/ Language: Русский / Genre:detective,

Убийство В Стиле Ретро

Ольга Володарская

Произошло убийство… Необычное убийство! Можно сказать, убийство в стиле ретро. Вот почему то приходит в голову именно такое сравнение. Наверное, из-за странного кинжала… Или дело не только в кинжале? Убийство какое-то ненастоящее: чистенькое, прилизанное, даже элегантное … То ли книжное, то ли киношное, то ли лубочное… А может быть ритуальное?..

ru ru Black Jack FB Tools 2005-12-21 ECA81EF7-9E32-4CAD-A21D-8AE7C6E993AB 1.0 Володарская О. Убийство в стиле ретро: Роман Подвиг М. 2005

Ольга ВОЛОДАРСКАЯ

УБИЙСТВО В СТИЛЕ РЕТРО

Часть 1. Старуха умерла!

День первый

Анна

Аня отварила ободранную, держащуюся на одной ржавой петле дверь. Вошла в знакомый подъезд с вечно текущей батареей, расписанными матом стенами, заплеванным бетонным полом. Поднялась по плохо освещенной лестнице на четвертый этаж. Остановилась у обитой коричневым дерматином двери. Позвонила. И стала ждать, когда за дверью послышаться тихие шаркающие шаги. Хотя бабуся плохо ходила и была глуховатой, она открывала почти тут же, не иначе сидела в прихожей на табуреточке и ждала свою Анюту.

Но сей, раз Аня знакомых шагов не услышала. За дверью вообще стояла гробовая тишина. Странно! Даже если бабуся сидит не в прихожей, а в комнате, она должна хотя бы крикнуть, как кричит всегда «Иду, иду, девочка!». И радио молчит. Обычно бабуся слушает радио, она, может, и телевизор посмотрела бы, да нет его в бедной старухиной квартире. В ней вообще нет ничего, кроме допотопной мебели и старого дребезжащего холодильника. Ни телевизора, ни телефона, ни даже плиты — бабуся греет свой скудный обед на примусе. И родственников у старушки нет. Есть только Аня, работница собеса. Девушка, помогающая за мизерную плату одиноким старикам.

Аня устало привалилась к стене, опустила тяжелую сумку с провизией на пол. Как же она вымоталась! Сначала в собес за авансом (семьсот рублей — живи, как хочешь!), потом на рынок за продуктами (у старух на харчи из супермаркетов пенсии не хватает), следом на почту: одна из подопечных выписывает какую-то коммунистическую газету, а из ящика ее постоянно воруют — кому-то, видно, нечем зад подтереть. После обеда по бабкам пошла: у коммунистки была — газету отдала; у кошатницы — кильку кошкам принесла; у скандалистки — достала ей брошюру «Права потребителя», чтобы впредь скандалила аргументировано.

К ужину вот до своей любимой бабуси добралась, до Элеоноры Георгиевны.

Да, Элеонору (бабу Лину) Аня любила. Она была единственной из подопечных, кто ее не раздражал. Остальные склочные, капризные, желчные, жадные — каждую копейку считают и норовят тебя в краже этой копейки обвинить. А бабуся Лина добрая, ласковая, приветливая и гостеприимная. Почему, интересно, такая милая женщина, осталась одинокой? Ни мужа, ни детей, ни внуков. Даже помочь некому…

Аня позвонила еще раз, уже настойчивее. Уж не случилось ли что с бабусей? Все же старый человек, как-никак восемьдесят шестой год пошел. К тому же больные ноги, сахарный диабет и шумы в сердце. Вот если плохо старушке стало, что делать? Скорую вызвать неоткуда. Соседи, жлобы опойные, свои телефоны давно на барахолке загнали, а единственная приличная бабка, проживающая в подъезде, чужим дверь не открывает, даром, что Аню сто раз видела и знает, к кому она ходит.

Жаль, что нет сотового телефона — подумала Анна. Как бы сейчас пригодился! Но такую роскошь, как мобильник, она себе позволить не могла… А собственно, чего лукавить? Она себе не могла позволить даже нового пальто, сапог или шапки. То, что на ней сейчас (драповая хламида с мутоновым воротником, дерматиновые боты, мохеровый берет) куплено в комиссионке три года назад. Одяжка из коммуналки — вот кто такая Анна Железнова. Рвань. Срань. И дрянь. По-другому ее и не называли. Ни мать, покойница, ни одноклассники, ни соседи, ни случайные знакомые, ни она сама… Только бабуся величала ее «Девочка», «Милая», «Красавица»… А ведь Анна на самом деле почти девочка — только двадцать три стукнуло, почти милая — никому за свою жизнь ничего плохого не сделала, почти красавица — если причесать, приодеть да еще дать отоспаться… Ух какой бы Анна красавицей стала!

… Сумка с продуктами, до сего момента, спокойно стоявшая на полу, накренилась — это большая банка сгущенки (любимое бабусино лакомство) упала на бок и, начиная вываливаться, потянула за собой всю котомку. Аня наклонилась, чтобы ее перехватить, да так и застыла в полупоклоне…

Дверь оказалась не запертой!

В голове тут же пронеслось — такого не может быть! Бабуся всегда запирает дверь. Всегда! Причем, на три запора: на ключ, цепочку и щеколду. Аня даже считала это манией. Ну зачем, спрашивается, так баррикадироваться, если самое ценное, что есть в квартире, это холодильник «Днепр» 1970 года выпуска?

Но сегодня дверь была не заперта. Более того, она была чуть приоткрыта. Совсем немного, Аня этого сначала и не заметила, но теперь, прислонившись лицом к дерматиновой обивке, она увидела щель. Из нее пробивалась узкая полоска света и слабый запах бабусиной квартиры. Аня очень хорошо помнила его, потому что он, этот запах, был неповторим. Дома других старух пахли либо пылью, либо сыростью, либо хлоркой, либо кошачьей мочой. И только Линина квартира была пропитана неожиданно-прекрасными запахами: дорогой кожи, элитных сигар, терпкого вина и еще чего-то неуловимого… И как не пыталась Анна уговорить себя, что ей это только чудиться, ничего не получалось — она была уверена, что именно так пахнет во дворцах.

Бабусина халупа источала аромат роскоши!

Аня присела на корточки, сунула указательный палец в щель и немного приоткрыла дверь. Света стало больше. Зато запах исчез, будто выветрился.

Через образовавшуюся щель Аня смогла разглядеть узкую, устланную домотканой дорожкой, прихожую: одностворчатый шкафчик в углу, тут же ящик для обуви, рядом тот самый табурет, на котором бабуся любила сидеть, поджидая свою Анечку, на стене мутное зеркало, и дверь в самом конце коридора, которая вела в шестиметровую кухоньку… Вот у этой самой двери Аня и увидела бабусю…

Она лежала на полу. Спиной к прихожей. Ее худенькие плечи, обтянутые вязаной шалью, были приподняты, словно она пожимает ими. Голова низко опущена на грудь, виден только седенький пучок на затылке. Ноги в коротких валеночках (у нее всегда мерзли ноги!) поджаты под себя.

— Бабуся, — шепотом позвала Аня и бухнулась на колени. — Бабусечка…

Элеонора Георгиевна не пошевелилась.

Аня, не вставая с колен, на четвереньках поползла к лежащей на дощатом полу бабусе. Расстояние до нее было небольшим, метра три, но у Анны все никак не получалось его преодолеть. Ей казалось, что ползет она очень быстро, так быстро, что штаны на коленях изорваны вдрызг, но добраться до разнесчастной кухонной двери у нее все не получалось…

Наконец, она приблизилась к сухонькому телу так близко, что смогла дотянуться до острого бабусиного плеча. Аня обхватила его ледяными пальцами, потрясла, потянула на себя…

— Бабусечка, вставай, простудишься, — зашептала Аня, приблизив губы к прикрытому седыми прядями Лининому уху. — Вставай же…

И она резко дернула бабусю на себя.

Тело старушки перевернулось и с глухим стуком шмякнулось на спину.

Аня отпрянула. Она увидела пустые бабусины глаза, скрюченные пальца, перекошенный рот. Глаза, пальцы и рот мертвого человека.

Бабуся умерла!

Не может быть! Почему? Как же теперь она будет жить без своей бабуси? Кто, кроме бабки Лины, назовет ее «Девочкой»? Кто угостит вареной сгущенкой? Кто расспросит, пожалеет, посоветует?

Аня заскулила, неумело гладя старушку по мягким, как пух, волосам, по сухоньким плечикам, по морщинистым рукам. Она склонилась над ее бледным лбом, чтобы поцеловать на прощанье, как вдруг замерла… Она увидела нож, торчащий в плоской, почти девичьей, груди Элеоноры. Нож? Аня не верила своим глазам. Что может делать холодное оружие в груди безобидной старухи. И ладно бы ширпотребовский кухонный нож или самопальный тесак, но тот, что торчал в бабусиной груди, был совсем другой породы. Аристократ! Красавиц! Произведение искусства! Элегантная рукоятка из желтого металла, выполненная в форме обвитого змеей дерева. Крона (навершие ножа) облита зеленой эмалью, тело змеи так искусно обработано алмазом, что каждая чешуйка сверкает, а ее преувеличено большие глаза переливаются драгоценным блеском — каждый из них был ничем иным, как камнем, наверное, изумрудом. Единственное, что портило красоту кинжала, так это кровь, капли которой попали на сверкающее тело змеи…

Значит, бабуся не умерла — ее убили! Аня истерично всхлипнула и резко отползла от тела. Убили! Безобидную старую женщину зарезали антикварным кинжалом! Такого не бывает!

Аня все пятилась, быстро перебирая ногами, и никак не могла оторвать взгляда от загадочно сверкающего змеиного глаза, будто парящего над трупом старой женщины. Наконец, она ткнулась спиной во входную дверь. Добралась! Теперь бежать отсюда. Скорее! Аня начала медленно подниматься с колен, она почти их разогнула, она даже успела вцепиться в ручку двери, не успела только покинуть квартиру, потому что в тот миг, когда она собралась это сделать, тишину разорвал пронзительный телефонный звонок.

Сердце Ани содрогнулось и ухнуло в пропасть. Не может быть! Этого не может быть! В квартире нет телефона! Но откуда тогда этот трезвон? Слишком громкий, чтобы раздаваться из другой квартиры. И слишком настойчивый, чтобы его проигнорировать… Как загипнотизированная, Аня пошла на звук, делая осторожные шаги в сторону комнаты.

Телефон стоял на тумбочке, что в самом углу спальни. Такой же старый, как все здесь: как мебель, ковры, книги. Дряхлый телефон на дряхлой тумбочке. Только раньше его не было. Или был, но бабуся его прятала. Вопрос — зачем?

Дрожащей рукой Аня подняла трубку.

— Ало, — хрипло произнесла она. — Ало.

— Элеонора Георгиевна? — прошелестел кто-то на другом конце провода. Не ясно, мужчина или женщина.

— Нет.

— А можно ее? — вкрадчиво попросил голос.

— Нет.

— Почему?

— Она умерла, — выдохнула в трубку Аня, после чего рухнула на пол, потеряв сознание.

Ева

Ева припарковала свой огромный черный джип у самого подъезда. Она всегда так делала, ей было плевать на то, что ее внедорожник перекрывает проезд другим машинам, пусть, где хотят, так и проезжают, а она не намерена пачкать свои роскошные сапожки от «Гуччи» в грязи.

Она выбралась из автомобиля, включила сигнализацию и прежде чем зайти в подъезд, привычным жестом погладила хромированный бок своего джипа. Ева его обожала. Пусть ей все твердили, что эта махина не для нее, что такой элегантной утонченной даме больше подойдет «БМВ», «Порше», «Ягуар», «Лексус» но она так считала, Ева была на сто процентов уверена, что мощный черный «Рендж Ровер» именно ее автомобиль. А все эти «Порши» и «Ягуары» для глупых блондинистых сучек, скороспелых жен нуворишей, что ни черта не понимают в жизни. Ева и сама была блондинистой сучкой (пардон, сукой, отпетой сукой), но далеко не глупой. С такими мозгами, как у нее, можно было поступить в престижный институт, защитить диссертацию, сделать карьеру, но Ева не собиралась тратить свою молодость на такие глупости… Она и без аспирантур знала, как добиться успеха в жизни. Главное, не расслабляться: не показывать своих страхов, опасений, слабостей, еще надо уметь врать, изворачиваться, бить по больному, не брезговать подлостью и быть всегда красивой. Все! Больше умной женщине никакие навыки не нужны, кроме, разве что, досконального владения техникой секса…

Вот чем-чем, а этой техникой она владела в совершенстве. Она знала, как раззадорить, соблазнить, ублажить. Еще знала, как вытрясти из раззадоренного, соблазненного, ублаженного большие бабки. Все, чем она владела, за исключением квартиры, доставшейся ей от бабки, все это — брюлики, гардероб, машина, техника, новый бюст — ей подарили ее козлики (только так она называла своих любовников). Мужики Еву боготворили. За магнетизм, сексуальность, раскрепощенность, за стиль, красоту, стервозность, наконец. Но особенно, конечно, за красоту. Ева была не просто хороша собой, она была прекрасна… Как скандинавская богиня. Высокая, длинноногая, с копной платиновых волос и васильковыми глазами, она неизменно вызывала восхищение. У нее было много романов, каждый из которых приносил ей немалую выгоду, но ни один роман не закончился свадьбой. И не потому, что ей не предлагали выйти замуж, отнюдь… Просто Ева терпеть не могла условности, ненавидела ограничения и, что греха таить, презирала мужчин. К женщинам она, впрочем, тоже особой симпатии не питала, но разговор не об этом…

Зачем нужен брак, недоумевала она? На кой черт? Чтобы какой-то козел посадил тебя в клетку, пусть и золотую, и требовал бы послушания, верности, уюта в доме и отчета обо всех тратах. Нет, Еву, такая жизнь не привлекала…

Ей тридцать один. Хороший возраст, самый лучший: еще ничего не висит, ни морщится, не седеет, не выпадает, но уже пожила, уже личность. И капиталец нажит не слабый. Еще пару годков, и можно будет послать всех этих разновозрастных богатых козлов к чертовой матери, открыть своей дело и зажить припеваючи, снимая себе на субботние вечера юных кобельков…

Ева вошла в подъезд, поигрывая ключами, прошествовала к лифту. Мимо нее, привычно бурча ругательства, просеменила соседка — генеральша Астахова, старая грымза, единственная оставшаяся из прежних жильцов. Остальных всех расселили ушлые бизнесмены, возжелавшие жить в центре, выкупив у отставных вояк их обветшалые хоромы. Из старой гвардии только Астахова осталась да сама Ева, генеральская внучка.

— Проститутка чертова… Опять свою тачку посередь дороги поставила, — прокаркала Астахова, выглядывая на улицу. — Сколько ж можно повторять…

— Иди в жопу, старая карга, — весело сказала Ева, заходя в лифт.

Еву забавляла старухина ненависть и это ее вечное ругательство «проститутка чертова», будто сейчас кого-то этими словами обидишь? Тем более, проституткой Ева не была никогда. Профессиональная любовница, вот как она себя называла. Любовница! А не какая-то там шалава, пусть и высокооплачиваемая…

Лифт поднял Еву на второй этаж. Она вышла на чистенькую, вылизанную приходящей уборщицей лестничную клетку, подошла к двери своей квартиры, отперла ее и вошла, с удовольствием вдыхая привычный запах отчего дома. Как же давно она здесь не была! Целых три дня… Да, Ева тосковала по своей милой квартирке, как другие тоскуют по родителям, детям, мужьям, и совсем не могла спать вне своей спальни, по этому она редко оставалась у любовников больше чем на сутки. В этот раз пришлось сделать исключение. Уж больно козлик был щедр… И шубку из шиншиллы подарил, и сумочку «Луи Витон», и сережки с изумрудами, сережки, правда, придется вернуть в магазин, потому что изумруды Ева терпеть не могла, но это, в конце концов, мелочи…

Ева вошла в кухню, бросила на пол свое новое манто, включила любимый диск «Бах и звуки океана», налила в рюмку пятьдесят граммов перцовки, залпом выпила, занюхала комнатной орхидеей. Если бы кто-то из знакомых увидел, как светская львица Ева Новицкая хлещет плебейскую настойку, да еще и не закусывая, не поверил бы своим глазам, потому что госпожа Новицкая пьет только коллекционное шампанское. На самом деле Ева его терпеть не могла, но, не смотря на отвращение, пила, и не только для имиджа, но еще и потому, что крепкие напитки кружили голову, а «шипучка» позволяла оставаться трезвой.

Налив в стопку еще немного настойки, и прихватив со стола задубевший кусок медового кекса, Ева отправилась в гостиную. Там, удобно устроившись на мягком диване, она одним глотком выпила перцовку, закусила сдобным сухарем, после чего с удовольствием осмотрелась. Хороша у нее квартирка, ничего не скажешь! Шикарная «трешка» в старинном доме, с эркером, высоченными потолками, настоящим дубовым паркетом и даже колоннадой. Конечно, в эту стодвадцатилетнюю старушку пришлось вложить кучу денег (одна новая канализация во сколько встала, не говоря уже о реставрации паркета и замене окон!), но результат того стол… Честное слово, стоил! Квартира теперь была, чудо, как хороша… И, самое главное, не похожа не все эти однотипные модерновые хаты в стиле хайтек, напичканные пластиком, винилом, стеклом и уродскими светильниками. Евина квартира была другой: на стенах ткань, на полу дуб, на потолке лепнина с позолотой, вся мебель из натурального красного дерева, а аксессуары из бронзы или антикварного фарфора…

Даже страшно подумать, что когда-то она хотела весь этот хлам (тогда она еще не видела разницы между старьем и стариной) выкинуть на помойку… Было это семь лет назад, когда она только-только стала полновластной хозяйкой этой шикарной, но жутко запущенной квартиры, и не знала с чего начать, дабы привести ее в божеский вид. Все выкину, думала она, сдувая пыль с пузатого херувима, что стоял на жутком комоде в углу гостиной, все под чистую, а вместо этого безобразия поставлю шкаф стенли и кровать с водяным матрасом. Помнится, она даже вытащила из квартиры журнальный столик с гнутыми ножками и собралась нести его на помойку, но, на счастье, по дороге ее перехватил какой-то чудной очкастый старик и предложил за него немыслимую сумму в долларах. Ева, естественно, не продала, она всегда была девушкой практичной, вместо этого она отправилась к знакомому антиквару, который оценил кривоногий столик в два раза дороже.

С того памятного дня прошло больше семи лет, но до сих пор Ева помнит, с каким восторгом она вернулась в свою захламленную квартиру, с какой нежностью пробежала пальцами по лакированной поверхности комода (середина XVIII века, как оказалось), с каким трепетом стерла пыль с херувима, с какой неожиданной радостью осознала, что все эти вещи, принадлежащие некогда русским аристократам, теперь ее, и с какой непоколебимой уверенностью решила — она с ними никогда не расстанется!

Слово своей оно сдержала: ни одна мелочь, даже самая бросовая (паршивенькое начало XX века) не покинула этой квартиры. Даже глупая конфетница из горного хрусталя, которой она не очень дорожила, осталась стоять там же, где стояла всегда — на буфете. В принципе, и сам буфет ей не сильно нравился, уж очень был громоздок, но и его она не собиралась продавать. Не говоря уже о кривоногом столике, ее любимце, на котором так хорошо смотрелся белый ретро-телефон…

Вдруг телефон зазвонил. Да так неожиданно громко, что Ева поперхнулась кексом, который машинально жевала.

— Вот хрень, — выругалась она сквозь зубы и, стряхнув с губ пахнущие медом крошки, взяла трубку. — Алло!

Ей никто не ответил. Из трубки доносилось лишь легкое потрескиванье и далекая музыка.

— Что за е-кэ-лэ-мэ-нэ? — рявкнула Ева в мембрану. — Але!

Опять молчание. И когда Ева уже собралась бросить трубку, на том конце проводы неожиданно отчетливо прозвучало:

— Старуха умерла!

Эдуард

Эдуард Петрович, покряхтывая, влез в салон своей машины. Пыхтя и вытирая пот крахмальным платком, уселся. Поерзав на сидении, принял удобное для его грузного тела положение, откинулся на спинку, закрыл глаза. Надо худеть, в очередной раз подумал он, иначе до шестидесяти не дотянуть. На красоту фигуры плевать, не до красоты нынче, в его возрасте главное здоровье, которое, как известно, не купишь… К сожалению… Иначе у Эдуарда Петровича было бы самое лучшее, самое молодецкой здоровье, потому что он был дьявольски богат.

— Куда едем, Эдуард Петрович? — мягко спросил водитель, повернувшись к боссу всем корпусом, он знал, что старик любит, когда ему смотрят прямо в глаза.

— Давай в контору, — буркнул Эдуард, расслабляя ремень на брюках. Ему тяжело было сидеть с утянутым брюхом, вот и расстегнул, чтоб дышалось вольготнее. — Потом вернешься за Каринкой, сводишь ее к массажисту.

Каринкой он звал свою любовницу Карине, королеву красоты Армении, приехавшую в столицу дружественной России для того, чтобы стать звездой. Звездой она, понятное дело, не стала, в Москве таких королев пруд пруди, зато отхватила себе богатого, доброго, а, главное, совсем не требовательного любовника. Единственное, на чем наставил Эдуард, так это на порядочности: то есть, не красть, не врать, не изменять. Еще не пытаться «залететь» и не требовать регистрации отношений. Хочешь детишек и штампик в паспорте — ищи другого, а Эдуард Петрович в этом не помощник: слишком стар и слишком мудр, чтобы поверить в то, что голозадая молодуха полюбила его за красивые глаза, а не за счет в Цюрихском банке… К тому же, Эдуард уже был когда-то женат (супружница его, к сожалению, умерла молодой), и дети у него имелись (эти, не знай, к счастью или к сожалению, живы, здоровы), но ни жена, ни дети не сделали его настоящим семьянином. Он всегда был одиночкой. Волком-одиночкой! Вульфом, именно такое «погоняло» дали ему на зоне, и именно так (за глаза, конечно) его называли до сих пор.

Сидел Эдуард Петрович три раза. Первая ходка была по малолетке, вторая уже в зрелом возрасте, третья сразу за второй. Освободившись в последний раз, Вульф поклялся себе больше не попадаться. Клятву сдержал, хоть для этого и пришлось пойти на пару заказных убийств.

Когда он сидел во второй раз, умерла его жена, и дети, пацан и девчушка, остались на попечении его матери, женщины бескомпромиссной, волевой, властной, именно она запретила ребятам видеться с отцом, потому что такой отец, по ее же словам, детям не нужен. И дети согласились, они соглашались со всем, что вдалбливала им бабка… Эдуард вспомнил, как попытался однажды поговорить со своей дочерью. Было это давно, девчушке только-только исполнилось двенадцать, а он всего месяц, как «откинулся» во второй раз. Эдуард подошел к девочке, когда она возвращалась из школы (было двадцать пятое мая, последний звонок, и малышка, помнится, была разряжена в банты и парадную форму), сказал, что он соскучился, что хочет чаще видеть, что, не смотря ни на что, любит их с братом и мечтает с ними воссоединиться… И что же ответила на это его малолетняя дочура, его любимая, дорогая девочка? А девочка ответила так: «Ты вор и убийца. Я тебя ненавижу!». А потом еще добавила, что если он попробует подойти к ней еще раз, она вызовет милицию и скажет, что отец пытался ее украсть…

Эдуард Петрович больше с дочкой не виделся. И с сыном тоже, потому что его мамаша, узнав о той встрече, срочно приняла меры: отправила детей на все лето в пионерский лагерь.

А по осени Вульф опять загремел в тюрягу.

Чудны дела твои, господи! Всего двадцать лет назад он был «вором и убийцей», а теперь солидный бизнесмен, глава концерна «Голд-трейд», миллионер, меценат и, что самое чудное, кандидат экономических наук…

Эдик покрутил перстень на толстом безымянном пальце (золото, бриллианты, большой изумруд в центре), он любил его крутить, чтобы полюбоваться игрой камней, но делал это только наедине с собой, потому что, стоило повернуть печатку, как под ней тут же обнаруживалась татуировка. Сделал, дурачина, по молодости, а теперь прикрывай… Конечно, можно ее вывести, как он уже вывел три наколки: на груди, плече, запястье, но на пальце, говорят, особенно больно, а боли Эдик боялся…

— Эдуард Петрович, — подал голос шофер Шурик, — вы не забыли про сегодняшнюю поездку к врачу?

— Помню, — скупо улыбнулся Вульф. — Только, не уверен, что поеду…

— Карина побьет дома все вазы, если узнает…

Эдуард расхохотался — Шурик прав, Каринка переколотит в особняке всю керамику, узнав, что ее любовник отказывается делать себе липосакцию, на которую она его месяц уговаривала. А началось все, когда она узнала, что Эдик решил похудеть при помощи диеты. Кто в наше время голодает, кричала она, выкидывая в окно его завтрак (черствый рогалик, яблоко и тарелку шпината)! Только фанатики, дураки и бедняки! Богатые же люди, желающие похудеть, идут к пластическому хирургу, который под наркозом удаляет лишние жиры за пару часов! Три штуки баксов и ты строен, как кипарис! Заодно и мне нос укоротим…

Поначалу Эдик с любовницей согласился. Хорошая же идея! Вшивые три штуки и пара часов безмятежного сна, зато какой результат! Но потом, когда увидел по телевизору, как проходит эта операция (оператор, снимавший ее, хлопнулся в обморок, не дождавшись окончания), категорически отказался идти на такие муки. На них способны пойти только женщины и артисты! Нормальный мужик такого издевательства над собой не выдержит… Но Каринка не отступала, с истинно восточным упорством она изо дня в день превозносила возможности современной пластической хирургии, перемежая восторженные речи упреками в трусости и заверениями в том, что худым она будет его любить еще сильнее.

В итоге Эдик сдался: пообещал сходить на консультацию к специалисту. Завтра же. И вот уже завтра, а идти что-то не хочется…

Черт побери! Неужели в начале XXI века ученые так и не придумали ничего лучше, чем изуверская операция? Неужто для того, чтобы сбросить каких-то сорок килограммов надо либо жрать траву и с утра до ночи колбаситься в тренажерке, либо ложиться под нож хирурга-пластика? Похоже, что так, потому что ни кодирование, ни био-добавки, ни массаж Эдуарду Петровичу не помогали…

От грустных мыслей о лишнем весе отвлек телефонный звонок. Эдуард Петрович, сопя словно гайморитчик, полез в нагрудный карман за мобильным, достал его и, не глядя на определитель, поднес телефон к уху.

— Да, — рыкнул он в трубку.

— Эдуард Петрович? — вкрадчиво спросил некто на другом конце провода.

— Я самый. Что вам?

— Мне ничего… — сдавленный смешок. — Просто я хочу сообщить вам нечто важное…

— Короче, — гаркнул он, теряя терпение.

Повисла недолгая пауза, потом тот же вкрадчивый голос торжественно произнес:

— Старуха умерла!

Елена

Елена Бергман бросила на стол свой кейс, стремительным шагом прошла к окну и рывком открыла форточку (не смотря на то, что в офисе был установлен суперсовременный кондиционер, она любила проветривать помещение по старинке). Когда морозный воздух проник в помещение, она подошла к любимому кожаному креслу с широкими подлокотниками и с наслаждением в него опустилась. Сейчас посижу минут пять, сказала себе Елена, а потом опять за работу. Конечно, не мешало бы перекусить, но на обед времени нет, потому что в четыре у нее пресс-конференция, а к ней еще надо подготовиться…

Дверь кабинета резко распахнулась и на пороге возникла Ленина секретарша Любочка.

— К вам пришли, — доложила Любочка, прикрывая за собой дверь.

— Кто?

— Тот скользкий тип из аппарата президента, которого вы вчера выгнали…

— Гони и сегодня, — решительно сказала Елена.

— А это ничего? Все же из аппарата…

— Так не сам же президент, — пожала плечами Елена, — так что гони смело. Скажи, я занята и освобожусь только на той неделе…

Любочка деловито кивнула своей аккуратно подстриженной головкой и вышла. А Елена тут же переместилась из кресла на стул — похоже, отдых закончился на четыре минуты раньше. Она включила компьютер, открыла файл с заготовленной речью (самолично написанной, никаких спичрайтеров она не признавала), пробежала текст глазами и осталась им довольна… Лучше бы получилось только у Жириновского, но с ним никто не сравниться.

Елена достала из стола папку с бумагами, разложила их, намереваясь просмотреть, но взгляд ее неожиданно наткнулся на плакат, висящий на стене. На нем была изображена она, Депутат Государственной Думы Елена Бергман, красивая пятидесятитрехлетняя женщина с серьезным лицом и отличной фигурой. Этот плакат повесила на стену Любочка, ей очень нравилось, как начальница на нем смотрится, самой же Елене фотография казалась неудачной, потому что была явно заретушированной. Где мои мешки под глазами, спрашивала она у себя самой, только у глянцево-бумажной, где морщины, родинки? Конечно, без них она выглядит на десять лет моложе, но это уже не она… Елена никогда не скрывала своего возраста, не пыталась казаться моложе, чем есть, она не делала подтяжек (хотя в мире политики даже мужчины не брезговали пластикой) и даже волос не красила, оставляя свой стильный ежик седовато-пепельным… И при этом умудрялась отлично выглядеть, только на свои полные пятьдесят… За это ее обожали женщины предпенсионного возраста, именно они вознесли Елену на политический олимп.

Дверь в кабинет опять распахнулась, но на этот раз на пороге возникла не Любочка, а стройный, высокий мужчина очень импозантного вида: в отличном итальянском костюме, шелковой рубашке, с гладко зачесанными каштановыми волосами и тонкими усиками над чувственным ртом.

— Душечка, — промурлыкал он, приближаясь к Елене с распростертыми объятиями. — Здравствуй, моя дорогая…

— Привет, — весело поздоровалась с пришедшим «душечка» и дала себя облобызать. — Как спал?

— Отлично. Просто отлично, — заверил он, после чего уселся в кожаное кресло и добавил. — Рюмка бренди на ночь — лучшее средство от бессонницы. Рекомендую.

— Я, Алекс, бессонницей не страдаю, ты же знаешь…

— Ты просто не спишь, — закончил за нее Алекс.

— Потому что мне жалко тратить время на сон.

— Леночка, в нашем возрасте спать надо, как можно больше, это я тебе, как врач говорю…

— Ты мне это и двадцать лет назад говорил, а тогда нам было только по тридцать с небольшим…

— Неужели нам сейчас по пятьдесят с хвостом!? — притворно удивился Алекс. — Не может быть! Я себя чувствую, как максимум, на двадцать пять!

Елена невольно рассмеялась, только Алекс мог пустой болтовней поднять ей настроение. Наверное, именно по этому она и вышла за него замуж.

— Вечером мы идем на прием, — строго проговорил Алекс, мигом став серьезным. — Надеюсь, ты не забыла?

— Забыла, — созналась Елена. — А можно не пойти?

— Нельзя, — отрезал он, иногда Алекс мог быть непоколебимым. — Прием дают в твою честь, не придти, значит, смертельно обидеть хозяина. А тебе, лучше, чем мне, известно, что он финансирует вашу партию…

— Ладно, я приеду, только с опозданием.

— Естественно. — Алекс широко улыбнулся, сверкнув отличным фарфором. — Королевы должны опаздывать.

— А про то, что точность, вежливость королей, ты забыл?

— Пережитки прошлого, — махнул своей аристократичной ладонью Алекс. — А мы-то с тобой люди современные…

Елена кивнула, да, они люди современные, иначе она не смогла бы позволить мужу сидеть дома и не работать, а она позволяла, потому что те деньги, которые он зарабатывал в своей больнице, были настолько ничтожны, что их хватало только на хлеб и туалетную бумагу. По этому, на семейном собрании было принято решение — на жизнь будет зарабатывать Лена, у нее это отлично получается, а хозяйством займется Алекс. К счастью, Бергмана его положение домохозяина совсем не унижало, он с большой охотой занимался домашними делами: нанимал прислугу, давал ей задания на день, решал, какие покупки надо сделать, когда оплатить счета, чем накормить жену и когда сводить их любимую собаку Дульцинею (Дулю) к ветеринару.

— Чем сейчас займешься, дорогой? — ласково спросила Лена, любуясь дымчатыми глазами мужа.

— Поеду к маникюрше — не могу же я явиться на прием с запущенными ногтями… — Он придирчиво осмотрел свои безупречные руки и, судя по всему, остался ими не доволен. — Просто не могу!

— А потом?

— Заскочу в магазин «Флора», приценюсь к пальмам, мне кажется, у нас в холле не хватает яркого зеленого пятна… Как считаешь?

— Целиком доверяю твоему мнению.

Алекс лучезарно улыбнулся, встал с кресла, подошел к супруге и смачно поцеловал ее в не накрашенные губы.

— Ты у меня умница.

— По этому ты на мне и женился…

— Нет, женился я на тебе, потому что знал, что в один прекрасный день ты станешь известным политиком, начнешь зарабатывать большие деньги и избавишь своего любимого мужа от постылой обязанности ходить на службу…

Лена от души рассмеялась, оценив шутку. А это была шутка, потому что когда они поженились (а произошло это двадцать лет назад), ничто не предвещало ее успеха. Елена тогда была обычной учительницей истории, проживающей в общежитии, к тому же не очень здоровой после неудачной операции и очень нелюдимой после болезненного разрыва с любимым…

Они познакомились в поликлинике, куда Лена пришла на прием к гинекологу, и где Саша (тогда он называл себя именно так) работал рентгенологом, она подошла к молодому врачу, чтобы спросить, где шестьдесят шестой кабинет, он не только подсказал, но и проводил, пока ждали очереди, разговорились, потом Алекс напросился к ней в гости, на следующий день уже без просьб пришел к ее дому с цветами, еще через день остался ночевать, а спустя месяц они подали заявление в загс.

Так Елена Паньшина стала женой Александра Бергмана и, не смотря на пророчества коллег и приятелей, ни разу об этом не пожалела. Да, ей все твердили, что он слишком хорош, слишком расфуфырен, слишком беспечен, чтобы стать хорошим мужем. Он будет тебе изменять, вопили подружки-училки, с завистью рассматривая ее свадебные фотографии. Он тебя бросит, ради молодой, глупой, сексуальной! Одумайся! Он тебе не пара! А Лена в ответ только смеялась, потому что была уверена в том, что именно Алексе больше, чем кто бы то ни было, подходит ей в качестве супруга. И не потому, что так сильно любила своего новоиспеченного мужа, нет, она относилась к нему с большой симпатией, но и только, просто в лице Алекса она нашла идеального партнера для жизни: веселого, беспечного, остроумного, яркого, общительного, цельного, такого, какого она всегда мечтала видеть рядом с собой. А если он бросит ее, ради молодой, глупой и сексуальной, так что ж, значит, такова судьба. После ужасного разрыва со своей единственной любовью, Лена поклялась себе больше из-за мужчин не страдать.

Но к удивлению завистников и самой Елены Алекс оказался прекрасным мужем. Он отлично готовил, сам себе стирал носки, любил бегать по магазинам и наводить уют в их шестнадцатиметровой комнатке. Еще ему нравилось принимать гостей, по этому в их хибаре постоянно толклись люди, обожал вечеринки, танцы, пикники, гулянья, и Елену это нисколько не раздражало. Конечно, денег молодым катастрофически не хватало, потому что еженедельные банкеты, устраиваемые Алексом для друзей, сжирали весь семейный бюджет, но это Лена считала не поводом для скандала. В конце концов, она видела, за кого выходила замуж…

Вот что ее действительно удивило, так это то, что Алекс ей не изменял. То есть, не просто ни разу не был уличен в адюльтере, но даже не дал повода для ревности. Это было просто непостижимо, потому что Алекс был чрезвычайно хорош собой, обходителен, мил, остроумен, и очень нравился женщинам, к тому же имел постоянную потребность в сексе из-за того, что после страшной операции по удалению матки Елена была к постельным играм равнодушна…

Но не это было самым ужасным. Самым ужасным было то, что Елена не могла иметь детей. Ей-то было уже все равно — давно смирилась — а каково Алексу? Жить с женщиной, не способной подарить ему наследника? Тем более, он очень любил детей, особенно маленьких девочек, как-то он ей даже признался, что всегда хотел иметь дочку, которую звали бы Ингрид. Ингрид Бергман, как его любимую актрису.

Как оказалось, и это препятствие не смогло разбить их семейную лодку. Алекс быстро смирился со своей бездетностью и вместо дочки Ингрид завел собаку Дулю. Ко всему прочему, в середине девяностых Елена занялась бизнесом, стала хорошо зарабатывать, и у Алекса появилась возможность ежесезонно обновлять гардероб, коллекционировать сигары, книги, запонки, играть в гольф, путешествовать, встречаться с интересными людьми. Короче говоря, он был катастрофически занят, а при такой занятости о детях и думать некогда.

А тут еще Елена занялась политикой, и Алекс из мужа обычной богатой женщины, стал супругом известной личности. Его фотографировали вместе с женой, брали у него интервью, приглашали на телевидение. Он стал так же популярен, как и его супруга, потому что он был умен, красив, остроумен, а самое главное, благороден, ведь не каждый мужчина останется рядом с женщиной, не способной иметь детей…

Пока Елена размышляла об этом, Алекс подошел к зеркалу, пригладил свои и без того безупречные волосы ладонью, одернул пиджак, поправил галстук. Он всегда тщательно следил за собой, а в последнее время стал особенно придирчив к внешнему виду: во-первых, в эго возрасте нельзя позволять себе распускаться, а во вторых, его в любой момент могут сфотографировать.

— Алекс, тебе пора подкрасить волосы, — спокойно сказала Лена, подходя вплотную к мужу. — На висках уже видна седина.

— Да, я заметил, завтра же иду к парикмахеру, — так же спокойно ответил он. Алекс не считал зазорным подкрашивать волосы, делать пиллинг, массаж, педикюр, он даже подумывал о вживлении в лицо золотых нитей, но об этом он пока супруге не говорил. — Кстати, не желаешь, чтобы я записал к нему и тебя?

— Нет, спасибо, меня устраивает моя парикмахерша.

— Ну как знаешь, как знаешь… Только мой брадобрей Жоржик мигом бы уговорил тебя на колорирование… — Его глаза озорно сверкнули. — В экстремально красный… Стала бы клевой чувихой, за такую бы даже панки проголосовали…

— Только этого мне не хватало! — Елена, шутя, подтолкнула мужа к двери. — Иди уже в своей маникюрше, мне работать надо.

— Слушаюсь и повинуюсь, — Алекс дурашливо поклонился и, пятясь, покинул комнату.

Когда за ним закрылась дверь, Елена, все еще улыбаясь, прошла к окну. Встала у форточки, подставила лицо колючему зимнему ветру, собрала пальцем снежинки, упавшие на раму, и слизнула их. Дурацкая привычка есть снег осталась с детства (ох, как ругала ее за это мама), и до сих пор госпожа Бергман не могла до конца от нее избавиться. Нет, нет, да пожует белые ледышки, и теперь ее за это ругает муж…

Лена высунула руку в форточку, подставив ладонь под медленно падающие снежинки… Вдруг в груди что-то кольнуло. Да так больно, что перехватило дыхание. Елена испуганно схватилась за сердце — неужели инфаркт? Все может быть, тем более, она так много работала в последнее время… Но только она подумала об этом, как боль прошла. Бесследно. Не осталось даже покалывания, лишь легкое томление и какое-то беспокойство. Значит, не инфаркт. Тогда что?

Ответ пришел тут же. Вместе с телефонным звонком. Стоило только ее аппарату затрезвонить, как она поняла: ей не обязательно брать трубку, чтобы узнать, что именно ей хотят сообщить. Она уже знала. Чувствовала. Предвидела.

Елена глянула на разрывающийся телефон и прошептала:

— Старуха умерла!

Анна

Аня сидела в маленькой кухоньке, прижавшись спиной к дребезжащему боку холодильника «Днепр», и ничего невидящим взглядом смотрела в стену. Перед ней на облезлом кухонном столике стоял стакан с водой и пузырек валерьянки. Сумка с уже ненужными продуктами (любимой бабусиной сгущенкой, колбасой, маслом, рисом) валялась поодаль. Аня понимала, что надо бы поднять, но ей совершенно не хотелось двигаться. На нее навалилась какая-то страшная усталость. Врач сказал, что это последствие шока и что скоро оно пройдет, но пока что-то не проходило…

В принципе, Анну уже допросили и отпустили на все четыре стороны, чтобы не мешала работать следственной бригаде, но вместо того, чтобы унести ноги из этой ужасной квартиры, она потихоньку пробралась в кухню (для этого пришлось перешагнуть через ноги мертвой бабуси), забилась там за холодильник и замерла. Умысла в ее действиях не было никакого: они не собиралась подслушивать или подглядывать, ей просто хотелось посидеть в своем любимом закуточке, ведь именно на этом табурете, прислонившись спиной к холодильнику, она обычно сидела, когда они с бабусей пили чай… Или когда бабка Лина читала вслух свою любимую книгу «Ярмарка тщеславия»… Или просто расспрашивала Аню о жизни — о своей она никогда не рассказывала…

Кухня была излюбленным местом их посиделок…

Анна шмыгнула носом и хотела уже, было, разрыдаться, как на пороге кухни показались два человека. Она узнала их, это были два милиционера, что приехали на ее вызов, одного, русоволосого здоровяка, насколько она помнила, звали Владимиром, а второго, маленького, чернявого, жутко злющего на вид, Стасом. Они были крайне увлечены разговором, по этому Аню не заметили.

— Я тебе, Стасевич, говорил, что это не простая бытовуха, — горячился Володя. — А ты, подумаешь, старушку почикали, подумаешь, старушку почикали… Эх ты, Шерлок Холмс хренов!

— Я же не знал, что кинжал, которым ее почикали, антикварный, — обижено буркнул Стас.

— Не знал ты… Да по нему сразу видно… Я, конечно, в антиквариате тоже не разбираюсь, но сразу понял, что ножичек старинный. И явно дорогой. Отсюда можно сделать два вывода: первый, нож был принесен убийцей с собой, потому что в этой халупе нет ничего дороже вот этого холодильника, и второй, убийца человек небедный, раз может себе позволить умертвлять старушек раритетными кинжалами…

— Не обязательно. Он мог просто не знать, какова ценность кинжала…

— Да одного взгляда достаточно…

— Это тебе достаточно, — не желал сдаваться Стас, — а убийца, может, нашел его в помойке…

— Ты к чему клонишь, мать твою?

— К тому, что небедному человеку просто незачем убивать эту старушенцию! — рявкнул оппонент. — Я еще поверю, что к ней пьяница какой ворвался, чтобы пенсию украсть. Или бомжара, район-то неблагополучный…

— У нее четыре запора на двери. Через такой заслон ни один бомжара не прорвется…

— У старух склероз, вдруг забыла запереться?

— Ты разве не помнишь, что девчушка из собеса сказала? Она сказала, что бабулька всегда запиралась. — Володя ненадолго замолчал, видно, что-то обдумывал. — Странно это, а, Стасевич?

— Что именно?

— То, что бабка так баррикадировалась. Чего в этой халупе брать-то?

— Да уж, брать нечего, даже заначки никакой…

— Может, почистили уже?

— Не… В кошельке, он, кстати, лежит на видном месте, триста рублей. Для алкашей целое состояние…

— Слушай, а эта бабка свою квартиру никакой фирме не подписала? Знаешь же, сколько сейчас их развелось…

— Проверим, конечно, но, тебе не кажется, что аферисты выбрали бы более дешевое орудие убийства, например, яд или газ.

— Кажется, — уныло согласился Володя. — А что говорят свидетели?

— В основном мычат, потому что дом на половину заселен алкоголиками…

— А та любопытная старушенция с первого этажа, Богомолова, кажется? Она, вроде, соловьем заливалась…

— Еще бы по теме заливалась, тогда бы ей цены не было! На самом деле ни черта она не видела, потому что из квартиры она не выходит — простуды боится, глазка на двери не имеет, а окна у нее смотрят на так называемый задний двор. Единственное, что мы от нее узнали, так это то, что Элионора Георгиевна въехала в эту квартиру не так давно, толи пять лет назад, то ли шесть, но это мы еще выясним, причем, въехала с одним чемоданом, то есть, все это барахло осталось от прежних хозяев…

— Беженка что ли?

— Нет, коренная москвичка, опять же, если верить соседке.

— А паспорт посмотрели?

— Паспорта, как раз, мы не нашли. В квартире вообще ни единого документика нет, то ли где в другом месте спрятала, то ли потеряла.

— Про родственников что-нибудь выяснили?

— Какие родственники? Тебе же девчонка из собеса сказала, что старуха была одинокой.

— Слушай, — неожиданно оживился Володя. — Тебе эта Анна Железнова не показалась чокнутой?

— Не то чтобы чокнутой, а какой-то приблаженной. Не от мира сего.

— Да уж! В нашем мире уже лет десять не носят таких пальто… Вроде молодая девка, а так себя запустила…

— А она не могла старушку замочить, как ты думаешь?

Аня закусила губу, чтобы не вскрикнуть — она никак не ожидала такого обвинения.

— Сначала я именно так и подумал, — протянул Володя. — Но у девчонки алиби, его, конечно, еще надо подтвердить…

— И какое у нее алиби?

— В момент убийства, а совершено оно, если верить нашему эксперту, между 8-30 и 9-30 утра, гражданка Железнова была на другом конце столицы — получала аванс по месту работы… Свидетелей, как понимаешь, найдется куча…

Стас двусмысленно хмыкнул, после чего достал из кармана сигареты, спички и, присев на корточки, закурил.

— Необычное это убийство, — задумчиво проговорил он, выпуская дым через нос. — Не похожее на другие…

— Я бы сказал, убийство в стиле ретро, — меланхолично заметил Володя.

— Тебе тоже пришло в голову именно такое сравнение?

— Наверное, из-за этого дурацкого кинжала, кстати, надо пробить у антикваров, какова его рыночная стоимость…

— Мне кажется, дело не только в кинжале. Просто сейчас так не убивают… — Он нервно стряхнул пепел с сигареты. — Вспомни, сколько мы дел вели (заказухи я в расчет не беру, там другое), а все одно и тоже… Грабят — убивают, насилуют — убивают, завидуют — убивают, перепьются, тоже убивают. Грязь, деньги, кровища, похоть! Но на моей памяти нет ни одного убийства, похожего на это… Оно какое-то ненастоящее: чистенькое, прилизанное, даже элегантное … То ли книжное, то ли киношное, то ли лубочное…

— То ли ритуальное, — неожиданно перебил товарища Володя.

— Кинжал не ритуальный, обычный боевой, я узнавал у специалиста…

— Знаю, но он должен что-то символизировать, иначе старушку зарезали бы обычным кухонным ножом…

Володя хотел еще что-то добавить, но в тот момент, когда он открыл рот, из-за холодильника со страшным грохотом выпала Анна. Устав сидеть в скрюченном положении, она решила распрямиться, а, так как хорошо и ладно у нее ничего в жизни не получалось, то, меняя положение тела, она каким-то образом умудрилась зацепиться ступней за ножку, после чего полетела на пол, больно шмякнувшись лбом об батарею.

— Зрастье, — пролепетала Анна, неуклюже поднимаясь с колен. — Я вот тут задремала… Извините…

— Это что еще за явление Христа народу? Тебе куда было велено идти? — накинулся на нее Стас.

— Домой, — с дрожью в голосе ответила она.

— А ты чего тут сидишь?

— Я же говорю, задремала…

— А ну топай домой по бырому, пока я тебя в каталажку не упек…

Аня от страха задрожала, и, бормоча извинения, стала мелкими шажочками продвигаться к выходу.

