/ Language: Русский / Genre:sf_social,

Пинка Удаче

ОCанчес

Аннотация от автора: Мой новый роман. Место действия — современный Петербург. Действующие лица — реальные и вымышленные, писатели, политики, бандиты, школьники: Лук, Хрущев, Николай Второй, Владимир Путин, Сальваторе Реина, Вадим Тиберьевич Тушин, двойняшки Леонид и Маша… Роман отнюдь не скучен, по крайней мере, для тех, кто привык к моей манере писать. Это самый светлый из всех моих романов.

О'Санчес

ПИНКА УДАЧЕ

(Одинокий город Петербург)

ПРОЛОГ

ВЕСНА

Февраль отпихивал жадный зёв,
Звенел ледяной кинжал!
Но голод капал с ее клыков,
А город не возражал.

А город гладил свою весну,
Пирующую во мгле,
И тихо пел на свою луну,
Один на своей земле.

ГЛАВА «ИНТЕРВЬЮ»

— Дураку и опыт не помеха!.. Что? Нет, я же внятно сказал: занят! Пусть позвонят позже. Кто? Да хоть Валентина Терешкова!.. Погоди, погоди, кто!? Матвиенко… Ё!.. Уй, бли-и-н! Надо же было почетче обозначить! Лично звонила? Ф-ух, уже легче. Дашка, срочно перезвони в секретариат и договорись, чтобы меня записали на аудиенцию, либо чтобы я мог позвонить. Какими, какими… Отлучился я… Отставить! Даша, вернись! Тетя Марина! Марина Андреевна, голубушка, ты же мой гениальный секретарь! Может человек отлучиться на минутку? Вот, ты бери трубку и сама дозвонись, они тебя знают. Так и скажи им всем: Федор Петрович отлучился, а трубку оставил у секретаря… Да, и позвонит вам немедленно, в первое же мгновение как вернется, а я ему — то есть, ты, Марина Андреевна, — мне — обязательно передам, немедленно доложу, оставлю сообщение, пришлю курьера, вертолет и самолет!.. И дозванивайся, дозванивайся до секретариата, это самое главное. Нет, этого господина позже соедините, через четверть часа, а лучше через час. Дайте же мне спокойно вычитать… э-э… прослушать последний материал! Тишина! Умолкли! Витя, Даша, вас в первую очередь касается, не то всех поубиваю!

— …стите, Вадим Тиберьевич, видимо, я не вполне расслышал?..

— Вполне и правильно ты расслышал. Но могу повторить: в бюро взаимодействия с мафией. Как пришел после переподготовки, майором, в первое управление — или, по-нашему, в первый отдел — так меня и законопатили в то бюро. Служил в двенадцатом, а перепрыгнул в первое. Это по статусу выше и, как нынче говорят, престижнее. Заметь, безо всякого еврейского блата-шмата, исключительно усердием и заслугами, не как нынешние! Там и прослужил до… скажем… до горбачевских времен. А потом уже на пенсию выпнули, в чине полковника, невзирая на опыт, успехи и награды. Как пса какого ненужного, из мультфильма. Я этого Мишку-проститутку меченого на дух не переношу! Ненавижу! Хуже Ельцина он, хуже Хрущева! Все развалил! Такую державу, понимаешь, ему доверили. А он…

— Да, да, да, да, Вадим Тиберьевич, несомненно, вы правы, но позвольте нам с вами вернуться к… этой любопытнейшей теме, что вы только что приоткрыли нашим читателям…

— Кто — я? Кому? Как, говоришь, тебя — Антон?

— Антон.

— Да, верно, Антон. Я в твой микрофон любопытные данные приоткрываю, лично тебе, а не твоим дуракам читателям, это во-первых. И слушателям даже? Все равно: и слушатели ваши такие же дураки. Во-вторых: будешь перебивать и сверх меры лезть с наводящими вопросами — пинка под сраку, и побежал к себе в редакцию не солоно хлебавши! Понял?

— Да, но…

— Понял, я спрашиваю?

— Так точно, Вадим Тиберьевич, все понял!

— Вот. Задавай свои вопросы. И не суетись. Чай, вон, наливай, себе и мне.

— Напоминаю нашим читателям и слушателям, что в гостях у «Открытого Петербурга» наш замечательный ветеран, старейший сотрудник внешней разведки Советского Союза, полковник в отставке Тушин Вадим Тиберьевич. А мы, в свою очередь, у него в гостях, с ним веду беседу я, Салимов Антон. Итак, вы сказали удивительную вещь. Неужели ваше бюро так и называлось? «По взаимодействию с мафией???»

— Ну… Скажем, называлось оно чуточку иначе, но это уже мы вплотную подходим к темам, на которых гриф секретности столетиями стоит, не снимается… Однако, суть именно такова: Комитет, по заданию Партии, разрабатывал схемы оперативного взаимодействия с организованными преступными группировками Европы и… дальше. Но в «за океан» я был не вхож, там Коля Владимиров курировал, резидент, заодно и журналист-международник, мой сверстник и тоже флотский, как я… Впрочем, мы и с ним постоянно обменивались, так сказать, данными, ибо фигуранты сплошь и рядом оказывались одни и те же, особенно когда речь шла о так называемых «сицилийских союзах», если тебе что-то говорит этот термин.

— Еще бы не говорил, Вадим Тиберьевич! Мафия, Сицилия, дон Корлеоне, Бруклин, Палермо!.. Полголливуда об этом!

— Да уж! По этим дегенератам только и изучать новейшую историю! Я об Голливуде, об твоем. Жизнь — она будничнее и, одновременно, куда сложнее, чем целлулоидные капоны с корлеонами.

— А в чем был смысл такого взаимодействия? Расправа чужими руками с отступниками, типа Гордиевского, Калугина, и вообще с неугодными?

— Не-е-т! Вся эта мелкая труха была вне наших прерогатив. Чтобы кого покарать, из спрятавшихся от справедливого суда за бугром, все средства были хороши, здесь у службы опыт богатый и без нашего отдела Эс, хотя… Нет, мы, в общем и целом, занимались куда более серьезными и тонкими вещами. Первоначальная идея была проста и конструктивна: коль скоро малограмотные преступники сумели наладить эффективно действующие международные каналы по переброске туда-сюда денежных средств, живых людей, материалов… информации, в конце концов, то и наша организация должна уметь это делать ничуть не хуже.

— Учиться у мафии?

— Н-нет, не совсем так. Но и учиться тоже. Не зазорно узнавать то, что не знаешь и уметь то, что раньше не умел. Одним словом, и учиться, и пользоваться уже действующими возможностями. Нас, наше командование, более всего интересовали перспективы внедрения нелегалов, переброски и натурализации оных за океан, пусть даже под личиной э-э-э… незаконопослушных граждан западной Европы… Мы внедряем своего человека к этим… к мазурикам, а они уже, по своим каналам, перебрасывают его из Сицилии в Бразилию, или, там, в Штаты и помогают ему натурализоваться. Одно время был очень моден в нашем кругу так называемый «еврейский шлях», по лини израильской эмиграции, с целью дальнейшей реэмиграции. Но там возникли свои сложности, включая двурушничество и прямое предательство, да и коллеги из «ихних» спецслужб по обе стороны океана пронюхали, резко усилились в этом направлении, провалы пошли за провалами… Пришлось перевести этот способ из основных в отвлекающие. Тем не менее, если уж о той поре вспоминать, первоначальный «еврейский» засев получился исключительно успешным, и по сию пору действуют наши люди и потомки их, верные помощники КГБ, ныне ФСБ.

— Но ведь в тех же Штатах постоянно отлавливают нелегальных иммигрантов, и даже в тюрьму их сажают. Или это необходимый производственный риск? Троих посадили — один прижился, лес рубят — щепки летят? Зачем нам вообще нужны были нелегалы в странах Запада? И сейчас зачем — диверсии проводить?

— Нет. Чтобы были. Представь себе… Израиль, там, или Польшу, Грузию. Разорвали они с нами, либо мы с ними дипломатические отношения. Бывает. Но это значит, что наш МИД, наше правительство, лишилось возможности отслеживать ситуацию, законным образом держать руку на пульсе происходящих событий. И сразу же активизируется, пробуждается к жизни заранее внедренная агентура наших нелегалов. Они вовсе не поезда взрывают, они собирают, сортируют, анализируют информацию на местах и посылают в центр. И при этом не так уж и важно, кто он там по местной жизни — фотограф, бухгалтер, или скупщик краденого, всяк сверчок будет ценен на своем шестке.

— Остроумно! Очень остроумно объясняете, Вадим Тиберьевич, мои аплодисменты.

— Гм… Ты, молодой человек, набрался у себя в издательском бардаке всякого пошлого хлама и похабства и теперь пытаешься, хотя бы даже в разговоре, встать со мною на одну доску со своими идиотскими замечаниями. Это ненужное, это дохлое дело, смехотворны твои попытки. Слушаешь — слушай, но не перебивай, не делай понимающее лицо, не подталкивай меня дурацкими вопросами и одобрениями в ту, или иную сторону. На чем мы… Штаты. Да, время от времени прихватывают и высылают, и даже сажают. Но если нашего человека в тех же Штатах поймали и осудили за… в общем, дали небольшой срок, как нелегальному иммигранту из дружественной Италии, Израиля, нарушившему незначительный закон, то это лучший из всех возможных способов натурализации. Если, конечно, его… или ее… потом не вышлют из страны, без права возвращения. В силу этого, от наркотраффиков, убийств и террористов мы держались как можно дальше, поскольку там срока большие отламывались, что немаловажно при учете надежности агента, и пятно засветки на спецслужбе получалось бы несмываемое. Но эти… жрецы… от слова жрать… даже здесь нам все изгадили. Подонки, бездельники, ух, до сих пор не могу вспоминать без скрежета зубовного, даром что своих зубов почти уже и не осталось!..

— Прошу прощения, Вадим Тиберьевич… Кто — эти? Вы поймите, я, как профессионал своего дела, не могу, просто не имею права не задавать по ходу дела те или иные уточняющие вопросы, ни в коем случае не наводящие. Пусть даже они плохо сформулированы и не всегда уместны, однако большим непрофессионализмом было бы для журналиста выпустить из своих рук нить интервью, передачи, репортажа, ну, любого подготавливаемого материала… Прошу меня правильно понять.

— Да, принимается. Антон? Хорошо, Антон, я постараюсь приноровиться к вашим понятиям… язык не поворачивается, говоря о современной журналистике, произносить: к правилам. Захребетники очень нам мешали… Я их всех так и называю: захребетники, паразиты, дармоеды! При советской власти, чтобы ты знал, всем управляла Партия, даже не Совет министров и не Верховный Совет…

— Конечно, я знаю. Подлить вам чайку?

— Спасибо, да, и сразу поставь воду на огонь, пусть заново вскипит. Ты по газетам знаешь, а я всей своей шкурой помню! Вся эта шайка дармоедов — что Подгорный, что Брежнев — только и знали, что жрать в три горла и на корню гноить народное хозяйство, да все под крики «уря» и «слава Капеэсьэсь!»… Повадились к нам кураторы из ЦК КПССС, из международного отдела, с партийными, типа, нагрузками: дескать, тем экваториальным красножопым денежки тайно передать, тут с оружием коммунистическим повстанцам-неандертальцам помочь… Доходило до смешного и постыдного… Знаешь, как мы одного нашего засветили? Скажу, давно не тайна. Это было уже в конце семидесятых, когда Ленька наш окончательно из ума выжил. Тогда Пономарев с Замятиным на короткое время в большую силу вошли, потому что наладились добывать для Брежнева ордена с медалями из-за рубежа, поставили дело на бурный поток…

— Замятин? Это писатель такой, да?

— Эх, щелкоперы вы безграмотные, беспамятные, тупицы, говноеды… Нет, дорогой Антон, Замятин и его шеф Пономарев — это негодяи из высшего эшелона партийной власти тех лет, отвечали за международное коммунистическое движение… Одним словом, заставили одного нашего — замечу, надежно внедренного товарища — вести пропаганду в народных марсельских контрабандистских и докерских массах на основе бессмертных военных воспоминаний Леонида Ильича…

— Какой кошмар… словно анекдот слушаешь…

— Да. Анекдотец-то скверный вышел: разумеется, агент сгорел, в тюрьме и помер, мне выговор по служебной, моему шефу по служебной и по партийной, а эти… руками развели и побежали на очередной банкет… закусывать. Пили тогда все и помногу… Да. И главное дело — повадились на регулярной основе: что ни месяц — приходят с просьбой помочь, а просьба-то — с самого верха в письменной форме!

— То есть — фактически приказ.

— Нет, Антон, просьба. Знаешь, чем она от приказа отличается? Это риторический вопрос, сам задал, сам разъясняю: тем, что за ее выполнение наград и поощрений не предвидится, а за провал отвечаешь ты, а не те, кто попросил. За приказ в первую голову отвечает приказавший, а за просьбу — крайний.

— Так, а почему Андропов не пресекал такого рода вмешательства?

— Кто — Андропов??? Да он был первый трус и подхалим! Ему главное — свою плешь перед Сусловым прикрыть, а до мелочи пузатой, то есть, до нас, ему… Он даже память майора Афанасьева толком не сумел защитить, когда того щелоковцы убили… Николай Анисимович — эмвэдэшник главный — уж на что был сволочь, а за своих до конца стоял, а наш… Не было порядку. Нужен был порядок, а порядка не было.

— А при Берии был порядок?

— При Берии? Так ведь он недолго органы возглавлял, вопреки легендам… И подхалим был похлеще Андропова с Бобковым, Крючковым и Примаковым вместе взятыми! Законченный подлец! Он только на фоне Ягоды и Ежова смотрелся нормальным, а так — типичная сталинская шваль, какой там мог быть порядок?

— И Сталин был шваль?

— Стопроцентная.

— Понятно. То есть, ЦК вмешивался в вашу работу и мешал?

— Да. Не прямо вмешивался, разумеется, а при помощи просьб, камланий и заклинаний о международном коммунистически-рабочем движении. Тьфу! Хорошо хоть, не давали рекомендаций обращать в свою веру всяких там фальшивомонетчиков, вымогателей и содержателей притонов, оставили нам в относительной чистоте поле… полянку деятельности…

— То есть, разговоры о поддержке фальшивомонетчиков со стороны некоторых государств…

— Наше государство не принимало в этом участия. Корейцы, румыны — да, мы — нет. Разрабатывали печатные матрицы, схемы распространения, это было, на предмет возможной дестабилизации социального уклада населения потенциального противника в период боевых действий, но — не более того. А с повсеместным внедрением в западную жизнь кредитных карточек и вовсе тема увяла. Говоря о полянках, я имею в виду, что при взаимодействии с зарубежными ОПГ, нашим внедренцам приходилось участвовать в тех или иных противоправных деяниях, а как иначе?

— То есть, вы сознательно шли на нарушения законов, принятых на территории стран, где… работала наша разведка?

— Внешняя разведка, забрасывающая нелегалов на территорию другой страны, якобы наивный юноша Антон, это организация, по определению созданная для того, чтобы попирать законы чужих государств. Взять, скажем, АНБ в Штатах: их поле деятельности — изучение и перебор всевозможных открытых источников информации, чтобы с помощью скрупулезного анализа и сопоставления добраться до военных, государственных и иных тайн вероятного противника. Считается, что до 80 % всех военных тайн Штаты высасывают именно при помощи своей АНБ. Но остальные двадцать — откуда взять? Тем более, что в этих двадцати более половины от необходимых и самых важных сведений! А вдруг границы на замок? Вот и шлют к нам шпионов, мы к ним разведчиков, противоправная работа кипит по обе стороны океана. Внешняя разведка любой страны мира — изначально преступная организация под крылом родного государства.

— Получается, что одна государственная преступная организация решила взять под контроль другую частную преступную организацию? Подобно тому, как ныне госкорпорации подминают под себя частный бизнес?

— Это какие еще госкорпорации? Это Газпром, что ли, с Железными Дорогами? Всегда были народными, а стали корпоративными? Это, дорогой Антон, всякое там ворье, типа Абрамовича да Путина, голову тебе задурило госкорпорациями! Сначала всех разорили, потом все приватизировали к себе в карман, а теперь осуществляют промывку на послушание — твоих и моих мозгов. Классика.

— Эх, Вадим Тиберьевич, вы безусловно правы, у нас в России любой разговор немедленно упирается в политику, но давайте мы с вами… сосредоточимся на уже выбранной теме, так сказать, на мафиозной…

— А Сурков, Грызлов, Лужков — это тебе что, не мафиозная? Ладно… В середине пятидесятых, когда тема только-только родилась, да, была такая мысль — поставить под идеологический и оперативный контроль сицилийские преступные группировки. Тогда считалось, что традиционно нищий италийский юг, обильно слоеный беднейшим трудовым крестьянством и нарождающимся строительным пролетариатом, особенно восприимчив к идеям марксизма-ленинизма… Жрать им было нечего — ну, дескать, и шли в мафию. Но, мол, косточка-то, закваска — все равно были рабоче-крестьянские! Абсолютный, конечно же, бред, тем не менее, мы в него послушно верили. Видел, как в Крестном отце, в первой части, в сицилийских эпизодах, всякая шантрапа шла куда-то под красными флагами? Нет? Ну, посмотришь при случае. В Джинестро дель Гольфо они шли, первого мая сорок седьмого года, хотя Коппола и Пачино с Пьюзо вряд ли об этом подозревали. Я сам, будучи… в командировках… неоднократно встречал всех этих сицилийских коммунистов… так называемых коммунистов… Разных я там встречал… нос к носу, что называется… Мысль та была, конечно, ложная, насчет сотрудничества с беднейшими слоями, однако — перспективная, как постепенно выяснилось, богатая на добрые последствия…

— То есть, прошу прощения, Вадим Тиберьевич, как это — ложная, но хорошая?

— Да вот так, согласно законам логики: даже из неверных посылок случаются иногда правильные выводы. Началось с того, что завербовали наши одного сицилийца, из купцов, никоим образом не преступника. Он еще при Сталине, после войны стал поставлять в СССР цитрусовые по дешевке — лимоны, апельсины… Многое рассказывал о реалиях тех лет, в частности о том, что коммунистические идеи были весьма сильны в послевоенной Италии, предметно рассказывал и показывал. В том числе вполне квалифицированно информировал и о так называемой мафии, которая в те поры ничем не отличалась от обычного сицилийского населения, поскольку была его родной и неотъемлемой частью, как печенка в теле. У них, на Сицилии, слово «мафия» тогда было совершенно не в ходу. Одни сицилийцы хотели в коммунизм, другие присоединиться к Штатам… Ситуация мутной воды — то что надо для работы разведок. Ведь тогда уже, как ты должен знать, если не помнить, в мире полным ходом шла «холодная война». Дальше больше, стали изучать предметно, провели бюджетной строкой, внесли это дело в пятилетний план — тогда все было под пятилетки. Один из наших даже научные труды писал по мафиозной теме, книги публиковал… Под псевдонимом, разумеется… Как сейчас помню псевдоним: Русанов Николай Петрович. Потом, по мере приближения к публикации, псевдонимец тот еще больше сократили: до Русанов Н. П. Вот он и был важнейшим из идеологов использования мафии в наших целях… Ползучий социализм в Италии не удался, несмотря на могучую компартию… якобы могучую… такие же мерзавцы, как и наши оказались… А тема продолжала жить, мы под нее получали законное финансирование, лимит на командировки и тому подобное. Кстати… Из командировок не дай бог не привезти сувенирчики-подарочки в главк! Деньгами там не брали, врать не буду, но вещами, барахлишком — обязательно и с удовольствием… Рыба гнила уже тогда, по всем направлениям, даже у нас в Комитете…

— А как вы считаете, когда эта гниль началась? При Ягоде?

