в солнечный день. Оно так лениво плескалось, так матово блестело, так играло там, где его перечеркивала лунная дорожка…

Когда стало нестерпимо холодно, Габриель поднялся в горы, чтобы развести костер и погреться. С собой у него было немного заварки и черствый хлеб. Парень сделал себе чай, пожарил гренок. Поев, уснул под открытым небом. А поутру вновь побежал на пляж.

В таком режиме прошло все лето. Пора было возвращаться в Москву. Габриелю не хотелось! Но он понимал, что зимой тут не выживет, просто-напросто замерзнет. Да и без брошенных туристами пивных бутылок туго придется. Где брать деньги на хлеб и чай? В общем, пора было собираться в дорогу. Габриель уже собрался, купил обратный билет (пришлось продать часы – подарок отца на шестнадцатилетие). И в день отъезда пошел проститься с морем. Стоял на берегу, смотрел вдаль и тут почувствовал какое-то странное томление… Как перед тем, когда впервые увидел море… И вдруг…

По берегу со стороны поселка шла женщина. Высокая, дородная, смуглая, в простом хлопковом халате, полы которого трепал ветер, оголяя потрясающие ноги. С шоколадными глазами. С волосами цвета темного каштана. С губами такой формы, будто она постоянно пьет из невидимого источника и наслаждается этим…

Прекрасная незнакомка прошла мимо Габриеля, даже не заметив его. На пирсе ее ждал какой-то мужчина, судя по виду, курортник. А вот она определенно была местной. У женщин, живущих в благодатном климате Крыма, какая-то невероятная кожа, будто светящаяся изнутри. И телом они богаты. Не толсты, а крепки, аппетитны. Однако такой дивы, как эта незнакомка, Габриелю еще видеть не приходилось. Она была воплощением женственности… И здоровой сексуальности! Когда женщина (далеко не юная, навскидку ей было чуть за тридцать) страстно припала к мужчине, даже Габриеля, находящегося на расстоянии десяти метров, обдало жаром. А вот тот, кого она горячо целовала, своего счастья не понимал. Он отвечал девушке чисто механически, а когда она отстранилась, хлопнул ее по крутому бедру, махнул рукой и удалился.

Проводив его взглядом, нимфа развернулась и побрела обратно. На ее глазах блестели слезы, а прекрасные губы были плотно сжаты. Проходя мимо Габриеля, девушка покачнулась и едва не упала в воду, но он ее подхватил. Она не поблагодарила его и даже не взглянула – так была погружена в свои переживания. А когда заговорила, то не с Габриелем, а сама с собой.

– И этот уехал, не оставив адреса, – прошептала она, в изнеможении опускаясь на гальку. – А ведь говорил – это не курортный роман, это любовь… Мы не расстанемся! Мы будем вместе… – Девушка обратила заплаканное лицо к Габриелю, но смотрела сквозь него. – Сколько их у меня было, и не упомнить… Одни обещали увезти меня с собой, другие остаться здесь со мной… И хоть бы раз… Хоть бы кто-то сдержал слово…

Голос ее сорвался. Девушка уткнула лицо в ладони и разрыдалась.

– Я останусь с вами, – выпалил вдруг Габриель. – Я б позвал вас с собой, но сам живу в студенческом общежитии… Да и нечего вам делать в городе… Вы созданы именно для этих мест…

Она подняла лицо и впервые осмысленно посмотрела на Габриеля. Увидев перед собой худощавого паренька в старенькой футболочке и изношенных до дыр кедах, горько рассмеялась. Затем махнула на него рукой, поднялась и пошла прочь.

В тот день Габриель сдал свой билет. На все полученные в кассе деньги купил цветов и конфет и отправился в поселок. Дом, где жила девушка, он нашел быстро (поспрашивал у местных жителей, они подсказали), постучал в дверь. Ему не открыли. По всей видимости, никого не было дома. Тогда Габриель сел на пороге и стал ждать возвращения Оксаны (оказалось, ее звали именно так).

Девушка явилась только на следующий день. Она была под хмельком и выглядела совсем не так, как в первый раз. В нарядном платье, с завитыми волосами, ярко накрашенная, она казалась старше своих лет и совсем не напоминала нимфу. В одной ее руке была зажата полупустая бутылка шампанского, а в другой она держала… сверток с грудным ребенком.

– Ну-ка, возьми, – скомандовала Габриелю Оксана, передавая ему младенца. Когда парень осторожно принял из ее рук сверток, она достала из-под половицы крыльца ключ. Отперла дверь и сказала: – Заходи!

Габриель зашел вслед за хозяйкой. Оксана взяла у него ребенка и положила его в кроватку.

– Ваш? – спросил Габриель.

– Мой, – ответила она. – Вернее, моя, это девочка… С собой пришлось в город брать, там есть с кем ее оставить… А тут никого близкого…

– Как зовут малышку?

– Кира.

– Красивое имя…

– Ты че приперся? – грубо спросила она. – Рассказали, что я честная давалка, и ты решил, что тебе что-нибудь обломится? – Оксана хлебнула шампанского прямо из горлышка и зло сощурилась. – А вот хренушки! Одному уже сегодня не дала – и тебе не обломится… Молокосос еще!

– Вы конфеты любите?

– Чего?

– Конфеты, – повторил он, протягивая Оксане коробку «Метеорита». – Еще цветы были, но они завяли… Пришлось выбросить, а то некрасиво как-то с такими… к даме!

– Господи боже ты мой! – то ли расплакалась, то ли рассмеялась она. – К даме! – Еще один глоток из бутылки. – Да какая я тебе дама, чудак? Ребенка вон и то не знаю, от кого нагуляла…

– Это не важно!

– Катись отсюда, а?

– Вы устали, я понимаю… Если хотите, я уйду. Но завтра обязательно вернусь. И буду ходить, пока вы мне не скажете «да»…

– Какое еще «да», мальчик?

– Когда я попрошу вас стать моей женой!

Она посмотрела на него с жалостью:

– Так хочется потрахаться?

Теперь был его черед одарить ее таким же взглядом.

– Я вас люблю. И хочу быть с вами. Если вы не хотите, то можно без секса. Для меня он не имеет большого значения…

Оксана опустила голову на сложенные на столе руки и расплакалась. Габриель хотел подойти к ней, чтобы успокоить, но она не позволила.

– Оставь меня одну! – выкрикнула гневно. – И конфеты свои дурацкие забери – не люблю я сладкого!

Габриель вынужден был уйти (естественно, без конфет), но уже на следующий день пришел к Оксаниному дому вновь. Его прогнали прочь. Как прогоняли еще много-много раз.

Наступила осень. Не календарная, а самая настоящая: с ледяным ветром с моря, штормами, низкой температурой. У Габриеля из теплых вещей был только свитер. Хорошо хоть удалось найти на свалке старое одеяло и диванную спинку. Из этого добра он соорудил шалашик. Там и ночевал. А утром, как на работу, шел к дому Оксаны. В любую погоду. При любом самочувствии. Даже когда у него температура подскочила и кашель раздирал легкие, он шел к ней, своей мечте. Но наступил день, когда он не смог добраться до заветного крыльца. Упал возле калитки, потеряв сознание.

Оксана натолкнулась на него, когда возвращалась из магазина. Наклонилась, тронула за лицо, да тут же руку отдернула – кожа была не просто горячей, а огненной. Легко подняв исхудавшего Габриеля на руки, Оксана внесла его в дом. Уложила на кровать. Укрыла. И пошла за фельдшером.

Выздоравливал Габриель долго и мучительно. Но все же выкарабкался. Все то время, что он хворал, Оксана ухаживала за ним. Когда же Габриель выздоровел окончательно и собрался покинуть ее дом, она сказала:

– Если все еще хочешь быть со мной, оставайся!

– Хочу, – ответил он. – Если вы, конечно, не из милости это предлагаете…

Она улыбнулась и покачала головой. В тот день Габриель почувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

С Оксаной Габриелю было очень хорошо. Поверив в его искренность, измучившаяся от любовных разочарований женщина окружила парня заботой и вниманием. Она угождала ему во всем. И многим жертвовала. Например, отказалась от привычных поездок в город, где с давней подружкой, такой же неприкаянной, только живущей с матерью, а не с ребенком, они ходили по ресторанам и кино. Совсем перестала краситься (Габриель обожал ее естественную красоту). И умерила свои сексуальные аппетиты. Будучи женщиной страстной и более чем раскованной, с Габриелем она вела себя в постели как девственница. Потому что знала о его ханжеском отношении к сексу. По его мнению, заниматься любовью было допустимо в одной позе и не чаще двух раз в месяц. Если больше – это невоздержанность, а с «излишествами» – извращение.

Однако это не помешало Оксане забеременеть. Когда Габриель узнал, что она ждет ребенка, был несколько ошарашен. Как-то не задумывался он над тем, что от двухминутных соприкосновений телами могут родиться дети. Зато Оксана была на седьмом небе! Она всегда мечтала иметь большую семью, а тут такое счастье – ребеночек от любимого мужчины. И пусть мужчина еще сам дите, помощник из него никакой, денег еле-еле хватает на троих (Оксана вязала на дому), а дочка еще и ходить не начала, все это не важно, главное – у них будет настоящая семья!

Беременность протекала тяжело. Оксана мучилась болями в животе и очень быстро уставала. А тут еще Кира начала ползать, и за ней нужен был пригляд. Поручить это Габриелю Оксана не могла, зная, что, когда он погружается в задумчивое состояние, вокруг может происходить что угодно, хоть пожар, он этого не заметит.

Последние месяцы дались ей особенно тяжело. Боли стали невыносимыми. Оксана даже кричала ночами, будя Габриеля и дочь, которая тут же принималась плакать и не успокаивалась до утра.

Роды начались раньше срока, но прошли довольно хорошо. На свет появилась еще одна девочка. Оксана назвала ее Леночкой. Габриель был не против. Вернее, ему было все равно. Он не проявлял к дочери особого интереса. Для него существовала одна Оксана, его волновало ее самочувствие, а Лена вызвала лишь мимолетное любопытство.

Боли в животе после родов у Оксаны не прошли, а стали даже сильнее. Пришлось обратиться к врачу. Тот, сделав обследование, пришел в недоумение, как женщина с раком желудка в последней стадии смогла вынести беременность и роды. Да уже то, что она все еще жива, поразительный факт! При таком количестве метастаз другие давно отправились бы к праотцам.

О диагнозе врач решил больной не сообщать, сказать только ее сожителю, пареньку странноватому, но по-собачьи преданному своей женщине. Услышав о том, что Оксана умирает, Габриель чуть не умер сам от горя. Он не представлял, как будет жить без нее. Ему только двадцать один, вся жизнь впереди, и как все эти десятилетия существовать без человека, который стал даже не твоей половинкой, а растворился в тебе, растекся по венам, заполнил собой каждую клеточку?

Умирать Оксану отправили из больницы домой. Габриель ухаживал за ней, как когда-то за Ириной Михайловной, и точно так же неотрывно следил за ее лицом. Только тогда он с нетерпением ждал, когда на нем появится печать смерти, а теперь – с ужасом…

Оксана угасала на глазах. Габриель колол ей морфий, чтобы избавить от мук, и почти все время она спала. Девочки тоже – он подмешивал им в воду димедрол, чтобы они своими криками не тревожили мать.

Умерла Оксана в полночь. В их доме висели часы с боем. Когда они начали отсчитывать удары, Оксана еще была жива, а когда закончили, ее уже не стало…

Габриель долго сидел возле кровати, держа любимую за руку. До тех пор, пока она не стала коченеть. Тогда Габриель взял Оксану на руки и вынес из дома. Стояла зима. В поселке в это время года ночами никто на улицу носа не показывал, но Габриелю казалось, что люди просто-напросто вымерли и он остался один-одинешенек на всем белом свете…

Достигнув моря, Габриель не остановился. Он прошел несколько шагов вперед. Вода была ледяной, но он не ощущал ничего, кроме внутренней боли. Войдя в воду по пояс, Габриель осторожно опустил тело Оксаны в волны. А как только над ним сомкнулись темные воды, развернулся и пошел к берегу.

Дома Габриель переоделся в сухое и теплое: постепенно он начал ощущать холод. Лучше всего его грел свитер, связанный Оксаной. А еще носки из собачьей шерсти. Он натянул их, сунул ноги в кеды. Те сразу же треснули, но Габриель этого не заметил. Как и того, что свитер надет наизнанку, а тренировочные штаны задом наперед.

Согрев себе чаю и выпив его одним махом (сжег всю ротовую полость), он собрал свои вещи, взял паспорт, все имеющиеся в наличии деньги и покинул дом. О девочках он даже не вспомнил. Только спустя несколько дней, когда уже был в Москве, промелькнуло что-то похожее на беспокойство – как они там одни? – но тут же забылось…

А девочки…

Кира и Лена, полуторагодовалая и месячная, умерли от голода.

Обессиленные, одурманенные димедролом, они не могли громко плакать. Только хныкали. Да и то поначалу. Потом впали в забытье и тихо скончались…

День второй

Митрофан

Митрофан уселся за стол и, воровато покосившись на дверь, вытащил из сумки промасленный бумажный пакет. Сунув туда руку, достал пять бутербродов с копченым салом. Пахли они одуряюще, и у Митрофана во рту сразу же образовалась слюна. Сглотнув ее, он прикрыл бутерброды салфеткой и стал готовить себе чай.

Когда вода согрелась, Митрофан сыпанул в стакан ромашки, но, немного подумав, вышвырнул ее в помойное ведро. В столе у него с давних времен лежала банка растворимого кофе (кто-то притащил в качестве презента), вот ее-то Голушко и достал. Открыл. Зачерпнул полную ложку гранул и высыпал на дно стакана. Затем добавил в кофе три куска сахара, сгущенки и залил все кипятком. Помешав, с наслаждением втянул носом ароматный пар и сделал глоток…

– Божественно, – прошептал Митрофан. Затем откусил от бутерброда добрую треть и счастливо зажмурился. Однако насладиться «чудным мгновеньем» Голушко не дали. Буквально в следующую секунду он услышал:

– Не верю глазам своим и обонянию! Митюня жрет сало и пьет кофе!

Голушко открыл глаза и недовольно воззрился на Смирнова. Однако его взгляд Леху не смутил.

– Делись с товарищем! – гаркнул он, прошествовал к столу Митрофана и без всякого разрешения сграбастал бутерброд. Запихнув его в рот целиком, Леха отобрал у Голушко стакан и сделал несколько глотков. – Пересластил, – резюмировал он и, стащив еще один бутерброд, плюхнулся на стул.

– Не нравится – не пей, – буркнул Митрофан, принимаясь за остатки завтрака.

– Опять приступ токсикоза? – поинтересовался Леха, от которого не укрылось алчное выражение, возникшее на лице друга при взгляде на сало.

– Не поверишь, Леха! Вчера специально на рынок поехал, чтоб вот эту отраву купить.

– Почему ж – отраву? Отличное сало!

– Терпеть его не могу…

– Я вижу, – хмыкнул Смирнов, глядя, как Голушко смачно жует шкурку от сала. – Кофе, скажешь, тоже не любишь?

– Вообще не пью… От него ж давление повышается, а у меня оно и так… – И шумно хлебнул из стакана. – Хотя в последнее время вроде нормализовалось… Тьфу, тьфу! – Митрофан долил себе в стакан кипятка и по-деловому спросил: – Ну и каковы результаты графологической экспертизы?

– По Синицыну еще нет, а по Сидорову результаты положительные, – ответил Смирнов, вставая и заваривая себе кофе. – Почерк однозначно покойного. Отпечатки на листке тоже только его.

– А что с раной на затылке?

– Ротшильд не исключает, что она появилась в результате соприкосновения с бортиком ванны…

– Выходит, ни одного доказательства в пользу версии о насильственной смерти?

– Ни единого. Кроме свидетельства твоего отца.

– И что ты думаешь обо всем этом?

– У бати твоего нюх на преступления. И если он говорит, что Сидорова убили, я ему верю. Тем более что есть еще и объективная причина…

– Время смерти?

– Точно так. Ты сам подумай! Сидоров умер ориентировочно в половине пятого. Человек в плаще совершенно точно находился в это время на катере (раз он к берегу причалил, когда еще пяти не было)…

– Но это вовсе не доказывает, что он помог Сидорову отойти в мир иной…

– Возможно, но все это очень странно. Сидоров берет катер, встает за штурвал и отправляется в плавание по реке. Один. А к острову (уединенному) причаливает уже другой человек, который спешно покидает катер и скрывается в неизвестном направлении… – Он выставил перед собой похожий на кочерыжку указательный палец. – Оставив после себя труп! У меня такая версия происшедшего… – Леха подпер свой острый подбородок кулаком и задумчиво начал: – Сидоров идет договариваться насчет катера. Тот, кто замыслил его убить, стал этому свидетелем, и пока наш будущий покойник ходил за вещами, преступник проник на катер и спрятался. Когда Сидорову надоело просто рассекать волны, он заглушил мотор и спустился в каюту, чтобы… Ну, не знаю… Чтобы перекусить, например… Или одеться потеплее. А скорее, пивка попить! Тут наш злоумышленник вышел из укрытия, стукнул Сидорова по шее (ребром ладони, если есть навык, или чем-то подручным) и, когда тот отключился, перенес тело в ванную, где его раздел и…

– А записка?

– Да-а… – протянул Смирнов грустно. – Записка!

– Единственное, что приходит в голову, так это то, что Сидоров действительно хотел покончить жизнь самоубийством, но передумал… Решимости не хватило… Или дела стали налаживаться…

– А предсмертную записку он не уничтожил, – подхватил Леха. – Злоумышленник нашел ее и решил воспользоваться!

– Версия шита белыми нитками, это понятно, но другой пока нет.

– Ладно хоть со студентом все ясно, – заметил Смирнов. – Тут явное самоубийство…

– Да уж… Вот молодежь впечатлительная пошла, аж страшно…

Леха хотел выразить свое отношение к впечатлительному студенту (по его мнению, того мало в детстве пороли), но тут на столе Голушко затрезвонил телефон. Митрофан взял трубку и, услышав, кто звонит, проартикулировал «Ротшильд». Леха ткнул пальцем в кнопку громкой связи и услышал:

– Осмотрел я вашего паренька. Смерть наступила в результате удушения. Очевидно, через повешение.

– Однозначно, сам вздернулся? – переспросил Леха.

– Чей глас я слышу? – хмыкнул эксперт. – Уж не Смирнова ли?

– Смирнова, Смирнова… Ты излагай дальше!

– Излагаю… – Ротшильд выдержал паузу, за которую театральные критики его непременно бы наградили какой-нибудь высокой наградой. – Парень совершенно точно умер из-за затянутой на шее петли. Но есть одно обстоятельство, заставляющее меня сомневаться в том, что он сделал это самолично…

– Что за обстоятельство?

– На запястье у парня крупный синяк. Такой обычно остается после сильного давления… То есть покойного кто-то хватал за руку и, похоже, волок… Но и это еще не все! В его желудке я нашел не до конца растворившуюся таблетку. Анализ показал, что это синтетический наркотик.

– Парень был наркошей?

– Если б он сидел на героине, я б вынес однозначный вердикт. Что же касается таблеток… Тут я не могу сказать ничего определенного… – Ротшильд покашлял. – Короче, ребята, вам нужно выяснить, употреблял ли покойный наркотики (а то ведь могли ему таблетку и подкинуть) и имел ли синяки на запястье до того, как…

– Выясним сейчас же, – заверил его Митрофан и потянулся к мобильнику. Пока он набирал номер, Леха вернул трубку городского телефона на место и выжидательно уставился на товарища. Буквально через десять секунд Голушко проговорил: – Здравствуй, дорогая, я тебя не разбудил? Уже встала, вот и славно. Как себя чувствуешь?

Леха слышал, как Митина жена дает отчет о своем здоровье. Судя по всему, оно не вызывало опасений. Когда Марго закончила, Голушко задал интересующий его вопрос:

– У Пети в тот момент, когда ты его видела в последний раз, не было на запястье синяка?

Повисла пауза. По всей видимости, Марго вспоминала. Брякнуть с бухты-барахты она не могла, поскольку была очень ответственной. Наконец она дала твердый ответ:

– Нет. Его руки были чистыми.

– Ты уверена? – зачем-то переспросил Митрофан, хотя знал, что Марго не из тех, кто сначала скажет, а затем подумает.

– Да, Митя, это совершенно точно. На нем в то утро была футболка с коротким рукавом…

– Что ж, спасибо…

– А в чем дело, Митя? У Пети что, синяки на запястье обнаружили?

– Да, – коротко ответил он. – А в желудке нерастворенную таблетку наркотического вещества… По твоим наблюдениям, он мог быть наркоманом?

– Нет, не был. Я, как только с ним познакомилась, об этом подумала… Уж очень он странно себя вел… И внимательно посмотрела на его зрачки. Они были нормального размера… – Она резко замолчала, после чего, волнуясь, спросила: – Его убили, да?

– Не будем торопиться с выводами. Еще нет результатов графологической экспертизы… – Он чмокнул мембрану телефонной трубки, посылая жене поцелуй. – Все, солнышко, отсоединяюсь, работать надо… Бате привет! Завтра я вас навещу!

– Пока, Митя, – попрощалась Марго. – Будем тебя ждать.

Закончив разговор, Митрофан полез в стол и достал из него папку.

– Чего это у нас такое? – полюбопытствовал Смирнов.

– Закрытое дело по факту двух самоубийств, совершенных в прошлом году в доме отдыха «Эдельвейс».

– Ага, помню, ты говорил… И что там?

– Главным подозреваемым был некто Радов. Максим Сергеевич. Завсегдатай «Эдельвейса». Сейчас он тоже там отдыхает.

– Тот самый хлыщ?.. Какое совпадение!

– И не говори! У следователя были подозрения, что он довел и партнера, и случайную любовницу до самоубийства…

– Доказать не удалось?

– Улики были только косвенные. Пришлось дело закрыть.

– Думаешь, он и к нашим покойничкам отношение имеет?

– Это и надо выяснить. С парнем-то он вряд ли пересекался, а вот с Сидоровым мог быть очень хорошо знаком. Оба бизнесмены, примерно одного возраста, как правило, такие посещают одни и те же тусовки…

– Про сидоровскую жену не забывай! Радов, насколько я понял, кобель, а слабые на передок барышни перед такими вряд ли устоят…

– В общем, Леха, в этом разбираться тебе.

– Уже врубился, – буркнул Смирнов, принимая папку с делом из рук старшего следователя.

– Можно? – послышалось со стороны двери. Это явился Славик.

– Заходи! – махнул ему Митрофан. – Сало будешь?

– Не откажусь, – смутившись, ответил тот. Старшего следователя он безмерно уважал и немного побаивался, а тут такое событие – Митрофан Васильевич впервые предложил ему разделить с ним завтрак.

– Налетай тогда!

Славик скромно взял один бутерброд, откусил кусок и с удовольствием стал жевать. Пока он добросовестно работал своими крепкими зубами, Леха с интересом поглядывал на принесенный парнем ноутбук. Заметив его взгляд, Славик сказал:

– Весь вечер вчера в Сети висел, ваше поручение выполнял…

– Я ему велел найти в Интернете значения гадальных карт, – бросил Леха Митрофану. – Ну, и каковы результаты? – Эта реплика уже адресовалась Славику.

– Черт ногу сломит в этих картах! – воскликнул тот, садясь и открывая ноутбук. – На каждом сайте – значения разные. Где-то король пик – покровитель. Где-то – влиятельный недоброжелатель. Где-то – близкий родственник, скорее всего отец.

– Вот и верь после этого карточным гаданиям, – хмыкнул Смирнов.

– И не говорите, Алексей Петрович, – поддакнул Славик. Он единственный в отделе называл Смирнова по имени-отчеству.

– Но по крайней мере ясно, что король – это лицо мужского пола, а не какие-нибудь проволочки или денежные траты…

– А вот и нет! На одном из сайтов я нашел вот какое значение этой карты: сделанное вами добро обернется злом.

– Вот это уже интересно, – задумчиво протянул Леха.

– А что касается бубнового валета? – спросил у Славика Митрофан.

– Тут тоже нет определенности. Вариантов несколько. Первый: жених. Второй: пустые хлопоты. Третий: обожаемая особа ответит вам взаимностью.

– Короче, хрень, – разочарованно выдохнул Смирнов. – Зря только ты вечер убил на эту ерунду.

– Да мне не в тягость… Я все равно в Интернете торчу до ночи.

– И чего ты там делаешь? – поинтересовался Митрофан. Ему было сложно понять людей, которые проводят треть жизни перед монитором.

– Много чего… Когда в чатах сижу, когда инфу ищу, когда просто книжки читаю.

– А на сайтах знакомств бываешь?

– Ну а то, – расплылся в улыбке Славик. – Сейчас все туда заглядывают.

– И что, правда можно познакомиться?

– Конечно. Там девочки на любой вкус.

– Проститутки, что ли? – вклинился Смирнов.

– Не без них, конечно, но в основном – порядочные женщины, которые ищут серьезных отношений… Хотите покажу?

– Хотим, – встрепенулся Леха.

– Не хотим, – отбрил Митрофан. – Нам работать надо, а не на женщин пялиться… – Он развернулся вполоборота и хлопнул ладонью по стоящему на соседнем столе системному блоку: – Вот чем займись, Слава! Это компьютер Сидорова. По свидетельству его жены, в последние дни перед смертью он вел с кем-то активную переписку. Надо узнать с кем, сможешь?

– Попробую, но… – Стажер покачал головой. – Ничего не обещаю. Я не хакер, и если там везде пароли, то…

– Ну ты попытайся, а если не выйдет, то мы будем хакера искать.

Славик встал, подошел к столу, оторвал от него системный блок и собрался уходить. В это время Леха воровато доедал последний бутерброд, а Митрофан тянулся к пиликающему сотовому.

– Кто там? – спросил Смирнов, быстро прожевав сало с хлебом и сглотнув.