— И сумку не забудь! — рыкнул Стас, сверкнув глазами, точно Зевс.

Аня послушно вернулась за сумкой, вцепилась в нее, как в спасательный круг, и бочком, бочком, бочком вышла в прихожую. На счастье, тело бабуси уже убрали (на полу остался только меловой трафарет), поэтому Анна беспрепятственно преодолела четырехметровое расстояние до двери, быстро распахнула ее и пулей вылетела на лестничную клетку.

До первого этажа добежала в считанные мгновения, но вместо того, чтобы выйти из подъезда и, как было велено, топать домой, Аня устало опустилась на заплеванную ступеньку, уткнулась лбом в стену и по-щенячьи заскулила. Вообще-то она не была плаксой, но сегодня что-то разнюнилась… Сначала от испуга начала рыдать, потом от растерянности, позже из-за жалости, а вот теперь от обиды… Да, ей было обидно! Но не потому, что на нее накричали и обозвали явлением Христа народу, к этому ей не привыкать, на нее кричали все, кому не лень, горько стало оттого, что ей некуда было идти. Конечно, жилплощадь у нее была и довольно большая (целых двенадцать метров), но комнату в коммуналке, в которой, к слову, она прожила всю жизнь, у нее язык не поворачивался называть домом. И причин этому было множество.

Первая — комнатенка была жутко неуютной, потому что до революции на месте Аниной обители был выход на черную лестницу, но в тридцатых годах лестницу решили забаррикадировать, а узкий длинный коридор с бетонным полом и подслеповатым оконцем у самого потолка сделать комнатой. Вторая — чтобы попасть в свои «покои» приходилось пересекать не только всю квартиру, но и кухню, а это просто ужасно потому, что вместе с тобой в них проникает и пар, и вонь, и гарь, и дым, и ругань злющих соседей. Третья, самая весомая — все то время, что она провела в стенах этой комнатенки Аня была несчастна. Конечно, она и в садике, и в школе, и в библиотеке, и даже в кино не ощущала себя особо счастливой, но дома, дома она просто задыхалась… Ее угнетала и вечная сырость, и непрекращающийся гам, и убогость обстановки, и отсутствие элементарного уюта, и вечные материна любовники, сменяющие один другого, и то, что когда эти любовники появлялись, ей приходилось ночевать в шкафу…

Последняя проблема исчезла, когда мать умерла, но легче от этого не стало, потому что все остальное осталось по-прежнему: и сырость, и убогость, и гам. Не так давно у Ани появилась надежда: ее соседка Агриппина Тихоновна привела в квартиру покупателя на свою комнату, и покупатель этот, окинув взором двухсотметровые дореволюционные хоромы, возжелал купить их целиком. Взамен предложил каждой семье по квартире на выселках. Обитатели коммуналки, коих насчитывалось восемнадцать человек, на предложение «благодетеля» отреагировали по-разному — кто-то тут же согласился, кто-то решил торговаться, на выселки им, видите ли, ехать не хотелось, кто-то отказался категорически, потому что обманут. В числе самых покладистых оказалась и Аня, да ее не особо слушали, потому что из ее клетушки потенциальный покупатель думал сделать кладовку.

В итоге, ничего у них с продажей не вышло, устав выслушивать нелепые требования жильцов, дяденька купил другую коммуналку, этажом ниже, сделал в ней ремонт и уже вселился, вместе с женой, родителями, дочкой, ротвейлером и крысой неизвестной сиамской породы.

Больше пока желающих приобрести их запущенную коммуналку не было, а Аня так надеялась… Иногда, когда от духоты и влажности она не могла уснуть, в ее воображении возникали такая картина: отдельная квартира (пусть на выселках, пусть однокомнатная, но отдельная) со светлой кухней, на окне занавески в горошек, непременно красные, на подоконнике герань, в углу стол, на нем солоночки, салфеточки, чашечки, блюдца, рядом табуретка, на табуретке она, на ее коленях кот… Все! Больше ничего Анюте для счастья не надо… Даже сотового телефона!

— Ты еще тут? — раздался над Аниным ухом грозный мужской голос.

Она вздрогнула и, замирая от ужаса, подняла глаза. Как она и ожидала, над ней нависал грозный милиционер Стас, тихонько спустившийся с четвертого этажа и вставший за ее спиной.

— Опять, скажешь, задремала?

— Ага, — глуповато улыбнулась она.

Он сокрушенно покачал головой и вполне миролюбиво спросил:

— Откуда ж ты такая взялась?

— Из собеса, — как всегда невпопад ответила Аня, но, поняв свою оплошность, поправилась. — Вернее из коммуналки.

— В коммуналке живешь?

— Ага.

— С мамкой что ли?

— Нет, мама умерла год назад.

— Извини.

— Да ладно, чего уж… — пробормотала она смущенно, смущенно, потому что никакой тоски по покойной родительнице она не испытывала, одно облегчение. — Не любили меня мамка, да и я ее не особо…

— А бабку любила?

— Очень, — с энтузиазмом воскликнула Аня. — Бабуся была очень добрым, отзывчивым человеком… Чистым ангелом… — видя недоверие на лице следователя, она пояснила. — Ведь именно она меня на работу устроила.

— Как это?

— Просто. Я, как школу закончила, в техникум пошла, но бросила, потому что мать мне велела на работу устраиваться, а я хорошо училась, даже отлично… — Говорила Аня сбивчиво, коряво, она не могла складно выражать свои мысли, но не из-за скудного словарного запаса (с самой собой она общалась прекрасно), а из робости. — Мать меня на винзавод устроила, чтобы я там водку воровала…

— Пила?

— Она нет, хахаль ее… — Она поморщилась, вспомнив сизую рожу материного сожителя. — Но я воровать не умею… И от запаха спирта у меня постоянно боли головные боли, так что пришлось уволиться… Потом я много работ сменила, но нигде долго не задерживалась, кому я такая нужна… Ни образования, ни внешности… Только на овощебазу или уборщицей, а там в основном пьянь, да не интересно мне…

— А где тебе интересно? — с улыбкой спросил Стас.

— Я учиться хочу, — выпалила Аня. — На дизайнера ландшафтов. Я природу люблю: деревья, травы, цветы, особенно цветы, но в моей комнате они не растут. Им свет нужен, а я даже днем с лампочкой сижу… — Она погрустнела, думы о несбыточной мечте всегда навевали тоску. — Короче, оказалась я безработной. Стояла на бирже. Вот пришла я как-то отмечаться, смотрю у крыльца бабулька стоит, миленькая такая, чистая, в соломенной шляпке, и улыбка добрая… Подошла она ко мне и говорит… Что же ты, дочка, такая молодая, и работу найти не можешь? А ей в ответ, образования нет, блата нет, воровать не могу, короче, все, что вам сейчас, ей рассказала. Вот она мне и предложила, давай, говорит, ты будешь за мной ухаживать. Хорошо платить не могу, но и работы, как таковой, не много. Продукты принести, газеты, лекарства, белье в прачку отнести, даже убираться не надо, я, говорит, сама могу… Я согласилась…

— Значит, ты не от собеса за ней ухаживала?

— Это сначала, но потом, бабуся мне говорит, тебе надо официально оформиться, про пенсию подумать и все такое… Отвела меня в собес, оказывается социальных работников не хватает, меня сразу и взяли…

— Давно ты ее знаешь?

— Почти год… Мы с ней очень подружились за это время…

— Ты говорила на допросе, что она была очень одинока, это значит, что ее никто не навещал?

— Почти никто. Разве что соседка, — Аня кивнула на дверь шестьдесят второй квартира, — наведается… Или старая подруга раз в квартал забредет…

— Что за подруга? — напрягся Сергей. — Как зовут?

— Как же ее зовут… — Аня свела брови, вспоминая имя бабусиной приятельницы. — Фамилия у нее еще такая благородная… А! Голицына! Она постоянно хвалилась своим аристократизмом… Она вообще была такая… ну… — Девушка пощелкала пальцами, подбирая достойное сравнение. — Нафталиновая что ли…

— Как так?

— Таких сейчас мало осталось, вымерли, наверное, но раньше я частенько встречала в наших старомосковских дворах подобных старух… Худые, прямые, надменные, на голове шляпка с истлевшей вуалеткой, на руках перчатки, на шее побитый молью писец… Над ними всегда дети смеялись, а мне их было жалко… — Анины глаза увлажнились, не иначе, решили за сегодня выплакать годовой запас слез. — Вот старуха Голицына из их числа.

— Имя не помнишь?

— Ее бабуся Ветой звала…

— Значит, или Лизавета или Виолетта, — резюмировал Стас. — Сколько раз ты видела старуху Голицыну в квартире покойной?

— Всего раза три. Тяжело ей, наверное, было через всю Москву в гости кататься, старая она была, как и Элеонора Георгиевна… — Аня в задумчивости поскрябала коленку. — Только не очень бабуся любила, когда Вета к ней приезжала… Как-то прихожу я к ней, а Голицына только ушла, я по запаху поняла, у нее жуткие духи, протухшие лет двадцать назад, и этот запах потом долго не выветривается… Так вот, пришла я, а бабуся грустная, спрашиваю, чем вас так эта Вета расстроила, а она мне отвечает: «Любит Ветка старое вспоминать, а не к чему!». Вот и все, больше ничего не добавила, но целый день хмурная ходила…

— При тебе они не ругались?

— Нет, были очень друг с другом милыми, но особой теплоты я в их отношениях не заметила… Уж очень они разные… Вета вся из себя аристократка: спесивая, надменная, а бабуся простая была женщина, душевная…

— Ты говоришь, теплоты не было… Тогда зачем больной старухе тащиться через всю Москву, чтобы повидать не очень приятного человека?

— Знаете, что я думаю? — взволнованно спросила Аня, и от волнения покрылась крупным потом. — Мне кажется, что Голицына ездила, чтобы продемонстрировать, что еще жива… Или проверить, не умерла ли Элеонора Георгиевна… Будто между ними соперничество какое было… По жизни… Вот и в смерти решили посоперничать.

— Антикварные вещи у Голицыной были, не знаешь? Может, говорила что-то…

— Когда-то была целая коллекция фарфоровых ваз и картин, это мне бабуся рассказывала, но еще она говорила, что Вета в картишки поиграть любила, причем, по крупному, вот весь антиквариат и просадила… — Тут Аня резко обернулась и пристально глянула на следователя. — Только если вы думаете, что это она бабусю убила, то зря… Старуха Голицына страдает артритом, у нее все пальцы скрючены, она не то, что нож сжать, даже застегнуться не может…

Аня ждала очередного вопроса, но Стас больше ни о чем не спрашивал, он погрузился в глубокие раздумья и будто бы забыл про свою собеседницу.

— Мне можно идти? — робко спросила Аня, когда пауза затянулась до неприличия.

— А? — очнулся он. — Что?

— Идти, говорю, можно?

— Да, да, иди, — рассеянно кивнул Стас, после чего развернулся и медленно пошел по лестнице вверх.

Аня проводила взглядом его худую спину, поправила шапку, вытерла нас варежкой, после чего вышла из подъезда и быстро-быстро, насколько позволяла скользкая подошва стоптанных сапог, потрусила к автобусной остановке. Анюту ждала ее сырая темная комната, ее чахлые цветы, ее раздрызганный многочисленными мамиными любовниками диван, ее домашние шлепанцы, измусоленные соседским котом Тихоном, и несбыточные, рожденные бессонницей, мечты.

День второй

Ева

Огромный черный джип затормозил у крыльца старинного здания, на фасаде которого красовалась золоченая вывеска «Арт-джи», и из недр его показалась роскошная блондинистая сука. Сука (только у них бывают такие хищно-прекрасные лица), плевать хотела на знак «Стоянка запрещена», и на возмущенно сопящего охранника рядом с ним, по этому не стала отгонять машину на стоянку, а бесстрастно щелкнула брелоком сигнализации и стремительно проследовала к зеркальным дверям особняка.

Нужное ей помещение находилось в конце коридора, и пряталось за мощной железной дверью с табличкой «Студия звукозаписи». В данный момент она была не заперта, по этому Ева вошла в звукозаписывающую студию беспрепятственно. Как она и ожидала, в помещении никого не было, кроме сидящего за огромным пультом парня. Парень с умным видом передвигал рычажки, тыкал в кнопки, щелкал тумблерами, короче говоря, игрался, потому что, насколько Ева знала, в техничке он не разбирался совершенно.

Она постояла немного, разглядывая его трогательно-беззащитный затылок, его хрупкие плечики, нежные руки, и не верила своим глазам — Денису никак нельзя было дать его полные тридцать два года, скорее двадцать три, а то и девятнадцать.

Хорошо сохранился, чертяка, мне бы так, — с завистью подумала Ева, а вслух произнесла:

— Дусик, ты играешь в космический корабль? Или в капитана Немо, как в детстве?

Денис вздрогнул и резко обернулся. Вот тут сразу стало ясно, что Ева с завистью поторопилась, потому что лицо его, в отличие от тела, не походило на мальчишечье: оно было по-взрослому порочно, испито, помято, а из уголков глаз в разные стороны бежали лучики морщинок.

Ева подошла к парню и коснулась губами его лба.

— Здравствуй, братик.

— Привет, сестричка, — ласково проворковал Денис, одарив Еву своей фирменной улыбкой (именно она, по мнению газетчиков, делала его лицо юным и прекрасным). — Давно тебя не видел…

Ева кивнула — они действительно давно не виделись. Обычно брат с сестрой общались по средствам телефонов или Интернета, а в последнее время, когда Денис подался в звезды эстрады, даже такое общение стало для них роскошью.

— Как идет запись второго альбома? — поинтересовалась Ева, присаживаясь в кресло. — Путем?

— Путем, — бодро проговорил Денис, пряча глаза.

На самом деле, ничего путного из второго альбома не выходило. А все потому, что продюсер решил экономить на всем: на композиторе, на аранжировщике, на звукорежиссере, даже на бэк-вокале, а без хорошего бэк-вокала Денис не мог вытянуть даже простейший мотивчик…

— Ты чего один сидишь? Где все? — спросила Ева, оглядываясь на дверь.

— Пошли обедать. А я на диете…

— На кокаиновой?

— С ума сошла! — возмутился Денис. — Я наркотики не употребляю!

— Тогда почему так хреново выглядишь?

— Сплю плохо… И вообще… — он нервно дернул ртом. — Жизнь поп-идола не сахар…

— Не рановато ты себя в идолы записал? — насмешливо проговорила Ева.

— В самый раз, — оскалился Денис.

— Смотри, прокатит тебя твой продюсер с бабками, мигом с пьедестала свалишься…

— С чего бы ему меня прокатывать? — насторожился он.

— Слышала, новый фаворит у него появился, не то казах, не то бурят, говорят, жутко красивый… Так что будь начеку, в большие долги не залезай, а то опять по гей-кабакам придется задом крутить, а зад у тебя уже не первой свежести, так что…

— Ты приехала только за тем, чтобы облажать мой зад? — зло воскликнул он.

— Нет, Дусик, я здесь, чтобы сообщить тебе одну новость… — Ева выдержала театральную паузу и прошептала. — Старуха умерла!

Дусик ошарашено уставился на сестру, потом всплеснул руками (Ева терпеть не могла его пидарестические жесты) и выдохнул:

— Не может быть!

— А ты решил, что она, как Дункан Маклауд, бессмертна?

— Честно говоря, да… — Он нервно заправил непокорную русую прядь за ухо. — Вернее, я всегда был уверен, что она всех нас переживет…

— Радуйся, твои мрачные пророчества не сбылись!

— От чего она умерла? Сердце или что?

— А тебе не по фигу? — зло прищурилась Ева, став сразу жутко некрасивой, даже отталкивающей.

— По фигу, конечно, просто… — Он потеряно посмотрел на сестру. — Бабушка ведь… А мы не знаем…

— Бабушка! — передразнила его Ева. — Забыл, как тебя эта бабушка из дома вышвырнула…

— Так за дело же…

— Подумаешь, с парнем в подъезде целовался…

— Это сейчас «подумаешь», а десять лет назад…

— Даже десять лет назад этим уже никого нельзя было удивить… А тем более оскорбить! Это тебе не дремучие восьмидесятые!

— Все равно, — упрямо возразил он, — все равно…

— Еще скажи, что тебе ее жалко!

Дусик ничего не сказал, он лишь шмыгнул носом.

— И не вздумай реветь! — разозлилась Ева.

— Не буду, — прошептал он, незаметно вытирая пальцем выступившие слезы.

Ева страдальчески закатила глаза — она не могла видеть, как брат плачет. Видя его влажные глаза и дрожащие губы, она сразу вспоминала, как рыдал он десять лет назад, стоя перед бабкой на коленях и умоляя простить его. Но старуха прощать не умела, по этому Дусику пришлось уйти…

Только спустя год брат объявился. Худой, больной, жалкий. Он бродяжничал, занимался проституцией, по случаю подворовывал. Ева его отмыла, откормила, подлечи, дала денег, даже попыталась уговорить бабку позволить Дусику вернуться в дом, но все ее старания были напрасны: переступать порог квартиры ему так и не дозволили, а деньги, даденные сестрой, парень быстро пропил — за год совсем непьющий Дениска стал заправским алкоголиком, спасибо, хоть на наркоту не подсел.

Потом он опять пропал, и опять объявился. Только на этот раз в менее потрепанном виде, оказалось, пристроился в какой-то заштатный гей-клубешник стриптизером. К счастью, там он недолго ошивался, через полтора года его заметил некий продюсер, известный в тусовке своим пристрастием к хрупким голубоглазым юношам, и ввел в мир шоу-бизнеса. Три года Дусик был на подтанцовке у одного поющего гея, искусно выдающего себя за гетеросексуала (чему немало способствовало его семейное положение и наличие двоих детей), а недавно запел сам. И не смотря на то, что пел Дусик (ныне Дэнис) слабенько, его дебютный сингл стал хитом, а альбом вошел в двадцатку самых продаваемых.

Так что, можно сказать, что Дусик хорошо устроился, и, скорее всего, он не добился бы такого успеха, не выгони его бабка из дома, потому что на тот момент он учился на экономиста и, не смотря на отвращение к экономике и слабые к ней способности, собирался им стать… Пусть так, но разве мимолетный успех (Ева не сомневалась в его скоротечности), компенсирует многолетние страдания!? Разве он помогает забыть ту боль, которую испытал Дусик, когда любимая бабулечка вышвырнула его из дома, как лишайного котенка, только за то, что он, по ее мнению, поступил непотребно? Нет, тысячу раз нет! И пусть с того ужасного дня прошло уже десять лет, Ева до сих пор не могла простить бабке ее непримиримости, жестокости, ханжества… Даже теперь, когда старуха умерла, она не сумела отпустить ей грехи — Ева была истинной внучкой своей непримиримой бабки.

— Когда похороны? — подавив всхлип, спросил Дусик.

— Мне по хрену, я на них не пойду!

— Зря ты так… Бабка была неплохим человеком… Просто она никогда не меняла своих решений…

— Я тоже их не меняю! — огрызнулась она. — Десять лет назад я решила, что поквитаюсь с ней за тебя…

— И ты поквиталась, — устало проговорил Дусик. — Выжила из собственной квартиры…

— … и даже не приду к ней на похороны! — закончила свою мысль Ева. — Так что если хочешь знать, когда старую мымру закопают, спроси у кого-нибудь другого!

После этих слов Ева резко поднялась с кресла, схватила сумку и, не попрощавшись, выскочила из студии. А Дусик, проводив сестру взглядом, вернулся к своим тумблерам, но перед тем, как погрузиться в игру целиком, он подумал — до чего она похожа на бабушку!

Анна

Аня стояла на площадке первого этажа напротив квартиры шестьдесят два и все никак не решалась позвонить. Во-первых, старуха, проживающую в ней, была сущая ведьма, и лишний раз на нее нарываться не хотелось, а во-вторых, не было никакой уверенности в том, что ведьма знает ответ на интересующий Анюту вопрос. Но так как больше спросить было не у кого, Аня собрала в кулак все свое мужество и надавила на звонок. Сначала за дверью не было слышно ни звука, но спустя минуту, раздался старческий голос:

— Кто тама?

— Извините, пожалуйста, за беспокойство…

— Сейчас милицию вызову! — предупредительно прокаркала бабка.

— Не надо… Я просто хотела узнать… Кто будет Элеонору Георгиевну хоронить? Вы не в курсе?

— Ты кто?

— Это я, Анна, я к ней ходила, из собеса…

Договорить Аня не успела, потому что дверь резко распахнулась и на пороге квартиры показалась костлявая старуха в двух очках, надетых одни на другие.

— Помню тебя, — сказала старуха, снимая одни очки, и пристально вглядываясь в Анино лицо. — Нюркой тебя звать… помню… Так чего тебе?

— Я хотела спросить…

— Громче говори, я плохо слышу.

— Хотела спросить, — закричала она во все горло, — кто будет хоронить бабу Лину…

— Вот орать тоже не обязательно, — проворчала старуха. — Я не глухая, просто недослышиваю… Доживешь до моих лет, узнаешь, что это такое…

— Так что там с похоронами? — не очень вежливо перебила Аня.

— Это у тебя надо спросить, ты в собесе работаешь, — окрысилась бабка, после чего захлопнула перед Анной дверь.

Аня отошла на безопасной расстояние от старухиной квартиры и, прислонившись спиной к перилам, задумалась. Где же узнать? У кого? Наверное, надо было, действительно, в собесе поспрашивать, потому что раз бабуся была одинокой, то ее похоронами займется государственная организация, но раз бабу Лину убили, то, наверное, труп еще в морге, и тогда он может там пролежать гораздо больше положенных христианским обычаем трех дней…

Так и не решив, что делать: то ли в собес идти, то ли в милицию, то ли прямиком в морг, Аня зашагала по лестнице вверх. Ей хотелось в последний раз постоять у дверей любимой квартирки, где, не смотря на убогость, пахло дворцом, и где она бывала по-настоящему счастлива.

Когда она поднялась на четвертый этаж, первое, что бросилось в глаза, так это яркая бумажная лента, наклеенная на замок квартиры (опечатана, значит), а второе — лента-то надорвана… А это уже значит, что в квартиру кто-то проник!

Ане стало жутко. Но вместо того, чтобы в панике бежать вон из подъезда, она сделала шаг к двери. Была — не была! Если убьют, значит, такова судьба, тем более, цепляться за жизнь в ее положении просто глупо — упрет, никто и не заплачет…

Стоило прикоснуться пальцами к ручке, как дверь распахнулась — скорее всего, в квартире было открыто окно.

Аня вошла, настороженно оглядываясь по сторонам. В прихожей она никого не обнаружила, как и в кухне, которая просматривалась даже с порога… Но Аня сразу поняла, что в квартире кто-то есть, потому что в ней появился запах, но не тот, что был при бабусе (этот испарился сразу, как хозяйки не стало), другой… Анюта нервно поводила ноздрями, принюхиваясь. Хм… Пахло мужчиной, причем, не абы каким — абы какие смердели перегаром и «Примой» — а богатым, мужественным и… полным, потому что к аромату изысканного парфюма и дорогого табака, примешивался легкий запах пота…

От этого почему-то стало спокойнее, и Аня смело вошла в комнату.

Бабусина спальня была именно такой, какой она привыкла ее видеть. Выгоревшие обои, пожелтевший потолок, с которого свисала пластмассовая люстра, шкаф, тумбочка, кровать, застеленная пледом, в углу круглый стол с белыми разводами от горячего, на нем книжка, любимый бабусин роман «Ярмарка тщеславия», который она настоятельно рекомендовала ей почитать… Аня так засмотрелась на этот истрепанный том, что не сразу заметила мужчину, что застыл в напряженной позе у окна. Был он отлично одет, сед, высок и, как она ранее предполагала, очень тучен. На вид мужчине было лет шестьдесят, но стариком Аня назвать бы его не посмела…

Когда мужчина услышал шаги, он резко обернулся, обратив к Ане породистое лицо с пронзительными карими глазами, и неприветливо спросил:

— Чего надо?

— Простите, ради бога… — залепетала Аня, мигом растеряв свою смелость. — Я хотела узнать…

— Ты кто такая? — так же грозно рыкнул мужчина, делая шаг в ее сторону.

Сейчас прибьет, — обреченно подумала Аня. — Стукнут кулачищем по лбу, и нет меня.

И чтобы не видеть, как он будет замахиваться, она закрыла глаза. Но вместо ожидаемого удара на нее обрушился грубый окрик:

— Я тебя спрашиваю или нет!? А ну отвечай!

Аня приоткрыла один глаз и увидела, что полный господин убивать ее не собирался, он даже рук из карманов не вытащил. Это успокоило, но не сильно, потому что глаза дяденьки, как два пистолетных дула, были нацелены на ее лицо, и от этого взгляда у Ани по телу побежали мурашки.

— Я из собеса… — чуть слышно произнесла она, тайком вытирая вспотевшие ладони. — Меня зовут Анна…

— И что дальше?

— Я хотела узнать, кто будет Элеонору Георгиевну хоронить…

— Ну я.

— А вы кто? — удивленно заморгала Аня.

— Сын. Кто же еще?

Аня ойкнула и уставилась на бабусиного сына с таким ужасом, будто он был приведением.

Эдуард

Эдик хмуро смотрел на перепуганную девушку в задрипанном пальто и не мог понять, что ей нужно. Сначала он решил, что она пришла просить подаяния: уж слишком бедно была одета, потом, что попробовать что-нибудь украсть, а теперь и не знал, что думать. Девушка, не смотря на затрапезный гардероб, производила впечатление честного человека.

— Сын? — переспросила она, растеряно приоткрыв небольшой пухлый рот.

— И чего тут странного? — привычно рявкнул он, но, увидев, как вздрогнула девушка, постарался говорить мягче. — У вас в собесе разве не знают, что у нее есть сын?

— Нет. Она одинока…

Эдик раскатисто рассмеялся, чем привел Аню в неописуемое волнение — не девка, а трусливый заяц какой-то.

— Ну старуха, ну дает! Даже государство умудрилась обдурить!

— Вы, правда, ее сын? — все еще не верила Аня.

— Сын, сын, — закивал он, по-прежнему улыбаясь. — Эдуард Петрович Новицкий, к вашим услугам.

— А я Аня, Аня Железнова, — немного осмелела девушка. — Я за вашей мамой ухаживала… Я очень ее полюбила, она была такая… такая… добрая…

Эдик еще внимательнее посмотрел на девчонку — на самом деле такая наивная или притворяется? Девчонка от его пристального взгляда стушевалась: покраснела, опустила очи долу и тут же замолчала. Нет, эта не притворяется, эта от природы такая, решил Эдуард (он хорошо читал по лицам — тюрьма научила), одно не понятно, как она умудрилась эту наивность сохранить, тем более, живя в Москве — столица и не таких развращала…

Угораздило же бедняжку родиться в конце XX века. Таким тут не место, им бы век в XVII, а то и к рыцарям! Сразу видно, к современной жизни не приспособлена, а от этого несчастна и одинока, у подобных девчушек даже подруг нет, не говоря уж о друзьях…

— С кем живешь-то, Анна Железнова? — спросил Эдик приветливо, ему больше не хотелось нагонять на девчушку страху.

— Одна, вернее, с соседями… У меня комната в коммуналке…

— Родители где?

— Мать умерла, а отца у меня никогда не было… — Аня запнулась, — нагуляли меня…

Эдуард Петрович удивленно приподнял брови — у гулящей матери выросла эдакая незабудка. Надо же!

— А жених у тебя, Аня, есть? — решил уточнить он.

— Смеетесь? — смутилась Аня. — Кто на меня позарится?

Вот тут Эдуард был с девушкой не согласен. Позариться на нее мог кто угодно, потому что внешность у нее была очень приятной, единственное, эту приятность под лохмотьями очень трудно разглядеть. Сам он, например, сначала посчитал Аню дурнушкой — уж очень уродовала ее дурацкая мохеровая шапка, сильно старил темный, намотанный на шею, шарф, а мешковатое пальто делало фигуру бесформенной, но теперь, когда девушка стянула с головы свой безобразный убор и расслабила удавку, оказалось, что у нее густые волнистые волосы, нежное овальное личико, большие серые глаза и тонкий, с небольшой горбинкой, нос. Хламиду свою она еще не сняла, но Эдик мог поклясться, что Анютка еще и стройненькая.

— А ты по-другому одеваться не пробовала? — задумчиво спросил Эдуард, закончив осмотр Аниной внешности.

— Нет, — честно призналась она.

— Почему?

— Не пробовала и все.

Маленькая гордячка, с симпатией подумал Эдуард, не хочет признаваться, что денег ей хватает только на еду и это тряпье.

— Хочешь, бабок дам, — неожиданно предложил он. — Пальто себе купишь…

Аня вспыхнула и резко ответила:

— Не надо!

— Просто так, а не за то, о чем ты подумала, — с досадой протянул он. — В благодарность за заботу о матери…

— Все равно не надо. Пальто я себе на следующий год куплю сама.

— Как знаешь, — хмуро проговорил Эдик. — Только мой тебе совет, не отказывайся от помощи, когда ее предлагают искреннее… — Он остро глянул на нее, потом опустил глаза и привычно грубо бросил. — Приходи завтра к двенадцати на похороны. С ментами я договорился, тело сегодня отдадут…

— Я обязательно приду… Но, может, чем помочь?

— До завтра, — отрезал Эдуард, отворачиваясь к окну.

— До свидания, — прошептала Аня в ответ, но не ушла, а, помявшись в нерешительности, привычно робко попросила. — А можно мне взять что-нибудь на память?

Эдуард Петрович резко обернулся, его глаза горели, рот кривился. В этот миг он был страшен, он всегда становился отталкивающе злобным в минуты разочарования. А в данный момент он был жутко разочарован! Как же! Принял обычную попрошайку, аферистку, мародерку за честную девушку. Посчитал ее невинной, искренней, даже пальто ей хотел купить, старый дурень, а девка просто-напросто хотела поживиться: заграбастать пару антикварных штучек (Эдик, правда, ни одной пока не видел, но не сомневался, что они есть — мать всю жизнь собирала старинные вещи и не могла без них жить).

— Ну бери! — процедил он сквозь зубы, стараясь до поры сдержать свой гнев: ему было интересно узнать, где его мамаша устроила тайник.

Аня благодарно улыбнулась, быстро подошла к столу, бережно взяла с него толстую книгу в потрепанном перелете и, прижав ее к груди, вышла из квартиры.

День третий

Елена

Кладбищенские ворота были распахнуты, около них толпилась кучка неопрятных нищих, выклянчивающих подаяние у одиноких посетителей погоста. Это были жуткие люди: грязные, беззубые, пьяные, покалеченные, но не в Чеченской войне, в чем они пытались уверить прохожих, а в пьяных драках. Завидев хорошо одетую женщину, они кинулись к ней, протягивая свои черные в волдырях руки, и заныли на разные голоса. Лена попыталась обойти их, но не тут-то было, попрошайки встали стеной, преграждая дорогу. Мысленно выругавшись, она швырнула в самый центр зловонной кучи тел пачку десяток, после чего беспрепятственно прошла на кладбище.

Надеюсь, бомжи не смотрят телевизор, — подумала она, торопливо вывернув на одну из основных дорожек. Ей не хотелось, чтобы ее здесь видели, и не только бродяги, но и никто другой, потому что приходить на кладбище ей было не к чему. Ей и Алекс об этом сказал. Да и сама она это понимала, но ноги сами принесли ее сюда, так что ничего теперь не поделаешь…

Дорожка, тем временем, сделала плавный изгиб, и перед Лениным взором предстал ряд свежих могил, значит, ей сюда. Лена надвинула шляпу на глаза, погрузила лицо до самого носа в кольцо кашемирового шарфа, приподняла воротник (ей нужна была сто процентная уверенность в том, что ее не узнают ни одна живая душа) и только после этого вышла на открытое пространство.

В нескольких метрах от нее у разрытой могилы стоял гроб. Судя по всему, панихида уже закончилась, и с минуты на минуту должно было состояться погребение — Лена поняла это, видя с каким нетерпением могильщики постукивают лопатами по мерзлой земле. Рядом с гробом стояло всего четверо человек, и двоих из них она узнала: старуху Голицыну и Эдика, двое других: молодая бедно одетая женщина и элегантный мужчина были ей не знакомы…

Но того, кого она мечтала увидеть, среди них не было…

Господи, какая она дура! Почему ей пришло в голову, что именно сегодня она его встретит! Почему дала глупым мечтам заманить себя сюда… Почему позволила себе такую роскошь, как надежда… Дура, набитая дура, даром, что депутат!

Лена устало опустилась на заснеженную лавочку. Волнение, охватившее ее, мешало немедленно уйти.

Сережа! Именно так звали того, ради кого она рискнула появиться здесь. Сергей Отрадов — любовь всей ее жизни. Боже, как она его обожала! Как мучилась, когда он ее бросил. Так мучилась, что выскочила замуж за первого встречного, и еще хорошо, что этот встречный оказался прекрасным человеком, а будь на месте Алекса кто-то другой, тогда ей не осталось бы ничего другого, как только наложить на себя руки…

Познакомилась она с Сергеем в доме покойницы Элеоноры Новицкой много лет назад. Ей тогда было тридцать, ему cорок девять. Он только что ушел в отставку, вернулся с Дальнего Востока в Москву и пришел в гости к своей единоутробной сестре Линочке. Елена очень хорошо запомнила тот момент, когда Серж вошел в комнату, где, кроме хозяйки и самой Лены, была еще куча народу, запомнила, потому что она чуть не лишилась чувств, увидев этого мужчину — от внезапно вспыхнувшей любви у нее перехватило дыхание. Высокий статный военный в морской форме, с кортиком на поясе, с фуражкой в руке, он свел с ума не только ее — все женщины, присутствующие в комнате, в едином порыве возжелали этого красавца. Хотя, по большому счету, Сергея никто бы не назвал классически красивым, у него было обычное лицо: немного тяжеловатое, с крупным носом, чуть опущенными глазами. Единственное, что красило его, так это рот, будто созданный для поцелуев в засос, и густые волосы, на тот момент абсолютно седые… Но что-то в Сергее было такое, что волновало женщин, кружило им головы, заставляло трепетать. Сейчас бы сказали, что он был чертовски сексуален, но тогда целомудренно отмечали, что в нем есть изюминка…

Впрочем, до общего мнения Лене не было никакого дела. Даже если бы другие находили его уродливым, она все равно пошла бы за ним на край света. Оказалось, что она способная на такую всепоглощающую любовь… И для нее это стало полной неожиданностью! Ведь до этого она считала себя абсолютным сухарем, синим чулком, она занималась исключительно самообразованием: писала диссертацию, посещала всевозможные курсы, читала. За тридцать лет у нее не было ни одного серьезного романа. Да что там, у нее и несерьезного не было, потому что мужчины боялись подойти к ней с непристойным предложением, а пристойного делать не хотели — кому нужна жена, которая умнее мужа. Еще она была девственницей. И если раньше это ее совсем не смущало, то теперь показалось постыдным… А самым постыдным было то, что она умирала от желания. День и ночь она мечтала о том, как он возьмет ее, причем, обязательно на полу (из-за этих фантазий с ее лица не сходил стыдливый румянец — многие даже решили, что она заболела гриппом), хотя до этого считала себя фригидной. Да, раньше ее секс совсем не волновал, как она предполагала, из-за гинекологических проблем, а оказывается, ей просто не попадался достойный объект желания.

Мучилась она целый месяц, при этом регулярно встречаясь с Сергеем в доме Лины, распаляя себя этими встречами до неприличия. В итоге, не выдержала, затащила в ванну и… нет, не отдалась — призналась в любви. Он назвал ее милой девчушкой, погладил по головке, даже в нос чмокнул, а после преспокойно ушел. Но история на этом не закончилась.

Спустя три недели он сам затащил ее ванну, где под аккомпанемент льющейся из крана воды лишил девственности. Когда дефлорация была успешно завершена, Сергей признался в том, что Лена ему тоже очень нравилась, но он боялся отдаться чувству, потому что считал себя слишком для нее старым (…мне ведь уже сорок девять, девочка!).

Так начался их роман.

Встречались они урывками, потому что он был постоянно занят, а она боялась ему навязываться. Ленина любовь расцвела пышным цветом, Сергей к ней тоже прекрасно относился, конечно, не так страстно, как ей бы хотелось, но пожаловаться на его невнимание она тоже не могла.

Когда с момента начала их романа прошло четыре месяца, Лена, естественно, тайно, стала мечтать о свадьбе. А почему нет? Он не женат, бездетен, к ней привязан, им есть, о чем поговорить, и в сексе у них полная гармония. Самое же главное, она любит его так, как не полюбит ни одна другая, а какому мужчине это не понравится?

Но, как говориться, человек предполагает, а бог располагает! В случае Лены и Сергея в роли бога выступила Элеонора Новицкая милая сестренка, любящая мать… Да, Лина была Леночкиной матерью, правда, не родной, но так как воспитывала она девочку с пеленок, никто об этом не вспоминал.

Сколько же ей было лет, когда все это произошло? Никак не меньше шестидесяти, точно, тогда ей только-только исполнилось шестьдесят три, ведь она была старше брата на четырнадцать лет. И она была еще очень хороша! Стройная, золотоволосая, гладкокожая, с хорошим цветом лица и голубыми, как в молодости, глазами. В нее по-прежнему влюблялись мужчины, а она все так же обожала ими вертеть. Всеми без исключения: и поклонниками, и мужем, и сыном, и братом. Она привыкла считать всех мужиков без исключения своими рабами. В этом было что-то противоестественное, потому что она ревновали их, даже сына и брата, к другим женщинам. Она хотела властвовать над их сердцами безраздельно.

Наверное, по этому любовь дочери и брата она расценила как предательство. Она запретила им встречаться. Она заявила, что проклянет дочь, если та ее ослушается…

И тут впервые за всю жизнь Лена взбунтовалась. Она ответила матери, что та может проклинать ее сколько хочет, но от Сергея она не отступится. Что тут началось…

Дура! — орала Лина, тряся дочь за плечи. — Идиотка! Он тебе в отцы годится! К тому же он бабник, циник, сволочь! Думаешь, если он тебя отымел, то уже любит, да он перетрахал всех моих подружек, смотри, и твоих перетрахает! Я запрещаю тебе его любить!

Но, как известно, запретить любить невозможно, по этому Лена собрала вещи и ушла из дома. Не известно, чем бы все кончилось, не исключено, что хэппи-эндом, если бы Сергея не посадили. Да, да, да, в тот момент, когда «счастье было так возможно, так близко», Сержа отдали под суд, обвинив в зверском избиении какого-то гражданского. Как потом выяснилось, побит был рогатый муж одной из подружек Элеоноры, застукавший капитана Отрадова со своей супругой и решивший прелюбодеев поколотить.

Больше всего Лену в этой истории поразило не то, что ее любимый параллельно встречался еще с какой-то бабой, а то, что рогатого мужа на Сергея натравила Элеонора. Она не ожидала от матери такой подлости, такого хладнокровия, такой бескомпромиссности, ведь Элеонора прекрасно знала, как вспыльчив Сергей, она знала, что если его попробуют ударить, он тут же ввяжется в драку, она знала, чем эта драка закончится, и знала, что без последствий она не останется, так как побитый муж был очень большим правительственным чиновником.

Сергея посадили на восемь лет. Перед тем, как отправится по этапу, он встретился с Леной и приказал ей его забыть, потому что он ее никогда не любил, и считает нужным сказать ей об этом именно сейчас, чтобы она не разыгрывала из себя жены декабриста (так и сказал «чтоб не разыгрывала»), а устраивала свою жизнь без него…

После этого Лена серьезно заболела и провалялась в больнице чуть ли не год — врачи не знали от чего ее лечить, потому что у нее обнаружилась дисфункция всех жизненно важных органов. Когда же ее все-таки выписали, в дом матери она не вернулась. Она не желала ее больше видеть — и не видела целых 20 лет…

Елена схватила с лавки пригоршню снега, слепила комок и провела им по лицу. Надо успокоиться! И постараться все забыть — с прошлым ее больше ничего не связывает! Мать умерла, Сергей, быть может, тоже. Ведь ему сейчас должно быть семьдесят, а в нашей стране, как известно, мужики долго не жи…

Мысль оборвалась. Дыхание перехватило. Перед глазами поплыли черные круги. Но даже сквозь них она видела… нет, нет, это не он… не может быть… просто похож…

— Сережа! — выдохнула Лена и сползла на припорошенную снегом землю.

Ее Сережа! Вот он, в каких-то десяти метрах от нее! Живой!

Он идет по параллельной дорожке, направляясь к разрытой могиле. Он ничуть не изменился, такой же стройный и высокий, такой же седовласый, и так же не любит головные уборы. Старость его ни сколько не изуродовала, напротив, сделал его еще более привлекательным.

Сергей не заметил ее, он не смотрел по сторонам, и Лена была благодарная за это богу, потому что меньше всего она хотела бы сейчас встретиться с ним глазами. Она понимала, что как только она заглянет в эти любимые, чуть близорукие глаза, она плюнет на все: на мужа, на партию, на Думу, на своих избирателей и даже на любимую собаку Дулю, и пойдет за Сергеем хоть на край света.

Анна

Аня тихонько всхлипывала, утирая влажное лицо варежкой (о приготовленном заранее платке она даже не вспомнила), ей было горько оттого, что ни один из присутствующих на похоронах не оплакивал бабусю вместе с ней. Всем была наплевать на то, что Элеонора Георгиевна умерла. Всем, даже ее сыну, который со скучающим видом разглядывал привезенный с собой траурный венок. Не говоря уже о старой мымре Голицыной, томно прикладывающей пожелтевший от времени батистовый платочек к совершенно сухим глазам. Молодого же мужчину в щеголеватом пальто она в расчет не брала, он тут был явно человеком посторонним — Аня решила, что он секретарь Эдуарда Петровича, потому что стоял парень немного в отдалении и вид имел крайне озабоченный.

Пока Аня плакала, к траурной процессии (если четырех человек у могилы можно назвать процессией) присоединился еще один мужчина: высокий худой старик с серьезным аскетичным лицом. Он молча кивнул Голицыной, поздоровался за руку с Эдуардом, скупо улыбнулся Ане, но вместо того, чтобы встать рядом со всеми, шагнул к гробу, вынул из-за пазухи белоснежную розу на длинном стебле, положил ее у лица бабуси, прошептал что-то короткое: то ли «прости», то ли «прощай», после чего быстро развернулся и зашагал прочь.

Минутой позже его худая спина скрылась из виду.

Сразу после этого Эдуард дал знак могильщикам, чтобы преступали.

Гроб заколотили, опустили, закидали землей. Не было ни торжественных речей, ни горьких причитаний, ни прощальных поцелуев в лоб, все молча кинули на крышку по горстке земли и отошли, давая могильщикам заняться своим делом.

Когда на месте ямы образовался небольшой холмик мерзлой земли, все посчитал похороны завершенными.

— Эдик, дружочек, — заговорила Голицына своим противным дребезжащим голосом, — ты поминки где будешь делать?

Эдуард Петрович нахмурился, видимо, об этом он даже не подумал, но быстро нашелся — достал из кармана портмоне, вынул из него сто долларов и протянул их старухе.

— Лизавета Петровна, вот вам деньги, помяните матушку без меня. Я видел тут неподалеку небольшой ресторанчик, попрошу своего шофера вас туда отвезти… Потом он вас домой забросит…

Голицына хищно схватила предложенную сотню, молниеносно спрятала ее в карман и сладко запела:

— Спасибо, сынок, спасибо. Дай бог тебе доброго здоровья… Помяну матушку твою, подружку мою ненаглядную, помяну, не сомневайся…

Но Эдик ее сладких речей слушать не стал, он предупредительно махнул рукой, типа, не стоит благодарности, резко развернулся и направился к стоящему в сторонке молодому человеку. Аня зачем-то потащилась следом за ним. Уж не затем ли, чтобы рассмотреть красавца поближе?

— Вы кто такой? — с места в карьер начал Эдуард.

— Меня зовут Петр Моисеев, — отрекомендовался парень, — я адвокат вашей покойном матушки…

Значит, не секретарь, а адвокат! С ума сойти! А какой в близи оказался красавец!

— Фамилия известная, — хмуро кивнул бабусин сын. — Это ты Цаплю защищал? И Германа?

Петр не ответил, только с достоинством кивнул, а Эдуард Петрович продолжил:

— И зачем матушка тебя наняла, такого ушлого?

— Она оставила завещание…

— Это понятно. Только для этого достаточно нотариуса, зачем ей понадобился видный столичный адвокат?

— Элеонора Георгиевна наняла меня на тот случай, если вы надумаете его опротестовать.

— Я? — сощурился Эдуард.

— Не вы лично. Вас она, как раз, и не имела в виду… — Адвокат строго сжал губы, став сразу серьезнее и старше. — Другие члены семьи.

Аня обалдела. Другие? Значит, кроме Эдуарда Петровича, есть еще кто-то?

— И кому же матушка завещала свое добро? — хмыкнул Эдуард.

— Я зачитаю завещание завтра в два часа дня в своей конторе, — он протянул ему визитку с вензелями, — здесь указан адрес и телефон. Так что милости прошу.

— А остальные знают?

— Моя секретарша сегодня обзвонит всех членов семьи, указанных в завещании. Кто пожелает, придет… — И тут он впервые посмотрел на Аню. — Вас, Анна Вячеславовна, я так же прошу явиться, вам Элеонора Георгиевна тоже кое-что оставила.

После этих слов красавец адвокат протянул еще одну визитку, на этот раз Ане, улыбнулся и, вежливо попрощавшись, удалился. Эдуард Петрович проводил его задумчивым взглядом, потом встряхнулся и спросил:

— До дома подбросить?

— Я еще посижу тут… — Аня опустила глаза и почти беззвучно добавила. — С бабусей…

— Замерзнешь, дурочка.

— Я не долго.

Он сокрушенно покачал головой — не ясно осуждающе или сочувствственно — а затем ушел, даже ни разу не оглянувшись.

Оставшись одна, Аня облегченно вздохнула (как не был к ней добр грозный дядька Эдуард, а все равно в его присутствии она зажималась), подошла к могиле, присела рядом с ней на корточки, вынула из кармана банку вареной сгущенки, поставила ее рядом с венком и, не медля более не секунды, побежала в сторону ворот — через десять минут от них отходил льготный автобус.

День четвертый

Ева

Ева влетела в кабинет адвоката, когда все уже были в сборе. Что ж именно этого она и хотела — так приятно осознавать, что тебя ждут сразу несколько человек!

— Я не опоздала? — холодно спросила она, оглядывая присутствующих.

— Опоздали, — сухо ответил какой-то незнакомый красавчик в отличном костюме от «Армани». — Ждем только вас.

— А вы, собственно, кто?

— Я, собственно, адвокат Моисеев. Петр Алексеевич, — Он указал Еве на кресло. — Прошу садиться.

Ну ни фига себе! — мысленно поразилась Ева. — Какие нынче адвокаты пошли хорошенькие! Такого бы на обложку журнала, а не в зал суда. Одни глаза чего стоят, не говоря уже о фигуре… — Она окинула парня с головы до ног. — Интересно, а без одежды он так же хорош?

— Садитесь, пожалуйста, — повторил свою просьбу душка-адвокат и вновь указал на кресло.

Ева криво улыбнулась, небрежно скинула с плеч свое шиншилловое манто, бросила его на спинку кресла и грациозно села, стараясь закинуть ногу на ногу таким образом, чтобы милашке-юристу хорошо было видно ее бедро. Приняв удобное положение, Ева огляделась по сторонам.