— Раньше.

— При Менжинском?

— Какой еще Менжинский? Он никто и звать никак. Бездельник, тупица и бесхребетник!

— Сурово вы их всех судите, Вадим Тиберьевич! Этак мы к царской охранке докатимся, к Зубатову и Бенкендорфу, в поисках порядочных профессионалов!

— Послушай, Антон. Когда ты в следующий раз захочешь помыслить о чем-нибудь важном и полезном, постарайся сделать главное, а именно: думай своей головой и не впускай туда чужую идеологическую дурь, белого она там цвета, красного ли… Если бы царская охранка хоть чего-нибудь стоила — да разве победила бы их ленинская ОПГ? Чертов Николашка! Пропил, алкаш, трон и Российскую империю, отдал на поругание распутиным да ульяновым! И этот… ЕльцЫн… остатки чуть не пропил… По-совести судить — так еще с Петра Великого нутряная гниль по Руси пошла. И даже раньше.

— Ленинская ОПГ?

— Или сброд беспредельщиков, это даже точнее. Вован — лысый сифилитик, да Феликс — палач-кокаинщик, да Коба-мокрушник — вот тебе и Векепебе…

— Понятно… Но, кажется, я опять вас перебил, прошу прощения!

— Нет, хитрец Антон, это я сам отвлекся, так что можешь не финтить тут ложными извинениями. Тебя ФСБ никогда не вербовала в осведомители, нет? Вкрадчив ты больно… Гм… Русанов Русановым, теория теорией, но кому-то нужно было работать «в полях», не так ли? Мой хороший дружок, на год или два меня моложе, Лева Колесов, журналист-международник, там, за границей, заворачивал делами аж с начала шестидесятых, был белым резидентом. Вот он давил на разные кнопки, такой, знаешь, трудоголик-многостаночник: он и репортажи писал, и книги, и всех баб обаивал, и в местных «верхах» свой человек, ну и по нашей тематике со многими… так сказать, фигурантами… знался. Я приезжал инспектировать «на местах», спорили с ним, ругались даже, но это не мешало нашему взаимопониманию и дружбе… Помер не так давно, царствие ему небесное, хитрожопый был человек, но верный нашему делу!

— Жалко, да. Но он сам умер, на Родине, на свободе?

— Да, дома, в своей постели. Он был крепкий парень, ушлый, точный, четкий в своих взглядах, жизнелюбивый… Думаю, не возраст его подкосил, а новые времена…

— Вам не нравятся новые времена?

— Нет. И не просто нет, а очень не нравятся.

— Почему, если не секрет?

— Засильем либерастии и тотальной продажности. Все эти салье, чубайсы, собчаки, гайдары, сахаровы… С них все пошло. Я их ненавижу, они как тифозные вши на больном теле России-матушки!

— Ну… мнения бывают разные, но всех вами вышеперечисленных действительно не очень-то любят в народе.

— А за что их любить??? Из вошингтонского апкома к ним приходят приказы и гранты, а они отрабатывают в поте лица — за это мне их любить, что ли? Долгое время я думал, что на свете нет их гнуснее, что все уже, до последней степени падения дошли мы в своем стремлении к западным швабодам… ан не-е-ет…

— По вашему мнению — и еще хуже есть?

— Да, как ни странно, есть и поподлее, даже если не считать ющенок и саакашвилей с обамами. Боннеры, ковалевы, немцовы, каспаровы, хакамады, касьяновы, лимоновы…

— Нет, но Лимонов-то как раз из другого спектра, он левый.

— Он в первую голову либераст, во всех гнусных смыслах и отсмыслах этого слова, примадонна помоечная негритянская. Идеологически и морально он — то же самое, что Зюганов с Купцовым, если не хуже, разве только не при кормушке. Народ в полной нищете — а они красавцы на «глянце»! Чегевару им подавай!

— Гм… По вам не скажешь, Вадим Тиберьевич, что вы в полной нищете. И чай у вас из дорогих, и «брендовый» ноут, вон, стоит!

— Что ноут… Пока есть силы — работаю, на одной пенсии нынче не проживешь, хоть с ноутом, хоть без ноута. Один ведь живу.

— А где вы работаете, если не секрет?

— На Крестовском, на острове этих идиотских чудес, гидом-затейником. Был бы мост между Васильевским и Крестовским, народ бы и горя не знал, а так — замаешься в обход ездить. Но нет, зачем нам мост, мы Газпрому башни строим, сыновьям острова покупаем!

— Понятно. Но вы сказали «белый резидент». Что это означает, Вадим Тиберьевич? Сам я примерно догадываюсь, но вот наши читатели и слушатели…

— Ты хочешь сказать, что эти ваши читатели-мычатели еще тупее вашего репортерского племени?

— Я вообще-то журналист.

— Ах, да, я забыл, что в мире наемных писак журналист считается выше репортера. Ну, так в чем же дело, Антон? Встань гордо и защити честь своего мундира, хлопни дверью, не закончив начатого интервью. Не давай себя унижать обидными намеками и сравнением с репортерами. Вперед. Может, действительно еще не все так безнадежно в нашей стране проституток и ворья, ради евро и баксов забывших про честь и гордость? Вызови меня на дуэль, обложи теми словами, что на душе скопились…

— Вы не так меня поняли, Вадим Тиберьевич, я вовсе не собираюсь сворачивать интервью. Не скрою, не очень-то приятно слышать обвинения в глупости и продажности, но такова наша работа, да — не самая чистоплотная в мире, хотя, быть может, не более пахучая, нежели…

— Нежели чья?

— Нежели в нелегальной разведке…

* * *

— Стоп. Что это там за дела, Витя? Душит он его, что ли? Дерутся они, что ли?

— Нет, Федор Петрович, там как раз все было в полном порядке. Насколько я понимаю, старикану понравился ответ Антона, и это он так хохочет сквозь кашель… вот, смотрите… чаем запивает… сейчас они продолжат…

— Да стоп же! Елки зеленые… Надо, надо было Антохе этого монстрика на видео снять!

— Он не позволил бы, нарочно обговаривал перед интервью.

— Увы. Ладно, поехали дальше.

* * *

— Да, Антон, это ты меня грамотно поддел. В выгребном армейском сортире — и то ароматы не такие смачные, как у нас в нашем деле. Повеселил от души! Спрашивай.

— Что означает выражение «белый резидент»?

— Белый резидент — это прикрытие для резидента черного, истинного, как правило, нелегального. Назначается такое прикрытие отнюдь не всегда, только на отдельных, весьма важных направлениях. Для любой контрразведки мира черный резидент — самая лакомая добыча, ибо даже если просто узнать о существовании такового, то уже можно о многом догадываться. Колесов был белый резидент, с корочками журналиста-международника, а… некто, назовем его просто Черных, был черный резидент. О Колесове итальянцы из военной контрразведки не то чтобы догадывались, но… пасли на всякий случай: то этот Аджубеевский сокол с Пальмиро Тольятти на дружеской ноге граппу дегустирует, то с Клаудио Кардинале шуры-муры крутит…

— С самой Клаудио Кардинале???

— Да, а что тут такого заоблачного? У нас пол ПГУ об этом знало, и все ему завидовали. Кроме меня. И знаешь, почему я не завидовал? С этой шлюшкой Клавой кто только не спал, включая актера Евгения Моргунова, я бы с такой и за Государственную премию не согласился.

— Ясно… Но, все-таки, мировая кинозвезда, Вадим Тиберьевич… А итальянская военная разведка-контрразведка насколько высоко стоит в неформальной табели о рангах мировых разведок?

— Ну… я не эксперт по этой части, понимаешь ли… Они тихо сидят, дальше Швейцарии и Северной Африки, как правило, не суются… Эффективность работы — пониже английской и советской, это бесспорно. И явно повыше израильской и штатовской… В Англии, в Британии, если точнее, народец дрянь, а разведка отличная.

— То есть, израильская и штатовская плохи?

— Нет, не то чтобы плохи… Цээрушники, вопреки домыслам, не глупые, не узколобые, просто они самоуверенные, ленивые и очень полагаются на деньги, на власть своей официальной крыши, на привлекательность американского образа жизни, это им вредит. Вот крыша у них тупая и самодовольная, что сенат, что конгресс. А евреям не хватает сплоченности, чувства локтя.

— Евреям не хватает???

— Да, именно. Это они в диаспорах друг за друга горой, да и то… А внутри себя — истинный гадючник. Подвербовывать таких… раздраженных и друг на друга обиженных — одно удовольствие, правда, приходилось делать это втемную, не от КГБ, но прикрываясь меркантильными стимулами, а еще лучше — грядущей гегемонией Израиля вкупе с общечеловеческими ценностями западного толка.

— Надо же, а в народе считается, что евреи чуть ли не всем миром правят…

— Это теми считается, кто уши развесил, да кто слушает их дурацкую похвальбу о самих себе. Они даже внутри себя править толком не могут, без американских подачек, примерно как мы в девяностых. Были бы они хоть чуточку сильны — не шестерили бы перед Штатами, и у себя под носом давили бы своих палестинских оборванцев твердою рукой! Нефть бы окрестную к рукам прибрали. А то они только грозиться атомной бомбой горазды, а сами одного-единственного парня из пятилетнего плена вызволить не в состоянии оказались, воина, за которого всей страной клятву давали… Трусы, тряпки.

— Да, Вадим Тиберьевич… Вынужден признать, что некоторые ваши пассажи о странах и людях здорово напоминают речи помещика Собакевича, который, как известно со слов Гоголя, не любил отзываться об окружающих с хорошей стороны.

— Это твой сраный Гоголь не любил отзываться о людях с хорошей стороны. Ну, где ты видел такую Россию, какую он описывает? Все у него сплошь мошенники, лодыри, бездельники и дураки, без единого просвета. Кто в «Мертвых душах» описан с хорошей стороны? А в «Ревизоре»? А в «Шинели»? Вот то-то же. Терпеть не могу ни Гоголя, ни Максима Горького, этого нашего Жополиза-Буревестника. Но от Достоевского меня даже физически тошнит. Сей эпилептический эфэм-до…

— Вадим Тиберьевич, цигель-цигель ай-лю-лю, как говорится: с меня же шкуру в редакции спустят, если с опозданием на вечернюю летучку прибегу, у нас в последнее время с этим очень и очень гнойно. Кризис и посткризис — отличный повод нашему Феде-медведе закручивать гайки и увольнять с работы ни за что.

— А во сколько у вас? В шесть, в семь? Так еще куча времени, успеешь, тут же рядом.

— Конечно успею, Вадим Тиберьевич, но только если мы с вами не будем отклоняться в нашем интервью на литературные темы.

* * *

— Ну-ка, останови. Я тот день помню хорошо. Никакой летучки не было и в помине, а в редакции он так и не появился, дескать, допоздна его этот… кагебешный огарок задержал. Витя, я прав, нет?

— Да, Федор Петрович, все четко вы помните. И явился только на следующий день, причем с глубокого бодуна.

— Вот же скотина: даже в такой мелочи соврать готов.

— Так он же не думал, что мы узнаем.

— Что-что, Витя? Как ты сказал?

— Я неудачно выразился, Федор Петрович, виноват. Вообще, конечно, он глупо поступил.

— Глупо. Остался бы жив — уволил бы к хренам. Не за лень, не за пьянство — за вранье. Дальше давай.

* * *

— Так спрашивай на нужные тебе. А то я болтаю по-стариковски абы что… Спрашивай, уточняй, пока еще мне память не до конца возрастом отшибло. Думал ли я когда, что доживу… за восемьдесят перешагну… выброшенным из жизни чахлым старцем…

— Ничего себе — выброшенным, Вадим Тиберьевич! Одно из самых крутых изданий Питера на дом приезжает, об интервью упрашивает…

— А… Это все так, суета… жизнь прошла, словно не было ее… О чем, бишь, мы?

— О товарище Черных, о черном резиденте.

— Ну… что еще тут можно… Да, черный резидент. Не сказать, чтобы совсем рядовой случай, но довольно обычный в истории разведок. Разве что прикрытие у него было очень уж… экстравагантное.

— Какое?

— Хы-хы… Наш был человек, воистину патриот, не пожалел себя для Родины. Ему когда Героя Союза давали — ни у кого из сведущих даже не скрипнуло в голове — позавидовать, там, или грязью облить, хотя бы в приватных разговорах… Все понимали: горбом заработал, тяжким трудом заслужил! Внешность у него оказалась располагающая к некоторым авантюрным соблазнам со стороны нашего оперативного центра… Москвич, ростом невысок, полноват, плечики покатые, руки-ноги коротковаты, глазки круглые, нижняя губа припухлая и слегка отвисшая, брови серпиками, волосы ежиком, даже эпикантус присутствовал… Короче говоря, наши хирурги великолепно и легко замаскировали имеющуюся внешность под синдром дауна, в то время как мы подменили его самого на местного дауна, весьма удачно подменили, бескровно, осуществили переезд из Сиракуз в Палермо… — и стал Черных работать. Никто его не трогал и не потрошил, ни контрразведка, ни мафия, для всех он был вроде мебели, никто при нем не таился… А это, дорогой Антон, ценнее золота и живой воды, ибо он — видит людей вокруг, видит такими, как они есть, а они его — нет! Время от времени нам приходилось менять его окружение: сиделки, родственники опеки, святые отцы… Денег для него Москва не пожалела, организовала типа огромного наследства от кого-то там, которыми он сам пользоваться не мог, в силу якобы недееспособности, как и всякий даун, однако, формально — владел. По легенде — очень любил петь Интернационал и всюду в доме развешивать алые флаги с советской символикой. Отсюда и удобства для нас: ни у кого, кроме полиции, не вызывали вопросов мелькания вокруг него всяких разных личностей, всегда гораздых якшаться с красным сбродом и поживиться чужими большими плохо лежащими деньгами. Жизнь есть жизнь: бывало, что в окружении Черных полиция (или даже контрразведка, но в случайном порядке, типа, мимо пробегая) то нашего прихватит, то мафиста-афериста, но сам он всегда был вне всяческих подозрений! Никто, нигде, ни разу! Ни те, ни эти!

— Круто! Но я бы с ним не поменялся, даже за звезду Героя! Можно, я покурю?

— Нельзя.

— Я не здесь, я выйду?

— Нет. Плюс орден Ленина к звезде, плюс командировочные, наградные, выслуга «военных» лет и работа в дальнем зарубежье, это все так, но… Никто бы из нас не поменялся, дорогой Антон, а он — работал! Единственное непременное условие у него было, даже два: бабы бесперебойно и отпуск в домашних условиях. Там, на Сицилии, мы ему проституток поставляли, через наших преступных «друзей», а когда он в Союз на отдых приезжал…

— А как же, Вадим Тиберьевич? Это же след, его заподозрить могли?

— Не-ет! Вот, где, кстати сказать, образовалась элегантнейшая смычка: наш Лев Сергеевич, белый резидент Колесов, известный советский журналист, взялся осуществлять патронаж над итальянским инвалидом, По-совместительству черным резидентом Джузеппе… Черных, да, он же у нас Черных. Типа, одно из могущественнейших советских печатных изданий, в целях беззастенчивой коммунистической пропаганды, выбрало из многих случайного несчастного, обрушив на него всю мощь советской медицины и советского гуманизма! К тому времени на Западе окончательно привыкли смеяться над дуростями развитого социалистического строя, и мы этим пользовались. В Союзе нашего якобы дауна якобы ждали медицинские светила, курорты в Крыму, обследования… Вот он и ездил, с обслугой, раз в два года, развеяться среди родных берез. В Италии, видишь ли, «дамы», что вынуждены были ублажать «недоумка», свое унижение компенсировали тем, что исподтишка досаждали ему оскорблениями и прочими подлостями, а мужику-то хотелось совсем иного… Вдобавок, дома, увы, семью сохранить не удалось: развод и все дела… А в Москве ему доставал девок один из его приятелей, некий Виктор Луи, тоже якобы из внешней разведки. Вот кого мы дружно терпеть не могли, так этого Луи! Завидовали, но не любили.

— А почему, за что?

— Ну, так, на пальцах не объяснить. Он был кем-то вроде домашней болонки-разведчика: с относительно невысоким чином, но непосредственно при ЦК КПСС. Снискал покровительство и дружбу — главное дело, прочную дружбу! — в ближайших окололенькиных кругах и жил себе в свое удовольствие, как арабские шейхи живут! Якобы выполнял эксклюзивные поручения с самого верха, а на деле плейбойствовал, разъезжал по западному миру, да и всё. А у нас в стране работал по нейтрализации и дискредитации диссидентских движений: по Алилуевой, Солженицыну, Сахарову трудился. Часто успешно, иногда тонко, и всегда вхолостую, ибо заказчик был дурак. Кто, кто — система… кто еще? Но, надо отдать ему должное, коллеге Черных по-честному устраивал рай на Земле, причем ни на копейку не залезая в главковский бюджет, «на свои» угощал, от пуза: девки, баня, икра, охота… Девушки, естественно, только наши нанимались, кадровые, типа, в местную командировку, при них ему не надо было в дауна играть. Так что — доволен был, и всегда на Родину рвался…

— Гениально, Вадим Тиберьевич! И так и не разоблачили его?

— Нет.

— А где он сейчас?

— Вэтэ.

— Простите, что?

— Военная тайна. Но ты славный малый, Джим Хокинс, сметливый, ловкий, я сразу понял, что тебя не проведешь, тебе я доверяю как самому себе и отвечу правду: умер Черных.

— Хокинс — это физик? Почему Джим Хокинс?

— Так… шутка. Еще по чашечке?

— С удовольствием, чай у вас отменный.

— Хороший английский чай я впервые в сорок четвертом отведал, на Северном флоте, с тех пор пытаюсь соблюдать.

— Так вы воевали? А почему молчали?

— Ты не спрашивал.

— Хм… Я подогрею? Вадим Тиберьевич, а вы сами, своими глазами мафиозных главарей видели? А самого главного дона? И насколько они от наших братков отличаются? Дон — это ведь примерно как у нас вор в законе?

— Насчет воров я не в курсе, не мое направление. От наших бандитов? Чем-то отличаются, в чем-то схожи. Главного дона среди них нет, титул сохранился с позапрошлого столетия, а человека такого нет. Последним, кто более или менее подходил к званию капо дей капи тутти, был Калоджеро Виццини, но я его уже не застал, он в пятьдесят пятом умер. А так… видел кое-кого. С Бушеттой познакомился в Бразилии, мы на него конкретные виды имели, на предмет вербовки и сотрудничества, но штатники нас опередили. Арестовали, сломили и на поводок. Пепе Руссо Муссомельского видел, но он уже тогда утратил вожжи, одряхлел… Очень сожалею, что не довелось взглянуть на Лаки Лучано, американца, хотя бы одним глазком… Тут ведь тоже все было не так просто… Скажем, наш «белый», Лева Колесов, был вынужден довольствоваться интервью с одним дряхлым стукачком Джентиле, дабы, нарочно выставив себя неумехой и очковтирателем, поставить на ложный след итальянскую контрразведку и отвести им глаза от Джузеппе Черных. Лучано Лиджо — если считать на воле, а не за решеткой — видел мельком и издалека… А вот Сальваторе Реина — вот его я имел удовольствие созерцать с очень близкого расстояния! В году, примерно, в семьдесят шестом, на пороге весны и лета… дело было под Палермо, на берегу моря, в одном из ресторанов, они там отмечали что-то такое…

— Прием в мафию?