– Отец, – ответил Митрофан и, ощутив тревогу, добавил убитым голосом: – И я, кажется, уже знаю, что он хочет мне сообщить…

Марго

Марго, одетая и причесанная, стояла у зеркала в прихожей и наносила на губы блеск. Здесь, в доме отдыха, она не пользовалась косметикой, давая лицу отдохнуть, но сейчас решила немного подкраситься. Во-первых, губам нужно увлажнение, а то сохнут от ветра, а во-вторых, все равно делать нечего: Марго собралась на завтрак раньше обычного и теперь ждала оклика соседки.

Подкрасившись и еще раз проведя по волосам расческой, Марго посмотрела на часы. Они показывали две минуты одиннадцатого. Инесса опаздывала. Она была очень пунктуальной и заходила за Марго всегда в одно и то же время: ровно в десять.

Прошло еще три минуты. Марго решила больше Инессу не ждать и отправилась на завтрак без нее (есть хотелось ужасно). Выйдя за дверь, она двинулась по дорожке в сторону главного корпуса, но, не пройдя и десяти шагов, остановилась. Сердце царапнуло нехорошее предчувствие. Вдруг с Инессой что-то случилось? Ведь это странно: одиннадцатый час, а она еще у себя. Марго помнила, как соседка говорила, что просыпается не позже семи и ждет не дождется завтрака, чтобы «выйти в люди».

«А если ей стало плохо? – пронеслось в голове у Марго. – Сердце прихватило или, скажем, приступ аппендицита? Может, лежит сейчас без сознания? А мне поскорей бы брюхо набить!»

Решительно развернувшись, Марго заспешила к бунгало Инессы. Подойдя к нему, она толкнула дверь. Та оказалась заперта. Марго постучала. Ответом ей была тишина. Поколотив в створку еще и вновь не дождавшись ответа, Марго проследовала к окну. Шторы были задернуты, но не до конца. Маленькая щель позволила Марго увидеть часть комнаты. И именно ту часть, где стояла кровать. На ней лежала Инесса. Судя по первому взгляду, она спала, чуть повернувшись на бок, скрестив руки и уткнувшись лицом в подушку.

– Инесса! – крикнула Марго и забарабанила в стекло. – Проснитесь, уже одиннадцатый час!

Инесса не пошевелилась.

Марго отошла от окна. Присела на качели и достала сотовый телефон. Набрав номер свекра, поднесла трубку к уху и, как только Базиль откликнулся, забыв поздороваться, выпалила:

– Кажется, с моей соседкой беда.

– Что с ней? – Базиль тоже не стал тратиться на лишние слова.

– Не знаю, похоже, спит, но…

– Но?

– Не может она спать в такое время.

– Речь о той черепахе Тортилле, с которой ты ходишь в столовую? Она вчера на дискотеке мне о тебе все уши прожужжала…

– Ну да, – ответила Марго, запоздало удивившись тому, как это она не заметила явного сходства Инессы с Тортиллой в исполнении Рины Зеленой.

– Сейчас прибегу, – бросил Базиль и отсоединился.

Марго едва успела убрать телефон, как увидела свекра. На ходу дожевывая пирожное, он бежал по аллейке в направлении бунгало Инессы. В тысячный, пожалуй, раз Марго подивилась его прыти. Это ж надо в семьдесят лет быть таким энергичным! Бежит так легко, будто молодой. Да и выглядит отлично, хотя и седой весь и морщины у глаз глубокие. Зато сами глаза как две маслины. А как горят, когда Базиль смотрит на женщин! Перед таким взглядом мало кто устоять может. Марго, к примеру, сама чуть в Базиля не влюбилась, когда с ним познакомилась. Спасло ее только то, что Голушко не воспринимал ее как сексуальный объект (женщины моложе пятидесяти его не интересовали), а относился к ней с отеческой теплотой, и так как Марго в детстве была лишена мужской заботы, то стала воспринимать Базиля именно как папочку. Она и называла его папой, а он ее – дочей или Гошей (от Маргоши) и опекал чуть ли не больше, чем родного сына. Но если Митрофана эта опека напрягала, а порой и злила, то Марго нисколечко. Ей была чертовски приятна его забота.

– Привет, папуля, – вспомнила о приличиях Марго, когда Базиль к ней подлетел. – Извини, что оторвала тебя от завтрака…

Тот отмахнулся и протянул руку Марго, чтобы помочь ей подняться. Она встала с качелей и подвела свекра к окну. Базиль заглянул за занавеску и нахмурился.

– Ну, что скажешь? – спросила Марго.

– Будто бы не дышит, – ответил свекор. – Но я не уверен…

– Надо звать слесаря или плотника, да? Чтоб дверь вскрыл?

– Без разрешения руководства он ничего делать не будет, – покачал головой Базиль.

– Тогда пошли в администрацию…

– Подожди! – остановил ее Василий Дмитриевич. Затем, задрав голову, посмотрел на балкончик мансарды. – Там дверь не закрыта…

– И что?

– Я влезу…

– С ума сошел! – ахнула Марго. – А если упадешь?

– Не упаду, – усмехнулся Базиль и, подтянувшись, встал на ограждение веранды.

– Папа, прекрати! Ты не в том возрасте, чтобы строить из себя человека-паука! Вдруг нога соскользнет? Или рукой не дотянешься? Слезай немедленно!

Но Базиль ее не послушал. Ловко подтянулся на руках и через десять секунд оказался на козырьке веранды. А оттуда добраться до балкона было уже плевым делом. В общем, не успела Марго по-настоящему испугаться, как Базиль преодолел расстояние до двери.

– Ну вот, а ты боялась! – крикнул он ей с балкона. – Все, я пошел!

Он скрылся из виду. Марго тут же припала к стеклу и стала ждать, когда свекор появится в комнате. Не прошло и минуты, как Базиль оказался возле кровати и склонился над Инессой. Сначала он просто стоял и смотрел на нее, затем приложил кончики пальцев к шее, нащупывая пульс. Судя по тому, что Базиль покачал головой, его не было.

Марго стукнула в окно, призывая свекра поскорее открыть дверь и впустить ее. Но Базиль на стук не среагировал. Более того, он отошел от кровати и двинулся в обратном направлении: то есть не к двери, а к лестнице, ведущей наверх.

Ничего не понимая, Марго запрокинула голову и посмотрела на балкон. Как она и думала, Базиль был уже там. Крепко держась за перила, он перебрасывал ноги через бортик.

– Тебе что, через дверь не выходилось? – напустилась на него Марго, которой казалось, что спускаться даже опаснее, чем подниматься.

– Эх ты, ментовская жена, – откликнулся Базиль, спрыгнув на козырек. – Разве не знаешь, что на месте преступления лучше ничего не трогать?

– Знаю… – И тут же испуганно спросила: – А что, Инессу убили?

– Все может быть… – Он спрыгнул на землю. – Хотя на первый взгляд это очередное самоубийство.

– Еще одно?

– Вот-вот, просто эпидемия какая-то… – Базиль выудил свой допотопный телефон, который пора было выбросить еще лет пять назад, но он питал к этому древнему аппарату необъяснимую слабость и не расстался с ним даже после того, как Марго подарила ему на день рождения новый. – Мите позвоню, – сообщил он ей и стал набирать номер сына. Когда тот откликнулся, Базиль сообщил: – У нас тут еще один покойничек…

Марго услышала, как Митрофан застонал, после чего спросил:

– Кто на этот раз?

– Гошина соседка.

– Инесса! – крикнула Марго.

– Что с ней? – спросил Митрофан. – Хотя дайте угадаю… Покончила жизнь самоубийством?

– Типа того, – мрачно буркнул Базиль. – И записочку оставила, как положено…

– Что она с собой сотворила?

– Снотворным отравилась, – ответил сыну отец.

– Чем отравилась? – прервала его Марго, цепко схватив за рукав.

– Снотворным, – повторил Базиль. – Ее сумка стоит возле кровати. Из нее вынута аптечка (вернее, лекарства хранились в старой косметичке), а чуть поодаль валяется пустая банка из-под снотворного… Я даже название его прочел. «Нитразепам» называется! Приняла, наверное, лошадиную дозу и…

– Не могла Инесса отравиться снотворным! – вскричала Марго. – По крайней мере, самолично!

– Почему?

– Да потому, что у нее на него была аллергия! И в ее аптечке его никак не могло быть!

– Слышал? – спросил у Митрофана Базиль.

– Слышал, – выдохнул тот. – А теперь дай моей жене трубочку.

Базиль послушно протянул телефон Марго.

– Я точно уверена, Митя, – затараторила та в трубку. – Она сама мне говорила, что не принимает снотворного…

– Отлично! – оборвал ее Митрофан, употребив совершенно неуместное слово. Услышав его, Марго растерялась и переспросила:

– Отлично? А что тут хорошего?

– Теперь ты веришь, что в доме отдыха творится что-то нехорошее? И я имею в виду не череду самоубийств, а ряд инсценированных под них тяжких преступлений, карающихся по статье сто пятой?..

– Да, да, да, – быстро согласилась с ним Марго, на которую цитирование Уголовного кодекса нагоняло страшную тоску.

– Вот я и говорю – отлично! Значит, ты больше не будешь упираться и поедешь домой.

– Ах вот ты о чем! – Марго тяжко вздохнула. – Ну хорошо, Митя, я уеду…

– Аллилуйя! – возопил он. – Тогда иди собирать вещи…

– Хорошо, – покорно выдохнула Марго и, передав трубку Базилю, побрела к своему бунгало.

Габриель

Он все видел. И то, как Магдалина подходила к бунгало соседки, и как стучала в дверь, и как, не дождавшись ответа, звонила по телефону, а потом ждала отца мужа, и как тот забирался через балкон в дом…

«Прыткий старикан, – усмехнулся про себя Габриель. – Совершать подобное «восхождение» не всякий молодой рискнул бы, а этому все нипочем…»

Следить за развитием событий Габриель не стал, и так знал, что будет дальше. Вместо этого поспешил в столовую, чтобы успеть позавтракать до того, как поднимется буча. Пока шел, по привычке вспоминал былое, и делал это с удовольствием…

Вернувшись из Крыма, восстанавливаться в институте Габриель не стал. Желание учиться исчезло безвозвратно. Он забрал документы в деканате, выписался из общежития и… всерьез призадумался.

Габриель не знал, как жить дальше. Где – тоже не знал. Не на море, это точно. Там все будет напоминать об Оксане, и этих мук его исстрадавшаяся душа не выдержит. Домой возвращаться нельзя (заберут в армию), да и незачем – «проклятое место» никаких эмоций, кроме отвращения, не вызывало.

Решил в итоге поехать в Подмосковье. Где есть милые деревеньки с гостеприимными жителями, не требующими за постой много денег. Вообще-то у Габриеля денег не было совсем. Нисколечко. Так что он сел в вагон зайцем.

Это была последняя вечерняя электричка, и народу в ней было очень мало. В вагоне, где ехал Габриель, сидела всего одна пассажирка, женщина лет сорока пяти, дородная, очень добротно одетая. На ней была шуба из кусочков норки, красивая песцовая шапка, замшевые сапоги. Но главное, в сумке, которую она держала на коленях, похоже, были деньги. Естественно, Габриель не был уверен в этом стопроцентно – через дерматин он видеть не мог, но судя по ее поведению… Женщина так трепетно прижимала к себе свой ридикюль, так вздрагивала от каждого хлопка двери, так нетерпеливо поглядывала за окно…

Когда она приготовилась выходить, Габриель тоже встал. Он направился в тамбур вслед за ней, и стоило ей шагнуть туда, как Габриель налетел на нее сзади, схватил за шею и стал душить. Женщина пыталась вырваться… Или закричать… Но пальцы Габриеля смыкались на ее горле все сильнее и сильнее…

Женщина обмякла. Габриель опустил ее на грязный пол тамбура, а сумочку (ее она выронила) поднял. Сунув ридикюль за пазуху, он перешел в другой вагон и, когда электричка остановилась, шагнул на платформу. Кроме него, на этом полустанке больше никто не выходил. Зато один встречающий имелся. Стоял в начале платформы, курил. Габриель сразу понял, кого именно он ожидает, и занервничал. Однако в руки себя взял за секунду. А еще через одну спрыгнул с платформы и, быстро пробежав под поездом, нырнул за станционный домишко. Мужчина, встречающий его жертву, маневра Габриеля не заметил. Ему было не до того – сначала он высматривал жену, затем бежал по платформе, заглядывая в тамбуры. До нужного вагона он не добежал. Машинист не стал ждать, когда какой-то ненормальный достигнет конца состава, и закрыл двери. Электричка тронулась, набрала скорость и скрылась из виду.

Труп женщины нашли только утром. Вообще-то на конечных остановках было принято осматривать состав, но в этот раз кто-то наплевал на свои обязанности, и электричку загнали в депо без проверки. Так что тело пролежало в тамбуре всю ночь, и обнаружили его вошедшие на первой остановке пассажиры. Обо всем этом Габриель узнал из районной газеты и не испытал никаких эмоций: ни сожаления, ни страха. Убийство оказалось делом легким и не оставило на душе ран. А постоянная боязнь наказания была мифом. Габриель, по крайней мере, спал спокойно и по улицам ходил не таясь. Если его вычислят, он просто нападет на милиционера, и тот его застрелит…

Тогда он не страшился только сумы и смерти, а вот тюрьмы хотел избежать любой ценой!

В ридикюле денег оказалось не так много, как Габриель думал. Однако их хватило на то, чтобы снять дом на полгода и жить, не думая о хлебе насущном. Зимуя в деревне, Габриель прочел много книг. Человек, сдавший ему дом, был ректором московского вуза, и библиотека на его даче оказалась богатой. Особенно много было литературы философской и религиозной. Габриель от нечего делать прочел все книги, имеющиеся в наличии. Философия его не вдохновила (он решил, что ею увлекаются только рефлексирующие особы, не способные ни на какие осмысленные действия), а вот книги о религии его не оставили равнодушным. Проштудировав их и переварив полученную информацию, он сделал вывод, что бог – един и любит всех без исключения (а не только тех, кто в него верит). А то как-то несправедливо выходит: дашь – на дашь! Поверь в меня, и я тебя спасу! А если не веришь, то катись в ад?.. Нет, это неправильно, значит – всемилостивый господь не может рассуждать так же, как все эти церковные теоретики… Кто они? Заблуждающиеся смертные… А он – высшее существо!

И о грехах смертных у Габриеля тоже сложилось свое мнение. И оно шло вразрез с принятым. Взять хотя бы две известные заповеди: «не убий», «не укради». Разве можно так категорично? И есть лишь одна оговорка: грешить можно, главное – каяться. Покаялся – в рай попадешь. Нет – в ад. По разумению Габриеля, это было страшной глупостью. Если украл, чтоб не умереть с голоду, а убил, защищая близкого или избавляя от мук, это не грех. Так что каяться в содеянном совершенно не нужно! Он, например, нисколько не сожалел о том, что помог умереть старухе, у которой снимал комнату. Что за жизнь у нее была? Валялась в кровати да болями мучилась! А благодаря Габриелю быстрее на небеса попала, разве плохо? Но вот женщину в электричке не надо было убивать. Он теперь это понимал. Не по-божески это. Лишать человека жизни ради выгоды нельзя… Никак нельзя! «И больше не буду, – решил Габриель. – Никогда!»

Главное же – он понял, что хочет служить богу. Но вопрос – как? Габриель пару раз приходил в храм ближайшего села, смотрел, внимал, молился… Но как-то не проникся… Возможно, из-за того, что примера перед глазами не имелось стоящего. Батюшка был выпивоха и лентяй. Матушка его своих детишек ремнем порола. А те бабки, что били поклоны у икон, на праведниц также не тянули. Отстояв службу, выходили за порог церкви и вели себя столь некрасиво (ругались на нищих, препирались между собой, злобно кричали на тех, кто мешал им забраться в автобус), что Габриелю было противно на них смотреть….

«Не зря говорят, каков поп, таков приход!» – сделал он вывод и решил поискать другую церковь, где и батюшка, и его паства праведностью отличаются. Уж там-то точно на него благодать Господня снизойдет!

Село с действующей церковью находилось в сорока километрах от деревни, где он жил. Но Габриель не поленился, поехал. А когда явился в храм, узнал, что батюшка местного прихода перешел в мир иной. Его как раз к отпеванию готовили, и между делом церковные служители обсуждали личность преемника. Габриель стал невольным свидетелем этого. И выяснил, что новый батюшка прибудет к месту службы послезавтрашним утренним поездом и встречать его будет один из имеющих машину верующих.

«Вот он, мой шанс! – осенило Габриеля. – Как же я раньше не догадался, что нет лучше службы, чем служба в храме! Так я и к Богу ближе буду, и людей на путь истинный наставлю…»

Когда пришел день «Ч», Габриель доехал до предыдущей станции, сел в поезд. Нового батюшку он нашел быстро. Тот сидел на боковом месте в плацкартном вагоне. В рясе. Ему было чуть больше двадцати. Бородка – жидкая. Взгляд – наивный. Тело – несформировавшееся. Ну какой из этого мальца божий служитель?

Сам Габриель был не намного взрослее будущего батюшки, но имел основания думать, что морально старше его раз в пять. И уж конечно, больше подходит на роль духовного отца. И пусть семинарий он не заканчивал, разве в этом дело? Главное – желание, стремление и истинная вера! Посему решил поменяться с мальцом местами. И поскольку попенок добровольно на это не согласится, то единственный добиться своего способ – убийство. Габриель решился на него еще позавчера. Но сомнениями помучился. Не мог понять, грешное дело замыслил или нет. В конечном итоге пришел к выводу, что если и есть в нем грех, то не великий. «Пареньку в раю уже местечко приготовлено, пусть туда отправляется, – подвел итог своим размышлениям Габриель. – А все его заботы я на себя возьму! И уж послужу Богу получше, чем этот воробей…»

Улучив момент, когда батюшка отправился в туалет, он перехватил его и попросил выйти с ним в тамбур якобы для того, чтобы совета спросить. Тот, обрадовавшись, что его восприняли всерьез, потопал за Габриелем.

Когда двое молодых мужчин вышли в тамбур, один налетел на другого, схватил его за горло и стал душить. Этот способ умерщвления Габриель выбрал неспроста: во-первых, он был ему знаком, а во-вторых, сжимая человеческое горло, не только видишь, как смерть завладевает телом, но и ощущаешь это подушечками сомкнутых на шее больших пальцев. Ведь именно под ними сначала бешено бьется, затем затихает, а в конечном итоге замирает пульс…

Когда батюшка обмяк, Габриель быстро раздел его до трусов и майки. Затем молниеносно разоблачился сам. Свои штаны и ветровку он натянул на мертвеца, после чего скинул того с поезда. В кармане его потрепанных «техасов» лежал паспорт на имя Гнатюка Виктора Тарасовича, то есть паспорт Габриеля. Себе же он взял документ покойного. И ведь как удачно вышло! С батюшкой они были примерно одного возраста и имели отдаленное внешнее сходство. Цвет волос примерно одинаков, глаза и у того, и у другого темные, телосложение – субтильное. У Габриеля и бородка имелась. Погуще, чем у покойного батюшки, но это в глаза не бросалось. В общем, подмены никто заметить не должен. А коли так, можно смело выходить на нужной станции, вон она уже и показалась…

Быстро натянув на себя рясу и крест, Габриель вернулся в вагон, схватил принадлежащие батюшке вещи и заспешил к выходу. Люди, что сидели поодаль, не заметили изменений во внешности попутчика. Они успели разглядеть только церковное одеяние, а до лица добраться времени не хватило – Габриель тут же покинул вагон.

Когда поезд остановился, Габриель вышел на перрон. К нему подлетел упитанный мужичок, поприветствовал, отобрал котомки и повел к своей машине. Пока они добирались до села, он без умолку трещал, рассказывая о покойном батюшке и его прихожанах. Габриель внимательно слушал, понимая, что это может пригодиться. А еще он понимал, что ему спешно надо учить молитвы и обряды. И тот факт, что у того, чье место он занял, в котомках было много книг (собственно, они и составляли основную часть багажа), очень его порадовал. По приезде Габриель погрузится в их изучение и, если Бог даст, скроет ото всех свою неученость. А уж если попадет по мелочи впросак, сошлется на волнение. Как-никак первая служба!

Но зря Габриель беспокоился. Все прошло как нельзя лучше. На следующий день ему нужно было отстоять заутреню, и это оказалось делом несложным. У покойного попенка в вещах обнаружились не только книги, но и тетради с конспектами, и Габриелю не составило большого труда изучить по ним все премудрости проведения обрядов. Когда одной теории было недостаточно, он отправлялся в город, переодевался в мирское и ходил на службы в храмы. Перенимал опыт.

По прошествии трех месяцев Габриель уже чувствовал себя в церкви как рыба в воде. Он мог провести любой обряд и прочитать на память множество молитв. Он крестил, отпевал, венчал, исповедовал. Он истово постился (по сути, всю жизнь этим занимался, так что было несложно), не пил, не сквернословил и всю свою зарплату отдавал в церковный фонд. Прихожане за это его безмерно уважали. А он принимал в их жизни посильное участие. И не только выслушивал их исповеди и отпускал грехи, но и помогал действием.

Была среди прихожан одна немолодая женщина. Худая до такой степени, что по ней можно было изучать строение скелета человека. Габриель думал, ей лет шестьдесят. Оказалось – нет еще и сорока пяти. Она жила с больным ребенком, сыном тринадцати лет. Мальчик страдал ДЦП и был очень слабо развит умственно. Женщина, ее звали Анной Ситниковой, родила его вопреки советам врачей. И, не вняв их же уговорам, оставила сына у себя, тогда как ей настоятельно рекомендовали отдать его в дом инвалидов.

Дело в том, что, когда Анна забеременела, ее муж попал под суд. Его обвинили (как потом оказалось, ложно) в изнасиловании и убийстве двух женщин. Ситников был в своей невиновности уверен, его супруга тоже, но когда судья огласил приговор: пятнадцать лет строгого режима, они поняли, что одной их уверенности мало. Анна подала апелляцию, решив до конца бороться за мужа, но сам он уже не имел сил к этому и посчитал за лучшее покончить с собой. Чтоб не мучиться самому, а главное – не мучить жену… Зачем ей такое наказание, как пятнадцатилетнее ожидание супруга? Все эти мытарства: передачки, редкие свиданки, воздержание? Пусть уж лучше похоронит мужа и начнет новую жизнь с другим человеком (Аня была очень хороша собой, умна, мила и домовита), на котором не будет стоять клейма убийцы…

В общем, Ситников умудрился сплести из рванья веревку и повеситься.

Когда это случилось, Анна была на шестом месяце. И все пять месяцев до этого она только и делала, что нервничала. Да так, что один раз ее даже пришлось госпитализировать. Наблюдающие ее врачи советовали избавиться от ребенка. Другого родить еще успеет, не старая, здоровая, а каким этот получится, никто не знает… Вдруг неполноценный?

Но Аня наотрез отказалась от искусственных родов. Во-первых, ей было жаль малыша, ведь он уже почти сформировался, а во-вторых, он был частичкой горячо любимого мужа…

Аня родила. Мальчик оказался инвалидом. Возможно, причиной этому была вовсе не сопровождающая беременность нервотрепка, но факт оставался фактом: ребенок – калека! Аня все равно забрала его домой. Назвала Лешей, в честь отца. И приготовилась бороться за его здоровье точно так, как до этого добивалась свободы его отца…

Но опять потерпела фиаско.

Алексея Алексеевича невозможно было вылечить. Тут уж как ни старайся, а результат один: мальчик никогда не пойдет и не сможет рассуждать здраво. Аня была вынуждена всю себя посвятить сыну. Она носила его на руках по дому, купала, кормила, возила гулять. И так из года в год. Врачи говорили, что такие дети долго не живут. А Леша жил! В тринадцать лет это был уже очень крупный подросток. Пусть худой, но высокий, ширококостный, и мать очень уставала, перетаскивая его с кровати на горшок или в коляску. Он постоянно плакал, и это утомляло еще больше… А еще он требовал есть. Ежечасно! Если не давали, стучал пятками по матрасу и выл…

Односельчане Аню жалели. Все судачили, что взвалила на себя она ношу тяжеленную и тащит ее много лет не жалуясь. Она и вправду не жаловалась. Смиренно принимала все тяготы. Даже на исповеди только терпения у Бога просила, а никак не избавления от мученической доли своей. Габриель, выслушивая ее, только диву давался. Откуда у женщины столько сил? Вон высохла вся, обессилела, ни единого просвета в жизни, сплошные заботы об инвалиде, постоянная нехватка денег, никаких развлечений, одни обязанности, а держится…

Святая женщина!

И решил Габриель Анне помочь. Облегчить ее участь. Он так же, как и остальные, считал, что, умри Алешка, мать вздохнет свободно. Поэтому как-то вечером, когда Анна отлучилась подоить козу, Габриель проник в дом и задушил мальчишку. Просто взял подушку, положил тому на лицо и надавил. По прошествии двух минут стало ясно, что Алеша умер и Анна свободна.

С чувством исполненного долга Габриель покинул ее дом.

А утром ему сообщили о том, что Анна убивается, рвет на себе волосы и хулит Бога за то, что он отнял у нее единственную отраду. Бабки, сообщившие батюшке эту новость, просили его сходить к женщине и вразумить ее. Габриель пошел. И долго говорил с ней, пытаясь донести до Анны мысль, что Господь избавил ее от страданий. Но та не слушала. Захлебываясь слезами, она кричала о том, что Алешенька был ее счастьем, а не наказанием. И пусть это счастье давалось ей с трудом, это не имеет значения. Она любила сына и мечтала, чтобы он прожил как можно дольше.

Похоронив мальчика, Анна замкнулась. Она свела к минимуму общение с односельчанами и в церковь ходить совсем перестала. И вскоре заживо сгорела в собственном доме. Никто из односельчан не знал, случайно ли возгорание произошло или Анна сама пожар устроила.