В полуметре от нее сидел Дусик, такой же бледный и помятый, как и позавчера, но зато при параде — в кожаном костюме и при жабо. Чуть дальше на диване, выпятив свой жирный живот, развалился ее папашка. За те годы, что она его не видела, он набрал килограмм пятьдесят, но при этом, похорошел, стал благороднее (большие бабки, как известно, облагораживают внешность), и на преступника, коим он является, совсем не походил. На соседнем с диваном кресле примостилась старая беда Лизавета Петровна Голицына, распространяя вокруг себя запах тухлых духов и нафталина. Это на кой черт притащилась, не ясно, родственницей она не была, близким человеком тем более: Ева помнила, как бабка чихвостила свою старинную приятельницу, обзывая ее голозадой выскочкой и старой пердушкой…

А это что за чудо-юдо? Ева даже сдавлено хохотнула, разглядев еще одного персонажа — зачуханную девицу в комиссионном тряпье, что застыла в позе провинившейся школьницы на стульчике рядом с дверью. Ева и не предполагала, что в столице еще есть люди, которые носят такие пальто. И ладно бы старуха какая-нибудь, той лишь бы не замерзнуть, но чтоб молодая девка… А сапоги! Боже, они же из обивочного дерматина…

Пока Ева разглядывала прикид незнакомки, душка-адвокат достал из стола кожаную папку, вынул из нее несколько листов, аккуратно положил их перед собой и хорошо поставленным голосом начал читать:

— Я, Новицкая Элеонора Георгиевна, находясь в здравом уме и твердой памяти…

— Эй, погодите, — оборвал его Эдуард Петрович. — Мы что без Ленки начнем?

— Без какой Ленки? — тут же встрял Дусик.

— Без Елены Бергман, моей сестры.

— Елена Бергман твоя сестра? — не поверил он.

— И твоя тетя.

— Та самая? Из телевизора? Ну ни фига себе! — Дусик обернулся к Еве и возбужденно воскликнул. — Однако в нашей семье не один я в звезды выбился! Прикинь, да?

— Так что там с Еленой? — проигнорировав вопли сына, поинтересовался Эдуард Петрович.

— Она не придет, — ответил адвокат. — Так что…

— А Сергей? — не отставал папашка.

— Сергей Отрадов обещал придти, но что-то задерживается, а так как Элеонора Георгиевна его в завещании не упомянула, то мы его не ждем…

Не успел Петр закончить фразу, как дверь отварилась, и на пороге кабинета показался высокий, статный старик с копной седых волнистых волос и полными, совсем молодыми, губами.

— Я опоздал, — сказал он, просачиваясь в кабинет, — извините…

— Ничего страшного, — заверил его адвокат, — я еще не начал…

Старик кивнул, быстро разоблачился, пристроив свое поношенное пальто на вешалку, и притулился на стул рядом с неизвестной одяжкой. Как только он устроился, адвокат начал зачитывать завещание по новой:

— Итак, находясь в здравом уме и твердой памяти, я, Элеонора Георгиевна Новицкая, завещаю… Моему дорогому сыну Эдуарду, с которым я поступила не справедливо, и у которого я искренне прошу прощения, я завещаю книгу «Декамерон», коей он зачитывался в детстве, и которую я запрещала ему читать, по причине ее дурного содержания. Теперь можно, читай, сынок, на здоровье! Моей дочери Елене, которой я, как она думает, разбила жизнь, я завещаю свои наручные часики, она очень любила их примерять, будучи девочкой. Они и сейчас, как новые, только их надо починить. Храни их, доченька, да не поминай лихом… Дорогой внучке Ефросинье… — Адвокат на мгновение оторвался от завещания и немного растерянно посмотрел на Еву. — Ефросинья, это вы? — Ева фыркнула и нетерпеливо дернула подбородком, давая понять, что не стоит заострять внимание на такой глупости. — Итак, внучке Ефросинье я завещаю свою коллекцию конфетных фантиков, я бы ей завещала нашу арбатскую квартиру, да уже не к чему, Фросенька и без завещания ее у меня отобрала… Внуку своему Денису, которого я по горячности своей лишила крова, я завещаю зонтик-трость, оставшуюся еще от его деда, чтобы впредь была у него хоть какая-то крыша над головой… Дорогой подружке Голицыной Елизавете я оставляю в наследство пачку любовных посланий, которые ее муж писал мне на протяжении всей жизни, и которые я хранила специально для того, чтобы было что даровать Веточке после своей смерти… — Петр перевернул страницу и продолжил, предварительно хлебнув из стакана минералки. — Оставшееся же добро, а именно, однокомнатную квартиру со всем имуществом, как-то холодильник, шкаф, электроплитка (полный список прилагается), а так же кирпичный сарай, находящийся во дворе дома, и земельный участок в шесть соток, расположенный на территории садового кооператива «Усадьба», с имеющимися на нем постройками (сараем для инвентаря и собачьей будкой) я завещаю… Железновой Анне Вячеславовне. Единственному человеку, который любил меня такой, какая я есть.

Дусик

Дусик не мог поверить своим ушам. Ему ничего не досталось! Как же так!? Ведь он ее внук, причем, единственный! Ладно она ни черта не оставила Еве, этой не за что, но ему, ему она просто обязана была оставить что-то… Тем более, ему так нужны деньги! Да, они ему просто необходимы, чтобы проложить запись альбома, потому что больше разжиться бабками ему негде. Его продюсер, старый развратный козел, на самом деле завел себе нового любовника и, в чем Дусик смог убедиться лично, жутко красивого, а главное, кошмарно молодого, так что скоро певцу Денису дадут пинком под зад, а его место на звездном небосклоне займет хорошенький казах с труднопроизносимым именем…

Дусик зажмурился, стараясь унять волнение, но тут со своего кресла вскочила Фроська и начала так громко блажить, что ни о каком успокоении речи быть не могло.

— Вы чего нам тут только что прочитали, господин адвокат? Что за хрень? Какие, на фиг, фантики с зонтиками? Что это еще такое?

— Это завещание, — спокойно ответил Петр, — вашей покойной бабушки.

— Это не завещание, это бред сивой кобылы! И она, эта старая карга, еще утверждала, что находится в здравом уме!

— Если вам что-то не нравится, можете опротестовать завещание в суде.

— И опротестую, не сомневайтесь, — выкрикнула Ева, топнув своей безупречной ножкой в пятисотдолларовом сапоге.

— Это ваше право. А теперь сядьте, пожалуйста, я вижу, что не только у вас есть ко мне вопросы…

Когда Фроська бухнулась обратно в кресло, со своего лежбища подал голос батяня.

— Когда я смогу получить свою книгу?

— Хоть сегодня.

— Отлично, будет, что почитать вечерком, — хмыкнул он, похоже, его завещание не просто не расстроило, а даже развеселило. Конечно, ему старому бандиту, деньги не нужны, а о детях своих он думать не привык.

— Еще у кого-нибудь вопросы есть? — спросил милашка-адвокат, но сам смотрел только на задрипыша, сидящего на стульчике у двери. Уж не она ли, та самая Анна Вячеславовна Железнова, мать ее?

— У меня есть, — подала голос старуха Голицына.

— Слушаю.

— Я могу идти? А то мне что-то нехорошо… — В доказательство своих слов старуха закатила глаза и схватилась за сердце.

— Конечно, конечно, — немного испуганно залепетал Петр, — вас проводит моя секретарша… Лена, — прокричал он в свой телефон, — проводите Лизавету Петровну до подъезда и вызовите ей такси…

— Не стоит беспокоиться, — впервые подал голос незнакомый седовласый старик. — Я провожу Лизавету Петровну до дома. Пойдем, Вета… — Он подал Галицыной руку, она тут же вцепилась в нее, и они поковыляли к двери.

Когда старики выползли из кабинета, в бой опять ринулась Фроська.

— Господин адвокат, вы мне растолкуйте, пожалуйста, может, я что-то не поняла…

— Что именно?

— Я не поняла, кто стал основным наследником?

— Я же ясно прочитал, Железнова Анна Вя…

— Эта чмошница? — Ева брезгливо тыкнула пальцем на перепуганную девчоночку. — Но ей досталась только халупа и какие-то сараи…

— Квартира, сарай и земельный участок, если быть точным.

— Но кому бабка завещала коллекцию драгоценностей?

— Ни о какой коллекции в завещании речи не было.

— Как не было? Всем здесь присутствующим известно, что у старой карги было цоцок до е…ной матери! Она всю жизнь их собирала! Я помню, как в детстве примеряла их! Это были не просто украшения, это были антикварные украшения! Им теперь цены нет! — все больше распалялась Ева. — Где они?

— Уж кому об этом знать, как не тебе, — процедил Дусик, уставший сдерживать свое возмущение. — Ведь именно ты заграбастала себе старухину квартиру со всей антикварной мебелью…

— Мебель я заграбастала, это точно, только ни единой цацки я не нашла…

— И картины, — не унимался Дусик, — а им, между прочим, тоже цены нет…

— Да иди ты, козел!

— Я про саму квартиру молчу! Она теперь штук триста стоит!

— Она теперь стоит четыреста, но это не твое собачье дело, понял? Я в эту халупу вложила столько бабок, сколько в твою раскрутку не вкладывали!

— Сука ты, Фроська! — зло выкрикнул Дусик. — Жадная сука! Обобрала бабку на старости, меня пробросила — не единой задрипанной картины не отдала — а все тебе мало!

— Да, я сука, — выплюнула она. — И что? Да, если бы не была такой, все антикварное барахло бабка бы распродала еще до своей кончины! Ты не жил с нами, ты не знаешь, что она постоянно таскала картины и посуду в ломбард! Она же не привыкла себе ни в чем отказывать! Она привыкла жрать икру на завтрак, а ты знаешь, сколько в девяностых годах стоила икра?

— Пошла бы да заработала бабке на икру! Или тебе трудиться было в падлу?

— Я бы пошла, только, чтобы получить нормальную работу, надо было уметь раздвигать ноги, а бабка меня блюла! В десять я должна была явиться домой, а раз в год проходить обследование у гинеколога, на предмет наличия девственности, иначе она грозилась выгнать меня из дома, так же, как когда-то выгнала тебя! — Ева в сердцах швырнула сумку на пол. — Так что, чтобы выжить и сохранить квартиру, мне пришлось избавиться от бабки… В чем я нисколько не раскаиваюсь!

— Потому что ты бесстыжая! И можешь мне тут сказки про свою девственность не рассказывать! Я сам лично видел, как ты в семнадцать лет трахалась с бабкиным ухажером! А ему, между прочим, было не меньше шестидесяти!

Не известно, чем бы закончилась их перепалка, не исключено, что дракой, если бы в этот момент не раздался насмешливый голос Эдуарда Петровича:

— Ай да детки у меня выросли! Любо дорого посмотреть…

— Да пошел ты, — устало огрызнулась Ева. — Тоже мне ангел с крыльями…

— Я, может, и не ангел, но никогда бы не вышвырнул женщину, которая меня воспитала, из собственной квартиры. Как получилось это у тебя, дочура? Без аферы тут точно не обошлось, а ты ведь всегда так уважала закон…

Ева ничего не ответила, но не потому, что ей нечего было сказать, просто она устала тратить силы на глупую перебранку. Папаша тоже заткнулся, но Дусик отмалчиваться не собирался, отдышавшись, он заговорил с адвокатом:

— Петр Алексеевич, дружок, скажите-ка мне вот что… Если драгоценности в той халупе, что завещали этой… как ее… ну… — он дернул подбородком в сторону задрипанки. — Анне что ли… Так вот, если они там, кому они достаются?

— Ей и достаются, потому что Элеонора Георгиевна ясно указала в завещании, что оставляет Анне Вячеславовне не только квартиру, но и все имеющееся в ней имущество.

— Но это несправедливо!

— Такова воля вашей бабушки.

— Послушайте, — Дусик вскочил, подбежал к столу адвоката и вцепился в его край трясущимися пальцами. — Послушайте, тут же напрашивается явный вывод… Это она убила бабку, я слышал, ее зарезали, так вот, это она… Больше некому! Она знала, что станет наследницей всего, вот и…

— Не смейте! — раздался дрожащий от волнения женский голос. — Не смейте, слышите…

Дусик обернулся и увидел, что одяжка, до сего момента неподвижно сидящая на своем стульчаке, порывисто вскочила, даже не заметив, что котомка, стоявшая на ее коленях, свалилась на пол.

— Я не убийца! — сквозь слезы выкрикнула она. — Не убийца! Я любила ее просто так! Мне ничего не надо было…

— И тут такая удача, — нервно хохотнула Ева. — Богатство просто свалилось на голову!

Анна с ужасом посмотрела на Еву, потом сглотнула и очень тихо, но твердо проговорила:

— Я отказываюсь от наследства.

— Браво! — Ева зааплодировала. — Какое благородство!

— Мне ничего не нужно, слышите? — Анна повернулась к адвокату. — Я отказываюсь от наследства! Где нужно подписать?

После этих слов Дусик буквально лег на стол Моисеева и зашептал:

— Дайте ей бумагу, она отказывается, слышите? Дайте, пока она не передумала…

— А ну пшел вон отсюда! — рявкнул Эдуард Петрович, неожиданно проворно вскакивая с дивана и хватая Дусика за шиворот. — Гаденыш!

— Не трогай меня! — взвизгнул поп-идол Дэнис, дрыгая в воздухе худыми ножками.

— Катись отсюда, пока я тебя не прибил, — сипло проговорил Эдик, разжимая пальцы. — И, ты, маленькая гадина, выметывайся…

Ева одарила отца таким убийственным взглядом, что любой другой на его месте уже упал бы замертво, потом неспешно встала, подхватила шубку и, послав адвокату воздушный поцелуй, вышла из комнаты. Встрепанный Дусик кинулся следом.

Анна

Когда брат с сестрой покинули комнату, Аня упала на стул и горько разрыдалась.

— Бедная бабусечка! За что ей бог дал таких внуков? Уж лучше быть одинокой, чем иметь таких родственников… — причитала она, утирая льющиеся ручьем слезы. — Какие гадости они говорили! Я чуть не умерла от стыда…

— Ну не реви ты, дурочка, — неумело успокаивал ее Эдуард Петрович. — Все уже позади… Ты теперь наследница…

— Я же сказала, что мне ничего не надо! — воскликнула она. — Я отказываюсь!

— Вот это ты зря… Мать искренне хотела тебе помочь, сделала единственный правильный поступок за всю свою жизнь, а ты отказываюсь…

— Но они считают меня убийцей! А если они так подумали, то подумают и другие…

— Убийцу скоро найдут, так что с этим проблем не будет. — Эдуард потрепал девчушку по голове. — А с этими двумя горлопанами, если она вдруг попробуют на тебя наехать, я разберусь…

— Со всеми горлопанами буду разбираться я, — прервал его Петр. — Меня для этого и наняли.

— Мне ничего не надо, — упрямо твердила Аня. — Ничего…

— Тебе что квартира не нужна? — накинулся на нее Эдуард Петрович.

— Нужна, конечно, но… Она ведь не только мне нужна, многим, вон у бабуси два внука, а квартира, это ж очень дорого… Не справедливо будет, если все мне достанется… Надо продать ее и поделить деньги на троих…

Тут Эдуард Петрович не выдержал и заливисто рассмеялся.

— Ну, Анюта, ну даешь! — хохотал он, утирая пальцами выступившие слезы. — Надо же быть такой наивной… Ты думаешь, Фросьске эта халупа нужна или Дениске?

— Если квартира не нужна, то деньги-то им нужны… Продадим и поделим…

— У Фроськи шуба стоит как твоя халупа вместе с подвалом и собачей будкой! Про Дениску я вообще молчу, этот пидорок только на парикмахера, наверное, тратит по штуке в месяц…

— А драгоценности? — не унималась Аня. — Они говорили про какие-то цацки…

— Да, Эдуард Петрович, — заинтересованно глянул на Новицкого адвокат. — Что за разговоры про коллекцию драгоценностей? Если такая, действительно, существует, то Элеонора Георгиевна зря не дала насчет нее конкретных указаний… Могут возникнуть сложности…

— Да нет никакой коллекции, — раздраженно отмахнулся Эдуард. — Придумала Фроська все! Конечно, мать всегда была неравнодушна к цацкам, и у нее действительно была когда-то целая шкатулка фамильных украшений, но я сомневаюсь, что она ее сберегла … Скорее всего, где-то лежит пара колье, не больше…

— Пара колье? — не поверил Петр. — Но даже пара старинных колье стоит приличных денег… Вы меня извините, конечно, но я видел, в каких условиях жила Элеонора Георгиевна и я сомневаюсь, что…

— А ты не сомневайся, — отбрил адвоката Эдуард. — Моя матушка любила пыль в глаза пустить. В последние несколько лет она искусно косила под старушку божий одуванчик, бедную, но гордую… На самом деле, я уверен, что у нее где-то заначена пара, тройка антикварных безделушек… Не коллекция? конечно, но что-то есть…

— Но откуда у бедной пенсионерки, которую к тому же, как я понял, обобрала собственная внучка, антиквариат?

— Вот вы, Петр Алексеевич, сколько раз с моей матушкой виделись?

— Три раза.

— И какое мнение у вас о ней сложилось?

— Милая старушка. Простая, бесхитростная, немного вредная, но это возрастное…

— Простая! — Эдуард Петрович поднял вверх толстый указательный палец. — Ключевое слово — простая! На самом деле Элеонора Георгиевна была далеко не простой женщиной. От рождения она имела титул княжны и носила фамилию Шаховская. Если бы не революция, мать была бы одной из самых титулованных и богатых невест России. И она никогда не забывала о своих корнях, никогда… Например, свою подружку Лизу Голицыну она всегда называла голозадой выскочкой, потому никакой аристократкой та не была, в Голицыну превратилась после замужества, а в девичестве носила фамилию Поварешкина…

— Но причем тут антиквариат?

— А притом, что мать Элеоноры Григорьевны, княжна Шаховская, в девичестве Анненкова, погибшая от рук пьяных красноармейцев в 1917 году, сумела припрятать огромную коллекцию серебра, драгоценных камней и фамильных украшений. Мне мать об этом самолично рассказывала. И, самое главное, все это добро не сгинуло бесследно, а попало в руки наследницы, то есть Элеоноры Григорьевны Новицкой, тогда, правда, она носила другую фамилию… — Он выставил вперед безымянный палец с красивейшим, увенчанным огромным камнем, кольцом. — Видите этот перстень? Ему триста лет. Сначала он принадлежал владыке Османской империи, потом главе семьи Шаховских. Рыночная стоимость этого кольца на сегодняшний день сто двадцать тысяч долларов. И таких колец в бабкином тайнике было штук десять, не говоря уже о диадемах, колье, камеях и так далее…

— Вам оно этот перстень достался в наследство? — восхищенно глядя на игру камней, спросила Аня.

— Как бы не так! Я выкупил его у одного жуликоватого ювелира. Оказывается, он периодически скупал с моей матери драгоценности, причем, нещадно ее обдуривал. Элеоноре на старости лет пришлось распродать фамильные украшения, чтобы прокормить себя и внучку, ту самую, которая потом выгнала ее из дома… Вот по этому я сомневаюсь, что от княжеского наследства что-то осталось, кроме пары паршивых колье…

— Но на этой паре вы все-таки настаиваете? — улыбнулся Петр.

— Настаиваю. А знаете почему? Потому что был в коллекции бабкиных цацок один комплект — колье, серьги, перстень — который передавался из поколения в поколение всем старшим дочерям клана Шаховских… Это был символ, талисман, если хотите, — по семейному приданию, этот комплект, приносил счастье всем своим обладательницам. Шаховские считали, что именно благодаря этой дорогой безделушке самыми талантливыми, удачливыми в браке, плодовитыми и здоровыми были старшие дочери… Но в семье моего прадеда девочек не было вообще, по этому гарнитур унаследовал материн отец Григорий Шаховской, а он в свою очередь подарил его своей юной супруге на свадьбу… Ей он, правда, удачи не принес, как я говорил, ее убили… — Он сделал паузу, потом добавил. — Но гарнитур сохранился до наших дней. Я его видел. Он безумно красив, особенно колье: три чистейших бриллианта на витой золотой цепочке… Изысканная простота… Элегантная роскошь… Браслет и кольцо в том же стиле: крупные камни в скромной оправе. Именно об этом гарнитуре вспоминала недавно Фроська, потому что Элеонора любила обвешивать внучку этими побрякушками, приговаривая: «Когда я умру, они станут твоими!». Она обожала Фроську, потому что девчонка на нее была жутко похожа, просто одно лицо, мать еще говорила, что именно в ней сосредоточились все фамильные черты Шаховских-Анненковых…

Он замолчал, и грустно улыбнувшись, опустился на диван. Петр тоже безмолвствовал, видно, обдумывал рассказ Эдуарда Петровича, зато Аня все уже обдумала и проговорила:

— Если я найду этот комплект, то передам его дочери Элеоноры Григорьевны… Раз драгоценности фамильные, ими должен владеть настоящий Шаховской… Только не эта ваша Фрося, ей я их ни за что не дам …

— Елена приемная дочь Элеоноры Григорьевны, именно по этому мать ей драгоценности и не даровала…

— И что же делать?

— Не делить шкуру еще не убитого медведя, — строго сказал адвокат. — Пока вы унаследовали лишь квартиру, ни о каких фамильных драгоценностях речь не идет, так что, мой вам совет, забудьте эти глупости… — Он ободряюще ей улыбнулся и добавил. — В права наследования вы вступите только через пол года, но переезжать можете уже в этом месяце. На этом Элеонора Георгиевна очень настаивала. Почему-то ей хотелось, чтобы вы въехали в квартиру сразу после ее смерти… Сразу, конечно, не получиться, но пару недель спустя, когда страсти поутихнут, пожалуйста. Ключи я вам дам.

— Но как же? — Аня по-коровьи захлопала глазами. — Сами же говорите, что в права вступлю только через пол года… А вдруг…

— Никаких вдруг! — отрезал Петр. — Если пристанет участковый, посылайте ко мне! Всех остальных, типа управдома, к черту.

— Может, все же подождать…

— Въезжайте, устраивайтесь, обживайтесь и ни о чем не думайте!

Часть 2

Наследница.

День первый

Анна

Аня переехала в бабусину квартиру спустя две недели. Она хотела выждать положенные пол года, но адвокат Моисеев, он же Давид, он же Адонис, он же Аполлон Бельведерский, заверил ее, что ждать совсем не обязательно, и что она смело может вселяться — проблем не будет. Анна послушалась и, собрав свои немногочисленные пожитки, съехала со старой квартиры.

И вот теперь она стояла посреди бабусиной комнаты, сжимая в одной руке чемодан с вещами, а другой поддерживая чахлый фикус, единственное растение, выжившее в ее коммуналке. Стояла и не знала, с чего начать обустройство. Вот, вроде бы, и пришел ее звездный час, но радости почему-то не было…

Для начала надо разложить вещи, — решила Аня. — Или сначала надо убраться? А, может, перво-наперво помыть окна… Нет, окна мыть рано — еще только начало марта… От растерянности Аня чуть не заплакала, но во время взяла себя в руки и, поставив фикус на широкий подоконник, пошла в ванну за половой тряпкой. Первое, что надо сделать, это вымыть пол, хотя бы для того, чтобы меловой трафарет в прихожей больше не напоминал о трагедии, второе, вытряхнуть дорожки и покрывала, третье, начистить унитаз с раковинами, а уж потом разбирать вещи.

Когда полы были вымыты, дорожки пахли талым снегом (Аня выбивала их на снегу), а унитаз сверкал, Анюта взялась за свой чемодан.

Из старой квартиры она забрала только нательные вещи, постельное белье, фотографии, цветок и скатерть, все остальное выкинула на помойку (кроме шкафа, его она просто задвинула в угол комнаты), потому что тот хлам, что ей достался в наследство от матери, годился только для растопки печи. Конечно, в бабусиной хибаре мебель тоже была ветхой, но хотя бы чистой и без плесени. В недалеком же будущем Аня планировала приобрести кухонный гарнитур и телевизор, тех денег, которые она выручила за сдачу своей комнатенки в наем, должно было хватить на первый взнос. Да, на ее хибару еще кто-то позарился! С ума сойти! Какой счастье, что есть люди из кавказских республик, которые готовы платить за аренду даже таких убогих жилищ, как Анина комнатушка.

Потом, можно будет диван купить. И новый холодильник — лишь бы жильцы не отказались от ее халупы и исправно за нее платили. Но для начала необходимо сделать ремонт.

Я все здесь переделаю! — возбужденно шептала Аня, деловито выбрасывая из чемодана свои вещи. — Поклею веселые розовые обои. Двери выкрашу белоснежной краской! Повешу на окна цветастые занавески! И заведу кота!

Кстати, надо спросить у Петра-Аполлона можно ли делать ремонт в квартире, которой еще формально не владеешь — хороший повод для звонка…

Аня обхватила руками стопку простыней, намереваясь положить их в шкаф, но не донесла — уронила (от возбуждения ее потрясывало). Собрав с пола белье, она засунула его на пустующую полку, и собралась уже захлопнуть дверцу шкафа, когда увидела в одном из ящиков стопку фотографий. Отряхнув руки, она бережно взяла снимки. Поднесла их к свету и с интересом стала разглядывать.

На первой фотографии была изображена красивая молодая женщина с волнистыми белокурыми волосами. Женщина была так хорошо, что Аня даже подумала, что это какая-то артистка Советского кино, но, перевернув фотографию, она прочитала: «Лина. Москва. 1940». Так это Элеонора Георгиевна? Вот это да! Какая же она была в молодости красотка. Теперь понятно, в кого пошла эта злючка Фрося…

На следующих снимках тоже была Лина, запечатленная в разные годы своей жизни. На всех она удивительно хорошо смотрелась. Ей шли все прически, будь то гаврош, начес, бабетта или каре. И все мужчины. Рядом с Лииой постоянно фотографировались какие-то дядьки, не исключено, что мужья или любовники, и все они, абсолютно разные, одинаково хорошо оттеняли ее безупречную красоту. Одного из бабусиных кавалеров Аня даже узнала, это был тот старик с розой, что приходил на кладбище, только на фотографии он был лет на сорок моложе, сущий пацан, но очень симпатичный.

Пересмотрев всю стопку, Аня отложила одну из фотографий, на ней Элеонора была изображена в полный рост. В длинном платье, с высокой прической и сверкающим колье на шее, она была похожа на принцессу. Или Снежную королеву — такая же безупречная, такая же холодная и такая же одинокая… Аня не стала убирать эту фотографию вместе с другими в шкаф, она поставила ее на столик, дав себе задание купить для нее красивую рамочку.

Убираться расхотелось. Аня решила попить чаю, для этого она направилась в кухню, где поставила на электроплитку чайник и занялась поисками заварки. Аня знала, что бабуся любила покупать чай про запас, по этому она была уверена, что, порывшись в подвесном шкафчике, найдет пачку «Ахмата» (плохого чая Элеонора не признавала). Как и ожидалось, заварка нашлась. Осталось взять чашку. Но к удивлению Ани чашек в этом доме не было ни одной. Имелись только стаканы с подстаканниками. Ну что ж, попьем из стакана, хотя из чашки, по Аниному мнению, прихлебывать чай гораздо удобнее.

Пока вода закипала, Аня взялась разглядывать подстаканники — уж больно любопытные узоры на них был выбиты. Она еще раньше, когда они с бабусей чаевничали, замечала их необычность, но рассмотреть получше у нее как-то не получалось. Аня поскребла ногтем круглый бок одного из подстаканников, они все были какие-то темные, будто грязные, но оказалось, что серый налет, это не грязь, а что-то другое… Если бы Аня не была уверена, что они сделаны из нержавейки, то сказала бы, что подстаканники окислились… Хм… Чем же это оттереть? Тут Аня наткнулась взглядом на пузырек нашатырки, позабытый врачами скорой помощи, может, ей попробовать? Она слышала, что серебро чистят нашатырем, вдруг и подстаканники отчистятся?

Накапав на ватку небольшое количество спирта, Аня начала тереть. Как же она удивилась, когда выяснилось, что серый налет очень даже быстро, сходит. Буквально через пять минут подстаканник сверкал так, что Аня зажмурилась. Оказалось, что он не однородно-серебристый, в центре узора, сотканного из переплетенных между собой листьев, имеется цветок из желтого металла. Это было очень красиво!

Аня перевернула подстаканник, чтобы протереть его дно, и с удивлением обнаружила на нем буквы «Апексимов» и цифры «1846» и «98». Неужели 1846 это год изготовления? Тогда что такое 98? Проба? Но Аня только знала 985 для серебра и 585 для золота. Однако до революции драгметаллы могли клеймить по-другому, так что все может быть…

Отставив подстаканник в сторону, Аня распахнула дверки шкафчика и начала вытаскивать из него все имеющиеся там столовые приборы. Так, ложки, вилки, эти явно копеечные; сахарница, на этой даже цена стоит «3-50»; вот небольшая вазочка из бронзы, наполненная лимонной карамелью, на вид дешевка-дешевкой, но на донышке выбит замысловатый иероглиф, не исключено, что вещь дорогая, ее она отставила в сторону… Так что там еще? О! Какая милая солоночка. Правда, грязная (создавалось впечатление, что ее специально заляпали жиром), но оригинальная: сделана в форме яичка, стоящего на подставке. Аня повертела солонку в руках, приблизила вплотную к глазам и не поверила им, когда прочитала на донышке — «Фаберже». Фаберже! Вот это да! Аня, конечно, не была знатоком антиквариата, но фамилию известного француза она слышала не раз…

Аню охватило какое-то лихорадочное волнение. Что ей теперь делать с этим богатством? Пользоваться такими дорогими вещами она не сможет из страха их попортить. Может, отчистить и поставить на видное место, пусть люди любуются… Э, нет, люди полюбуются да, чего доброго, сопрут…

Что же тогда с ними сделать?

Продать! — неожиданно решила Аня. — А на вырученные деньги купить занавески и палас. Или на палас не хватит? Или хватит еще и на диван? Боже, она совсем не ориентировалась в ценах на антиквариат… Впрочем, на диваны тоже. Она знала только, сколько стоят элементарные продукты питания и проезд в метро.

Надо все выяснить! Немедленно! Аня резко сорвалась с места, схватила полиэтилену сумку, висящую на ручке двери, сгребла в нее подстаканники, солонку и конфетницу, бросилась, было, вон из кухни, но затормозила у самого порога. Чего же она делает, хулиганка? Ведь она еще не владеет ни квартирой, ни мебелью, ни чашками-плошками… Все это пока не ее! А она уж распоряжается… Нахалка! Вот отсудят у нее все это добро злющие бабусины внуки, что она тогда будет говорить? Простите, извините, но подстаканнички я загнала, не обессудьте…

Аня тяжело опустилась на стул, не зная, что делать. Так бы и просидела до вечера, если бы в дверь не позвонили.

— Кто там? — крикнула Аня через всю квартиру. Она была уверена, что это соседи-алкаши пришли побираться, потому что к ней в гости зайти было некому.

— Откройте, милиция, — раздался в ответ грозный голос следователя Стаса, его бас ни с чьим не спутаешь.

Аня побежала открывать. Поколдовав над четырьмя замками, она распахнула дверь. На пороге, как она и предполагала, стоял Стас, усы его, как у мультяшного Бармалея, торчали, брови были нахмурена, а взгляд не предвещал ничего хорошего.

— Можно? — хмуро спросил он и, не дождавшись разрешения, проник в прихожую.

— Входите, — нервно сглотнув, проговорила Аня.

— Въехала уже? А не рановато?

— Мне адвокат сказал, можно…

— Ну раз адвокат сказал, тогда конечно… — Стас озабоченно осмотрелся. — Куда пройти можно?

— В кухню. Я как раз чай пить собралась, будите?

— Давай, — кивнул он и, не разуваясь, прошлепал в кухню.

— Только у меня одна карамель. Лимонная, — Аня ткнула пальцем в горку конфет, вываленных из вазочки прямо на стол. — Хотите?

— Хочу, — буркнул он, усаживаясь на табурет.

Аня начала суетиться у плитки, а Стас, подперев худую щеку кулаком, задумчиво протянул:

— Значит, ты теперь у нас богатая невеста…

— Что? — испуганно пискнула Аня, чуть не выронив из рук заварной чайник.

— Богатая ты теперь, говорю, невеста. С квартирой, с садом…

— И кирпичным сараем, — машинально добавила она.

— Обалдеть!

— Вы издеваетесь надо мной?

— Завидую! Я вот сорок лет на свете живу, пятнадцать лет в милиции, скольким людям за время службы помог, а хоть бы одна сволочь отблагодарила… Нет, взятки, конечно, предлагают, но чтоб от чистого сердца…

Он замолчал, нервно барабаня пальцами по столу, и это молчание пугало даже больше, чем его издевательские речи.

— Вы пришли меня арестовывать? — сиплым от испуга голосом произнесла Аня.

— Чего? — обалдел он.

— Вы хотите обвинить меня в убийстве… Все думают, что это я…

— Кто все?

— Все, — выдохнула Аня и разрыдалась.

— Вот дурочка! — выругался Стас, доставая из кармана мятый, попахивающий бензином платок, и протягивая ей. — Вытрись! Вытрись, говорю, и перестань реветь… Никто тебя не подозревает, ясно?

Аня перестала всхлипывать, утерла нос платком, подняла на Стаса влажные глаза и медленно кивнула.

— То-то, — проворчал он. — А то разревелась… У тебя ж алиби, соображать надо…

— А, может, вы думаете, что я того… наняла кого-нибудь…

— Наняла! — передразнил он. — Да кого ты наймешь. У тебя ни денег, ни знакомых, проверили уже…

— А зачем же вы пришли?

— Так просто. Проведать.

— М-м-м, — удивленно промычала Аня, прозвучало это не очень красиво, по этому она решила больше не мычать, а завести светский разговор. — И как следствие, продвигается?

— Хреново продвигается… — Он недовольно пошевелил усами. — Улик нет, свидетелей нет, а подозреваемые та-а-а-акие люди, что к ним на сраной козе не подъедешь… Это ж надо! Семейка подобралась! Мафик, депутатша, поп-звезда и алигархова подстилка… И как с такими разговаривать?

— То есть подозреваемых четверо?

— Пятеро. Есть еще братец, Сергей Георгиевич Отрадов, темная лошадка, мать его… Ты его, наверное, видела. Старикашечка такой в заношенном полупердяйчике, неимущий пенсионер, ядрена вошь… А сам имеет в Светлогорске (это под Калининградом) виллу, в столице у него бизнес, капиталы за границей, а налоги не платит не тут, ни там… Как выяснилось, большой зуб на сестренку имел, но предъявляет железное алиби на момент убийства, только, сдается мне, крутит что-то… — Стас поерзал на табурете. — Я вот ведь что пришел… Ты всех их видела, так?

— Дочь не видела, она ни на похороны, ни на оглашение завещания не приходила…

— Понятное дело… Елене Бергман рисоваться не к чему. В ее официальной биографии говорится, что родители ее давным-давно умерли, а теперь, вишь, что оказывается… Бросила старуху-мать… Не помогала, не навещала… Да…

— И о чем вы хотели меня спросить?

— Мне вот что интересно… — Он нервно облизнул свои тонкие губы. — Это не для протокола, а так, между нами, девочками… На твой взгляд, кто из них мог Элеонору Григорьевну убить?

— Никто, — испуганно выкрикнула Аня.

— Они так тебе понравились?

— Наоборот, они мне жутко не понравились… Особенно внуки, они чуть не перегрызлись в кабинете… А как они бабусю ненавидели! Ужас! И Сергей этот странный какой-то… Как робот. Придет, сядет, встанет и не словечка…

— А сын Элеоноры Григорьевны? Как он тебе показался?

— Эдуард Петрович? Хороший дяденька, вспыльчивый, правда, грозный, но справедливый… И сразу видно, честный человек!

— Это Вульф-то честный? — захохотал Стас. — Да ты, Анюта, совсем в людях не разбираешься! Он вор в законе! Преступный авторитет!

— Эдуард Петрович? — не поверила Аня. — Вор?

— И убийца. Двоих убил самолично, за что, собственно, сидел, еще нескольких убрал чужими руками…

— Как это?

— Киллера нанял, как же еще! Так что, бабку, скоре всего, он замочил, но не сам, сам он давно руки не марает…

— Это не он! — неожиданно для себя вскипела Аня. — Не он! Он ее хоронил! Он любил ее… по-своему… Он не мог…

— Чтобы ты понимала, — с грустью проговорил Стас, совсем не обидевшись на Аню за ее вспышку. — Мафики они и не такое могут…

Аня, нахохлившись, уселась на табурет, ей не нравилось, что Стас обвиняет Эдуарда Петровича бездоказательно, в конце концов, нет ни одного факта, подтверждающего, что бабусю зарезал собственный сын, вот и нечего на человека наговаривать. Пока она дулась, Стас развернул одну карамельку и сунул ее в рот. Почмокав, спросил:

— Чай пить будем или как?

— Будем, — заверила его Аня. — Сейчас налью…

Она поставила на стол два стакана, заварной чайник, но тут вспомнила, что подстаканники лежат в полиэтиленовом пакете, и похолодела.

— Ты чего застыла? — удивленно спросил Стас.

— Да я это… Как бы сказать… Ну…

— Хорош квакать, говори нормально…

Но признаться в том, что она наглым образом собралась загнать чужие подстаканники, у Ани не хватило смелости. По этому она, не говоря ни слова, достала их из пакета.

— Фу какие грязные, — брезгливо сморщился Стас. — Что ж бабка помыть их не могла…

— Они окислились, — вступилась за Элеонору Аня.

— Окислились, как же… — Он отодвинул от себя подстаканник. — Я так попью… — Стас шумно втянул в себя кипяток и блаженно зажмурился. — Хороший чай…

— Да, бабуся всегда любила крепкую заварку…

— А ты зачем этот цветной лом в пакет сложила? — Он ткнул пальцем в сумку с утварью. — Выкинуть хотела?

— Нет, — поспешно заверила его Аня.

— Я бы на твоем месте выкинул… На кой черт этот хлам? Лучше чашек купить керамических… Сейчас такие прикольные есть! Мне вот коллеги на день рождения подарили с женскими титьками… — Выдав эту фразу, он немного смутился и поспешно добавил. — Но есть и обычные… С веселыми рожами и цветочками всякими…

— А можно? В смысле, выкинуть можно?

— Почему нет?

— Ну я же еще не владелица… Формально это еще не мое… Вдруг наследники все это отсудят…

— Ну и что? Думаешь, они знают, сколько ложек, сколько вилок у бабки было? Да им плевать!

— А если знают? И им не плевать?

— Скажешь, ничего не трогала, и пошлешь на хрен! — Стас поманил Аню пальцем, и когда она склонилась к нему, доверительно сообщил. — Тебе вообще бояться нечего, у тебя адвокат чумовой… Петр Моисеев, это ж глыба. Ты не смотри, что ему только 30 исполнилось, он знаешь, какой прожженный… Так что никаких проблем у тебя с наследством не будет, это я тебе точно говорю…

— Значит, мне можно даже ремонт в этой квартире сделать?

— Квартира почти твоя, делай что хочешь. Ты пока просто не имеешь права ее продавать или обменивать, документы-то еще на тебя не оформлены… — Он залпом допил чай, вытер губы рукавом, поднялся с табурета и стал прощаться. — Ладно, пошел я… До скорого… Если захочешь мне что-нибудь сообщить, звони.

Тут же в руке Ани оказалась визитка с номером телефона, не такая красивая, как Моисеевская, но тоже ничего.

— Я обязательно позвоню. До свидания.

— Эй, постой-ка… — Он шагнул к столу и сгреб с него пакет с подстаканниками. — Давай выкину, все равно иду мимо ящиков…

— Не надо! — истерично возопила Аня.

— Надо, Федя, надо… Сама ведь ни за что не решишься — будешь всякий хлам копить… А новую жизнь надо начинать с того, что выкидывать все старое! Итальянцы вон каждый новый год старье из окон швыряют, и как хорошо живут!

— Я тоже выкину! Клянусь! — пищала она, стараясь ухватиться за ручки сумки и вырвать ее из цепких милицейских лап. — Зачем вам-то беспокоится?

— Да какое беспокойство? Ты чего? Тут бачки прямо за сараями — швырну и пойду на остановку… Ладно, бывай, — приветливо кивнул Стас, после чего покинул ее скромную обитель.

Когда за следователем закрылась дверь, Аня метнулась к окну. Добежав до него, резко развернулась и понеслась обратно в прихожую. Из прихожей опять, было, рванула в кухню, но на полпути остановилась: схватила пальто и, как была в тапочках, помчалась на улицу — спасать своей наследство!

Сергей

Сергей вошел в знакомый с детства подъезд. Огляделся. Все очень сильно изменилось за те двадцать с лишним лет, что он не бывал здесь. Раньше не было видео-камеры на входе, не было бронированных дверей, выложенного брусчаткой пола, пластиковых пальм, окон, урн, мордастого охранника тоже не было, на его месте в те далекие годы сидела старушка-лифтерша. Жильцов прежних, наверное, тоже не осталось…

А вот лифт все то же, по крайней мере, с виду. Сергей вошел в него, опустил узорчатую решетку, закрыл дверь, нажал кнопку с цифрой три (его раньше поражало, что в четырех этажном здании имеется лифт, а теперь радует — не надо идти пешком). Пока поднимался, думал о том, что старый дом потерял свое очарование. Он, бесспорно, стал чище, добротнее, стал больше приспособлен для жилья, но при этом потерял что-то неуловимое, что делало его особенным… Или это он сам стал другим? Слишком старым, консервативным, закостеневшим… Быть может… Быть может…

Выйдя из кабины, Сергей сразу двинулся вправо — интересовавшая его квартира была крайней справа. Дверь, как он и предполагал, поменяли, когда он бывал здесь в последний раз, она была дубовой, теперь стала железной. Сергей постоял немного, с интересом разглядывая витую бронзовую ручку виде обезьянки, потом решительно надавил на звонок.

Ему долго не открывали, он даже хотел уйти, решив, что никого нет дома, но спустя минуту он услышал, как в замке поворачивается ключ. В следующий миг дверь распахнулась, и на пороге квартиры материализовалась заспанная красотка. Девушка была в неглиже, без макияжа и укладки, напрашивался явный вывод — Сергей пришел не во время.

— Чего надо? — хмуро буркнула красотка, окидывая Сергея недовольным взором.

— Здравствуйте, Фрося, простите, что потревожил…

— Меня зовут Ева, вы меня с кем-то спутали, — процедила она и начала закрывать дверь, но Сергей перехватил ее руку и мягко сказал:

— Хорошо, если хотите, я буду называть вас Евой

— Те че надо?

— Вы меня не помните? Я брат вашей бабушки. Сергей… Сергей Отрадов.

— Раз брат, почему фамилия другая?

— Я ношу фамилию матери, а матери у нас были разные… — Он старался не замечать ее хамоватого тона. — Так вы помните?

— Помню, и дальше что?

— Может, вы меня впустите, все же не чужие люди…

— За фиг?

— Поговорим, — совсем растерялся Сергей, он помнил племянницу (или кем том она ему приходилась?) еще девочкой, и девочкой она была изумительно вежливой.

— Мне с вами разговаривать не о чем, — отрезала она. — И в родственники мне набиваться не надо! Я вас знать не знаю, ясно?

— Ясно, — холодно проговорил Сергей, хотя ему сильно хотелось оттаскать грубиянку за ухо. — Тогда единственная просьба…Не могли бы вы дать мне адрес Елена…

— Какой, на фиг, Елены?

— Елены Бергман, вашей тети.

— Адреса звезд политики и эстрады продают в переходах, а я ничем помочь не могу!

Последние слова она уже кричала из-за закрытой двери.

Вместо того чтобы смертельно обидеться, Сергей развеселился. Глупенькая девчонка, неужели она думает уесть его своими плоскими подколками. Бестолковая маленькая злючка! Но до чего хороша… Вылитая Элеонора в молодости. Конечно, в Лине было больше аристократизма, и она никогда бы не позволила себе нагрубить мало знакомому человеку, но все равно девчонка просто очаровательна…

Сергей вышел из подъезда, постоял немного под козырьком, вдыхая сухой морозный воздух (он уже отвык от Московского воздуха — в Калининграде он другой, более влажный). Потом быстро сбежал с крыльца и направился к стоянке такси, у его появилась мысль, где можно узнать адрес Елены.

Елена. Лена. Леночка. Единственная женщина из его прошлого, которую он до сих пор не мог забыть. Почему, интересно? Ведь он ее никогда не любил… Да, был увлечен, очарован… польщен, что такая молодая, красивая, холодная женщина столь страстно его полюбила. Она могла бы стать ему хорошей женой, но не сложилось… Сергей нисколько не раскаивался в том, что отверг ее когда-то, тут он поступил по совести, его мучило только одно — почему он скрыл от нее всю правду. Надо было открыться ей, тогда, быть может, все бы у нее сложилось по-другому: не было бы смертельной обиды, затяжной болезни, разрыва с матерью.

Он был не прав! Лена должна знать правду! Она имеет на это права! Именно для того, чтобы поведать ей истинную историю, Сергей так стремился сейчас встретиться ней…

Только по этому.

Эдик

Эдуард Петрович нетерпеливо постукивал пальцами по полированной поверхности своего письменного стола. Ему не терпелось закончить пустой разговор со следователем, но ментяра, как назло, все говорил и говорил, не умолкая ни на минуту. И ладно бы что дельное болтал, а то гнал какую-то пургу, причем, сознательно…

— Послушайте, товарищ майор, — прервал следователя вконец измотанный его зудением Эдуард Петрович. — Вы по делу мне ничего сообщить не хотите?

— Так я ж по делу и толкую… — сыграл на дурочка майор.

— Как, говорите, вас зовут?

— Станислав Палыч…

— Так вот, Станислав Палыч, я человек занятой, и слушать вашу трескотню мне не досуг… Хотите у меня что-то спросить — спрашивайте, хотите допросить — пожалуйста, я сейчас же вызову своего адвоката! А если вы меня в чем-то подозреваете, предъявите обвинение — я и мои юристы к вашим услугам…

— А теперь послушайте вы, Эдуард Петрович, — быстро став серьезным, заговорил Стас. — Никаких обвинений вам я предъявлять пока не собираюсь, если бы у меня были против вас улики, то задержал бы вас незамедлительно, даже ваши ушлые юристы вам бы не помогли…

— Только угрожать мне не надо… — брезгливо сморщился Эдуард.

— Хорошо, не буду, — покладисто согласился Стас. — Но и вы меня своими юристами не пугайте…

— Короче, товарищ майор.

— У вас какая машина, Эдуард Петрович?

— У меня их несколько. Какая именно вас интересует?

— Есть у вас «Линкольн»?

— Есть.

— Так вот кое-кто из соседей вашей матушки видел черный «Линкольн» у ее подъезда в день, предшествующий убийству.

— Номер соседи запомнили?

— Был бы номер, и разговор бы был другой.

— Что еще?

— Кинжал, которым была убита Элеонора Георгиевна из той же… хм… оперы, что и ваш перстень.

— Откуда вы знаете, из какой… хм… оперы мой перстень?

— Потрясли одного антиквара, и он нам сообщил кое-что интересное… — Стас подался вперед и, сощурившись, прошептал. — Наш ножичек, тот, которым почикали вашу матушку, не простой. Старинный. Редкий. Приметный. Я даже не побоюсь сказать, раритетный. Со своей богатой историей. Если желаете, я даже вам ее поведаю… — Он вынул из кармана небольшой блокнот, раскрытый на середине, и начал нараспев читать. — Дамасский кинжал, владельцем которого с тысяча пятьсот семнадцатого года был сам Владыка Османской империи… имя я, к сожалению не записал, но это и неважно… Так вот кинжал сей был изготовлен специально для героического Сирийского воина Эль-Саладина — победителя крестоносцев в конце XIII века. И только в начале XVI им завладели турки, как я понимаю, разворовав гробницу воина, они как раз тогда Сирию захватили… — Стас дурашливо подмигнул Эдуарду. — Как излагаю, а? Как профессор!