— Да нет же… Я ведь говорил: это слово у них вообще было не в ходу. Это потом, с севера, из Штатов оно пришло и прижилось… Мафия и Коза Ностра! Тьфу!.. Человек пять их собралось, просто ужинали, терли чего-то, праздновали, потом он ушел. Мы с Черных были заранее предупреждены и за соседним столиком сидели, я ему салфетку за уши подвязывал…

— А Провенцано? Мы несколько лет тому назад о нем давали материал — он ведь тоже был верховный дон?

— Провенцано был никто, вроде твоего Менжинского. Его основное, чуть ли не единственное, достижение — что он сорок лет от полиции скрывался. Только на самом деле не от полиции, а от своего бывшего друга Реины. Именно Реину Лиджо своим полновластным преемником назначил, а Провенцано проявил себя раскольником, безвольным отморозком, даром что родом из Корлеоне… Черных тоже был счастлив, что живого Реину нос к носу повстречал: сидит, слюни на салфетку пускает — уж так уж он тогда в роль вошел!

— Между прочим, Вадим Тиберьевич, в новейшей истории подобные «прикрытия» в моде: взять хотя бы Жириновского. Может быть, синдрома дауна у него и нет, но он с успехом его имитирует.

— Пуста твоя шутка, Антон, и предельно глупа. Жириновский обычный психопат, но никак не даун. Кстати сказать — из нашей системы, еще в советское время Комитету подписку на верность давал.

— Да, такие слухи активно муссируются в обществе.

— Какие еще слухи? Я даже одно время его рабочее имя помнил… Впрочем, не важно — Измаил он там был, или Печорин. Мерзавец, клейма ставить негде — но в Думе на десятилетия окопался, вице-спикер. При этом сумел сделать то, что удается лишь одному из миллиона: свою психопатию, реальную, тяжелую психопатию, он сумел приспособить, сделать полезною в своей социальной жизни: для непосвященных — он якобы нарочно клоунадит, эксплуатирует психопатичность своего поведения… А он над нею не волен, он не эксплуатирует, он адаптирует. Посмотри, при случае, как он специфически суетится вазомоторами в процессе общения — руками, шеей, ртом… Это характерный штришок… И все равно — подонок. Вот, говорят, Ломброзо, шарлатанство, — а прав был чертяка: взгляни на Жирика на того же, или на Миронова, или на батьку Лукашенко, или на Митю Медведева… Дегенераты, врожденные делинквенты, пришедшие во власть. А их мерзкая пристяжь, ваш брат щелкопер, все эти Доренки, да Латынины, да Сванидзе, да Листьевы, да Невзоровы с Венедиктовыми — это уже вообще клиника! В порядочных странах таких сразу при рождении в ведре топят, а у нас — идолы! И тоже поголовно стучат и кадят на обе стороны: одни тем, другие этим, потом меняются местами…

— Но Вадим Тиберьевич! Тогда уж точно получается, что если Комитет таких взращивал, то теперь и неча на зеркало-то пенять.

— А разве я с тобой спорю? Комитет — он тоже на ангелов беден оказался. Тот же и Путин — подполковник, из рабочей семьи, на хорошем счету, а во что превратился?

— Во что, Вадим Тиберьевич? По мне он — самый достойный из правителей российских, Россию с колен…

— Хто? Этот хенде хох из гедээерии? Ты же подполковник, ты присягу давал, Родине клялся, а сам с олигархами в одной банде воруешь, попам рясу нюхаешь! На весь мир перед телекамерами крестишься, кресты лобызаешь! Наворовал — не отмолишь!

— Но он ведь православный, русский, имеет право.

— Он такой же православный, как до этого коммунист! И непременный негодяй! Что значит — православный? С каких это пор попы — в светские дела лезут? Атомные подлодки, едрена вошь, освящают! Коли скуфья у тебя, чалма, сари, либо лапсердак — вали подальше от органов власти, да молись пожарче за гражданское общество! И ни на шаг в сторону! А этот Путин: сюда, святой отец, пожалте сюда, святой отец, благословите, отче… Противно! Он такой же русский, в кавычках, как этот… как Проханов, который к Березовскому на отлиз в Лондон ездил! Или как Михалков, который одною ногой русский, да другою советский, а третьею — голливудский. Рояль на трех ногах! Теперь на двух.

— Почему рояль?

— Вульгарный перевод слова монархист. Ох, плохие времена, ох, плохие президенты с премьерами, ох, хреновое тысячелетие стоит на дворе, друг Антон.

— М-да… Оно конечно, Вадим Тиберьевич… И Медведев, наверное, тоже никуда не годится?

— Митя Медведев? Плюшевый? Я ему пару раз лекции читал: я на университетской кафедре — он в зале. Помнишь, как он, еще до своего президентства, в кавычках, прически себе менял: то на бок, то челку, то «политикой»? Так вот, дело не в прическах, а дело в характере, в стержне. Путин — тот четко проявил себя вожаком, пусть среди шакалов, а Медведев — не проявил, или — если ты за него горой стоишь — пока не проявил. И не проявит. Хоть каждый день головы руби — не вожак. У-у-а…

— Вам плохо?..

— Да нет, это я просто разволновался от наших с тобою разговоров, вот и выпустил давление наружу, у меня под двести, сейчас пройдет… таблеточку запью. Прошло, спрашивай.

— Собственно… в принципе, мы с вами уже настолько продуктивно… О! Чуть не забыл! Вот вы — и, наверное, совершенно справедливо — указывали на те, или иные недостатки в обществе и в людях, но я не припомню… так сказать, позитива, положительных откликов с вашей стороны о новом времени, действительно непростом, действительно противоречивом… Но… неужели нет ничего хорошего в окружающей действительности?

— А, вот ты о чем? Понимаешь, дружище Антон, не путай хрен с редькой: старческое брюзжание — это одно, а многообразие и красота нашего хрупкого и трепетного мира, нашей вечной природы — совсем другое. В юности, видишь ли, все вкуснее и моложе кажется, в то время как старость… Как говорится, старость — это еще не повод для оптимизма. Из хорошего… Экология наладилась слегка. У меня приятели, которые рыбу в Неве по полвека удят, идиоты бездельные, уверяют, что ее уже людям есть можно, не только барсикам… Производство-то свернули, одна торговля мыльными пузырями, кризис-шмызис, вот и вода чище стала…

— А друзья ваши, кстати, сверстники, они как смотрят на жизнь? Сходным образом, или у вас процветает плюрализм во взглядах?

— Полный разброд и шатания, как и всюду в этом хаосе. Но в главном — сохранилось чувство локтя, своего рода братство. Кое-что в душах и в головах мы сумели сберечь, и как знать, может быть, наша старость кому-нибудь в пользу будет, пригодимся еще…

— Старая гвардия не сдается, не стареют душой ветераны! Дай бог, как говорится. Впрочем, вы, вероятно, безбожник?

— Эх, Антон… Без бога — видишь, как оно все по-подлому получается! Сплошной беспросвет, вроде вечно пьяного пролетариата и поголовно тупого крестьянства. И примкнувшей к ним бесхребетной образованщины, вроде тебя, сиречь интеллигенции. Хоть у нас, хоть в Германии… Ладно, это вопрос совести каждого… Ты говоришь — что хорошего в этом мире? Белоруссия с Казахстаном и Молдавией все ближе и ближе к аншлюсу придвигаются — это добрый знак. Главное — этих сковырнуть, местных Ленек, и тогда все будет как надо… Наука и оборонные разработки — тоже, как оказалась, не дотла сгорели… Взять хотя бы «калошников»…

— Кого, Вадим Тиберьевич, какой калошников?

— Не важно. Мне нравится, что тротуары плиткой выкладывают, что дворик в Зимнем открыли для простых людей, с фонтаном, я там побывал недавно, буквально в четверг…

— Да, это замечательно! Я тоже там был несколько лет назад, репортаж делал. Но вот вы упомянули только что…

— Слушай, Антон! Хватит! Все, закончили интервью. Ты записывал?

— Да, Вадим Тиберьевич, конечно, без единой секунды перерыва, как договаривались.

— Очень хорошо. Значит, так. Ты остановись на позитиве, на том, что многолетняя мечта о воссоединении славянских земель плюс Казахстан — близка к осуществлению, так считает Вадим Тиберьевич, и на этом все, мелочевку с тротуарами и фонтанами опустим. Ясно?

— Но… Вадим Тиберьевич… Вообще говоря, я и сам взрослый человек, и у меня есть свое начальство… И мы уж как-нибудь сами решим, что оставлять, что публиковать, вы уж извините…

— То есть — это я не понял? Ты думаешь, что вправе кроить и искажать мои слова как тебе вздумается? Нарезку из моих фраз осуществлять произвольным образом?

* * *

— Стоп, Витя. Ну-ка, Даша, Витя, вопрос обоим: где главная ошибка возникла у Антохи?

— Зря он с этим старым маразматиком залупаться полез, пообещал бы, покивал бы, да и все дела.

— Согласна с Виктором: дискутировать на эти темы с интервьюируемым — нонсенс, пустое сотрясение воздуха.

— Ну… обоим по четверочке с минусом за ответ. А Антошке — кол. Дальше давай.

* * *

— Ни в коем случае, Вадим Тиберьевич! Ни в коем случае! Вы просто неправильно трактуете мои слова! Я подготовлю для публикации текст интервью и лично привезу его к вам на сверку. Любые вкравшиеся искажения или неточности, стилистические и смысловые, будут немедленно выправлены. Для того и нужна запись, чтобы нам с вами аргументировано сравнивать произнесенное и написанное, чтобы, так сказать, не было претензий ни с одной стороны.

— Понятно. Молодец, Антон, и спасибо тебе огромное, а то я действительно немного не так услышал… Значит, договорились: по сие место публикуешь, остальное — чик-чик.

— А что там остальное, погодите, я на память воспроизведу… Экология, местные Леньки, потом этот калашников… Кстати, что за калошников…

— Какие еще… Ты еще будешь мое заплетание языком на бумагу выплескивать? Я тебе четко сказал: аншлюс и экология, и всё! То, что я говорю осмысленно — вываливай, а все мои кашляния, гмыкания, чихания, пердежи и прочее — будь добр, вычеркни. Я немногое от тебя хочу, и добром прошу, заметь.

— Простите, уважаемый Вадим Тиберьевич! Вот вы сказали: «добром прошу». Вы мне что, угрожаете? В Смольный пойдете жаловаться? Главреду моему кляузу накатаете? За то что я адекватно и без искажений передал ваши слова? Так в добрый час, на то у нас и свобода, жалуйтесь. Может, вы опасаетесь, что ваши резкие высказывания о власть имущих… Но как раз здесь мы вполне можем почистить, смягчить…

— Ничего смягчать не надо, делай, как я сказал.

— Я буду делать то, считаю нужным, я не так как вы мне сказали, поймите это, дражайший Вадим Тиберьевич, а вы вправе написать на меня жалобу, я привык.

— Не буду я жаловаться. Но ты предупрежден.

— И вы, многоуважаемый Вадим Тиберьевич, предупреждены: как только текст интервью будет готов, вам позвонят, и я подъеду в любое удобное для вас время, на сверку текста.

— Сделаем проще. Текст твоего интервью… окончательный и согласованный с твоим начальством текст интервью, пришлешь мне по электронному мылу — так, кажется, у вас говорится. Про яндекс слышал что-нибудь?

— Обижаете, Вадим Тиберьевич!

— Запиши адрес: vadimtiberjevitchСОБАКАуandex.ru и еще один для страховки… пусть тоже с яндекса будет: nemezidаДЕФИСоldСОБАКАуandex.ru И я уже посмотрю — есть ли тебе смысл приезжать. Все.

— До встречи, Вадим Тиберьевич, спасибо за чай, извините, если что.

— Бог простит.

* * *

— Все?

— Все, Федор Петрович.

— Чего он так взъелся на Антона? Может, ухмылялся он не к месту. Ухмылочка у него та еще… Я ему всегда говорила…

— Не, Даш, ухмылки тут ни при чём. Эх, видео бы нам, аудиозапись нюансов не передает, мало ли как они там сидели, как друг на дружку глазели… А у Антохи теперь не спросишь — и что его, дурака пьяного, на красный свет понесло? Промиллей в крови не так уж много оказалось…

— Да, господа, Антона жалко, лучше бы, конечно, я его заживо уволил… Но почему я сам вынужден копаться в этом интервью, почему оно до сих пор не опубликовано? Сколько оно уже валяется?

— Так ведь, Федор Петрович, тут ведь такой нюанс… Боря Сайпин должен был проследить все это дело и получить от старика согласование, либо в письменном виде отлуп…

— Боря? Какой, на хрен, Боря? Почему Боря, я же Валеевой, кажется, поручал?

— У Валеевой дача в этот момент сгорела, она ее только что построила, на ипотечном кредите возводила, и теперь у нее ни дачи, ни денег, но есть огромный долг, который она безуспешно пытается реструктурировать. Она взяла для разбирательств больничный, потом отпуск за свой счет, вся в микроинсультах, а мы ее дела разбили на три кучки и поровну распределили: Вите, Боре и Чаплину. А Боре сейчас, как вы понимаете, не до работы…

— Ой, мля… Куда я попал! Алкаши, инсультники, теперь уже наркоманы в редакции завелись! Приказ об увольнении сотрудника Бориса Ароновича Сайпина подготовить — и немедленно мне на стол! Отмажется он от ментов или нет, мне безразлично! Волчий билет в зубы и н-на фиг! Попробую сначала отмазать, конечно, гашиш — не герыч, отстоим, есть кое-какие наметки, а потом — к чертовой матери, в дворники, в сантехники, к гастарбайтерам!

— Ему подбросили, Федор Петрович.

— Какой хрен подбросили??? Да мы с ним еще в студенчестве, в универе, в одной общаге, в одной и той же компании не один косяк анаши уговорили! Подбросили! Он еще тогда был горазд на эти дела, только одни с возрастом за ум берутся, а у других ублюдков до сих пор гашиш на кармане находят! Все свободны, свои отделы вздрючить без пощады, поименно, материал мне оставьте. Где аудиофайл?.. А сама флешка где?.. Вижу. Завтра у нас что, какой день недели?.. А послезавтра?.. Харэ ржать, подумаешь, оговорился! А где телефон этого… Тиберьича? Тогда на пятницу примерно полполосы зарезервируйте, я подумаю, повыбираю. Витя, ты все равно по Сети большую часть без дела болтаешься, к летучке подготовь мне короткую справку насчет этого… Джима Хокинса и Калошникова. Тетя Марина! Ко мне зайди, живо! С чаем! С — горячим! — чаем… Дозвонилась?

ГЛАВА «ЛУК И ФОТОГРАФИЯ»

Большинство принимает свою недалекость за общую близость. Если верить свидетельствам современников, знаменитый мировой кризис 2008-го года не застал россиян врасплох: кого ни спроси — каждый знал, что нечто в этом роде вот-вот случится, да и Ванга с Нострадамусом загодя предупреждали… Тем не менее, знаменитое «расейское» разгильдяйство помешало населению-всезнайке заготовить впрок мыло, доллары и спички. Зато с поваренной солью промашки не случилось: редко где, в каком жилище не лежали многопудовые запасы ее: однажды, за год или за два до этого, прошелестел слух, что ПОДОРОЖАЕТ — и домохозяйки ринулись скупать. Соль не бананы, хранится долго, соль даже моль и крысы не едят, от соли гниль и плесень не разводятся, пусть себе лежит, есть ведь не просит… Без соли кости никудышные становятся, мягкие, больные… Но много соли — тоже вредно! Разработаны такие методики, которые абсолютно точно говорят: сколько соли полезно, сколько терпимо, а сколько вредно. Тайская соль — экологически наименее вредная, она без химии, абсолютно натуральная, без малейших генных модификаций, с пониженным содержанием натрия и хлора, витаминизированная. Если много соли кушать — от нее толстеешь, особенно вот тут и тут… И не говори! Кошмар, в самых таких местах!.. Бессолевая диета — самая надежная. Да ты что? А в «Глянцевом Гламуре» наоборот писали, что, с точки зрения современной науки, эффект Кирлиан от нее меняется не в лучшую сторону, вот только не помню в каком номере. Ой, слушай, найди, а?

Общественный транспорт — это место, где незнакомые люди вынуждены терпеть друг друга на расстоянии укуса. Лук поочередно просчитал про себя два совершенно разных сценария событий: первый — он вежливо пробормочет «прощу прощения» и утиснется к выходу в другую дверь, ибо грохот в вагонах метро ужасный и взятого расстояния вполне хватит, чтобы не слышать далее «солевых» обсуждений, второй — поворачивает голову и встревает в разговор громкокудахчущих современниц, делает им короткие, правдивые, садистские, но деликатные замечания насчет их интеллекта и кругозора. Первый выбор — проще, однако… Лук, по своей привычке быть упрямым, выбрал третий вариант: остался на месте, дабы позволить этим несчастным старосветским львицам и дальше терзать его слух словесным зудом о земном насущном. А с другой стороны, что им еще остается? — обе эти барышни еще старше, чем он, поэтому делать пластическую операцию на их самосознании поздно, конструктивнее о своем подумать. Смирение, выдержка, способность отключать и переключать эмоции — вот чему следует учиться неуклонно и неустанно, ибо здесь, сейчас и везде обыватели из разношерстной гущи народной, в подавляющем большинстве своем именно таковы, в этом ли вагоне, в том ли трамвае, в маршрутке, на олигархической яхте и даже в правительственном самолете — безразлично, все одинаковы, все планктон… в то время как он, Лук, — подданный Самой Вечности! Впрочем, ни на яхте, ни в правительственном самолете Луку не доводилось бывать, несмотря на богатую биографию и пятьдесят с чем-то лет прожитой жизни. Зато он узнал запах духов, исходящий от одной из отставных красоток, его соседок по вагону: это китайский «Шанель N5», им на Некрасовском рынке в розлив торгуют по восемьсот рублей бутылка. Ничего, скоро, очень скоро он поедет в Париж, а там… В знакомом бутике, вплотную к Вандомской площади, он тоже купит «пятый» «шанель», игрушечный пятиграммовый флакончик, задорого, и подарит матери… — «Но, но, но, дикари нерусские! Какой еще спрей! Но спрей, только парфюм! Парле ву?.. Только «классИк», понятно, да? Мне же для мамы! Помните, я у вас же в прошлом году покупал? Что?.. Ну-ка…» Лук, стараясь не шуметь носоглоткой, втягивает в себя тончайший аромат, исходящий от бумажного «пробного» лепестка, трепещущего в холеных пальчиках француженки… И еще один, ладно, и этот попробуем… Как будто он что-то понимает в высоких ароматах! Главное здесь — осторожная улыбка и, немного погодя, легкая осмысленность на лице… О-о!.. А ведь воистину неплохо!.. «Вот это вот! «Мицуко»? Да, это можно и спрей. И парфюм «Шанель»! Лё одисьён, сколько в итоге?.. Как, все эти пробники тоже мне?.. Мегси, кгошка!..» А для знакомых герлиц можно взять что-либо модно-усредненное, там проще… Хотя и не дешевле.