После этого случая Габриель помог еще одной прихожанке.

Ее звали Виолой. Необычное имя чрезвычайно ей шло, хотя девушка и не походила на ту рисованную блондинку, которая украшает судочки с плавленым сыром. У Виолы были светло-каштановые волосы, ореховые глаза и смуглая кожа. И она не являлась образцом стройности. Пухлая, невысокая, вся в милых ямочках и складочках. Аппетитная, уютная, очаровательная, Виола походила на плюшевую игрушку, которую хочется мять в руках и целовать. За девушкой ходили толпы поклонников. Это, естественно, вызывало недоумение у некоторых ее ровесниц, более ярких и стройных, а вот Габриель прекрасно понимал тех парней, которые не отводили от Виолы взгляда. В этой девушке было столько женственности, столько мягкости, столько скрытой сексуальности, что при виде ее у мужчин замирало сердце и в роли супруги они хотели видеть только Виолу. Глядя на эту очаровательную симпапушку, можно было не сомневаться, что из нее выйдет отличная жена и мать…

Но, несмотря на это, Виола в свои двадцать семь была не замужем.

И в этом виновата была ее мать Полина. Женщине перевалило уже за семьдесят. Тучная, высокая, с больными ногами и сердцем, она еле-еле передвигалась по дому, но стоило дочери куда-то уйти, Полина покидала жилище, вставала у калитки и начинала орать на всю улицу: «Шлюху мою не видели? Ушлепала три часа назад, и ее все нет! Мать голодная сидит, а ей все нипочем! Шляется и даже не вспоминает, что та, которая ее в муках родила, не кормлена…»

На самом деле Виола никогда не оставляла мать дольше чем на час. Она и рада была бы, да та такие концерты закатывала, что было стыдно перед односельчанами. Пришлось девушке надомной работой заниматься: изготавливать из бисера бусы и сдавать их оптом в областной Дом народного творчества. И кормила она матушку свою исправно: четыре раза в день. Но та сытости не знала, поэтому требовала пищи постоянно. А вот что Полина дочь в муках родила, было сущей правдой. Вышла замуж она очень поздно, за мужчину младше себя на десять лет. Он детей не очень хотел, но Полина, которой уже исполнилось сорок два, мечтала о материнстве, да и супруга молодого нужно было как-то к себе привязать. Забеременела. Трудно отходила положенные девять месяцев, а когда срок пришел, поехала рожать. Но девчушка такой крупной оказалась, что Полина никак ее из себя вытолкнуть не могла. Когда сие событие все же свершилось, у мамочки началось сильнейшее кровотечение, которое не удалось остановить, и ей удалили матку. После этого от Полины ушел муж. Друзья ему нашептали, что женщина, лишенная главного – половой принадлежности, перестает исправно функционировать. «На черта тебя фригидная баба? – вопрошали они. – Да еще и старуха? Ты себе получше найдешь!» Тот с друзьями согласился и ушел из семьи, а в скором времени нашел себе женщину и переехал с ней сначала в другое село, затем – в другую область, а чуть позже в соседнюю республику. Так осталась Полина и без мужа, и без алиментов.

Растила она дочь одна. Было трудно. Особенно в первые годы, когда девочка часто хворала, а поддержки ждать было неоткуда. Но даже когда Виола подросла, Полина все равно не могла расслабиться. В дочь она вложила всю свою душу, поэтому не хотела пустить ее жизнь на самотек. Тем более что Виола явно пошла в отца. Уродилась легкомысленной, необязательной, шебутной и, что греха таить, морально неустойчивой. Полина видела, как на нее смотрят парни, и понимала, что дыма без огня не бывает. Значит, ее девочка дает им повод, раз они так на нее пялятся. А уж если в дом приходят якобы за тем, чтоб сводить ее на дискотеку, значит, Виолка им дала надежду на более интимное свидание. Нет, не для того Полина свою девочку в муках рожала, чтоб она по рукам пошла! Не затем в строгости воспитывала и в церковь с младых ногтей водила и блюла ее…

В общем, у бедной Виолы жизни не было никакой. Перезревал плод сахарный, грозя в скором времени упасть с ветки. Габриель долго наблюдал за этим, пока к Виоле хороший парень не посватался. Был он из приезжих. Лет тридцати. Видный, серьезный, холостой. Имел в одном из крупных городов квартиру и небольшой, но успешный бизнес. Стал он к Виоле захаживать, а незадолго до отъезда предложение сделал. Девушка с радостью согласилась, да только мать, узнав об этом, скандал устроила. «Не пойдешь за этого заезжего! – орала она на всю улицу. – Был бы достойный, благословила бы, а этот ушлепок тебя несчастной сделает! Вижу я, что у него на уме… Не для того я тебя в муках рожала…» И далее по тексту.

Виола не знала, как поступить. С одной стороны, это был последний шанс выйти замуж (причем удачно), с другой – против воли матери идти не каждый отважится, тем более что она тебе всю жизнь посвятила. Да и как ее одну бросишь в поселке? Если уезжать, то вместе с ней, а Полина наотрез отказывалась принимать дочкиного избранника…

Габриель не выдержал – вмешался. Явился в отсутствие Виолы в дом, взял Полину за шею да со всего маху шарахнул головой об стену. Та в мгновение умерла. А дочь, обнаружив ее, решила: плохо матери стало, она упала да лбом неудачно ударилась.

Похоронили Полину. Виола мать, естественно, оплакивала, но почти сразу после погребения жениха в дом привела. Сказала, подождем до сорокового дня, потом можно и к тебе ехать. Да только парень так долго ждать не мог. Сказал, что дела требуют его непосредственного присутствия, и уехал. Вернуться обещал аккурат после поминок. Но больше его в поселке не видели. Права оказалась Полина. Прощелыгой был дочкин ухажер. А сама она… шалавой! Как только стало Виоле ясно, что не вернется к ней женишок, так она по рукам и пошла. С кем только не путалась. И, главное, без всякого стыда. «Слишком долго я себя сдерживала, – смеялась она. – Надо наверстывать…» И наверстала! За полгода из добропорядочной девушки превратилась в потаскуху, а вскоре погибла. В погоне за удовольствиями и деньгами – не до бус ей стало! – достигла Виола обочины федеральной трассы, где и закончила свои земные дни. Один из случайных любовников в нетрезвом виде вышвырнул девушку на скорости из машины. Она упала и ударилась головой об асфальт. Умерла мгновенно. Точно так же, как ее мать, которая, оказывается, была во многом права…

После этого случая Габриель долгое время не вмешивался в жизнь прихожанок, пока его до глубины души не затронула история одной из них…

Женщину звали Верой. Ей было лет тридцать восемь. Невысокая, крепкая, с длинными толстыми косами… За эти косы ее муж-алкоголик и таскал по всему селу. Накрутит их на кулак и волочет… Не забывая пинать, хлестать по лицу и обзывать грязными словами. Обычно это случалось два раза в месяц, когда мужику зарплату давали и он на все деньги покупал водки, а продолжалось минут пятнадцать – дольше тот стоять на ногах не мог, падал и отключался. Как только он затихал, поднималась с земли Вера. Утерев окровавленный рот, отряхнувшись, поправив растрепавшиеся волосы, она хватала своего благоверного под мышки и тащила домой. Соседи кричали ей: «Брось этого урода, проспится, сам домой придет!» А она отвечала: «Как же бросить? Вдруг замерзнет (если зимой) или задавит его кто (если летом), нет-нет, пусть дома лежит… Мне так спокойнее!»

Кроме мужа-алкоголика, у Веры были на иждивении больная мать и две дочки-школьницы. Всех женщина на себе тащила. Работала с утра до позднего вечера: утром на коровнике дояркой, вечером в детском саду уборщицей. А потом еще по дому хлопотала до ночи. На сон времени оставалось часов пять. Да и в эти жалкие часы не всегда удавалось отдохнуть. А все из-за алкаша-мужа. Он то орал благим матом, то требовал денег на вино, то начинал крушить мебель, то приводил в дом дружков и они вместе уносили что-нибудь из вещей на продажу…

В общем, жизнь Веры была похожа на ад. Не будь мужа, все по-другому бы пошло. И денег бы более-менее хватало, и спокойствие бы воцарилось в доме, и личная жизнь бы у Веры появилась, а то исключительно ради семьи жила, рукой на себя махнув. Глядишь, еще и замуж бы вышла за хорошего человека.

Этого мнения придерживались все сельчане. И все ждали, когда Верин муж допьется до могилы. Но тот надежд соседей не оправдывал. Более того, пил все больше и больше и работу бросил. А вот жену свою по улицам таскать за косы стал гораздо чаще. И пришлось вмешаться Габриелю. Как-то вечером он пошел на реку и встретил Вериного мужа. Тот был привычно пьян, сидел на берегу, рыбу ловил (пить на что-то нужно было, а из дома все ценное уже вынес). Габриель подошел к нему сзади, схватил за шею, сунул лицом в реку и держал голову пьяницы под водой до тех пор, пока тот не перестал дышать.

Труп Вериного мужа обнаружили утром. Ни у кого не было сомнений в том, что он умер своей смертью. Все решили – свалился в реку и утоп, что сельчан очень порадовало. Они этого, конечно, Вере не показывали, но на похоронах ни один по покойнику слезы не проронил. Тогда как вдова исходила плачем, кидалась на гроб и все кричала: «На кого ж ты меня покинул?» Односельчан это не удивило, они посчитали такое поведение нормальным для погребения. Испокон веку был такой обычай – по усопшим убиваться. Иной раз для этого специально обученных плакальщиц нанимали, а тут сама вдова на себя взяла их обязанности, чем не молодец баба?

Но Вера не перестала горевать даже после сорокового дня. Почернела лицом, исхудала, домашние дела забросила. Каждый день на кладбище ходила и у могилы часами просиживала. Когда просто плакала, когда вела тихие беседы с покойным мужем, когда вслух их жизнь вспоминала. И, главное, такой эта жизнь, оказывается, радостной была, что те, кто слышал ее монологи, осуждающе головами качали. Это ж надо иметь такую короткую память! Ни побоев, ни безобразий будто и не было, а имела место идиллия с редкими срывами благоверного… Да и срывался он потому, что характером был слаб, нехорошие люди спаивали…

Смотрел Габриель на все это, смотрел и понял вот что… Первое: люди не понимают своего счастья. Второе: все они неблагодарные твари. И третье: больше он никому помогать не будет. Пусть живут как хотят и мучаются, коль не способны оценить дара Господнего.

И как только он сделал такие выводы, желание быть священником бесследно исчезло. И вспомнились слова Толстого: «Тому не нужен храм, у кого Господь в душе». А коли так – незачем ему оставаться более при церкви. И уж тем паче замаливать грехи неблагодарных прихожан…

Пошли они все!..

Габриель снял с себя массивный крест и рясу, повесил и то и другое на молитвенник. Достав из ящичка для подаяний немного денег, он сунул их в карман брюк. После чего зашел в домик, где обитал эти два года, собрал свой неизменный рюкзак и покинул село навсегда.

Митрофан

– Ломайте! – скомандовал Митрофан и посторонился, давая плотнику подойти к двери. До этого Голушко пытался открыть ее полученным от горничной ключом, но безрезультатно.

Чудик с плеером (Иван Гончаров, насколько Голушко помнил) кивнул и достал из-за пояса маленький ломик. Как он умудрялся слышать то, что ему говорят, не снимая наушников, для Митрофана было загадкой.

– Вы только поаккуратнее, хорошо?

– Естественно, – флегматично ответил плотник. – Иначе стоимость двери из моей зарплаты вычтут…

Он ловко втиснул ломик между дверью и косяком и поднажал. Раздался треск. На крыльцо упало несколько стружек. И дверь отворилась.

– Да вы мастер, – похвалил Гончарова Митрофан.

– Ага. Высшей категории плотник. А занимаюсь всякой ерундой! – хмыкнул тот. В голосе его появились эмоции, а вот физиономия осталась такой же постной. На Митрофана люди с такими лицами тоску нагоняли. Так и хотелось ущипнуть их за нос или за щеки потрепать. А то смотреть тошно!

– Спасибо еще раз, гражданин Гончаров, – Голушко решил поскорее распрощаться с плотником, – теперь вынужден вас попросить удалиться…

Гражданин Гончаров не стал спорить, ретировался. Но взгляд в комнату все же бросил. То есть ничто человеческое, в том числе любопытство, постному плотнику было не чуждо.

– Смотри, Леха, – обратился Митрофан к Смирнову. – Точно щеколда задвинута была… – И он ткнул пальцем в дверной замок. – Так что если Милову отравили, то убийца вышел из бунгало не этим путем…

– Ясно, что не этим, – согласился тот. – Коли батя твой через балкон сюда попал, то убийца (если таковой был) тем же путем отсюда свалил…

– Не думаю, – покачал головой Голушко. – Сигать по балконам опасно…

– Да уж, оступишься и шею в момент сломаешь!

– Я не о том! Заметить могут. Отец взбирался, не опасаясь того, что его засекут, так как не имел преступных намерений… Но если сюда лез убийца… – Митрофан покрутил головой. – Вот окно, через которое лучше всего в дом попасть. За ним – шиповник. А дальше – склон реки. Точно никто не засечет…

Леха кинул взгляд на указанное окно, сравнил положение ручек у задвижек с теми, что на двух других окнах, и вынес вердикт:

– Нет, Митя, тут все чисто!

– Ладно, об этом позже… – Митрофан приблизился к кровати и поманил Смирнова. – Смотри, как лежит…

– Нормально лежит… Естественно…

– Не скажи! – Митрофан склонился над мертвой Миловой. – Мне кажется, ее повернули… После того, как она уснула… Чтоб, как ты сказал, все выглядело естественно…

– С чего ты взял?

– Представь! Женщина решила покончить с собой, выпив снотворное. Она принимает таблетки, ложится, закрывает глаза и ждет смерти.

– Ну и?..

– По статистике, практически девяносто процентов самоубийц принимают одну и ту же позу: ложатся на спину… Многие складывают руки на груди, подсознательно воспроизводя привычную картину…

– Как в гробу, да? – Голушко кивнул, подтверждая его догадку. – Так, может, она такую и приняла, но во сне повернулась.

– Сон под действием снотворного (тем более в такой лошадиной дозе) настолько крепок, что… – Он развел руками и замолчал, ибо Смирнов и так все понял.

– Следов насилия вроде нет, – заметил Зарубин, подошедший к кровати с фотоаппаратом.

– Позвольте это мне решать, – вклинился Ротшильд. Он просто сатанел, когда кто-то пытался делать выводы, которые, по его мнению, мог сделать только он, патологоанатом. – Вот уже вижу небольшой синяк на предплечье… Понятное дело, дилетант его не заметит, но профессионал… – Он самодовольно посмотрел на Зарубина. – В общем, я бы предположил, что жертву насильственно удерживали в кровати…

– Уж если на то пошло, то в нее насильственно впихивали таблетки! – фыркнул Смирнов.

– Это твоя версия…

– А это тогда откуда взялось? – спросил Зарубин, ткнув пальцем в вырванный из блокнота листок. Он был розового цвета, с сердечками по углам, а по центру красивым ровным почерком были написаны какие-то строки. – Предсмертная записочка, судя по всему…

– Стихи, – сообщил Леха, склоняясь над запиской. – Ща зачту…

И он, подражая манере Беллы Ахмадулиной, нараспев продекламировал:

Я не живу, а существую.
Я не парю, а лишь держусь.
Хотела я судьбу другую,
Где только радость, а не грусть.

Нет больше сил, они иссякли.
Так больше жить я не могу.
Пустив слезы всего две капли…
Перекрестившись, ухожу!

– Хрень, – оценил Инессины поэтические изыскания Зарубин.

– Крик души, – с упреком протянул Ротшильд. – А ты… Что бы понимал?!

– Я, между прочим, в поэзии отлично разбираюсь!

– Это типа в буриме хорошо играешь?

– Не только… В детстве сочинял. Мои стихи даже в «Комсомольской правде» и журнале «Смена» печатали!

– С Зарубиным я согласен, – подключился к их диалогу Смирнов. – Стихи дрянь. Но мы сейчас не поэтический конкурс судим, поэтому все это не имеет значения. Главное – эти два четверостишия можно смело расценивать как предсмертную записку… – Тут он увидел на столике большой блокнот, обложку которого украшал окруженный сердцами амур, и, схватив его, воскликнул: – Листок отсюда вырван! Ну-ка, ну-ка, позырим… – Леха быстро пролистал блокнот. – Ага, точно. Покойница тут свои стихи записывала… Красивым, ровным почерком. То есть это чистовик! И, что интересно, страница вырвана из середины!

– И что из того? – не понял Зарубин.

– Стих написан не вчера. После него была еще куча всяких поэтических зарисовок. И ни в одной нет про смерть…

– А про что есть?

– Про природу много. Видимо, местные пейзажи ее вдохновляли… – Он отложил блокнот и обратился к Голушко: – Странно это, не находишь? Предсмертную записку заранее писать.

Митрофан пожал плечами. В данный момент его интересовала не записка, а обнаруженный рядом с кроватью сотовый телефон, на дисплее которого мигал значок Интернета.

– Смотри, какая продвинутая женщина была, – сказал Митрофан, поднимая телефон и показывая его Смирнову. – Услугой «мобильный Интернет» пользовалась.

– У меня скоро разовьется комплекс неполноценности, – проворчал Леха. – Такое ощущение, что все, кроме меня, лазают по Сети, а я даже не знаю, как в Интернет выйти.

– Я тоже не знаю, – успокоил его Голушко.

– Зато все наши покойнички были активными его пользователями. Особенно Синицын. Аж с собой в «Эдельвейс» ноутбук притащил.

– В игрушки играть, наверное.

– Не только. Иначе зачем было брать с собой модем?

– Модем – это такая маленькая штучка, которая в бок ноутбука была вставлена? С логотипом известного оператора мобильной связи?

– Совершенно верно.

– Кстати, а где сейчас компьютер парня?

– Вместе с другими вещами покойного возвращен родителям.

– Надо забрать, – решительно сказал Митрофан.

– Заберем, – согласился Леха.

– Телефон Миловой тоже понадобится. Поглядим, какие сайты наши самоубийцы посещали. Вдруг одни и те же?

– Славик один со всем не справится…

– Ничего, найдем ему помощников!

– Телефон я могу посмотреть, – подал голос Зарубин. – У меня похожий. И я тоже выхожу с него в Интернет…

Митрофан протянул аппарат фотографу. Тот тут же принялся жать на клавиши. А Голушко со Смирновым вернулись к прерванному разговору.

– Слушай, Мить, я вот подумал, – начал Леха. – А что, если их всех зомбировали, а? Через Интернет?

– Каким же образом?

– Ты что, про двадцать пятый кадр не слышал?

– А… Вон ты о чем. Слышал, конечно, но, по-моему, он так убойно не действует. Максимум, что можно при помощи него заставить сделать, это купить вещь, которая тебе совершенно не нужна.

– А вдруг сейчас что-нибудь новенькое изобрели? Гораздо более убойное, как ты говоришь?

– Все, конечно, возможно, но смысл? Я больше склоняюсь к мысли, что все наши самоубийцы посещали сайт какой-нибудь секты, где им систематически промывали мозги… Возможно, не без помощи упомянутого тобой двадцать пятого кадра!

– Самоубийцы, говорите? – вклинился в их диалог Ротшильд. – Боюсь, в данном конкретном случае речь идет о насильственной смерти!

– Что ты имеешь в виду? – подскочил к нему Леха.

Судмедэксперт молча взял длинный пинцет, засунул его в приоткрытый рот покойницы и через несколько секунд вытащил из него таблетку.

– Застряла в горле, – прокомментировал он.

– И что из того?

Но Ротшильд был не из тех, кто сразу раскрывает свои карты.

– Теперь сюда посмотрите, – сказал он, загадочно улыбнувшись, и указал на шею покойницы.

– Смотрим, – обреченно выдохнул Леха. Он знал, что от эксперта можно чего-то добиться только в том случае, если соглашаешься на его правила игры.

– Синяки. – Ротшильд ткнул пальцем в небольшой кровоподтек под скулой и еще менее заметный за ухом. – А еще на предплечье, его я вам уже показывал…

– И?..

– Судя по ним, я делаю вывод – над женщиной были произведены насильственные действия. Надеюсь, пояснения не требуются?

– Еще как требуются.

– Что ж… Раз вы такие непонятливые, я вам наглядно продемонстрирую… Смирнов, ложись!

– Куда? – опешил Леха.

– Туда. – Ротшильд указал на угловой диван.

Смирнов послушно проследовал к нему, лег на бок, подперев голову рукой.

– На спину! – скомандовал эксперт.

Леха сделал так, как велели. Ротшильд подошел, выставив вперед согнутую в локте левую руку, он склонился на опером. И сказал:

– Смирнов – спящая женщина. Я – убийца. Я подкрался незаметно. В правой руке у меня горсть таблеток. Левая свободна. Итак…

Ротшильд, растопырив пальцы, схватил Смирнова за шею. Локоть свой при этом ввинтил в его предплечье.

– Эй, поосторожнее! – завопил Леха. – Мне же больно!

– Секунду потерпи, – попросил его Митрофан. После чего обратился к Ротшильду: – Синяки на шее от пальцев, на предплечье от локтя, это понятно. Таблетки, как я понимаю, убийца затолкал жертве в рот, после чего… – он посмотрел в том направлении, где находилась покойница, и, увидев на прикроватной тумбочке практически пустую бутылку минеральной воды, закончил: – Влил туда же жидкость. Чтоб протолкнуть снотворное в пищевод.

– Совершенно верно. Только одна таблетка не прошла. Что, конечно, не помешало женщине умереть. В ее желудок скорее всего их и так попало огромное количество.

– Извините, что я прерываю… – прохрипел Леха. – Но я больше не могу терпеть… Вы сначала дайте мне «вольную», а потом вернетесь к разговору.

Ротшильд хмыкнул и разжал пальцы. Леха сполз с дивана на пол и принялся усиленно тереть шею, с укором поглядывая на эксперта.

– Если у меня останутся синяки, – проворчал он, – с моей Люськой объясняться придется тебе…

– При чем тут твоя Люська?

– Подумает ведь, что засосы… И не докажешь, что эти следы на моей шее оставили пальцы коллеги, а не губы прекрасной женщины…

– Да кому ты сдался, Смирнов? – фыркнул Ротшильд. – Придумал тоже – губы прекрасной женщины…

– Пусть не очень прекрасной, это все равно ничего не меняет. Люська мне и страшненькую не простит…

– Неужели жена тебя и вправду ревнует?

– Как тигрица!

– Людмила твоя – роскошная женщина! Восемьдесят пять килограммов сплошного очарования. Ты, Смирнов, по сравнению с ней – заморыш… – Ротшильд покачал головой. – Не понимаю…

Смирнов резво поднялся с пола, отряхнулся и самодовольно изрек:

– Народная мудрость гласит: «Маленькое дерево растет в сучок», так вот я то самое маленькое деревце… Намек ясен?

И, гордо выпятив подбородок, прошествовал к окну, возле которого стоял Митрофан.

– Леха, глянь, – обратился тот к подошедшему Смирнову. – Окно-то только кажется закрытым, а на самом деле… – Он повертел ручку-задвижку на фрамуге, и оказалось, что «язычок» из нее не выходит. – Надо отпечатки снять. Здесь и с той стороны…

– Да не будет никаких посторонних отпечатков, ты же знаешь! Убийца (добавлю, если таковой имеется) их не оставляет… Только карты разорванные!

– Кстати, что-то на сей раз мы ничего подобного не… – Митрофан резко замолчал и пристально посмотрел за окно. – В траве что-то белеет… Ну-ка, выйдем!

И он первым заспешил к двери. Смирнов бросился за ним.

Выйдя из бунгало, Митрофан сошел с крыльца и обогнул здание. Достигнув окна со сломанной щеколдой на фрамуге, он остановился возле него и осмотрелся.

– Где же она? – пробормотал он, продолжая озираться.

– Кто?

– Не кто, а что… Карта! Мне показалось, я видел ее… – Митрофан присел на корточки и стал раздвигать руками высокую траву. – Ага, нашел! – И он поднял с земли две половинки порванной карты.

– И кто у нас на сей раз? – полюбопытствовал Смирнов.

– Дама крестей.

– Дама, значит… Крестей… – Леха сунул руку в карман своих истертых до белизны джинсов и достал из него скомканный лист. – Славик мне распечатку сделал… Тут значения всех карт. – Леха развернул лист, разгладил и забегал по нему глазами. – И дама крестей – это… близкая знакомая, которой нужно остерегаться.

– Лех, мне кажется, мы все усложняем.

– Как так?

– Что, если дама крестей – это просто женщина, король пик – мужчина, а бубновый валет – юноша?

– А ведь и правда… – Смирнов задумчиво почесал конопатый нос. – Карты символизируют жертв. То, что они порваны, говорит об их смерти…

– И это, друг мой, очень нехороший знак, – подвел итог Митрофан.

– Да уж… Слишком смахивает на «фирменный знак» серийного убийцы. Помнишь, в прошлом году мы вели расследование по делу Савраскина? Всем своим жертвам он на щеке рисовал помадой крест. Как он выразился, когда его поймали, ставил клеймо…

– Не рассказывай, я помню. Савраскин никаким серийным убийцей не был! На деле он – обычный бандит. Убивал для того, чтобы грабить. А крест малевал, чтоб рисануться. Насмотрелся американских фильмов да наших документалок про известных маньяков и стал выкобениваться. Теперь у нас всякая тварь хочет славы. Чтоб про него в газетке написали и по телику показали… Тьфу! – Митрофан сплюнул сквозь зубы.

– Наш убийца точно не грабитель! Все ценности на месте.

– Тут я с тобой согласен – он не грабитель. Но и не маньяк, как мне кажется.

– Почему?

– Какие-то все убийства не эмоциональные. У меня даже сложилось впечатление, что они совершены профессиональным киллером.