— И причем тут мой перстень? — лениво спросил Эдуард Петрович.

— А притом, что турки в дар своему владыке принесли не только ножичек, но еще кольцо с изумрудом и браслет, которые изготовили дамасские ювелиры, повторив на украшениях узор с рукоятки старинного кинжала, то есть дерево, обвитое змеей, чтобы все три предмета составляли ансамбль… — Стас пронзительно глянул на собеседника. — Знающие люди утверждают, что все три предмета благополучно дожили до наших дней и… попали в руки одного человека. И этот человек вы, Эдуард Петрович. — Следователь победоносно вскинул голову. — Скажите, врут?

— Врут, — спокойно проговорил Эдуард. — Перстень приобретал, тут не поспоришь, браслет хотел, но не стал, потому что к браслеткам у меня давнее отвращение… Находился в свое время, больше не тянет… А что касается ножа, то, не скрою, очень я им интересовался, но так и не нашел. Тот дятел, который вам на меня настукал, уверял меня, что он вывезен за границу.

— На все-то у вас есть ответ… — покачал головой Стас. — Хорошо подготовились…

Глаза Эдуарда недобро сверкнули, но он сдержался: очень спокойно и очень вежливо он произнес:

— Если бы я готовился к твоему, майор, визиту, ты бы сюда даже не вошел, и разговаривал бы не со мной, а моими юристами — это первое. И второе, — Эдуард подался вперед, — если б я хоть чего-то опасался, ты бы это дело не вел. А, знаешь, почему? Потому что тебя бы от него отстранили, и занялся бы его расследованием другой человек — мой человек — который закрыл бы его в два счета… Я понятно излагаю?

— Чего уж тут непонятного… Только и мне есть что вам сказать. Первое, я знаю, кто вы, это вы перед девчонкой бестолковой можете из себя благородного рыцаря корчить, она вам поверит, я же наслышан и о Вульфе, и о его бойцах невидимого фронта. Второе, вытекающее из первого, Элеонору Григорьевну, по моему мнению, убил профессионал — только профессионал может нанести настолько точный удар в сердце, только он может скрыться с места преступления, не оставив следов…

— А ты, майор, не допускаешь, что убийца просто везучий сукин сын?

— Я не закончил, — повысил голос Стас.

— Прошу прощения… — Эдуард прикрыл веки и хмыкнул. — Так что там дальше? Третий пункт?

— И в третьих, вы ненавидели свою мать. Это не секрет. Она же отреклась от вас, отобрала у вас детей. По этому, я считаю, что старушку убрали по вашей указке.

Эдуард Петрович тяжко вздохнул, потом лег грудью на стол, придвинув свое круглое лицо к худому скуластому лицу майора, и отрывисто, почти по слогам, произнес:

— Когда хотят кого-то убрать — нанимают киллера, но если решают отомстить — убивают собственными руками… — Закончив фразу, Эдуард Петрович шлепнул ладонями по столу, что, безусловно, означало, что разговор закончен, после чего выпрямился в кресле и очень зычно прокричал. — Андрюха!

На зов Эдуарда тут же откликнись — в помещение вбежал здоровый детина в строгом костюме (не иначе, Андрюха) и, застыв на пороге кабинета, преданно уставился на босса.

Босс пальцем подозвал детину поближе и, когда тот сделал три размашистых шага в его направлении, отчеканил:

— Проводи товарища майора к выходу. Он уже уходит.

Стас нехотя поднялся с кресла, убрал в карман блокнот, сделал шаг к нетерпеливо переминающемуся Андрюхе, но тут Эдуард Петрович опять заговорил:

— Физию его запомни, а парням скажи, чтоб фамилию записали… Ему теперь в мой офис путь заказан.

Майор резко обернулся, хмуро глядя на Эдуарда, но тот на Стаса даже не посмотрел, продолжая разговаривать с парнем.

— Сколько бы своими корками красными не тряс, ко мне больше не пускать… Только если придет с ордером. Ясно?

Андрюха послушно кивнул и, увидев, что майор двинулся к выходу без его сопровождения, кинулся следом за ним.

Когда за ними закрылась дверь, Эдуард Петрович дал волю гневу — со всего маху двинул кулаком по новенькому телефону, стоящему на столе. Черт! Откуда менты могли все узнать? Ладно про кинжал и перстень (Эдуард он никогда не доверял пройдохе-антиквару), но откуда они узнали про то, что он ненавидел свою мать? Про то, что она отреклась от него и отобрала детей? Это было тайной, его и матери, и он не одной живой душе об этом не обмолвился… Стоп! Еще об этом могла знать старая пердушка Лизавета Петровна. Ну точно! Она была в курсе всех семейных проблем семьи Новицких, — не даром всю жизнь совала свой нос в их тайны…

Эдуард Петрович раздраженно рванул ремень на брюках, давая брюху вывалиться из штанов. Как же он был зол! На болтливого антиквара, на наглого мента, на подлую бабку Голицыну… Особенно на нее, потому что то, что она растрепала ментам, было не просто его тайной, это было его болью…

Эдуард уперся лбом в сжатые кулаки, стараясь сосредоточиться на том, чтобы отогнать неожиданно нахлынувшие воспоминания, но не мог — картинки из прошлого проносились перед мысленным взором против его воли… Вот он пухлый мальчуган в шортиках, сидит у двери квартиры и ждет, когда его любимая мамочка вернется из театра, чтобы поцеловать ее, такую нарядную, такую свежую, такую прекрасную… Вот он идет в первый класс, а одной руке у него огромный букет гладиолусов, а в другой мамина ладонь. Он самый счастливый и самый гордый первоклассник, потому что с ним рядом идет его ненаглядная мамуся. Самая лучшая! Самая удивительная женщина на свете…

Как же он боготворил ее, свою мать! Как хотел, чтобы она любила только его. Конечно, она баловала его, была с ним ласкова, сердечна, но ему все было мало. Он хотел владеть ее сердцем безраздельно… Наверное, по этому все в его жизни пошло наперекосяк. Относись он к матери спокойнее, он не стал бы так ее ревновать к ее многочисленным мужчинам, к ее приемной дочери, он не стал бы совершать глупые поступки лишь для того, чтобы привлечь к себе ее внимание…

Первый раз его забрали в милицию, когда он учился на первом курсе института. Он подрался со своим однокурсником из-за какой-то ерунды, тогда он был на взводе, потому что мать устроила в честь Ленки грандиозный прием — девочка, видите ли, экстерном окончила художественную школу. На втором курсе его замели за кражу. На третьем за пьяный дебош в ресторане. Всякий раз мать его отмазывала, вызволяя из ментовки при помощи своих высокопоставленных поклонников. Но в один далеко не прекрасный день она сказала: «Вляпаешься еще раз, будешь выпутываться сам!». Он вляпался через пол года, а сам выпутаться не смог — ему предъявили обвинение по статье «разбойное нападение» и грозили посадить на семь лет. Все ждали («разбойник» в первую очередь), что Элеонора вытащит сына и на этот раз, но не дождались. Элеонора Новицкая никогда не меняла своих решений. В итоге Эдуард загремел на три года в колонию общего режима… Но мать отвернулась от него гораздо позже… А тогда она исправно посылала ему передачки, писала письма и даже приезжала на свидания. Но когда его выпустили, она предупредила: «Вляпаешься еще раз — и ты мне больше не сын!». Эдик заверил матушку, что заключение его многому научило, и больше он за решетку не хочет…

Дальше все в его жизни пошло более-менее гладко. Он устроился на работу, женился на скромной девушке, которая родила ему детишек-погодок Дениску и Ефросинью (на этом имени настояла Элеонора), обзавелся квартиркой, но, не прожив с семьей и пяти лет, загремел опять. По глупости загремел. Толкнул на улице одного пьяного приставалу, а тот взял да упал, и так неудачно, что умер на месте, стукнувшись виском о чугунную урну.

Другой бы на месте Эдика мог отделаться двумя годами, ну тремя, а ранее судимому Новицкому впаяли по полной — восемь лет. Вот тогда мать от него и отвернулась. Ей ничего не оставалось делать — ведь она никогда не меняла своих решений!

Через два года умерла его жена, как потом выяснилось, от вины и вина, и Элеонора прибрала внуков к рукам, для начала лишив сына родительских прав, а потом категорически запретив ему с ними видеться. Так он при живой матери и детях остался один-одинешенек…

Эдуард Петрович встряхнулся, как собака, только что выбравшаяся из воды, отшвыривая вместо влаги теребящие сердце воспоминания, вытер платком вспотевший лоб, вдохнул. Та-ак, успокоился. Хорошо. Теперь надо заняться делами. Он потянулся к телефону, но, узрев на столе груду пластика, громко крикнул:

— Эй, кто там есть!

В кабинет тут же влетел услужливый Андрюха.

— Проводил? — спросил Эдуард Петрович у вошедшего.

— Ага. И ребятам все передал.

— Хорошо. Теперь вот что… — Он повертел на пальце свой перстень, подумал, потом решительно сказал. — Наведайся с ребятами к Шацу.

— К антиквару?

— К нему, подлюке… Проучить его надо, чтоб впредь перед держал язык за зубами…

— Проучить? — переспросил Андрюха.

— Навтыкайте маленько, но не перестарайтесь — он мне еще нужен. Привет от меня передайте. И скажите, что если еще хоть пикнет ментам о моих перстнях или еще о чем-нибудь, будет иметь дело лично со мной. Все, свободен. Вернешься — доложишь.

Андрюха кивнул и вышел. Проводив парня глазами, Эдуард Петрович потянулся к своему дипломату, взял его в руки, положил на стол, набрал код, открыл. На дне совершенно пустого кейса лежал, переливаясь каждой своей гранью, старинный браслет. Сделан он был в форме змеи, глаз которой сверкал драгоценным изумрудным огнем.

День второй

Анна

Аня влетела в квартиру, быстро закрыла дверь на все четыре запора, бросила на пол сумки и только после этого облегченно выдохнула. Она жива! Какое счастье! К тому же она богата! Чертовски богата! А еще у нее теперь есть сотовый телефон! И новый гардероб! И помада! Помада за триста рублей! Обалдеть!

Трясущимися руками Аня достала из кармана вожделенный тюбик. Вот она, ее первая трехсотрублевая помада, до этого она покупала только тридцатирублевые, и при этом считала себя транжирой, потому что можно было найти и за двадцать… Аня убрала тюбик обратно в карман, так и не рискнув подкрасить губы столь дорогой косметикой, собрала с пола сумки и, не раздеваясь, прошла в комнату.

Какое счастье, что она вчера бросилась следом за Стасом. Промедлила бы минуту, и пакет с утварью уже заграбастали бы вездесущие бомжи — Аня, когда подбегала к бачкам, видела, как они хищно подбирались к нему. Но она успела! Ухватила сумку перед самым носом одного из бродяг, принесла домой, вытряхнула содержимое, отмыла, оттерла, поставила в шкаф. Потом наступила бессонная ночь! На протяжении которой Аня решала для себя: что лучше — сделать и раскаиваться или не сделать и раскаиваться… Обычно она выбирала последнее — риск был ей чужд, перемен она боялась, самостоятельно принимать решения не умела, в итоге всю жизнь плыла по течению (или как говорила мать, болталась, как дерьмо в проруби), но при этом очень от своей инертности страдала. Но этой ночью в ней, нежданно-негаданно, проснулась авантюристка. Так что ближе к утру Аня приняла решение: к антиквару сходить, подстаканник оценить, если получится — продать, а деньги потратить… Одного Аня не учла — денег оказалось так много, что она просто не нашлась, куда их деть…

Да, кухонная утварь, которая чуть не стала собственностью бомжей, оказалась не просто старинной, а очень редкой и очень-очень ценной. Одна солонка (ранний Фаберже) чего стоила! Мало того, что из платины, так еще и те бусинки, что шли по краю подставочки, были ничем иным, как жемчугом. Подстаканники оказались действительно серебряными, но с позолотой. Когда же антиквар глянул на вазочку, то сначала чуть не хлопнулся в обморок, но потом вскочил и забегал по комнате, повторяя одно и тоже: «период Тан, период Тан» и еще непонятное слово «патина». Набегавшись, спросил, где Аня ее взяла, она честно ответила — в шкафу, в ней конфеты лежали. После этого антиквар чуть не хлопнулся в обморок вторично, но деньги ей все же выдал.

Когда она вышла из лавки с пакетом долларов, то чуть не умерла от страха. Ей казалось, что у нее на лбу высветилась надпись: «Внимание грабителей! Несу бешенный бабки! Налетай, обирай!». По этому она разгуливать по улицам побоялась (о метро уж и говорить нечего!), а зашла в первый попавшийся магазина, чтобы спустить в нем все доллары до единого. На ее счастье, первым попавшемся магазином оказался не «Рыбалов» или «Охотник» и не «Секс-шоп» (куда бы она потом купленные пушки-фаллосы дела?), а салон спортивной одежды, где услужливые продавцы экипировали ее с ног до головы. Пуховик, джинсы, свитер, пара футболок, рубашка, ботинки, шапка, шарф, даже носки и белье — все это она купила, не потратив при этом и пятой доли своих денежных средств.

Тут Аня вспомнила про свою давнюю мечту — сотовый телефон — и решила, что если ее осуществлять, то прямо сейчас. Так что следующий магазин, который она посетила, был салон мобильной связи. Боже! Что за изобилие телефонов престало перед ней! Черные, красные, серебристые. Плоские, супер-плоские, складные… А еще чехлы, шнурки, съемные корпуса, сумочки, подставочки и какие-то наушники — одному богу известно, зачем они нужны… Когда же к ней подскочил один из продавцов и начал засыпать ее совершенно непонятными словами, типа «полифония», «джипиэрэс», «инфракрасный порт», «голосовой набор», Аня совсем потерялась. Она-то думала, что покупка сотового окажется самым приятным и простым делом…

В итоге она приобрела хорошенький телефончик серебристого цвета с э… полифонией и джи… джи… пи-пи… короче говоря, с прочими достоинствами, хотя она знала наверняка, что будет пользоваться только цифровыми клавишами, чтобы набрать номер, и клавишами с красной и зеленой трубками, дабы разговор начать и закончить. Остальные… пипиэрэсы ей ни к чему!

Когда взмыленная Аня покинула салон, оказалось, что денег еще полно — пришлось бежать в следующий магазин. Там она набрала косметики, шампуней, гелей, пен для ванн (надо же попробовать — а то за двадцать три года даже не разу в ванне не лежала, что естественно: в коммуналке не полежишь, живо погонят соседи).

Из парфюмерного отдела она переместилась в хозяйственный, из хозяйственного в кожгалантерейный — а деньги все не кончались… Тогда она пошла на крайние меры: отправилась в магазин «Бытовая техника», где чуть было не смела с прилавков половину ассортимента, но во время одумалась, представив, как она будет выглядеть в глазах соседей, знакомых, а главное в глазах Петра и Эдуарда Петровича, когда они увидят, что в ее убогом жилище появились чудеса современной техники. Скажут, притворялась бедной сироткой, а сама в чулке бешеные тысячи прятала… Или того хуже — обвинят в краже мифических фамильных драгоценностей, ведь никто не знает, что у бабуси в неказистом кухонном ящичке хранились такие богатства, как вазочки каких-то Танов и яйца Фаберже.

Так что из этого магазина Аня вышла налегке — купила только чудную сковородку, которая, как говорят в рекламе, всегда думает о нас, и чайник, обязанный изменить нашу жизнь к лучшему. На этом она решила закончить шопинг и отправиться домой, а на оставшиеся деньги заказать бабусе мраморный памятник.

И вот, наконец, Аня дома! Живая и здоровая — грабители, как видно, разучились читать надписи на лбах! А какая красивая! Какая нарядная! Вещи с иголочки, модные, стильные, дорогие, и так хорошо сидят! Да что там, роскошно сидят! Теперь она выглядит не хуже этой злючки Фроси…

Но хватит самолюбования, пора заняться делом, тем более что планы у нее на день были грандиозными. Сначала попить чая, вскипятив воду в новом «Филипсе», потом пожарить котлет на «Тефале», затем разобрать (понюхать, пощупать, примерить) новые вещи и, наконец, позвонить с нового телефона кому-нибудь… Кому звонить, Аня еще не решила, но выбор у нее был, как-никак две визитки у нее имеются…

Но грандиозным планам не суждено было реализоваться, потому что в тот момент, когда Аня начала распаковывать чайник, в ее дверь кто-то позвонил.

Испустив стон отчаяния, Анюта поплелась открывать.

— Кто там? — настороженно прислушавшись к звукам за дверью, спросила она.

— Анечка, деточка, открой, это я, Лизавета Петровна…

Этого еще не хватало! — сердито подумала Аня, а слух произнесла:

— Сейчас, только форточки закрою, я знаю, что вы боитесь сквозняков…

Последний слог в слове «сквозняков» она прокричала уже из комнаты — надо было спешно запрятать обновки в шкаф. От греха подальше!

Затолкав сумки под кровать (в шкафу места оказалось не достаточно), Аня вернулась в прихожую. Открыла дверь.

Старуха Голицына, разряженная в свою лучшую шубу — траченную молью норку, вплыла в прихожую, на ее сухом лице блуждала приторно-ласковая улыбка.

— Мне Петр Алексеевич сказал, что ты переехала… Вот я и решила нанести визит вежливости…

— Проходите, — так же фальшиво улыбнулась Аня. — В кухню. Я вас чаем напою.

Старуха царственно кивнула и, приостановившись у зеркала, дабы поправить кокетливо сдвинутую на одно ухо шляпку, прошла в кухню. Аня, понурив голову, поплелась следом.

— Не испить ли нам чаю? — церемонно спросила Лизавета, угнездившись на любимом Анином табурете (том самом, у холодильника). — Я вот шоколадку привезла, чтобы, так сказать, не с пустыми руками…

Аня удивленно воззрилась на вынутую из кармана плитку — она ни разу не видела, чтобы Голицына приехала в гости с гостинцем. Должно быть хитрющая старушенция что-то задумала… Но раздумывать об этом Ане было некогда — нужно было спешно вскипятить воду (раньше начнут чаепитие, раньше закончат). Когда она ставила на плитку промятый по бокам эмалированный чайник, в голове мелькнула мысль, — эх, как бы сейчас «Филипс» пригодился! — которая тут же была изгнана из сознания прочь.

Когда чайник был водружен на плитку, Аня села за стол. Но тут вспомнила, что чай пить не из чего — стаканы она по Стасову совету выкинула, а только что купленные керамические кружки еще лежат в сумке. По этому пришлось извиняться перед старухой, возвращаться в комнату, выуживать из-под кровати котомки, искать в них завернутую в мягкую бумагу посуду, спешно ее протирать и снова возвращаться на кухню.

— Какие миленькие кружки, — промурлыкала Вета, придвигая к себе красную в белый горох посудину. — Конечно, это не то, из чего мы, аристократы, привыкли пить чай… В нашей семье, знаете ли, всегда было принято пользоваться фарфором, даже если мы просто перекусывали… Но сейчас все по другому…

Аня про себя фыркнула, типа, знаем мы, какие вы аристократы, но ничем не выдала своего веселого удивления, напротив, вежливо улыбнулась и кивнула головой.

— Это Линочкины кружки? — не отставала от Ани Лизавета.

— Нет, мои.

— Я так и думала — У Линочки никогда не было такой кричащей… то есть я хотела сказать, яркой посуды… И вообще она любила пить чай из обычных стаканов… Я ее еще за это ругала. Что ты, говорю, как в поезде? Гремишь стекляшками о подстаканники, вульгарно это… — После этой фразы старуха как-то подобралась, сосредоточилась, посерьезнела и вкрадчиво спросила. — У нее алюминиевые подстаканники были, ты их не видела?

— Видела, — осторожно сказала Аня, — а что?

— Хотела попросить у тебя… — На ее лицо вернулась приторная улыбка. — В память о дорогой подружке… Подари их мне, а? Все равно они бросовые, копейки стоят, тебе ни к чему, а мне память…

Аня чуть не задохнулась от возмущения. Вот старая нахалка! Судя по алчному блеску глаз, она прекрасно знает, что «бросовые» подстаканники сделаны из чистого серебра, знает, и мудрит, потому что решила обдурить глупую девчонку. И обдурила бы, если бы Аня не взялась вчера подстаканники чистить…

— Ну так как, Анечка? — нетерпеливо вопрошала Вета. — Подаришь бабушке сувенирчик? Линочка была бы рада, мы с ней как сестры были, честное слово, как сестры…

— Боюсь, что не получится, — развела руками Аня.

— Тебе что жалко алюминиевых безделушек? — окрысилась старуха.

— Не жалко, просто…

— Ты все равно их выкинешь! Я знаю, как вы молодые презираете все, что было для нас дорого…

— Уже.

— Что «уже»?

— Уже выкинула.

— Как? — ошалела Вета.

— Просто. Сложила в полиэтиленовый мешок и бросила в мусорный бак. Вместе с прочей дребеденью… — С тайным злорадством врала Аня. — А что?

— Да как ты… Как? — старуха не находила слов. — Разве можно… Выбрасывать-то… Как же так…

— Так копеечные же, не жалко! — невинно улыбнулась Аня. — Но вы не расстраивайтесь, я могу в память о Элеоноре Григорьевне вам подарить что-нибудь другое… Например, вот эту сахарницу. — И она достала из ящика ту самую плошку, на дне которой красовалась цена «3-50». — Она самая красивая, я ее оставила…Берите…

— Нет, спасибо, — пролепетала Лизавета Петровна, вяло отмахиваясь от памятного презента.

— Тогда чайку.

— Да, чайку…

— Или кофе.

— Или кофе…

— А вам можно?

— Не знаю… — совсем сникла она, вероятно, утрата «бросовых» подстаканников ранила ее в самое сердце.

— Лизавета Петровна вам нехорошо? — всерьез обеспокоилась Аня.

— Нет, все в порядке… Просто устала… — Она медленно поднялась с табурета. — Я, пожалуй, пойду…

— Вас проводить?

— Не надо, деточка… Я сама… Ты, кстати, когда подстаканнички выкинула? Недавно?

— Вчера.

— Вчера, — с тоской повторила Голицына и, горестно вздохнув, вышла в прихожую.

Спустя каких-то пару минут, Аня осталась в квартире одна. Наконец-то! Теперь можно спокойно разобрать вещи…

Но не тут-то было! Как только Аня выволокла сумки из-под кровати, в дверь опять позвонили.

Ева

Ева надавила на звонок еще раз. Что за черт! Почему не открывают? Она не намерена стоять здесь до скончания веков, тем более что воняет тут так, будто скончание уже свершилось, причем, не веков, а пары бездомных кошек.

Наконец, дверь открыли. Как и ожидалось, на пороге квартиры нарисовалась бабкина приживалка, Анька Железнова. На сей раз выглядела она получше: в джинсах, футболке, спортивной кофте нараспашку девчонка уже не производила впечатления рано состарившейся колхозницы. Скорее, приодевшейся бюджетницы, потому что вещички на ней были новенькими, дешевенькими и совершенно безликими.

— Ой, — испуганно ойкнула девчонка, увидев, кто к ней пришел в гости. — Здрасьте.

— Здорово, — с растягом проговорила Ева и, не дожидаясь приглашения, вошла в тесную прихожку. — Давно переехала?

— Вчера.

— Вчера значит… — Она заглянула в комнату и, увидев на полу гору сумок, хохотнула. — Это все, что ты привезла с собой? Чайник да кучу тряпья?

— А вам какое дело? — неожиданно смело огрызнулась Аня.

Ева удивленно приподняла свою тонко выщипанную бровку.

— У щеночка прорезались зубки?

— Что вам нужно? — спросила Аня, резко закрыв дверь в комнату.

— Хотела предупредить, — лениво протянула Ева, — чтобы ты не обживалась тут… Все равно квартира тебе не достанется…

— Это еще почему?

— Потому что ее намереваюсь заполучить я. А меня еще никому не удавалось переиграть! Даже бабке. Уж что была за ведьма, а все же я ее перехитрила…

— Вы думаете? А, по-моему, в конечном итоге перехитрили именно вас. Ведь вам в наследство досталось лишь коллекция фантиков.

Ева нарочито беспечно рассмеялась, хотя саму немного заело замечание девчонки. Как не крути, а она права — бабка перед смертью здорово ей насолила.

— Не обольщайся, — отсмеявшись, сказала Ева. — В любом случае, я своего добьюсь. А знаешь, почему? Потому что не перед чем не остановлюсь!

— В этом я ни сколько не сомневаюсь, — упавшим голосом проговорила Аня.

— Вот и славно! Тогда у меня к тебе предложение. — Евины глаза сверкнули. — Выгодное!

— Если вы о подстаканниках, то их нет…

— Какие, на фиг, подстаканники? Ты чего, девочка, с катушек слетела? Я тебе о серьезных вещах… — Она зло махнула своей холеной пятерней. — Короче, вот что я предлагаю. Ты пока из квартиры выметываешься… На недельку, другую, а когда я тут все осмотрю, можешь вселяться обратно. Я даже обещаю, что не буду оспаривать завещание…

— Зачем вам это?

— А ты не понимаешь? — Ева досадливо поморщилась. — Мне не нужна эта халупа. И будки с сараями не нужны! Меня интересуют только фамильные драгоценности…

— А причем тут…

— Притом, что они спрятаны где-то в квартире. Но спрятаны так, что хрен найдешь… Может, придется линолеум поднимать, стены простукивать, но это не твоя беда — если что найду, ремонт тебе оплачу.

— А если не найдете?

— Найду, должна найти! — Ева носком сапога подцепила деревянный плинтус, рванула на себя, когда он оторвался, заглянула в образовавшуюся щель. — Одна пылища… Черт!

— Почему вы решили…

— Цацки тут, больше им деться некуда! Когда бабка от меня съехала, я все квартиру перерыла. Там ничего нет! Значит, она их забрала с собой… — Ева шмыгнула в кладовку, но тут же выскочила оттуда, отряхиваясь и чихая. — Блин, авгиевы конюшни, а не квартира! Работы не меньше чем на неделю, так что собирай манатки и выметывайся…

— Мне некуда выметываться, — растеряно проговорила Аня.

— Где-то ты раньше жила, вот и дуй туда!

И так Аню разозлил этот повелительный тон, что она грубо (оказывается, она и так может!) крикнула:

— Никуда я отсюда не уеду!

— Не хочешь, не надо, — неожиданно быстро согласилась Ева. — Тогда просто дай мне ключи, я буду сюда приходить днем, а ты можешь тут ночевать.

— Не получите вы никаких ключей, — тихо, но твердо сказала Аня. — И квартиру крушить я вам не дам. Бабуся не хотела, чтобы вы тут хозяйничали, по этому она свой дом мне и завещала…

— Дура, — выплюнула Ева, сощурив свои огромные синие глаза так, что они превратились в щелки. — Ты еще ничего не поняла… Старуха завещала все тебе, чтобы отомстить нам, своим родственникам! Ты всего лишь средство для достижения ее цели. А цель у нее была одна — после смерти показать нам кукиш!

— Бабуся меня любила, — еле сдерживая слезы, прошептала Аня.

— Любила, как же! Да ей было плевать на тебя! Как и на всех… Они никого жизни не любила! Для нее все мы были статистами!

— Уходите, — сипло выговорила Аня, — уходите отсюда, слышите?

— Значит, по-хорошему договориться ты не хочешь?

— Уходите, уходите, уходите… — как заведенная, твердила Аня.

Ева в сердцах выругалась и вылетела из квартиры.

Из-за закрывшейся двери послышались громкие надрывные рыдания.

День третий

Елена

Проснулась Лена в шесть утра — на целый час раньше обычного. Проснулась сама, не дождавшись звонка будильника, хотя раньше ее не могла добудиться даже любимая собака Дуля, которой иногда приспичивало в неурочный час.

Лена тихонько вылезла из кровати, стараясь не разбудить Алекса, прошлепала в кухню. Спящая у плиты Дульцинея тихонько гавкнула, завидев хозяйку, но тут же уткнула морду в лапы и засопела.

Что ж, раз даже собака не хочет мне составить компанию, значит, буду коротать время в одиночестве, — подумала Лена, включая чайник. Пока он закипал, она вяло размышляла о том, что не страдала бессонницей без малого двадцать лет, с тех пор, как вышла замуж за Алекса. До этого ее часто мучили страшные воспоминания, угрызения совести, приступы сумасшедшей любви, по этому она не могла спать, а только лежала с закрытыми глазами, орошая подушку слезами, но все изменилось, когда в ее постели обосновался Александр Бергман — он прогнул все тревоги и подарил Лене покой…

И вот все изменилось! Спокойной, размеренной жизни пришел конец! Ее опять стали мучить воспоминания, угрызения и приступы сумасшедшей любви…

— Леночка, — раздался за спиной сонный ото сна голос мужа. — Ты чего так рано?

Елена помрачнела — она не хотела сейчас разговаривать с Алексом, а тем более не хотела объяснять «чего она так рано»: правду она не скажет, а врать мужу она не привыкла.

— Иди ложись, — как можно мягче проговорила Лена, — я попью чаю и приду. — Она обернулась к мужу, стараясь улыбаться искренне, и добавила. — Честно— причестно!

— Что-то случилось? — встревожено спросил Алекс, подойдя вплотную к жене и заглянув ей в глаза.

— Все нормально, просто мне захотелось пить.

— Ленка, хватит темнить, я тебя сто лет знаю…

— Всего двадцать, не надо меня старить…

— Что слу-чи-лось? — по слогам произнес он, все больше хмурясь.

— Послушай, у меня умерла мать, я могу погрустить или нет? — довольно грубо воскликнула она.

— Ты из-за этого грустишь?

— Допустим.

— Так из-за этого или нет?

— Да, из-за этого.

— Точно?

— Это допрос? — нахмурилась Лена.

— Нет, это вопрос. Я спросил «точно»?

— Точно.

— Хорошо, — хмуро кивнул он. — А то я подумал…

— Что ты подумал?

— Не важно…

— Нет, ты скажи! — все больше кипятилась она, сама на себя удивляясь — за двадцать лет брака они ни разу серьезно не ссорились, и вот нате вам…

Алекс сдвинул брови, должно быть его тоже удивила Ленина вспышка, но он не стал заострять на этом внимание, а, выдержав томительную паузу, сказал:

— Я слышал, в столице объявился Серж Отрадов.

Лена внутренне содрогнулась, но внешне никак свого волнения не выдала — думская закалка позволила выдержать удар.

— И что из этого? — спокойно спросила она.

— Я решил, что ты… — он как-то затравленно на нее посмотрел и смешался.

— Что я с ним виделась?

Он сжал губы и кивнул.

— Где я могла с ним встретиться? Где? На похороны я не ходила, на оглашение завещания тоже! Где, Алекс?

— Мало ли…

— Господи, какая глупость! — выдохнула Лена.

— Нет, это не глупость… Это дурное предчувствие… — Алекс схватил жену за плечи и ощутимо встряхнул. — Обещай мне, что ты не будешь с ним встречаться, даже если он этого захочет! Обещай! Не ради меня, ради себя…

— Хватит, Алекс, мне больно…

— Это мне больно, — хрипло прошептал он, еще крепче хватая ее. — Мне! Двадцать лет я сражаюсь с призраком! Двадцать лет пытаюсь отстоять право на свою любовь… Я из кожи вон лезу, чтобы моя девочка больше не страдала! И что же? Только я начал верить в то, что нашему браку больше ничто не угрожает, как этот … этот…

— Нашему браку ничто не угрожает! — горячо зашептала Лена, причем, не понятно, кого она хотела своей горячностью обмануть: Алекса или себя. — Та моя любовь в прошлом! Я давным-давно перестрадала… Теперь у меня есть только ты…

Не известно, поверил ли ей Александр, но он перестал судорожно сжимать ее плечи, и лицо его уже не походило на маску.

— Хорошо, — кивнул он своей красивой головой. — Я тебе верю…

— Спасибо…

— Только запомни одно… — Он опять нахмурился, и около его губ появились скорбные складки. — Если я узнаю, что ты меня обманула… Я тебя не прощу!

— Алекс, перестань, пожалуйста! — взмолилась Лена.

— Ладно, разговор на больную тему закончен. — Он провел рукой по лицу, как бы стирая с него гримасу скорби, и мирно сказал. — Будем пить чай.

— С пирожными?

— Эх, была не была, с пирожными!

Лена немного фальшиво рассмеялась и достала из холодильника свои любимые эклеры. Поставив их на середину стола, она уселась напротив мужа, подперла кулаками подбородок и постаралась сосредоточиться на его лице. Красивом, холеном, безупречном лице, которое не будило в ее душе никакого восторга…

— Кстати, — встрепенулся Алекс, откусывая от эклера смачный кусок. — Почему ты в последнее время не берешь «Линкольн»?

— Что? — сипло переспросила Лена, замирая с занесенным над тарелкой пирожным.

— Раньше ты постоянно на нем ездила, но вот уже две недели, как ты его игнорируешь…

— Он сломался, — выпалила она, поспешно возвращая эклер на поднос.

— Разве? А, по-моему, он прекрасно бегал…

— Вот и добегался. — Лена одним глотком выпила остывший чай. — Что-то там у него износилось, не знаю что, но мой шофер сказал, что надо его отогнать в сервис…

— Но он стоит в гараже…

— Значит, уже пригнали обратно, — скороговоркой выпалила Лена, и начала суетливо убирать со стола. — Ладно мне пора!

— Еще нет семи, — удивился Алекс. — Куда ты собралась?

— Пока приму ванну, пока оденусь, будет восемь, а к девяти мне надо быть в офисе, ко мне приедут с какого-то регионального телевидения…

— Ну хорошо, моя неугомонная женушка, иди работай. — Алекс встал, потянулся и, чмокнув жену в лоб, направился в спальню. — А я пошел досматривать десятый сон. Пока!

Как только он скрылся в спальне, Ленино лицо резко изменило свое выражение: из нарочито-спокойного оно стало испуганным, жалким, а вместо бодрой улыбки на губах появилась страдальческая гримаса.

Боже, боже, боже! Алексу что-то известно! Неслучайно же он так настойчиво выспрашивал о «Линкольне»… А эти ненужные разговоры о Серже… Интересно, откуда он узнал, что Отрадов в Москве? Общих знакомых у них нет, точек пересечения тоже, но Алекс все же осведомлен о его приезде… Странно это! Очень странно!

Лена сжала пальцами виски — от всех этих мыслей у нее начала побаливать голова. Она встала со стула, достала из аптечки анальгетик, выпила, запив таблетку ледяным соком. Стало немного лучше, не то от холодного напитка, не то от обезболивающего. Значит, можно идти в ванну, а потом собираться на работу.

Но полежать в пенной водичке у нее не получилось: тревожные мысли одолевали ее и в ванной, по этому Лена лишь ополоснулась и помыла голову. Пока готовилась к выходу из дома размышляла о наболевшем: где Серж сейчас, не уехал ли, вспоминает ли ее или уже забыл. Странно, что он появился на кладбище, ведь он ненавидел Элеонору… Но он появился, а значит, у него были какие-то свои причины… Только какие? Зачем появился у гроба врага? Чтобы плюнуть на могилу? Или убедиться в том, что ведьма действительно умерла?

Погруженная в эти мысли, Лена покинула квартиру.

Неспешно спустилась по ступенькам на первый этаж.

Миновала фойе.

Распахнула подъездную дверь.

Вышла на улицу.

И нос к носу столкнулась с Сергеем Отрадовым.

Анна

Всю утро и половину дня Аня потратила на то, чтобы убрать квартиру по-настоящему, или, как бы сказала внучка Элеоноры Григорьевны, расчистить Авгиевы конюшни. Мусора в бабусиной обители, действительно, накопилось предостаточно, не говоря уже о пыле и паутине, так что работы было полно. Но к обеду половина дел оказалась переделанной (осталось только выкинуть мусорные мешки, развесить новые шторы, застелить дорожки), и Аня решила перекусить холодными котлетами и вареным яйцом.

Быстро сжевав обед, она вскипятила воду в своем новеньком чайнике, заварила чай и, взяв в руки красную кружку с дымящимся напитком, пошла в комнату. Пока жидкость остывала, Аня от нечего делать взялась листать бабусину книжку — читать ее она пока не собиралась, но намеревалась это сделать позже, как-никак в отпуске, времени будет вагон. Страницы книги переворачивались плохо, наверное, из-за слишком толстого корешка, это раздражало, по этому Аня залезла под него пальцем, чтобы проверить, не мешает ли что — вдруг картон отклеился от дерматина — и наткнулась на сложенный в несколько раз листок. Подцепив его ногтями, Аня потянула руку на себя.

На свет божий показался аккуратно сложенный альбомный лист. Закладка что ли? Но почему не между страниц? Странно…

Все еще не понимая, как лист оказался под переплетом, Аня развернула его.

«Аннушка, девочка…»

Вот что было написано в самом верху листа, а дальше шли другие слова, предложения и абзацы. Это было письмо, написанное нечетким отрывистым почерком старого человека.

Неужели бабуся оставила весточку своей Анюте!?

Вне себя от волнения, Аня углубилась в чтение письма.

«Аннушка, девочка, ты нашла мое письмо, это хорошо. Значит, я правильно сделала, что спрятала его в книгу…

Раз ты читаешь его, значит, я мертва. Меня убили? Скорее всего… Интересно, как? Если отравили, то это Лена, дочка, она всегда ненавидела кровь. Если застрелили, то это, наверняка, по указке Эдика, сына. Если же зарубили, размозжили голову, сбросили в окно, то тут постарались внуки — в них нет благородства моих детей, эти пошли бы даже на такое некрасиво убийство…

Я давно предчувствовала смерть, именно по этому заблаговременно позаботилась обо все… И не случайно я так баррикадировалась — мне не хотелось, чтобы меня убили раньше, чем я все устрою… Я успела, так что все в порядке!

Аннушка, милая, прости меня за все! Да, да, не удивляйся, у меня есть, за что просить прощения, ибо во всем плохом, что с тобой произошло, виновата только я…

Мы познакомились с тобой год назад, помнишь? Я подошла к тебе, спросила, почему такая молодая женщина не может найти себе работу… Да что я рассказываю, ты сама, наверное, помнишь… Так вот наша встреча не была случайной. Я ее подстроила. А, знаешь, почему? Потому что ты моя внучка…»

Прочитав это предложение, Аня не поверила своим глазам, по этому она вернулась на абзац назад и перечитала его вновь. Нет, она не ошиблась, в письме действительно было написано «ты моя внучка». Но это глупость какая-то! Как она может быть бабусиной внучкой? Как? Ее мать Шура Железнова не имела никакого отношения к аристократическому древу Шаховских-Ананьевых! Она была обычной деревенской бабенкой с дурными наклонностями и скудным умом… К тому же гулящая, пропащая…

Тут Аню осенило. Мать могла родить ее от бабушкиного сына. Ведь Аня не знала, кто ее отец: ни одной черты его характера, внешности, ни единого факта биографии, не говоря уже об имени — наверняка, мамаша его тоже не знала, как она говаривала «кому-то подвалила, а кому не помню»… Неужели Шурка Железнова умудрилась подвалить… Эдуарду Петровичу? Боже, как он мог польститься на такую кошмарную бабу (пусть нехорошо так о матери, но от правды никуда не денешься: бабой она была кошмарной)? Разве что с пьяных глаз или большой голодухи.

От всех этих мыслей у Ани закружилась голова. По этому она решила оставить размышления на потом, а теперь же вернуть к чтению письма.

«… ты моя внучка!

Ты удивлена? Нет, ты ошарашена, поражена, потеряна, я понимаю… И я понимаю, что вслед за удивлением к тебе придет другое чувство — обида. Ты скажешь, где же ты бала все эти годы, когда я так страдала? Почему не пришла проведать меня, почему не принесла ни одного подарка… Хотя, о подарках, ты вряд ли подумала…

Девочка моя, я даже не догадывалась о том, что ты так одинока, несчастна, бедна, наконец. Шура казалась мне хорошей женщиной: честной, работящей, скромной. И бережливой. Для меня последнее было также важно, потому что я дала ей огромную по тем временам сумму на твое воспитание. Я решила, что раз она не пьет, не курит, то сможет достойно распорядиться твоими деньгами… А оказалось, что у нее другая, не менее пагубная страсть — мужчины…»

Да уж, — подумала Аня, отрываясь от письма. — Страсть матери к мужчинам была пагубной, потому что она иссушала ее не хуже алкоголя. Бесконечные любовные утехи, бесконечные скандалы, разборки, ревность, венерические болезни, аборты, все это изматывало ее, разрушало, убивало. И убило! Мать умерла в пятьдесят лет от сердечного приступа — в тот день ее бросил очередной любовник, и этого разрыва она не смогла перенести…

«… О том, что Шура умерла, я узнала с опозданием на три месяца. Сразу, как эта новость дошла до меня, я поспешила навести о тебе справки. Тогда у меня не было мыслей подружиться с тобой (прости меня, девочка, но до нашего знакомства я не воспринимала тебя, как свою внучку), мне только хотелось убедиться, что ты в порядке. Когда я узнала правду о тебе и твоей матери, я была в ужасе. Я даже не предполагала, что есть женщины, которые могут швырять деньги на мужиков в ущерб ребенку! Это кошмарно! Но еще кошмарнее то, что она не стеснялась развратничать при тебе! Когда мне об этом поведала твоя соседка по коммуналке, я нарисовала себе твой портрет: размалеванная, грубая, прокуренная девица, на которой негде ставить пробу — я решила, что у такой матери не может вырасти приличная дочь… Как я ошиблась!

Девочка моя, когда я увидела тебя, такую чистую, такую невинную, такую добрую, в моей душе все перевернулось… И я единственный раз в жизни, поверь мне, единственный, горько пожалело о содеянном когда-то. Я не должна была отсылать Шурку прочь (если ты еще не знаешь, сообщаю: она была моей домработницей), не должна была откупаться от тебя комнатой и деньгами, я не должна была вычеркивать тебя из своей жизни… Я очень виновата перед тобой и на коленях прошу прощения!

Отдельное «прости» за то, что не осмелилась сказать тебе правду в лицо…»

Аня вытерла ладонью крупные горячие слезы, что непрерывно катились по щекам, и возобновила чтение.

«…Чернила кончаются, по этому буду заканчивать свое сумбурное послание. Я о многом тебе хотела рассказать, но, пожалуй, не смогу, и не из-за чернил, просто трудно изложить историю моей жизни, и жизни твоих родителей, в нескольких абзацах. Но ты узнаешь ее, если захочешь. Для этого тебе надо нагрянуть в гости к Вете Голицыной, ей обо мне известно буквально все. Знала бы ты, как распирало ее все эти годы, как она мечтала растрепать всем мои тайны, но я крепко держала ее за гузку письмами ее мужа. Этот бонвиван всю жизнь был в меня влюблен!

Но я отвлеклась, а, между тем, есть то, что ты должна исполнить обязательно. Для собственного блага. Аннушка, когда приедешь к Вете, не забудь спросить, где зарыта собака.

Так и спроси: «Где зарыта собака?». Если заартачится, ищи сама.

219-6-3;55-10-6; 200-3-5; 301-12-2; 12-7-3; 600-29-2»

Удивленно моргая, Аня смотрела на ряд цифр. Это еще что такое? Шифр что ли? Но зачем эти игры в шпионов? А причем тут собаки, да еще дохлые? Зачем ей останки мертвого пса? Как написано в письме, для собственного блага? Ну уж это, извините, перебор…

Пропустив строчку с глупым шифром, Аня перескочила на другую, первую в последнем абзаце.

«Прощай, моя девочка, больше не увидимся! Надежды на свидание в загробной жизни у меня нет: нам уготованы разные дороги — меня в отличие от тебя ждет ад. Но не беспокойся обо мне, я договорюсь с самим чертом!

Будь счастлива, внученька! Прости и прощай!

Р.S. Письмо никому не показывай, про собаку не говори ни одной живой душе. Когда найдешь ее, узнаешь, почему.»

На этом письмо заканчивалось. Аня еще раз пробежала глазами по последнему абзацу, пробормотала: «прости и прощай», сложила лист, аккуратно разгладила и зачем-то засунула обратно за переплет.

В голове был полный сумбур. На сердце камень. Она не знала, радоваться ей или огорчаться. С одной стороны, Аня была в полном восторге оттого, что бабуся оказалась ее настоящей бабусей, с другой, ей было горько, потому что узнала она об этом только сейчас… Еще ей не верилось, что написанное в письме правда, ведь она так привыкла считать себя сироткой — мать с детства твердила ей, что у нее не осталось ни одного живого родственника. Поумирали, говорила она, кто от пьянства, кто от болезней, кто от старости… И вот теперь оказывается, что у нее куча родных! Есть даже брат с сестрой… С ума сойти, брат с сестрой! Она всегда мечтала их иметь! Конечно, Фрося с Денисом ей страшно не понравились, и они приняли ее в штыки, но тогда-то они еще не знали о своем родстве… А теперь они могут подружиться!

А еще у нее появился папа — Эдуард Петрович Новицкий. И пусть некоторые злые люди утверждают, что он бандит, она все равно будет его любить! Да, будет любить за троих: за себя и за его противных детей.

Но сначала она должна узнать всю правду. И, чтобы узнать ее, она поедет не к старухе Голицыной, как советовала бабуся, нет, она сразу отправиться к Эдуарду Петровичу Новицкому.

К своему отцу.

Эдуард

Эдуард Петрович неспешно прохаживался по своему кабинету. Он только что поел, вот и ходил, потому что в каком-то Каринкином журнале прочитал, что после еды нельзя сразу садиться (а тем более ложиться), желательно подвигаться, чтобы пища быстрее переварилась и не отложилась в жир. Глупость, наверное, но Эдуард Петрович вот уже две недели придерживался этого совета — вдруг не глупость, вдруг поможет.

Когда он в шестнадцатый раз пересек кабинет, дверь неожиданно распахнулась, но в помещение вместо секретаря ворвался некто в красном пуховике и шапочке с помпоном.

— Это что еще такое? — рявкнул Эдуард, недовольно воззрившись на незваного гостя.

Нежданный визитер тут же был вышвырнут из кабинета за шкирку, и вместо него на пороге нарисовался привычный Андрюха.

— Эдуард Петрович, — возмущенно забухтел он, оттесняя незнакомца от двери своим мощным плечом. — Тут к вам какая-то ненормальная рвется, говорит, вы захотите с ней встретиться… — Он резко обернулся и цыкнул. — А ну не толкайся!

— Что за ненормальная?

— Не знаю…

— Я Аня! — раздалось из-за Андрюхиного плеча. — Аня Железнова!

— Аня? — переспросил он, подходя к двери. — Но что ты тут делаешь? А впрочем, не важно… Андрюха, пропусти!

Парень нахмурился, но все же пропустил.

— Здрасти, — выпалила Аня, влетая в кабинет.

Поначалу Эдик не узнал ее — молоденькая девчушка в спортивной шапчонке, в пуховике и джинсах была ему не знакома, но, приглядевшись повнимательнее к ее лицу: широко распахнутым серым глазам, румяным щечкам, пухлому рту, он понял, что Аня просто променяла гардероб, что, безусловно, пошло ей на пользу — теперь она выглядела на свои двадцать с хвостиком, а не на чужие сорок.

— Откуда ты узнала, как меня найти? — немного удивленно спросил Эдуард.

— Петру Алексеевичу Моисееву позвонила, он сказал…

— Ну проходи… Присаживайся. — Эдуард Петрович указал рукой на стоящий в углу кабинета кожаный диван. Когда Аня послушно на него опустилась, он сел рядом и проговорил — Рассказывай, что привело тебя ко мне.