— …вайте свои вещи в вагонах метрополитена!

Начало восьмого, вполне можно успеть. Лук вынырнул из грез и поспешил к эскалатору. Ему не нравилось внутреннее убранство станции «Комендантский проспект», в котором — ну, вот, почти всё не так: и длинный-предлинный эскалатор, и глупая сине-бело-кремовая гамма по пластмассовым стенам, и дешевый «ларечный» запах, исходящий от этой плебейской пластмассы. Вероятнее всего, реальный, так называемый «новостроечный» аромат бесследно улетучился за несколько лет эксплуатации (Года три-четыре?.. Пять? — да нет, больше уже! Как время-то летит…), поэтому Лук вдыхал виртуальный, тот, что остался в его собственном сознании, всегда чуточку уязвленном интерьерами пластмассовых чертогов. А тупик для чего? Неизвестно зачем созданный, и немедленно отгороженный от пассажиров перронный тупик, образовавшийся в противоположной от эскалаторов стороне? Также очень хороши, в кавычках, кряжистые колонны квадратного сечения, ибо непонятен статус этих ничего не подпирающих колонн… Быть может, создатели метро намеренно предусмотрели такие архитектурные изыски, с тем, чтобы дополнительно стеснить и затемнить для посетителей невеликое пространство подземелья? Лук потрогал взглядом круглую мозаику на одной из стен и, продолжая бдительно хранить на челе скорбную свирепость человеконенавистника, улыбнулся про себя: мозаика ему нравилась.

Долгие эскалаторы, соединяющие надземное пространство Петербурга со станциями глубокого залегания, особенно ведущие на подъем, всякий раз вызывали у Лука томительное раздражение, сродни тому, что обязательно возникает у каждого пассажира, попавшего вдруг на задержку нужного рейса. Вниз-то можно сбежать, что Лук и проделывал регулярно — все-таки развлечение, а вот наверх… Иногда можно и наверх, но это неприятный физический труд, проще потерпеть, только, при этом, не тупо стоять, с плеером на ушах или кроссвордом в руках, а изучать пытливым оком ни о чем не подозревающий человеческий материал, ползущий по ленте встречного эскалатора… Вот, например, женщины… старушки и дети не в счет… Они точно так же — Лук доподлинно это знал — изучают взглядами пассажиропотоки. В основном, оценивают мужчин, это само собой, но не менее часто — наряды и побрякушки на других женщинах. Умом и сердцем Лук понимал, что величайшему писателю землю русской не должно быть столь предвзятым и переборчивым в своих наблюдениях… творческих, разумеется, а каких еще? — Он же созидатель, главный инженер человеческих душ, а не презренный поденщик-борзописец… Тем не менее, беспристрастные взоры Лука почему-то чаще всего задерживались на симпатичных и фигуристых девицах. Да, они тоже поглядывают в ответ, но, увы… Чем дальше по жизни, тем реже удается почеломкаться взглядами с понравившейся незнакомкой. Вот, вроде бы, точно, что на тебя глядит, а сама прическу поправляет, дабы скрыть полуулыбку приязни и заинтригованности! Нет, нет и нет, легковерие долой: оглянись — и почти наверняка узреешь рядом с собою истинный объект встречного интереса, который явно помоложе тебя… на два-три десятилетия… Реальность справедлива и именно такова: жаждешь искреннего, чистого и бескорыстного интереса к тебе, к творчеству твоему, хочешь отзывчивости, горячего восхищения словам твоим и сединою твоей — пересаживайся в спортивный кабриолет, ходи туда-сюда по красным ковровым дорожкам в Каннах, на худой конец — раздавай автографы на улицах и в кафе, у авторских стендов… Можно выронить, доставая из бумажника визитку, эту… тоже карточку… виза-голд, или что-то в том же духе, действует не хуже кабриолета… В противном случае — притворяйся простым пассажиром, будь им хотя бы внешне. И, ради всего святого, не высовывай наружу никому не интересные взглядывания мачо не первой молодости. Лук почему-то вспомнил, как в прошлом году, в парижском метро, довелось ему поиграть в гляделки с аборигенами.

Дело было днем, часа в три пополудни, когда он возвращался из парка Ла Вилле, что раскинулся на территории девятнадцатого «негритянского» округа, на месте прежних парижских скотобоен. Лук любил бывать в этом безумном парке, даже в полдень почти всегда безлюдном в глубинах его, созданном словно бы вперемешку по рецептам сторонников Родченко и Ленотра.

На северо-восточной окраине города скучковались жить, в основном, те парижане, чьи предки были родом из бывших франко-африканских колоний, поэтому Лук почти не удивился, зайдя на станции Ла Вилле в вагон метро: сплошь чернота, не считая какой-то белой старухи и его самого! А вагон полнехонек, хотя и без давки! Африка, да и только! Смирная такая, без поджогов и растаманства, но — Африка, и он здесь чужая белая ворона. Тем не менее, после каждого короткого перегона, на каждой следующей станции, по мере приближения к центру, происходил постепенный этнический «размыв»: черноликие пассажиры выходили, уступая место вновь вошедшим, как правило, с более привычным Европе светлым цветом кожи, и уже на станции Кадет человеческое содержимое электрички превратилось в обычное среднепарижское. Народу в вагоне продолжало оставаться довольно много, и Лук стоял. Случилось так, что чуть сзади-слева от Лука, почти вплотную к нему, от самого Ла Вилле ехала парочка: он и она, оба — «черные», но не очень — «кофе с молоком», обоим лет по восемнадцать-двадцать. По-французски Лук ни бельмеса, поэтому он благодушно внимал трескотне и хихиканью молодых людей, а сам привычно полугрезил о чем-то своем. Но как раз на станции Кадет в вагон вошла белая девушка, девчонка, лет шестнадцати: хорошо одетая, почти без косметики, русые волосы — от природы. Зашла в наполненный вагон и встала где пришлось, то есть, возле Лука и этих двоих молодых людей. О, на питерскую, на землячку похожа, как это мило! Лук даже развернулся, чтобы очистить ей кусочек пространства поближе к себе… И вдруг молодой мулат стал откровенно пялиться на девчушку, улыбаться ей, покрывая с ног до головы обжигающими взорами, в то время как его подружка нисколько не возражала, ничуть не сердилась на изменщика, но даже поощрительно хохотала, глядя на него и на внезапный предмет его обожания. Луку ее смех показался немножко грубым. Вновь вошедшая девчонка стояла, потупив глаза, порозовевшая, видно, что вся в робкой досаде, но — молча, видимо, не имея смелости осадить шутника. Остальные пассажиры тоже молчали, совершенно равнодушные к веселящейся молодежи… Лук присмотрелся для верности — девчонка явно стесняется, ей абсолютно точно неприятны сии «бесконтактные» приставания и наглости… А этим двоим — наоборот, приятны. Ладно. Лук подразвернулся еще на четверть корпуса, чтобы удобнее было, осклабился одной стороной рта и в упор воззрился на хохочущую красотку-мулатку. Она была симпатична, юна: длинные ноги в тесных джинсах, аккуратная круглая попа, относительно большая для ее возраста грудь (где-то первый размер, но зато высокая и без лифчика) под однотонной бежевой блузкой, глаза ясные, ротик припухлый — впрочем, большие чувственные губы положены негритяночкам… Вот только смеется противненько. Смех оборвался быстро: девица метнула один единственный ответный взор на ухмыляющегося мужика в панковской футболке, — добропорядочные парижане давно уже подобных не носят, — на его диковатый взор, небрежно расчесанные седые патлы, и притихла. В мегаполисах всегда хватает странных людей, как правило они безвредны, особенно белые… Но этот… Обернулся на Лука и слегка разгневанный спутник ее — и немедленно поймал встречный взгляд в упор… — Точно псих! Потому что белые обычно ведут себя скромнее и выглядят… благонравнее… Лук не любил драться, но про себя прикинул: этот… так сказать… пусёныш — с него ростом, ну, может, чуток повыше, однако статью похлипче: если что, он выпишет ему в рыло, но не сейчас — потерпит до станции, и на этом наверняка все закончится, а Лук тут же выскочит на… ага… Шоссе Дантен Лафайет — место удобное, многолюдное, в такой толпе его и черт не найдет, никакие камеры слежения не помогут. Единственное плохо: перегон между станциями относительно велик, надо было чуть позже начать… Но мулатик, обреченный стать жертвой короткого мордобоя, вдруг проделал курбет, к которому Лук оказался совершенно не готов: он вильнул взглядом в сторону и, вернув на лицо беззаботность, быть может, чуточку неестественную, принялся смотреть по сторонам. Его «покинутая» подруга теперь стояла молча и смирно, а Лук, не спеша и без помех, ощупывал взглядом смуглые ланиты, нещипанные брови, короткую стрижку, аляповатые серьги… Бесполезно и неинтересно: она кротко терпит, а парень, забыв про нее и про флирт с белой овечкой, так же молча изучает метро-маршрут ветки номер семь. Но ведь только что были хозяевами жизни! Лук хорошо помнил тот случай в парижском метро, а лица забыл: встреть он эту юную блондинку, или ту парочку — ни за что не узнает. Наверное, и они его тоже… Вроде бы, та белокурая девица, которую он защитил столь странным способом, выходила на одной с ним станции… или раньше… Интересно, она хоть поняла происходящее?..

Верхний вестибюль Комендантского проспекта имеет четыре выхода наружу, Луку в этот раз, и как обычно, понадобился тот, что «направо-налево», поближе к Комендантской площади и проспекту Ильюшина.

— Ой — йё-о! Ка-ззёл… — Плечу было больно, слова сами вылетели сквозь лязгнувшие зубы, но все-таки Лук был не прав: такие оскорбительные слова всуе не произносят. Просто Лук был слегка разгорячен милыми его сердцу воспоминаниями о Парижской весне… Но, с другой стороны — пьяный парень, здоровенный такой, ростом чуть повыше Лука, но, такой… плечистый, накачанный, масса — явно за центнер, намеренно вел себя нагло: пер напролом, пиная и расталкивая прохожих, среди которых оказался и Лук. Чувак был изрядно «под балдой», однако на «козла» среагировал чутко и без задержки: развернулся и молча пошел на Лука. Того пробила запоздалая жуть, но — поздно каяться за свое ответное хамство: конфликт начался.

Уж что-что, а это отличие Парижа от Петербурга давало о себе знать по возвращении домой немедленно, еще в Пулково: уровень агрессии в питерском воздухе, конечно же, не изменился за неделю, он все тот же дамоклов меч, что и прежде, однако, в Париже, ежели по российским меркам считать, его нет, или почти нет, а дома — вот он! — всегда присутствует (кроме разве что Новогодней Ночи, когда и дети, и взрослые бескорыстно и поголовно каждому рады, со всеми дружелюбны, согласно заветам деда Мороза и Снегурочки), всегда над головой, но ты-то успел от него отвыкнуть! Да и невозможно, по большому счету к этому привыкнуть: сколько Лук помнил себя — всюду он был рядом, этот призрак возможной агрессии, в армии, на дискотеке, в стройотрядах, в экспедициях, в шалманах, в метро…

Все трусят перед боем, но лишь победители умеют это помнить; главное в драке — встретить, не прогнувшись, одно-единственное первое мгновение, дальше дело идет веселее. У Лука аж поджилки задрожали от решительной поступи пьяного амбала в его сторону, но Луку доводилось побеждать в случайных уличных и кабацких драках, и не однажды, поэтому — страх страхом, а… Как говорится — глаза боятся, руки делают… Левая ладонь словно бы сама сжалась в кулак и прыгнула вперед, надо лишь не мешать удару и поддержать его разворотом корпуса, то есть, согласно законам физики, вложить в него массу тела и дополнительную скорость… Ну а что тут еще сделаешь? Все главные слова уже сказаны, дополнительная брань и крики бессмысленны. В табло, в челюсть! А там уже можно будет шевелить руками и ногами по обстановке, что называется: отмахиваясь, либо наоборот, на добивание… Руку тряхнула острейшая боль, но не в костяшках пальцев, а в запястье, Лук успел испугаться: перелом! Или нет, или вывих?.. С одной рукой в драке — ой, худо! По счастью, противник Лука не воспользовался предполагаемым преимуществом: он покачнулся, несимметрично расправив поперек широкого тела руки-крылья, его повело влево, шаг, другой — и, к величайшему облегчению Лука, парень упал. И упал-то весьма удачно: не грянулся навзничь на каменный пол затылком со всей дури, но сначала согнулся, рефлекторно загородив обеими ладонями рот и челюсть, осел на задницу, завалился на спину с подогнутыми ногами и сразу же перевалился на бок.

Лук пребывал в адреналиновом оцепенении совсем недолго, считанные секунды: вот поверженный зашевелился, застонал окровавленным ртом, голову пытается поднять.

— Очхор! — мысленно крикнул самому себе Лук, — валим отсюда! И срочно, менты повяжут — мало не покажется!

Лук на всякий случай хлопнул по левому карману джинсов — ай, больно руке! — бумажник при нем, а в бумажнике членский билет «Союза российских писателей» — от ментов хорошо помогает… Но лучше не рисковать даже и при наличии билета. Лук сунул саднящие пальцы левой руки в карман куртки, правою извлек из нагрудного кармана очки для чтения, нацепил их на нос — и покинул место происшествия, шагая размеренно, солидно, отнюдь не спеша, как это и положено разумному зрелому горожанину, либеральному интеллигенту… Вовремя ушел: навстречу ему, сквозь жиденькую толпу, уже поспешали двое, дюжий мент и толстомясая ментовица… видимо, среагировали на женские вопли… Да, зрительские вопли имели место быть, без них ведь не обходится ни одна, даже самая короткая, драка в общественном месте… Молоденькие стражи порядка, весьма неопытные: все взгляды туда устремлены, в эпицентр, по сторонам не смотрят, обстановку не секут. Миновали, ура. Покуда они дойдут до места, покуда осмотрятся да разберутся — Лука уже и след простыл. Парень очевидно пьян — милиции сие обстоятельство в великое облегчение: для протокола уже зафиксирован один бесспорный виновник, ему и отвечать за нарушение общественного порядка. А вот Лук не пьет. Не употребляет ни алкоголя, ни иного какого «ширева», либо подкурки, а равно курева и колес на протяжении двадцати с лишним лет. Не завязал даже, а просто перестал употреблять, ибо… Ибо лучше заранее перестать, чем потом завязывать… Столько ребят умерли заживо от этого дела: смотришь — вроде бы Женька, начнешь общаться — труха, нежить… Говорят, надо жить проще, почему-то подразумевая под этой простотой подражание человеческому стаду, принятие присяги основным его духовным ценностям, как то: телевизор, пиво под футбол, преферанс, баня с обязательной выпивкой после пива… Нет и нет. Со стаканом просто, под стаканом пусто. Когда тебе полтинник с хвостиком, очень трудно рассчитывать, что судьба вдруг развернется в нужную позу, а удача изменит ради тебя молодым и успешным, но, тем не менее… Себе не веришь — кому ты нужен!? Вот и верь, вот и живи, вот и действуй! Лука охватила запоздалая тоска: а ведь могло обернуться иначе! Во-первых, даже если не брать в расчет осложнений в отделении милиции, парень мог оказаться проворнее — и как тогда прикажете фотографироваться? Лук, с долгой отвычки, мог промахнуться и не попасть в нужное место челюсти, он мог пропустить удар и сам упасть… Тот бы кулаком свалил, ботинками добавил!.. Ногами в лицо — это очень и очень больно! Лука передернуло от омерзительных воспоминаний, он покрутил головой и покаянно вздохнул: нет уж, Париж — это Париж, рисковать поездкой из-за собственной несдержанности и глупости никак не годится! Впредь он будет холоден как пингвин, вмерзший навеки в антарктический айсберг, спокоен, словно телефонный автоответчик службы времени в ПТС-Телеком, предусмотрителен и хитер, подобно… Пальцы нормально шевелятся, а вот кожу на костяшках свез, не меньше недели будет болеть и заживать, тут уж и к Нострадамусу не ходи. В перчатках было бы легче, но — конец марта, жарко в перчатках… А еще есть иные, черной кожи, как бы велосипедные или рокерские, «беспальцевые»… Тоже суставам удобно, в случае чего… да уже не по возрасту Луку такие носить.

По-хорошему, следовало бы еще днем вывернуть куда-нибудь в центральную часть города, найти фотосалон и там сделать необходимые фотографии, цветные, нужного размера, в требуемом количестве — для вожделенной зарубежной туристической визы. Французское консульство, как говорят, чуть ли не со штангельциркулем вымеряет размер головы на фотографии, а владельцев неправильных фотопараметров нещадно забраковывает и в Париж не пущает. Как говорится, Железный Занавес из Советского Союза эмигрировал в Европейский Союз. А в Турцию или на Кипр пропускают кого угодно и как угодно, только приезжай, и не надо никаких справок с места работы, банковских выписок, собеседований! Но Луку хотелось именно в Париж! Он был во Франции четырежды, каждый раз по неделе, а теперь очень, очень хотел продолжить традицию и добавить к пережитому пятую неделю! Деньги для поездки просыпались на Лука нежданно-негаданно, откуда он менее всего ожидал, мечты о каком-то таком сиренево-мерцающем чуде вдруг обернулись конкретной возможностью поездки, поэтому Лук, все еще не смея до конца верить в реальность происходящего, взялся за дело. Туристическая фирма снабдила его подробными инструкциями и просьбами, насчет всевозможных справок, анкет, фотографий… Где-то здесь, в районе Комендантской площади, наверняка можно отыскать фотосалон, вроде бы, он даже где-то что-то такое видел… По кругу, что ли, обойти?.. Точно ведь был, где-то рядом с автобусной остановкой!

Боль в потревоженном кулаке медленно пульсировала и медленно угасала… Как здорово, что он не промахнулся! Вот бы всегда так!.. Нет, нет, нет — всегда не надо, пусть дураки дерутся, а умные и нравственно изобильные, дружище Лук, просто обязаны уметь иначе решать все свои проблемы и задачи… Мирно, размеренно, бесстрастно, с помощью интеллекта и выдержки, а отнюдь не в мордобое с негарантированным результатом… Что?.. Все правильно: идете прямо по Ильюшина и наискось через перекресток. Не за что.

Лук подсказал прохожему дорогу до торгового центра, куда и сам направлял стопы, в расчете найти фотосалон, но поднял взор и увидел вывеску прямо перед носом: «Срочное фото. Все виды документов. Художественная съемка.» А часы работы у них… — ежедневно, с 11 по 21. Подходит. Лук поднялся по ступенькам и вошел в открытые двери, подпертые «для открытости» грубым вульгарным обломком красного кирпича, — это даже хорошо, это признак невысоких цен, впрочем, как знать, быть может, сей «Владимир Маков и сыновья» — местный микро-монополист и дерет со случайных посетителей три шкуры?

Маленький невзрачный салон угнездился в перестроенной квартире, на первом этаже панельной двенадцатиэтажки и делил это тесное помещение с магазинчиком «колониальных» товаров, скорее всего турецких и китайских, замаскированных под индийские и ацтекские и еще какие-нибудь неведомо таинственные. В магазин — налево, в фотосалон — направо.

Боль в разбитых пальцах постепенно унималась, хорошо бы сполоснуть и вытереть насухо… Наверняка в салоне есть умывальник, и если удастся поймать контакт с фотографом, войти в настроение — глядишь, и позволят руки помыть…

Очереди не было, но фотограф и его помощница заканчивали расчеты с клиенткой, пришлось минутку обождать. Сыновей, обозначенных в рекламном листочке под вывеской, нигде не наблюдалось.