– Ну, Митя, это ты загнул!

– Нет, Лех, правда… – Митрофан заглянул через открытое снимающим отпечатки опером окно в комнату и задумчиво посмотрел на Инессу. – Людей убирают. Бесстрастно, продуманно, чисто. Если б не мой отец и его показания, мы бы ведь не стали так глубоко копать. По Сидорову и Синицыну у нас точно не возникло бы вопросов. Самоубийство чистой воды! Да и Милова вполне могла отравиться снотворным. Если она не принимала его по жизни, это еще ничего не значит… Может, специально для того, чтобы умереть, приобрела?

– Может. Но ты мне скажи вот что: кому, к чертям, понадобилось убирать студента или поэтессу? Я понимаю – Сидорова! Его кто угодно мог заказать: хоть партнер, хоть супруга, хоть тот самый друг, который его подставил… От его смерти многим выгода! А от Петюниной гибели – абсолютно никому. Он жил за счет папочки…

– А если студента убили, чтобы отомстить его влиятельному отцу? – предположил Митрофан.

– Хм… – Смирнов погрузился в раздумья. – Я это не рассматривал… – По прошествии секунд тридцати он тряхнул белобрысой челкой и воскликнул: – А Милова? Что скажешь насчет нее? Одинокая женщина, не шибко обеспеченная, кому она-то понадобилась? Или считаешь, что ее коллеги-телевизионщики заказали? Чтоб освободить место ведущей для чьей-нибудь длинноногой любовницы?

– Это вряд ли. Проще было ее уволить. Да и сомневаюсь я, что длинноногую любовницу прельстит место ведущей «Книжного обозрения»…

– Вот и я о том!

– Но у Миловой наверняка есть квартира. И, очевидно, очень хорошая. Марго говорила мне, что ее покойные родители были гастролирующими по загранкам оперными артистами.

– Думаешь, ее из-за квартиры грохнули?

– Все возможно. Надо выяснить, кто наследник.

– Слу-ушай… – протянул Леха, встрепенувшись. – А что, если это секта? Вдруг Миловой на самом деле в Интернете мозги промыли, чтоб она квартиру отписала какому-нибудь серо-буро-малиновому братству?

– Да я, Лех, про секту только предположил… Не думаю, что они через Всемирную компьютерную сеть действуют… Да и Милова не похожа на человека, одураченного сектантами.

– А по-моему, как раз похожа. Не от мира сего женщина, такие обычно под чужое влияние и попадают.

– Да, пожалуй. Но вспомни этих попавших (вели мы с тобой дело по так называемому церковному сообществу «Второе пришествие», там у них еще за мессию дворника-шизофреника выдавали), они, как сломанные телефончики, об одном и том же талдычили…

– Ага, ага… «Дворник Евлампий – новый Иисус, вы все, не верующие в него, грешники, а мы молодцы, мы спасемся», – припомнил Леха.

– Именно так. А Милова ничего подобного не заявляла – жена моя с ней частые беседы вела. Все про телевидение трещала да свою бессонницу… – Митрофан покачал головой. – Нет, Леха, не являлась Милова сектанткой! И скорее всего не посещала сайтов всевозможных братств.

– А вот тут ты, Митрофан Василич, ошибаешься, – донесся из комнаты голос Зарубина.

Голушко со Смирновым воззрились на фотографа с нескрываемым удивлением.

– Да, да, ребята, – проговорил Зарубин, переводя взгляд с экрана телефона на молча взирающих на него коллег. – Вышел я на страничку, которую Милова открыла последней… А там какие-то молитвы заупокойные… Рассуждения о грехах. И о жизни после смерти! Уж не знаю, парни, секте ли сайт принадлежит, но название подходящее: «Шаг в бесконечность».

Базиль

Он проводил Марго до «уазика». Посадил в кабину. Засунул ее вещи в багажник. К тому времени и Митрофан подтянулся.

– Как она? – поинтересовался он у отца.

– Расстроена, – ответил Базиль. – Ей тут нравится!

– Понимаю, но… – Митрофан просительно посмотрел на отца. – Может, и ты уедешь отсюда, а?

– Чтоб за Марго приглядывать?

– Чтоб себя обезопасить!

– За меня не волнуйся, – беспечно отмахнулся Базиль. – Но если девочка в городе опять станет плохо себя чувствовать, ты мне сообщи…

– Хорошо.

– Я сразу примчусь.

– Завтра я после обеда с работы уйду, побуду с ней, а там посмотрим…

– Митрофан Васильевич, – окликнул Голушко шофер. – Поедемте, сами ж говорили, у вас с часу допросы, а на шоссе сейчас могут пробки быть…

– Да, едем.

– Ладно, Митя, счастливо! – попрощался с сыном Базиль.

Митрофан, бросив отцу: «Береги себя!», забрался в «уазик». Машина тут же заурчала мотором и тронулась. Базиль помахал Марго. Та ответила ему кивком головы.

Проводив автомобиль взглядом, Василий Дмитриевич развернулся и зашагал к главному корпусу. Он направлялся в администрацию дома отдыха, чтобы договориться насчет своего переселения в бунгало Марго. Уж очень ему в нем обстановка понравилась. Директор «Эдельвейса», как ни странно, дал на это согласие. Более того – он предложил Базилю перейти на полный пансион. Единственное, чего он потребовал: чтобы время пребывания господина Голушко в «Эдельвейсе» сократилось до трех дней. Базиль решил, что это его устраивает (все равно Марго без присмотра на больший срок он оставить не сможет), и, поблагодарив директора, покинул кабинет.

Вещей у Базиля было всего ничего: спортивный костюм, джинсы с водолазкой да бритвенные принадлежности, и, чтобы собрать их и перенести в бунгало, много времени не понадобилось. В общем, переезд занял около часа. В два раза меньше времени потребовалось на то, чтоб обустроиться. Вещи – в шкаф, станок с пенкой – на полку в ванной, сумку – под кровать, сам – на диван… И за пивко! Надо ж отметить переезд.

Бутылка «Балтики» ушла быстро. Пришлось открыть вторую, которую он для вечера купил. Ее Базиль пил уже медленнее, растягивая удовольствие. Вообще-то обычно он употреблял «живое» местное пиво или нефильтрованное немецкое, но первого в «Эдельвейсе» не продавали, а второе стоило так дорого, что пришлось изменить своим вкусам и купить «Балтику». Когда бутылка была ополовинена, Базиль поднялся с дивана и направился к окну. В комнате душно, хотелось проветрить помещение. Конечно, можно было воспользоваться кондиционером, но Базиль не любил искусственную прохладу. Гораздо приятнее, когда в дом врывается свежий воздух с улицы. Особенно здесь, на реке, где он напоен столькими запахами.

Подойдя к тому окну, которое выходило на волжский откос, Базиль взялся за щеколду форточки и хотел повернуть ее, но тут обнаружил, что она сломана. Это его удивило. В «Эдельвейсе» так тщательно следили за каждой мелочью, что даже самые незначительные неполадки устраняли мгновенно. А тут неисправная задвижка! Отдыхающие могли этого и не заметить (наверняка все пользовались кондиционером), но горничная обязана была все проверять. Обслуживающий персонал дома отдыха убирал номера с не виданной нигде более тщательностью. Они не только полы мыли, пыль протирали, чистили сантехнику, но каждую неделю драили окна и двери.

«Значит, щеколда сломалась совсем недавно, – сделал вывод Базиль. – Надо сказать горничной, чтобы доложила об этом начальству. Пусть пришлют кого-нибудь для починки… – Он приоткрыл фрамугу, придирчиво осмотрел запор и решил: – Ерундовина! Этот дефект я и сам могу устранить!» И, достав из сумки свой складной нож, принялся за дело.

Когда работа была выполнена, Базиль допил оставшееся пиво, после чего поднялся на второй этаж и вышел на балкон.

– Лепота! – протянул он, обозревая окрестности.

Вид и вправду открывался завораживающий. Базиль сначала просто любовался красотами речного пейзажа, но тут заметил в небольшом отдалении от берега лодку, в которой сидел человек с удочкой. Лодка принадлежала «Эдельвейсу», о чем свидетельствовала надпись на ее борту, и рыбак, судя по всему, был из отдыхающих.

«Да здесь, наверное, и удочку можно напрокат взять, – осенило Базиля. – Вот это класс! Свои-то я, дурак, домой отвез, а рыбку половить ох как хочется…»

С этими мыслями Базиль покинул балкон, спустился вниз, наскоро переоделся: летние брюки и батник снял, спортивный костюм надел и вышел из бунгало.

– Почем аренда лодки и удочки? – поинтересовался он у служащего проката, когда сбежал по мраморной лестнице к причалу.

– Лодка – тысяча в час. Удочка – пятьсот, – ответил тот флегматично.

– Ни хрена себе! – не сдержался Базиль.

– Дешевле только катамаран, – сообщил Николай, не открывая глаз. Он сидел в шезлонге и загорал, подставив обнаженный торс и лицо под солнечные лучи.

– Да разве с него половишь?

И Базиль, разочарованно вздохнув, отошел от пункта проката. Пятьсот рублей он мог бы еще потратить, но полторы тысячи отвалить за то, что ты еще вчера даром имел, у Голушко рука не поднялась. Ему деньги достаются не так легко, как некоторым. Чтоб иметь прибавку к пенсии, приходится браться за починку часов или бытовой техники. А так как берет он за это не очень дорого, то корпеть над будильниками и сгоревшими фенами приходится по несколько часов в день.

– Мужчина! Стойте, мужчина! – услышал Базиль за спиной. Он собрался уходить с пристани и уже направился к лестнице, когда раздался этот возглас. Голушко обернулся. Оказалось, его звал тот рыбак, которого он углядел с балкона. – Вы порыбачить хотели?

Базиль молча кивнул.

– А почему передумали?

– Денег на аренду лодки нет, – честно признался Голушко. – Очень уж дорого.

– Прыгайте ко мне! А то одному скучно рыбачить…

– Вы серьезно? – обрадовался Базиль.

– Конечно!

– Тогда я мигом! Только удочку возьму!

И он бросился к пункту проката, где за пару минут подобрал себе отличную удочку и даже получил в придачу к ней коробочку мотылей.

– Сергей, – представился благодетель, когда Базиль забрался к нему в лодку. – А вас как величать?

– Василием и лучше на «ты».

– Отлично! Я тоже этих церемоний не люблю… – Новый знакомый налег на весла. – А почему ты не на обеде? – спросил Сергей, разворачивая лодку таким образом, чтобы она плыла по течению.

– Я не успел проголодаться. Тут такой убойный завтрак, что есть не хочется до ужина, – ответил Базиль. – А ты почему?

– А я с женой с утра поцапался. Она так мне нервы вымотала, что ни аппетита, ни желания ее видеть… Вот и решил порыбачить, чтоб успокоиться! Говорят, это занятие умиротворяет.

– Правильно говорят. А чего вы не поделили?

– Да она как узнала, что тут еще одна самоубийца объявилась, сразу домой засобиралась! Мне, говорит, такой отдых на фиг не нужен! Что ни день, то покойник.

– Ее можно понять…

– Вась, я, думаешь, ее не понимаю? Я б и сам свалил отсюда, если б нам затраты хотя бы частично возместили. Вот соседка наша по столу, Маргарита, сюда по горящей путевке приехала, всего три штуки заплатила, так ей их терять не жалко – утром уже уехала! А мы с Катькой отвалили такую же сумму, но в баксах! – Он яростно хлопнул веслом по воде. – Если уедем, нам дома даже жрать нечего, в холодильнике голяк, а деньги все на путевки ухнули. Мы ж не такие богатенькие, как некоторые… Нам каждая копейка потом и кровью достается…

– А жена что на это?

– А она все одно – «хочу домой». Ну я и психанул! Вроде Катька моя разумная баба, но если себе что в голову втемяшит… – Сергей обреченно махнул рукой и выронил весло.

Базиль подхватил его и положил на дно лодки со словами:

– Хватит грести, мы уже достаточно отплыли, можно ловить.

Сергей виновато улыбнулся:

– Ты прости, что я тебя своими проблемами нагружаю… Просто выговориться надо было… А тут ты… – Он взялся за удочку. – Ну что, начнем?

Базиль кивнул и, поплевав на крючок, насадил на него червячка.

– А Маргарита как только уехала, – продолжал Сергей, – наш третий сосед по столику сразу же пересел на другое место. Он же из-за нее к нам прибился… Соблазнить ее хотел – бабник еще тот… Теперь, наверное, новую жертву нашел.

Такое поведение третьего соседа было Базилю понятно. Он и сам в молодые годы слыл страшным бабником. Правда, ему, чтоб соблазнить понравившуюся барышню, особых усилий прилагать не приходилось. Он был так хорош собой и обаятелен, что женщины сами к нему липли. А уж сколькие мечтали его на себе женить, и не сосчитать! Но Базиль не дал себя окольцевать. Хотя, появись в доме женщина, ему стало бы проще. На нее можно было переложить хозяйственные хлопоты, а то старший Голушко и в часовой мастерской работал и калымил, и с сыном занимался, и стирка-готовка была на нем, но Василий ценил превыше всего свободу. Ко всему прочему, супруга могла не поладить с Митей, и Базиля мучила бы совесть. Нет, вдвоем с сыном ему хорошо жилось, что ни говори!

– О! У меня поклевка! – воскликнул Сергей. Но когда вытащил удочку, разочарованно протянул: – Ушла!

То же самое повторилось и в следующий раз. А вот Базиль мог похвастаться уловом: он вытянул двух окушков граммов по пятьдесят и такую же мелкую плотвичку.

– Такую рыбу даже кошке предлагать стыдно, – хмыкнул он, выпустив малышей в реку.

– Но мы еще порыбачим, да? – заволновался Сергей. – А то мои нервы еще не успокоились…

– Конечно, порыбачим, только… – Базиль бросил красноречивый взгляд на дно лодки, куда затекла вода. – Ты скоро промокнешь. На мне хоть кроссовки, а на тебе сандалии.

Сергей был одет и обут совсем неподходяще для рыбалки. В светлые брюки (их пришлось закатать) и открытые сандалии, под которые он почему-то надел носки.

– Ты уж разуйся совсем, – посоветовал ему Базиль.

– Не могу, – покачал головой Сергей. – Я мозолищи натер, когда бегал, у меня пластырь, ватка… Отмокнет все!

– Возьми мои кроссовки.

– Есть идея получше! – Сергей завертел головой. – Так, где же это? Ага, вон… – Он указал рукой на берег. – Видишь сосну высоченную? Ту, что рядом с забором… – Базиль посмотрел в указанном направлении и утвердительно кивнул. – Под ее корнем – тайник.

– Чего-чего?

– Кто-то из рыбаков там свое снаряжение прячет. Не знаю уж зачем, может, жене говорит, что на совещании, а сам на реку…

– И что в этом тайнике?

– Да все! И лодка резиновая, и сапоги, и плащ-палатка…

– Плащ-палатка? – встрепенулся Базиль.

– Ага, добротная такая, армейская. Я случайно наткнулся на этот тайник. Мы в волейбол с мужиками играли, и я так по мячу влупил, что он через забор улетел. Парни говорят: наплюй, что его теперь искать? А мне жалко! Мяч ведь мой, и это подарок. Пошел за территорию. Стал искать. И, знаешь, удачно! Мячик мой между двух корней этой самой сосны приземлился. Я стал его поднимать и хватанул вместе с травой… Так тайник и нашел. Ничего из него вытаскивать, конечно, не стал, просто посмотрел, что там. Сапоги болотные точно есть. Может, возьмем напрокат? Как порыбачим, сразу вернем.

Базиль, естественно, идею Сергея поддержал. Если в тайнике вещи человека, которого он видел на острове, то их находка – подарок для следствия. Мало того, что по некоторым вещам можно вычислить личность преступника, так они еще и запах его хранят. В этом случае собака легко возьмет след. А то привозил Митин коллега пса Мухтара на то место, где человек в плаще высадился на берег, да пес побегал вокруг следов, понюхал и плюхнулся на свою мохнатую задницу, всем видом показывая, что в таких условиях работать не может.

Тем временем Сергей догреб до берега. Хотел выпрыгнуть, но Базиль его остановил:

– Сиди, я сам лодку подтащу, а то бинты на мозолях намочишь!

Он перебрался через борт, сошел на берег. Подтянув лодку и привязав ее к молодой березке, Базиль махнул Сергею рукой – типа, теперь можно, прыгай. Тот спрыгнул.

– А давно ты тайник обнаружил? – спросил у него Базиль.

– Вчера… – припомнил Сергей. – После обеда. – Он подвел Голушко к сосне. – Смотри, как отлично замаскировано. Разве догадаешься, что под корнями тайник? – Базиль согласно кивнул – ни за что не догадаешься. – А теперь следи за руками!

Сергей склонился над корнями и, крепко вцепившись в высокую траву, потянул. Она отошла вместе с дерном большим пластом. Под корнями оказалась яма…

Пустая!

– Что за черт? – опешил Сергей. – Только ж недавно она забита была! – Он опустился на корточки и заглянул в опустевший тайник. – Надо же… Ничегошеньки!

Базиль последовал примеру Сережи, но тоже не обнаружил ни одной вещи. Тогда он просунул руку под корни и стал щупать землю. Он сам не знал, зачем это делает, ведь сапоги, лодка и плащ-палатка не могли превратиться в вещи-невидимки, но тут под его пальцами обнаружилось что-то твердое…

– Я что-то нашел! – сказал он Сергею. – Небольшое, квадратное.

– Может, спички?

– Больше.

– Тогда сигареты.

– Похоже… – Базиль обхватил предмет двумя пальцами и вытащил на свет.

– Ба, колода карт! – Сережа улыбнулся. – Не сапоги, конечно, но тоже неплохо. Сыгранем, пока клева ждем!

– Боюсь, не выйдет…

– Почему?

– Во-первых, со мной лучше не играть, все равно продуешь, а во-вторых… – Базиль вспомнил, что говорил ему сын о найденных на месте преступления порванных картах. – …даю голову на отсечение, что в этой колоде не хватает как минимум трех карт!

– Ты что, экстрасенс?

– Можно и так сказать…

– Ух ты! Впервые экстрасенса вживую вижу. – Сергей азартно потер ладони. – А теперь давай проверим!

Базиль открыл коробочку и высыпал совершенно новые карты на траву.

– Раскладывай по мастям, – скомандовал он Сергею.

Тот стал раскидывать карты на четыре стопки. Когда процесс был завершен, Сережа восхищенно протянул:

– Ну ты, Вася, даешь! Ведь угадал! Карт не хватает!

– Но не трех…

– Да это неважно, ты ж сказал «как минимум»… А отсутствует шесть!

– Каких нет?

– Бубнового валета, короля пик, туза пик и почти всех дам, за исключением пиковой…

«Это что ж получается? – пронеслось в голове у Базиля. – Выходит, что будет еще три жертвы? Две женщины и… туз? Почему туз? Кто это?»

– Ты что такой расстроенный? – обратился к нему Сергей. – Подумаешь, не до конца угадал… Ты, главное, тренируйся – и все получится… – Он хлопнул Голушко по плечу. – Пошли, что ли?

Базиль кивнул и, быстро собрав карты, зашагал за Сергеем к реке. Но на полпути остановился.

– Сереж, ты иди пока лодку отвязывай, а мне звонок надо сделать…

Вынув из кармана телефон, он набрал номер сына.

– Папа, я занят! – рявкнул Митрофан. Порой он вел себя как настоящий грубиян.

– Я по делу!

– Коротко давай.

– Найден тайник под корнями сосны. Раньше в нем лежала лодка, сапоги и плащ-палатка. Сейчас он пуст. Но в земле обнаружена колода карт. В ней не хватает шести штук, – отрапортовал Базиль.

– Так, понял… Вернее, ничего почти не понял. Кем найден тайник? Почему ты уверен, что раньше там лежали все эти вещи? Поподробнее нельзя рассказать?

– Ты ж сам велел – коротко!

– Я не думал, что информация такая важная. Излагай.

Базиль изложил. Подробно. Митрофан, выслушав его, сурово спросил:

– Колоду уже зацапали?

– Да. Но ты ж сам говорил, что на порванных картах нет ни отпечатков, ни каких-либо следов… – Он похлопал себя по карману, в который положил колоду. – Пришлешь кого за моей находкой?

– Отправлю к вам кинолога с собакой. Покажешь ему место и колоду передашь.

– Хорошо.

– Тогда пока.

– Как там Марго?

– Нормально, – бросил Митрофан торопливо. – Все, отсоединяюсь.

И действительно отсоединился. Как будто за лишнее слово, сказанное отцу, с него деньги сдерут. За простое человеческое «спасибо» – тысячу рублей! Неблагодарный сын!

– Вась, ты где там? – донеслось до Базиля со стороны реки. – Я уже замучился тут дрейфовать.

– Бегу! – откликнулся Голушко. И поспешил на зов.

Сев в лодку, Базиль сообщил Сергею о том, что больше не может составлять ему компанию – неотложные дела. Но если тот желает, он готов поменяться с ним обувью. Сережа от кроссовок отказался, как и от идеи продолжать рыбную ловлю.

– Пойду с Катькой мириться, – сказал он. – А то она, когда мы в ссоре, начинает себе голову глупостями забивать, типа, я ее не люблю…

– Все бабы такие! – успокоил его Базиль.

– Да мы ж с ней еще это… Не муж с женой.

– Как так?

– Просто вместе живем. Сожительствуем то есть.

– Сейчас это гражданским браком называют.

– И я ей говорю – у нас брак. Ты моя жена. Я твой муж. Какая разница, что штампа нет? А она все одно: ты меня не любишь, вот на мне и не женишься…

– Женись тогда!

– Зачем? Мне и так хорошо…

– Но ей-то плохо.

– Ты, Вась, сколько раз был женат?

– Ни одного.

– И я ни одного. В молодости хотел. Один раз. Да невеста моя умерла… – Сергей погрустнел. – С тех пор ни разу желания не возникало. Я Катьку люблю, другой мне не надо, но в загс с ней не пойду. А когда помру, все равно все ей достанется, я дарственную оформил на ее имя.

– Не рано помирать-то собрался? Тебе всего сорок!

– Невесте моей тридцать было. Сгорела от рака. Так что возраст тут роли не играет… – Он подмигнул Базилю. – Ты вон какой живчик, а годков-то, наверное, уже о-го-го! Шестьдесят, не меньше.

– Семьдесят один будет.

– Вася, нет слов! Молодчага! Вот еще одно доказательство того, что не надо жениться. Баба-то из тебя все соки бы выпила. Уж до чего моя Катька славная, а все равно… Иной раз так доведет, что сердце колоть начинает.

За этой болтовней они доплыли до причала, сдали лодку и удочки и направились каждый к месту своего обитания.

Оказавшись в бунгало, Базиль принял душ, переоделся, а тут как раз и кинолог подоспел. Все с тем же Мухтаром. И опять пес не продемонстрировал блестящих качеств сыскной собаки. Побегал вокруг дерева, носом землю порыл, а результата никакого.

– Может, он нюх потерял? – предположил Базиль.

– Ничего он не потерял, – обиделся за своего питомца кинолог. – Просто дождь все запахи смыл. Он вчера весь вечер лил и ночью пару раз принимался. – Парень потрепал Мухтара за ухом, чтоб тот перестал на Базиля порыкивать – пес как будто понял, что тот его трудов не оценил. – Что вы там должны были мне передать?

Голушко протянул ему колоду.

– Вот если б вы ее не цапали, Мухтар обязательно бы нашел след, – буркнул кинолог. – До свидания!

И, пристегнув псу поводок, удалился.

Проводив человека и собаку взглядом, Базиль вернулся к сосне, уселся на ее корень и погрузился в раздумья. В том, что тайник устроил человек в плащ-палатке, у него сомнений не было. Не рыбак, скрывающий от жены свое пристрастие к ловле, как предположил Сергей. Хотя знавал Базиль одного мужика, который отправлялся на реку втихаря. Его супругу раздражало, что, вместо того чтоб забивать дома гвозди и чинить краны, он на рыбалку шастает. И ладно бы, кипятилась она, улов знатный был, а то три ерша принесет, а мне чисти! Вот и приходилось бедолаге легенды придумывать. То про субботник сочинит, то про заседание профсоюзного комитета. Естественно, одевался он соответственно: либо в спортивный костюм, либо в парадный, а у самого в гараже рыбацкое снаряжение было припрятано. Прибежит, переоденется, удочки возьмет – и на реку.

«Но тут другая история, – размышлял Базиль. – Убийца спрятал плащ-палатку и сапоги, чтоб его никто в этих вещах не увидел. А почему? Да потому, что сразу после этого он проник на территорию «Эдельвейса», а там люди в таких «доспехах» не ходят. Помню я, как на меня охранники окрысились, когда я в штормовке брезентовой явился…»

Базиль хотел еще поломать голову над тем, куда убийца свое добро перепрятал, но тут в его желудке заурчало и он вспомнил, что с утра ничего не ел. Глянув на часы, Голушко вскочил и побежал вдоль забора к воротам. Было уже четверть восьмого, а ужин начинался в семь!

Когда Базиль влетел в столовую, некоторые уже покидали обеденный зал. Но за тем столиком, который он занимал, все были еще в сборе. Уже знакомые Базилю Макар Смирнов и Ольга Соколова (за завтраком они успели друг другу отрекомендоваться и пообщаться), а также незнакомый брюнет в щегольских брюках и расстегнутой чуть ли не до пупа пестрой рубахе. Мужчины встретили соседа приветственными кивками, новичок еще и представился («Макс Радов», – сказал он), а единственная дама расплылась в широкой улыбке. Базиль пожелал всем приятного аппетита и угнездился на своем стуле.