— Я хотела спросить… — Аня смешалась, опустила глаза. — Узнать кое-что…

— Так спрашивай, — Эдуард Петрович приглашающие развел руки.

— Вы… Вы… — Она судорожно вздохнула, сильно зажмурилась, сжала кулаки и выпалила. — Вы мой отец?

Эдуард растерянно заморгал, не зная, как воспринимать это заявление — как глупую шутку или как бред сумасшедшей.

— Скажите, это правда? — наставила Аня. — Правда?

Вульф недоверчиво покосился на зажмурившуюся девушку, шумно вдохнул, выдохнул, почесал в затылке, но так и не принял окончательного решения.

— Эдуард Петрович, почему вы молчите? — в сердцах выкрикнула Аня, распахивая глаза. — Вы не хотите отвечать?

— Видишь ли, в чем дело… — Он потер кончик носа толстым указательным пальцем. — Я не совсем понимаю… э… с чего ты это взяла?

— Вы отец мне или нет? — сорвалась она. — Отвечайте!

— Нет… Наверное…

— Наверное? Что же вы точно-то не знаете?

— Да мало ли… — Эдуард поерзал на диване, потом придвинулся к Ане вплотную и очень серьезно спросил. — Почему ты решила, что я твой отец?

— Бабуся назвала меня своей внучкой, вот я и решила, что только вы можете…

— Когда она тебя назвала внучкой? — с сомнением протянул он.

— Сегодня. Вернее, я не знаю, когда, но сегодня…

— Во сне что ли? Или она явилась к тебе в виде туманного облака?

— Я нашла ее письмо, в книге, которую она всегда читала…

— Письмо? — Он все еще не верил ей. — Какое еще…

— В нем она назвала меня своей внучкой.

— Где письмо? — деловито осведомился Эдуард.

— Осталось дома! — Аня так разволновалась, что стукнула кулаком по кожаному подлокотнику дивана. — Но какое это имеет значение?

— А ты ничего не напутала?

— Нет, я дважды его перечитывала, в письме синим по белому написано, что она моя бабка. Вот я и пришла к вам, чтобы узнать правду… — Аня возбужденно завозилась. — Вы знали мою мать Александру Железнову?

— Не-е-ет.

— Она работала у вас домработницей. Такая маленькая, кривоногая, с плоским лицом…

— Шурка что ли? Конечно я ее помню… А что она твоя мать?

— Вот именно!

— Не и причем тут я?

— Вы с ней спали?

— Я? — обалдел Эдуард Петрович. — Ты что с ума сошла?

— Может по пьяни или с голодухи?

— С голодухи я, конечно, и не с такими тра… в смысле, занимался любовью… Но с Шуркой… — Он замотал головой. — Нет, с ней я точно не спал. Я в своем доме никогда… Табу!

— Но бабуся же ясно написала! — от волнения Аня даже заикаться начала. — Ч-ч-то я ее внучка! А кроме вас никто не мог сделать ребенка моей матери!

— Тебе сколько лет? — спросил Эдуард Петрович.

— Двадцать три, а что?

Он сосредоточенно кивнул:

— Я так и думал… Так вот, Анечка, в то время, как тебя делали, я мотал срок в Уфимской колонии строго режима. — Эдуард скривил рот в подобии улыбки. — Я не твой отец, извини.

Аня потеряно на него посмотрела и пролепетала:

— Как же так? Ведь бабуся… — Она закусила большой палец, всхлипнула. — Она не могла меня обмануть…

— Не знаю, девочка… — Эдик тяжело вздохнул. — Не знаю.

— Может, у бабуси есть еще сын? — встрепенулась Аня.

— Нет, у нее только Ленка, дочь.

— Тогда что же получается? — Она прикрыла рот рукой и чуть слышно прошептала. — Получается, что она моя мать?

— Ленка? Да ты что! Не выдумывай! Ленка бесплодна, это все знают! Она ни от кого не скрывает, что не может иметь детей…

— Но вдруг…

— Никаких вдруг! У нее с ранней молодости проблемы с гинекологией, мать ее по больницам таскала и по санаториям, но все бес толку! — Он рубанул воздух рукой. — Ленка бесплодна, это точно!

Лицо девушки тут же скривилось, и из ее глаз фонтаном брызнули слезы.

— Я ничего не понима-а-а-а-ю… — содрогаясь от рыданий, голосила она. — Ничего…

— Не реви, — по-учительски строго сказал Эдуард. — Слезами горю не поможешь… Тем более, что никакого горя нет. Подумаешь, старуха в маразме что-то напридумывала…

— Она не напридумывала! И у нее всегда было острое мышление…

— И богатое воображение, — закончил фразу Эдик. — Ей просто так захотелось, чтобы ты была ее внучкой, что она даже поверила в свою фантазию… Со старыми это бывает…

— Нет, Эдуард Петрович, вы ошибаетесь, — гораздо спокойнее сказала Аня. — Бабушка ничего не придумала… Если бы вы видели ее письмо, вы сами бы это поняли.

— Сделаем анализ ДНК? — подумав, предложил Эдуард.

— Что сделаем?

— Анализ, ты разве про такой не слышала?

— А… Слышала что-то… Но это, наверное, дорого и долго…

— А куда нам спешить?

— Это вам некуда, а мне… — Аня грустно улыбнулась. — Мне очень хочется побыстрее узнать правду. — Она надолго замолчала, собираясь с мыслями, потом глубоко вздохнула и заговорила вновь. — Не знаю, поймете ли вы меня, но я попытаюсь объяснить… Я всю жизнь была сиротой. Сиротой при живой матери. Она не любила меня, я чувствовала это, по этому была страшно одинока… У меня не было друзей, потому что я считала, что раз меня родная мать терпеть не может, то чужие люди и подавно… Но речь сейчас не об этом…— Аня тряхнула головой. — А о том, что у меня не было семьи: ни дядей, ни тетей, сестер, ни братьев… И вот я узнаю, что она есть, просто я о ней ничего до сих пор не знала. Оказывается, я не сирота! Оказывается, у меня есть бабушка… Да она умерла, но у меня есть память о ней, есть ее могилка, на которую я смогу положить цветы… И у меня есть отец… Честно говоря, когда я прочитала бабусино письмо, то первым делом подумала о вас… Эдуард Петрович, я была так рада, что это вы…

— Прости, Анюта, — он погладил ее по русым волосам. — Но я это не я. И ты не ее внучка, это точно. Внучатая племянница, это может быть. У матери были сводный братья, были двоюродные, так что вполне возможно кто-то из многочисленного клана Шаховских и обрюхатил твою мать, но это не я…

— Да, я понимаю… Но все равно, пусть не вы, пусть кто-то другой, но этот кто-то не абстрактный кобель, от которого мать меня нагуляла, это реальный человек, имя которого я теперь могу узнать!

— Каким образом, девочка?

— Я спрошу у Елизаветы Петровны Голицыной, она должна знать.

— Да-а, — протянул Эдуард, нахмурив свои кустистые брови. — Вета должна… Уж кому-кому, а ей вся подноготная нашей семьи известна.

— Тогда я побегу, — воскликнула Аня, вскакивая с дивана.

— Адрес-то хоть знаешь?

— Нет, — сникла она.

— Она где-то в районе «Сокола» живет, но мне не известен даже номер дома… Но ты не расстраивайся! У матери где-то должен храниться адрес Голицыной, она на свою память не надеялась, вот и записывала… Она с молодости такая была, даже день моего рождения в календаре заранее обводила красным, чтобы не забыть… Так что на полках с книгами поройся, где-нибудь и отыщешь…

Аня коротко кивнула и понеслась к двери.

— Доберешься или мне шофера попросить, чтоб довез? — крикнул ей вслед Эдуард Петрович.

— Нет, я на метро, — выкрикнула она на бегу. — До свидания!

— До свидания, — пробормотал он ей в спину. Когда же и она исчезла за дверью, Эдуард нажал кнопку на новом телефоне и проговорил. — Андрюха, Шурика пригласи ко мне.

Не прошло и двадцати секунд, как Шурик появились пред очами своего босса.

— Ты старуху Голицыну с кладбища увозил? — поинтересовался Эдуард Петрович, откидываясь на мягкую спинку кресла.

— Я.

— Адрес помнишь?

— Волоколамка, дом с маленькими балкончиками, девятиэтажный, напротив подземного перехода, визуально помню, подъезд два, квартиры не знаю, но старуха говорила, что живет на четвертом этаже.

— Квартиру вычислим с пол пинка: самая облезлая дверь — Голицынская. — Эдуард Петрович побарабанил пальцами по столу, пожевал нижнюю губу — раздумывал, в итоге принял решение. — Давай-ка отвези меня туда. Только «Линкольн» не бери, лучше что-нибудь поскромнее, «Фордик» что ли… И свистни там Тимоху с Панцырем, пусть тоже собираются. Все, через двадцать минут будь готов.

Шурик понимающе кивнул и быстрым шагом вышел из кабинета.

Анна

Адрес старухи Голицыной Аня нашла в ящике кухонного стола. На клетчатом листе, вырванном из школьной тетради, было написано: «Волоколамское шоссе, дом 10, кв. 86 — Вета». Сунув бумажку с адресом в задний карман джинсов, Аня выбежала из квартиры.

Добралась до «Сокола» за сорок пять минут. От метро доехала три остановки на трамвае. Нужный дом нашла сразу. Это было добротное каменное строение в девять этажей, из тех, в которые во времена «развитого социализма» селили военных в чинах и партийцев средней руки. Аня чудом справилась с кодовым замком на двери (ткнула наугад, оказалось верно), вошла в просторный холл. Поднялась на одном из двух лифтов на четвертый этаж.

Дверь квартиры восемьдесят шесть была, не в пример соседним, обшарпанной, хлипкой, с покосившимся номерком, даже коврик на полу поражал ветхостью. Аня аккуратно вытерла об него ноги, надеясь, что он не рассыплется под толстыми подошвами ее ботинок, и позвонила. Раздалась оглушительная птичья трель (в самый раз для глухой старухи, такой звонок не проигнорируешь), но никто не открыл. Подождав минуту, Аня позвонила еще раз.

К ее удивлению никаких звуков из-за двери не послышалось. Странно… Куда могла податься больная старуха на ночь глядя? В магазин, аптеку? Что-то не верится, что в такую темень и гололед, Голицына рискнет выходить из дома…

Аня перестала терзать звонок — постучала. Никакого ответа. Только дверь, на которую она обрушила свой кулак неожиданно отошла. Открыто? Открыто, это стало ясно, когда Аня толкнула дверь посильнее и она, повинуясь ее толчку, распахнулась настежь.

Сначала Аня ничего не увидела — в большой прихожей было темно. Но потом, когда глаза немного привыкли к мраку, она разглядела очертания мебели, двери в комнаты, большой мешок на полу, наверное, с картошкой. В квартире пахло любимыми духами Голицыной, а еще какой-то сушеной травой, подгоревшей картошкой, сыростью и… кровью.

Аня медленно подняла руку, щелкнула выключателем. Помещение осветилось тусклым желтым светом. Теперь можно было разглядеть не только очертания, но и сами предметы: шкаф, зеркало, висящий справа от него светильник в форме уличного фонаря, кресло под потертым пледом, оленьи рога над комнатной дверью… Еще стало ясно, что то, что лежит в углу прихожей, не мешок с картошкой, это сама Лизавета Петровна.

Мертвая Лизавет Петровна!

И из ее груди торчит огромная деревянная рукоятка кухонного ножа.

Старуху убили! Зарезали!

Дежа вю! Дежа вю! Дежа вю! Дежа вю!

Боже! Еще одна старая женщина убита ножом… Только ее убили не в стиле «ретро». Нет, эту зарезали по всем законам жанра «экшн». Жестоко, грязно!

Аня с ужасом разглядывала труп несчастной женщины. Он был не таким чистеньким, как бабусин. Тело Голицыной походило на месиво: залитое кровью, израненное, истерзанное — было ясно, что убийца сначала нанес старушке несколько ударов, и только потом всадил нож в сердце.

Как, оказывается, одуряюще, отвратительно, мерзко пахнет кровь!

Зажав нос рукой, Аня начала пятиться.

Перешагнув через порог, развернулась, толкнула свободной рукой дверь и, не медля ни секунды, помчалась вниз по лестнице — про лифт она даже не вспомнила.

Она выбежала из подъезда. Ничего не видя вокруг, пронеслась по тротуару. Свернула к шоссе. Добежав до подземного перехода, нырнула в него, но не пошла на другую сторону дороги к остановке, а опустилась на грязную ступеньку лестницы — ноги перестали ее держать. Ее трясло, руки были ледяными, как и ноги, и нос, только слезы были горячими, они бежали двумя ручейками по лицу, скатывались на шею и впитывались в пушистую шерсть шарфа.

За что? — этот вопрос бился в Аниной голове, как попавшая в паутину муха. — За что убили бедную старуху? И почему именно сегодня?

Аня уткнула свой холодный нос в ладони и шмыгнула. И что ей теперь делать? Звонить в милицию? Да, конечно, поставить в известность стражей правопорядка просто необходимо, но пусть это сделает кто-то другой… Она ни за что не вернется в квартиру, умрет, но не вернется! И показаний давать она больше не будет — все рано сказать ей ничего, но менты так просто не отстанут. Прилипнут с вопросами, да еще скажут: «Что ты, девонька, слишком часто нам стала подбрасывать трупы убитых старух. Очень это странно!». И будут правы, это чертовски странно, только Аня тут не при чем…

Что же делать? Боже! Тут Аню осенило. Петр Алексеевич, вот кто ей нужен! Во-первых, он ее адвокат, значит, должен улаживать ее проблемы, во-вторых, он мужчина, а на кого, как не на мужчину можно положиться в такую трудную минуту, и, в-третьих, он сможет лучше нее объясниться с ментами.

Трясущимися от нетерпения руками она достала из кармана сотовый телефон. Немного помудрив с меню, нашла в телефонном справочнике номер адвоката (всего номеров было четыре: домашний, Моисеевский, Стасов и операторский, чтобы баланс узнавать), нажала клавишу дозвона. После четвертого гудка ответили:

— Ало.

— Петр Алексеевич, — закричала Аня в трубку. — Вы меня слышите?

— Прекрасно слышу. Кто это?

— Это Аня Железнова.

— Я слушаю вас, Аня, — приветливо, но немного удивленно проговорил Петр.

— Голицыну убили! Зарезали! Я нашла ее! И я не знаю, что делать…

— Где вы? — деловито осведомился он.

— Я в переходе. Рядом с ее домом. Это Волоколамское шоссе…

— Я знаю ее адрес. Ждите, через двадцать минут буду, — бросил он и отключился.

Аня убрала телефон, уткнула голову в колени, закрыла глаза и стала считать до тысячи двухсот, по ее подсчетам именно через тысяча двести секунд должен приехать ее спаситель — Петр Моисеев.

Петр

Он опоздал на какие-то пять минут, но, когда прибежал к переходу, девушка уже была на грани истерики. Она, скрючившись, сидела на грязных ступеньках лестницы, тряслась, как осиновый лист, икала, бормотала какие-то цифры. Его она даже не заметила.

— Аня, — позвал ее Петр, легонько тронув за плечо.

— Тысяча пятьсот, тысяча пятьсот один, ты…

— Аня, Аня, вставайте, — строго сказал он и сильно встряхнул ее.

— Вы опоздали.

— Да, я не рассчитал времени, извините.

— Она там. — Аня махнула рукой в сторону домов. — Лежит в прихожей. Вся в крови…

— Вставайте, — мягко сказал он, подхватывая ее под локоть.

— Я туда не пойду, — панически выкрикнула она, отстраняясь. — Там пахнет кровью!

— Я вас и не заставляю. Просто вы должны встать, потому что на холодном сидеть вредно…

— Я могу ехать домой?

— Нет, вы посидите в моей машине, успокоитесь. Потом я отвезу вас.

— А вы? — Она вцепилась в его руку. — Куда вы сейчас?

— Я поднимусь в квартиру и вызову милицию.

— Не ходите! Там страшно… — Ее опять начало трясти. — Давайте лучше вызовем милицию отсюда. У меня телефон есть…

— Аня, пойдемте к моей машине, — Петр силой поднял ее со ступенек. — Я пробуду там недолго. А вы за это время успокоитесь.

— Не долго… Знаю я, как недолго… Они прицепятся, как клещи… — Бормотала девушка, когда Петр вел ее к своему «Пежо 607».

Когда дошли до машины, он открыл переднюю дверь, усадил ее на сиденье, вынул из бардачка купленную по пути фляжку с коньяком, из кармана конфетку «Красный мак» (любимый конфеты, ими были набиты все Петины карманы), протянул ей и то и другое.

— Выпейте пару глотков. Вам надо согреться и успокоиться.

Девушка безропотно взяла фляжку, но от конфеты отказалась — наверняка, от вида пищи, пусть даже такой несерьезной, ее мутило.

Петр больше не стал с ней препираться, он молча кивнул ей, закрыл дверь и побежал к подъезду.

Дверь Галицынской квартиры он узнал сразу, еще не видя ее номера, потому что все остальные были новыми, крепкими, с большими оптическими глазками (дом престижный, всех бедняков отсюда отселили более удачливые соотечественники) и только ее поражала своим затрапезным видом. Петр подошел к ней, несколько раз позвонил, на случай если соседи подглядывают в свои глазки, после чего вошел, но дверь оставил приоткрытой.

Прихожая была освещена запыленной семидесяти ватной лампочкой. Но даже при таком скудном освещении Петр смог разглядеть все: и труп Голицыной, и орудие убийства, и беспорядок, царящий в помещении. Насчет первого он мог сказать вот что: тело окровавлено, изранено, но, судя по характеру ран, а они были не глубокими, можно было сделать вывод, что старуху пугали или пытали, и только потом убили, нанеся ей точный удар в сердце. Насчет второго: нож самый обычный, кухонный, скорее всего, его взяли здесь же. Насчет третьего: в квартире явно что-то искали, потому что ящики были выдвинуты, вещи свалены на полу, книги выброшены из шкафа…

Петр обернулся на дверь, согнувшись, стал рассматривать замки. На первый взгляд следов взлома нет, значит, Лизавета Петровна впустила убийцу сама. Это говорит о том, что она знала его и не боялась. Либо действовали настоящие мошенники, которые специализируются на обмане легковерных старух, они так искусно заморачивают им головы, что бабки их впускают в свои халупы с радостью. Правда, Петр ни разу не слышал, чтобы аферисты шли на «мокруху», но от этой версии все же отказываться не стоит, мало ли какие отморозки сейчас этим промышляют…

Пройдя в комнату, Петр нашел телефон (он стоял на широком подлокотнике дивана), взял его в руки, набрал знакомый с детства номер «02», сообщил о трупе, заверил дежурного, что будет послушно ждать приезда милиции и с места не сдвинется, потом, когда разговор был закончен, достал из кармана сотовый и, немного подумав, набрал еще один номер.

После десятого гудка, ему ответили.

— Ало, — раздался в трубке хриплый голос.

— Станислав Павлович?

— Черт, кто это? Я сплю.

— Это адвокат Моисеев.

— Кто? — все еще не понимал Стас, наверное, Петр его и вправду разбудил.

— Адвокат Моисеев. Дело Новицкой, помните?

— Да, да… Извините, я плохо соображаю… Сутки не спал… Так что вы хотели?

— Я сейчас нахожусь в квартире Елизаветы Петровны Голицыной. Ее убили. Зарезали кухонным ножом. В квартире следы обыска, думаю, вам стоит это знать.

— Милиция вызвали?

— Да, они скоро будут, но, как я понимаю, приедут ребята из другого отделения, а вам, как мне кажется, стоит посмотреть на место преступления своими глазами…

— Все, еду.

Закончив разговор, Петр убрал телефон в карман и приготовился ждать, но ждать не пришлось, так как менты уже подходили к двери квартиры — их грубые голоса и топот ног были слышны даже из комнаты.

— Оперативно вы добрались, — заметил он, выходя им навстречу.

— Документы, — буркнул один из оперов, высокий лысоватый мужчина с неопрятной эспаньолкой.

Петр предъявил.

— Адвокат Моисеев? — опер присвистнул. — И что вам тут понадобилось?

— Лизавета Петровна, — Петр показал глазами на окровавленный труп. — Наследница одной из моих клиенток.

— Наследница? Это интересно…

— Нет, это совсем не интересно, потому что унаследовала она пачку писем, вот они, — Он достал из-за пазухи пачку пожелтевших писем, обвязанную атласной голубой ленточкой. — Я как раз привез их госпоже Голицыной…

— Уху, — пробурчал опер, возвращая Петру документы. — Сейчас вас допросят по всей форме, показания запишут, а пока пройдите в кухню что ли… — Он позвал одного из коллег, который сидел на корточках рядом с трупом. — Сань, закончишь, допроси свидетеля. И письма изыми, вдруг пригодятся…

Петр убрал паспорт в карман, мельком глянул на часы, отметил, что пробыл здесь уже четверть часа, затем направился в кухню. Однако до пункта назначения не дошел, завернув за поворот (кухня располагалась в отдельном крыле квартиры вместе с санузлом), он приостановился, и, воспользовавшись тем, что из прихожей его теперь не видно, стал прислушиваться к разговорам оперов.

— Ну что, Калиныч, скажешь? — послышался сиплый голос лысого бородача.

— Чего говорить-то? — раздался в ответ приятный баритон, принадлежащий, скорее всего, эксперту. — Сам же видишь… Трупец свеженький… Дай бог час прошел, как ее пришили.

— Здорово ее покромсали.

— Да-а… На ремни, видать, хотели порезать…

— Пытали что ли?

— Похоже… — Калиныч горько покряхтел. — Жалко бабку, все равно ведь, раскололась, а сколько мучилась…

— Думаешь, раскололась?

— Раз ее убили, значит, все, что нужно узнали. — Он поцокал языком. — А удар точнейший. В самое сердце.

Тут их диалог был прерван кем-то третьим.

— Жека, ты гвоздики на стенах видел?

— Ничего я еще не видел, — ответил бородач, оказавшийся Жекой.

— Сразу ясно, что на них картины висели, а теперь их нет. Уж не из-за них ли бабуську грохнули?

— Зачем тогда квартиру перерыли?

— Другие ценности искали, — незнакомец пошуршал чем-то, наверное, бумагой и продолжил. — Тут полно квитанций из ломбарда, судя по всему, старуха имела старинные вещички…

— Думаешь, по наводке могли придти? Зная, что у старухи имеется антикварное барахлишко?

— Скорее всего… — Опять шуршание. — Тем более что, если верить чекам, она всегда сдавала вещи в один и тот же ломбард… Ты помнишь, у нас в том году два случая были: старичка-коллекционера в марте пришили, он еще шкатулки китайские собирал, и бабку, типа этой, в июле?

— Да, к обоим пришли по наводке эксперта из ломбарда… Грабанули, потом задушили… Нашу старушку могли по той же причине кокнуть.

— Еще из-за квартиры могли, вон какие хоромы, — подал голос Калиныч.

— Нет, хата, судя по документам, не приватизирована, и прописан в ней только один человек, вон счет за газ какой маленький, а мне с моими двумя спиногрызами и одной спиногрызкой, аж на двух листах приходит…

На этом, к сожалению, их беседа прервалась, потому что в квартиру ввалился еще кто-то, и бородач, он же Жека, приказал своему коллеге Александру:

— Санек, давай дуй в кухню, тут без тебя справятся…

Как только эта фраза прозвучала, в кухню дунул сам Петр. По этому, когда Саня туда вошел, адвокат Моисеев чинно сидел за столом, сложив руки перед собой.

Следующие пятнадцать минут Петр посвятил общению с младшим опером Александром Соколовым, еще четверть часа с прибывшим на место преступление следователем Станиславом Гороховым. Его расспрашивали, он подробно отвечал, еще он поделился с милицией своими наблюдениями насчет замков и прочего, однако они ментов не заинтересовали, их больше волновало: пропало что-то из квартиры или нет, но на этот вопрос Петр ответа дать не мог.

Спустя еще десять минут его отпустили на все четыре стороны.

Когда он распахнул дверь машины, то увидел, что Аня сидит в той же позе, что и час назад, и по-прежнему дрожит — фляжка, лежащая у нее на коленях чуть заметно подпрыгивала.

— Вы выпили? — спросил он, бухаясь на сидение.

— Нет, я не люблю алкоголя…

— Надо выпить, — настаивал он, отбирая у нее фляжку. — Вот я сейчас ее открою… Вот так… — Петр подсунул коньяк ей под нос. — Глоток. Один большой глоток.

Аня попыталась отстраниться, но Петр был настойчив.

— Пейте, вам говорят.

Девушке ничего не оставалось, как подчиниться.

— Какая гадость, — прохрипела она, проглотив напиток. — Как это можно пить…

— Заешьте, — Он протянул Ане конфету. — Вот так… На самом деле, к коньяку надо привыкнуть, даже к самому хорошему…

— Как можно привыкнуть к гадости? — передернулась Аня. — Фу!

Он хмыкнул и завел мотор. Минуты две они ехали молча — девушка приходила в себя, а Петр напряженно размышлял — в итоге первой заговорила Аня.

— Как все прошло? — уже вполне спокойно спросила она.

— Нормально.

— Я видела, как милицейская машина подъехала. Я так испугалась, что они меня заметят, что легла на пол.

— Зря боялись, окна тонированные, в темноте они бы вас не увидели. — Петр остановился на светофоре, ожидая «зеленого» пристально смотрел на Аню, наконец, не выдержал. — Вы скажите мне, зачем приехали к Голицыной?

— Чтобы узнать правду, — ответила она чуть слышно.

— Какую?

— Обо мне.

— А адрес Эдуарда Петровича вам по этой же причине понадобился?

— Да.

— Можно узнать, о какой правде идет речь?

— Сегодня я узнала, что Элеонора Георгиевна была моей бабушкой. — Она глянула на него исподлобья. — Вы можете в это поверить?

Он бросил на девушку испытывающий взгляд, как бы раздумывая над тем, стоит ли принимать ее заявление всерьез, и мгновением позже сказал:

— Могу. И знаете, почему? Потому что ее забота о вас была больше, чем благодарность за хорошее отношение. Ведь она не просто завещала вам квартиру, нет, она позаботилась о том, чтобы никаких проблем с ее получением у вас не было, чтобы вы точно стали ее владелицей. Для этого ей пришлось нанять меня, а мои услуги стоят приличных денег. — Петр скупо улыбнулся. — Наверное, Элеоноре Григорьевне пришлось продать одно из двух имеющихся в наличии антикварных колье… Для чужого человека такое не делают.

— Но я не знаю, кто мои родители!

— Скорее всего, Эдуард Петрович, больше некому…

— Он не мог! В тот год, когда меня зачали, он сидел в тюрьме!

— Елена Бергман? — очень удивился Петр. — Но она, если верить ей же самой, бесплодна.

— Мне и Эдуард Петрович так сказал. И я ему верю, но тогда… — Она растеряно на него посмотрела. — Тогда я ничего не понимаю…

— Значит, у Элеоноры Григорьевны был внебрачный ребенок, о котором никто не знает.

— Ой, я об этом не подумала…

— Она могла родить его в тайне от всех — Элеонора Георгиевна была женщиной обеспеченной, значит, могла себе позволить разъезжать по стране. Наверное, она сказала всем, что отправляется в длительное путешествие, а сама уехала подальше от столицы, чтобы родить ребенка под чужим именем.

— Но почему? Зачем все это?

— Причин может быть несколько. Например, такая: ребенок не от мужа…

— Но она могла бы обмануть мужа!

— Значит, не могла. Допустим, ее супруг был бесплоден. Или ее изнасиловали, а оставлять ребенка от насильника не всякая решиться.

— Сделала бы аборт!

— В те времена трудно было найти подпольный абортарий. А в районную больницу она идти побоялась. Либо беременность обнаружила на поздних сроках… Да мало ли! Причин, по которым женщины не избавляются от нежелательного ребенка, а рожают его и потом отказываются — море! Иначе не было бы у нас столько отказников в доме малютки…

— Значит, вы считаете, что Элеонора Георгиевна родила ребенка, бросила его…

— Отказалась, — поправил ее Петр, — то есть, отдала на воспитание. Поручив заботу о нем либо какой-то конкретной личности, либо государству. К первому я склоняюсь больше.

— А дальше? — со жгучим любопытством спросила Аня.

— История могла развиваться по-разному. Например, ребенок вырос, каким-то образом узнал о матери, явился к ней, она его приняла… Либо у Элеоноры Григорьевны проснулась совесть и она сама отыскала свое чадо, но это не суть важно!

— А потом? — никак не могла успокоиться она.

— Дальнейшее зависит от пола незаконнорожденного. Если он был парнем, то мог соблазнить твою мать, Александру Железнову, в результате появилась ты…

— А если ребенок был женского пола?

— Тогда она просто пришла к Элеоноре Григорьевне с новорожденной дочкой и сказала, маманя, ты меня не растила, так вырасти хоть мою дитятку, так я сама не в состоянии… Либо она просто умерла при родах, и Элеоноре Григорьевне ничего не оставалось, как пристроить малышку…

— Тогда Шура Железнова, которую я всю жизнь считала матерью, мне вовсе не мать!

— Это же просто гипотеза, — с упреком проговорил Петр. — Не надо принимать ее близко к сердцу…

— А знаете, Петр Алексеевич, я в этом нисколько не сомневаюсь!

— В чем?

— В том, что я не родная дочь Шуры Железновой. Я всегда это чувствовала! Причем, теперь я уверена, что удочерила она меня не по зову сердца, а, купившись на деньги, предложенный бабусей… Тем более, что Элеонора Георгиевна ей еще и комнату в коммуналке выхлопотала.

— Откуда вам известны такие подробности? — Он с возросшим интересом глянул на нее. — Из письма?

— Да.

— И что там было еще?

Аня собралась рассказать о странном шифре и зарытой собаке, но, вспомнив предостережения бабуси, смолчала.

— Вы мне не доверяете? — по своему расценил ее безмолвие Петр.

— Нет, что вы! Только вам я и доверяю! — поспешно заверила его Аня. — Просто больше там ничего интересного, в смысле для нашего с вами расследования, не было…

— О! — развеселился Петр. — Мы уже ведем расследование!

— А вы мне разве не поможете? — ее голос дрогнул. — А я так надеялась…

Он нахмурился и, несколько секунд молчал, сосредоточившись на дороге, потом спросил:

— Что, конкретно, вы хотите знать?

— Кто мои родители. Или хотя бы один из них.

— Для вас это так важно?

— Очень.

— Это трудно.

— Я понимаю! — взволнованно воскликнула она. — Понимаю! Тем более что все, кто мог нам помочь, мертвы!

— Кто мертв? — опешил Петр.

— И Элеонора Георгиевна, и Лизавет Петровна, и мая мать, Шура Железнова. А больше никто не знает правды.

— Глупости. На этот счет даже пословица есть «Знают двое — знают все!». В нашем случае, конечно, все не знают, но несколько человек, думаю, в курсе… Только как их найти?

— Давайте частного детектива наймем, — выпалила Аня.

Петр с жалостью на нее посмотрел, криво улыбнулся и сказал:

— Анечка, вы представляете себе, сколько стоят услуги частного детектива?

— Нет. А что очень дорого?

— Очень.

— У меня есть три тысячи долларов, этого хватит? — не отступала Аня.

— На какого-нибудь заштатного сыщиришку, но на профессионала… Стоп! — Он так резко крутанул руль, поворачиваясь к ней, что машина чуть не вылетели на встречную полосу. — Что вы там про три тысячи говорили?

— Я меня есть…

— Откуда?

— Комнату свою сдала, — ляпнула первое, что пришло на ум.

— Комнату значит… — Петр уставился ей в лицо, Аня тут же опустила глаза, а когда через какое-то время подняла их, он сверлил взглядом лейбл на ее пуховике. — Телефон покажите, — буркнул он, насмотревшись на этикетку.

— Зачем?

— Покажите, покажите…

Аня нехотя полезла в карман, достала из него телефон. Петр не стал брать его в руки, он лишь бросил на него мимолетный взгляд, которого было достаточно, чтобы понять, что девчонка завралась.

— «Панасоник» последней модели, — пробурчал Петр, — Новенький, даже защитная пленка на месте… И пуховик с иголочки… Хм… Сколько за комнату выручили?

— Сто пятьдесят в месяц, — отрапортовала Аня, но тут же поняла свою ошибку и добавила. — Взяла за год вперед…

— Неувязочка, — широко улыбнулся он. — Не получается трех тысяч.

— Ну… Еще отпускные получила…

— Один ваш телефон стоит триста долларов, — разозлился Петр — ему до смерти надоело, что эта птаха пытается его обдурить. — Пуховик двести. Джинсы семьдесят пять, так что перестаньте мне врать!

Ее глаза увлажнились, губы задрожали, но плакать она не стала, просто шмыгнула носом, с силой потерла кулачком глаза и затихла.

— Вы ничего не хотите мне сказать? — прервал молчание Петр.

— Вы будите ругаться, — буркнула Аня себе под нос.

— Господи! Что за детский сад! — воскликнул он в сердцах. — Говорите же!

— Я бабушкины подстаканники продала, — собравшись с духом, выпалила Аня.

— Что вы продали? — не понял Петр.

— Подстаканники. Они серебряные. А еще яичко Фаберже и бронзовую вазочку с какой-то патиной…

— Где вы это взяли?

— Нашла в кухонном ящике.

Сначала он ей не поверил, уж очень неправдоподобной выглядела история с находкой антикварной утвари в подвесном шкафу убогой бабкиной квартирки, но, понаблюдав за девушкой, пришел к выводу, что на этот раз она не врет. Что ж, это хорошо, значит, теперь пойдет разговор начистоту.

— Итак, Аня, вы нашли эти вещи и…

— И отнесла их антиквару, — закончила предложение Аня.

— Как отнесла? — вскричал он. — Куда отнесли?

— Вот! Я так и знала, что вы меня заругаете! — в тон ему воскликнула она. — А мне, может, впервые в жизни такой шанс выпал! Да, я была не права, что поторопилась!

— Да уж, вы очень сильно поторопились!

— Я понимаю, что это еще не мое…

— Ваше — не ваше, какое это имеет значение!?

— Не имеет? — удивилась она. — А почему тогда вы так взбеленились?

— Просто, не надо было этого делать, не посоветовавшись со мной. Я ваш адвокат, если вы еще помните!

— А что я такого сделала?

— Вы часто сдаете вещи в антикварную лавку? — запальчиво спросил Петр.

— Нет… — не понимаю, к чему он клонит, протянула она. — Первый раз…

— Так я и думал! И к кому вы обратились за советом? Кто вам подсказал адрес антиквара? Знающие люди? Или просто знакомые?

— Я зашла в первую попавшуюся антикварную лавку, а что?

— А то, что я поражаюсь тому, что вы еще живы-здоровы!

— Я, честно говоря, тоже, — робко улыбнулась Аня.

Ее легкомыслие вывело его из себя.

— Аня, вы хоть понимаете, что вам крупно повезло, что вас не ограбили по дороге?

— Но не ограбили же…

— А вы можете быть уверенной, что за вами не проследили? — все больше распалялся он. — Нет, не можете! Потому что вы не смотрели по сторонам, вы думали только об одном, куда спустить шальные деньги… Стыдно, Аня!

— Но…

Петр рассек воздух рубящим жестом, приказывая ей замолчать.

— Вам известно, что в прошлом году сразу двое таких беспечных граждан, как вы, пострадали от рук грабителей? Они тоже принесли в ломбард свои драгоценности, и были в скором времени убиты! И не исключено, что Лизавету Петровну, зарезали по той же причине!

На Аню было жалко смотреть, до того несчастным было выражение ее лица, но Петр нисколько не смягчился, видя ее переживания, он всегда сатанел, уличая людей в преступной беспечности. Он-то знал, что из-за нее большинство наших граждан и страдает!

— Вы дали им свой адрес, а это значит, что в любой момент… — продолжал наставления он.

— Я им адреса не давала, — удивленно хлопая глазами, пробормотала она.

— Как не давали? А на квитанции разве не указывается адрес? Обычно при ее заполнении спрашивают Ф.И.О., адрес, а иногда еще данные паспорта…

— Мне никакой квитанции не выписывали.

— О нет! — простонал Петр. — Только не говорите мне, что вы не потребовали ее…

— Нет, — выдавила Аня. — Я просто взяла деньги и ушла.

— Теперь понятно, почему вас не ограбили… — Он сокрушенно покачал головой. — Потому что вас обдурили! Или как сказали бы некоторые из моих клиентов, киданули, как последнюю лохушку.

— Ничего меня не киданули, — обиделась она. — Мне дали шесть тысяч наличными.

— За все?

— Естественно.

— Я, конечно, не видел ваших находок, но я на сто процентов уверен, что вам недоплатили, как минимум, в пять раз… А то и больше…

— Как? — ахнула Аня. — Не может быть!

— Анечка, именно по этому я вам и говорю, что перед тем, как что-то предпринимать, надо советоваться со знающими людьми. Вот если бы вы пришли ко мне, все рассказали, я бы нашел солидного антиквара, который оценил бы ваши находки и заплатил за них настоящую цену. Либо помог бы пристроить их на аукцион или порекомендовал коллекционеров, бронзу многие собирают… А теперь уже ничего не поделаешь!

Аня привалилась виском к стеклу и, искоса посмотрев на плотно сжатый рот Петра, извиняющимся тоном проговорила:

— Не переживайте вы за меня так… Мне все равно такая куча денег принесла бы одни расстройства! Я с шестью-то тысячами не знала, что делать, а уж с тридцатью… — Она не договорила, только махнула рукой.

Петр хотел возразить, напомнив ей, что только пять минут назад она хотела нанять частного сыщика, который запросил бы гораздо больше шести тысяч, но промолчал: теперь, когда в нем улеглось раздражение, он понял, что перестарался со своими нотациями. Девушка и так напугана, издергана, растеряна, опустошена — ведь в ее тихой, размеренной жизни за две недели произошло столько событий, что она совершенно выбита из колеи. Мало того, она стала наследницей квартиры, мало того, ее чуть не сожрали с потрохами предполагаемые родственнички, мало того, что она узнала головокружительную правду о себе, так она еще обнаружила трупы двух убитых старух. И все это за какие-то две недели! От такого у любого поедет крыша. Не говоря уже о столько нервной, неуверенной, робкой барышне, как Аня Железнова. Так что долг Петра Мамонова, как адвоката и человека, поддержать бедняжку, потому что больше ей помощи ждать неоткуда

— Простите меня, Аня, я не должен был так грубо себя вести, — выдавил из себя Петр. — Я дурак.

— Да что вы, Петр Алексеевич… — смутилась Аня. — Не надо так… Это я во всем виновата…

— Я просто хотел вас предостеречь от необдуманных поступков…

— Я понимаю. И обещаю больше их не совершать.

— Вот и славно, — он ободряюще ей улыбнулся. — Значит, все у вас будет хорошо!

Она состроила саркастическую гримаску, как бы давая понять, что у нее никогда все хорошо не будет, а после того, как на ее лицо вернулось привычное растерянное выражение, спросила:

— Петр Алексеевич, а что вы про Лизавету Петровну недавно говорили, я что-то не поняла?

— Я сказал, что Голицыну, скорее всего, зарезали из-за ее антиквариата, она была частой посетительницей ломбарда, и милиция считает, что к ней наведались по наводке кого-то из работников. Если вы заметили, на ее теле следы пыток, это наводит на мысль, что из не вытряхивали сведения о том, где спрятаны оставшиеся ценности…

— Вы в это верите?

— Хорошая версия, мне она кажется самой перспективной.

— А мне нет, — выпалила Аня. — Потому что я уверена, что пострадала Голицына из-за меня.

— А вы-то тут причем?

— Кому-то очень не хотелось, чтобы я узнала правду о себе! Именно по этому Лизавету Петровну убили именно сегодня…

— Аня, Аня, — предостерегающе замахал рукой Петр, для этого ему даже пришлось оторвать ее от руля. — Не надо фантазий! Они попахивают манией величия…

— Никакие это не фантазии, а мания величия тут вообще не при чем, — нахохлилась она. — Просто две смерти, ее и бабусина, как-то связаны. А единственное связующее звену между ними, это правда обо мне.

— Их гораздо больше, просто вы не видите. Первое, они давно знакомы, значит, у них могли быть общие недруги. Это, конечно, самое слабое звено, но все же… Второе, обе жили в одиночестве, значит, могли стать жертвами случайных грабителей и мошенников — одинокие старухи в наше время относятся к группе риска. И, наконец, третье, обе они владели антикварными вещичками, обе были клиентками ломбардов, то есть могли попасть в поле зрения одного и того же алчного человека или банды грабителей, работающих в связке с ювелиром. Последнее, как раз, наиболее вероятно.

— Очень складно, — кивнула головой Аня. — Только вы одного не учли, а именно: ни один грабитель, работающий в связке с ювелиром, не зарежет свою жертву старинным кинжалом!

— Голицыну убили кухонным ножом.

— Ее да, а Элеонору Григорьевну раритетным кинжалом. Как сказали о нем менты: старинное боевое оружие, стоит бешенных денег…

— Я не знал об этом, — признался Петр. — Мне просто сообщили, что ее убили ударом ножа в сердце…

— И ту и другую, заметьте, Петр Алексеевич, и ту и другую убили ударом ножа в сердце! Вам не кажется это странным? Две давние подружки в один месяц умирают одинаковой смертью…

Петр задумался. Если Анины размышление верны, то дело принимает скверный оборот. Он-то считал, что смерть обеих подруг лишь нелепая случайность, а теперь получается — не случайность, и не нелепая, а тщательно продуманная закономерность. И еще: убийство Новицкой имеет смысл, то есть ее могли убрать жаждущие мифических бриллиантов родственники (они же не знали, что старуха ничего им не оставила), но зачем зарезали Голицыну, у которой никаких наследников не было? Напрашивается один вывод: чтобы заткнуть рот. Но заткнуть, предварительно выманив какую-то информацию — следы пыток на теле говорят сами за себя…

Что же хотел узнать убийца: местонахождение фамильных драгоценностей или правду об Анином происхождении?

— Аня, знаете что… — заговорил Петр после долгих раздумий. — Давайте-ка съезжайте с квартиры. Зря мы поторопились с вселением!

— Почему? Вы же сами говорили, что проблем не будет…

— Юридических нет, но вы можете пострадать… И почему я раньше об этом не подумал!?

— Я могу пострадать и вне квартиры. Если кто-то меня вознамерится убить, то убьет. Либо по дороге на работу, либо на пути домой. Меня можно сбить машиной, сбросить под поезд метро, стукнуть кирпичом по голове, подкараулив в темной переулке…

— Все равно вам лучше вернуться в коммуналку, там, по крайней мере, вы проживаете не одна, у вас куча соседей…

— Петр Алексеевич, я не думаю, что убийца будет охотиться и за мной. Зачем ему это?

— Мы не знаем причины, по которой он убил двух старушек… Если все дело в драгоценностях, то вы будете следующей жертвой.

— Но мы даже не знаем, существуют ли они на самом деле!

— Мы не знаем, но убийца, судя по всему, уверен в их существовании, так что вам лучше переехать…

— Я сдала свою комнату, я вам уже говорила, так что я остаюсь, — твердо сказала Аня, похоже, эту девушку трудности закаляют. Если так пойдет, через годик-другой она даже перестанет вздрагивать, услышав грубый окрик.

— Хорошо. Только пообещайте мне не лезть ни к кому из своих предполагаемых родственников с расспросами о вашем происхождении. Не треплите им о бабушкином письме. Любой из них может быть убийцей.

— Поздно.

— В каком смысле?

— Эдуарду Петровичу я уже растрепала. — Она опустила голову на приборную доску, прислонилась к ней лбом и тихо сказала. — И он знал о том, что я еду к Голицыной.

Петр шумно втянул носом воздух. Значит, это Вульф, убийца! Конечно, больше некому. Елена Бергман привыкла решать проблемы цивилизованно, Сергей Отрадов слишком далек от семейных дел, двадцать лет не виделся ни с одним из родственников, у Дениса кишка тонка, У Ефросиньи с кишкой полный порядок, но она вряд ли пошла на такое грязное убийство, как показывает статистика, женщины, как правило, убивают при помощи ядов, если, конечно, действуют не в состоянии аффекта…

Значит, Вульф. Вернее, не он сам, а его мальчики. Вопрос — зачем ему понадобилось убивать двух старух, которые и без его помощи скончались бы через пару лет? Из-за драгоценностей? Не смешите! Эдуард Петрович, если б захотел, мог бы скупить весь золотой запас Кремля. Из мести? Мать свою он, говорят, ненавидел, но сомнительно, чтобы пошел на ее умерщвление — это даже по их воровскому кодексу недостойное дело. Тогда что остается? А ничего, потому что Аня с ее правдой для Вульфа букашка, которую и прихлопывать не охота.

— Петр Алексеевич, — подала голос «букашка». — Я и не заметила, что мы приехали.

— Да? Так вот, мы приехали.

— Я пойду?

Она потянулась к дверке, но Петр перехватил ее руку.

— Сначала пообещайте мне, что не будите ничего предпринимать без моего ведома, — проговорил он, пристально глядя ей в глаза.

— Обещаю. Но и вы поклянитесь, что поможете мне. — Аня умоляюще на него воззрилась. — Пожалуйста, помогите…

— Я сделаю все возможное.

— Спасибо, — сердечно поблагодарила она.

— Пока не за что. — Петр отпустил Анину руку, предварительно пожав, и когда она распахнула дверку, он решительно заявил. — Давайте, Аня, я вас провожу до квартиры, чтобы мне было спокойнее.

Аня не стала спорить, более того, она согласилась с явной радостью, наверное, не смотря на браваду, она боялась входить в подъезд одна, тем более что лампочка в нем горела только на площадке третьего этажа.

Спотыкаясь, они добрели до квартиры, Петр подождал, когда девушка отопрет дверь, дождавшись, первым вошел в прихожую, осмотрел комнату, кухню, санузел, даже выглянул на балкон, к великому своему облегчению, никакого киллера за занавеской не обнаружил, по этому ушел от Ани с относительно спокойной душой.

Дусик

Когда к подъезду подъехал новехонький «Пежо», Дусик спрятался за толстый ствол тополя, росшего в палисаднике. Ему нельзя рисоваться! Конечно, сейчас его трудно узнать: он напялил на голову кроличью шапку-ушанку, замотал пол лица шарфом, водрузил на нос огромные очки, замаскировался словом, но все равно боялся, что кто-нибудь его признает. Как-никак он звезда! Пока звезда…

Да, его еще помнят, и песню его хитовую до сих пор нет-нет, да прокрутят на радио. Но не пройдет и года, как певец Дэнис пополнит ряды неудачников, звезд-однодневок, калифов на час… Сколько их было таких, ярких, любимых, популярных? Сотни! И где они теперь? Кто в заштатных клубах выступает, кто спился, кто скололся, а кто и дал дуба. Трудно удержаться на плаву, а еще труднее остаться для своего продюсера единственным и неповторимым. Они так ветрены и так порочны! Стоит тебе немного постареть, слегка пополнеть, как тебя выбрасывают на помойку! Вот взять, например, его продюсера. Уж как он любил своего Дусика, как восхищался его огромными голубыми очами, русыми локонами, белоснежной кожей, хрупким мальчишеским телом. Ты мой идеал, говорил он. — Мой белокурый ангел…

И что же теперь? А теперь он восхищается раскосыми карими глазками, прямыми черными патлами, желто-смуглой кожей, мускулистым, коренастым телом некоего Батыра-Бакыра. Как, интересно, он его называет? Мой Ченгачгук? Мой Чингисхан? Мой Будда?

Как бы не называл, все равно белокурый ангел Дэнис разжалован в простые смертные и изгнан и рая! Вот так-то!