— Слушаю вас? — Это фотограф спросил, опередив помощницу.

— Поговорим о фото? — Лук улыбнулся и ответил вопросом на вопрос, решив, что неформальное начало беседы самый быстрый ключ к установлению дежурно-теплых отношений между исполнителем и заказчиком.

— А тут не о чем говорить. Хотите сняться — снимем, а так разговаривать о фотографиях нам просто некогда.

Лук понимающе кивнул мастеру, однако только что пережитый стресс все еще давал о себе знать: обычное нежелание собеседника, явно утомленного и задерганного к концу рабочего дня, поддержать чужой тон и темп разговора, мгновенно вернуло эмоции Лука к точке закипания и стерло улыбку с его лица.

— Да, хочу. Но у меня два предварительных вопроса: делаете ли для визы, и сколько это будет стоить?

— Делаем. Вот ценник. Вот… вот сюда смотрите… Леночка, подготовь пока…

В душной клетухе первого этажа панельной многоэтажки, расположенном за обшарпанной дверью, подпертой куском промокшего кирпича, цены могли бы быть чуточку скромнее, но так уж не хотелось никуда больше идти, что-то там искать… Ладно, сойдет, дороже обойдется ездить в поисках разницы.

— Очень хорошо. Но только имейте в виду: мне для визы, там требования такие тонкие, что…

Но господин Маков вновь перебил Лука на полуфразе:

— Все эти требования мы знаем наизусть и лучше вас. Снимайте куртку, вешалка перед вами.

— Виза французская, — Лук решил в упор не замечать собственное, вспыхнувшее в груди, раздражение и снова улыбнулся, — то есть, они там до миллиметра вымеряют размеры головы, не хотелось бы обмишуриться.

— Все будет в норме. — Фотограф Маков уверенно пообещал, но, тем не менее, коротко задумался и добыл из недр стола металлическую линейку. — Будете причесываться? Позвольте-ка, я стул подвину. Вешалка? — да вон же, за календарем, я ведь показывал.

Стул был вовсе и не стул, а низенький круглый табурет на крутящейся ножке, сидение обито дешевой тканью «тигровой расцветки», чтобы стул передвинуть, достаточно было руку протянуть и не устраивать толчею из двух человек.

«Ужели нарочно он меня толкнул? — подумалось Луку. — Сговорились они против меня, что ли, всей Комендантской площадью?..» Он повесил куртку на крючок, расчесал назад волосы, чтобы уши выглядывали… Нормально.

— Простите, а вы на «цифру» снимаете?

— Ну, естественно, а как же еще? Теперь уже по-другому не бывает.

— Угу! — Лук машинально дотронулся правой рукой до бумажника, в котором, помимо писательского билета и всяких других полезных мелочей, типа, бумажных денег, дисконтной и банковской карточки, хранилась малюсенькая плоская «походная» флешка на шестнадцать «гигов». — Так, может, вы мне потом скинете файл, на память?

Мужичок-фотограф поглядел на Лука поверх очков и спросил жёстким голосом продавца из советского универмага:

— Так вам фото, или файл?

— Фото. А файл на память.

— Не вопрос, вы платите — мы закачиваем.

Лук уже неоднократно сталкивался с цифровым фотографированием на документы, дважды спрашивал насчет файла — и ни разу не получил отказа или требования заплатить… Это какое-то жлобство — все равно ведь сотрет как ненужный?

— Так ведь вам он не нужен, файл этот, все равно ведь сотрете?

— Это уж позвольте нам решать, что нам делать с нашей собственностью.

Лука охватил внезапный и очень сильный порыв: повернуться и уйти к чертовой матери, отложив фотографирование на завтра. Или там, в торговом центре попробует поискать, все равно по пути… Сей хамоватый Маков — точь-в-точь — производитель услуг эпохи развитого социализма: «вас много — я одна». Лук даже шевельнул рукой, чтобы поднять и протянуть ее к вешалке за курткой, но разбитые костяшки пальцев ойкнули от неосторожного движения и он мстительно запретил себе дальнейшие эмоциональные всплески: хватит, чуть не довыплескивался! Париж стоит обедни, терпи, вырабатывай характер.

— Понятно. И какова цена?

— По ценнику. Вы же смотрели.

— Круто.

За все время подготовительных разговоров и процедур ассистентка Леночка не произнесла ни слова, да и внешность у нее была невыразительная… Лет на пятнадцать моложе своего шефа и явно ему не посторонняя, хотя и не сын, и даже не дочь — иначе стал бы он держать ее в столь невеликом бизнесе, при столь скромном клиентском потоке.

— Так что вам — фото или файл?

— Фото. (Вот сейчас не выдержу и суну ему между рог! Чтобы левой руке было не обидно в одиночку болеть! В истории мировой литературы этот день будет наречен искусствоведами Днем Кулачных Поединков! За всё отплачу, за метро, за дефицит, за весь долгий период проживания при социализме и при советском сервисе!.. Дабы смешать прах старого мира с грохотом и стеклянным звоном разбиваемых фотоприбамбасов!)

— Присаживайтесь тогда.

Фотографу Макову было абсолютно плевать на «эстетические» свойства полученного изображения, Лук видел это отчетливо, даже сквозь красноватую пелену раздражения, но и его не очень-то волновала собственная красота, он ведь мужик, а не красна девица, так что и ему до фонаря уровень фотосессии, лишь бы придирок в консульстве не случилось. Ну, неправильный же, дурацкий свет выставлен! Какой-то ты зловредный плохиш-переросток, Владимир Маков, чувак!

Лук смерил взглядом щуплую фигуру мастера, пошевелил пальцами здоровой руки и устыдился собственных мыслей: ладно, хрен бы и с ним, и с файлом, и со светом — лишь бы скорее. Жрать хочется, в ванну бы залезть, почту надо проверить — с утра в Сети не был, вдруг откликнулись киношники… Фотограф сделал пробный снимок, промерил что-то там на мониторе компьютера, поправил камеру… щелк, щелк, щелк…

— Всё. Девушка примет у вас денежку, и через несколько минут ваши фотографии будут готовы. Позвольте стульчик.

И опять локтем в плечо толкнул. Да что за чертовщина — мнится ему чужое хамство, или нервы пора лечить?..

Лук заплатил согласно прейскуранту и отодвинулся в смердящий «индийскими» благовониями «тамбур», в ничейный коридор между магазинчиком и салоном, пропуская в тесное пространство комнаты клиента, пришедшего за ранее сделанным заказом. Несколько минут он обождет, это нормально. При других обстоятельствах Лук непременно уточнил бы — сколько именно минут ему придется ждать? — не из спешки, а так, сугубо из любопытства, но вот сегодня… Девушка Леночка отсчитала ему сдачу до копейки, а квитанцию, судя по всему, выдавать не собиралась. Ишь как они с кризисом борются! С последствиями кризиса! С отголосками последствий! Спокойно.

Лук представил, как он сейчас… нет, сначала он дождется фотографий, проверит их, сунет слегка похрустывающий, словно бы накрахмаленный, конверт с домотканым лейблом: изображением этого тщеславного Макова… — пронзительный взор поверх очков, «мастер-фотограф» — боже ты мой! — …во внутренний карман куртки, а потом уже пуганет их громкими претензиями по поводу отсутствия квитанции!.. Нет, не годится. Сначала-то они, конечно же, испугаются, застигнутые врасплох, но быстро придут в себя: все-таки, не первый день в своем ателье, — и тут же начертают ему эту злосчастную бумажонку-чек, внесут в рабочий журнал, а потом возьмутся писать объяснительные во все инстанции о злонравном и склочном господине, который хотел облыжно обвинить непонятно в чем капитана маленького, но гордого фотобизнеса… вероятно, спьяну, или обидевшись на зеркало, сиречь фотографию, адекватно воспроизведшую в цвете все особенности потасканной физиономии своего не очень нормального и не очень умного владельца. Нет, претензии такого рода в лоб не покатят. Это нужно тихо и скромно выйти, а потом бежать куда-то… — Лук совершенно не представлял направления — … в общем, по соответствующим фискальным адресам, например, в ближайшее ментовочное отделение…, знать бы хоть, где оно…, там написать жалобу… Потом последует рейд, внезапная проверка по горячим следам… он увидит растерянность и ужас господина Макова перед неизбежными санкциями, быть может даже разорением… горькие слезы раскаяния и отчаяния его невзрачной компаньонки, доверившей свою бесцветную судьбу… Бредятина, тьфу! Знали бы его читатели, о чем он… Нет, все должно быть не так. Сразу же, как только получит в руки фотографии, — но не раньше — обратится он к этому Макову: «Уважаемый господин Маков!..» Нет, не буду говорить уважаемый! «Послушайте, господин Маков! Владимир… не знаю как по батюшке… впрочем, сие не важно! А важно то, что я хочу вам сказать. А хочу я вам сказать несколько фраз, которые не успеют утомить ваше внимание, и без того истерзанное долгим рабочим днем, но быть может, принесут вам пользу… Если, конечно, вы захотите услышать мои слова…» Нет, сие было бы долго и слюняво, этот тип четыре раза успеет меня перебить и оборвать, и тогда, на четвертый раз, я не выдержу и так ему врежу… Стоять, Зорька: никаких всплесков, только солидный и несуетный обмен — словами, аргументами и мнениями! «Господин Маков! Вот я посмотрел, как вы работаете — и остался недоволен. Вы нехорошо, неправильно обращаетесь с вашими посетителями, грубо разговариваете, вероятно, подпитываясь ложным чувством превосходства над окружающими. Я даже не о квитанции говорю, которой, кстати, я так и не увидел… Не надо мне вашей квитанции! Но впредь я в ваш салон — ни ногой! Сам не пойду и никому из знакомых не порекомендую. А при случае — обязательно отговорю пожелавших. Я… журналист… я бы мог написать о вас в газете… «Петербургский вестник», к примеру, нелицеприятно, с указанием адреса, претензий и прочего, и вы не сумели бы обвинить меня ни в клевете, ни в диффамации, ни в рейдерском захвате, поскольку я ушел бы тихо, квитанции не требуя, но сохранив и конверт ваш, и лишние фото, чтобы вам было нечем оправдываться и что-то там подчищать задним числом в бумагах… И одним хамским бизнесом на земле стало бы меньше, а тебе лично, урод, я бы начистил…» Стоп. Ибо сказано: брань уравнивает все спорящие стороны не хуже Кольта и укладывает их мордами в грязь быстрее Калашникова. «…И одним бизнесом, практикующем неуважительное отношение к потребителю, стало бы меньше на белом свете. К вам бы перестали ходить, ибо вы не один на свете фотограф… точнее — ремесленник от фотографии. И ваша фирма разорились бы, перестала существовать и обеспечивать вам и вашим близким ежедневное пропитание. Я внятно изложил свои мысли? Спасибо за внимание, господин Маков, счастливо оставаться!»

Плохо. Плохо, плохо, малоубедительно, скомкано, аргументов ноль, одни завывания. Этот Маков отгавкается точно такими же безумными эмоциями, потом велит своей Манечке-Леночке выдавать квитанции всем посетителям, потом вместе, за чаем или кофе, они повздыхают над своей тяжелой участью — работать с дебилами и кляузниками, а на следующий день, вряд ли через два, забудут и о нем, и о перебранке, и даже о своем мимолетном, сгоряча принятом, намерении предохраняться квитанциями.

Бессмысленно и бесполезно. Что толку яриться, получая тумаки и царапины от этого несовершенного мира, когда гораздо проще назначить в своем воображении субъективные невзгоды объективными, тем самым избавив себя от львиной доли переживаемых обид… То есть, вполне конструктивно будет уравнять в правах подлую простуду с кашлем, подобно манне небесной упавшую на прохожего, в придачу к дождю из низких грязно-серых весенних туч, и жлобские манеры постсоветского сервиса! И то и другое огорчает, и то и другое причиняет неудобства, и то и другое приводит человека в немалое раздражение, но… Исчезли тучи дождевые, улетели в сторону Балтийского моря — пусть и оставив в груди простуду с кашлем — и уже забыты навсегда! Нет жажды помнить их очертания, гнусные повадки, мстительно мечтать о распылении оных при помощи алюминиевого порошка, сброшенного на них малой муниципальной авиацией… Вы, господин Маков, всего лишь досадистая щепка-заноза из дощатого забора, преградившего путь одинокому страннику — зачем я буду мстить занозе, мерзкому собачьему лаю, порыву мокрого ветра?.. По разуму и жажда. Мне, всего лишь, нужны фотографии на визу, плюс сама виза, плюс оплаченная путевка в Париж, «восемь дней, семь ночей», включающая в себя проживание и убогий континентальный завтрак… И обувь, чтобы ноги не сбить — которые все равно будут сбиты вдребезги к концу недели, и пластыри на костяшки пальцев руки — за три-четыре дня все пройдет, а без пластырей — дольше будут заживать, дело известное… Луку показалось, что сотрудница фотоателье о чем-то спросила его… по крайней мере смотрит на него словно ожидая ответа… но — лень выныривать из грустных мечт в унылую действительность, лень пытаться понять ее слова, поддерживать пустой диалог… Переспрашивает — вот ведь досада…

— Где как. В центре прошел, а здесь — вроде бы и сгущается что-то такое, но асфальт пока сух. — Голос у Лука равнодушный и тусклый, ибо он справился с собой, ему уже действительно глубоко плевать на судьбу обитателей этой каменной конуры, на уровень их материального благосостояния и даже на судьбу файлов с его, Лука, изображением. Если ему и дальше посчастливится с поездками, то все равно придется фотографироваться заново, дабы фото, согласно требованиям визовых служб развитых демократических государств, были свежими. А службы те — ох, бдительны до пришельцев с сибирского востока, любому Кагебе фору дадут. Сейчас у Лука волосы до плеч, а завтра ему вздумается состричь их под ноль — с кем потом объясняться, кому рассказывать о роли собственных прихотей в творческой биографии? Но даже и просто хранить у себя такие файлы — огорчение сплошное, особенно для женщин, ибо сфотографированное лицо, в отличие от оригинала, не стареет, не толстеет, не покрывается новыми морщинами, пятнами и прочими сединами… Стирайте к хренам, господин Маков, вы мне никто и ваши файлы тоже.

— Что? Спасибо, непременно буду заходить.

Да, кстати говоря, ловкий ты малый, дружище Лук, правильно сказал! Для отмщения сия вежливая насквозь лживая фраза — самая лучшая, ибо она не дала этим ребятам с фотоаппаратом обратной связи, они остались в полном убеждении, что с клиентами так и надо обращаться: уверенно, жестко, обрывая на полуслове… Быстрее загнутся. А так — приняли бы меры, научились бы уступать и улыбаться…

Дело сделано, фотографии на кармане, оставшийся путь — погода позволяет — лучше проделать ножками, не прибегая к помощи механических повозок. Лук, ты устал, что ли? Да нет, вроде, есть еще ньютоны в пороховницах, дорога чистая, ибо зима выдалась суперобильная, снегоуборочная техника работала день и ночь, вышкребая с тротуаров мерзлые осадки, так что лужи невелики…

И Лук пустился пешком — так ему больше нравилось: во-первых, он экономит деньги, а это почти половина евро, шесть таких походов вместо проездов — и вот уже нарисовалась чашечка кофе на Елисейских полях, на сэкономленные-то денежки. А на парижском кофе он как раз экономить не будет! Плюс к этому, спортивная форма поддерживается упругою ходьбою, на средние и дальние расстояния, и, что самое важное, он думает на ходу, книгу пишет! Там и сям в тяжелых от снега лужах расплывались отвратительные бурые пятна — табачные жёвки — не от них ли голуби стали дохнуть в массовом порядке? Вороны-то умнее будут, отраву не клюнут. И воробьи умнее… Странная птица — городской воробей…

В короткий промежуток между завершением работы над одним романом и началом работы над другим, Лук позволяет себе не только общественный транспорт, но даже музыку в наушниках, или просто бездумное безделье, однако сей благословенный кусочек времени давно завершен, а до нового очень далеко — так что, вперед, Лук, иди и думай, обтачивай сцены, детали, идеи… Но в этот раз обточка не задалась: то вставала перед глазами пьяная харя того амбала в метро, то душа взрыкивала, вспоминая реплики фотографа Макова, то, вдруг, нога перед перекрестком с улицей Планерной неосторожно выбрала опору и провалилась по лодыжку в мерзкое месиво из талой воды, окурков и грязного снега… Вот, лужи Лук с самого раннего детства разлюбил, вероятно, после какого-то конкретного случая-происшествия, забытого прочно и навсегда… Без психоаналитика тут не разобраться, а психоаналитикам Лук на грош не верил… Но к одной единственной луже на свете он, в виде исключения, испытывал уважение и симпатию: за стойкость! Небольшая, в общем-то, лужица, метра два в диаметре, скромно раскинулась посреди Петербурга, на площади Искусств: если повернуть от канала Грибоедова на Инженерную улицу, выйти по ней к вышеупомянутой площади и направить свой шаг через асфальтовое кольцо проезжей части, туда, где среди зелени и садовых скамеек высится великолепный бронзовый Пушкин работы Аникушина, то там, на входе в крохотный скверик, она и живет-поживает, лужа, понравившаяся Луку. Шириною она ровно в песчаную дорожку, на которой лежит, не оставляя даже самой узенькой кромки, дабы по ней можно было бы пройти не замочив ног в легкой обуви, надобно обходить. И обходят: по обеим сторонам дорожки, за низенькими металлическими ограждениями, более похожими на миниатюрные штанги хоккейных ворот для гномов, прямо по газонам утоптаны слева и справа незарастающие народные тропы. Не то чтобы случайное туристическое стадо однова пробежало, попортив лужайку, но реальные две тропинки, твердостью «убитой» поверхности не уступающие асфальту. Это значит, что лужа поселилась там давно и, видимо, навечно… Любой дворник, любой градоначальник, оказавшись на площади Искусств подле этой лужи, просто не сумел бы не заметить сей феномен! Стало быть, она — артефакт, охраняемый государством, достопримечательность, вроде Русского музея, выстроенного неподалеку от лужи, иначе бы ее давно уже засыпали гравием (хватило бы одной тачки) и разровняли бесследно…