– Опаздываете, Василий Дмитриевич, – заметил Макар. Он работал главным бухгалтером какого-то крупного завода, был зануден и педантичен. – Здесь лучше вовремя являться к ужину, иначе суп (молодцы, кстати, что дают его два раза в день) придется вкушать такой температуры, какая уместна лишь для алкогольных коктейлей…

– Да, – согласился с ним Макс. – Я вот тоже пришел позже обычного, и уха мне досталась чуть теплая…

– А уха знатная, – подключилась Ольга. – Из форели. Я, признаться, впервые такую ем… Наваристая, с зеленью… Пальчики оближешь! Ешьте, Василий Дмитриевич, пока совсем не остыла…

– Сейчас отведаю! – сказал Базиль азартно. Ушицу он любил. Но перед тем как приняться за еду, взял с подноса официантки стопочку водки и опрокинул ее в рот. После чего зачерпнул ложку ухи и отправил ее вдогонку. – Хорошо!

– А по мне, так ничего особенного, – заявил Макар, отправляя в рот последний глоток сока – алкоголя он не употреблял. – Не хватает специй… – Он поднялся из-за стола. – Откланиваюсь! Всем до свидания… До встречи за завтраком.

Соседи по столику ответили Макару одним и тем же, бросили «до встречи» и вернулись к трапезе.

– А уха, что бы ни говорил Макар, отлично приготовлена, – сказала Оленька, зачерпнув ложку супа – она очень медленно ела, и на поглощение одного первого блюда у нее уходило минут пятнадцать. – Мне очень нравится…

Оленька была весьма миленькой барышней, но, по мнению Базиля, не по возрасту блеклой. Ее сверстницы мелировали или красили волосы, пользовались косметикой, одевались в яркие сексуальные тряпки, носили украшения – у Оленьки же была русая косичка, бледное, не знающее румян и пудры личико, а ее гардероб состоял из мешковатого сарафана в цветочек и серого кардигана. Как понял Базиль, девушка только что окончила институт и собиралась устраиваться на работу, деньги на отдых в «Эдельвейсе» изыскала, продав земельный участок. «Мне он все равно без надобности, – комментировала она свой поступок. – Огородница из меня никакая – у меня даже кактусы гибнут, а тут хорошую цену предложили… Как раз на путевку… Я всегда мечтала отдохнуть в доме отдыха, подобном «Эдельвейсу»… Чтоб и комфортно было, и природа красивая… Необыкновенное место наш дом отдыха, не правда ли?» На это Базиль заметил, что заграничные курорты не менее замечательны, но пребывание во многих из них стоит гораздо дешевле. Да и интереснее там. Все ж таки другая страна, почти другой мир! «А я и так как в другой мир попала, – ответила девушка. – Я из маленького городка нефтяников. У нас смог да серость. А тут и шикарно, и природа… Нет, что ни говорите, а за границей не может быть лучше!»

– Василий, – обратился к Базилю Радов. – Согласитесь, наша Оленька сегодня необыкновенно хороша?

– Согласен, – поддержал тот Макса. Про себя же подумал, что девушке не помешало бы сменить прическу, подобрать правильный макияж и купить нормальную одежду.

– Она всегда прекрасна, но сегодня…

– Откуда вы знаете, что всегда? – спросила девушка растерянно. – Мы только сегодня познакомились…

– Оленька, я наблюдал за вами со дня заезда и мечтал познакомиться… И как только выпала возможность оказаться за вашим столиком, я ею воспользовался… Вы прекрасны, очаровательны, нежны! А сегодня просто светитесь!

Оленька, услышав такое, зарделась от смущения и действительно стала очень даже хорошенькой. Макс, заметив, какое впечатление на девушку производят его комплименты, принялся сыпать ими с еще большим пылом. Базиль, как бывалый ловелас, сразу понял, что Радов Оленьку «окучивает». Сам он тургеневских барышень никогда не любил, но некоторые мужчины, насколько он знал, предпочитали соблазнять именно таких. Макс, судя по всему, был как раз из их числа. Либо просто являлся всеядным…

– Оленька, что вы делаете сегодня вечером? – перешел к финальной атаке Макс.

– Так уже вечер…

– Милая, время еще детское, а мы-то с вами люди взрослые… Так что вы делаете… скажем… часиков в девять? А лучше в десять? Нет, в одиннадцать!

– В одиннадцать я уже сплю. А до этого… – Было ясно, что и в десять она собиралась спать, но Оленька решила скрыть этот факт. – Пока не решила, – пролепетала она. – Хотела в номере посидеть, телевизор посмотреть…

– Моя дорогая, разве так можно? Такая красивая женщина не может столь жестоко поступать с мужчинами…

– Я вас не понимаю… – Оленька стала еще бледнее и чуть не подавилась остатками ухи. – Что вы имеете в виду?

– Лишать нас своего общества… Разве это гуманно? – Он протянул руку и коснулся кончиками пальцев кисти девушки.

– Ой, ну что вы…

– Оленька, я приглашаю вас сегодня на прогулку! Ночь обещает быть дивной – погода замечательная, тепло и ясно, мы возьмем лодку и отправимся с вами в плавание… – Макс поднес ее руку к губам и запечатлел на костяшках пальцев смачный поцелуй. – Вы согласны?

Девушка закусила губу и молча кивнула.

– Вы сделали меня самым счастливым человеком на свете! – возликовал Макс, а Базиль мог дать голову на отсечение, что он говорил эти слова не один десяток раз. – Оленька, это будет прекрасно и романтично! Мы поплывем по темным водам реки, погружая в них весла так осторожно, чтобы не нарушить покоя, будем смотреть на звезды, мечтать и пить шампанское…

– Я не пью, – едва слышно пролепетала она.

– Глоточек, Оленька, всего лишь глоточек. Ведь это так романтично!

– Хорошо, глоточек я сделаю…

– Вы чудо! – Макс вскочил. – Я побегу за шампанским! И насчет лодки договорюсь. Я зайду за вами в десять. В каком номере вы проживаете?

– В седьмом, – ответила она и торопливо добавила: – Но лучше в девять!

– Сойдемся на половине десятого. До встречи, Оленька! – Макс подмигнул Базилю: – Василий, счастливо оставаться! – И энергично зашагал к выходу.

Когда Радов скрылся из виду, Оленька, проводив его взглядом, опустила глаза и смущенно выдохнула:

– Он такой милый!

– Интересный мужчина, ничего не скажешь, – откликнулся Базиль. – Но вы, Оленька, будьте с Максом поосторожнее…

– О чем это вы? – всполошилась она. – Он что, бандит?

– Нет, что вы! Я не об этом… – Базиль успокаивающе похлопал девушку по сжавшемуся кулачку. – Не дайте ему вскружить себе голову! Именно от таких мужчин, как Макс Радов, женщины плачут…

– Ах вот вы о чем! – облегченно выдохнула девушка. – Об этом не беспокойтесь, я плакать не буду… – Ее бледное личико вспыхнуло румянцем, и Оля тихо добавила: – Отплакала свое…

Базиль хотел было спросить у барышни, что она имеет в виду, но посчитал такой вопрос бестактным, поэтому промолчал. Однако Оленька сама углубилась в тему:

– Я была очень сильно влюблена, до умопомрачения, в своего институтского преподавателя. На первом курсе как втрескалась, так все пять лет только им и бредила. Другие девочки в физрука повлюблялись, он атлетическим красавцем был, а я в философа: невзрачного, сутулого, лысоватого, в очках. Но что мне до его внешности? Главное, каким он умницей был. Интеллигентом. А сколько в нем благородства, вы себе даже не представляете… – Она сцепила тонкие пальчики и положила на них подбородок. – Он был женат. На совершенно не подходящей ему женщине. Грубой, неотесанной. Она приехала в город из глухой деревни. Работала маляром. И вот как-то ее наняли делать ремонт в квартире одного профессора философии. Девица сделала не только это, она еще умудрилась соблазнить профессорского сына и забеременеть от него. Парень поступил благородно – женился на матери своего будущего ребенка, прописал ее у себя… А потом, когда родился сын, не развелся и продолжал ее терпеть… Ради ребенка! Мальчик пошел в отца, получился умным и несовременным, мать неправильно бы его воспитала и загубила бы в нем все таланты… – Оленька говорила с такой горячностью, которой Базиль в ней ранее не замечал. – Даже когда он полюбил другую девушку, свою студентку, все равно не бросил жену… Вот так вот!

– То есть ваш преподаватель ответил вам взаимностью?

– Да. На пятом курсе, уже перед дипломом, я набралась смелости и призналась ему в любви. И знаете, что оказалось? Оказалось, он тоже неравнодушен ко мне…

– И вы стали любовниками?

– Нет, что вы! Я же говорила вам о его благородстве. Борис (так звали моего возлюбленного) не мог на мне жениться, поэтому наши отношения были чисто платоническими…

Базиль таких отношений не понимал, как и мужиков, подобных Олиному избраннику. По его мнению, любви без секса быть не может, а тот, кто от него по доброй воле отказывается, либо идиот, либо больной. Борис, судя по всему, из первой категории. Но Базиль допускал, что и по мужской части у того было не все в порядке.

– Мы ходили в музеи, консерваторию, кино, – продолжала Оленька, – если серьезные фильмы показывали… Иногда просто гуляли по парку, разговаривая, читая друг другу стихи. Для счастья мне было достаточно того, что Боря рядом со мной… Но недолго мое счастье продлилось. Бориной жене донесли о том, что у него роман со студенткой, и во время очередной нашей прогулки она нагрянула в парк, чтобы застукать нас. Василий Дмитриевич, слышали бы вы, как она орала. Грубо, матом! Меня обзывала такими словами, каких я от рыночных грузчиков не слышала! А потом схватила Борю за рукав и потащила домой, приговаривая на ходу, что если еще раз увидит его с этой… С этой… Я не могу повторить ее слов… В общем, со мной, то она вышвырнет его из дома!

– И что же ваш Борис?

– На следующий день он позвонил и сказал, что мы должны расстаться. Он плакал и просил у меня прощения… А еще говорил, что любит меня очень сильно и желает мне счастья с другим… – Оленька вскинула на Базиля увлажнившиеся глаза. – Представляете, какое благородство? Ради сына Боря отказался от личного счастья!

– А сколько мальчику было лет на тот момент?

– Восемнадцать.

Базиль едва не чертыхнулся. Он-то думал, что речь идет ребенке лет десяти. «Диагноз ясен, – подумал Голушко. – Трусость, а не благородство двигало Оленькиным избранником. Кому хочется в сорок лет в корне менять свою жизнь? Обживаться на новом месте? Перестраивать быт? А главное, брать на себя ответственность за нового человека? Тем более если он не от мира сего… Супруга-то Борина, поди, в доме вместо мужика была. Пусть неотесанная, зато на земле твердо стояла, не то что муженек… Вшивым интеллигентам только таких баб и надо в жены брать!»

– В общем, мы расстались, – с тяжким вздохом закончила свою исповедь Оленька. – Это не так давно случилось… Хорошо, что к тому времени я успела защититься, иначе провалила бы экзамен… Плакала все дни. Письма Боре писала, правда, не отправила ни одного… А потом решила… – Она закусила губу и замолчала.

– Решили отвлечься, сменить обстановку, отдохнуть? – подсказал Базиль.

– Да, да, именно, – встрепенулась она. – И купила путевку в «Эдельвейс».

– И правильно, милая, сделали! И что с Максом на свидание идете, тоже правильно… – Он ободряюще ей подмигнул. – Сейчас вам нужно именно это.

– Вот и я так подумала, – робко улыбнулась Ольга. – Тем более я никогда не ходила на свидания…

– Как так?

– Если не считать тех, которые мне Боря назначал.

– Не может быть! Почему?

– А никто не приглашал… – Она стушевалась. – Я не из тех девушек, на которых мужчины обращают внимание.

– Бросьте, Оленька, вы очень привлекательны. Только вам бы чуточку свой имидж подкорректировать. Подкрасить глазки, причесочку поэффектнее сделать, фигурку подчеркнуть…

– Мне много раз говорили об этом. Но я считаю, что меня за душу любить должны, а не за внешность.

– Любить – конечно, но… – Базиль не договорил, потому что к их столику подошел чудаковатый тип в толстенных очках и, дико смущаясь, проговорил: – Простите, что потревожил… Но могу я вас попросить?..

– Меня? – задал уточняющий вопрос Базиль. К кому именно обращается мужчина (вроде бы это был библиотекарь), понять было невозможно, ибо взгляд его был устремлен в пол.

– Нет, не вас… Девушку.

Ольга вскинула на чудика расширившиеся от удивления глаза и сказала:

– Я слушаю вас, Лаврентий Семенович.

– Ольга Дмитриевна… – начал он, но дальше имени-отчества не продвинулся.

– Да, да, говорите… – поощрила его Оля.

– Вы простите меня… Наверное, с моей стороны это большая наглость, но я… Я вот осмелился… И… – Он страдальчески закатил глаза и замолк.

– Оленька, по-моему, Лаврентий Семенович пытается пригласить вас на свидание. – Базиль взял на себя обязанности толмача. – Я прав, господин заведующий библиотекой?

Тот энергично кивнул. Очки тут же сползли на кончик его носа, грозя свалиться на пол, но Лаврентий Семенович этого не заметил, так как все его внимание было приковано к Оле.

– Я бы с радостью, – сказала та, – но сегодня не могу…

– Да, да, я понимаю, – залепетал заведующий, – это ничего… Я так и думал… Я не из тех, с кем девушки соглашаются… В общем, понимаю вас… И не обижаюсь… – Он совсем сник. – Простите!

– Да нет, вы не поняли! Я просто сегодня не могу, у меня на вечер уже намечены планы, но завтра… – Оленька тепло посмотрела на библиотекаря. – Завтра с большим удовольствием.

– Правда? – просиял Лаврентий.

– Конечно…

– Как я рад! Спасибо! – Он схватился за дужки очков и наконец водрузил их на переносицу. – Тогда до завтра!

– До завтра, – попрощалась с ним Оленька.

Когда Лаврентий Семенович удалился, Базиль сказал ей с улыбкой:

– А говорите, никто на свидание вас не приглашает! Только за сегодня двое.

– Я, честно признаться, удивлена, – ответила Оленька, нисколько не лукавя. – И, знаете, мне чертовски приятно…

– И, главное, кавалеры такие разные! Не соскучитесь с ними. С Максом повеселитесь, с Лаврентием о высоком побеседуете. Кстати, кто вам больше по душе?

– Лаврентий.

– На вашем месте любая предпочла бы Макса, – не без удивления заметил Базиль. – Он такой эффектный!

– Я же вам говорила, что внешность для меня не играет особой роли. Главное – человеческие качества… И ум, конечно! Между прочим, Лаврентий чем-то похож на моего Борю… Только не женат!

Девушка так и не справилась с ужином. Доела только уху да булочку склевала. А салат и второе остались нетронутыми. Базиль же умял все. И еще одной стопочкой не побрезговал. Закончив трапезу, он стал с соседкой прощаться:

– Что ж, желаю вам приятно провести время… – Он вышел из-за стола. – До свидания, Оленька. До встречи за завтраком!

– До свидания, Василий Дмитриевич!

Базиль помахал Оле рукой и покинул обеденный зал.

Выйдя из столовой, он посидел на лавочке, поболтал кое с кем. Потом прогулялся по аллее, после чего отправился на дискотеку. Сегодня в программе вечера был заявлен стриптиз, и это действо Базиль ни за что не хотел пропустить.

В зале, где проходили развлекательные мероприятия, уже собрался народ. Сидели за расставленными по периметру столиками, потягивали винцо. Базиль угнездился за стойкой бара, заказал двести граммов водки в графинчике, стакан сока и тарелку резаных апельсинов. На более изысканное питье и угощение у него денег не было. Выпив стопочку и закусив цитрусовой долькой, он стал осматриваться. В зале было много примелькавшихся лиц, но ни с одним из присутствующих Базиль не был лично знаком. Это его не порадовало. Такому гиперобщительному человеку, как Василий Дмитриевич, околачиваться в гордом одиночестве было как-то некомфортно. Но и за стол к посторонним людям подсаживаться тоже не хотелось. Некультурно это.

– Эй, приятель, – услышал Базиль прямо над ухом, – здорово!

Голушко обернулся на голос и увидел, что на соседний стул забирается тот самый охранник, который не пускал его на территорию «Эдельвейса». В данный момент на нем не было формы. Мужчина облачился в дешевые, но идеально выстиранные голубые джинсы и простую белую футболку.

– Здорово, – буркнул Базиль. Они уже пару раз сталкивались на территории дома отдыха, но в неформальной обстановке пересеклись впервые.

– Меня Жека зовут! – Охранник протянул ладонь для рукопожатия.

– Василий, – представился Голушко и, немного помявшись, пожал протянутую руку.

– Да я в курсе… Тебя уже весь «Эдельвейс» знает…

– Откуда?

– Ты ж вчера на дискотеке зажигал! В конкурсах участвовал…

– Ага, было дело, – смущенно хмыкнул Базиль. В его возрасте пора было уже вести себя более солидно, но если он начинал веселиться, то остановиться уже не мог.

– Аниматор твое имя спрашивал? Спрашивал! Ну, вот оттуда весь дом отдыха и знает, как тебя зовут…

– Стыдоба!

– Да брось, Вася! Так и надо! – Он хлопнул Базиля по плечу. – И извини меня за вчерашнее, ладно? Сам понимаешь, работа…

– Да ладно, фигня! Забудь…

– Забуду, но только после того, как ты со мной выпьешь.

– Базара нет, выпью… – Базиль поманил бармена и хотел попросить у него еще одну стопку для Жеки, но тот потребовал:

– Бутылку водки, рыбной нарезки и булочек с кунжутом. – А когда бармен отошел, чтобы подготовить заказ, сказал Василию: – Пузырь с меня, не протестуй!

– Лады, – не стал спорить с ним Голушко.

– Только учти, я пью не больше сорока граммов. Так что после первой стопки меня можешь не уговаривать повторить, все равно откажусь.

– Зачем тогда столько?.. – Базиль ткнул пальцем в запотевшую бутылку, выставленную барменом на стойку.

– Вась, не люблю мелочиться. Натура у меня такая!

Жека разлил водку по стопкам. Сварганил два бутерброда. Один положил на салфетку перед Базилем, второй взял себе.

– Ну что, Вася, давай! За знакомство! – И, чокнувшись с Голушко, одним махом опорожнил свою стопку.

Базиль тоже медлить не стал. Выпил водку, с удовольствием закусил соленой форелью.

– А ты чего не пьешь-то? – спросил он после.

– Я пью. Но либо сорок граммов водки или коньяка, либо фужер красного сухого вина. Больше нельзя. Вредно для организма…

– Вон оно что… Понятно. – Базиль взял с тарелки булочку и стал ее легонько пощипывать. – Жек, а я вот все спросить хотел… Что, правда на территорию никак попасть нельзя, только через ворота?

– А как еще?

– Ну, не знаю… С реки!

– С реки, конечно, можно. Но только своим: отдыхающим или работникам, посторонних обязательно поймают и выдворят.

– А в ночь на понедельник ничего такого не было?

– Я сам выходной был, но ребята-сменщики говорят, что нет.

– Точно?

– Тишь да гладь!

– И свои не шастали в неурочный час?

– Отдыхающие, естественно, часов до двух никак угомониться не могли, но с этого времени и до утра охрана никого не наблюдала…

– А служащие?

– У нас ночами никто не блондит. Тут работенка знаешь какая выматывающая? Оттрубишь смену, поешь – и на боковую!

– Значит, ничего такого…

– Не, ничего. Правда, одна из трех камер слежения, из тех, что развешаны на заборе со стороны берега, именно в ту ночь вырубилась, но это наверняка случайность. У нас тут птиц полно. Они любят провода поклевать…

– Вы милиции об этой неполадке сообщили?

– Зачем?

– А вдруг камеру отключил злоумышленник?

– Не отключал ее никто. Говорю ж тебе, провод птицы расклевали.

– А если его перерезали?

– Да брось! Кому это надо? Разрыв с нашей стороны произошел. Вот если б за забором, тогда я б еще подумал…

«Теперь понятно! – осенило Базиля. – Человек в плащ-палатке, перед тем как покинуть территорию, перерезал кабель камеры, чтоб случайно не попасть в поле ее видимости… Из этого можно сделать вывод, что он прекрасно осведомлен о системе безопасности «Эдельвейса», а коли так – он один из служащих дома отдыха, как я, собственно, и думал… Ведь отдыхающим такие детали, как наличие камер и их расположение, неизвестны… Они очень хорошо замаскированы. Я, например, понятия не имею, где они размещены… И это при том, что я изучил каждый метр ограждения…»

Пока Базиль размышлял, в углу зала осветилась маленькая сцена, это означало, что стриптиз вот-вот начнется.

– Вась, а что сегодня за программа? – поинтересовался Жека. – Я на афишу не посмотрел…

– Отпадная программа! – почмокал губами Голушко. – Женский стриптиз!

– Фу! – скривился собеседник. – Не люблю…

– Ты что, голубой?

– Почему сразу голубой?

– Да потому что каждый нормальный мужик любит стриптиз!

– А я нет! Для меня женщина – символ материнства и чистоты. А развратные девки, трясущие сиськами под музыку, вызывают у меня отвращение… – Жека сполз с табурета и помахал Базилю на прощание. – Так что пошел я! Лучше у себя в комнате полежу, книжку почитаю… Пока!

Базиль помахал в ответ и тихо бросил вслед Жеке:

– Вот чудак! Стриптиз – это ж искусство…

Но тут на сцену выплыла девушка в костюмчике медсестры, и Базиль, сразу же позабыв о Жеке, радостно зааплодировал.

Габриель

Было уже начало первого, когда Габриель подошел к заветному окну, чтобы полюбоваться спящей Магдалиной. Но, к его огромному удивлению, кровать была пуста. Более того, не разобрана!

«Неужели гуляет? – подумалось Габриелю. – Но уже поздно для этого… А поверить в то, что девушка вместе с остальными смотрит стриптиз, я не могу… К тому же программа завершилась полчаса назад…»

Не успел он закончить свою мысль, как услышал приближающиеся шаги. Затем позвякивание ключей и легкий скрип открываемой двери. Обитательница бунгало вернулась.

Габриель спрятался за веткой шиповника, но встал так, чтобы ему было видно, что творится в комнате. А там тем временем зажегся свет, и у кровати появился свекор Магдалины. Старик не качался, но с первого взгляда было ясно, что он пьян. Напевая что-то себе под нос, он скинул ботинки, сорвал с себя перепачканную губной помадой рубаху и отправился в ванную.

«А где же Магдалина? – недоумевал Габриель. – Неужто на свидании? Нет, этого решительно не может быть… Такие девушки, как она, не позволяют себе подобных вольностей… Ведь она замужем!»

Василий вернулся из ванной с мокрыми волосами и следом зубной пасты в уголке рта. Подойдя к кровати, он, не снимая брюк и покрывала, повалился на нее и закрыл глаза. Но почти тут же вынужден был подняться – в кармане его рубашки запиликал сотовый.

– Слушаю, – проговорил он, зевнув. – Нет, доча, не волнуйся, не разбудила… Я только пришел… Что? Нет, не со свидания. С дискотеки. Там стриптиз показывали… Девочки, скажу я тебе, были отпад! – Он замолчал. Очевидно, слушал, что ему говорила Магдалина. – Ага, понял… А как ты это выяснила? Угу, я передам… – Тут он насупился. – Естественно, не забуду! Я, конечно, уже не молод, но склерозом пока не страдаю… И не пьян я, не придумывай! Да, выпил немного, но не настолько, чтоб… – Магдалина, по всей видимости, успокоила Василия заверениями в том, что верит ему, и старик сменил гнев на милость: – Ну, ты как там, доча? Нормально? Но сюда, поди, все равно хочется, да? Тут даже дышится по-другому, не то что в городе…

Василий отправился с телефоном к холодильнику, открыл его и принялся что-то искать на полках. Слышно его стало гораздо хуже, поэтому Габриель переместился к другому окну, которое подготовил для того, чтоб в нужную ночь беспрепятственно попасть в бунгало, и легонько надавил на створку, желая ее приоткрыть, но та не поддалась. Он нажал посильнее. Это не помогло. Форточка оказалась запертой!

– А ты скажи Мите, пусть тебя привезет хоть на денек… – продолжал разговор со снохой Василий. Отыскав в холодильнике бутылочку минеральной воды, он вернулся с ней к кровати. – А вечером опять в город поедешь… Не пустит, да? То есть ты ему предлагала, а он?.. Ни в какую? Ладно, Гоша, не расстраивайся! Вот кончится мой отдых в «Эдельвейсе», я домой вернусь, и мы с тобой на рыбалку рванем… Я буду окуней ловить, а ты воздухом дышать. Не знал я, что тебе он так пользителен, а то давно бы организовал совместную поездку на реку… – Он чмокнул губами. – Целую, милая! Спи спокойно…

И, отсоединившись, швырнул телефон на кресло. После этого выключил свет и бухнулся на кровать. Спустя минуту до Габриеля донесся громкий храп. Постояв у окна еще несколько секунд, которые ушли на размышления, он выбрался из кустарника и двинул к ограждающему территорию забору. Нужно было вырыть еще один лаз. Конечно, не хотелось опять в земле ковыряться, но деваться некуда. Теперь, когда стало известно о том, что Магдалина покинула «Эдельвейс», ему просто необходимо иметь возможность незаметно отлучаться из дома отдыха. Несмотря на возникшие трудности, он доведет дело до конца и отправит Магдалину на тот свет… Не завтра, как планировалось, а позже, но она непременно умрет… Убить ее – долг Габриеля, а он никогда не отказывался от своих долгов…

«Сегодня я займусь Офелией, – решил Габриель. – Только сначала выкопаю лаз… На это не уйдет много времени, я найду участок, где почва рыхлая из-за того, что за забором почти сразу начинается обрыв. В таких местах еще и камер нет. А то в прошлый раз я сглупил, вырыл лаз поблизости от одной из них, и, когда собрался на дело, пришлось ее из строя вывести на тот случай, если дежурный охранник вздумает ее повернуть в другом направлении. – Он вспомнил, как, прежде чем пролезть под забором, обрезал кабель. – В общем, сейчас займусь подземным ходом… А потом умертвлю Офелию. Пока, правда, не знаю как. Хотелось бы ее утопить… Так еще никто не умирал. Это оригинально… И даже немного романтично, как раз в духе Офелии… Если получится, утоплю ее в реке, если же нет, то в ванне… А что? Теоретически это вполне возможно: покончить жизнь самоубийством, погрузившись под воду… Итак, решено, Офелия будет утоплена…»

С этими мыслями Габриель подошел к забору и, отыскав нужное место, начал копать. А чтобы не заскучать за работой, он стал развлекать себя воспоминаниями. Пусть они были не самыми радужными, но далеко не такими ужасными, как те, что связаны с Оксаной…

…Он уехал в Астрахань. Почему именно туда, он не мог сказать точно. Просто вдруг захотелось… Купил билет на теплоход (самый дешевый – в трюм) и отправился в плавание. От Москвы трехпалубник под именем «Яков Свердлов» шел неделю. За это время Габриель успел налюбоваться на речные просторы и решить, что они его впечатляют не меньше, чем морские. Когда плыли по каналу, было не очень интересно, но, как только теплоход оказался в водах великой Волги, все стало по-другому. У Габриеля дух захватывало от восторга. Эта водная гладь, эти зеленые берега, белоснежные птицы, кружащие над песчаными отмелями… Как же все было красиво!