Но Дэнис не дурак, он сам может о себе позаботится. И композиторов найти, и аранжировщиков, и клипмейкеров — связи в шоу-бизнесе у него есть, единственное, с чем возникли трудности, так это с деньгами. Кто бы мог подумать, что такому блестящему молодому человеку, как певец Дэнис, будет настолько сложно раздобыть бабки. Гребаные двести штук баксов — больше не надо! Но даже такую мелочевку негде надыбать!

А он пытался. Сначала пошел на поклон к своему самому страстному поклоннику, старому жирному Гоги, владельцу нефтяного концерна, этот вурдалак давно пытался затащить Дэниса в койку, но Дэнис не давался, из боязни, что в самый ответственный момент блеванет от отвращения. Но настали трудные времена, так что со своими рвотными позывами Дусик планировал справиться. Не справился. Облевался, только не в постели, а в ванной, когда Гоги в деньгах отказал, ограничившись паршивенькими «Ролексами» в подарок.

Паршивый «Ролекс» за два часа мучений и стыда! Долбанные часики за подлую измену своему любимому, своему сердечному другу, своему милому пусику — Пусик с Дусиком встречались почти пол года и все это время клялись друг другу в верности — и как после этого не облеваться?

Но Дусик не сдавался. Он бегал по приемам (благо его еще на них приглашали) и, не стесняясь, предлагал себя могущественным мужчинам. Мужчины с радостью велись на его заигрывания, но когда речь заходила о деньгах, тут же грустнели и со скорбной миной жаловались на трудные времена. По крайней мере, не гнали взашей и на том спасибо! А вот родной отец погнал!

Да, его дражайший родитель даже не пустил сына на порог своей конторы.

Но ничего, Дэнис и без сучары-продюссера, и без папашки своего приблатненного, и без всей этой зажравшейся шатии-братии проживет! Плевать на всех хотел! Теперь он знает, где взять деньги, причем, деньги, которые по праву должны принадлежать ему… Бабкины цацки — вот что его спасет! Старинные колье, браслеты, серьги, вся эта мишура стоит бешенных деньжищ! Не только на раскрутку, но и на жизнь хватит. А то пообносился весь, поистрепался, и машинка уже старенькая…

Пока он предавался своим мыслям — то горьким, то радостным — из «Пежо» вышли двое. Мужчину он сразу узнал: красавчик адвокат Петр Моисеев, а вот кто с ним? Что за фря? Конечно, не Фроська, но тоже ничего, особенно обтянутая джинсами папка — хоть Дусика привлекали исключительно мужские ягодицы, но и в женских он толк знал. Так бы и мучился догадками, если бы красавчик не сказал своей спутнице:

— Осторожнее, Аня, тут ступенька.

Аня! Та самая лохушка! Вот это ни фига себе! Однако сильно она изменилась за те две недели, что он ее не видел. Прибарахлилась! Уж не бабкины ли цацки нашла? От этой мысли стало тошно, но Дусик тут же заставил себя успокоиться и начать мыслить здраво. В ходе здравых размышлений был сделан вот какой вывод: ни одна быстро разбогатевшая баба не откажет себе в натуральной шубе, а эта прикупила паршивенький пуховичок, значит, старухины сокровища тут не при чем.

Хоть это радует!

Когда парочка скрылась в подъезде, Дусик вынырнул из-за дерева. В его руках был зажат небольшой ломик и большой мешок. Денис обмотал первое вторым, после чего сунул тюк в большой сугроб, высившийся рядом с тополем.

Похоже, сегодня ничего не выйдет — наследница дома, к тому же не одна. Значит, еще день потерян! Какая жалость… Стоп-стоп-стоп! А почему потерян? Можно кое-что предпринять, например, взломать сарай, вот и лом у него есть! Как знать, может, бабка спрятала свои сокровища именно там? Среди подгнившей картошки, мутных банок с огурцами, поломанных стульев, безголовых кукол, дырявых матрасов… Да, Дусик нисколько бы этому не удивился, у бабки было специфическое чувство юмора.

Значит, идем чистить сараи! Вопрос только в том, который из семь принадлежал старухе?

Простояв под деревом минуты две, Дусик так и не нашел на него ответа. Что ж придется вскрывать все семь. Хлопотно это, конечно, и небезопасно, но зато введет ментов в заблуждение — они решат, что сараи «выставили» обычные пьяницы, позарившиеся на дармовую закусь.

С такими мыслями, Дусик направился к далеким, тонущим во мраке, сараям.

Петр

Вернувшись к машине, Петр не сразу забрался в салон, он еще немного постоял, заглядывая в окна Аниной квартиры, но потом все же сел за руль — его ждали срочные дела.

Сначала надо вернуться в контору, он сорвался по Аниному звонку, не закончив чтение протоколов допроса одного из своих клиентов, более того, он даже не успел их прихватить с собой, так что придется возвращаться в офис, быть может, он там и заночует.

Пока ехал, о многом думал. Но все мысли сводились к одному, вернее, одной — к Ане. Не то, чтобы она был от нее без ума, нет, он всю жизнь любил более ярких, раскрепощенных, интеллектуальных дам, но Анна его привлекала, привлекала не как самка, а как неопознанный объект. Таких, как она, Петр еще не встречал. Она другая, так не похожая на всегдашних Петиных любовниц: невинная, робкая, бесхитростная, беззащитная. Последнее особенно привлекало, потому что те, с кем он встречался до сих пор, в его защите не нуждались — сами могли за себя постоять не хуже мужика. Адвокаты, маркетологи, промоуторы, вот контингент его пассий. Все они были абсолютно разными внешне, но имели одну общую черту — целеустремленность на грани мании. То есть, желали добиться успеха любой ценой. Поначалу Петру это очень нравилось, приятно видеть рядом с собой успешного человека, но в последнее время ему стало казаться, что он попал в какой-то порочный круг, ибо все дамы его сердца думали и говорили совершенно одинаково. Карьера, имидж, престиж — вот о чем они думали и говори, остальные вещи их не особо интересовали. Даже театр, кино, музыка, прием пищи, наконец, для них было не столько приятным времяпрепровождением, сколько той же работой на имидж, так как посещали его барышни исключительно модные спектакли, смотрели культовые картины, слушали продвинутых исполнителей, кушали суши и мюсли, пили «Мадам Клико» и «Эвиан»! И ни одна не призналась бы даже под пыткой, что тащится от бразильских сериалов, фильмов Рязанова, песен Пугачевой, картин Шишкина, детективов Марининой, салата «Оливье» и живого пива «Русич».

Ко всему прочему, признавали они только гражданский брак без взаимных обязательств, но с обязательным безопасный сексом. И до поры до времени это Петра устраивало, но пришла пора, настало время, когда ему захотелось полноценной семьи с выводком детей (двух мальчиков и девочку, как минимум) и домашних животных (и не каких-то там рюмочных чей-хуа, а настоящих барбосов и вороватых котов). Несколько раз он даже делился своими мечтами с самыми достойными из вереницы подруг, но слышал в ответ одно и тоже: «Подожди, милый, пока я не стану „Зав“ („Нач“, „И.О.“, „Ген“ и проч.)».

А на шерсть животных у них вообще была модная нынче аллергия.

Вот и выходило, что завидный жених Петр Алексеевич Моисеев в свои полные тридцать так и оставался холостяком. Особенно по этому поводу переживала его матушка Тамара Григорьевна, так что постоянно пыталась познакомить его с дочками, внучками приятельниц и давала глупейшие советы. Например, она была уверена, что только в провинции женщины сохранили природную чистоту, честность, домовитость, и науськивала сына отправиться за поиском невесты на периферию. В чем-то Петр был с матерью согласен, но по роду деятельности сталкивался с такими провинциальными акулами, по сравнению с которыми москвички просто тургеневские барышни. Он-то знал, что многие деревенские девчонки идут на обман, подлость, шантаж, а порой и на убийство, лишь бы зацепиться в столице, и он был уверен, что среди москвичек тоже есть скромные, милые девушки, мечтающие о полноценной семье…

Например, Аня. Да, она плохо образована, не очень красива, чересчур стеснительна, но не глупа, миловидна, скромна. К тому же, порядочна, а это в наше время редкий дар. Ей бы мужа хорошего: понимающего, доброго, работящего, а главное любящего, она бы расцвела — таких женщин любовь преображает, делает просто неотразимыми… Еще ей бы очень пошел изысканный гардероб, хороший макияж, стильная прическа, бедная девочка даже не догадывается, как ей не идет ее новая шапочка, как уродует фигуру пуховик, да еще эти неухоженные волосы, это бледное лицо с обкусанными губами… Нет, Анюте просто необходимо привести себя в порядок, и первым делом состричь патлы, соорудив на голове аккуратную стрижку, подобрать правильный макияж и, черт побери, подчеркнуть фигуру! Как он успел заметить (подглядел, когда она выбиралась из машины), попка у нее просто напрашивается на то, чтобы ее подчеркнули джинсами-стрейч…

Пока он размышлял об этом, путь до конторы был преодолен.

Петр аккуратно припарковался рядом со знаком, разрешающим стоянку, вышел из машины и с неудовольствием отметил, что вход в здание перегораживает мощный черный внедорожник. Куда, интересно, смотрит, охранник? Почему позволил какому-то козлу тут хозяйничать? Одно из двух: либо уснул, либо к Петру заявился в неурочный час один из клиентов, с которыми ни один охранник, желающий дожить до старости, связываться не будет.

— Сейчас же уберите машину, — прикрикнул Петр на водителя джипа, силуэт которого слабо просвечивал чрез темные стекла. — Неужели не видите знака?

Тонированное стекло плавно опустилось, и в проеме окна Петр увидел насмешливое лицо Ефросиньи Новицкой.

— Поздненько возвращаетесь, Петр Алексеич, — промурлыкала девушка, грациозно стряхнув пепел с длинной черной сигареты. — Я вас заждалась.

— Ефросинья Эдуардовна… — раздраженно начал он, но Новицкая не дала ему договорить:

— Меня зовут Ева.

— Как вам будет угодно, — быстро согласился Петр, ему не хотелось препираться с этой взбалмошной особой, тем более в столь поздний час. — Так вот, Ева, я попросил бы вас поставить машину на положенное место.

— Хорошо, — кротко кивнула она и завела мотор.

Не прошло и минуты, как джип стоял рядом с адвокатским «Пежо», а сама Ева с адвокатом.

— Скромненькая у вас тачка, — заметила она, кивая головой на машину стоимостью тридцать четыре тысячи долларов. — Специально прибедняетесь?

— Она меня вполне устраивает, — сухо проговорил он. — Я же не суперзвезда, чтобы раскатывать на лимузинах.

— Вы суперзвезда юриспруденции, не скромничайте, Петр… Могу я вас так называть?

Он проигнорировал ее вопрос, зато задал свой:

— Как вы узнали, что я тут появлюсь?

— Ваша секретарша сказала, что вы обещали вернуться, вот я и жду…

— У вас ко мне дело?

— В некотором роде. — Она обезоруживающе улыбнулась, взяла его под руку, тесно прижалась к его предплечью — настолько тесно, что он через кожу своей куртки и мех ее шубки ощутил прикосновение мягкой женской груди. — Мне надо с вами поговорить, не пригласите замерзшую девушку внутрь?

— Ефро… То есть Ева, извините, конечно, но не могли бы вы сначала изложить суть…

— Вы меня боитесь? — насмешливо спросила она, прижимаясь к нему еще теснее.

— Я вас не боюсь, — твердо сказал Петр, высвобождаясь из ее опьяняющих тисков. — Просто у меня на сегодня намечена куча дел, а пустые разговоры меня от них отвлекут. Итак?

Ева удивленно на него воззрилась, похоже ей было в диковинку, что особь мужского пола так вяло реагирует на ее заигрывания. На самом деле организм Петра среагировал довольно бурно, так бурно, что пришлось отойти на безопасное расстояние, дабы искусительница не заметила его эрекции, но разум остался абсолютно трезвым, что помогло сохранить холоднокровие.

— Итак, Ева? — излишне строго проговорил Петр, да еще брови свел для усиления эффекта неприступности. — Вы хотели у меня что-то спросить?

— Да, хотела, — с улыбкой ответила Ева, нисколько не испугавшись его грозного вида. — Мне интересно, кому достанется квартира, если бабкина приживалка отдаст богу душу?

— Приживалка, это Анна Вячеславовна Железнова?

— А пес ее знает!

— Ее зовут Анна Вя…

— Хорошо, я запомню, — досадливо протянула Ева. — А теперь ответьте?

— Квартира и прочее достанется ближайшим родственникам, то есть вашему отцу и тетке. В равных долях.

— То есть, чтобы я получила бабкино наследство, должны умереть еще и папашка с теткой? — хохотнула она.

— Тогда уж и ваш брат, потому что в случае смерти детей, наследство делиться на всех внуков. А вас ведь двое, не так ли?

Она не ответила, только кивнула головой, по ее напряженному лицу было видно, что она о чем-то размышляет.

— Вы изыскиваете надежный способ умерщвления троих родственников разом? — мрачно пошутил Петр. — Боюсь, вам придется трудно…

— Пять человек на сундук мертвеца… Е-хо-хо и бутылка рому! — пропела Ева хриплым басом, потом добавила привычным нежным голосом. — А сундучок-то хрен знает где…

— Ева, объясните мне, пожалуйста, с чего вы так уверены, что сундучок существует? Аргумент, типа того, что Элеонора Георгиевна когда-то имела коллекцию старинных украшений, не принимается…

— Она сама мне об этом сказала. Когда съезжала от меня. — Ева поежилась, Петр сначала подумал, что от неприятных воспоминаний, но когда она сунула руки в карманы шубки, понял, что просто от холода. — Я ведь обманула ее… Она хотела нашу арбатскую квартиру продавать, говорила, что нам вдвоем ее не потянуть, что нам надо найти жилплощадь поскромнее, а на оставшиеся от купли-продажи деньги жить… Я воспользовалась этим ее желанием…

— Заставили втемную подписать бумаги?

— Да, она даже не читала документа.

— Нотариуса подкупили? Или он был вашим знакомым?

— И то, и другое, но это не важно, важно то, что я осталась единственной хозяйкой квартиры… А бабке я купила за сущие копейки ту халупу, в которой она жила до самой смерти, и отселила ее. — Губы Евы сложились в жесткую улыбку. — Я получила долгожданную свободу и возможность разжиться деньгами на обустройство своей собственности!

— А как же угрызения совести? Их вы тоже получили? Вместе со свободой?

— Нет, совесть меня не мучила, — тряхнула головой Ева. — Бабка получила по заслугам, так ей и надо! Я вам больше скажу — я торжествовала, когда провернула всю эту махинацию. И не потому, что так ее ненавидела, нет, как раз напротив, я ее по своему любила, просто бабку никто и никогда не смог переиграть! Никто и никогда! А вот я смогла! Единственное, что омрачало мой триумф, так это ее реакция на известие о том, что она больше не хозяйка: ни квартиры, ни меня…

— И какова была реакция Элеоноры Григорьевны?

— Она рассмеялась, — смущенно хмыкнув, ответила Ева. — Да, рассмеялась. И обозвала меня дурой. А еще добавила, что мне надо учиться терпению, иначе я пропаду.

— Что она имела в виду?

— Я задала ей тот же вопрос, и она ответила, что потерпи я пару-тройку годков, мне бы достали несметные богатства клана Шаховских, так как после ее смерти именно я должна была их унаследовать. А коль я нетерпеливая дура, то шиш мне, а не богатства! Так и сказала «шиш» и еще кукиш под нос сунула, старая ведьма! — Ева устремила хмурый взгляд себе под ноги. — Я подняла ее на смех, стала орать, что она врушка, что никаких сокровищ давным-давно нет, на что она спокойно ответила: «Есть, но ты их хрен найдешь!». Пусть, говорит, лучше сгинут, чем достанутся такой змее, как ты.

— И вы ей поверили?

— Сначала да, но потом… — Она подпинула валяющуюся под ногами ветку. — Потом засомневалась… Когда она от меня съезжала, я проверила все ее вещи, в них не было не единой ценности, так пустячки, типа кухонной утвари, книг, барахлишка. Потом я обшарила все три комнаты, пытаясь выискать тайник, но кроме кип фотографий под кроватью и связки писем в обувной коробке, ничего не нашла. После этого я уверилась в том, что никаких сокровищ не существует, потому что в последние годы она практически не выходила из дома, только в магазин и ломбард, а значит, не могла их спрятать вне квартиры… Уверилась и успокоилась.

— И что же заставило разувериться?

— Бабкин звонок… Она позвонила мне за три дня до своей смерти. Сухо со мной поздоровалась и сообщила, что скоро умрет. Да, да, не удивляйтесь, так и сказала, я чувствую, что смерть близка… А потом добавила, что если это я замыслила ее убить, то зря стараюсь, потому что сокровищ мне все равно не найти — она надежно их спрятала… Вот тогда я и поверила, что они реально существуют.

— И где же они спрятаны?

— В ее квартире, скорее всего.

— Вы же говорили, что она съезжала от вас налегке, — с иронией заметил Петр.

— Она могла передать их своей заклятой подружке Голицыной, та их до поры припрятала, а потом…

— Быть может, они и теперь у Лизаветы Петровны? — со смутным беспокойством спросил Петр.

— Вряд ли… Вете она не очень доверяла, по этому я сомневаюсь, что бабка сделала старуху Голицыну пожизненным сторожем своих сокровищ, скорее, курьером… А, впрочем… — Евины глаза алчно сверкнули. — Впрочем, все может быть… Хм… А не наведаться ли мне к достопочтенной Елизавете Петровне в гости, а Петр?

Петр очень внимательно посмотрел в лицо девушки, пытаясь понять, играет она или на самом деле не знает, что достопочтенная Елизавета Петровна уже несколько часов, как мертва. Осмотр результатов не дал: на безупречно красивом лице Евы не отражалось ничего, даже алчный огонек в глазах погас, уступив место спокойному голубому мерцанию.

— Наведайтесь, — проговорил, наконец, Петр. — Думаю, узнаете много интересного…

— Считаете, сокровища у Голицыной? — встрепенулась Ева.

— Считаю, что их не существует…

— Они существуют, — уверенно сказала она.

— Ева, попытайтесь мыслить логически…

— Причем тут логика?

— Притом, что если бы Элеонора Георгиевна владела сокровищами, она завещала бы их, как остальное свое имущество, Анне Железновой, это гораздо проще, это, наконец, безопаснее… Логично?

— Логично, но не умно. Потому что в этом случае наследнице пришлось бы заплатить налог государству.

— И что?

Ева неожиданно рассмеялась и игриво стукнула Петра своей узкой ладошкой по плечу.

— Какой вы, право, наивный. Кому ж охота отстегивать государству кровные денежки?

Петр не нашелся, что ей возразить, по этому промолчал, а Ева, тем временем, продолжала:

— Тут еще надо знать бабку. Она ненавидела наше государство. Россию, родину свою, любила, а Советское государство — нет. Даже когда СССР развалился, она продолжала ненавидеть СНГ. Как она любила говорить, пока не сдохнет последний комуняка, для меня Российского государства не существует… — Ева усмехнулась. — Бабка была непримиримой антисоветчицей! Идейной контрреволюционеркой и мелкой вредительницей…

— Как так?

— Ни дня не работала, чтобы государство на ней не наживалось, при этом пользовалась всевозможными льготами, то как вдова генерала, то как наша опекунша, и считала это мелкой пакостью ненавистным комунякам.

— Элеонора Георгиевна была оригинальным человеком, — с улыбкой заметил Петр.

— Это точно, — подтвердила Ева. — Например, она обожала всякие тайны. Шарады, загадки, головоломки. Но не журнальные, а жизненные. И это вторая причина, по которой она не завещала драгоценности Анне Железновой.

— Не понял…

— Вам известно, что бабкина мать графиня Шаховская уберегла от красных фамильное добро?

— Эдуард Петрович что-то рассказывал, — все еще не понимая, к чему она клонит, сказал Петр.

— Она спрятала мешок с драгоценностями в фамильном склепе, когда семья Анненковых, к коей она, собственно, принадлежала от рождения, покидала Москву. О местонахождении этого клада она указала в малюсенькой записке, которую сунула в медальон на груди своей годовалой дочери, там было потайное отделение…

— Насколько я понял, вашу прабабку убили пьяные красноармейцы?

— Да, но они пощадили грудного ребенка, по этому девочка выжила, выросла, повзрослела. А в двадцать пять лет случайно обнаружила в своем медальоне, который она никогда не снимала, записку.

— И нашла фамильные сокровища?

— Представьте себе. Не смотря на то, что в склеп регулярно наведывались мародеры, сокровища уцелели. Потому что княжна Шаховская самолично зарыла их под гробом деда, так глубоко, что даже стервятники-грабители не докопались.

— К чему вы клоните, я не понимаю?

— Я клоню к тому, что бабка рассказывала эту историю с сокровищами тысячу раз, неизменно пуская слезу на последнем предложении, а заканчивала свое повествование одним и тем же постскриптумом: «Я бы поступила точно так же…».

— То есть она собиралась зарыть драгоценности под могилкой одного из своих родственников? — не поверил Петр.

— Просто спрятать. А указание, как их искать, оставить в виде шифра… Ей казалось это захватывающим, интересным… Глупость несусветная, вы не находите?! — воскликнула Ева.

— Я нахожу это плагиатом, — с улыбкой отпарировал Петр: с каждым новым фактом он больше и больше убеждался в том, что Элеонора Георгиевна просто издевалась над внучкой, придумывая таинственные истории, потому что все они очень по-книжному звучали. — У Конана Дойла был такой рассказ! Не помню названия, но там потомок какого-то аристократа так же искал сокровища по шифру. Пятьсот шагов на север, триста на восток, и когда тень от старого дуба перекрестится с тенью чего-то еще, в этом месте он и найдет сокровища … Это я порю отсебятину, дословно не помню, так как читал о приключениях Шерлока Холмса в младшие школьные годы…

— Ну и как? Нашел потомок сокровища?

— Нашел, предварительно убив одного из своих родственников, — припомнил Петр. — Надеюсь, вы не будете брать с него пример?

— Вы же сами сказали, один мертвый родственник не решит проблему, — весело ответила Ева. — Так что я пойду дальше и прикончу четверых…

Петр осуждающе нахмурился, он не любил таких циничных шуток. Особенно если их исторгал хорошенький женский ротик: это было противоестественно.

— Вы узнали все, что хотели узнать? — спросил он после затяжной паузы.

— Все.

— Тогда будем прощаться.

— Вы меня заморозили чуть ли не до смерти, — шутя, упрекнула его Ева.

— Извините, — буркнул Петр, делая шаг в сторону крыльца.

— Это все, что вы можете сказать?

— Еще могу пожелать спокойной ночи…

Ева сокрушенно покачала головой, как будто ждала от него совсем других слов, Петр сделал вид, что не заметил ее разочарования, на этом и распрощались: она направилась к своему джипу, он к крыльцу. Минутой позже Петр услышал, как заурчал мотор ее внедорожника.

Когда шум двигателя растаял в ночной тишине, Петр вошел в здание своей конторы, предварительно разбудив своим настойчивым стуком прикорнувшего за стойкой охранника. Часы в холле показывали половину двенадцатого, это означало, что ночевать придется на узком кабинетном диванчике, так как времени на возвращение домой уже не осталось: пока поработает, пока доедет, пока уляжется, уже и вставать пора.

Полный решимости побыстрее разобраться с документами, Петр уселся за стол. Покуда листал протокол допроса клиента, мысли его вместо того, чтобы сфокусироваться на проблеме Кирина Сергея Константиновича (имеющего погоняло Кирюха), разбегались в разные стороны. Сначала они ринулись в направлении Евы, женщины, которая его возбуждала, но, сгорев от стыда за своего хозяина, развернулись и кинулись к ее бабке Элеоноре Григорьевне Новицкой. Восхитившись старухиной изобретательностью и артистизмом (с ролью старушки-божьего-одуванчика она справилась блестяще!) метнулись к мертвой Лизавете Петровне Голицыной, ужаснулись, погрустили, и прибились к тихой гавани под названием «Аня».

Аня… Снова Аня! Петру никак не удавалось избавиться от мыслей об этой девушке. Наверное, потому что он обещал ей помочь. Да, именно по этому, ведь адвокат Моисеев никогда не отказывался от своих обещаний. Самое же главное, он знал, как это сделать… Вернее, он наделялся, что знает. Потому что в его руках, была тонкая ниточка, ведущая к разгадке. Он не говорил о ней Ане, чтобы не обнадеживать девушку, но сам на девяносто процентов был уверен в том, что она укажет дорогу к истине.

Петр отодвинул так и не изученные протоколы, расчистив на столе место для более важного на сегодня документа. Достал его, вынув из закрытого на кодовый замок дипломата. Положил перед собой.

Это было завещание Новицкой Элеоноры Григорьевны. Завещание, которое он оглашал в этом кабинете в середине прошлого месяца. Завещание, дающее Анне право на надежду. Ибо в нем был постскриптум, не озвученный адвокатом Моисеевым. И содержал он следующие строки:

«Деньги, лежащие на моей сберкнижке (№ счета прилагался) я завещаю Невинной Полине Анатольевне, с обязательным условием: перечислить их частями (ежегодно по пять процентов от общей суммы + проценты по вкладу) на счет (№ прилагается) Васильковского „Дома инвалидов“ Московской области…».

Часть 3

Где зарыта собака

День первый

Анна

Аня проснулась поздно. Но при этом чувствовала себя далеко не отдохнувшей, скорее напротив: измученной, разбитой, квелой и безумно несчастной. Раньше с ней такого не бывало, хотя, видит бог, она не раз страдала от недосыпа, и частенько вставала с дурным настроением, но чтоб с самого утра хотелось умереть — это что-то новенькое: всю сознательную жизнь желание уйти из этого мира появлялось на ночь глядя…

Когда Аня поднялась с новых бязевых простыней, часы показывали одиннадцать. Для завтрака поздно, для обеда рано, придется ограничиться крепким чаем, тем более, есть совсем не хочется.

Еле передвигая ноги, Аня побрела в кухню. Там включила чайник, достала из шкафчика чашку с веселой мордочкой (сейчас она почему-то не казалась такой уж веселой), села на табурет, замерла. Пока вода закипала, пыталась думать о хорошем, например, о бабусе, но мысли, предательницы, с одной старой женщины перескакивали на другую, лежащую в луже собственной крови, с торчащим из груди кухонным ножом, и от этих воспоминаний становилось еще плоше.

Когда чайник согрел воду, ознаменовав завершение своей работы громким щелчком, в дверь позвонили.

— Никого нет дома, — прокричала Аня, не двигаясь с места, а потом еще добавила, позаимствовав фразу у кого-то из героев низкопробных боевиков. — Кто бы ты ни был, катись к черту!

Но некто за дверью не внял Аниным приказам, позвонил еще более настойчиво.

Пришлось открывать.

К Аниному ужасу на пороге квартиры стоял Петр.

— Ой, — пискнула Аня, прячась за дверь. — А я неодета…

Неодета — не то слово, потому что в принципе, она была одета в халат, но зато в какой! Фланелевое рубище с прорехой на плече и оторванным карманом, не халат — стыдоба!

— Я звонил вам на мобильный, чтобы предупредить о своем приезде, — поспешно проговорил Петр, отведя глаза, — но вы не отвечали…

— Я сейчас, минутку…

Аня метнулась в комнату, скинула рубище, влезла в джинсы, рывком надела на себя футболку, наскоро расчесала волосы и, горько сожалея о трехсотрублевой помаде, оставленной в кармане куртки, вернулась в прихожую.

— Входите, — пригласила она Петра, широко распахивая дверь. — Сейчас чай будем пить…

— Аня, — прервал ее он. — На чай нет времени…

— Что-то случилось? — встревожилась она.

— Нет, не беспокойтесь… В смысле, ничего страшного… — И в доказательство своей правдивости проникновенно заглянул ей в глаза, хотя до этого смотрел либо по верх ее плеча, либо на носки своих ботинок. — У меня для вас новость.

— Хорошая?

— Не знаю… — Он опять потупился. — Чтоб ответить на ваш вопрос, я должен задать свой.

— Ну так задавайте! — нетерпеливо воскликнула Аня.

Петр еще несколько секунд молчал, хмуря брови, потом все же спросил:

— Вы действительно хотите знать правду о своем рождении?

— Конечно, но почему вы…

— Вы на самом деле мечтаете познакомиться со своей настоящей матерью?

— Значит, я была права, и Шура Железнова меня не рожала! — вырвалось у Ани.

В ответ на ее реплику он лишь дернул ртом, и было не ясно, что означала эта гримаса, то ли утверждение, то ли отрицание, то ли нетерпение. Скорее, последнее, потому что Петр тут же продолжил допрос:

— Так вы уверены, что вам нужна правда? Даже если она будет горькой?

— Да что вы меня стращаете? — возмутилась Аня.

— Ответьте.

— Да, да, да! Я хочу знать правду, хочу познакомится со своей настоящей матерью…

— И вы не подумали о том, что ваша настоящая мать может оказаться, например, преступницей? Или не совсем здоровым человеком, проще, инвалидом?

— С чего бы это?

— Вдруг Элеонора Георгиевна отказалась от дочери неспроста? Быть может, она решилась отдать ее на воспитание только после того, как узнала о ней что-то нелицеприятное…

— Что можно узнать нелицеприятное о новорожденном?

— Наверное, я не правильно выразился. Я хотел сказать, что Элеонора Георгиевна отказалась от своего ребенка, узнав, что он, например неизлечимо болен, многие роженицы оставляют детей-инвалидов в роддомах…

— Вы знаете что-то конкретное? — осенило Аню. — Знаете, но боитесь мне сказать? Только я не поняла преступница она или инвалид? А, может, малолетняя наркоманка? Или маньячка?

— Не говорите глупостей!

— А вы перестаньте ходить вокруг да около! — вспылила она.

— Я должен быть уверен…

— Говорите! — почти приказала Аня.

И он подчинился.

— Кажется, я нашел незаконнорожденную дочь Элеоноры Григорьевны.

— Она в тюрьме?

— Нет, с чего вы взяли?

— Просто вы так долго меня готовили…

— Она не в тюрьме… Она не преступница и не наркоманка… Она инвалид.

— И где она живет?

— В подмосковном доме инвалидов.

— Что с ней?

— Я не имею представления, — честно признался Петр. — По телефону мне не стали объяснять… Но если мы поедем туда прямо сейчас, то узнаем через каких-то полтора-два часа…

— У нее ДЦП? — напряженно вглядываясь в лицо адвоката, спросила Аня, словно наделась прочитать ответ в его голубых глазах.

— Я сомневаюсь, что женщина, больная церебральным параличом, смогла бы родить…

— У нее нет рук? Ног? Глаз?

— Аня, если вы сейчас же не соберетесь, то мы никуда не поедем — на ночь глядя нас не примут, — с едва сдерживаемым раздражением проговорил Петр.

— Я готова, — бросила она, срывая с вешалки пуховик. — Поехали.

Пусть до первого этажа она преодолела за считанные секунды. Она неслась по ступенькам так, что длинноногий Петр насилу за ней поспевал. И к машине Аня подскочила первая, когда адвокат еще только выходил из подъезда, она уже нетерпеливо припрыгивала около передней дверки авто.

— Аня, когда я торопил вас, я не имел в виду, что вы должны нестись, как на пожар, — осадил девушку Петр. — Спокойнее, пара минут нас не спасет…

Аня оставила его замечание без комментариев, она молча села в машину, расположившись на сидении, уткнулась взглядом в окно, давая понять, что к разговорам не расположена.

Всю дорогу они не разговаривали, Петр пытался с Аней пообщаться, но на все его вопросы она отвечала односложно, иногда невпопад, так что он быстро отстал. Зачем терзать девушку, если она хочет побыть наедине со своими мыслями?

А мысли в Аниной голове проносились с космической скоростью. Сначала она думала лишь о том, что время тянется очень медленно, и хотела побыстрее оказаться в доме инвалидов, потом начинала волноваться, представляя долгожданную встречу с матерью, она страшно боялась, что встреча эта не оправдает ее ожиданий. Нет, Аню нисколько не заботило, что мать окажется безрукой или слепой (в конце концов, у ее мачехи был полный «боекомплект» конечностей, и что толку?), гораздо больше ее пугало, что женщина, увидев ее, страшно разочаруется, ведь ничего особо интересного она собой не представляет… Страшненькая, глуповатая, неуверенная в себе… Разве о таких детях мечтают родители?

… Когда они, наконец, подъехали к воротам интерната, Аня уже и не знала, стоило ли вообще сюда тащиться — за время пути она успела мысленно встретиться мамой, разочаровать ее, сгореть со стыда и покончить жизнь самоубийством, отравившись снотворным.

— Ну что же вы? — спросил Петр, недоуменно глядя на вжавшуюся в сидение клиентку. — Передумали?

— Нет, конечно, — не очень уверенно ответила Аня. — Просто собираюсь с духом…

— Соберетесь по дороге. Пойдемте.

И он первый вышел из машины.

Ане ничего не оставалось, как последовать за ним.

Интернат располагался на тихой улочке, ведущей к реке. Двухэтажное здание корпуса, обнесенное высоким забором, было очень красивым и старым, будто бы дореволюционным, скорее всего, когда-то в нем жил какой-нибудь помещик — уж очень строение напоминало усадьбу киношного Обломова. Дом был окружен высоченными деревьями: вековыми липами, тополями, каштанами, наверняка, летом здесь было просто чудесно.

Петр и Аня прошли по расчищенной дорожке к крыльцу корпуса. Поднялись на него, беспрепятственно вошли в холл. Он ничем не напоминал больничный, скорее гостиничный. И за стойкой сидела не старая грымза в застиранном халате, а симпатичная женщина среднего возраста, одетая в голубую униформу. В тот момент, когда Петр и Аня, вошли в фойе, она оживленно болтала с другой дамой, постарше, что сидела в глубоком кресле под искусственной пальмой (вторая в отличие от регистраторши облачена была в обычный костюм фисташкового цвета, Аня решила, что она тоже посетительница).

— Сейчас не приемные часы, извините, — вежливо проговорила регистраторша, завидев приближающихся к стойке посетителей.

— Меня обещали принять, — не менее вежливо отпарировал Петр, — я звонил сегодня вашему директору…

Услышав эту фразу женщина в костюме поднялась со своего кресла и направилась к ним.

— Здравствуйте, — приветливо поздоровалась она, внимательно глядя на Петра. — Это вы адвокат Моисеев?

— Да, это я.

— Меня зовут Ольга Петровна, директор нашего интерната, господин Елшин, поручил мне ознакомить вас…

— А сам господин Елшин не может с нами побеседовать?

— Он в столице, по очень важным делам, но я бухгалтер дома инвалидов с момента его открытия, и уверяю вас, смогу ответить на все ваши вопросы…

— Я не собираюсь устраивать аудиторскую проверку, — мягко улыбнувшись, проговорил Петр, как пить дать, решил, походя, очаровать и эту мадам. — Кажется, ваша секретарша меня не правильно поняла.

— Нет? Но она сообщила, что вы желаете проверить, правильно ли руководство интерната распоряжается средствами, которые ваша клиентка Элеонора Георгиевна Новицкая перечисляет на наш счет…

— Желаю, но другим способом.

Дама растерянно уставилась на Моисеева, приподняв выщипанную в ниточку бровь.

— Я не совсем понимаю, — наконец, проговорила она.

— Вам известно, что Элеонора Георгиевна умерла?

— Умерла? — вторая бровь тоже взметнулась вверх. — Когда?

— Месяц назад. И часть своих средств она завещала Невинной Полине Анатольевне…

— Полина живет здесь уже двадцать лет, я ее очень хорошо знаю… — Кивнула головой Ольга Петровна. — И все эти годы Элеонора Георгиевна перечисляла деньги на ее содержание. Вернее, в советские времена она приносила рублики в конвертике, тогда так было принято, а в последние годы просто переводила на счет интерната. Такое у нас практикуется, сами понимаете, на содержание инвалидов государство выделяет сущие гроши — здоровые-то никому не нужны, а уж больные подавно…

Дабы не дать вовлечь себя в дискуссию о плюсах и минусах государственного здравоохранения, Петр изобразил страшное нетерпение и торопливо спросил:

— Могу я познакомиться с Полиной Анатольевной немедленно? Дело в том, что у меня мало времени…

— Да, конечно… — Ольга Петровна опять поиграла бровями, подтянув их к самому лбу. — Только я не понимаю зачем?

— Я хочу убедиться, что средства, перечисляемые моей покойной клиенткой, шли именно на содержание госпожи Невинной.

— Но вы же в начале нашего разговора сказали, что не собираетесь проводить аудиторскую проверку…

— Я же не требовал показать мне документы, я лишь прошу познакомить меня с Полиной Анатольевной…

— Я ничего не понимаю, — устало выдохнула Ольга Петровна.

— Что тут непонятного? — впервые подала голос Аня. — Петр Алексеевич всего лишь хочет с ней поговорить: расспросить, как ее кормят, как к ней относятся, чем лечат…

— Расспросить? — несказанно удивилась женщина. — Но она не сможет вам ответить…

— Она глухонемая?

— Нет, но она не говорит… Только издает некоторые звуки…

— А написать она сможет?

— Боюсь, что нет… Понимаете ли… — Ольга Петровна казалась сильно обескураженной, даже ее брови перестали выгибаться дугой, а сошлись на переносице. — А в прочем… Пойдемте, сами все увидите…

Она провела их по длинному коридору, уставленному инвалидными креслами, каталками, костылями, к лестнице, ведущей на второй этаж.

— Не ходячие у нас внизу, — пояснила женщина, первой ступив на устланную ковровой дорожкой лестницу, — остальные повыше. Полина как раз на втором живет…

Значит, не ДЦП! И не безногая! — мелькнула мысль в Аниной голове. — Но не говорит, и не пишет? Что же с ней, черт возьми? Болезнь Паркинсона, как у Махамеда Али? Но он говорит, плохо, не разборчиво, но говорит… А Полина Невинная, нет. Быть может, она страдает какой-нибудь невиданной болезнью, которая размягчающая кости и сдавливает гортань? Или все гораздо прозаичнее, и у женщины обычный паралич лица и рук…

— Вот мы и пришли, — сказала Ольга, останавливаясь у двери в палату под номером двадцать два. — Входите.

Петр сделал шаг в сторону, по-джентльменски пропуская Аню вперед. Она вошла.

Палата была небольшой, но все необходимое в ней помещалось: кровать, шкафчик, стол, тумбочка. Деталей разглядеть не получилось — в комнате стоял полумрак: верхний свет не горел, а занавески были задвинуты. Именно из-за этого полумрака Аня не сразу заметила женщину, сидящую в кресле у окна. Она была очень полной, большеголовой, с былыми безвольными руками, которые она держала на своем круглом животе.

Тут Ольга Петровна зажгла свет, и Аня смогла разглядеть женщину лучше. На вид ей было лет пятьдесят, но возраст выдавало не лицо: оно было гладким, почти без морщин, а совершенно седые волосы да дряблая шея.

Полина Невинная была чем-то похожа на Эдуарда Петровича Новицкого. Та же форма подбородка, тот же нос, те же кустистые брови. Отличались только глаза. У Эдуарда Петровича они были карими, пронзительными, очень живыми. У Невинной же голубыми, тусклыми, абсолютно мертвыми.

— Что с ней? — спросила Аня, выталкивая из себя слова с такой мукой, будто у нее в горле застряла огромная рыбная кость.

— Тяжелая форма олигофрении, — спокойно, словно ее спросила о погоде, ответила Ольга Петровна. — Полина даже не дебил, дебилов можно обучить чему-то, например, есть ложкой, умываться, убирать за собой, они говорят, поют, рисуют, некоторые пишут, считают…

— А она?

— Не обучаема. Последняя стадия.

— Она не умывается?

— Она даже ходит под себя, если ее во время не посадить на унитаз… — Ольга Петровна нахмурилась. — Конечно, если бы ее с детства отдали в специальный интернат для детей-инвалидов, все могло бы быть по-другому. Ребятишки-олигофрены, с которыми серьезно занимаются педагоги, вырастают вполне нормальными людьми. Конечно, они не водят машину, не играют на компьютере, не читают Толстого, но интересуются телевизором, книгами с яркими картинками, природой. В конце концов, они сами себя обихаживают и умеют выражать мысли при помощи примитивной речи. Но Поля попала к нам уже в зрелом возрасте, и мы ничего не смогли сделать…

— Сколько ей было лет, когда она оказалась у вас? — спросил Петр.

— Двадцать четыре года.

— А теперь? — все еще глухо проговорила Аня.

— Скоро исполнится сорок пять.

— Где она жила до этого, вы не знаете?

— В деревеньке под Рязанью. Я даже помню название — Соколиха. Абсолютно дикий уголок: ни школы, ли больницы, пятнадцать домов, коровник и магазин. Полю воспитывала деревенская женщина, Алена Емельяновна Невинная, очень хорошая, добрая, но темная, вместо того, чтобы научить девочку хоть чему-то, она старалась оградить ее от всего. То есть, боясь, что умственно отсталый ребенок перебьет ей чашки, она кормила ее с ложечки — не давать же в руки посуду. Не допускала в огород — вдруг вместо сорняков повыдергает редис. Не учила самостоятельно одеваться — еще одежду порвет. В итоге Поля выросла овощем, она привыкла, что за нее все делают…

— Она не была Полиной матерью, я правильно понял? — поинтересовался Петр, бросив короткий, но очень пронзительный взгляд на застывшее Анино лицо.

— Она взяла девочку на воспитание. Удочерила.

— Из роддома?

— Этого я не знаю.

— Почему она взяла больного ребенка? Разве мало здоровых?

— Инвалидов тоже усыновляют, гораздо реже, но все же… Особенно когда это сулит какой-то доход. А Алена получала на содержание девочки очень хорошие деньги… От Элеоноры Григорьевны. По-моему, Новицкая приходилась Полине какой-то дальней родственницей, вот женщина и взяла заботу о больном ребенке: нашла достойную опекуншу, щедро ей заплатила, пристроила словом…

— И что же случилось с Аленой Невинной? Почему она отдала девочку в интернат?

— Она не отдавала — ее забрала Элеонора Георгиевна. После одной некрасивой истории… — Ольга Петровна в раздумье потеребила свой шейный платок, видно, решала, стоит ли посвящать посторонних людей в подробности этой истории, но, увидев умоляющий взгляд Ани, решила рассказать. — Эта женщина, Полина мать, она в магазине работала, техничкой. С восьми утра до пяти вечера, ну и обеденный перерыв, как положено с часу до двух. Днем она прибегала, чтобы самой поесть и Полю накормить. А однажды пораньше пришла… И знаете, что увидела? Как девушку, тогда уже девушку, насилует сосед… То есть, совершает с ней половой акт, а она не сопротивляется, ничего же не понимает, только глаза в потолок таращит… Потом выяснилось, что Полю не он первый использовал, чуть ли не пол улицы в их избу хаживала — дома-то в деревнях не запираются. Девкой она была видной: полной, грудастой, румяной, а что дурочка, это даже хорошо, никому не отказывает. Пришел, повалил, отымел, ушел, и никто не узнает — говорить-то она не может… Один раз сосед даже залетного шоферюгу к Полине привел, за литровку. Когда тот над девушкой орудовал, так называемый сутенер на шухере стоял… Это потом выяснилось, когда Алена участковому все рассказала, и в милиции дело завела…

— Посадили кого?

— Только соседа, остальные отделались легким испугом… — Ольга Петровна выразительно покачала головой, как бы сокрушаясь по поводу несовершенства судебной системы. — Узнав об этой истории, Элеонора Георгиевна тут же Полину забрала.

— И сразу отдала сюда?

— Нет, только спустя пять лет. До этого Поля жила в разных интернатах, но Элеонору Григорьевну они все не устраивали по тем или иным причинам, и ей приходилось переводить опекаемую родственницу в другое место… В конечном итоге, Поля осталась здесь, наш Дом инвалидов показался госпоже Новицкой самым подходящим…

Петр, слушавший бухгалтершу с большим вниманием, кивнул головой. А затем спросил о том, о чем уже давно собиралась спросить Аня:

— Полина когда-нибудь рожала?

— Что? — Ольга Петровна так удивилась, что вместе с бровями ко лбу взметнулся и нос, задравшись совершенно противоестественным образом.

— Девушку насиловали несколько мужчин на протяжении длительного времени, и я сомневаюсь, что они пользовались презервативами… Мне объяснить подробнее?

— Вы думаете, Поля забеременела?

— Почему нет? Организм у нее, судя по всему, здоровый… Зачатие же происходит не в мозгах, а в матке…

— Это, конечно, возможно…

— И она могла родить, ведь так?

— Я сомневаюсь, что Элеонора Георгиевна позволила бы ей рожать… И врачи, думаю, посоветовали бы избавиться от ребенка. Я просто уверена, что Полине, если они и забеременела, сделали аборт! Подумайте сами, зачем целенаправленно плодить уродов? — И она выразительно посмотрела на сидящую в кресле Полину.

Петр тоже впился взглядом в отрешенное лицо женщины, Аня же отвернулась, она не могла видеть ее глаз мертвой рыбы.

— А она не могла родить здорового ребенка? — тихо спросил Петр у Ольги Петровны, но при этом посмотрел на Аню. — Как вы считаете?

— Один шанс на миллион, — не колеблясь, ответила бухгалтерша. — И то, если у Полины не врожденное слабоумие, а приобретенное… Это не медицинский термин, конечно, я не врач, но вы меня, надеюсь, поняли. Я имела ввиду, что если в ее ненормальности виновата не генетика…

— А что?

— Родовая травма, сильный удар по голове, перенесенный в младенчестве менингит, все это может вызвать необратимые изменения мозга. У Поли есть шрам на затылке, еще вывих бедра, значит, роды были довольно тяжелыми…

— То есть она могла…

— Она не могла, — отрезала Ольга Петровна. — Полина не в состоянии родить естественным путем. Ей бы обязательно сделали кесарево, а шрама на животе у нее нет, я знаю это точно, так как однажды вытаскивала ее из ванны — она уснула и чуть не захлебнулась. Если не верите мне, можете побеседовать с главврачом…

В этот напряженный момент дверь распахнулась, и в палату ввалился огромный рыжебородый мужчина в белом халате.

— О чем они должны со мной побеседовать? — пророкотал он, протягивая Петру свою лопатообразную пятерню для рукопожатия. — Карцев Евгений Геннадьевич…

— Адвокат Элеоноры Григорьевны Новицкой, господин Моисеев, — подчеркнуто официально проговорила Ольга Петровна, давая понять, что время задушевных разговоров прошло, — интересуется, могла наша Поля родить?

— А че нет? Баба она здоровая…

— Какая же она здоровая? Если живет в Доме инвалидов?

— У нее внутренние органы работают как часы, нам бы, Ольгунчик, с тобой такие, до ста лет бы дожили… — Он дружески шлепнул бухгалтершу по спине. — И по гинекологической части все тип-топ…

— У нее нет шрама от кесарева…

— Таз широкий, организм сильный, чувствительность слабая, значит, болевой порог низкий, родила — как посрать сходила! — хохотнул доктор, нисколько не заботясь о том, что его грубое словцо покоробило всех троих. — Я когда ординатуру проходил у нас в больнице случай был. Привезли одну такую, типа нашей Полинки, на боли в животе жаловалась… Ну в смысле как жаловалась, гугукала, да на пузо свое пальцем показывала. Решили, что у нее приступ аппендицита, положили на каталку, собрались на обследование везти, да тут битые-ломанные поступили после аварии, мы про нее на время забыли, к ним кинулись. А когда я за ней вернулся, она уже пацана родила. Даже не вскрикнула…

— И что? Здоровый родился мальчик? — спросил Петр.