Ботинок надо не забыть высушить, предварительно вынув стельку, иначе запаха от носков не оберешься, дамы, пожелавшие принять галантного гостя, могут быть недовольны. Такое ощущение, что в нем даже подметка промокла насквозь. Лук поколебался: заходить в магазин по продукты, или не заходить?.. Деньги пока есть, но их мало: на оплату Интернета и телефонов хватит, а вот квартплата подождет до лучшего дня. Да, потерпит — ведь ждет же Лук! Парижские евро — не в счет, их как бы нету, парижских, неприкосновенных! Тем более, что худеть надобно. Лаваш — это можно купить. Худеть, худеть и еще раз худеть! Одна грудастенькая поэтесса, после какого-то кулуарного разговора о судьбах русской словесности, высказалась на его счет: «девяносто килограммов одной спеси»! Увы, действительность всюду хозяйка, кроме политики и любви, но даже самая сладкая лесть — это всего лишь лесть: в нем давно уже под центнер живого веса… Эх, денежки! Тут только и остается, что вздыхать: всюду вдруг случился затор в трубах, наполняющих Луков маленький личный финансовый бассейнчик — и вот он обмелел. Дошло до смешного: старинный приятель Лука по эпизодическим журналистским делам, тоже член СРП (Союза российских писателей), главред одного крутого питерского издания, Федя Медведенко, попросил Лука проверить некую статью, типа интервью, обозреть взглядом мастера на предмет «блох» и так называемой «лирики», текста, который можно и нужно выбросить из статьи, не нарушая атмосферы и смысла написанного… И насчет достоверности некоторых специфических реалий, по которым Лук считался знатоком. Денег пообещал — а у Федьки слово четкое, твердое, не то что обычно у этих… книгоиздателей… Ну, проверил статью. Довольно занятный текст, интервью по форме, были там подробности, о которых даже Лук никогда прежде не слыхивал! Он почти и не трогал ничего, лишь посоветовал заменить некое географическое название на более точное: вместо Джинестра дель Гольфо — Портелла делла Джинестра. В интервью было одно ранее вырезанное место, его Лук вообще не касался, но к себе в архивы зачеркнутый текстик перегнал, жалея, что не может дотянуться до диктофонной записи… «…цифика любой работы, по кадрам, по агентуре, связанной с насилием над личностью, с подавлением его Я. Не всегда ведь удается выстроить отношения — а они самые надежные — на деньгах и на доверии… Бьешь, пригибаешь и попросту привыкаешь не бояться мести этих шавок на цугундере. Наркоман, алкаш, извращенец — они все, как правило, предельно слабые личности, в русском языке для них есть очень емкое и звучное определение: чмо. Слышал о таком, Антон?.. Еще бы ты не слышал. Ты его гнешь, топчешь, обираешь, унижаешь — а он тебя ненавидит. Ну так что ж — пусть ненавидит. Я ведь не просто так пинаю это пресмыкающееся, мне по службе надобно сие! Тем более знаю: не отомстит никогда. И везде, во всем мире так, в любой ячейке общества. Сейчас он в ярости, в едва подавленном бешенстве, он смотрит на меня и желает мне самые адские мучения, которые только он способен вообразить своей гнусной маленькой душонкой… Да, он дает себе страшнейшую клятву, что не забудет публичного унижения, что дождется, пока его выпустят из петушиного кутка, из паспортного стола, или из вытрезвителя, что улучит, пока я повернусь к нему спиной или сниму намордник… А он хвать меня монтировкой по башке, либо вцепится зубами в кадык, либо прострелит руки-ноги и начнет пытать до полного катарсиса отмщенной души. В реальности же, я ему, вместо этого, даю прощальный пинок, он уходит, побитым… и жажда мести, или, там, жажда тем или иным способом доказать свою состоятельность, свое превосходство, переполняет все его существо… Но… но… но. Чтобы доказать или отомстить, нужно поступиться привычками и пороками сегодняшнего дня, или обуздать их на время, дабы не мешали достичь только что поставленной цели… Ан глядь — пивной ларек на пути, или спать захотелось, или срать, или к Нюрке под бочок… или там, к Мэри, к Джюльетте… И всё! И весь душок из него вышел! Дом построить, врага убить, язык выучить, песню придумать — завтра, а мордой в корыто, а потом в лужу — сегодня. Такого — топчи не хочу! Да, бывает в жизни всякое, и даже червь способен пожрать полубога, если судьба разрешит. Ну, так в нашем деле и это нам на пользу идет. Он скулит и мечтает о моей крови… и эти сладостные мечты, имеющие микроскопическую вероятность сбыться, заменяют ему самую месть. До самой его смерти. Но это все лирика, сопутствующая делам. Где?.. У нас на службе, в бюро взаимодействия с мафией «… Три тысячи рублей посулил ему Федор за невеликий труд, поправку принял — а заплатить не успел, ибо словно ураганом сдунуло его в Монголию на длительную командировку в составе правительственной делегации! Да не краткой представительской, а членом полновесной рабочей группы! Нечто важное, связанное с долгосрочными ураново-золотыми перспективами, где требовалось во что бы то ни стало опередить и обштопать конкурентов, америкосов и китаезов, причем на всех фронтах — массмедийных, производственных, взяточных… Это месяца на два, если не дольше. Поскольку Федя боец всего лишь информационного фронта, ему якобы твердо посулили, что отпустят гораздо ранее других членов рабочей группы, а взамен зашлют москвича-газетчика, какого-нибудь авторитетного желтого комсомольца… Тяжел Федя на подъем, ленив на поездки, где отнюдь не он командир, где ему самому, как встарь, придется добывать и писать материал, плюс жена недовольна, и с любовницей наметились какие-то острые заморочки (Лук не любопытствовал, Федька сам пожаловался мимоходом на «военно-полевую жену», сотрудницу своего издательства, однако сочувствия от Лука не снискал), но чуть ли не сам Сурков его попросил… или кто-то в этом роде, из временно окопавшихся там, на высотке, за зубчатыми стенами Кремля… Эпоха высоких технологий позволила бы Луку отыскать господина Медведенко даже и в Улан-Баторе, но… Во-первых, несолидно, а во-вторых — пока статья не выйдет, не принято требовать расчет, хотя он не автор и свое дело завершил сполна… Тем более, что гонорар такой… что называется, «черно-бурка», по расчетным ведомостям не проходят, с кого прикажете спрашивать, в отсутствие главного? А статья так и не вышла. Три тысячи — невелики деньги, но Луку без них очень грустно!

Вспомнилось Луку исследование, над результатами которого одобрительно гоготала другая редакция, почти в полном составе, во время чтения вслух, но там вообще денег не заплатили, а выводы уже давали от себя, в репортажах и так… Через неделю-другую Луковский инсайт превратился в апокриф, который, оказывается давным-давно всем известен, еще пять-десять-пятнадцать лет назад, в зависимости от наглости вспоминателей. Это была отличная, остроумная догадка, многими присвоенная и никем не опровергнутая… «…потому что мне нравится совершать бесполезные открытия, и, кажется, я сегодня сделал одно прелюбопытнейшее, а именно — раскрыл тайну распальцовки.

Все вы помните истории, анекдоты и фильмы про новых русских, где они ходят с растопыренными «козами», в двери пройти из-за этого не могут…

Вот, а откуда эта мода пошла? Из-за рубежа, равно как и пальцы в колечко — «о`кей», и большой палец оттопыренный над кулаком — «ништяк» и средний отогнутый вверх палец — матерный посыл.

Из Штатов, в чем я убедился, посмотрев голимую голливудщину, а кроме того, отличный сериал «Клан Сопрано», плюс неплохой фильм «Бронксская история», с Гандолфини и, соответственно, Палминтери в главных ролях. Там, в событиях начала шестидесятых, конца девяностых, бронксские и нью-аркские гангстеры в междусобойных беседах постоянно размахивают классическими «козами»… НО ЭТО ЕЩЕ НЕ ОТКРЫТИЕ, коллеги борзописцы, а лишь подход к нему, ибо резонно задать вопрос: они-то, западные, с какой целью держали свои фингеры подобным образом? Так вот, я присмотрелся и сделал заявку на открытие: они держат кисти рук так, чтобы — не дай бог! — «братанам» не показать в беседе средний палец! Именно!

Взгляните, и узреете: они поджимают в кулак средний палец, а безымянный сам «наклоняется» и в растопырке остаются только мизинец, указательный и большой пальцы — все безобидные, неоскорбительные.

А наши черноземные «новорусы», известные любители подражать шикарной киношной жизни заокеанских брателлино — бездумно переняли три пальца врастопырку, просто как моду на красные пиджаки…»

Носки следует снести в ванную, в специальный противообонятельный полиэтиленовый мешок… наполовину полон мешочек-то, и все равно уже ароматен, стирать пора… И чайку с лавашом! Может, кофе? Нет, кофе под лаваш невкусен. И лаваш под кофе тоже отнюдь не лакомство. Сидел бы Валерка Меншиков в гостях — тогда бы, конечно, тяпнули бы заварного, как положено — и лаваша не надо, за хорошим-то разговором… Кстати говоря, у Валерки можно было бы попытаться выяснить… так… в одно касание… насчет… реалий… «Калошный цех» и «калошники» — это семантически очень близко… И, по всей видимости, не только семантически. Впрочем, чихать ему на все эти страсти по Бонду и Берии… Можно было бы одеться и сгонять в ближайшую лавчонку, взять клок протеина, типа недорогой курятины, грудку, например… Лук втянул живот поглубже и заглянул в пыльное зеркало, стоящее прямо на батарее отопления, над кроватью: какой кошмар! Вот, говорят, что глупость, как и любая нечистая сила, в зеркале не отражается. Еще как отражается! Жирнобокая такая! Не лаваш, а поллаваша! И то много будет. И никаких «одеться и сгонять»! Лучше присесть к компу и прошерстить написанное утром… Что там почта? — Пусто.

— Алё?.. Да, я. А-а, Витя, здорово. Чего?.. Да… конечно, «лоткую» помалу… Что? Не-е, какие, на хрен, серии, какие сиквелы-приквелы-фанфики?! Ты же знаешь: аннотацию, там, сотворить, статью проверить — еще так-сяк, а это — нет, я же только свое пишу. А что за серия, о чем там?.. У-у, точно не подхожу. Угу, тогда успехов! Нет, даже не в курсе, ну, Генке попробуй позвонить, он заказы любит… Взаимно, пока!

Поденщикам, или, как их еще называют в книжном бизнесе, «лоткам», хорошо: им заказали фэнтези про изнасилованного эльфа-сироту, либо попросили наструячить мелодраму про онкологически подозрительного принца на белом коне — (У тебя есть что-нибудь в игровую серию «Шуттер»? Или еще что-нибудь такое трендовое?.. Да, все еще тренд, так что возьмем, если есть. А вот славянские ниндзя уже не в теме, смело в корзину швыряй и даже не перелицовывай! Сейчас «богатые плачут» — снова в самом что ни на есть топе!) — лотки исполняют заказ строго по теме и очень шустро: месяц — роман, еще месяц — еще роман, и, взамен, нескончаемый золотой ливень из медяков и сребреников… К черту, это чужое. У настоящего художника, созидателя, чье творчество не связано тупыми рамками ширпотреба, заказухи и безвкусицы, деньги всегда стоят на втором плане. На первом — их отсутствие. Нет, сегодня на первом — Париж! Обязательно в Версаль, там он обойдет по периметру весь канал… или пруд, как он там называется… в общем, водное пространство, в полях за дворцом, где простой турист редко бродит. Не забыть забраться на небоскреб «Монпарнас», куда в прошлый раз не успел. И ту чертову забегаловку в Латинском квартале непременно отыскать, ибо нигде больше такого лукового супа не готовят! Ах, если бы название вспомнить!.. А потом уже, счастливым и свежим, вернуться в город Питер, гораздо более обыденный, нежели город Париж, но ничуть не менее любимый, и продолжить неравную битву с драконом о четырех головах, имя которым Вечность, Безвестность, Бедность и Лень! К лавашу можно будет сварить луковицу, она почти без калорий. Комфортнее всего гению живется в памяти благодарных потомков.

ГЛАВА «БЛИЗНЕЦЫ»

Радоваться лету и солнышку у нас, в Петербурге, все равно, что пить воду китайскими палочками. Кажется, что вот только подкрались белые ночи — а уже июль три недели как закончился, впереди осенняя слякоть, потом зимняя слякоть, потом весенняя… Впрочем, на природе, на своем садово-огородном участке, в любую пору хорошо, были бы свет, вода и отопление. И надежный транспорт до города.

Пассажиров в пятничной августовской электричке битком, при этом все окна закупорены по-зимнему, наглухо, наверное, для того, чтобы людям проще страдалось. А электричка опаздывает против расписания, больше стоит, чем идет… Спрашивается, чего она стоит??? Ну, объясните людям по громкоговорителю причину! В каждый вагон ведь проведена селекторная связь!.. Нет, молчат. И вот, некий отставной пассионарий — сразу видно, что из убежденных дачников, — не выдержал, заругался длинно, по-флотски, да как хрястнет черенком лопаты в окно! — Двойные окна и раскрылись неровною дырой, почти всеми осколками наружу. Народ, конечно, загалдел, завозмущался, особенно те, кого куски стекла, упавшие внутрь вагона, могли задеть и едва не задели, но, по счастливой случайности, все остались невредимы, никто не пострадал ни телом, ни духом, зато через пробоину щедро пахнуло свежим воздухом, летним, трепетным, ароматным, аж сквозь весь вагон живительный ветерок прошел. Да еще и поезд набрал, наконец, скорость, нагоняя отставание, подбавил вентиляции.

Если бы это случилось зимой, или в дождь, того мужика-освободителя вполне могли выкинуть на рельсы, вслед за выбитым стеклом, однако стоял август, не просто теплый, но дивный жаркий, на удивление мягкий, с неутомительными, почти всегда ночными, дождями, с чистым дневным небом. Грибов завались, ягоды уродились все — лесные, луговые, садовые, июльские, августовские… В огородах под грядками корнеплодов столько скопилось-затаилось, что складывать будет некуда… А тут еще и яблоки зрели, угрожая невиданным урожаем варенья, джемов и сидровой самогонки… Какой день, ах, какой день, даже обидно такой в дороге-то проводить! Поезд три часа идет — и все ни единого облачка до самого горизонта. Короче говоря, пассажиры хватили кислороду вдоволь, задышали ровно и постепенно угомонились, утихли: кого в сон потянуло, кто в чтение погрузился, кто в плеер, кто в телефонные игры. Покопаться в рюкзаках да в сумках — и «неты» с «ноутами» бы нашлись, но тесно в вагоне для них, даже без мышек — не пристроить толком. Те, кому выпало сидеть у разбитого окна, некоторое время развлекали себя тем, что расшатывали и удаляли из прорезиненных оконных десен оставшиеся куски стекла, немедленно выбрасывая их наружу, прямо на железнодорожное полотно; действовать приходилось аккуратно, ибо кривые и острые стеклянные осколки только того и ждали, чтобы воткнуться в неосторожные пальцы и ладони, порезать, располосовать… Но сего развлечения хватило хирургам-любителям едва ли на два недлинных перегона между станциями, а потом, когда опасный оконный мусор иссяк, успокоились и они.

Мишке радостно возвращаться домой, как бы на вторые каникулы, тем более, что родные пенаты пленят его ненадолго — через десять дней лето заканчивается… А там снова лицей-интернат для юных одаренных физматов, собранных на учебу со всей России. Выпускники прежних лет именуют сие высокоученое заведение альма-матер, в знак уважения и любви, учащиеся питомцы в общем и целом тоже его любят, но зовут несколько иначе: «Тюрьма народов», впрочем, для них нет в этом «зловещем» прозвище ничего трагического и страдательного, ибо еще с советских времен повелось так его величать. Почему именно тюрьма народов? — а никто уже и не помнит. Аббревиатура официального названия лицея: РМФЛ (Российский межрегиональный физико-математический лицей им. Магницкого, а раньше был Российский центральный — РЦЛФ), учиться в нем почетно и довольно интересно. Предки гордятся на весь поселок таким гениальным сыном, еще бы!

Мишка специально не писал им и не звонил последние три недели, а они, кстати, тоже с конца июля примолкли, что странно и зело удивительно для родителей. Неужели обиделись на Мишку за его невнимательность? Ничего, не беда, у него превосходных отговорок полно, убедительных, как закон всемирного тяготения, плюс подарки всем понапокупал, на летние заработанные: и отцу, и матери, и матери отца — бабке Люсе, что с ними живет, и сестренке Надьке, и даже кошке Дашке пакетик сухого корма. От нечего делать, Мишка начинает вникать в содержание купленного в уценке покетбука — редкостная скукотень… Но выбросить пожадничал… Где-то в рюкзаке анекдоты были…

Дни все еще длинные, сумерки по-летнему тягучие, только нынешним вечером и думать нечего к друзьям нагрянуть… дабы оттянуться с ребятами по-взрослому… — нет и еще раз нет: сегодня тихий вечер в трезвом семейном кругу, сегодня предстоят подробные, однако, тщательно процеженные через сито разума, рассказы об интернатовском житье-бытье, а его, Мишки, главная почетная обязанность — поедать, не прерывая болтовни, домашние деликатесы, жевать и чавкать, на радость умиляющимся родичам. И опять рассказывать с набитым ртом об успехах в учебе, о граде Питере, о друзьях — ну, в общем, обо всем том и именно так, как предки хотят услышать. В принципе, на один раз — тоже неплохое времяпрепровождение, а ребята никуда не денутся, подождут до следующего вечера. Даже и не подождут, а просто услышат его и увидят, и обрадуются де-факто, потому как заранее никто не осведомлен о точной дате его приезда. Просто знают, что нагрянет на несколько дней перед учебным годом.

Мишка расслабился и задремал, по примеру молчаливого пассажирского большинства, а когда открыл глаза — выяснилось, что уже приехали, и это он не сам проснулся, а проводница за плечо его трясла.

— Все, сынок, приехали! Или обратно собрался?

— Нет, спасибо. — Мишка зевнул раз, другой, выныривая из сладкой дремы — косточки затрещали от потягушек…

— Дома будешь потягиваться, давай-давай отсюда, рюкзак не забудь.

— Даю-даю. До свидания. Спасибо что разбудили.

— На здоровье, миленький.

Когда-то Мишка очень переживал, что дома разношерстной немецко-сталинско-хрущевской постройки — тот, где жила его, Мишкина, семья и несколько соседских, — стоят как бы на отшибе от остального поселка. Из-за своей отдаленности они все напрочь лишены ремонта и ласки со стороны поселковых властей, и поэтому беспрепятственно ветшают. До клуба далеко, до школы тоже путь не близок казался, особенно в младших классах, фонарей-то почти нет, по вечерам одному страшно было возвращаться… Ну, это еще когда он совсем уж маленький был. Ой, что-то и сейчас жуть прокралась неожиданно, со спины, аж мурашки по позвоночнику, и теплый августовский вечер не стал помехой этому внезапному страху с ознобом. А ведь еще не темно, только-только сумерки сгущаться начали. Дорога от станции к поселку не асфальтированная, простая «убитая» гравийка, вся в глубоких колдобинах, — наверное, поэтому автомобили здесь перестали ездить, путь спрямлять, в обход через федеральную трассу идут. По крайней мере, за все время недлинного путешествия ни одной машины не проехало, ни в ту, ни в другую сторону, ни грузовых, ни каких иных… И прохожих нет, но зато увязались за Мишкой бездомные псы, целая стая, морд в шесть… Не такие уж и большие собаки, да все равно неприятно. Мишка никаких собак не боится, ни бродячих, ни питбулей, ни овчарок, но эти какие-то… жутковатые!.. Следуют за ним молча, даже не перегавкиваясь, к Мишке близко не подбегают, но и не отстают, держатся метрах в десяти. Не рычат, не воют, не визжат… лучше бы лаяли, честно говоря. Мишка идет, стараясь не ускорять шаг, а сам с трудом удерживается, чтобы поминутно не озираться, не оглядываться за спину, покрытую гусиным ознобом — посмотрел разок и попал взглядом на взгляд вожака собачьей стаи: черный пес, без пятен, глаза тусклые, но красноватым светятся, точь-в-точь, как бывает на дешевых фотографиях, когда отблеск от фотовспышки… Мишка нашел в себе мужество развернуться.