Астрахань, правда, его разочаровала. Пыльный, грязный город, где только главная улица производит приятное впечатление – остальные же его уголки находились в запустении и разрухе. Габриель снял себе жилье с видом на реку. Это была комната в двухкомнатной квартире, располагающейся в краснокирпичном доме прямо на набережной. Дом сей построили еще до революции, и тогда, наверное, здание считалось шикарным. Двухэтажный особняк с аркой, высоким парадным крыльцом, просторным балконом с резными перилами и похожим на крышу китайского домика навесом – такие хоромы мог себе позволить только купец-миллионщик или икорный контрабандист. Но за сто с лишним лет дом обветшал, его кирпичные стены потрескались, крыша прохудилась, балкончик прогнулся, обещая в скором времени рухнуть, а перила источили жуки-короеды. Но, несмотря на это, Габриелю дом нравился. Особенно двор, полностью закрытый, уютный, вечно завешанный стираным бельем и вялившейся воблой. Летом, правда, из туалета (удобства были на улице) ужасно несло нечистотами, но зато зимой было тепло и уютно, так как ветер с Волги не мог проникнуть через старые кирпичные стены во двор.

А какой изумительный вид открывался с балкона! Габриель часами сидел на нем, рискуя жизнью (опоры в любой момент могли подломиться, и тогда он полетел бы вниз вместе с трухлявыми деревяшками), и любовался рекой, ее то зелеными, то заснеженными берегами. Вместе с ним на балконе частенько оказывалась хозяйская девочка Маша. Ей было семнадцать, она только окончила школу, после чего стала вместе с матерью торговать воблой на пристани. Девушка была очень милой и мечтательной. А еще откровенной. Она делилась с Габриелем всеми своими мыслями и переживаниями. Например, рассказывала, как в детстве – тогда выходить на балкон еще было безопасно – она часами просиживала на нем, наблюдая за плывущими по реке теплоходами. Особенно Маше нравилось смотреть, как они причаливали. Интересно было все: и как капитан, высунувшись из рубки, отдает команды в микрофон, и как матросы закрепляют швартовы, и как они устанавливают трап, и как по этому трапу спускаются первые туристы. О! Эти солидные мужчины, нарядные женщины, ухоженные старушки в шляпках! Эти детишки в невиданных джинсах и кроссовках! Маше казалось, что эти люди прибыли не из другого города, а из другого мира, так они были не похожи ни на нее, ни на ее маму, ни на брата, ни тем более на отца – вечно пьяного, битого, вонючего…

Когда балкон обветшал настолько, что на него стало страшно выходить, Маша начала наблюдать за приезжающими в Астрахань туристами из окна. Вид, конечно, был хуже, но ей уже не обязательно было видеть, что происходит на набережной, она и так все знала, и слаженные действия команды ее уже не интересовали, теперь ее волновали только туристы, а за ними можно наблюдать откуда угодно – хоть из арки. Шумной толпой они проходили мимо ее дома, даже не замечая жадного взгляда темноволосой девчушки в линялом платьице, их манил пруд с лебедями и белокаменный кремль. А они манили ее. Маша, как собачонка, таскалась за туристами, но не подходила к ним (если на нее обращали внимание, то убегала), а просто наблюдала, держась на расстоянии. Брат дразнил ее за это, мама ругала, отец колотил, но маленькая Маша все равно встречала и провожала каждую туристическую группу, а когда они отплывали, махала им из окна. Когда же кто-то из пассажиров отвечал ей тем же, она готова была расплакаться от счастья. Как же, ее, букашку, заметили и поприветствовали! Разве это не прекрасное событие?

Потом, когда мама стала брать ее на пристань, где она торговала воблой, Маша перестала воспринимать пассажиров теплоходов как небожителей. Она увидела, какими потными и пьяными (ну точно как ее папашка) возвращаются из города солидные мужчины, как злобно костерят их нарядные женщины и как мелочно интеллигентные старушки в шляпках торгуются из-за копеек.

Когда с ней познакомился Габриель, Маша так разочаровалась в родном городе, что мечтала уехать оттуда. Куда угодно, хоть на Северный полюс, лишь бы не видеть надоевшего: пыльных улиц, увешанного воблой двора, хмельных туристов, прокопченных контрабандистов, цыганок на пристани, торговцев анашой, бабулек с вареньем из айвы… А также пьяного братца (отец успел допиться до белой горячки и вскоре умер), измученной, вечно хмурой матери… Сменяющих друг друга квартирантов, пристающих к Маше с непристойными предложениями… Только последний их жилец был совсем другой породы. Не домогался ее даже взглядом. Не пил. Был хоть и не общителен, но приветлив. Всегда Машу выслушивал, иногда даже советы давал. А как-то на 8 Марта подарил ей три тюльпанчика. Девушка решила, что он в нее влюбился, но была не права. Габриель просто ей сочувствовал. Он как никто знал, что это такое – жить в ненавистном месте. И пусть Астрахань большой и местами красивый город, пусть он стоит на берегу великой реки, пусть в него приезжают люди со всех концов мира и в городском пруду живут лебеди… Все это не важно! Для Маши Астрахань все равно что для Габриеля его родной город… Проклятое место!

А сам Габриель Астрахань со временем полюбил. Но больше ему нравилось бывать в дельте Волги, куда он поначалу отправлялся в одиночестве, а позже в компании местных контрабандистов. Брат Маши промышлял незаконной ловлей осетров, но как-то раз напился до того, что не смог выйти в «рейс». Когда явившиеся за ним товарищи пытались поднять его на ноги, он протестующе орал и вновь падал на свое лежбище. Мужики негодовали. В их команде и так народу не хватало, и без одного ее члена им пришлось бы совсем туго. Тогда Габриель изъявил желание им помочь. Ему нужны были деньги, да и занятие это ему казалось небезынтересным. Контрабандисты сначала его «отшили», но когда за своего жильца поручилась Маша, взяли его в команду. И не пожалели. Из Габриеля вышел отличный работник. Он не ленился, был выносливым, отчаянным (иной раз и в драку вступить требовалось), быстро обучаемым и… молчаливым. Последнее качество оказалось немаловажным. Во-первых, ничего никому не растреплет, во-вторых, не отвлекает никого. Работает да помалкивает. А как он катером научился управлять! Не хуже старшого. Когда Габриель за штурвал вставал, никакой рыбнадзор становился не страшен.

Выручка от продажи икры и осетров была огромной. Мужики половину денег в семью несли, половину прогуливали. Какие попойки устраивали в ресторанах, а каких девочек в бани возили! Только Габриель в кутежах их участия не принимал. Часть средств он потратил на добротное рыбацкое снаряжение: купил обмундирование, снасти, лодку, палатку, рюкзак, а остальные отложил. Будто чувствовал, что придет час, когда придется срываться с места и искать новое место обитания.

Этот час настал через полтора года. Старшой во время очередного кутежа в ресторане сцепился с бригадиром команды, крышующей контрабандистов. Завязалась драка. В результате старшой пырнул бригадира ножом. Не смертельно, но порезал серьезно. Когда протрезвел, понял, что натворил, и пустился в бега. Но перед тем как свалить из города, предупредил своих, чтоб тоже от греха подальше из Астрахани уехали. Причем спешно, а то мало ли что…

Габриель собрался за считаные минуты, для него это было делом привычным. Но покинул дом не сразу. Перед тем как уйти, он зашел в кухню, где Маша готовила обед, и сказал ей: «Если ты все еще хочешь уехать отсюда, давай со мной! Я пока не знаю, куда отправлюсь, но скоро решу. Если ты согласна, беги за аттестатом и паспортом, одевайся во что-нибудь удобное и следуй за мной!» В глазах девушки сверкнула радость. И не только из-за того, что мечта об отъезде скоро сбудется. Маша решила, что Габриель делает ей предложение. Но надежда на это не оправдалась. «Я помогу тебе уехать и устроиться, – добавил он сразу после того, как понял, что девчушка себе возомнила. – А дальше уж сама… Так ты согласна?» Маша, хоть и была разочарована, кивнула и побежала собираться.

Они уехали в Самару. Сняли часть неказистого деревянного дома на набережной. Маша хотела устроиться на работу, но Габриель заставил ее идти учиться в профессионально-техническое училище на повара. Девушка хорошо готовила, ей это нравилось, да и без работы, имея такую профессию, не останешься. Сам же он пристроился в порт бакенщиком. Платили мало, но он выбрал для себя это занятие не из-за денег. Главное – удовольствие, которое он получал, плавая в одиночестве по реке, а средств на существование ему с лихвой хватало.

Сначала Габриель планировал прожить с Машей под одной крышей только пару месяцев, а потом снять себе отдельное жилье, но передумал. Девушка его не напрягала, зато отменно вела хозяйство. В кои-то веки Габриель нормально питался и пуговицы к рубашкам сам не пришивал. Поначалу он, правда, с некоторым волнением ждал, когда Маша начнет оказывать ему знаки внимания (он видел, что ей нравится), но та вела себя безупречно. Она была скромной барышней, ненавязчивой и романтичной. Грезила о великой любви и принце, который завоюет ее сердце. Проучившись полгода, Маша такого принца встретила.

Звали его Димой. Он был студентом педагогического вуза, учился на преподавателя физкультуры. Спортивный симпатичный парень, Маша влюбилась в него с первого взгляда. Это произошло на дискотеке, куда она пошла с подружками из училища, и, как только Дима пригласил ее на танец, Маша поняла, что это судьба.

В тот вечер он пошел ее провожать. У дома попытался поцеловать, но Маша не позволила. Потом, правда, ругала себя, боясь, что он больше не подойдет к такой дикарке. Но на следующей дискотеке Дима вновь пригласил ее танцевать. И в этот раз она подставила ему свои губы. Но когда после поцелуя парень захотел перейти к более активным действиям, оттолкнула его и убежала. И теперь нисколько в этом не раскаивалась. Пусть знает, что она не такая!

Диму Машин отлуп разозлил. Ему еще никто не отказывал, а тут какая-то пэтэушница (всем известно, каких эти девицы вольных нравов) строит из себя целку… «Ну ничего, все равно моей станет: по-хорошему или по-плохому», – успокоил себя Дима и через неделю предложил Маше с ним встречаться. Девушка с восторгом согласилась.

Поначалу Дима с приставаниями к ней не лез, но постепенно стал все требовательнее целовать, все жарче обнимать. Однако Маша была тверда в своем решении сохранить девственность. О чем сообщила своему «принцу». Тот, естественно, в байку о невинности не поверил и решил, что настало время действовать по-плохому.

В тот вечер он, как всегда, пошел Машу провожать. По пути к нему присоединился товарищ. Оба парня были под хмельком и выпили еще. Они совали в руку Маше бутылку, но она пить отказалась. До дома оставалось идти совсем немного, когда Дима зажал девушке рот, а его товарищ схватил ее под колени, и они вдвоем потащили ее в подворотню заброшенного деревянного дома. Затолкав ее в сарай, повалили на землю. «Принц» налепил Маше на рот пластырь, затем сорвал с нее одежду. Другой парень держал девушку за руки. Дима же пристраивался между Машиных ног и расстегивал ширинку.

Он изнасиловал девушку первым. После него к делу приступил его товарищ. Когда все закончилось, Дима бросил Маше: «А могла бы по-хорошему дать!» – и убрался из сарая вместе с другом.

Маша долго лежала, не в силах подняться. А когда наконец смогла, ее вырвало. Хорошо, хоть успела пластырь оторвать, а то бы захлебнулась. Подобрав одежду и натянув ее на себя, девушка вышла на улицу. Ее качало. И беспрестанно рвало. Тело ныло. А внутренние стороны бедер были запачканы кровью. Маша оттирала ее подолом, но та не оттиралась – уже засохла…

Девушка добрела до дома, отперла дверь, ввалилась в прихожую. Габриель услышал грохот и вышел из спальни.

– Что с тобой? – спросил он, не сразу поняв, какая беда с ней приключилась. Он только видел, что ее шатает, и решил, что Маша пьяна. – Перебрала?

Маша с плачем упала на колени. Только тут Габриель сообразил – причиной ее неадекватного поведения был не алкоголь.

– Тебя избили? – Маша не ответила. Обхватив себя руками, она забилась в угол прихожей. – Маша, не молчи! Что с тобой?

Габриель подошел к девушке и поднял ее на руки. Сначала она вырывалась, но потом обмякла и дала внести себя в комнату. Там было светло, порванная одежда и запекшаяся на бедрах кровь сразу бросилась в глаза. Габриель все понял.

– Кто это сделал? – яростно прошептал он.

Маша не хотела отвечать. Ей было стыдно признаться, что надругался над ней тот, кого она считала своей судьбой. Но Габриель смог ее разговорить, и девушка все выложила.

– Иди подмойся, вода теплая есть, – сказал он. – Я пока тебе молока согрею. Выпьешь его и еще примешь таблетку, тебе, наверное, больно…

– Тут, – едва слышно произнесла она, показав пальчиком на область сердца.

– С этим придется жить, девочка. Но ты справишься… – Он поднял ее и помог дойти до комнатки, в которой они устроили ванную. А перед тем как притворить дверь, он проговорил: – Про подонков этих старайся не вспоминать… Они получат по заслугам! Бог их накажет…

Он оставил девушку одну и пошел греть ей молоко. Когда Маша помылась, он напоил ее, уложил в кровать. Дождался, когда она под действием димедрола уснет, и покинул дом. Он думал найти насильников возле клуба, где проводилась дискотека, но было уже поздно и все разошлись. Пришлось вернуться и отложить момент расплаты на потом.

Утром Маша проснулась в слезах. В училище она не пошла. Провалялась весь день в постели. Постоянно плакала. Под вечер Габриель принес ей теплого молока и димедрола, чтоб она хотя бы поспала, но Маша от таблетки отказалась. Попросила валерьянки. И клубники – она очень ее любила. Ни того, ни другого в доме не было. Пришлось идти в аптеку и в магазин. Когда Габриель вернулся, Маша лежала в кровати, но уже не плакала. Она выпила валерьянки и с явным удовольствием съела клубнику. Потом Маша чмокнула Габриеля в щеку. Она сделала это впервые. Раньше не смела. Она видела, как он морщится, когда его только за руку берут. Да, Габриелю были неприятны прикосновения посторонних людей. Только Оксанины ласки он принимал как подарок. Но Машин сегодняшний поцелуй его порадовал – Габриель решил, что она стала приходить в себя.

Укрыв девушку одеялом и пожелав ей спокойной ночи, он ушел из дома. Путь его лежал к общежитию педагогического института, где обитали Дима и его товарищ (Машиного «жениха» Габриель несколько раз видел, а второго парня он собирался вычислить по ее описанию). Со слов Маши он знал, что сегодня у них дискотека в красном уголке и парни будут там.

Когда Габриель подошел к общаге, он увидел, что на крыльце тусуется компания студентов. Парни и девушки курили и пили пиво из трехлитровых банок. Дима был среди них. Вскоре на крыльце остались только он и виснувшая на нем барышня. Они начали целоваться. Но это занятие быстро Диме наскучило, он шлепком ладони по мягкому месту отправил девушку в общагу и собрался двинуться следом, но тут его окликнул Габриель:

– Эй, парень, закурить не найдется?

– Стрелкам курево не раздаю…

– Тогда продай. Даю рубль за сигарету.

Дима хмыкнул и двинулся к кустам, в которых стоял Габриель. Он ничего не боялся. Он чувствовал себя сильным и был уверен, что справится с любым. Но он ошибался! Где ему, пусть и здоровому, тягаться с Габриелем. Тот был закален в настоящих боях без правил (контрабандисты бились друг с другом не на жизнь, а на смерть), к тому же желание наказать подонка удесятеряло его силы, а инстинкт убийцы их приумножал. Габриель сбил Диму с ног, прижал его коленом к земле. И, склонившись над ним, четко проговорил:

– Это тебе за девочку, над которой ты надругался. Если б ты ее только девственности лишил, я б тебя всего лишь покалечил. Но ты отнял у нее веру в людей, и за это умрешь!

С этими словами он выхватил из-за пояса нож и полоснул лезвием по горлу Дмитрия.

Оставаться рядом с трупом было опасно. Однако Габриель не сразу ушел, он надеялся дождаться еще и второго насильника. Его он не собирался убивать. Только кастрировать. Но из дверей общежития никто не выходил. «Ладно, не беда, – сказал себе Габриель. – Никуда он от меня не денется!» И двинулся в обратный путь.

Войдя в дом, Габриель прислушался – не раздаются ли всхлипы. Но нет, в помещении стояла мертвая тишина. Да, да, именно мертвая! Габриель не смог уловить даже Машиного дыхания. Не разуваясь, он прошел в ее спальню. Кровать была пустой. В общей комнате девушки тоже не было. Как и в спальне Габриеля. Маша обнаружилась в ванной комнате. Она висела на веревке, привязанной к изгибающейся под потолком трубе батареи. А на зеркале розовой помадой было выведено: «Я не смогу с этим жить. Прощай!»

День третий

Митрофан

Не успел старший следователь Голушко войти в свой кабинет, как в дверь оглушительно забарабанили.

– Кого там еще принесло? – недовольно рыкнул Митрофан.

Он всю дорогу до службы исходил слюной, предвкушая, как отведает на завтрак копченой грудинки в специях, а тут нате вам – явился кто-то ни свет ни заря. Хоть бы поесть дали!

– Митрофан Васильевич, к вам можно? – послышался из-за двери робкий голос Славика. – Но если вы заняты, я попозже…

– Да заходи уж, коль пришел!

Славик не заставил себя ждать. Под мышкой у него был ноутбук. Это означало, что стажеру есть чем похвастаться.

– Порадуешь? – спросил у него Голушко.

– Грандиозная новость, Митрофан Васильевич!

– Прямо-таки грандиозная? – хмыкнул тот. – Тогда давай выкладывай… Я весь внимание…

– Ага, сейчас! – Славик подбежал к столу, поставил на него свой ноутбук, открыл его. – Я вам даже покажу… чтоб не быть голословным! Секунду…

Пока он барабанил по клавишам, дверь снова отворилась и в кабинет ввалился Смирнов.

– Здоровеньки булы! – поприветствовал он присутствующих.

– Чего? – не понял Славик.

– Это по-украински, темный ты человек! Доброго утречка то есть желаю вам, други мои!

– Я, конечно, не знаток украинского, но, по-моему, ты нам здоровья пожелал, – заметил Митрофан.

– А что, тоже не помешает! – не растерялся Леха. – Только плохо, Митя, что ты родного языка не знаешь. Ты ж хохол.

– Но родился-то я в России…

– И все равно, – не унимался Смирнов. – Нельзя забывать о своих корнях… – Он хитро покосился на сумку Голушко. – Кстати… Сало есть?

Митрофан покачал головой. Смирнов сразу сник.

– Но есть грудинка копченая, – сжалился над ним Митрофан.

– Голушко, я тебя обожаю! – возликовал Леха. – Давай свою грудинку! А у меня знаешь что есть? – Он бережно достал из своей котомки дивно пахнущий сверток. – Это луковый хлеб. Только что из печки. Рядом с моим домом открылась частная булочная, так там чего только не пекут…

Митрофан втянул носом воздух и зажмурился от удовольствия.

– Божественно, – прошептал он.

– Ну а то! – самодовольно улыбнулся Смирнов. – Я плохого не принесу…

– Не скажи… Колбасу в понедельник притащил отвратительную! Меня потом отрыжка весь день мучила. И еще подташнивало слегка…

– Это у тебя с непривычки. Я вот перевариваю этот продукт в легкую! Хотя раньше тоже мучился… А уж как морщился, поглощая ее…

– А зачем тогда поглощал? Я думал, у тебя такой вкус специфический…

– Вкус у меня – как у всех нормальных людей, а вот денег не хватает. Поэтому и покупаю то, что подешевле!

– Лех, ты получаешь всего на пару тысяч меньше, чем я.

– Зато у меня иждивенцев в два раза больше! Вот посмотрим, как ты запоешь, когда у тебя беби родится…

Митрофан скосил глаза на Славика и постучал кулаком по голове. Типа, думай, что болтаешь, дурень, тут люди посторонние, а ты…

– Нет, ясно, что не сейчас, – сразу же среагировал Леха, – но когда-нибудь вы точно родите ребеночка… Дети, Митя, больших денег требуют. – Тут он заметил, что товарищ хоть и достал грудинку, но не торопится ее резать, и разволновался: – Чего замер, хохол? Строгай вкуснятину… Жрать-то охота!

Голушко взял нож и принялся нарезать грудинку. Но Лехе не понравилось, как он это делает, он отобрал у Митрофана «орудие труда» и взялся за дело сам.

– Это ж ювелирная работа, – бормотал он в процессе. – Тут нужно аккуратненько… Чтоб кусочки просвечивали… А ты пашешь ломтями! – Изрезав всю грудинку, Леха отстранился и с удовольствием посмотрел на горку тонких бело-розовых кусочков. – Ну, как? Тянет на произведение искусства?

– Бесспорно, – не стал возражать Митрофан, – теперь руби хлеб!

– А чаек кто поставит? – поинтересовался Леха, принимаясь нарезать буханку.

– Заварки нет. Кофе тоже.

– Как нет кофе? Ты только позавчера банку открыл…

– Отдал коллегам. Чтоб не искушаться, а то опять давление подскочит…

– Ну вот… И что же пить будем? Я от твоей ромашки отказываюсь!

– У меня есть литруха колы, – подал голос Славик. – Еще холодненькая, всего десять минут назад купил… – И он, засунув руку в висящую за плечом спортивную сумку, достал из нее запотевшую бутылку пепси и водрузил ее на стол.

– Да что за день сегодня такой замечательный! – восхитился Леха. – Одни гастрономические радости!

– И не только, – скупо улыбнулся Митрофан. – Еще у Славы какие-то грандиозные новости.

– Да ну? – Леха поощрительно кивнул стажеру: – Выкладывай, парень, что там у тебя? Но сначала надо поесть!

С этими словами Леха накидал на ломтик лукового хлеба несколько кусков грудинки, сунул бутерброд в руку Славику и налил ему в стакан колы. Но не успел стажер сделать и пары глотков, как нетерпеливый Смирнов принялся его теребить:

– Хватит жрать, выкладывай давай свои грандиозные новости!

– Угу, сейчас… – Славик засунул в рот остаток бутерброда и быстро прожевал. – Вы выяснили, что Милова посещала сайт «Шаг в бесконечность», так? – Смирнов с Голушко синхронно кивнули. – Так вот, Сидоров тоже там бывал.

– Тебе удалось влезть в его компьютер?

– Да как два пальца… Пароли на входе у всех, как правило, элементарные… С датой рождения связаны. Перебрал пару десятков вариантов и влез…

– Тогда выкладывай, с кем он там общался?

– А вот дальше все не так просто… – Стажер вопросительно посмотрел сначала на Смирнова, затем на Голушко. – Вы представляете себе хотя бы отдаленно, что такое Интернет?

– Конечно, – живо откликнулся Леха. – Всемирная компьютерная сеть!

– Я имею в виду – на практике?

– Как-то не очень хорошо… – Смирнов прокашлялся. – А если быть точным, хреново…

– Тогда я вам объясню в двух словах… – Славик повернул ноутбук так, чтобы старшим товарищам был виден экран. – Смотрите, я вхожу в Интернет, щелкнув по этому значку. Теперь я могу либо выйти на поисковую систему Яндекс, Рамблер, Гугл, либо набрать адрес сайта и сразу же на него перейти…

– Мальчик, – перебил Славку Смирнов, на лице которого застыла гримаса страдания, – давай не будем углубляться, ты по теме излагай…

– Но я просто хочу, чтоб вы поняли…

– Это бесполезно, сын мой! Требую фактов!

– Короче, Сидоров посещал «Шаг в бесконечность». В строке «адрес» осталась ссылка… Я перешел по ней и попал на сайт. Сейчас и вам покажу…

Митрофан с Лехой уставились на экран, на котором сменилась картинка: было белое поле с яркими надписями, стало черное с синими. Синим (а точнее, сине-серебристым, с туманной тенью) было написано: «Шаг в бесконечность». На черном фоне мелькали какие-то размытые людские силуэты. И через каждые несколько секунд то появлялось, то исчезало изображение обнаженной, боязливо ежившейся девушки, стоявшей у края бездны.

– Бррр, – передернулся Смирнов. – Прямо мурашки пробирают…

– Не говорите, Алексей Петрович, – кивнул Славик. – Просто «Страх. сom».

– Чего?

– Фильм такой. Ужастик. Не смотрели?