— Умер он тут же, она его ногами придавила — мозгов-то нет…

— Но Ольга Петровна нам говорила, что таким женщинам делают аборты, даже принудительно, чтобы не плодить уродов…

— Пра-а-а-льно, — протянул доктор, кивая. — Но попробуй за всеми уследи. Не все интернаты, как наш, образцовые, полно таких, где больных обследуют только раз в год. Если женщина тучная, как Полинка, живота может быть не видно до последнего месяца, кому придет в голову, что она залетная? Обычно, конечно, месяце на шестом все же обнаруживается, так их на искусственные роды отправляют, чтоб, как вы сказали, не плодить уродов…

— И много таких случаев? — полюбопытствовал Петр.

— Полно.

— Но я не понимаю, от кого они беременеют…

— Как от кого? От своих братьев инвалидов, — доктор опять хохотнул. — Да если за ними не присматривать, устроят тут Садом и Гоморру, все друг с другом перетрахаются!

— Женщины, подобные Полине, рожают здоровых детей? — задал Петр главный вопрос.

— На моей памяти таких случаев не было. Но мой друг по институту как-то рассказывал, что его соседка инвалидка, у нее недоразвитые верхние конечности, проще, культи вместо рук, и смещенная нижняя челюсть, вышла замуж за дебила. Парень был сильно отсталым, даже не говорил, вот как наша Полинка, но до секса большой охотник. На этой почве и сошлись. В результате она забеременела. Друг мой как прознал об этом (живут через стенку в панельном доме, услышал случайно ее разговор с матерью), тут же побежал к ней, чтобы уговорить сделать аборт. Прочитал целую лекцию, она баба не сильно глупая была, вроде поняла, согласилась с ним, но на следующий день ее и след простыл. Вернулась только через 5 месяцев, когда живот на нос лез. Родила. Мой друг у нее роды принимал…

— И что, у таких родителей родился здоровый ребенок? — не поверил Петр.

— Конечно, нет. Урод-уродом. Руки, как у матери, мозги, как у отца, родительница надеялась, что наоборот будет, но природу, мать нашу, не обманешь! Но история на этом не заканчивается. Вырос киндер-сюрприз этот, повзрослел. Исполнилось ему, то есть ей, девочка это была, шестнадцать. Созрела, значит. Ну и зарулила как-то в лесок с одним пареньком из подъезда. Ему тринадцать, но развитый не по годам, поспорил с дружками, что трахнет идиотку. Трахнул. Через девять месяцев девочка родила. Здорового пацана. Бабка не нарадуется…— Доктор широко улыбнулся, обнажив серые от никотина резцы и золотые коронки на коренных. — Вот такие бывают случаи, господа! Редко, но бывают…

— Ребенок вырастит полноценным? Как вы или я?

— Как мы вряд ли: средне-образовательную восьмилетку закончить сможет, но институт… — Он поцокал языком. — Получать высшее образование, это, батенька, не в пузырьки пукать…

Он еще что-то говорил, перемежая свою речь то медицинскими терминами, то сленгом, а то и матерком, но Аня его больше не слышала. В ушах стоял странный гул, и зычный голос доктора превратился в звук паровозного гудка. Гул нарастал, с каждой минутой становился громче, и Ане уже казалось, что ее засасывает в огромные лопасти взлетающего самолета…

Она покачнулась, судорожно ухватилась за что-то мягкое и теплое.

Издалека раздался знакомый голос:

— Аня, Аня, вам плохо?

Голос был тревожным, даже испуганным, но он, тем не менее, ее успокоил. И заставил невидимый самолет заглушить свои двигатели.

— Аня, сядьте, отдышитесь… Что с вами? — Продолжал тревожиться знакомый голос, а то теплое и мягкое, за что она держалось, прикоснулось к ее лицу. — Доктор, сделайте что-нибудь…

В тот же миг что-то жесткое, шершавое больно ударило ее по лицу. Аня дернулась, ее голова резко ушла назад, в ушах зазвенело, но, удивительное дело — сознание прояснилось. Она уже могла явственно слушать слова, ощущать боль от удара (доктор, судя по всему, надавал ей по щекам), тепло от руки Петра, влагу от слез, и горечь от сознания собственной никчемности…

— Вот видите, — услышала она бодрый голос доктора. — Она уже пришла в себя, а вы «укольчик, укольчик»… Сейчас водички попьет, и все будет тип-топ… Хотите попить?

Аня вцепилась в руку Петра и так резко мотнула головой, что заплетенные в косу волосы больно хлестнули ее по шее.

— Не хотите водички, не надо. Пошлите коньячка хряпнем. У меня есть отличный коньяк «Арарат»…

— Отвезите меня домой, — взмолилась Аня, еще сильнее стискивая Петину ладонь. — Пожалуйста…

Он кивнул, крепко обхватил ее свободной рукой за плечи и успокаивающе проговорил:

— Не волнуйтесь, Анечка, мы уже уходим… — Петр скупо улыбнулся доктору и бухгалтерше. — До свидания, господа. Всего хорошего.

— Вы узнали все, что хотели? — спросил доктор им вдогонку.

— Все, что хотели, — как эхо повторила Аня, первой перешагивая через порог палаты.

По коридору они шли молча, так же безмолвно спускались по лестнице, пересекали фойе. Но стоило им войти в заснеженный парк, как Аня заговорила:

— Можно вас попросить, Петр Алексеевич…

— Да, конечно…

— Никогда мне не напоминайте о ней. Никогда.

— О ком?

— О матери.

— Об Александре Железновой? — переспросил Петр.

Аня строго на него посмотрела и жестко, даже немного зло проговорила:

— Не надо ради меня строить из себя идиота. И вы, и я прекрасно знаем, что моя мать Полина Невинная.

— Вот этого мы и не знаем, — горячо воскликнул Петр. — У нас нет ни одного доказательства!

— Бросьте, Петр Алексеевич! — В ее голосе появились истеричные нотки. — Она моя мать! Эта дебилка, которая ходит под себя, моя мать!

— Я так не думаю, — упрямо проговорил он.

— Час назад вы были уверены… — прошептала Аня, резко отворачиваясь, она не желала показывать ему своих слез, почему-то именно сейчас ей хотелось казаться сильной.

— Час назад я ничего не знал о ее диагнозе! Час назад я не видел ее! — воскликнул Петр и с силой развернул ее к себе. — Аня, поймите, она не может быть вашей матерью…

— Вы разве не слышали историю, что рассказал доктор?

— Слышал, но это байка! Медицинские байка! У дебила не может родиться умственно полноценного ребенка…

— Спасибо вам, конечно, Петр Алексеевич, за комплимент, но с чего вы решили, что я умственно полноценная?

— Господи, что за бред!? — прорычал Петр. — А какая же вы? Вы разве не умеете читать или писать? Вы не понимаете, что хорошо, а что плохо? Или, быть может, ходите под себя?

Она горько улыбнулась и, собрав с ветки горстку снега, приложила к разгоряченным щекам.

— Я не хожу под себя, но я сикалась до двенадцати лет. В школу я пошла восьмилетней, потому что было глуповатой. До третьего класса была худшей ученицей в классе, учительница постоянно говорила, что по мне интернат плачет. Потом я подтянулась, даже окончила школу без троек, даже в техникум поступила, даже год там проучилась, но умнее не стала. Многих вещей я не понимаю, точные науки мне не даются — таблицу умножения, например, я так и не смогла выучить. Я работала во многих местах, но нигде подолгу не задерживалась. У меня нет способностей, зато имеется склонность к депрессиям и суициду… — Аня резко замолчала, втянула носом воздух, тут же с шумом выдохнула, потом очень тихо добавила. — Теперь вы понимаете, что полноценным человеком меня вряд ли назовешь…

Петр открыл было рот, чтобы возразить, и возражений у него было предостаточно, это было видно по его решительно сдвинутым бровям, но Аня не дала ему произнести ни слова.

— Ничего не говорите, — сказала она строго. — Не надо. Просто никогда мне о НЕЙ не напоминайте. Тогда, быть может, я и сама о ней забуду… А теперь пойдемте к машине, я продрогла.

День второй

Елена

Елена нервно поправила волосы, припудрила лицо, похлопала себя по щекам (для появления естественного румянца) и заискивающе улыбнулась своему отражению. Как бы спрашивая у него: «Ну как?». Отражение бесстрастно отвечало: «Кошмар!». Лицо напряженное, глаза напуганные, а рот перекошен, будто у нее зуб болит. Нет, не так должна выглядеть уверенная в себе женщина. Совсем не так!

Тяжкий вздох, вырвавшийся из Лениной груди, прозвучал как приговор: нет, она не уверена в себе. Более того, она как никогда уязвима, беззащитна, растеряна. Она сейчас не Елена Бергман железная леди из Госдумы, нынче она Леночка Паньшина безнадежно влюбленная старая дева!

Напольные часы красного дерева, подаренные ей мэром на День рождения, пробили одиннадцать раз. Значит, до встречи с судьбой остался час. Как много и как мало! Много, потому что этой встречи она ждала двадцати с лишним лет, а мало из-за того, что она к ней так и не готова… Не готова сейчас, не готова была вчера… Особенно вчера… Боже, как испугалась она, когда столкнулась с ним у подъезда. Он что-то говорил, улыбался, пытался обнять, а она вырывалась и твердила, как попугай: «Мне некогда, мне некогда…».

В итоге она отбилась, убежала, скрылась, но не надолго. Днем он настиг ее. Позвонил в офис, чтобы назначить встречу в удобное для нее время, но она малодушно бросила трубку и приказала секретарше больше ее с господином Отрадовым не соединять. Глупо! Разве она не знала, что от Сергея нельзя отмахнуться, невозможно его проигнорировать, он всегда добивается свого. Раньше, по крайней мере, добивался, и если судить по теперешнему его напору, он нисколько не изменился…

… Дверь квартиры громко хлопнула. Тут же послышался радостный собачий лай и веселый мужской голос:

— Что, Дулечка, уже соскучилась?

Алекс! Алекс, черт возьми! Лена в панике заметалась по комнате. Что делать? Куда деться? Как объяснить свое присутствие дома? С утра она врала ему, что на целый день уедет в Подмосковье, и вернется ближе к ночи…

— Лена? — удивленно спросил Алекс, входя в комнату. За ним, дубася себя хвостом по бокам, неслась Дуля. — Ты дома?

— Заскочила на минуту за документами, — как можно спокойнее проговорила Елена, и в доказательство своих слов продемонстрировала мужу папку с бумагами, которую, по счастью, успела схватить со стола.

— А как же твоя поездка?

— Перенесена на другой день, такое бывает… А почему ты приехал? Ты же в это время играешь в теннис?

— О! — Алекс весело сверкнул глазами. — Моя женушка ревнует?

— Да нет, просто я знаю, что ты раб своих привычек, так что твое неурочное появление не сулит хороших новостей. Неужели партнер заболел?

— Нет, Александр Яковлевич здоров … — Алекс ласковым шлепком отогнал Дулю на место, а сам сел в кресло. — К нам приходила милиция, был неприятный разговор, после которого у меня пропало все настроение… Вот сейчас прогуливался, нервы успокаивал…

— Милиция?

— Да, майор Головин Станислав Павлович. Скользкий тип, он мне страшно не понравился.

— Что нужно от нас милиции?

Алекс не ответил, он в задумчивости пожевал нижнюю губу, после чего очень серьезно спросил:

— Леночка, признайся, ты от меня что-то скрываешь?

— Ты не ответил на мой вопрос, Алекс! — возмутилась Елена. — Зачем приходил этот Головин?

Алекс опять проигнорировал реплику жены, он был крайне озабочен, а его нижняя губы стала пунцовой.

— Так ладно, не хочешь говорить, черт с тобой! — раздраженно воскликнула Лена. — Я пошла!

— Это ты убила Элеонору Григорьевну? — взволнованно спросил Алекс, вскакивая с кресла и преграждая Елене путь.

— Что? Что ты сказал?

— Это ты?

— Да как ты смеешь! — задохнулась Елена. — Как ты…

— Лена, скажи правду, — умоляюще прошептал Алекс и попытался обнять жену, но она гневно отшвырнула его руку:

— Что за дичь? Кто тебя надоумил? Твой скользкий мент?

— Ответь мне…

— Никого я не убивала! Господи, какой кошмар!

— А как насчет «Линкольна»? — без перехода спросил он.

— Причем тут «Линкольн»? Что ты привязался к нему?

— Майор Головин сказал мне, что в день, предшествующий смерти Элеоноры Григорьевны, наша машина стояла во дворе ее дома. Есть свидетели.

— Наша? Да мало ли в Москве «Линкольнов»!

— Один из свидетелей запомнил внешность шофера, судя по описанию, это был Миша… — Он свел брови, насупился, как обиженный мальчишка. — Почему ты не сказала мне, что ездила к матери?

— Я не…

— Глупо отпираться! Кто еще мог приехать к Элеоноре Григорьевне на нашей машине, кроме тебя? Я не ездил, потому что не был с ней знаком, да и адреса ее не знал! Дуля, к сожалению, тоже! Уж не Миша ли решил нанести визит вежливости матери своей начальницы? — Алекс сокрушенно покачал головой. — Зачем ты мне врала, что не виделась с ней чуть ли не двадцать пять лет? Почему скрыла от меня визит к ней? Это как-то связано с Отрадовым?

— А он-то тут причем? — нервно рассмеялась Лена.

— Не знаю, — выдохнул он. — Не знаю. Но чувствую, что без этого подлеца тут не обошлось…

— Я ездила к ней, — решительно прервала его Елена. — Ездила. Но Серж тут не при чем. Просто Элеонора Георгиевна попросила меня к ней приехать, сказала, что хочет перед смертью со мной поговорить… Она знала, что скоро умрет…

— И ты поехала?

— Да. Я поддалась минутной слабости, мне стало ее жаль.

— О чем вы говорили?

— Я не говорила с ней. Слабость прошла у дверей ее квартиры. Мне стало ясно, что я не хочу ее видеть, не желаю с ней говорить, и что по-прежнему ее ненавижу.

— Почему ты не рассказала мне об этом?

— Не посчитала нужным, — отрезала Лена — ей хотелось прекратить этот разговор, тем более, время поджимало: напольные часы показывали половину двенадцатого. — Это, в конце концов, мое личное дело.

— Это было твоим личным делом, пока Элеонору Григорьевну не убили, теперь уже нет! — Яростно воскликнул он. — Ты должна была меня предупредить хотя бы потому, что «Линкольн» записан на меня! Я чувствовал себя дураком, когда этот майоришка меня допрашивал, а не знал, что соврать…

— Тебя пока никто не допрашивал, с тобой лишь беседовали, это первое, в следующий раз, когда этот, как ты выразился, майоришка придет, скажи правду и пошли его ко мне, это второе, и третье: впредь общайся с милицией только в присутствии адвоката, чтоб не чувствовать себя дураком!

Елена решительно запахнула пальто, давая понять, что разговор окончен.

— Ты уходишь? — хмуро спросил Алекс.

— Да, я уже опаздываю. До вечера.

— Еще один вопрос, если можно…

— Ну что еще? — устало проговорила Лена.

— Скажи мне, пожалуйста, почему ты не воспользовалась своими связями, и не поспособствовала скорому закрытию дела?

— А что должна была?

— Любой на твоем месте поступил бы именно так.

— Я не любой…

— Тем более! — Он впился взглядом в ее лихорадочно блестящие глаза. — Ведь ты, как никто, можешь пострадать из-за этой кутерьмы с расследованием… Если о смерти твоей матери (которая, если верить твоей официальной биографии, умерла пол века назад) узнают журналисты, они разорвут тебя! Ты рискуешь карьерой! Добрым именем… Почему, Лена?

— А как думаешь ты? — Она сцепила руки на груди, нахмурилась. — У тебя же должна быть своя версия на этот счет?

— Есть, и она мне жутко не нравится…

— Может, понравится мне. Говори.

— Мне кажется, что ты настолько потеряла голову из-за Отрадова, что все остальное перестало тебя волновать. Все, даже карьера политика!

Лена невесело улыбнулась.

— Почему все, что я делаю или не делаю, ты связываешь с Сержем?

— Потому что все, что ты делаешь или не делаешь, с ним связано! — яростно выкрикнул Алекс. — А теперь ответь — я прав?

— Нет, ты не прав! Я не стала давить на следствие только потому, что хочу узнать, кто убил мою мать. Это так естественно, Алекс, не понимаю, почему тебе не пришла в голову именно эта мысль…

Алекс хотел еще что-то спросить, но Лена жестом показала, что больше не намерена с ним разговаривать.

Развернувшись на каблуках, она стремительно направилась к входной двери, впечатывая свое раздражение в начищенный паркет. Алекс стал невыносим! И жизнь с ним перестала быть легкой! С этим надо что-то делать, но… потом… Как говаривала Скарлет: «Об этом я подумаю завтра». А сейчас у нее есть дела поважнее.

Выбежав из дома, Лена нырнула в салон ждущей у подъезда машины, причем, даже не дождалась, когда шофер распахнет перед ней дверь, рванула ручку сама, да так резко, что сломала ноготь на указательном пальце. В другой день расстроилась бы, а сегодня плевать!

— Поехали, Миша, поехали! — прикрикнула она на зазевавшегося водителя. — Чего застыл?

Миша растерянно заморгал — госпожа Бергман ни разу не позволяла себя разговаривать со своими подчиненными в подобном тоне, — но тут же спрятал свое удивление за подобострастной улыбкой, выбросил недокуренную сигарету, завел мотор, вырулил на шоссе.

— Ресторан «Калинка-Малинка». Если можно побыстрее, — отчеканила Елена и вместо того, чтобы по всегдашней своей привычке достать из дипломата бумаги, вынула из сумочки пудреницу.

На этом чудеса не закончились: все дорогу госпожа Бергман приглаживала волосы, поправляла одежду, пудрилась, чем приводила шофера в еще большее замешательство: даже перед пресс-конференциями она так суетливо не прихорашивалась, обычно ей было все равно, насколько хорошо она выглядит.

Когда машина подкатила к помпезно разукрашенному крыльцу ресторана, Елена опять не дождалась, когда ей откроют дверь — выскочила, стоило Михаилу затормозить. Но у дверей приостановилась, сделала три глубоких вздоха, в последний раз поправила прическу, и вошла.

Сергей

Сергей неспешно потягивал свой любимый «Кокур», неотрывно глядя на дверь. Он не хотел пропустить момента, когда Лена появиться в зале. Ему было интересно, екнет ли его сердце при виде ее или нет, раньше, помниться, оно оставалось холодным даже в те минуты, когда милая Леночка, орошая его грудь слезами, клялась ему в вечной любви. Но то было раньше, а теперь он стал старым и сентиментальным, теперь он сам рыдает в финале мелодрам…

Глупо? Быть может, но Сергей не чувствовал себя глупцом, напротив, ему казалось, что только теперь он по настоящему поумнел. Мужчина должен уметь сочувствовать, сопереживать, жалеть, в этом его настоящая сила, в этом его мудрость. Пойми он это сорок лет назад, все в его жизнь было бы по-другому… Но в свои тридцать он был глупым самонадеянным павлином, вертопрахом, пустышкой. Спустя десятилетие стал циничным, непримиримым, злым, он мстил всему миру (особенно слабой его половине) за то, что женщина, которую он любил больше жизни, так и не стала его женой. Он не понимал очевидных вещей, таких, например, что мир не виноват в том, что он несчастен… Дураком был, ладно хоть под старость поумнел, не так обидно: как говаривал один из героев его любимого Ремарка: «Не стыдно родиться глупцом, стыдно им умереть».

Сергей залпом допил плескавшееся на дне фужера вино, повернулся, чтобы подозвать официанта, но так и застыл с поднятой рукой.

Сердце затрепетало, подпрыгнуло к горлу и ухнуло куда-то в желудок.

По проходу шла Лена. Та самая Лена, которая клялась ему в вечной любви, орошая его грудь слезами. Нисколько не изменилась, не смотря на седину в волосах и сеточку разбегающихся к вискам морщин: те же широко распахнутые восторженные глаза, тот же полудетский румянец, та же обезоруживающая улыбка…

Она была безумно хорошая: женственная, грациозна, стройна.

Боже, каким он был дураком!

— Здравствуй, Сережа, — тихо сказала Лена, останавливаясь у стола. — Ты нисколько не изменился. Даже вино предпочитаешь все тоже…

— А ты изменилась… Похорошела… — Он поспешно встал, запоздало сообразив, что допустил бестактность — остался сидеть, когда дама стоит. — Присаживайся…

Она устроилась за столом, взяла в руки меню (кисти ее были тонкими, пальцы изящными, на безымянном поблескивал скромный платиновый ободок — обручальное кольцо), очень детально его изучила, но заказала только пятьдесят граммов коньяка. Сергей терпеливо ждал, когда она проштудирует список блюд, он понимал, что она всего лишь тянет время — ей необходима была пауза, чтобы выбрать линию поведения, но когда официант отошел, а она так и не подняла глаз, он перегнулся через стол, приблизил свое лицо к ее лицу и тихо сказал:

— Я рад, что ты все же согласилась со мной встретиться.

Она оторвалась от созерцания фарфоровой тарелки, подняла глаза, прямо посмотрела в его лицо и небрежно обронила:

— Ты так настаивал, я, правда, не понимаю зачем…

— Если бы я сказал, что просто хотел тебя увидеть, ты бы поверила?

— Нет, — не медля ни секунды, ответила она. — Я уже не та наивная дурочка, что была раньше…

— Ты никогда не была дурочкой. А твоя наивность мне всегда нравилась.

— Это было заметно, — сухо сказала она. — Ты с большим удовольствием ее воспользовался.

Сергей остро на нее посмотрел. Изменилась, однако, милашка Леночка, даром, что выглядит все той же девчонкой. Стала тверже, увереннее, агрессивнее. И Сергею эти метаморфозы понравились — ему всегда казалось, что Лене не хватало именно этих качеств. Если б она была такой, когда они встретились, он ни за что не отпустил бы ее…

— Я тебе ничего не обещал, надеюсь, ты это помнишь…

— Да, черт возьми, я помню! К сожалению, Сережа, я многого не могу забыть! В этом и проблема!

— Ты ненавидишь меня?

— Тебя? — Она задумчиво покачала головой. — Нет… Я тебя даже ни в чем не виню… Как там у Пушкина «… Вы были правы предо мной, я благодарна всей душой…». Я виню себя… А ненавижу ЕЕ…

— Лину?

— Если бы не она… — Лена замолчала, сжав губы в ниточку.

— Если бы не она, все бы было еще хуже… Для тебя. Мы бы все равно расстались, но ты страдала бы гораздо дольше…

— Что ты знаешь о моих страданиях?

— Ничего, но могу догадываться… — мягко сказал он, протягивая руку через стол и накрывая своими теплыми пальцами ее ледяную ладонь. — Не надо ЕЕ ненавидеть. Лина не заслуживает ненависти. Она была хорошим человеком, просто ее никто не понимал…

— Ты ее защищаешь? — Ахнула Лена, выдергивая свою руку из его пальцев. — После всего того, что она сделала!? Ты из-за нее лишился положения, репутации, свободы, наконец! Она тебе всю жизнь искалечила…

— Искалечила, — согласился Сергей. — Но не тем, что поспособствовала моему преступлению…

— Я не понимаю.

— Я сейчас объясню, только ты постарайся выслушать до конца… История длинная… — Он покашлял в кулак, глотнул вина, улыбнулся. — В некотором царстве, в некотором государстве… Именно так начинаются сказки. Наша не исключение. Итак. В Российском царстве-государстве жила-была молодой князь Шаховской…

— Сережа, только не это! — воскликнула Лена. — Избавь меня от этой истории! Я тысячу раз ее слышала! Твой папенька встретил Линину маменьку, они поженились, у них родилась дочка, потом маменьку убили красноармейцы, папенька женился вторично и на свет появился ты. Все! Давай дальше!

Сергей сокрушенно вздохнул. Как пошло звучала история их семьи, в вольном изложении Елены. Разве можно описать жизнь человека несколькими сухими предложениями? А жизнь двух людей? А целого клана? Встретились, поженились, родили, убили… Это же не план-схема, не конспект, это большая глава из огромной книги жизни, которую потомкам не грех перечитать, желательно вместе с предками… Он, например, раньше очень любил поговорить с отцом о прошлом, ему нравилось слушать его воспоминания о давно минувших днях, нравилось радоваться вместе с ним, и горевать, надеяться, и разочаровываться, любить и ненавидеть, это не только сближало, но и помогало многое понять… Многое, но не все. Например, Сергей так и не смог уразуметь, почему юноша из знатнейшей княжеской семьи, воспитанный в патриархальных традициях, умница, богач, плейбой стал идейным социалистом, а в последствии ярым борцом с контрреволюцией.

До двадцати четырех лет Сережин отец Георгий Шаховской ничем не отличался от своих товарищей, таких же знатных богатых повес: он был беспечен, весел, романтичен, именно в такого милого раздолбая влюбилась юная Ксения Анненкова. Вскоре они поженились. Это был удачный брак — у них было много общего: воспитание, положение, благосостояние, мало того, у того и другого один из предков «засветился» на Сенатской площади, во время Восстания Декабристов. Но их семейная идиллия была не долгой. После двух лет безоблачного счастья Ксения поняла, что у нее есть серьезная соперница. Но не какая-то там мадмуазель Фифи из оперетки, у которой ее супруг частенько пропадал ночами, не госпожа Аделаида, полоумная поэтесса, засыпающая Жору страстными письмами, даже не дочь министра сельского хозяйства Леночка, с которой ее муж постоянно флиртовал, у Ксении была соперница посерьезнее, и имя ей было — Революция. Нет, ее супруг не состоял в партии, не участвовал в восстаниях и терактах, не держал подпольную типографию, он был пассивным социалистом: читал Маркса, мечтал о свержении самодержавия и был уверен в том, что только революция поможет России стать великой державой.

Не стоит говорить, что когда она все же свершилась, Георгий стал одним из первых, принявший новую власть советов. В то время, когда его родственники бежали из страны, спасаясь от красного террора, Георгий Шаховской не просто остался, он вступил в партию и занял высокий пост в Наркомате иностранных дел.

А как же Ксения? А Ксения, вместе со стариками родителями и годовалой дочкой решилась уехать из страны без мужа. Георгий не возражал. Ему было не до них: строить новое государство было гораздо интереснее, чем кормить малютку кашкой и утирать слезы жене.

Но до Швейцарии, где они Анненковы намеревались осесть, беженцы так и не добрались. Они даже не успели покинуть Подмосковье. В родовом имении, куда они отправились перед отъездом, чтобы поклониться могилам предков, на них напали пятеро в дым пьяных солдат Народной армии. Сначала они слегка побили «проклятых буржуев», связали, обыскали, потом перевернули весь дом, надеясь отыскать тайник с золотом и фамильными драгоценностями (гробницу вскрыть им в голову не пришло), когда же оказалось, что самое ценное, что есть в доме, так это мраморные перила, мародеры сильно осерчали. И решили воспользоваться хотя бы молодой княжной.

Ксению изнасиловали все пятеро, а потом сбросили со второго этажа. Стариков убили до этого, чтобы не мешали своими воплями получать удовольствие. Не тронули только годовалую Линочку, то ли пожалели, то ли решили, что сама умрет от голода.

К счастью, малышку нашли на следующий день. Один деревенский пьяница, забредший в барскую усадьбу, дабы скрыться в ней от гнева жены, услышал детский плач, вошел в дом и обнаружил надрывающуюся от голода девчушку, лежащую в куче одеял на полу в соседстве с засиженными мухами трупами.

Спустя три дня Лину вернули отцу.

Георгий понимал, что вырастить девочку в одиночку он не сможет — на это у него просто нет времени, по этому он быстро женился, взяв в жены первую попавшуюся женщину, ее оказалась Серафима Отрадова, его секретарша. Надо сказать, что отец не прогадал, потому что Сима была не только хозяйственной, преданной женой, но и любящей матерью приемной дочери. Более того, она согласилась повременить с рождением своего ребенка до тех пор, пока девочка не подрастет — Георгий боялся, как бы Линочку не обделили вниманием и заботой… И повременила (угробив абортами свое здоровье), по этому Сергей родила поздно, почти в тридцать семь лет.

Тогда Элеоноре исполнилось четырнадцать.

— Ты родился, когда Элеоноре исполнилось четырнадцать? — спросила Лена, будто прочитав мысли Сергея.

Он не ответил, посчитав вопрос риторическим, но задал свой:

— Какое твое самое первое воспоминание?

— Как я порезала ногу стекляшкой, и как из раны хлестала кровь… Мне тогда было три, и я впервые по-настоящему испугалась…

— А, знаешь, какое мое? Как я увидел ангела…

— Тебя водили в церковь? — не поняла Лена.

— Нет, ангел спустился ко мне… — Сергей устремил свой взгляд вдаль, глаза его увлажнились. — Он присел на мою кровать, поцеловал меня в лоб… Ангела звали Элеонора…

— Ты говоришь о сестре?

— Это я после узнал, что она моя сестра… Вернее, мне сразу сказали, но я не верил. Лет до восьми не верил… — Голос его дрогнул. — Она была необыкновенно красива, нежна… Это потом она стала жесткой, непоколебимой, а в семнадцать походила на ангела…

— Она говорила, что в семнадцать была толстой и неуклюжей, — почему-то раздраженно проговорила Лена.

— Нет, толстой она никогда не была, скорее упитанной, фигуристой, это потом, выбрав имидж роковой стервы Лина истязала себя диетами, а в юности любила покушать… А какой она была смешливой! Постоянно хохотала, и на щеках у нее появлялись милые ямочки… За них ее Глеб Антонов и полюбил.

— Глеб, это ее первый муж?

— Да, она выскочила за него замуж в семнадцать. Он был гораздо старше ее, лет, кажется, на двадцать, имел какую-то высокую должность, был богат, вот она и пошла за него… Они прожили года три, разошлись без скандала, потом долгое время дружили… — Сергей облизнул губы. — Ты, наверное, недоумеваешь, к чему я тебе это рассказываю…

— Да, мне не понятно, какое отношение…

— Я любил ее, Лена!

— Кого? — переспросила она.

— Лиину, свою сестру.

— Это понятно. Я тоже Эдика в свое время обожала…

— Я любил ее не как сестру, а как женщину! — сипло выдохнул Сергей — ком в горле мешал говорить нормально. — С детства! Я так радовался, когда она ушла от мужа. И мечтал, что она вернется в наш дом… Она не вернулась. А через пару лет опять пошла под венец. Супруг ее был известным Ленинградским хирургом — Лина выбирала себе в спутники жизни только успешных мужчин — он погиб в первый год войны: госпиталь, в котором он работал, разбомбили немцы… Она осталась одна в блокадном Ленинграде… Бедная, что ей пришлось пережить! Когда ее в сорок третьем вывезли из города, и переправили в Москву, она была чуть живой. Я даже не узнал ее. Помню, вносят в квартиру старушку, изможденную, лысую, с ввалившимися глазами, а я понять не могу, почему отец ее дочкой называет… Она долго выздоравливала. Я ухаживал за ней. Подносил судно, мыл ее, менял бинты (у нее все тело было в фурункулах), в голову какую-то траву втирал, чтобы волосы, вылезшие от нехватки витаминов, опять отросли… Она гнала меня, говорила, что мне должно быть противно прикасаться к такой уродине. Она не знала, что я ее любил! Мне было все равно, красивая она или страшная, вернее, даже лысая и худая Лина была для меня самой прекрасной женщиной на свете… Мне было тринадцать, ей двадцать семь. Она относилась ко мне, как к младшему брату, я к ней, как к своей любимой и единственной…

Сергей замолчал, он не мог больше говорить, ком в горле стал таким огромным, что слова не могли прорваться через него — только всхлипы. Лена подала ему фужер с вином, заставила выпить. Немного полегчало: то ли от «Кокура», то ли от ее ласкового прикосновения.

Посидев немного с закрытыми глазами, Сергей продолжил.

— Я знаю, это противоестественно, любить сестру. Но я ничего не мог с собой поделать. Мы не росли вместе: когда я стал себя осознавать, она уже переехала к мужу, может, по этому я не воспринимал ее, как близкую родственницу… — Он глотнул еще вина, и на сей раз не для того, чтобы прочистить горло, просто захотелось ощутить во рту знакомую сладость вина: значит, начал успокаиваться. — Я выходил ее. И она опять ускользнула. Выскочила замуж сразу после войны. За генерала Новицкого. Родила сына. И опять ее замужество не продлилось долго — генерал застрелился, когда на него завели дело, не хотел жить с клеймом «враг народа» и подставлять свою семью… Лина очень страдала!

— По этому через год вышла замуж? — с сарказмом проговорила Лена.

— Она не могла без мужчин, уж такая она… Тем более, одна с ребенком на руках, жить не на что… Родители наши к тому времени умерли: мама от рака матки, отец от горя — его арестовали, осудили, сослали, на этапе он и скончался. Я был еще слишком юн, чтоб ей помочь, да и не приняла бы она помощи от младшего брата… Лина вышла замуж за твоего отца академика. И приняла тебя, грудную, как моя мать когда-то приняла ее… Она очень тебя любила!

— Я тоже так по началу думала. До тех пор, пока она не разрушила наши с тобой отношения! Теперь я понимаю, что она никогда меня не любила, просто ей нравилось строить из себя благородную женщину…

— Нет, ты не права, Лина обожала тебя. Даже больше, чем Эдика, потому что ты в чем-то повторила ее судьбу.

— Давай не будем спорить, — отрезала Лена, — рассказывай дальше. Я, правда, до сих пор не понимаю, каким образом твой рассказ может оправдать Элеонору…

— Сейчас поймешь, — заверил он. — Это случилось в пятьдесят восьмом. Мне двадцать девять, ей сорок три, я только перевелся с Дальнего Востока, где служил, в Москву. Я давно ее не видел, думал — разлюбил. Пришел к ней с визитом вежливости, увидел, обнял, понял — люблю, как прежде. Терзался ужасно. Начал пить. Трахал все, что в юбке. Не помогало. И в один из вечеров, когда мы сидели с ней за самоваром (я часто ночевал у вас), не выдержал. Во всем признался!

— И что она?

— Вышвырнула меня за порог… Но ты же знаешь, от меня не так просто отделаться. Я полгода за ней ходил, как собачонка, предугадывал все ее желания, заваливал цветами, мало того, совсем перестал пить и трахаться, чтоб поняла в искренности моих чувств. Я добился своего — она ответила мне взаимностью.

— Вы стали любовниками? — пришла в ужас Лена.

— Да, в полном смысле этого слова. То есть, не сексуальными партнерами, а именно любовниками, от слова «любовь»… Мы уезжали вдвоем на выходные, ставили палатку на берегу реки, сидели, обнявшись у костра, говорили обо всем и не о чем, занимались любовью… Иногда мы срывались в Питер, чтобы погулять по городу, не от кого не скрываясь, мы любили целоваться на Аничковом мосту, зная, что здесь нас вряд ли увидит кто-то из знакомых… Лине было трудно исчезать вот так, на несколько дней: у нее были дети, муж, но она изыскивала возможность — она полюбила меня так же страстно, как я любил ее…

— Господи, какая наивность! — зло выплюнула Елена. — Она всем своим мужикам давала понять, что они самые лучшие и неповторимые!

— Она любила меня, — твердо сказал Сергей. — Потому что решилась родить от меня ребенка.

— Что? — Переспросила Лена, она не поверила своим ушам. — Что ты сказал?

— Лина забеременела — не специально, так получилось — и приняла решение оставить ребенка. Подарить мне частичку себя, а себе взять частичку меня. Она не побоялась. Она знала, что ребенок может родиться ненормальным (мы же единокровные брат с сестрой), но надеялась на чудо. Как она говорила, дитя любви не может быть уродом. Она ошиблась! В пятьдесят девятом, летом, когда вы с Эдиком уехали на все лето в Коктебель, а твой отец улетел за границу, Лина родила дочь Полину. — Сергей сжал губы так, что они побелели, резко разомкнул их и добавил. — Поля родилась ненормальной. Это стало ясно сразу, как только она появилась на свет. У девочки была огромная голова, пустой взгляд, замедленная реакция, но Лина не хотела верить в то, что ее дочь идиотка, она надеялась, что у ребенка просто небольшое отставание в развитии и крупный череп… Но обследование показало, что наш ребенок олигофрен. Генетический урод. Вместо плода любви, получился плод инцеста…

— Что стало с девочкой?

— Она умерла, — тихо ответил Сергей.

— От чего?

— Я не знаю. Просто в один из дней, когда я приехал к Лине (она тогда скрывалась на нашей даче под Рязанью), она мне сказала, что Поля умерла. Больше ничего. В то время она больше молчала и плакала, чем говорила… На следующий день мы вернулись в Москву.

— Что же было дальше?

— Мы расстались. Нет не так… Она прогнала меня. И на сей раз я не смог сделать. Я пытался уговорить ее вернуться ко мне, то бушевал, то плакал, один раз пригрозил, что повешусь, если она не изменит своего решения. Но она неизменно выгоняла меня… Тогда я решил уехать обратно на Дальний Восток , я звал ее с собой, мы могли бы жить там, как муж и жена, никому не говоря о том, что мы брат с сестрой, а детей можно было не заводить, я и на это был готов… И, знаешь, она согласилась. На мгновение. Я видел по ее глазам, что она хочет этого так же сильно, как и я… — Сергей сжал пальцами виски. — Но она не поддалась искушению. Сказала, мы прокляты богом, по этому не можем быть вместе… Я понял ее, и больше никогда не пытался вернуть.

— Потом ты уехал на Дальний Восток?

— Да, и вернулся в Москву только в семьдесят девятом, когда вышел в отставку.

— Ты по-прежнему ее любил?

— Моя любовь к Лине — это не чувство, это крест, который я нес всю жизнь. Именно по этому, я сказал тебе, что она ее искалечила. У меня нет семьи, детей, мне некому оставить свои капиталы, и все это потому, что всю жизнь любил ее одну, а жениться без любви считал нечестным… — Он извиняющее улыбнулся. — Так что с тобой у нас ничего бы не вышло. Даже если бы меня не посадили. Ты мне очень нравилась, не буду скрывать, и я очень хотел тебя полюбить, но у меня не получалось… Именно по этому Лина так старалась разлучить нас. Не потому, что ревновала, не потому, что самодурка, вернее, не только по этому, главное — она знала, что я не смогу дать тебе того, о чем ты мечтала и чего на самом деле заслуживаешь…

— Но зачем было тебя сажать? Она же могла просто тебя попросить…

— Она умоляла меня оставить тебя в покое. Но тут я заупрямился. Впервые она зависела от меня, мне это нравилось. Я хотел отыграться за все жизнь! Решил показать, что плюю на нее, и чихать хотел на ее просьбы… Лине ничего не оставалось, как толкнуть в мои объятия свою приятельницу, а потом нашептать об этом ее мужу… И одному богу известно, чего ей стоило решиться на это, ведь она понимала, что ты ей этого не простишь… — Он тяжело вздохнул. — Я отсидел срок за нанесение тяжких телесных повреждений человеку. Семь лет! Но все это время я терзался не из-за того, что до полусмерти избил не в чем не повинного мужика, я казнил себя за то, что из-за своей глупости и мстительности я разбил любовь матери и дочери… Прости меня, Лена. За это, и за то, что так долго не решался обо всем тебе рассказать.

По щекам Лены катились крупные слезы, но она не замечала их. Как не замечала вопросительно-участливых взглядов официантов, и протянутого Сергеем платка.

Когда слезы залили ей воротник, Лена отмерла — оттолкнула Сережину руку и хрипло спросила:

— И зачем ты рассказал об этом сейчас? Когда мама умерла, и уже ничего нельзя изменить?

— Она попросила меня.

— Она?

— Твоя мать. — Он всучил-таки Лене платок, после чего пояснил. — Мы переписывались с ней все эти годы. Вернее, обменивались открытками с Днем рождения. Раз в год я получал от нее кусок картона, на одной стороне которого были цветы, неизменно лилии (она обожала их), а на другой несколько предложений: пока жива, более-менее здорова, все хорошо. Я пытался завести с ней более частую переписку, но мои длинные письма оставались без ответов. Я принял ее условия, и стал слать ей открытки с такой же периодичностью — раз в год… Представь мое удивление, когда я обнаружив в своем абонентском ящике внеочередное ее послание. Она написала, что скоро умрет, и что перед смертью хотела бы поговорить со мной, так как хочет сообщить мне нечто важное. Лина звала меня в Москву, просила поторопиться. В самом конце послания имелась приписка: «Если приедешь поздно, и я буду уже мертва, пожалуйста, поговори с моей дочерью, расскажи ей всю правду».

Лена зажмурилась, будто солнечный свет, проникающий в зал через большие окна, слепил ее, потом чуть слышно сказала:

— Ты приехал поздно…

— Да, меня задержали дела, и не смог вылететь тут же… Когда я оказался в Москве, Лина уже была мертва…

— А мама… мама так ждала тебя, — запнувшись, проговорила Лена.

— Откуда ты знаешь?

— За день до смерти она позвонила мне. Сказала, что скоро умрет, и что перед смертью хочет рассказать мне нечто важное… Я накричала на нее, велела катиться к черту и не строить из себя кающуюся Марию Магдалину… Она ответила, что не собирается каяться, и вымаливать у меня прощения, просто ей необходимо открыть мне какую-то тайну, чтобы, как она сказала, тайна не ушла с ней в могилу.

— И ты поехала к ней?

— Да. Но разговора не получилось. Она пыталась мне что-то рассказать, но я вышла из себя сразу, как только она назвала твое имя… Я не хотела говорить с НЕЙ о ТЕБЕ. Тогда она мне и сказала, что ты должен со дня на день приехать в Москву. Что ждет тебя вторые сутки, а ты все не едешь…

— Она открыла тебе тайну, о которой упоминала?

— Нет, только намекнула… Она сказала… Сказала… — Лена неожиданно замолкла, беззвучно открывая и закрывая рот, как рыба выброшенная из воды.

Сергей непонимающе смотрел на нее, ожидая окончания фразы, но так и не дождался.

— Леночка, тебе плохо? — спросил он участливо.

— Алекс, — выдохнула Лена, глядя по верх его головы. — Алекс, я…

Тогда Сергей обернулся.

За его спиной стоял импозантный господин с тонкими усиками над капризной губой. Был он строен, хорош собой, ухожен, на него приятно было смотреть, единственное, что портило его внешность, так это взгляд: колючий, негодующий.

— Лена, кто это? — недоуменно спросил Сергей, привстав со стула.

— Я ее муж, — отчеканил красавец и, развернувшись на каблуках, кинулся к выходу. Лена бросилась за ним следом.

Анна

Аня лежала на кровати лицом вниз, раскинув руки и ноги, свесив голову через край, и хрипло стонала. Ей было непереносимо плохо: кости ныли, перед глазами плавали радужные круги, черепная коробка трещала, будто вместо мозгов в нее поместили непомерно большой кусок цемента, еще было ощущение, что такой же кусок (а то и больше) был в желудке — короче говоря, Аня впервые в жизни страдала с похмелья.

Приподняв тяжелую голову, проморгавшись, чтобы разогнать разноцветные круги, упорно мельтешащие перед ее лицом, Аня перевернулась на спину. Испустив протяжный вой, села. Комнату поплыла перед глазами, ком в желудке воспарил, поднявшись к самому горлу. Аня вскочила с кровати и, не обращая внимания на головокружение, понеслась в туалет: исторгать из себя алкоголь вперемешку с желчью, а по-простому «дразнить барана».

Когда процесс был успешно завершен, Аня вернулась в комнату. Устало опустилась на кровать. Икнула. Боже, она и не предполагала, что похмелье, такое кошмарное состояние! Знала бы, ни за что не купила бы растреклятую бутылку «Мартини»…

Стоило подумать о выпитом вчерашним вечером вермуте, как тошнота опять подступила к горлу. Схватив с тумбочки приготовленную для поливки фикуса воду, Аня залпом ее выпила. Вроде, полегчало, но не сильно, по этому она прилегла, надеясь, что в лежачем положении желудок перестанет бунтовать.

Н-да, нахрюкалась она вчера! И не мудрено — высосала целую поллитровку вина… Как только влезло! За всю свою жизнь она не выпивала больше фужера шампанского, а тут целую бутылку уговорила. «Мартини» ей не понравился абсолютно — сладкая бурда, пахнущая лекарствами, но Аня стоически опрокидывала в себя рюмку за рюмкой, ведь главное было не насладиться процессом, а опьянеть, забыться…

Когда Петр привез ее из Васильковска, и Аня распрощалась с ним у подъезда, первое, что она сделала, так это разрыдалась прямо на лестничной клетке. Потом поднялась к себе в квартиру, легла на кровать и дала приказ организму — умри. Организм приказа не послушался: и сердце, и мозг, и печень с почками, работали прекрасно. Тогда Аня открыла бабусину аптечку, в надежде найти в ней горы лекарств, с помощью которых можно погрузиться в долгий, переходящий в вечный сон, но в аптечке оказалась лишь жалкая пачка активированного угля. Отшвырнув ее, Аня взяла в руки пояс от халата (того самого, с прорехой), привязала его к гардине, дернула. Гардина свалилась ей на голову, больно долбанув по глупой башке. На темени тут же вздулась огромная шишка, зато в голове прояснилось: Аня приняла решение закончить на сегодня суицидальные эксперименты и подумать, как пережить этот день. Ответ пришел незамедлительно: напиться и забыться…

Что она и сделала! Вылакала бутыль вермута почти без закуски (паршивенький бутерброд с колбасой не в счет), тут же осоловела, свалилась на кровать и отключилась. И никаких душераздирающих переживаний и кошмарных снов! Хорошее средство алкоголь, одно плохо — она им больше никогда не воспользуется, потому что даже вид красивой бутылки (вот она, родимая, валяется у ножки кровати) вызывает такое отвращение, что хоть опять беги «барана дразнить».

Аня сползла с кровати, подошла к зеркалу, взглянула на свое отражение. Ужаснулась. Так кошмарно она ни разу в жизни не выглядела, даже когда болела свинкой. Рожа опухшая, под глазами синюшные мешки, волосы дыбом (в спутанных прядях застряла обглоданная хлебная корка — вчерашняя закусь), на щеках алые пятна. Не женщина — Франкенштейн!

Налюбовавшись на свое отражение, Аня от зеркала отошла. Опять бухнулась на кровать. Задумалась. Время: десять утра, впереди целый день, планов никаких, а заняться чем-то надо, потому что если она сейчас останется валять в кровати, то депрессия одолеет ее окончательно.

Что же придумать, чтобы отвлечь себя от горьких дум? Почитать? Повязать? Прибраться? Все не то… Сходить в кино? В парк? В «Мавзолей», наконец? Она не была там с раннего детства… Представив лежащего в гробу Ильича, Аня передернулась. Смотреть еще на одного мертвеца что-то не хотелось, тащиться на Красную площадь тоже — далеко, к тому же там много милиционеров, а ее с такой рожей каждый второй будет останавливать для проверки документов.

Может, в парикмахерскую? Она давно собиралась состричь обсеченные концы. Обычно она делала это сама, не обращаясь за помощью к профессионалам — денег жалела, но сейчас у нее есть три тысячи долларов, так почему бы ни сходить в салон? Она даже знала в какой — в салон «Леди Икс». Она заприметила его, когда носилась по магазинам, тряся халявными баксами — ей очень понравилась вывеска: черная с золотым, украшенная портретом красотки в полумаске.

Наскоро умывшись, причесавшись, одевшись, сунув в сумку бабусину книжку (в метро почитать), Аня выбежала из квартиры. В кармане лежало двести рублей на стрижку, в лифчике три тысячи долларов — решила по дороге положить их в банк, чтоб не думалось.