— Ну, чего надо? Еды у меня никакой нет, из дома сегодня тоже не вынесу, не надейтесь… разве что завтра придете… А ну!.. — Мишка сделал шаг, другой, рассчитывая, что собаки, услышав громкий человеческий голос и решительные жесты, разбегутся, пусть даже с раздраженным лаем, на худой конец просто отбегут, отступят… Но нет: молча стоят на месте, молча смотрят на него. Мишка добавочно струхнул от этого тихого спокойствия собачьей стаи — и тут же устыдился собственной трусости. И тут же понял: хоть ты на части его режь — ни одного шага дальше, туда, к этой стае, он сделать не в состоянии. Сейчас он спокойно развернется и дальше пойдет. Нет, надо покурить, пока время есть, пока до дому далеко. Теперь до самого возвращения в Питер о сигаретах придется забыть: предки, если пронюхают, такой плющильный расколбас устроят, такой скандал ему закатят, что мало не покажется! Вот такие уж у него дома строгости, даром что папаня сам с детства курящий. А с другой стороны — если подымить сейчас — запах изо рта уже выветриться не успеет… Но в пачке болталась последняя сигарета и Мишке показалось жалко ее выбрасывать. Вдобавок, собаки… увидят, что он при огне, животные инстинктивно избегают огня. Да чего там бояться каких-то жучек-дворняжек — не накидываются ведь, за штаны не прихватывают? Значит, курим.

Пришлось прикурить да высмолить одинокую сигарету. Невкусную, зря здоровье тратил. Пачку в кусты, спички… тоже лучше выбросить, окурок все равно куда, жвачку в зубы, сразу две мятных подушечки — авось успеет прочистить дыхание… Надо же: никто из сопровождающей собачьей стаи не отвлекся, чтобы хотя бы обнюхать, ни на сигаретную пачку, ни на окурок со спичками, — Мишка специально пронаблюдал! Нет, не страшно все это… не очень страшно… однако неприятно и… странно. Мишка сорвал на ходу граненый стебелек какого-то полузнакомого растения — полынь, что ли? — растер в пальцах обеих рук, чтобы совсем уже избавиться от табачного духа… Вроде бы малость отлегло от сердца. И дворняги приотстали, ой, наконец-то!

Долго ли, коротко ли — вот он, дом родной, прощай свободная стая, доброй охоты в других краях. Теперь жвачку выплюнуть и дополнительно продышаться! Ах, хороший аромат у полыни, освежающий!

— Уже легче! — сказал вслух Мишка и тут же поймал себя на вранье: ничего не легче, потому что ощущение тревоги, ослабнув на миг после исчезновения собачьей стаи, не только не исчезло, но даже словно бы сгустилось… Ладно, ерунда, догадаются что курил — все равно долго бранить не будут, простят ради долгожданной встречи!

Ну, надо же, какое диво дивное: бабка Люся, такая чутьистая на вино и табак (невестке, Мишкиной маме, постоянно закладывает насчет запаха Мишкиного папу, собственного сыночка, любименького, но — склонного к загулам и бытовому пьянству), а на этот раз ничего не заметила! Только засмеялась хрипло, как закашлялась, да прижала больно, когда обнимала. Старая, а ведь сильная, даром что вся словно плесенью пропиталась! Мишка наморщил нос от запаха странной какой-то гнили, кухонной, что ли?.. — аж голова кругом пошла, словно от морской болезни, — но ничего такого не сказал, потерпеть нетрудно, да и недолго обниматься. Старая стала, жалко ее.

Что за чума!? — Вроде бы не пил ничего «градусного», и недосыпа в нем нет, и уставать было вроде как не с чего, а все вокруг какое-то не такое, словно сквозь туман… Например, еще в электричке, всю вторую половину пути жрать хотел изо всех сил, даже сквозь сон хотелось домашнего супу, но вот он дома, а что ел на ужин, чем предки угощали — не помнит. Вроде ел, а вроде и как-то так… То ли вкусное, то ли не очень — ни на тарелке, ни в животе, ни в памяти ничего не осело. Столько готовился рассказывать предкам, даже репетировал, чтобы не перепутать — о чем можно говорить, а о чем нет — и вот на тебе! Будто бы весь вечер болтал о чем-то, весь вечер слушали его — все словно сквозняком из башки выдуло… Все как через сонную одурь. Перегрелся, не иначе, хотя с чего бы? Душно было в электричке, но это только поначалу… Может, это ему от выкуренной наспех сигареты в голову так ударило, что даже память и аппетит отшибло? Если бы в сигарету что-то такое было подмешано… — но нет, ничего «такого» там не было, он знает: он бы тогда после «шмали» наоборот ел бы в три горла, и наесться бы не мог. Может, недосыпы трех последних дней накопились? Да, правильно говорят: «старость — не радость», шестнадцать лет — не шутки, силы уже не те, пора бросать курение и ночные посиделки. Вот, елки-зеленые, приехал, называется… Спросить их, что ли — почему не звонили ему столько времени? От Надьки вообще ни одной смс-ки… Ладно, утро вечера мудренее. Мишка лежал, подогнув ноги, ворочался в «гостиной», на коротком «гостевом» диванчике, из которого вырос еще в позапрошлом году. Он теперь всегда на нем спит, когда из интерната на побывку приезжает. Родители у себя в спальной давно, небось, дрыхнут, только почему-то без храпа. И бабка на диво приутихла… Сколько себя помнил Мишка — бабка всегда, до самой ночи шныряет по дому, шуршит, подметает, посудой гремит, ворчит, бормочет… А сегодня смирненькая… Увы, старая, по-настоящему старая стала бабка Люся.

А Мишке не спалось, и холодок под сердцем, что возник на пути от станции к дому, все не таял, не хотел таять, напротив: то и дело переходил в мелкий противный озноб. Самое главное — не думать о смерти, о том, что все люди смертны… Мишка знал: стоит лишь поддаться и начать размышления на эту тему — такая жуть прохватит, до самого утра не отпустит, хоть кричи… Надо было что-то срочно предпринимать, чтобы отвлечься от грустного, кроме того и в туалет захотелось Мишке по малому делу; он взял со стула недочитанный сборник анекдотов «Петька и Василий Иванович», специально захваченный на дорогу для нейтрализации ненужных мыслей и чего-нибудь нудного, типа ожидания в очередях, и, стараясь не шуметь, пошел сквозь проходную бабкину комнату в туалет. Совмещенный с ванной санузел налево, а направо — крохотная отдельная «светелка», иначе говоря — чуланчик без окон, бывшая Мишкина резиденция. Теперь ее Надька захватила по праву наследования, совершенно законным образом. Свет в туалете включается изнутри, Мишка «на автомате» нашарил и включил, с детства каждое движение отработано, прежние навыки так просто не сдаются… Ух, на свету, все-таки, немного легче, нежели во тьме. Да, мрачняк, а не санузел, у них в интернате и то как-то веселее… И раковина, и ванна с унитазом не такие зловещие…

Лампочка тусклая, ватт на сорок, но у Мишки хорошее зрение, сойдет и так. Он заперся на щеколду, справил малую нужду, спустил воду — почему-то очень ржавую, аж коричневую, словно она сгнила там, в бачке, — уселся на унитазную крышку и стал читать. Точнее сказать, Мишка попытался погрузиться в чтение, но анекдоты сплошь попадались тупые, абсолютно неинтересные и какие-то такие… не родные, не живые, тревожные… зловещие. Одна муть. Издалека, из комнаты послышался медленный бой часов. Двенадцать раз, всего только полночь наступила. А он-то думал, что до утра рукой подать… Ой, как неохота возвращаться в темноту, в кровать, да и сна ни в одном глазу. Мишка поймал себя на мысли, что — да: жутковато ему выходить во тьму, пусть даже из под тусклого света… Здесь он, по крайней мере, один… хотя, по идее, от иррациональных страхов наоборот бы поближе к родным держаться… Дрянь сборничек, неумный и отстойный, какой-то утомительный. Надо же, а когда в вагоне листал — нормально катило, даже смешные попадались… Листаем дальше. А это что за…

«..выводок молочных поросят суетится в идельно чистом вольере, возле вымытой и благоухающей мамы-свинки, а служитель красивым сачком из тонкого прозрачного шелка отлавливает выбранного посетителями поросенка и несет к повару, под нож…

Но не волнуйтесь, господа, ничего худого не случится с этим нежным бело-розовым малышом, взгляните: «за кулисами», на кухне, его уже подменили на худопородного, из фермерского хозяйства Ленобласти, а якобы жертву незаметно выпускают обратно к маме, к братьям и сестрам, к белому дню — есть, играть, верещать, радоваться жизни! И зарежут его только поздним вечером для дорогих гостей, настоящих ВИПов!..»

— Уй, блин!.. Что за бред! На фига я взялся эту гадость читать!..

От двери пахнуло вдруг сыростью, холодной-прехолодной, чуть ли ни морозной… Мишка прислушался и вздрогнул. Нет, наружная дверь в дом закрыта, неоткуда сквозняку взяться. Книжица мелко затрепетала в Мишкиных руках — это пустяки, это всего лишь от нервов, потому что ничего такого не случилось, просто в дверь поскреблись…

— Мишаня, открой-ка на секунду, мне взять кое-что надо.

Голос у папаши странный, хриплый, как с перепою, медленный и глухой. Но был без кашля весь вечер, что не часто… Вообще ни разу не кашлянул — вот это действительно странно!..

— Сейчас, пап, я скоро.

— Открой задвижку, мне сию секунду надо.

— Но я же занят, пап, не просто так сижу!

— Просто так сидишь, книжку читаешь, а мне надо. Ладно, открой дверь и передай полотенце. Белое, висит.

Да, на крючке висело полотенце, не то чтобы совсем уж белое, но если постирать… Зачем батяне туалетное полотенце посреди ночи?.. На кухне в умывальне ведь своих тряпок полно?..

Мишка придумал так: он оттянет щеколду, но дверь лишь приоткроет и высунет руку с полотенцем, ух, неохота ему, чтобы папаня заходил. Другое дело, если бы ему в туалет было нужно, тогда бы деваться некуда… Мишка одной рукой шарил по двери, ища пальцами щеколду, а другой потянулся снимать полотенце с крючка… Взгляд его зацепился за квадратное оконце между санузлом и кухней а в нем… Жиденькая челка — а это все, что после позавчерашнего «сострига» сохранилось у Мишки на голове — вздыбилась и стала торчком, Мишке и зеркала не понадобилось, чтобы почуять это, конечности враз стали ватными, он так и рухнул обратно на стульчак — пластмассовая крышка хрустнула, а руки бессильно повисли… Ой-йё-о-о!.. В стене под потолком, между кухней и санузлом, неведомо для какой прихоти, древние строители предусмотрели оконце, так вот именно в этом туалетном оконце виднелась бабкина голова… и смотрела прямо на Мишку. И это бы ничего, бабка стара и вполне могла впасть в маразм, полезла, типа, проверять — не курит ли он. Но голова ее торчала не снизу оконного проема, как это и положено всем земным ногоходам, а сбоку, словно бы бабка лежала на стене параллельно полу, на высоте свыше двух метров. А глаза у нее… неправильные… а зубы… А-а-а-а!.. М-м-маа…

— Что же ты, уродец. Открывай скорее.

— Я… я… — Никогда в жизни отец не называл Мишку так грубо, ни пьяный, ни тем более трезвый. «Я не уродец» — пытался вымолвить Мишка, но слова примерзли к зубам.

— Скорее открывай, сынок, мне в туалет надо. — Это уже мать подошла, ее голос. Но и у матери он странный… голос… Неживой.

Мишка все понял. И вспомнил! Память словно оправилась от наваждения, ожила, проснулась, отмоталась обратно, к моменту встречи… И раньше. Главное — от Надьки не было ни звука, ни смс, ни на «мыло»… И сегодня… Очень, очень, очень уж… странным получился сегодняшний вечер в кругу семьи, где все было мертво и тускло, без света, без телевизора, без смеха и шуток… И без еды, без ужина. Даже воду в самоваре не кипятили!.. И сам он был как зомби среди них, среди… И кошки Дашки нигде не было, а он даже забыл про нее узнать… И сестренка Надька ни о чем ни разу его не спросила, только сидела на диване как истукан, руки на коленях, да на часы глядела не отрываясь. Мишка читал кое-что в своей жизни… Сейчас в каждом втором покетбуке вампиры… а фильмов — без счета видел он в кино оживших мертвецов и ночных пожирателей человеческой плоти… Теперь вот — сам в сказку попал. Только не такую как в «Сумерках».

Открывать нельзя, они войдут и нападут на него и сожрут. Или выпьют кровь, и он станет как они все. Червивым, холодным и вонючим.

— Я… Не открою вам. Вы нежить. Прочь. Чур вас!.. Меня, то есть, чур… меня… от вас…

За дверью взвыли, уже не сдерживаясь, дверная ручка задергалась вверх-вниз… Щеколда слабенькая — были бы людьми, сорвали бы в одну секунду, даже Надька бы сумела… и не раз такое бывало… А сейчас не могут, ни дверь сорвать, ни стекло в оконце выбить. Нет, в принципе могут, просто им почему-то гораздо труднее стало это делать… Вот если бы он сам их позвал — чугунную стену бы разнесли, он читал, он знает… Чем, интересно, они скрежещут по двери — ножами, ножницами? А бабка? Бабка царапала стекло страшенными когтистыми пальцами… А рядом с бабкиной головой — поменьше, Надькина, тоже темная, аж синяя!.. Мишка затрясся и беззвучно, одной гортанью, загудел, словно мобильная трубка по твердой поверхности, с включенным вибровызовом, он хотел верить, что все происходящее — лишь сон, однако почему-то побоялся немедленно поверить в это и расслабиться, чтобы уже с интересом и сладкой киношной жутью досматривать этой сон-ужастик, понимая, что на самом-то деле он лежит в теплой постели, укрытый одеялом, в полной безопасности… Нет! Это точно не сон, щипай не щипай, прикусывай губу не прикусывай! Мишка проверил, на всякий случай: все буквы на книге видны, никаких несообразностей… абсурда, с точки зрения формальной логики, нестыковок — нет. Запахи, цвета — все натуральное. Перемычки, где явь могла перелиться в сновидение — нет! Разве что в электричке заснул… Точно!.. Нет, ни фига: они раньше замолчали, за две недели до этой электрички дурацкой! Нет, он не сумасшедший, это сон с явью можно перепутать, а явь со сном — ни за что! Здесь — явь! Так страшно Мишке не было никогда в жизни, даже перед парашютным прыжком. Но усиливающийся ужас, как ни странно, помог перебороть немоту:

— Вы не войдете, ведь я вас не приглашал! Я знаю порядки. Прочь!

Родственники за дверью и не подумали подчиниться отчаянным Мишкиным заклинаниям, либо растаять вместе со сновидением: бабка упорно царапала и царапала стекло и бороздки прямо на глазах становились все более заметными. Дверь они тоже прогрызут или проскребут, даже если не в силах сломать ее или сорвать, или иным каким способом преодолеть запреты, мешающие нечисти безнаказанно проникать к людям и нападать на них.

Сколько помнил себя Мишка, на стене, на белой кафельной плитке, напротив унитаза, приклеена была переводная картинка: козлоногий сатир — густая шерсть вместо штанов — с кифарой в косматых руках. Вон она, до каждой мушиной точки знакомая, какой уж тут сон, все четко: звуки, запахи, цвет, ужас… И вдруг пошевелился сатир, смотрит на Мишку, подмигивает, но ухмылку спрятал: вытянул пухлые коричневые губы и шепчет:

— Мишка, плохо дело твое, выпьют они тебя, поедом съедят, а косточки в подполе спрячут. Да, Мишка, пропадешь, будешь меж ними и вместе с ними нежитью бродить, от собственных останков далеко не отходя. Не полынь бы на пальцах твоих — уже бы съели, а так им пришлось дожидаться подкрепления нечистых сил от злой полуночи.

А Мишка уже и удивлениям неподвластен, подумаешь — ожившая анимация, он уже и похлеще насмотрелся чудес за последние пять минут, только, вот, зубы стучат и стучат:

— И… и что… делать что… мне? — Мишка сквозь ужас все-таки родил вопрос и успел подумать, что поступил правильно: даже если он оказался в таком сверхсупернатуральном, но сновидении — лучше перестраховаться и как-то там действовать, защищаться, пусть даже просто спрашивая совета!..

— Обереги надень, если есть.

— К-ка-акие обереги? — Мишка цапнул рукой, по груди у горла… Крестик в рюкзаке оставил, вот балда…

— А лучше — сюда сматывайся, к нам, здесь жить можно. А эти — сожрут, точно говорю.

— К-куда сматываться?

— В наш мир, Кудыкины горы. Здесь тоже все неспроста, и здесь жути навалом, но я-то жив, а я вон сколько дышу, землю топчу! Ого-го сколько! Лет двадцать по-вашему счету! Лезь, давай!..

И руку протягивает!

А рука у сатира — оно, конечно, и рука, не лапа, но волосатая! Пальцы, ладонь — все в черной шерсти. И когти будьте нате! Толстенные, грязные. Но живые, телесные. Тоже — если вдуматься в увиденное — страшенный чувак, однако, смотреть на него можно без озноба. И глаза не людоедские. Что же делать-то?..

Вдруг сквозь дверь в ванной, в щель, осыпав замазку, палец пролез, а на пальце коготь, да не чета, не ровня тому, что у сатира: длинный, острый, жуткий, мертвый… О… о… отцовский, что ли?.. А по другую сторону обзора ладонь у сатира вихляется, сама в себя шлепает теплыми кургузыми пальцами: «торопись, же, Мишка, спасайся, дурень…»

— Ленюк, открой. Давай, давай, читатель! Быстро, Лён! Мне в туалет надо! — У Леньки чуть сердце не лопнуло от чужого шипения, книжка шшо-к — и выпала из неживых рук, спрятавшись наполовину под стиральную машину! Книжке-то хорошо, она плоская, узкая!.. Смотрит Ленька на дверь — нет никаких когтей, и вообще это Машка, его сестра. Но вдруг она тоже вампир?..

— Прочь, нежить! Я никого не звал! Ты не войдешь!

А Маня уже с шепота сорвалась, в голос ярится:

— Я сейчас предков разбужу, понял, идиот? Открывай, мне надо, уже час там сидишь!

Ну, Ленька и открыл — куда денешься. Вот так всегда: на самом интересном месте прерывают. Теперь только завтра, после уроков можно будет продолжить.

— Что за книжка, интересная хоть?

— Только начал. Фэнтези, с вампирами, с сатирами… Стая собак.

— И не надоело тебе?

— Нисколько.

— Все равно марш спать. Уроки сделал?

— Ой, ой, командирша на мою голову. Нашла время и место спрашивать! Не сделал и тебе не советую.

Маня — Маша, сестра Ленькина, да не просто сестра, близнец-двойняшка, мама их вместе родила. Законы генетики отвергают, категорически отрицают возможность появления на свет разнополых близнецов. Однополых — сколько угодно, троих, четверых, пятерых… — хоть мальчиков, хоть девочек, а если разнополые — только двойняшки, даже если ними есть сильное портретное сходство. Лён и Маша похожи друг на друга больше, чем на старшего брата, или на папу, или на маму, и на этом основании привыкли считать себя именно близнецами. Как уперлись с самого раннего детства, так они и по сию пору — всё близнецы, да близнецы, вопреки науке! С ними и спорить перестали. Но Ленька появился на свет на двадцать минут раньше, то есть, он абсолютно законно Машке старшим братом приходится, почти как Тимка, а она все лидером перед ним кидается! Нет, дорогая сестрица Машенька: главный маршал в нашей детской диаспоре, конечно же, Тимка, Тимофей Валерьевич, ему скоро восемнадцать, следом идет он, Леонид Валерьевич, а потом уже ты, Машка, там, у подножья толпишься, массовкой, личным составом…

Но Машка — ох, въедливая и никакой покорности перед Лёном не проявляет, хотя и самая близкая, самая понятная для него, самая похожая!..