– Я такое не смотрю. Только старые комедии. – Увидев, что Славик направил курсор на изображение девушки и щелкнул мышкой, Леха забеспокоился: – Эй, ты хоть говори, что делаешь! Зачем это?

– Сейчас увидите!

И Смирнов увидел, как девушка, перестав ежиться, расправила руки, запрокинула голову и сделала шаг в пустоту. Сразу после этого и буквы, и силуэты растаяли, и на экране появились привычные даже неискушенному Лехиному глазу значки: «Главная», «Форум», «Доска объявлений», «Контакты».

– Мы вошли, как я понимаю?

– Еще нет. Видите, что написано? – Стажер ткнул пальцем в правый верхний угол экрана. – Чтобы попасть на сайт, необходима регистрация.

– Господи ты боже мой! В загс, я надеюсь, за этим идти не надо?

– Нет, не волнуйтесь. Достаточно придумать ник, указать «мыло»… – Леха демонстративно покашлял. – В смысле е-mail – адрес электронной почты. Подтвердить, что тебе больше восемнадцати…

– Как подтвердить? Копию паспорта, что ли, выслать?

– Да нет, просто на вопрос: «Вам уже исполнилось 18?» – ответить: «Да».

– То есть если десятилетний на этот вопрос ответит утвердительно…

– Он сможет зарегистрироваться.

– Кошмар какой!

– На порносайтах, между прочим, то же самое. Подтверждай и смотри.

– Вот не зря я своим пацанам не стал Интернет подключать, как знал…

– Это не выход, Алексей Петрович, телефон они и без вас подключат… А там такая же фигня!

– Так, Ларионов, ты мне тут настроение не порть! Излагай дальше! – Леха щелкнул пальцем по квадратику, под которым было мелко написано «Логин». – Что это?

– У каждого посетителя должен быть свой логин. А к нему пароль. У Сидорова, к примеру, логин «Пропащий», он же является его ником.

– Ага! То есть, если ты знаешь логин Сидорова, ты можешь попасть на сайт под его ником?

– Не могу. Пароля не знаю.

– Вот тебе здрасьте! Сам же говорил, что подобрал!

– Чтоб войти в компьютер, подобрал. А вот в почту, к примеру, никак не войду.

– И там нужен пароль?

– Везде нужен. Только некоторые пользователи дают компьютеру команду его запомнить…

– Все, Славик, хорош! У меня перегрузка мозга сейчас будет! Не понимаю я ни черта!

– Короче, под ником Сидорова я на сайт зайти пока не могу. Пришлось самому зарегистрироваться.

– И как ты себя обозвал?

– Темным Рыцарем, – смущенно проговорил Славик.

Леха коротко хохотнул, но, поймав осуждающий взгляд Митрофана, продолжил расспросы:

– И что ты узнал… прискакав на сайт?

– «Шаг в бесконечность» – это виртуальный клуб самоубийц.

Брови Смирнова поползли вверх.

– Это как в «Принце Флоризеле»?

– Не совсем, конечно. Главное отличие – анонимность. Никто друг друга не видит, не знает имен. Вот, к примеру, появился в клубе новичок под ником Темный Рыцарь. Его сразу приветствуют. Типа, здравствуйте, добро пожаловать, что вы хотите о себе рассказать? Я легенду придумал. Типа, любил девушку, мы собирались пожениться, но она погибла, и я теперь тоже не хочу жить.

– Неоригинально, но ладно… Дальше что было?

– А дальше я стал по сайту шнырять. В чат заглянул. Истории членов клуба почитал. Картинки посмотрел. Музыку послушал.

– Так в клубе самоубийц еще и развлекают?

– Да какой там! Заунывная мелодия, разбавленная то сумасшедшим хохотом, то завыванием бешеных собак… Картинки – под стать. Все очень мрачные. Давящие на психику.

– А ты думал, там тебе комиксы разместят?

– Вообще-то я посетил несколько подобных сайтов. И «Шаг в бесконечность», скажу я вам, очень от остальных отличается. На других и оформление оптимистичнее, и содержание несколько иное. Там все направлено на то, чтоб отговорить человека от суицида. Советы психологов, способы борьбы с депрессией, фотоконкурсы на тему «Жизнь прекрасна!»… – Славик хмуро посмотрел на экран. – А тут что? Мрак да депресняк! Кроме всего прочего, здесь есть «Черная-черная комната». Это ноу-хау организаторов сайта.

– Что за комната такая?

– На других сайтах общение между членами клуба ведется только в чатах. Или на форумах. То есть собираются пользователи и общаются. Вся переписка – на экране. Ты выдаешь мысль, остальные ее комментируют. Например, я пишу: «Хочу отравиться», мне в ответ: «Не надо, поживи еще» или: «Травись цианидом, это верняк». Тут же подключается еще кто-то: «Где б его, цианида, взять?»… Может и психолог вмешаться со своим советом… Ну и так далее.

– Это понятно. Дальше.

– А в «Черной-черной комнате» каждый желающий может скрыть свою переписку от всех.

– Как так?

– Черт, какие же вы темные… – Славик закатил глаза. – На «Одноклассниках» зарегистрированы? – Леха покачал головой. – В «Контакте»? – Теперь пришел черед Митрофана ответить тем же жестом. – Ну, вы даете! Тогда и не знаю, как вам объяснить… Короче, я, то есть Темный Рыцарь, пускаю тот же клич: «Хочу отравиться! Посоветуйте чем?» – и вывешиваю его на доске объявлений «Черной-черной комнаты». И все советы, которые будут давать мне пользователи, прочту только я. По такому принципу созданы, к примеру, сайты знакомств, и это понятно. Но в виртуальных клубах самоубийц все иначе. Общение открыто неспроста. Администраторам сайта надо иметь возможность отслеживать «некорректных» пользователей.

– Каких-каких?

– Например, сумасшедших. Представьте, сидит за компом псих и строчит всем: «Сдохни, тварь, сдохни!» Но это еще ничего! Могут извращенцы просочиться, из некрофилов, и начнут живописать, как будут изгаляться над трупами тех, кто сейчас в чате…

– Фу, мерзость какая!

– Вот именно. Таких некорректных пользователей администраторы имеют право заблокировать. А еще тех, кто оставляет свои телефоны или адреса. Это запрещено правилами сайта.

– Но в «Черной комнате»?..

– Вы это смело можете делать!

– Точно?

– Точно, точно, я проверил… – Славик направил курсор на квадратик с надписью «Черная-черная комната», щелкнул мышью. – Смотрите! Это мое объявление: «Хочу отравиться. Посоветуйте чем?» И вот отклики. Всего их шесть. В одном из посланий, от некоего Змея, есть номер сотового телефона. Он работает в аптеке и готов достать мне запрещенные препараты (отравление ими гарантировано) по умеренной цене. – Славик переместил курсор на другой значок. – А вот теперь самое главное! Показываю вам всю доску. Но не этого месяца (если вы успели заметить, она похожа на календарь и все объявления датированы), а прошлого. И теперь смотрите внимательней!

Леха впился глазами в экран и через некоторое время воскликнул:

– Пропащий!

– Точно! Это объявление Геннадий Сидоров разместил три с половиной недели назад.

– И что в нем?

– Читаю! – Славик щелкнул по объявлению, и на экране появился текст: – «Я твердо решил уйти. Не хватает смелости для финального шага в бесконечность. Кто поможет? Рассматриваю только конкретные предложения!»

– Все? – уточнил Леха.

– Да.

– И?.. Какие предложения ему поступили?

– Говорю ж вам, узнать это можно, только зайдя в профайл, а без знания пароля…

– Да, да, понял, не дурак! – Смирнов нахохлился. – И в чем тогда грандиозность твоей новости? Что Сидоров решился уйти, мы и до этого знали…

– Я еще до нее не дошел!

– Так чего тянешь?

– Я просто постепенно подхожу…

– Мальчик, сейчас тебя выпорю! А ну выкладывай без промедления!

– Милова тоже помещала объявление на доске. И почти в то же самое время, что и Сидоров!

– И где оно?

– Она его «сорвала». Вот смотрите! – Славик нашел на экране значок объявления, который в отличие от остальных был бледным, а в центре его стоял жирный крестик. – Это означает, что объявление удалено. И текст прочесть невозможно.

– Вот гадство!

Митрофан прочел единственную сохранившуюся на виртуальном объявлении надпись и спросил у Славы:

– У Миловой был ник Человек-Мотылек?

– Совершенно верно. Но, к сожалению, это единственное, что я знаю.

– То есть пароля ты к ее профайлу не подобрал? – встрял Леха.

– Я, между прочим, не хакер, – нахохлился Слава. – Даже не программист! Я на юриста учусь и не обязан уметь взламывать пароли…

– А программисты, значит, умеют?

– Многие из них этим балуются…

– А наш? Не помню, как его зовут… Странный такой парень в синих очках…

– Если вы о Марке, то скорее всего да. Он и сидит тут на грошовой зарплате, потому что потихоньку денежки со счетов тырит.

– Значит, к нему надо было обратиться. Чтоб помог… Нам кровь из носу в профайлы этих двух смертничков нужно влезть!

– Я подходил к Марку, но он меня отшил. Сказал, это не его работа.

– Слав, ты к нему еще разок подойди, скажи, что оказать помощь в расследовании его лично прокурор просит, а если начнет вякать, звони мне, я разберусь… – заявил Леха.

– Если будет вякать, звони не Смирнову, а мне, – перебил его Голушко. – А я, в свою очередь, звякну прокурору. Тот не попросит, а прикажет.

– Хорошо.

– И ноутбук Синицына ему отдай. Пусть разбирается. А ты контролируй. Завтра жду отчета.

Славик кивнул, сложил ноутбук и покинул кабинет. А Смирнов с Голушко вернулись к трапезе.

– Блин, Митя, хлеб уже остыл! – возмущенно засопел Леха. – И грудинка заветриваться начала… Вечно вы со своей работой… – Он схватил бутерброд и целиком засунул его в рот. – Ш вами ш голоду подохнешь, – выдал он нечто невразумительное, но, прожевав и проглотив, стал изъясняться более разборчиво: – Кстати, забыл сказать, что по поводу Радова результат нулевой. С Сидоровым он не пересекался вовсе. У них разные сферы деятельности: Макс занимается организацией концертов и праздников, а Геннадий офисной техникой торговал. К тому же они из разных городов. Радов, как оказалось, проживает не у нас, а в Тольятти. В доме отдыха они также не проявляли друг к другу интереса. Вели себя как незнакомые люди…

– Что ж… Ясно… А что у нас с Петей?

– Почерк его. Это однозначно. А вот в чем нет уверенности, так это в его пристрастии к синтетическим наркотикам. Он часто хвалился, что пробовал всякие диковинки, но, по мнению одногруппников, врал. Петя был очень слабеньким (от стакана пива его развозило, от затяжки обычной сигаретой кружилась голова), вот ребята и решили, что он заливает, говоря, как под таблеткой колбасился всю ночь…

Пока Леха рассказывал, Митрофан то и дело бросал взгляд на свой мобильный телефон. Заметив это, Смирнов недоуменно спросил:

– Ты чего на него таращишься?

– Да вот жду…

– Чего? Что под действием твоего взгляда старенький телефон превратится в… – Леха хмыкнул. – Айфон последний модели?

Митрофан хотел ответить, но тут мобильник завибрировал и начал пиликать. Глянув на экран, Голушко пробормотал:

– Вот, Леха, я ждал именно этого… – И, взяв аппарат в руки и нажав на клавишу приема вызова, сказал: – Здравствуй, папа. Дай угадаю… У вас новый труп?

Марго

Когда она проснулась, мужа дома уже не было. Как он сумел собраться и уйти, не потревожив ее, для Марго осталось загадкой. Митрофан был довольно неуклюжим и постоянно что-нибудь ронял, опрокидывал, разбивал. Поэтому частенько Марго просыпалась утром из-за производимого супругом шума, а после его ухода то ложки с пола поднимала, то просыпанный сахар сметала, то чашки с отбитой ручкой выбрасывала. И ладно бы Митрофан во время приема пищи это делал – когда торопишься, все из рук валится, а то ведь наведывался в кухню лишь затем, чтобы взять из холодильника пакет с завтраком. На это требовалась всего минута. Но Митрофану хватало ее, чтоб нанести урон кухонной утвари, а также разбудить домашних.

Однако сегодня Митя умудрился ничего не уронить, не опрокинуть, не разбить. Марго проспала до одиннадцати часов, что, бесспорно, ее порадовало. Она решила немедленно позвонить мужу. Узнав от Митрофана последние новости о ходе дела, Марго прошлепала к столу, взяла ноутбук, подключившись к Интернету, девушка вернулась в кровать.

Во Всемирную паутину Марго забиралась нечасто и всегда по делу. Она не относилась к категории блогеров, не вела виртуальных дневников, не просиживала в чатах и не общалась в аське. Интернет она находила штукой полезной, но тратить на него все личное время считала глупым. Одно дело, когда тебе нужна информация и ты можешь ее найти в Сети, а другое – сидеть перед монитором до рези в глазах, дуясь в покер или обсуждая появившийся на попе Бритни Спирс целлюлит.

На сей раз она решила заглянуть на сайт, о котором услышала от мужа. Он носил название «Шаг в бесконечность» и являлся виртуальным клубом самоубийц.

Набрав адрес, Марго вышла на заглавную страницу. При виде обнаженной женщины, стоящей на краю обрыва, ей стало не по себе. А уж когда выяснила, что, для того чтобы зайти на сайт, нужно «сбросить» ее вниз, Марго не сдержала мученического вздоха.

После некоторых колебаний Марго же направила курсор на обнаженную фигурку и щелкнула мышкой. Попав на сайт, она зарегистрировалась, взяв ник Незнакомка, и стала «бродить» по виртуальному клубу самоубийц.

На это ушло минут пятнадцать. Марго узнала множество способов самоубийства: кроме «популярных», типа повешения или отравления, были и не такие распространенные, например самосожжение или голодание. Прочитала откровения тех, кто имел неудачный опыт суицида. Просмотрела фотографии и видео реальных самоубийств. Придя от просмотра в ужас, Марго решила, что с нее хватит, и хотела уже покинуть сайт, но тут ее внимание привлек раздел: «В память о…» Она зашла в него и увидела нечто похожее на большую мемориальную доску. Такие на обелисках павшим солдатам вешают. Только на виртуальной доске были не фамилии и даты рождения, а ники и даты смерти. А еще указывался способ, при помощи которого люди уходили из жизни.

Марго пробежала глазами по списку и нашла ник покойного Сидорова – Пропащий. Рядом с ним стояла дата смерти и имелась запись: «Вскрыл вены». Чуть ниже обнаружился и Человек-Мотылек (Инесса Милова). На ней список заканчивался. Либо больше никто из членов клуба не покончил с собой, либо просто некому было внести имена тех, кто ушел в мир иной…

«А кто внес сюда ники Инессы и Геннадия? – подумалось вдруг Марго. – И, главное, откуда этот «кто-то» узнал, как именно они умерли? Странно, очень странно… – И тут ее осенило: – Это сделал убийца! Да, да, он, больше некому! Тогда где-то здесь должен быть еще и Петя…»

Ника Синицына Марго не знала. Когда она подслушала разговор Митрофана с Лехой, он упоминал только Пропащего и Человека-Мотылька, заметив, что в Петин компьютер какой-то Марк никак не может влезть.

«Вот сейчас и узнаем! – сказала себе Марго. – Между Пропащим и Мотыльком в списке всего трое: Дарси, Млечный Путь и Каин. Первый (или первая) бросился под поезд, последний отравился угарным газом, а вот Млечный Путь повесился. Выходит, именно он Петя Синицын!»

Сделав это открытие, Марго хотела позвонить мужу, чтобы сообщить ему о нем, но передумала. Митрофан ее за то, что она занялась не своим делом, по головке не погладит. Он на отца за это постоянно собак спускал, а уж если узнает, что по стопам Базиля пошла жена, то осатанеет. И не то чтобы Марго боялась мужниного гнева, просто не хотела его нервировать. У Мити и так давление высокое, а от крика оно еще выше подскакивает.

«Лучше Базилю позвоню, – нашла выход Марго. – Сообщу ему новость и попрошу, чтоб он Мите не говорил о том, что ее «на хвосте принесла» именно я…»

Выбравшись из-под одеяла, она ушла в кухню и набрала номер свекра. Тот ответил сонным голосом, но уверил Марго в том, что она его не разбудила. А еще пытался строить из себя трезвого, хотя она по голосу поняла – вчера Базиль изрядно нагрузился. Такое редко бывало, потому что на старшего Голушко алкоголь как-то не действовал. Не то что на Митю. Тот с кружки пива хмелел, а наутро мучился похмельем так, будто вечером выпил бутылку водки и «залакировал» ее шампанским. Наверное, именно поэтому он вел исключительно трезвый образ жизни.

Закончив разговор с Базилем, Марго вернулась в кровать и вновь взялась за ноутбук. С сайта она уходить передумала и заглянула на доску объявлений «Черной-черной комнаты». Как она и предполагала, на ней имелось послание от Млечного Пути. Текст был таким: «Тот, кто называет себя Габриелем, откликнись! Я слышал о тебе от Ксю. Она сказала, что ты предлагал ей помощь, но она струсила и не приняла ее. А я не боюсь! Пожалуйста, напиши мне».

Какую помощь мог оказать таинственный Габриель Пете Синицыну, можно было только гадать. Но Марго не стала ломать над этим голову, а отправилась в чат искать Ксю.

К огромному ее разочарованию, девушки (раз написано было «она сказала», значит, это девушка) в тот момент на сайте не было. В чате сидели всего десять человек. И когда Марго зашла в него, все эти люди обсуждали какую-то Саламандру, которая каждый день заявляет, что завтра ее уже не будет не только на этом сайте, но и на свете, но неизменно остается и там, и там.

«Да она не саламандра, а сорока-болтушка! – писал некто под ником Червь. – Я уже полгода жду, когда она наконец сдержит свое обещание… Можно сказать, только ради этого и живу! Так и доскриплю до старости… Гы-гы!»

«Хоть бы ник сменила, не позорилась! – вторила ему Дама с камелиями. – А то как ни в чем не бывало появляется на сайте и врет, что ей опять помешали…»

«Может, правда мешают? – внесла свою лепту в обсуждение Несчастная. – Меня дважды спасали: один раз из петли вынули, другой – в больницу увезли на промывание желудка… И я поняла, что не судьба!»

«Что ж ты еще раз не попробовала? – написал Червь. – Бог, как известно, троицу любит! Так что с тебя еще одна попытка!»

«И уж предприми ее не в те часы, когда кто-то из родных должен домой явиться, – встрял Каракурт. – А то у меня лично закрадываются смутные сомнения в том, что ты действительно хотела уйти… Наверняка специально подгадала время, чтоб тебя спасти успели…»

«Да пошли вы, придурки!» – огрызнулась Несчастная. И тут же покинула чат.

«Привет, народ! – написала Марго. – Никто не знает Ксю?»

«О! У нас новенькая! Привет!» – откликнулся Червь.

«Кто такая Ксю?» – поинтересовалась Белая Роза.

«Девочка-готка, – ответил ей Каракурт. – Она отличные стихи пишет… Почитай в разделе «Творчество».

«А она часто в чате бывает? – спросила Марго. – Мне она очень нужна…»

«В последнее время совсем не бывает. Стыдится…»

«Чего?»

«Того самого… Кричала, что уйдет! Даже день назначила. Вернее, ночь. В Хеллоуин собралась прыгнуть с крыши двенадцатиэтажки… Но струсила и осталась!»

«Зря вы так! – подключилась к разговору Офелия. – Быть может, она не струсила, а поняла, что жизнь – прекрасна?»

«С чего это вдруг?» – поинтересовалась Дама с камелиями.

«Причин может быть множество… А может и вовсе не быть! Просто ни с того ни с сего в тебе просыпается давным-давно забытое ощущение радости от одного лишь того, что ты есть на белом свете…»

«Бред!»

«Да уж», – поддакнул Каракурт. И стал перебрасываться сообщениями с Дамой с камелиями. А Марго поддержала Офелию:

«Ты совершенно права! Жизнь – прекрасна, и об этом надо всегда помнить. У меня одно время были суицидальные мысли, но я поняла, что хочу жить хотя бы для того, чтоб видеть, как весной распускаются почки на деревьях. Ведь это так здорово!»

«Да… Это здорово! – Долгая пауза. Затем новое: – Жаль, я больше этого не увижу… Потому что ухожу!» – ответила Офелия.

«Точно уходишь? – тут же подключился к их диалогу Червь. – Или ты из породы саламандр-балаболок?»

«Я ухожу. Точно…»

«И когда же?»

«На днях».

«А поточнее?»

«Не могу сказать. Но однозначно на этой неделе».

Ее невнятные ответы Червя не удовлетворили. Решив, что Офелия очередная болтушка, он потерял к ней интерес. Другие тоже перестали на нее реагировать. Одна Марго продолжала общение.

«Офелия, а может, не стоит? – написала она. – Останься! Умереть всегда успеешь…»

«Нет, я ухожу».

«Но ведь ты этого не хочешь! Я чувствую…»

«Ты права, не хочу! Уже не хочу…»

«Тогда что заставляет тебя совершить самоубийство?»

«Пути назад нет…»

«Ерунда какая! Неужели ты беспокоишься о том, что тебя застыдят остальные члены клуба, те, кто торчит в чате? Наплюй на всех! Ты вправе сама решать».

«Уже нет… И осуждение членов клуба тут ни при чем…»

«Тогда в чем причина?»

«Мне помогают уйти».

«Кто? Как?»

«Это не важно… Главное, я ничего не могу из-менить. Договор вступил в силу неделю назад…»

«Но ты хотя бы попытайся…»

«Я пыталась. Только что… Но человек, который мне поможет, не выходит на связь… – Пауза. – И это по правилам. Он заранее предупредил меня о том, что, как только договор будет заключен, я уже не смогу что-либо изменить. Он давал мне время на раздумье и принятие твердого решения…»

«Этого человека зовут Габриелем?»

«Да!»

«А ты не могла бы подробнее?» – написала Марго, но не успела закончить и отправить сообщение, так как от Офелии пришло последнее:

«Прощайте…»

И все! Больше она не написала ни строчки – Офелия покинула чат. А Марго еще некоторое время там оставалась, надеясь на то, что девушка появится вновь. Когда прошел час, а той все не было, Марго выключила компьютер и, облачившись в халат, отправилась в кухню и стала готовить себе завтрак. Когда Базиль был дома, этим занимался он. То молочную кашку сварит, то фирменную свою яичницу с помидорами, колбасой и гренками пожарит, то горячих бутербродов сварганит. Так Марго и приучил к плотным завтракам. Только Митрофана никак переделать не удавалось. Тот наотрез отказывался есть сразу после подъема. «Завтрак надо заработать! – говорил он. – Это значит, нужно сначала подвигаться и дать организму проснуться, а уж потом жрать…» И, взяв с собой пакет с сыром и крекерами, отправлялся на работу. «Я б на месте его организма, – бурчал ему вслед Базиль, – после такого завтрака снова бы уснул! Виданное ли дело: двухметровый мужик питается, как какая-нибудь птаха! Эдак ноги протянуть можно…»

Но Митрофан ноги не протягивал. Хотя и богатырским здоровьем не мог похвастаться. То у него голова болела, то давление зашкаливало, то поясница ныла, то вены на ноге вздувались. Но, надо сказать, в последнее время Митя чувствовал себя на удивление хорошо. И вполне возможно, именно из-за того, что сменил свой рацион питания. Приехав из «Эдельвейса», Марго заметила, что в холодильнике нет сыра с плесенью, зато в морозилке обнаружила шмат сала, а на одной из полочек – большущий кусок копченой грудинки в специях. Теперь его на прежнем месте не оказалось. Значит, Митя его с собой на работу взял, чтобы на завтрак съесть, тогда как раньше острое, копченое и жирное совсем не употреблял. Просто чудеса какие-то!

Приготовив себе манную кашу, Марго уселась за стол и стала завтракать. Аппетита не было. Поэтому она осилила только половину тарелки. Остатки каши выложила на картонку, чтобы потом вынести на улицу и скормить дворовой кошке Машке.

Помыв тарелку, Марго вернулась в комнату и включила телевизор. По всем каналам показывали сериалы. Их она не любила, так что смотреть было нечего. Пришлось садиться за ноутбук. На сайт «Шаг в бесконечность» Марго заходить не собиралась. Хватит с нее! Но, узнав последние новости и изучив прогноз погоды, она не удержалась – заглянула в чат виртуального клуба самоубийц. Там находились все те же люди. «Они совсем, что ли, ничего не делают? – подумалось Марго. – Только мечтают о самоубийстве? Просто болезнь какая-то сродни наркомании. По крайней мере, зависимость уже налицо. Как бы самой не подсесть, уже затягивает… Не хотела ведь сюда заходить, и нате вам…»

От этих мыслей Марго стало не по себе, и она направила курсор к значку «выход», но вместо этого нажала на другой: «В память о…» Сделала она это не специально, так получилось. Марго чертыхнулась и передвинула мышь, но тут взгляд ее упал на «мемориальную доску», и рука замерла…

Список самоубийц пополнился еще одной жертвой. И в новой строке было написано:

«Офелия. 17 июля. Утопилась».

Базиль

– Не может этого быть! – рявкнул Базиль, долбанув кулаком по столу.

– Папа, умоляю, не кричи, – попросил Митрофан, на которого громкие звуки, которые издавал не он сам, а окружающие, действовали угнетающе. – У меня отличный слух, не надрывай свои голосовые связки, говори спокойно…

– Я и говорю спокойно!

– И по столу кулаком не колотишь?

Базиль убрал руку в карман и, насупившись, буркнул:

– Я вообще могу уйти, и разбирайтесь сами.

– Уйдешь, когда я скажу. Ты тут не как мой отец присутствуешь, а как свидетель, так что изволь отвечать на мои вопросы.