На площадке между первым и вторым этажом ее перехватила старуха из шестьдесят второй квартиры.

— Нюрка, а я к тебе! — сообщила бабка, преграждая Ане путь. — Хорошо, что тут встретились, а то мне подниматься тяжело…

— Вам соли или спичек? — поинтересовалась Аня, она была уверена, что старуха собиралась взять у нее в долг какую-нибудь ерунду: в ее родной коммуналке соседи постоянно друг у друга что-то занимали.

— На кой мне соль? — недовольно буркнула та. — Что у меня своей нету? Я к тебе по делу…

Аня мысленно застонала, и приготовилась выслушать какую-нибудь просьбу, она знала — коль одинокая пенсионерка заговорила с тобой о деле, значит, хочет «развести» тебя на помощь себе. Интересно, что понадобилось этой?

— Слышала, у нас сараи вскрыли? — деловито осведомилась бабка, выуживая из кармана сложенный вчетверо лист.

— Нет.

— Я так и думала, — она кивнула обвязанной платком головой. — Вот я тебе сообщаю. Все семь сараев вскрыли, еще вчерашней ночью…

— Что-то украли?

— Что-то украли, — поддакнула она. — Например, у меня стыбзили коробку с елочными игрушками. А еще банку с огурцами…

— Какая жалость, — выдавила из себя Аня.

Бабка кивнула головой, соглашаясь с тем, что потеря огурцов и битых игрушек (небитые обычно хранятся дома на антресолях) большая потеря. Потом развернула свою бумаженцию и подсунула девушке под нос.

— Что это? — спросила Аня, разглядев на ней надписи, сделанные чьей-то нетвердой рукой.

— Список украденного. Мы, пострадавшие, составили. Для милиции.

— А мне с ним что делать? — растерянно спросила Аня, пробежав глазами по списку. Чего в нем только не было: и соленья, и варенья, и строй инструменты, и игрушки, и книги, имелось даже колесо от велосипеда «Салют». Одно не понятно: зачем ворам весь этой хлам понадобился?

— Иди осмотри свой сарай, глянь, что пропало… — Бабка выудила из кармана шариковую ручку. — И впиши… Потом список в милицию отнесешь.

— Я не знаю, что хранила в сарае Элеонора Георгиевна, но моего там нет ничего, так что осматривать его мне не за чем.

— Ну… — Старуха, которую, как выяснилось из списка, звали Серафима Андреевна, выпятила морщинистую губу и обиженно пробормотала. — Могла бы тогда просто помочь старикам… По-соседски. А то нести, понимаешь, некому…

Аня собралась, было, согласиться, даже не смотря на то, что ей совершенно не хотелось тащиться в милицию, но в последний момент передумала. Хватит, прошли те времена, когда на ней ездили все, кому не лень (не лень было всем девятнадцати обитателям коммуналки, включая соседского кота Пафнутия — какашки за ним убирала только Аня), теперь она начала новую жизнь, а это значит, что от привычки беспрекословно выполнять чьи-то просьбы надо избавляться.

— Ну так что? — нетерпеливо спросила бабка. — Сбегаешь, по-молодецки?

Собрав волю в кулак, Аня твердо проговорила:

— Извините, Серафима Андреевна, мне некогда.

— Дэк недалеко это… Минут десять… — Бабка заискивающе улыбнулась. — Сгоняй, а?

— Мне некогда, извините.

Серафима Андреевна недовольно запыхтела, но больше уговаривать не стала, наверное, поняла, что бесполезно.

— Ну ладно, некогда так некогда, — смиренно проговорила она, пряча список в бездонный карман халата. — Тогда принеси мне из магазина топленого молока к обеду. Это-то ты можешь сделать?

— Это могу, — радостно согласилась Аня: ей все же было немного не по себе оттого, что она отказала пожилому человеку.

— Вот и ладно… Кстати, можешь называть меня тетей Симой.

Аня собралась ответить, что бабка, если ей так нравится коверкать имена, может величать ее «Нюркой», но тут входная дверь распахнулась, и в подъезд ввалился чертыхающийся молодой человек.

— Чьи там собаки? — истерично завопил он, узрев стоящих на площадке Аню с тетей Симой. — Они меня чуть не покусали!

— Ничейные, — ответила Аня. — И они не кусаются.

— Как же! Зубами клацали, будто сожрать меня хотели! — воскликнул парень, начав подъем по лестнице.

— Вы к кому? — проявила бдительность старуха.

— К кому надо, — не любезно буркнул тот, очевидно, не мог простить жильцам дома, что они развели в своем дворе таких злющих псин.

— Я щас милицию вызову, — рыкнула тетя Сима и, глядя на Аню, добавила. —Ходют тут всякие, а потом дома на воздух взлетают! — Она ткнула крючковатым пальцем в объемную сумку, которую парень нес в руке. — Вон и бомба у него есть.

Парень закатил глаза, беззвучно выругался, но путь свой продолжил, то есть двинулся прямо на тетю Симу, которая застыла на площадке, подобно памятнику защитнику отечества — только автомата не хватало.

— Не пущу! — предостерегла бабка, расправив плечи. — Пока не скажет, к кому идет, не пущу…

— В семидесятую квартиру, — гаркнул парень, потеряв терпение. — К гражданке Железновой.

Тетя Сима вопросительно уставилась на Аню:

— Ты его знаешь?

— Я посыльный, — устало проговорил парень. — Должен доставить в семидесятую квартиру вот это… — С этими словами он выудил из своей сумки довольно крупный сверток, перевязанный красивым бантом, протянул его Ане. — Как я понимаю, это вы гражданка Железнова?

— Она, — поддакнула тетя Сима, внимательно разглядывая посылку через двойные стекла своих парных очков. — Что там?

— Понятия не имею.

— А от кого?

— Не знаю, — процедил парень. Затем протянул Ане блокнот и ручке. — Распишитесь.

Она поставила в квитанции свою роспись, и он удалился.

Когда за парнем захлопнулась входная дверь, тетя Сима подскочила к Ане.

— Не открывай, — зашептала бабка, косо глядя на посылку. — Вдруг там бомба.

— Да бросьте вы! — засмеялась Аня, сдирая с нее оберточную бумагу.

— Послушай хотя бы, не тикает ли…

Но Аня уже развернула посылку. Оказалось, что под блестящей бумагой скрывалась роскошная коробка шоколада.

— Ух ты! — восхитилась бабка. — Красотища какая!

Аня кивнула головой — коробка действительно была настоящим произведением искусства: высокая, золоченая, похожая на ларец. Если бы на крышке не были нарисованы шоколадные трюфели, можно было бы подумать, что это шкатулка для драгоценностей.

— От кого это? — полюбопытствовала бабка.

— Не знаю, — растеряно проговорила Аня.

— А ты глянь, может, где записочка засунута.

Девушка послушно осмотрела коробку со всем сторон — никаких записок не нашла, тогда она развернула смятую в ком оберточную бумагу и обнаружила маленькую, слегка погнутую открыточку. На ней был изображен потешный рыжий кот: толстый, полосатый, с умильной мордой и торчащим трубой хвостом. Под жирным кошачьим брюхом имелась надпись: «Держи хвост пистолетом!».

С обратной стороны открытка была девственно чистой.

— Без подписи, — констатировала факт тетя Сима. — Знать какой-то тайный поклонник у тебя, Нюрка, завелся… — Бабка задорно подмигнула. — Или не тайный, а? Чай тот, кто тебя вчерась на машине привозил…

Аня смущенно улыбнулась — ей было приятно, что старуха допустила мысль о том, что такой красивый мужчина, как Петр Моисеев (почитай Адонис или Аполлон Бельведерский), мог стать поклонником столь неказистой девушки, как Анна Железнова.

— Значит, он, — по-своему расценила Анино смущение тетя Сима. — Хороший мужик, видный, и машина красивая… Только дурацкую какую-то открытку прислал. Нет бы с цветочками, ангелочками, сердечками, а то с котищей бесстыжим… Глянь, у него из-под хвоста яйца видно! Срамота, не открытка!

На самом деле ничего срамного в открытке не было, обычная веселая картинка, поднимающая настроение. Именно поэтому Петр (ведь это он, больше некому!) ее и прислал — хотел Аню подбодрить. Конечно, она была бы несказанно рада, если б он пришел сам, можно даже без конфет, но за открытку тоже была благодарная: внимание всегда приятно, это раз, голова от этой неожиданной приятности прошла, это два.

— Я пойду, отнесу конфеты, — сказала Аня, переложив коробку в другую руку — шоколад тянул килограмма на два.

— Давай, я у себя оставлю, — предложила тетя Сима. — Чего тебе туда, сюда бегать. Все равно мне молоко заносить будешь, за одно и заберешь… Ага?

Аня радостно кивнула головой.

— Спасибо, тетя Сима. Когда приду, будем с ними чай пить…

— Ладно, только ты быстрее возвращайся, конфетки попробовать охота — сил нет… — Бабка двинулась к своей двери. — А своему кавалеру передай, чтоб в следующий раз ангелочка прислал… Слышь, Нюрка? Так и скажи, мне кошаков с мудями больше не надо!

Аня счастливо рассмеялась и выскочила из подъезда на свежий ранне-весенний воздух.

Ева

Ева сидела в просторной приемной адвокатской конторы, занимая глубокое кресло возле окна. Новое манто из шиншилы она снимать не стала, не смотря на то, что в помещении было достаточно тепло: ей ужасно нравилось, что хорошенькая секретарша не сводит с него восхищенного взгляда. Конечно, под шубкой у нее не менее шикарная вещь (платье от Лагерфельда), но всему свое время, им она будет хвастать, когда выйдет из адвокатского кабинета. Пусть девчонка обзавидуется.

В приемной Ева сидела уже больше четверти часа, а Петр пока не спешил ее принимать. То ли был занят, то ли боялся встретиться с ней тет-а-тет. Скорее последнее, потому что большинство мужчин, считающих себя крепкими орешками, начинали сильно нервничать в ее присутствии. И не потому, что робкие, просто, им было страшно терять контроль над собой. Они понимали — Ева та женщина, которая любого мужика может сделать своим рабом.

Наконец селектор на столе у секретарши заработал, и Ева услышала знакомый голос:

— Катя, пригласите госпожу Новицкую ко мне.

Девушка жестом показала госпоже Новицкой, что она может идти, Ева царственно ей кивнула и прошествовала к двери кабинета.

Петр сидел за столом, делал вид, что работает на компьютере.

— Здравствуйте, Петр, — промурлыкала Ева, приостанавливаясь у порога, она хотела, чтобы он хорошенько рассмотрел ее безупречные ноги, обтянутые белой лайкой сапог.

— Здравствуйте, — буркнул он и, не отрывая глаз от монитора, кивнул на стул. — Присаживайтесь.

Ева и не подумала садиться.

— Почему вы на меня не смотрите? — добавив в голос немного чувственной хрипотцы, спросила она.

Петр вскинул на нее глаза, спокойно оглядел с головы до ног, скупо улыбнулся.

— Отличная шубка, она вам очень идет. Не хотите ее снять, тут жарко?

Ева грациозно скинула манто. Роскошное Лагерфельдово творение обтягивало ее стан, как вторая кожа, подчеркивая все достоинства фигуры (впрочем, Евино тело состояло из одних достоинств), а вырез на груди был настолько глубок, что богатый силиконовый бюст буквально вываливался наружу. Однако взгляд Петра на прелестях госпожи Новицкой не остановился, он взметнулся вверх и уперся в ее лицо. Что ж тоже не плохо, уж чем-чем, а фейсом своим Ева гордилась, как некоторые козлики гордились непомерно большим мужским достоинством.

— Что привело вас ко мне? — спросил Петр, переведя взгляд с Евиного лица на свои сцепленные пальцы.

— Я хотела бы проконсультироваться с вами, как с адвокатом, — выдала она за ранее заготовленный текст. — Можно?

— Почему нет? Присаживайтесь, рассказывайте. Только в следующий раз, когда соберетесь со мной советоваться, запишитесь у секретарши…

Как все официально! — подумала Ева раздраженно. — Разве он не понимает, что мне его консультации ни к чему? Разве не видит, что я пришла только потому, что хочу встретиться с ним?

Но Петр не понимал и не видел, либо делал вид, что глуп и слеп. Это было неприятно. Потому что так открыто Ева себя никогда не предлагала — обычно ее добивались: преследовали, умоляли, задаривали подарками, а она ускользала, капризничала, требовала еще и еще… Теперь же она набивается в любовницы, как последняя шлюха, и как последняя дура готова отдаться за просто так…

Что с ней? Неужели любовь?

Нет, не может быть! Ева Новицкая никогда ни в кого не влюблялась! Это табу! Мужчины не достойны любви, она годны только для того, чтобы скрашивать ее жизнь: старые козлики роскошью, молодые сексуальными удовольствиями!

Тут взгляд ее упал на освещенный лампой дневного света профиль Петра: на его крупный прямой нос, на сведенные брови, на плотно сжатый четкий рот. Подумала — настоящий мужчина! Гордый, сильный, красивый… Потом она глянула на его пушистые ресницы, на завитки волос на затылке, на персиковый румянец на скулах, решила — мальчишка. Самонадеянный мальчишка, заигравшийся во взрослые игры.

А потом поняла, что именно эта двойственность так ее заворожила. До этого ей не приходилось встречать самцов мужественных и нежных одновременно. Они были либо нахрапистыми, волевыми, грубыми, либо ранимыми, инфантильными, слабыми. Первые пытались сломать ее, вторых ломала она. И все это она тысячу раз проходила!

— Итак, Ева? — прервал задумчивое Евино молчание двуликий Петр. —Изложите, пожалуйста, суть дела, только вкратце, потому что у меня через пятнадцать минут встреча…

— Вы пообедаете со мной сегодня? — в лоб спросила Ева, ей надоело ходить вокруг да около.

— К сожалению, сегодня я обедаю со своим клиентом.

— Завтра?

— Боюсь, что не получится — уезжаю в Питер по делам.

— Послезавтра?

— Наверное, буду еще там.

— Вы действительно такой дурак или только прикидываетесь? — ласково спросила Ева — пока ее забавляло его сопротивление.

Он позволил себе сдержанную улыбку. Глаза его при этом оставались холодными и настороженными.

— Зачем я вам? — спросил он, спрятав улыбку за прислоненной ко рту рукой, локоть которой упирался в стол. — Для коллекции?

— Я мужчин не коллекционирую, только их подарки, как правило, это бриллианты…

— Я вам бриллиантов дарить не буду, — не очень внятно проговорил Петр — он по-прежнему не убирал руку ото рта.

— Не надо. Пока я прошу только накормить меня обедом.

— Вы не ответили, Ева… Зачем я вам?

— Вы мне нравитесь. — Она подалась вперед, грудь ее легла на дубовую столешницу рядом с его левой рукой. — Я вас хочу, Петр. И мы можем не ходить в ресторан… — Ева понизила голос до шелестящего шепота. — Поедемте ко мне прямо сейчас…

Он не шелохнулся, только глаза его немного расширились, блеснув холодноватым голубым огнем.

Тогда Ева встала с кресла, отошла от стола на шаг и, вжикнув молнией, рывком расстегнула платье. Под ним было роскошное агрессивно-сексуальное белье из магазина «Дикая орхидея»: черный с золотой вышивкой лифчик и такие же трусики-стринги. Дополняли ансамбль ажурные чулки на кокетливых подвязках.

— Что вы делаете? — испуганно зашептал Петр, вскакивая с кресла. От его невозмутимости не осталось и следа.

Ева рассмеялась, сорвала с плеч платье, швырнула его на пол.

— Возьми меня сейчас же… — хриплым от возбуждения голосом приказала она.

— Немедленно оденьтесь, — паниковал Петр, по-прежнему оставаясь стоять возле стола.

Она не только не оделась, она разоблачилась еще больше: скинула с себя бюстгалтер.

Петр застонал, запрокинув свое покрасневшее лицо к потолку.

Ева шагнула к столу, оперлась на него широко расставленными руками, легла грудью, расплющив соски о матово-блестящую поверхность…

Моисеев шарахнулся назад. Его спина уперлась в стену — дальше пути не было.

Закинув ногу на стол, Ева взобралась на него, по-кошачьи выгнула поясницу и завораживающе медленно начала приближаться… Добравшись до края, перевернулась, села, раздвинула ноги в высоких сапожках и, обхватив ими поясницу Петра, придвинулась к его паху… И поняла, что он хочет ее не меньше, чем она его!

Ева закрыла глаза, наслаждаясь победой.

— Я не хочу вас! — раздался холодный голос Петра над ее ухом. — Так что ничего у нас не получиться.

— Ты хочешь меня, — яростно прошептала она, протягивая руку к его ширинке.

Петр руку перехватил.

— Я не люблю женщин, подобных вам, — сказал он, отбрасывая от себя ее горячую ладонь. — Стерв, сук, акул, или как выражается один мой клиент «яйцедробилок». И я никому не позволю мной манипулировать… — Он обогнул стол, поднял с пола платье, подал Еве. — Вы безумно привлекательны, и мой организм, как вы успели заметить, среагировал на эту привлекательность, но это ничего не значит, я из тех мужчин, которые привыкли думать головой, которая на плечах…

— Дурак! — выплюнула Ева, натягивая платье.

— Извините меня, я не хотел вас обидеть.

— Пошел на хрен со своими извинениями, козел!

— Это я бы вас попросил покинуть мой кабинет…

Она соскочила со стола, одернула подол, застегнула молнию. Подхватила сиротливо лежащую на диване шубку. Развернулась. Шагнула к двери. Но тут же остановилась, обернулась. Скривив рот в издевательской улыбке, проговорила:

— Думаешь, я не понимаю, что ты задумал, честный непоколебимый Петенька!?

— Я устал от вас, Ева, — утомленно сказал он, опускаясь на стул. — Шли бы вы уже…

— За наследницей решил приударить? За этой лохушкой Анной Вячеславной? Что ж понятно… Одобряю! Охмурить глупую бабенку пара пустяков, присвоить денежки еще легче, с твоими-то навыками… Только вот что я тебе скажу, — она хищно сощурилась. — Не на ту ты лошадку поставил, Петр Лексеич… Не жилец она!

Выплюнув в красивое адвокатское лицо это пророчество, Ева вылетела за дверь.

Анна

Когда Аня зашла в зеркально-мраморное фойе салона «Леди-икс» и сообщила администратору, что хочет подстричься, та огорошила ее известием, что без предварительной записи они не принимают.

— А на какое число можно записаться? — робко спросила Аня, хотя уже решила для себя, что больше в этот роскошный салон не вернется (духу не хватит).

— Через две недели мы будем рады вас принять, — профессионально вежливо ответила администраторша.

— Боюсь, мне это не подходит…

— Очень жаль.

Они обменялись улыбками: Аня вымученной, администраторша дежурной, и несостоявшаяся клиентка стала пятиться к выходу. Но тут из арочного проема, ведущего в рабочий салон, вылетела высокая девушка в кошмарных лимонных штанах с бабочками на коленях. Она была жутко худой и удивительно красивой: синеглазой, черноволосой, с тонким носом и высокими скулами.

— Нинон, — воскликнула красотка низким мужским голосом. — Это старая манда опять не пришла! Я скоро откажусь от нее! Она меня заманала!

— Игорек, успокойся, попей кофейку…

— Иди в пень со своим кофе! — гаркнула девушка по имени Игорек. — Я работать хочу, а у меня простой!

Администраторша радостно ойкнула, всплеснув руками.

— Игоряша, у меня для тебя клиент! — Она указала на Аню. — Вот девушка хотела постричься, но у нас все занято, пришлось ей отказать…

Игоряша (все-таки это был мужик — на щеках пробивалась щетина) заинтересованно глянул на Аню, прищурился, склонив свою красивую голову к плечу, затем подошел поближе схватил девушку за выбившуюся из-под шапки прядь, дернул, после чего вынес вердикт:

— Опупительно! Я ее беру. — Бесцеремонно сорвав с Аниной головы шапку, добавил. — Такого безобразия сто лет не видел, есть, над чем поработать…

Закончив на этом разговоры, он схватил Аню за руку и незамедлительно поволок в зал — куртку она стягивала на ходу. Там усадил в кресло, укутал клеенчатой накидкой и вновь завладел ее волосами: мял, трепал, ерошил, собирал в хвост, распускал по плечам. И когда Аня потеряла надежду на то, что он в ближайший час приступит к работе, Игореша взял в руки расческу.

— Будем только стричься? — спросил он, проведя щеткой по всклокоченным волосам клиентки.

— Я хотела лишь кончики снять, — выдавила из себя Аня.

Игореша закатил глаза и сложил губы мятым бантом.

— Девушка, вы куда пришли?

— В парикмахерскую…

— Вы пришли в салон красоты! И работает с вами мастер международного класса Игорь Нестеров! Хотите подкарнать кончики, идите в муниципальную парикмахерскую! Я не ремесленник, я творец! — Он отбросил от лица густую черную челку, глянул на испуганную Аню вопрошающим взором. — Ну так что? Будем стричься?

— Будем, — покорно пробормотала Аня. В конце концов, волосы — не зубы, отрастут. Опять же есть надежда на то, что мастер международного класса подстрижет ее «под каре» — ей всегда нравилась эта элегантная прическа, к тому же она быстро отрастает.

— А краситься? — не унимался Игорек.

— Не знаю…

— Я бы советовал. У вас волосы мышиного цвета, он вам не идет… — Он критически осмотрел ее лицо. — И прическа ваша (если, конечно, это безобразие можно назвать прической) просто ужасна! Вот скажите мне, дорогуша, кто надоумил вас отрастить эти лохмы? Они вас обабливают. И почему вы не носите челку? Разве не видите, что у вас шишковатый лоб? — Он взял ее за подбородок, повернул лицо к свету, нахмурился. — Скулы слабо выражены, в наше время, просто неприлично иметь такие невнятные скулы… Но все это поправимо… Вот посмотрите на меня… — Игорек повернулся к Ане в профиль — профиль был изумительным, просто-таки медальным. — Хороши скулы?

— Очень, — честно сказала она.

— А почему? Потому что я сумел их правильно подчеркнуть косой длинной челкой… Но этот вариант не для вас — волос не тот… И височки надо оставить подлиньше…

— Может, каре? — с надеждой в голосе проговорила Аня.

— Никаких каре! Имидж будем менять кардинально! Вам, с вашим овальным лицом, удивительно пойдет короткая стрижка…

Аня мысленно застонала, представив, сколько после этой стрижки будут отрастать волосы. А Игореша не унимался:

— Густая короткая челка, пожалуй, ассиметричная, рваные виски, закрытый затылок … И волосы просто необходимо покрасить!

— Только не в блонд! — запаниковала Аня: стрижку под мальчика она еще как-то переживет, но осветленные волосы ни за что!

— Ну какая из вас блондинка, дорогуша? — хмыкнул Игорек. — Мы выкрасим ваши волосы в ореховый цвет, а пряди сделаем медовыми и каштановыми… Причесочка сразу заиграет… Кстати, вам необходимо подобрать правильный макияж… А теперь приступим!

Игорек приступил к священнодействию ровно в час, а закончил в три. Он без устали щелкал ножницами, взмахивал расческой, шуршал фольгой. Он был неутомим, подвижен, возбужден и очень доволен процессом — до Аниных ушей то и дело доносилось его любимое словечко «опупительно».

Где-то около половину третьего Игорек решил передохнуть: укутав вымазанную бальзамом голову клиентки теплым махровым полотенцем, он упорхнул пить кофе. Ему на смену тут же прилетело похожее на Игоряшу своей ослепительной яркостью существо, только женского пола (однозначно женского: под сетчатой туникой просвечивали округлые грудки) по имени Лоло.

Лоло была мастером по макияжу, естественно, международного уровня.

Она окинула Анино лицо профессионально цепким взглядом и с непоколебимой уверенностью проговорила:

— Я сделаю из вас королеву.

Процесс превращения из лягушки в царевну был долгим, утомительным и болезненным: оказалось, что выщипывание бровей просто-таки пыточная процедура. Однако, когда Игоряша вернулся в зал, он был завершен. И Аня предстала перед своим мастером с выщипанными, выкрашенными бровями, наштукатуренным лицом, подведенными глазами, увлажненными губами.

— Опупительно! — выдохнул Игоряша и чмокнул Лоло в лоб. — Ты волшебница! Из такого серого материла сотворила шедевр!

— Он еще не закончен, масик! Я жду тебя. Мне нужно общее впечатление, а то я сомневаюсь насчет тона помады…

— Сейчас, сейчас… — засуетился Игорек и снял с гудящей Аниной головы махровый тюрбан.

Спустя пятнадцать минут, волосы были высушены и уложены, с тоном помады тоже разобрались, как и с запахом: Лоло по собственной инициативе облила Аню какими-то духами, чтобы, как она сказала, завершить образ.

— Как мы его назовем? — спросил Игоряшка у коллеги, срывая с Аниных плеч клеенчатую мантию.

— Золотая леди.

— Очень претенциозно, но в тему… О?кей, дарлинг, пусть будет золотая леди… — Он подмигнул Ане. — Готова к встрече с новой собой? — Она, сглотнув, кивнула головой. — Тогда любуйся!

С этими словами он крутанул кресло, развернув Аню лицом к зеркалу.

Она зажмурилась. Секунду посидела, созерцая темноту. Потом открыла глаза. Первое, что почувствовала, так это удивление: она не могла понять, почему в зеркале, в которое смотрится она, отражается другая, яркая, ослепительная, женщина.

— Кто это? — ошарашено спросила она, обратившись к стоящему рядом с зеркальной незнакомкой Игореше.

— Это ты, лапуля! — захохотал он, довольный Аниной реакцией. — Не узнаешь?

Нет, она себя не узнавала. Вместо тусклых неопрятных патл густые искрящиеся рыжими оттенками (от золотистого до махогонового) волосы. Вместо глупых круглых глаз неопределенного цвета яркие миндалевидные очи. Вместо бледной мордочки, загорело-румяное лицо… Незнакомка, кто ты?

— Что вы сделали с моим лицом и волосами? — прошептала Аня, раздавленная собственным великолепием. — Как вам удалось?

Игореша развел руками, как бы говоря, сам не понимаю, как у меня получается превращать дерьмо в золото. Лоло же отнеслась к ее вопросу серьезно.

— Милая моя, — заговорила она наставительно. — Быть красивой, это тяжкий труд. Особенно женщинам, с такой внешностью, как у вас. Вы милы, привлекательны, но не ярки. Вам необходимо научиться подчеркивать достоинства своей внешности. Непременно подчеркивать!

— До сегодняшнего дня я и не предполагала, что они есть…

— У вас красивый цвет глаз: дымчатый. И разрез неплохой. Но веки тяжеловаты. Но стоило изменить форму бровей, подкрасить их, как веки приподнялись. У вас хорошая кожа: чистая, но излишне бледная, усталая. Пудра оттенка натуральный беж и персиковые румяна сделали ваше лицо свежим, дышащим. Еще не помешал бы загар. Могу порекомендовать солярий.

— Про губы не забудь сказать, — влез с подсказкой Игорек.

— Да, да, это обязательно… — Лоло немного помялась. — Что у вас за помада была на губах, когда вы пришли?

Аня залезла в нагрудный карман кофты, достала оттуда драгоценный тюбик трехсотрублевой помады — специально переложила из бокового курточного кармана, чтобы поближе к сердцу. Лоло взяла его, открыла, выкрутила стержень, понюхала, сморщилась.

— Никогда больше не пользуйтесь такой гадостью, — убила она Аню, швырнув можно сказать не начатую помаду (один раз не считается!) в урну. — Она «левая», в переходе, наверное, купили…

— Она стоит триста рублей! — простонала Аня.

— Это вам урок! Впредь будете приобретать косметику только в фирменных магазинах… К тому же я вам категорически, слышите, категорически, запрещаю пользоваться тоном «фуксия». «Вишня» и «красная смородина» тоже исключаются. Беж — вот ваш тон. Обязательно с перламутром.

От обилия новых сведений у Ани голова пошла кругом, по этому она попросила:

— А можно я запишу? Мне все не запомнить…

— Сделаем проще, мы подберем вам косметику прямо тут… Как говориться, не отходя от кассы. Хотите?

— Хочу.

— Я вас красила «Эстэ Лаудэр», но вам такая дорогая ни к чему, ведь так?

Аня энергично закивала головой.

— «Лореаль», я думаю, вас устроит?

Аня кивнула уже не так энергично — черт его знает, что это за «Лореаль» такой.

— Аллергии на него нет?

— Нет, — ответила Аня наугад.

— Тогда я сейчас принесу образцы, и мы соберем вам косметичку.

Она упорхнула, Аня тоже поднялась с кресла, направилась к вешалке. А Игорек все никак не мог налюбоваться на свое произведение: то под одним углом на Анины волосы глянет, то под другим, то на челку подует, то волосок поправит.

— Жду вас через месяц, — сказал он одевающейся Ане.

— Зачем? — удивилась она.

— Как зачем? Прическу поправлять! Раз в месяц обязательно надо ходить в парикмахерскую… А то опять в бездомного пуделя превратитесь.

Аня обернулась на висящее за ее спиной зеркало. Выгнула шею. Подставила под яркий ламповый свет свой профиль, полюбовалась скулами, глянцево блестящими волосами, маленьким ушком, выглядывающим из-под рыжих бачков, и решительно сказала:

— Я приду.

— Отлично. Глядишь, через пол годика мы вас настоящей золотой леди сделаем… Пока вы, извините, только позолоченная… — Он в последний раз дунул на Анину макушку, пробормотал «опупительно», махнул ручкой, но когда Аня направилась в двери, он остановил ее вопросом. — Хотите совет?

— Хочу.

— Выбросьте этот пуховик. Вы в нем похожи на чупа-чупс.

— Но в чем мне ходить?

— Купите дубленку. Короткую. Или утепленную кожаную куртку строгих линий. Приталенную. С воротником стойкой. Типа, «Матрица-революция». Знаете?

Нет, о такой революции Аня не слышала, только о Великой Французской, Великой Октябрьской, сексуальной и технической, но решила своего невежества не показывать — кивнула.

— И не носите шапок!

— Но я замерзну!

— Купите дубленку с отстегивающим капюшоном, мороз ударит — пристегнете, а так ходите без головного убора… На весну можно бейсболку либо бандану, в зависимости от типа демисезонной одежды. Поняли, о чем я?

— Поняла, — слукавила Аня.

— Отличненько, тогда топайте к Лолошке, а я пока счет выпишу…

С Лоло Аня просидела около получаса, роясь в груде многочисленных пробников. Занятие это оказалось очень увлекательным и познавательным: например, она узнала, что румяна бывают шариковые, похожие на козьи какашки, тени жидкие, а духи сухие. Самое же грандиозное открытие, которое она сделала, было таким — помада может стоить гораздо дороже трехсот рублей… О стрижке, покраске, укладке умолчим — за те жалкие двести рублей, которые наивная Аня отложила, чтобы расплатиться, ей только помыли голову, все остальные манипуляции мастера международного класса стоили в двадцать раз дороже.

Когда Ане принесли счет, ее глаза поползли на лоб вместе с выщипанными бровями (две сотни за экзекуцию!), и надолго зависли под короткой ассиметричной челкой, никак не желая возвращаться на свое привычное место.

Одиннадцать тысяч рублей стоили услуги Игоряши. Семь старания Лоло. А недорогая косметика потянула на двести долларов!

Пришлось Ане бежать в туалет, отстегивать булавку, доставать нагретые собственным телом баксы и навсегда прощаться с мечтой положить деньги в банк — такими темпами она растрясет их за месяц.

Когда Аня выползла из салона, утреннее недомогание опять вернулось: голова закружилась, к горлу подступила тошнота, а настроение стало даже хуже, чем в начале дня… Двадцать с лишним тысяч за два часа! Двадцать! Годовой оклад! Остригли, как овцу, лишили бровей, обозвали чупа-чупсом, отняли помаду, задурили голову какими-то приталенными революциями, и за все эти издевательства слупили почти тысячу долларов! Считай половину бабусиных подстаканников! Кошмар!

Аня хотела заплакать, она даже платок достала, чтобы стирать с лица подтеки туши, но не заплакала. А все потому, что заметила, как стоящий у киоска «Союзпечати» молодой человек, забыв о купленной газете, пожирает ее глазами. Аня обернулась, чтобы удостовериться в том, что этот пристально-вожделенный взгляд устремлен именно на нее, вдруг за ее спиной притаилась невесть откуда взявшаяся Дженифер Лопес, но там никого, кроме золоченой леди в полумаске, не было. Парень тем временем отошел от ларька, спрятал газету в карман, поправил шарф и… мама дорогая… направился к Ане с недвусмысленным желанием познакомиться поближе.

Ответного желания у свежевыпеченной красавицы не возникло, по этому она проигнорировала пылкий взгляд и дурацкий вопрос о том, нужен ли ее маме зять, и отбежала к остановке.

Пока стояла в ожидании автобуса, трое мужчин ей подмигнули, двое посигналили, а один пригласил в ресторан. Такое поведение представителей сильного пола было для Ани настолько непривычным, что она то и дело щипала себя за ляжку, чтоб убедиться, что ей это не снится. К моменту, когда она поверила в реальность происходящего, ее бедро жгло и саднило. Но настроение, тем не менее, было приподнятым: остатки похмелья как ветром сдуло, и почему-то потраченных денег было уже не так жалко.

Когда к остановке подъехала ее маршрутка (полупустая!), Аня ехать передумала. Вместо этого она направилась в ближайший магазин верхней одежды.

Отдел «Дубленки и кожа» нашла тут же — по запаху. Вошла. Осмотрелась. Молоденький продавец, оглаживающий на манекене замшевый френч, тут же сделал на Аню стойку — подскочил со словами:

— Вам помочь?

— Мне нужна революционная дубленка… Или куртка, — не очень уверенно проговорила Аня, некстати забывшая название революции. — Прямая, строгих линий, с воротником стойкой и отстегивающимся капюшоном.

— Вы сказали, революционная? — переспросил продавец.

Тут в Анином мозгу наступило прояснение, и она вспомнила:

— Матрица-революция, знаете?

— Ах вот вы о чем! — обрадовался парнишка. — А то уж я испугался, что у нас нет того, что вам бы хотелось…

— А у вас есть?

— Есть! Дубленка из «Перезагрузки» и куртка из «Революции», вернее, плащ. Прям, как у Тринити…

Что такое КАКУТРИНИТИ Аня не знала, по этому от куртки отказалась, но дубленку из ПЕРЕЗАГРУЗКИ (после химчистки что ли?) попросила показать.

К Аниной радости она оказалась очень красивой, теплой, прекрасно сидящей на ее худощавой фигуре. Но стоила она двадцать пять тысяч. Еще вчера эта запредельная цена шокировала бы Аню, но сегодня показалась приемлемой: что стрижка-покраска, что дубленка из натурального меха, стоят одинаково, но стрижка через месяц отрастет, а дубленку она лет десять (двадцать при хорошем уходе) проносит. Так что выходит, она делает выгодное капиталовложение.

Выйдя из магазина в новой дубленке (куртку она не выкинула, как ей велели, а аккуратно сложила в пакет и взяла с собой), Аня решила немного пройтись: попривыкнуть к новой вещи и, что греха таить, покрасоваться. Прошагала всего лишь пол квартала, как с неба посыпался мерзкий жидкий снежок, и она забежала в первый попавшийся магазин, чтобы уберечь прическу и дубленку от влаги.

Магазин, куда Аня влетела, оказался цветочным, что было очень кстати, потому что она давно хотела прикупить какое-нибудь комнатное растение: чахлый фикус нуждался в компании. Здесь выбор был огромным: диковинные цветы, папоротники, пальмы, деревца-бансаи и даже побеги ржи в кадках. Пока Аня выбирала друга своему убогому фикусу, из-за двери, ведущей в служебное помещение, за ней с интересом наблюдал некий господин в элегантном, но несколько старомодном твидовом костюме.

Когда Аня остановились у прилавка с кактусами, он решил обнаружить себя — вышел из своего укрытия и направился к ней.

— Это не ваши цветы, — с улыбкой проговорил он, вставая рядом с девушкой.

— Что вы сказали? — переспросила Аня. Она была занята своими мыслями, по этому не сразу обратила внимание на пожилого господина в странном клетчатом костюме, что стоял около того же прилавка, что и она.

— Я сказал, что кактусы не ваши растения… Вы ведь выбираете для себя?

— Да, мне нужен цветок в новую квартиру.

— Любите цветы? — спросил мужчина, внимательно посмотрев Ане в глаза.

— Очень.

— Я сразу это понял, как только вы вошли… В вашем лице было столько радости, когда вы смотрели на мои растения…

— Вы хозяин этого магазина? — осенило Аню.

Мужчина с достоинством кивнул.

— Позвольте представиться, Брянский Вениамин Антонович, для близких просто Веня.

Аня назвала свое имя. Веня нашел его обворожительным, после чего приложился своими сухими губами к костяшкам ее пальцев. Обладательница обворожительного имени дико смутилась — еще ни разу в жизни мужчины не целовали ей рук.

— Хотите, я помогу вам выбрать цветок? — предложил Веня, закончив с лобзаниями.

— Очень хочу…

— Тогда пойдемте…

Он повел ее в самый дальний, но самый светлый (единственное окно располагалось именно там) уголок магазина. Там, на столиках из белого гипса, стилизованных под низкие античные колонны стояли удивительные цветы в маленьких горшочках. Листьев на стеблях почти не было, зато огромные соцветия унизывали их буквально до спрятанных в землю корней.

— Какая красота! — восхитилась Аня. — Что это?

— Это орхидеи. Они великолепны, не правда ли? — Он взял со столика один из цветков: с нежными бледно-розовыми лепестками. — Посмотрите, вам не кажется, что он эта орхидея похожа на вас?

Хм. С цветками ее еще не сравнивали. С птицами бывало: с курицей, например, или кукушкой, но не простой, а бестолковой, еще с животными: коровой (тупой), овцой (облезлой) и собакой (х…евой).

— Вы не представляете, Анечка, — продолжал щебетать Веня, — как умопомрачительно смотрятся орхидеи в естественной среде! Бывал я в Бразилии, так в тамошних джунглях такие красавицы на деревьях висят, что голова кругом… Кстати, в наших лесах они тоже есть, не такие, конечно, роскошные, а поскоромнее: любка, или ночная фиалка, и ятрышник, именуемый в народе «кукушкиными слезами»…

Аня слушала лекцию в пол уха: ей не было дела ни до бразильских орхидей, ни до лесных ятрышников, занимали ее только те, которые находились перед глазами. Особенно привлекал один цветок с розово-оранжевыми, как летний, предвещающий жару закат, соцветиями. По мнению Ани именно такая орхидея походила на нее теперешнюю: нежная и нарочито яркая одновременно. Видимо в цветках этого одомашненного чуда так же, как и в ней самой, боролись две стихии: жажда свободы и покорность судьбе…

— Могу я купить эту? — спросила Аня, ткнув пальцев в приглянувшуюся орхидею.

— Тигровую? — немного удивился Веня. — Но почему?

— Она самая красивая, — ответила она, умолчав про стихии.

Он снял орхидею со столика, нежно провел пальцем по краешку лепестка.

— На мой взгляд, она слишком контрастна, я больше люблю белые и розовые, но раз вы выбрали… — Он протянул Ане горшочек с цветком. — Держите…

Аня аккуратно приняла орхидею из его рук.

— Спасибо вам, — сердечно поблагодарила она Вениамина.

— Не за что, душа моя, — расплылся он в благодушной улыбке, и без перехода по-деловому предложил. — А приходите ко мне работать…

— Как работать? Кем?

— Пока продавцом, а там посмотрим…

На Анином лице отразилось такое удивление, что Вениамин испугался.

— Я вас обидел? Извините меня, — затараторил он, взволнованно теребя пуговицу на Аниной дубленке. — Конечно, я должен был догадаться, что такая девушка… такая эффектная девушка уже имеет престижную работу… Господи, какой я дурак! Предложил эдакой нимфе трудиться обычным продавцом… Но и вы меня поймите, вы просто созданы для работы с цветами, я давно мечтал о такой сотруднице…

— Вениамин Антонович, миленький, я нисколько не обиделась, — успокаивающе проговорила Аня. — Наоборот, я рада. И мне бы очень хотелось у вас работать… Просто ваше предложение было так неожиданно, что я растерялась…

— Правда? Вы, правда, хотели бы поработать в моем магазинчике?

— Да, но не только. Еще я хотела бы узнать об орхидеях столько, сколько знаете вы…

— Анечка, приходите хоть завтра! Я возьму вас в штат даже без рекомендаций…

— Завтра не смогу, мне надо будет рассчитаться с прежнего места работы, но на той неделе…

— В понедельник! И не днем позже!

— Хорошо, — счастливо улыбнулась Аня. — А сейчас мне надо идти… Сколько стоит орхидея?

— Нисколько. Это подарок.

— Не смущайте меня, Вениамин Антонович, я не могу принять такой подарок, я знаю, что орхидеи недешевы…

— Я всем своим новым работницам дарю по цветку, чтоб учились находить с ними общий язык — цветы ведь так капризны… Почти, как женщины… — Он схватил Аню за кисть и вновь приложился к ней губами. — Вам я дарю орхидею авансом. Берите, не обижайте старика!

Ане ничего не оставалось, как принять этот подарок. В нагрузку к нему ей дали пакет специальной земли, брошюру «Орхидеи и уход за ними» и буклет с рекламой магазина, на белом ободке которого Вениамин Антонович лично записал номер своего мобильного.

Пожелав друг другу удачи, хозяин и потенциальная продавщица расстались довольные друг другом.

… К подъезду своего дома Аня не подбегала — подлетала! Даром, что была обвешена сумками: через плечо кожаная, в одной руке полиэтиленовая с курткой, в другой бумажная с цветком, а пакет молока она держала двумя свободными пальцами за угол. Торопилась Аня по двум причинам: первая, натерпелось поскорее поставить орхидею на подоконник рядом с фикусом и посмотреть, как эта парочка будет вместе смотреться, а вторая, тетя Сима, бедняжка, по ее милости осталась без обеда, так хоть ужин бы ей вовремя принести.

Стоило подумать об ужине, как в Анином животе заурчало — это протестовал пустой желудок, в котором со вчерашнего вечера не побывало ничего съестного. Конечно, его никогда особо не баловали: хозяйка обычно ела только два раза в день и какую-нибудь гадость, типа бумажно-хрящевой колбасы или китайской (пластмассовой) лапши быстрого приготовления, но так чтобы за сутки ни крошечки, одни капельки — такого еще не бывало.

С думами о еде Аня вошла в подъезд. Семь ступенек, которые отделяли ее от квартиры тети Симы, преодолела в два прыжка. Уронив сумку с курткой себе под ноги, Аня позвонила.

Никакого ответа.

Ушла что ли? Не дождавшись Ани, отправилась в магазин сама?

Аня приникла к замочной скважине (она была горизонтально прорезанной, достаточно широкой, чтобы увидеть, есть ли в квартире свет), посмотрела. Света не было. Значит, ушла. И ключа в двери нет. Точно ушла… Бедная бабка пошлепала на ночь глядя в магазин, не дождавшись жестокосердной соседки, решившей уморить ее голодом…

С такими мыслями Аня начала подниматься по лестнице, стараясь ступать аккуратно, потому что свет в подъезде горел только на третьем. И это, не смотря на то, что позавчера она лично вкручивала лампочку на своем этаже. Утром глянула — ее уже нет. Видимо соседи посуетились — с ней на площадке жили личности крайне неблагонадежные: запойная пьяница Ольга-Дубль Три (ладно не Шанель номер пять) и перманентный пьяница Костя-Шняга. Первая две недели куролесила, потом месяц в себя приходила, второй «бухал» с утра до ночи с небольшим перерывом на сон, при этом, ни Оля, ни Костя себя алкоголиками не считали.

Когда Аня ступила на лестничную площадку своего этажа, первое, что увидела, так это валяющуюся на бетонном полу картонную коробку в форме ларца. Не смотря на полумрак, Аня разглядела, что она перевернута и вскрыта, а из-под откинутой крышки вывалилась горсть трюфелей…

Заворожено глядя на поблескивающие своей пестрой фольгой конфеты, Аня сделал шаг к своей двери…

… и наткнулась (сначала ногами, а потом и глазами) на нечто большое, темное, лежащее поперек площадки и загораживающее проход.

Аня сделала еще шаг. Под ногами что-то хрустнуло, кажется, стекло. Темное нечто приобрело очертания…

На бетонном полу лежал человек!

И как подсказывало Ане предчувствие, мертвый.

Пакет с орхидеей выскользнул из ослабевших Аниных рук, с грохотом разбился об пол. Рядом с горстью конфет появилась горсть земли, рядом с разбитыми очками черепки от горшка, рядом с мертвой женщиной мертвый цветок… А аромат орхидеи перемешался с запахом смерти!

Аня наклонилась, приблизила глаза к белеющему овалу мертвого лица…

Это была тетя Сима. Без своих парных очков она была не похожа на себя, но Аня узнала ее по волосатой родинке на щеке и крупным железным зубам, торчащим из оскаленного рта…

Опять! Опять мертвая старуха! И опять на Анином пути!

А где нож, торчащий из груди? Где кровь? Где эти два спутника смерти?

Нет ни того, ни другого. Только скрюченные пальцы перемазаны чем-то темным… Аня склонилась совсем низко, буквально касаясь носом руки покойницы, и уловила запах миндального шоколада… Это растаявшие конфеты оставили на пальцах еще живой тети Симы свой след. Не дождалась бабулька, попробовала трюфели…

И тут Аню пронзила страшная догадка… Конфеты были отравлены!

Ей прислали отравленные конфеты… Ей, Анне Железновой! Значит, бабка погибла вместо нее…

Сумка с курткой полетела на пол, упав в шоколадно-земляное месиво. За ней следом шлепнулось молоко — несостоявшийся обед состоявшегося трупа…

Аня шарахнулась назад, угодив каблуком в твердую коленку мертвой старухи. Качнулась, потеряв равновесие, чуть не упала, но, задержавшись за перила, устояла. Сделала еще один шаг задним ходом, на этот раз наступив на душку поломанных очков. Нащупала носком ботинка первую ступеньку и, молниеносно развернувшись, бросилась вниз по лестнице.

Ничего не видя, кроме серого тумана, ничего не слыша, кроме страшного шума в ушах, она неслась по подъезду, мечтая только том, чтобы оказаться на улице. Под ветром, снегом и дождем (слава богу, он по-прежнему шел!).

Сквозь шум она расслышала, как хлопнула входная дверь, через туман разглядела неясный мужской силуэт, приближающийся к ней…

— Аня, что с вами? Господи, на вас лица нет… — вскричал силуэт, трансформировавшись в красивого русоволосого мужчину. — Вам плохо? Давайте я вам помогу…

— Не трогайте меня! — взвизгнула Аня, шарахаясь от Петра с такой брезгливостью, будто он болен проказой. — Убийца!

— Аня, Анечка, что вы такое говорите?

— Уйдите прочь! — яростно прошептала она. — Это вы… Вы все подстроили… Только я осталось жива! А ее смерть на вашей совести!

Петр протянул к ней руки, пытаясь задержать, но Аня со всей силы шарахнула по ним единственной, оставшейся при ней сумкой. Оттолкнула его самого и выбежала на улицу.

Долгожданный ветер с дождем ударил в лицо, размывая на нем искусный макияж. Цветные капли, стекая по Аниным щекам, падали на воротник новой дубленки, глаза щипало от туши, челка, некогда густая и ассиметричная, свесилась косой тонкой сосулькой на лоб, но ничего этого она не замечала. Не разбирая дороги, Аня неслась вперед: по лужам,