– А я что делаю? Ты меня спросил, верю ли я в то, что Оленька совершила самоубийство, так? Я тебе отвечаю – не может этого быть!

– Но ты же сам только что рассказал мне о ее трагической любовной истории…

– У всех бывали трагические любовные истории, и что теперь? Всем камень себе на шею вешать – и в реку?

– Люди все разные.

– Согласен, Мить, согласен. Но ты пойми, вчера у нее настроение было самое что ни на есть радужное. Ей свидание назначили два мужика! И один из них Оле даже нравился…

– Радов?

– А вот и не угадал. Лаврентий. Да только Макс его опередил, вот Оля и перенесла свидание с библиотекарем на завтра… То есть уже на сегодня!

– Значит, ты уверен, что Ольгу убили? Привязали к шее камень и скинули в реку?

– Совершенно точно!

– И кто же, по твоему мнению, это сделал?

– Радов, больше некому!

– Мотив?

– Она ему отказала!

– Откуда ты знаешь?

– Уверен в этом. Оленька была не из таких…

– Ты знаешь, пап, а ведь насчет этого ты прав. Радова мы уже допросили…

– И он признался? – перебил его Базиль.

– Он уверяет, что не убивал девушку. По его словам, они катались на лодке, пили шампанское, болтали. Оля опьянела (она была непьющей барышней) и под хмельком ласки Макса принимала довольно благосклонно. То есть не противилась, когда он ее целовал и обнимал. Но как только дошло до дела, она стала вырываться и всем своим видом демонстрировать, что на секс Радов может не рассчитывать. Тому, естественно, ее поведение не понравилось. Он взбеленился, обозвал Олю «динамщицей» и еще как-то там. Она отвесила ему оплеуху. Это Макса взбесило окончательно, и он вытолкнул девушку из лодки…

– Посредине реки, предварительно привязав к ее шее камень?

– Папа, не болтай глупостей! Я ж тебе сказал, Макс отрицает свою причастность к убийству Ольги. По его заверениям, лодка находилась в трех метрах от берега. На мелководье. Он вытолкнул девушку, что, бесспорно, некрасиво, но он не собирался ее топить. Ольга всего лишь замочила ноги и подол сарафана.

– И что, Радов ее бросил на берегу? А сам уплыл?

– Да. Развернул лодку и отправился в одиночное плавание по Волге.

– Врет!

– Возможно. Алиби у Радова нет. Лодку он вернул в два ночи, а девушка, судя по предварительному заключению Ротшильда, к тому времени уже была мертва.

– Сам-то ты что думаешь? Это Макса рук дело или нет?

– Мне этот хлыщ, конечно, страшно не нравится, но я не уверен, что он утопил Ольгу. Надо быть полным идиотом, чтоб такое совершить. Ведь подозрение автоматически падает на него! – Митрофан потеребил кончик уса. – Я склоняюсь к тому, что на сей раз действительно имело место самоубийство.

– Да брось! Ольгу убили, это же очевидно!

– Папа, твой единственный аргумент (я помню фразу про радужное настроение) уже, как говорят некоторые мои подследственные, не канает. Радов своим поведением не только его, это самое настроение, испортил, он довел Ольгу до истерики. В таком состоянии психически неустойчивые барышни как раз и совершают глупости.

– Вот-вот! Да только откуда эта барышня веревку взяла, чтоб камень к шее привесить? С собой носила? Слабо в это верится…

– Веревку она нашла на берегу. Ею были обвязаны ивовые ветки.

– Это еще зачем?

– Чтоб они не загораживали фонари на заборе, ограждающем территорию «Эдельвейса». Вырубать ивы не стали, они очень красиво смотрятся с реки, вот и придумали выход…

– А камень?

– Камней там тоже полно. Судя по всему, после того как Макс вытолкнул Ольгу из лодки и скрылся, она выбралась на берег, затем вскарабкалась по откосу вверх, цепляясь то за ветки ив, то за веревки, их перетягивающие.

– Это ты просто фантазируешь? Или имеешь основания так считать…

– На ее ногах и руках есть царапины и ссадины. Под ногтями земля. Она точно преодолевала сложный путь.

– Ага, то есть девушка карабкалась вверх для того, чтобы сигануть вниз? Что ж она сразу-то не утопилась?

– А ты попробуй утопиться на мелководье.

– Отплыла бы.

– Ты думаешь, это так легко? Взять вот так вот запросто и пойти ко дну? Инстинкт самосохранения может в любую минуту сработать! Нет, чтоб наверняка утопиться, надо камень к шее привязать. И броситься в воду с высоты. Тут она все правильно рассчитала…

– Да не делала она ничего! Убили ее, точно тебе говорю!

– И теперь единственным твоим аргументом является любимый «нюхом чую», да?

Базиль ничего не ответил, но Митрофан и так знал, что угадал. Когда же отец бросил следующую фразу, выяснилось, что он имеет еще кое-что сказать:

– Мить, а ведь Оля вполне может оказаться той червовой (или бубновой) дамой…

– Может, – согласился младший Голушко, поняв, что речь идет об одной из недостающих карт в найденной под сосной колоде. – Да только не нашли мы никакой дамы, ни червовой, ни бубновой, на месте Ольгиной смерти.

– Ее ветром, наверное, унесло! На берегу реки же дело было.

Но Митрофан его не слушал:

– Зато обнаружили предсмертную записку! Она лежала в кармане Олиного сарафана.

– И что в ней?

– Да как обычно… Устала, нет сил… Лучше смерть, чем такая безрадостная жизнь… Прощайте и простите!

– Вот что ни говори, а не понимаю я этого! – воскликнул Базиль и в сердцах еще раз шарахнул кулаком по столу. – Как это – лучше смерть? Чем лучше? В жизни всегда есть то, что может радовать! Я иной раз просто сижу и дышу. Набираю воздух в легкие и выпускаю. И так мне хорошо, словами не опишешь…

– Таким жизнелюбием мало кто может похвастаться. Увы! Стрессы, с которыми сталкивается человек в современном мире, истощают нервную систему и…

– Да, конечно, сейчас жить тяжело, кто бы спорил? – перебил его Базиль. – То ли дело в тридцатые, сороковые, пятидесятые! То продразверстка, то война, то строительство коммунизма! Не до стрессов было, не то что теперь…

– Папа, самоубийства совершались людьми всех поколений, и ты это прекрасно знаешь.

– Согласен! Но что сейчас творится, это ж просто кошмар… Читал вчера в газете, что в Японии шесть человек в возрасте от восемнадцати до тридцати совершили массовое самоубийство! Отравились угарным газом. Заклеили окна скотчем, на полу расставили угольные печки, улеглись и… умерли!

– Я тоже читал об этом случае. В Японии вообще в последние годы стало очень модно добровольно уходить из жизни. Да не только там. Во многих развитых странах существуют клубы самоубийц. Преимущественно они виртуальные, как наш «Шаг в бесконечность». Именно там люди и договариваются о совместных акциях…

– Слушай, Матя, а наши самоубийцы случайно не?..

– Все они члены этого клуба. Про Ольгу пока ничего не могу сказать, но остальные – совершенно точно!

Тут Базиль вспомнил о телефонном разговоре с Марго и собрался донести до сына полученную от нее информацию (при этом не «заложить» сноху), но этого не понадобилось. Выяснилось, что Митрофан уже получил сведения, но из другого источника:

– Насчет Синицына у нас были сомнения, но теперь очевидно, что и он был завсегдатаем сайта. Наш программист вычислил, что под ником Млечный Путь скрывался именно Петр.

– Значит, и Сидоров, и Милова, и Синицын, и, возможно, Ольга Соколова – члены клуба самоубийц… Все они хотели покончить с собой, все написали предсмертные записки… И все умерли…

– На первый взгляд все предельно ясно: имеет место сетевой суицид. Как в случае с теми японцами. Да только наши решили уходить поодиночке, а не массово. И сохранить свое инкогнито.

– А на второй, более пристальный взгляд?

– Существует некто либо следящий за тем, чтобы самоубийцы довели дело до конца, либо сам их умерщвляющий. В случае Миловой имело место последнее.

– Нд-а… Запутанное дельце, ничего не скажешь… Сплошные догадки, а фактов – ноль.

– Согласен. Преступник – очень осторожный и изобретательный человек. А главное, просчитывающий свои действия на много шагов вперед. Возьмем, к примеру, убийство Миловой. Он не только раздобыл снотворное, но еще и сломал шпингалет на окне, чтоб иметь возможность проникнуть в бунгало в назначенный день, а вернее, ночь. Сделать это, на мой взгляд, мог только работник «Эдельвейса»…

– Я тоже думаю, что убийца один из местных служащих! – воскликнул Базиль. – У меня эта мысль сразу возникла…

Он собрался углубиться в тему, но тут в комнату, где Митрофан проводил допросы, ввалился Леха Смирнов.

– Доброго здоровьица, Василь Дмитрич! – поприветствовал он старшего Голушко. – Как ваше ничего?

– Все у меня нормально… Ольку только жалко.

– Да уж… Молодая девка совсем. Могла еще жить да жить… – Леха вопросительно посмотрел на Митрофана: – Ты вроде сегодня с обеда хотел домой уйти, так чего сидишь? Уже второй час дня!

– Да как я уйду, когда тут такое? – Митрофан устало вздохнул. – Давай, Лех, десять минут на чай, а потом следующую партию работников допрашивать начнем…

– Ага, ты чайник ставь, а я в столовку сбегаю, поклянчу чего-нибудь съестного… – Леха хлопнул Базиля по плечу: – Пошли, Василь Дмитрич, провожу тебя до обеденного зала…

– Пошли, я тебя провожу. Мне на обед еще рано, но без меня тебе точно ничего съестного не дадут.

– Это почему же?

– Твоего обаяния на местных работников кухни не хватит. Придется еще и мое в ход пускать…

И он, попрощавшись с сыном, отправился с Лехой в столовую.

Габриель

Он сидел на ступеньках пожарной лестницы и смотрел на окно, за которым маячила лысая голова старшего следователя. Габриель ждал, когда его вызовут на допрос. Предстоящая беседа с представителем закона его не пугала. Он знал, что у ментов на него ничего нет, просто они надумали допросить всех сотрудников «Эдельвейса» мужского пола.

– Эй, приятель, здорово! – услышал Габриель хрипловатый баритон. – Закурить не найдется?

Он повернулся на голос и увидел, как по ступенькам крыльца спускается отец старшего следователя, Василий. Вид у него был непривычно помятый. Да и голос звучал не как обычно. Из этого Габриель сделал вывод, что старик страдает с похмелья – вчера-то был хорошо поддатым.

– Так что насчет сигаретки скажешь?

– Не курю, – ответил Габриель.

– Я тоже… Но вот пробило вдруг…

И Василий, шумно выдохнув, зашагал в направлении магазинчика. По всей видимости, решил купить сигарет. А возможно, пива, чтобы полечиться.

Проводив старика взглядом, Габриель вновь уставился в окно. Он смотрел на старшего следователя и думал, будет ли тот плакать над гробом супруги. С виду Митрофан Васильевич человек суровый и не эмоциональный, но под толстой шкурой таких вот парней очень часто скрывается нежная душа. Внешность обманчива. Подтверждением этому был сам Габриель. В «Эдельвейсе», к примеру, никто его не воспринимал всерьез. Считали безобидным чудаком. За спиной подсмеивались. И Габриеля это устраивало. Всю жизнь он скрывался под личиной тихони и хлюпика, тогда как сам был силен духом и телом. Особенно в определенный период жизни, который Габриель называл про себя «предпоследним»…

…Из Самары он уехал в ту же ночь. Не хотелось (в том числе из-за того, что второй насильник так и остался безнаказанным), но другого выхода не было. Когда начнется расследование по делу Дмитрия, всплывет тот факт, что девушка, с которой он проводил время, повесилась, и Габриеля запросто могут заподозрить. А так – ищи его свищи! Дом они с Машей снимали на ее имя, своего же паспорта Габриель хозяйке не показывал, так что можно не бояться, что его личность установят. С этими мыслями он собрался и поехал в аэропорт. Конечно, не хотелось оставлять девушку в петле. Но что ему оставалось? Добравшись до аэропорта, он позвонил в милицию и сообщил о самоубийстве. Деньги на похороны перечислил Машиной маме телеграфом. После этого пошел за билетом.

Первый отправляющийся из Самары самолет следовал на Камчатку. И Габриель решил лететь туда.

Он устроился на рыболовное судно матросом. Дни, когда он страшился тяжелой физической работы, давно миновали. Теперь она его только радовала. Особенно нравилось, что тело благодаря ей становится сильным, мускулистым. Габриель так и оставался худощавым, но теперь под его загорелой кожей бугрились мышцы и мощь переполняла его члены. Ради интереса он попробовал сразиться в армрестлинг с превосходящим его в весе портовым грузчиком и одержал победу.

Поселился Габриель в доме рыбака. То же общежитие, но у каждого жильца была отдельная комната.

Работал он вахтовым методом. Четыре дня в море, столько же дома. Было непросто, но ему нравилось. Нравилось все, не только работа и условия быта. Он влюбился в Камчатку и понял, что это именно та точка на географической карте, куда стремилась его душа. Городок на Западной Украине, где он вырос, был проклятым местом, а поселок под Петропавловском – благодатным.

Шли дни, недели, месяцы. Миновал год. Затем второй. Габриель достиг возраста Христа. К тридцати трем он стал совсем другим человеком: не таким, каким приехал на Камчатку, и уж точно не тем, каким уезжал из проклятого места. Казалось бы, прошло всего ничего – шестнадцать лет, а будто целая вечность. Он был неопытным юнцом, ничего не знающим ни о жизни, ни о себе, чуть позже превратился в озлобленного на судьбу мужчину, проклинающего всех и вся, затем в служителя божьего, готового на преступление, лишь бы помочь прихожанам, и, наконец, стал мстителем… Столько ипостасей за столь короткую жизнь… Но в тридцать три Габриель ощутил полный покой в своем сердце. Даже его вечная жажда будто притупилась. Да, был за эти годы раз, когда он смог ее утолить, но случилось это по воле бога, а никак не самого Габриеля. Конкретнее это произошло во время шторма. Они тогда были в море, и одного из матросов снесло корабельной балкой. Он упал на палубу рядом с Габриелем и умирал на его глазах….

Прошел еще год. Габриель отправился в медсанчасть поселка, чтобы пройти обязательный медосмотр. Он нисколько не сомневался в том, что обладает богатырским здоровьем, но оказалось – ошибался. У Габриеля обнаружились проблемы с легкими. «Наш климат вам категорически противопоказан, – сообщил ему врач. – Прохлада и повышенная влажность вас погубят. Переезжайте в среднюю полосу России. А лучше – на юг. Рекомендую не Кавказ, а Крым, там самый оптимальный для вас климат…»

Естественно, в Крым Габриель не поехал. Он никогда не возвращался туда, где уже жил когда-то, а тем более где что-то потерял. Он вообще не уехал бы с Камчатки (на здоровье ему было плевать), но его зарубили на медкомиссии, и можно было не рассчитывать на то, что его примут в любую другую команду рыболовного судна…

В тридцать четыре года он вновь оказался на «большой земле». Пожил некоторое время в Санкт-Петербурге (новый город, новые ощущения), но там ему плохо дышалось, и Габриель переехал. Местом своего обитания он избрал крупный волжский поселок. Купил дом, обосновался. Да только самочувствие становилось все хуже. И главное, болело не в груди, а в животе. Габриель прошел еще одно обследование, и выяснилось, что у него, кроме всего прочего, цирроз печени. Откуда он взялся, при том образе жизни, который вел Габриель, можно было только гадать. Ладно бы пил и жрал вредные для здоровья продукты, так ведь он был трезвенником и питался в основном крупой, молоком и хлебом. «Счастье, если вы доживете до сорока, – сообщил ему врач. – А вообще я бы дал вам не больше года! Болезнь, конечно, не на последней стадии, но печень уже поражена настолько, что нет никакой надежды на выздоровление…»

Поняв, что умирает, Габриель испытал двоякое чувство. С одной стороны, ему было совсем не страшно оказаться на том свете (тем более что теплилась надежда встретиться там с его единственной любовью), но с другой… Торопиться туда не хотелось! Так много еще в этой жизни непознанного… А еще больше познанного, но не прочувствованного до конца…

Он долго искал, в каком месте встретить смерть. Кочевал по городам и поселкам Поволжья, пока не оказался в «Эдельвейсе». Туда его судьба занесла случайно. Проплывал на лодке мимо какого-то высокого забора, задрал голову, посмотрел поверх него и увидел выглядывающую из-за ограждения крышу бунгало. На ней торчал флюгер в виде парусника и, повинуясь порывам ветра, вертелся туда-сюда. «Просто как я, – подумал Габриель. – Хочет покоя, а вынужден метаться из стороны в сторону…»

Но тут ветер стих, и флюгер-парусник замер. Габриель тоже перестал грести. Он сидел в лодке и смотрел на неподвижную бригантину до тех пор, пока она не стала слабо подрагивать. Когда же острый нос парусника вновь снесло в сторону, Габриель налег на весла и направил свою лодку к берегу…

Марго

Митя обещал явиться домой сразу после обеда, но часы показывали уже пятнадцать двадцать, а его все не было.

Взяв с полочки в прихожей свой сотовый, Марго набрала номер мужа.

– Малыш, извини, не могу говорить, – выпалил Митрофан, ответив после первого же гудка.

– Так ты еще работаешь? А я тебя жду, жду…

– К сожалению, сегодня у меня нет возможности прийти пораньше. Но обещаю не опаздывать к ужину. Все, пока, пока!

И он отсоединился.

Марго обиженно насупилась. Обычно она с пониманием относилась и к поздним возвращениям супруга, и к его манере обрывать разговор на полуслове (она знала, что он бывает сильно загружен работой и ему не до разговоров), но сегодня и то и другое вызвало у нее недовольство. Марго было так одиноко сейчас! Она уже привыкла к тому, что в отсутствие Митрофана с ней находится Базиль, с которым и не скучно, и спокойно, а тут вдруг она оказалась одна в пустой квартире… Да еще настроение препоганое! И самочувствие оставляет желать лучшего. Подумать только, еще вчера утром она чувствовала себя крепкой и энергичной, а сегодня едва с кровати поднялась…

«Неужели все это из-за городского смога? – подумалось Марго. – Или дело в том, что перед сном я по сайту «Шаг в бесконечность» блуждала? Все-таки, как ни крути, этот виртуальный клуб самоубийц обладает отрицательной энергетикой… Неудивительно, что многие его завсегдатаи, вместо того чтобы переключиться на что-то более позитивное, все глубже погружаются в пучину своей депрессии…»

Марго встряхнулась. Вскипятила чайник. Заварила себе каркаде и с дымящейся чашкой направилась в комнату. Усевшись за письменный стол, включила компьютер. Зашла на сайт «Шаг в бесконечность» и решительно нажала на значок «Удалить профайл». Хватит с нее! С сегодняшнего дня только положительные эмоции. И, чтобы получить их, Марго вставила в дисковод дискету с фильмом «Красотка», взяла ноутбук, недопитую чашку и вязанье (нитки, спицы и журнал купила еще два месяца назад, но до сих пор не удосужилась ничего начать) и отправилась со всем этим на балкон. Коль с реки ее увезли, из дома без сопровождения выходить запретили, так хоть так воздухом подышать.

Водрузив компьютер на тумбочку, Марго уселась на стул с отломанной спинкой (его давно пора было выкинуть, но Базиль все жалел) и принялась набирать петли. Когда-то в детстве и ранней юности она прекрасно вязала. Но с годами занятие это забросила и навык утратила. Так что теперь, после десяти лет, пальцы не слушались и петли получались то слишком тугими, то чересчур слабыми. Промучившись минут двадцать и просмотрев сцену знакомства Эдварда Льюиса с Вивиан, Марго получила пять кривых рядов, которые походили на что угодно, только не на резинку детской шапочки. «Полюбовавшись» на свое творение, она, чертыхаясь, сняла вязанье со спиц, все распустила и начала по новой.

К тому моменту, когда Эдвард влез на балкон Вивиан с зонтом в руке и цветами в зубах, Марго исправилась. Ряды стали ровнее, и работа начала продвигаться быстрее. Почти полшапочки уже было готово! Марго решила еще минут десять повязать, а потом пойти в кухню, чтобы чем-нибудь перекусить, когда зазвонил городской телефон.

Отложив спицы в сторону, Марго заспешила в комнату. Трубка радиотелефона, как всегда, нашлась не сразу. Все домашние бросали ее прямо там, где заканчивали разговор. На сей раз она обнаружилась в ванной. Видимо, Митя болтал с кем-то, когда брился, прежде чем уйти на службу.

– Алло! – выпалила Марго, хватая трубку.

В ответ она не услышала ни слова. До нее донеслось только шумное дыхание.

– Алло, слушаю вас! Говорите…

– Здравствуйте, это квартира Голушко? – услышала Марго далекий мужской голос. Он был так тих, что приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова.

– Добрый вечер. Да, это квартира Голушко.

– Митрофан Васильевич дома?

– Нет, он еще на работе…

– А когда придет?

– Обычно он возвращается в седьмом часу. Иногда позже…

– А раньше?

– Очень редко… Вы же понимаете, какая у него служба…

– Ясно… – Пауза. – Спасибо… До свидания.

– Может, передать что?

– Нет, не стоит. Я ему завтра позвоню. На работу.

И не успела Марго сказать мужчине «до свидания», как услышала в трубке частые гудки отбоя. Вернув трубку на базу, она прошла в кухню и стала мыть посуду. Есть расхотелось. Звонок незнакомца произвел на Марго странное впечатление. Слыша его далекий голос, она ощущала покалывание между лопаток. Точно такое же беспокоило ее в те мгновения, когда некто сверлил ее взглядом. Да и после того, как разговор закончился, на душе остался неприятный осадок. И растворился он только после того, как домой вернулся Митрофан.

День четвертый

Митрофан

– Митрофан Васильевич! Это бомба! – с этим криком Славик влетел в кабинет старшего следователя в четверг утром.

Митрофан в это время раскладывал по тарелкам завтрак: бутерброды со свиным рулетом, помидорки черри и облитые шоколадом печенюшки. От Славиного вопля он вздрогнул и выронил пучок укропа, которым намеревался украсить бутерброды. За последние дни изменились не только его гастрономические пристрастия, но и эстетические вкусы. Если раньше Митрофан совсем не обращал внимания на вид поглощаемой им пищи, то теперь, перед тем как поднести ее ко рту, разглядывал: насколько аппетитно выглядит.

– А потише нельзя? – недовольно пробурчал Митрофан, поднимая укроп и красиво укладывая его на тарелку с рулетом. – Орешь, как потерпевший…

– Простите… – смущенно проговорил Слава. – Можно… войти?

– Да ты уже… – Голушко красноречиво посмотрел на ноги парня, носками упирающиеся в ножку его письменного стола. – А теперь садись!

Славик плюхнулся на стул.

– Смирнова в коридоре не видел? – спросил Митрофан.

– Нет, – покачал головой Слава. Затем вынул из сумки запотевший полиэтиленовый пакет, а из него – шесть аппетитных и все еще теплых пирожков и уложил их ромашкой. – Я специально выглянул на лестницу, чтоб посмотреть, не поднимается ли он… Но Смирнова поблизости видно не было…

– Ничего, сейчас появится… – Митрофан включил чайник. – Леха как таракан, всегда бежит на запах съестного…

И точно! Стоило только Голушко взять с тарелки два бутерброда (один он положил на салфетку перед Славиком, второй направил к своему рту), как дверь распахнулась и на пороге материализовался Алексей.

– Без меня жрете?! – вскричал он возмущенно. – Ну, вы и гады!

И, за считаные секунды преодолев расстояние от двери до стола, схватил одной рукой помидорину, второй – кусок грудинки.

– Смирнов, ты хлебушек тоже бери, не стесняйся, – со смешком бросил ему Митрофан.

– Шпашибо… – откликнулся Леха, успевший затолкать «добычу» в рот. – Я, как Винни-Пух, люблю всего побольше и без хлеба!

– Отличное сравнение! Ты еще и в гости по утрам любишь ходить… И всегда на халяву!

– Почему это? Я вчера хлеб приносил!

– Хлеб стоит пятнадцать рублей…

– Семнадцать! – поправил его Смирнов и слямзил еще один кусок свинины. – Он же из частной пекарни…

– Хорошо, семнадцать. А за рулет я отдал двести. Мне, Леха, для тебя, конечно, ничего не жалко, но ты бы хоть свою ужасную колбасу прихватил, а то нечестно как-то…

– Вот не зря говорят: «Хохол родился – еврей удавился», – изрек Смирнов, хватая новый кругляш рулета и накладывая его на пирог. – Жадный ты, Митя! Зарплата у тебя на целых две тысячи больше, а ты из-за двухсот рублей начинаешь…

– А у Славы меньше, чем у тебя, на ту же сумму. Почему ты его не кормишь?

– Он с мамой живет. Она ему вон какие замечательные пироги печет! А кто меня накормит, сиротинушку?

– Любимая жена, например…

– Заставишь мою Люсьену вставать в шесть утра, чтобы мне завтрак приготовить! Она считает, что мужика не фиг баловать…

– В общем, правильно считает… Яичницу ты и сам в состоянии пожарить.

– Да ну… Лень мне! Да и времени на это жалко. Я встаю за двадцать минут до выхода. Умываюсь, бреюсь, одеваюсь – и вон из дома. Если колбаса в холодильнике есть, беру с собой. Если нет, надеюсь на друзей, которые не дадут умереть с голоду мне, бедному, несчастному…

– Какой же ты, Смирнов, наглый!

– Что есть, то есть, – хмыкнул Леха, но на лице его не было ни капли раскаяния. – А чай мы сегодня пить будем?

– Будем, – обреченно молвил Митрофан. – А пока вода закипает, Слава нам выложит свою новость, которая, по его словам, тянет на бомбу…