— Ну, все, Лён, ну, проваливай. Погоди… это новый Лук, да? Лён, оставь посмотреть.

— Ага, сразу посмотреть!..

— Да тише ты, будильник, всех перебудишь!

Лён внял Машкиному раздраженному шипению и тоже вернулся к шёпоту:

— Ладно, уж, на, только, чур, с собой не забирай, чтобы я утром ее не искал.

— Я ее вот сюда, на полочке лежать будет.

— А Тимка если прихватит?

— Дурной, что ли? Еще на папу скажи! Нашему Тимке приплачивать надо, чтобы он сказку в руки взял, не говоря уже о том, чтобы прочитал.

— Хорошо, спокнайт.

— И тебе глюкнайт, добрый деревянный человечек.

— Сама Буратино!

Ленька лежит — руки за голову — не спится Леньке.

Четырнадцать лет — нешуточный возраст. А до него всего четыре месяца. Правильно этот… Мишка из книжки… говорит: главное — не думать, на ночь глядя, о смерти, о бренности бытия! А как о ней не думать, когда завтра контрольная по инглишу? Это почти верняковая «пара», либо «трояк», с обязательными родительскими, особенно мамиными, пропесочиваниями. Опять возьмутся шантажировать собственного ребенка доступом к высоким технологиям. И Катя, жестокая кокетка, в его сторону не смотрит, с Васькой часами болтает, и «полтарь» он где-то потерял, все свое состояние — пятьдесят рублей… Вот, как после всего этого спокойно жить на свете? С Васькой она теплые беседы ведет, прямо воркует, не с ним, а с Васькой, которого он восьмой год считает лучшим другом! Если ты друг, а не портянка, так вникни и отойди! Да, если надо — то и пожертвуй собой, своими чувствами, в конце концов… Лён задумался нерешительно: может быть, это ему следует пожертвовать своими чувствами ради друга Васьки? Еще чего! Он первый на Катю внимание обратил, в начале седьмого класса, и Ваське доверился. Девятого сентября, после уроков, он в себе обнаружил вспыхнувшую любовь к Кате, понял, что запал навеки, и немедленно другу признался, вон, даже дату запомнил. А этот… Но Васька утверждает, что ни в кого пока особо сильно не влюблен… С чего бы ему врать? Другу? Эх, если бы у него был компьютер и «волокно», то есть — скоростное подключение к Интернету… Из всего класса, он, наверное, последний, у кого дома нет Сети! Все за это над ним прикалываются. Вот с Сетью гораздо проще было бы находить возможности и темы для внешкольного общения с Катей, которую почему-то не устраивает, чтобы ее так звали, ей больше нравится Рина. В этом смысле все женщины одинаковы: звали бы Риной — немедленно захотелось бы в Кати. Маму зовут Марина — и тоже предпочитает быть Риной. А по Лёну — Катя, Екатерина, гораздо красивее звучит, нежнее. Лён разведал, что ее сетевой никнейм, самопрозвище — Тигренок. Эх!.. Или хотя бы даже древнее сиволапое модемное, да хоть на сорок килобит… Вполне хватит, чтобы чатиться… И тогда бы они друг другу признались… Ну, он первый, как это и положено мужчине… А вдруг ей Васька больше нравится… вдобавок, безответно?.. Нет, только не это! В Интернете многое проще, если речь идет об отношениях и признаниях: красней, не красней, трусь не трусь — никто не увидит. Всегда все можно в шутку обернуть… Наведут чатовый мостик между сердцами и дело пойдет, в онлайфе и в оффлайне. А там и волокно подоспеет, предки реально обещали. Безлимитка, двадцать пять мегабит, для Петроградки, с ее дряхлыми коммуникациями, и это очень даже неплохо… Если, конечно, он не лоханется и не притащит тройку в четверти… А если образуется трояк — ждать ему Сети и компа до самого Нового Учебного Года, сиречь до сентября! И тут уж хоть назгулом кричи: родители от своего слова почти никогда не отступаются, особенно из воспитательных соображений. Тимке с Машкой хорошо, им почти по барабану Интернет и шуттеры, аськи с блогами, тем более, что Машка ежедневно у подруг чатится, они там всем змеюшником развлекаются, парням головы морочат, а ему, Лёну… Он скажет: «Рина, Тигренок… lol… Черный Викинг — это я… Угадай… lol…» Нет, тут уже смайлик с подмигом уместнее… «Как ты сразу догадалась???» Ряд смайликов. «Да, это я, Лён! Приветус! Пойдешь в воскресенье в Троицкий сад?.. Там очередной флешмоб и демонстрация за введение в русский алфавит тридцать четвертой буквы: «рыхлое г»!.. Смайлик с вытаращенными глазами… Lol.. ок, Тигренок, до встречи в полдень!..»

Жаркие Ленькины мечты сменялись томительными страхами, в свою очередь уступая место ревности и надеждам, Лён и не заметил как заснул.

Да, Леонид Валерьевич Меншиков и Мария Валерьевна Меншикова — дизиготные близнецы, в силу этого генетически предопределенного обстоятельства, они похожи лицами, но сходство это не столь яркое, как, например, у сестер Вырусовых из одиннадцатого А, ну и, конечно же, с поправкой на пол: к четырнадцати годам Ленька окончательно обогнал сестру в росте и силе. Обогнать-то обогнал, но воспользоваться этим счастливым обстоятельством в ежедневных конфликтах уже не мог: нехорошо и неправильно — бить девочек, даже самых вредных, даже если она в доску своя, из самых близких родственниц. А как мечталось, казалось бы, еще совсем недавно, три или четыре года назад: не больно, не всерьез, но накостылять слегка, чтобы не подсматривала, не насмешничала, чтобы родителям не жаловалась… Теперь они с Машкой живут в разных комнатах, но зато более или менее дружно. Всего их в восьмидесятидевятиметровой трехкомнатной квартире — пятеро жильцов: отец с матерью, они с Машкой и их старший брат, Тимофей, Тимка. Валерий Петрович Меншиков и Марина Леонидовна Меншикова, урожденная Рындина, захватили, на правах родителей, лучшую комнату, хотя и без балкона, оправдываясь тем, что она «не солнечная», с окнами на север… Им-то хорошо вдвоем в одной комнате, они родители; Машке еще лучше, поскольку она одна в своих одиннадцати метрах расположилась, а им с Тимкой на двоих — пятнадцать квадратных метров, два окна, балкон, на который выходить небезопасно, оба окна выходят на юг, на современное строение в духе поздней новорусской, по выражению мамы, архитектуры, с гордым именем «Цезарь», прикольный такой домишко. Родители однажды обсуждали его, сравнивая с тем, в котором живет семья Меншиковых, а Лён случайно подслушал. И теперь он в теме: их квартира угнездилась в «модерне» от Гингера и фон Вилькена, в бывшем доходном доме, выстроенном ровно столетие назад на инвестиции дремучих лесопромышленников Колобовых. Не такие уж они и дремучие, как папа возразил маме, если сумели отгрохать на свои нетрудовые столь изящный домик. Пятнадцать просторнее одиннадцати и два в окна светлее, чем при одном, тем не менее — увы — они в этой комнате вдвоем, и Тимка старший. Вот и крутись, как хочешь. Тимке этой осенью в армию, потому что в июле ему стукнет восемнадцать, в вуз он не поступил, не захотел поступать, и «откашивать» от так называемой почетной обязанности почему-то не пожелал. Тимка вообще ничего не боится, даже армии. Если он служить уйдет, комната останется за ним одним, за Ленькой, и это здорово… конечно… Однако, в глубине души Ленька понимает, что немедленно пожертвовал бы и комнатой и пока еще не сбывшейся мечтой о компьютере, лишь бы Тимка никуда не пропадал так надолго, особенно в солдаты… Но Тимка упрям и своеволен, всегда сам решает, что ему делать и слушается только отца. Зато — по-настоящему слушается, не как хитромудрые Ленька с Машкой, которые всегда готовы обвести взрослых вокруг пальца, стоит лишь им бдительность ослабить… Да только предки почти никогда ее не теряют, даром, что тоже взрослые… С бабушкой — там да, там гораздо проще, бабушка у них доверчивая и очень добрая.

— Температура? Дай-ка лоб? Воспаление левой передней пятки у тебя, лодырь. Подъем, все уже за стол садятся.

— Все?

— Да: и папа, и Манечка, и Тим, все только тебя и ждем.

Ленька слышит, как в ванной фыркает и завывает Тимка под холодным душем, но маму бесполезно уличать в мелких неточностях… Нет, надо будет что-то такое продумать получше, чем температура, в которую зловредные взрослые так не любят верить… Скажем, потерял дар речи и не сможет полноценно работать на уроках… целую неделю. Или слух потерял. Нет, тогда к врачу потащат.

— Похоже, придется папу позвать.

— Да встаю я, встаю! Злобствуют над безответным ребенком! Ой, за что!?

Тут и Машка немедленно встряла, успела в чужой комнате без спросу нарисоваться:

— Мама, а можно я тоже его за уши дерну? Чтобы знал, что такое распорядок дня и чтобы читал книжки в положенное время в положенном месте. Туалетный читатель.

— Ах ты… ты… Ну, все, Манька… Я терпел, видят боги, терпел… — Но мать перехватила Ленькин гнев в свои теплые добрые руки, одна из которых, кстати говоря, только что отвешивала нежный, но подзатыльник, и…

— Если умоешься хорошо и быстро… Быстро и хорошо, я сказала…

— Тогда что? — Ленька навострил уши: это прозвучал особенный голос мамы, голос, который обещает… А мама никогда не обманывает.

— Тогда посмотрим. Беги же скорее, Тима уже вышел.

Ленька всегда восхищался старшим братом: и за то, что он большой, резкий и сильный, и за его бесстрашие, и за способность добровольно стоять под струями ледяной воды…

— Как вода?

— Ништяк вода. Приобщайся братишка, полезная штука! — Тимка хлопнул младшего брата мокрым полотенцем по шее, но это совсем другое дело, чем когда сестрица с подколодными подзатыльниками лезет. Да, он тоже начнет обливаться холодной водой… с завтрашнего дня… А пока и тепленькой умоется. Что же такое мама для него приготовила? Ленька попытался было угадать, а потом остановил себя: а ну как сообразит — и тогда не получится сюрприза? И стоит ли сам сюрприз того, чтобы из-за него лучшие люди вселенной голову ломали?

Сюрприз того стоил: рюкзак!

Но сначала все они позавтракали в классическом для их семьи стиле: отец молчит, весь в своих мыслях, Тимка с него пример берет, а мама и Машка стараются, щебечут за пятерых, как будто нет на свете более важных дел, чем прическа у главной героини нового сериала. Оказывается, есть еще более судьбоносные! Оказывается, федеральный питерский ТВ-канал попытался ввести в обиход закадровый плач, по типу закадрового смеха… Новатора выгнали с телевидения взашей и он теперь жалуется на произвол российских властей и спецслужб в Европейский совет по правам человека… Кошмар, Лён вынужден все это выслушивать. Да еще Машка в его сторону косится и фыркает, показывает, что уж она-то знает про сюрпризы и секреты, уж для кого для кого, а для нее — нет ничего неизвестного…

Отец на днях получил очередную премию за очередное рацпредложение, и мама тотчас пристроила ее на детские семейные нужды: Тиме пиджак, Маше косметичку, а ему, Леньке…

— Опа! Вау! Вот это в тему! Это мне, мам? Точно мне?

— Точно, точно тебе. Лёнечкин будет с ним в овощной магазин за картошкой ходить, да, мамик? На рынок?

— Не выдумывай, пожалуйста. Этот рюкзак для школы. Машенция, ты, лучше чем брата дразнить, обрежь аккуратно ниточки от этикетки.

— Еще чего! Пусть сам обрезает! Руки-ноги есть, зачатки интеллекта присутствуют — вот, пусть развивает осмысленными поступками.

— Обрежь, Маша, это ведь женское дело. И мама правильно говорит: ты сегодня с утра слишком много дразнишься. Ты мне вот что лучше скажи: как у тебя со швейными курсами, крошка?

Все знают, что Маша — главная отцовская любимица, даже Ленька к этому привык, который, в свою очередь, главный мамин любимчик, но отец соизволил раскрыть рот и это неспроста: вон как Машка покраснела сразу!

— Я… Пап… я решила бросить это неблагодарное занятие.

— Бросить? С какого же числа ты собираешься его бросить, дружок? С начала будущего месяца?

Машка краснеет еще гуще.

— С прошлого вторника.

Ого. Она даже Лёну об этом не говорила. Понятно теперь, почему годфазер терзает ее подковырками: курсы-то платные, довольно дорогие, и родители деньги заслали вперед, получается, что потратились в никуда.

Машка вроде бы готова пуститься в объяснения и оправдания, но отец уткнулся в газету, а это значит, что он занят, и что он слегка сердит на Машку, поэтому отвлекать его не стоит. Чтобы он крепко сердился на своих чад, на Тимку и на них с Машкой, такого Лён за отцом не помнит, но им всем и легчайшего папиного неодобрения за глаза и за уши хватает. Не до потери сна, правда, и ненадолго, только чтобы устыдиться и совесть слегка покормить, ибо до исправления, как правило, дело не доходит. Мама куда чаще на них шумит, но мама гораздо мягче и добрее. Вот и сейчас:

— Валера, ну что ты сразу издеваться над нашим бедным крохотным зайчиком… — О! И Машка под мамиными словами мгновенно перевоплощается в несчастного загнанного дрожащего зайчонка, серенького и едва живого, которому впору не уши драть, а усиленно кормить морковкой! — …она просто стеснялась нам об этом сказать. Она исправится.

Отец только глянул поверх газеты, и мама сразу погнала всех с кухни, благо для детской ретирады имеется волнующий предлог:

— Машенция, так ты отрежешь нитки на Лёниковом рюкзаке?..

Мамины просьбы иногда очень похожи на категорические советы.

— Ладно уж. Заходи, гостем будешь. Садись, давай его сюда. Ого, классный вещмешочек, даже завидно. Вместительный. Зиппера суперские, широкие, шикарно. Через плечо лямку никогда не перебрасывай, за шею не цепляй, это моветон даже для сумок, носи на плече.

— Да в теме я. Ты чего, неужто завидно стало, он же мужской?

— Разве что, а так бы позавидовала. Лён, ты отцу точно ничего не говорил про мои курсы?

— Фигассе! Да я сам не знал, только что услышал!

— Мам!.. Мамулечка, заходи к нам. Послушай, мамик… А как папа узнал, что я…

— А вы меня не выдадите?

— Нет, конечно!

— Ни за что!..

Мама с притворным ужасом оглядывается на дверь. Отцовские способности к «дедуктивному методу» — притча во языцех для всей семьи, и в свое время каждый из них, да не по одному разу, предпринимал попытки перенять этот метод, особое упорство Тимка проявлял, но, увы…

— Он обратил внимание на некоторые изменения в твоем поведении, а именно: ты гораздо меньше обычного треплешься по телефону с Балашовой и Кошкиной, выкройки перестали менять местоположение на твоем столе, приветствия дому сему утратили громогласность… Ну и еще всякие попутные мелочи…

— И все? Мам, а может, он просто пошел на курсы и проверил?

— Кто? Отец???

На этот убийственный контраргумент у Машки ответа не нашлось. Зато вновь вспыхнула тема: кто в следующей серии окажется бякой, возмутителем спокойствия? Настоящим мужчинам это неинтересно. Леньке не терпелось заселить вещами новый рюкзак, и он ушел к себе в комнату. Да и в школу скоро бежать… Но минут десять у него еще есть, Машка свистнет ему в час «ч», она пунктуальная. Даже Тимка, отойдя от зеркала, изъявил желание осмотреть рюкзак — «Конечно, Тима, вот он!». Старший брат со знанием дела ощупал обновку, попробовал молнию на ноготь, похвалил и бегом на улицу: ему уже бибикали ребята. А Лён стал перекладывать движимое свое имущество из старой заплечной сумки в новенький черный рюкзачило. Учебники… тетради… ручки с карандашами… Плеер, само собой. А зачем плеер без наушников? Наушники сюда. Вот бы «яблочный» плеер иметь, а не китайский, гигов этак на тридцать, со всеми прошивками, как у Санька!.. И смартфон… чтобы тоже с наворотами, как у мамы!.. А это что? Это — сиреневая хрустящая бумажка — простой десятирублевый лотерейный билет, который он был вынужден взять на сдачу, потому что автобус подходил к остановке, а у киоскерши якобы не было мелочи… Какое сегодня число? Двенадцатое апреля. А когда там розыгрыш… — уже прошел. Можно будет прямо в классе, на информатике, проверить по сети… Мало ли — вдруг ноут!.. Или, хотя бы, трубка… пафосная какая-нибудь… с проплаченным вперед трафиком… да, на год вперед… класса премиум!.. Тогда у него будет две трубки: одна вот эта вот, простенькая, для связи с домом, а другая… «Рина, погоди минутку, мне нужно заглянуть в блог и почту заодно проверить… Хочешь, прикол на твиттере покажу?..»

— Ау-у!? Лён! Я ждать не буду, я пошла!

— Всё, Мань, иду… только эти найду…

— Вон твои наушники, в новом рюкзаке, из кармашка торчат!

Коварная Машка дождалась, пока они с братом окажутся подальше от дома, войдут в здание школы, и только тогда напомнила приторно-заботливым голосом:

— Книжечку не забыл?

— У-й-ё!..

— Поздно уже возвращаться, дома почитаешь, а в школе учиться надо.

Спасибо, а то без ее советов он этого не знал! Но Лён не умел долго грустить и огорчаться, он уже прикинул про себя, что и без книги на уроках не соскучится и даже нашелся с ответом:

— Ага, особенно девочкам-ботанам! А после школы — на платные курсы кройки и шитья!

— Непременно всем расскажу, как ты отбивался от вампиров туалетными заклинаниями.

— Машка-а!..

Но сестра уже стремглав мчалась прочь по коридору, к себе в класс, понимая, что лучше, все-таки, не гневить лишний раз своего старшего единоутробного дизиготного брата-близнеца, уж кто-кто, а он точнее всех в мире знает ее слабые места и при случае спуску не даст!

В свое время, восемь лет назад, родители, после долгих и жарких споров, нашли консенсус и решили отдать их в разные классы: Лён углубленно учил физику и математику, а Маша французский и латынь. Но в главном они как были, так и остались: близнецы, роднее не бывает!

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Вечность? Пусть подождет, от нее не убудет. Перед Вечностью, перед необъятною, даже континенты, дрейфующие по мантии земной, все равно, что для города Петербурга сухие прошлогодние листья, выдуваемые колючим весенним ветром сквозь облезлую позолоту решеток Летнего сада туда, в Неву, которая к середине апреля так и не успела подготовиться к ледоходу с Ладоги, не очистилась толком; да хотя бы вон там — наискось, на противоположном берегу, за Троицким мостом, на пляже Петропавловской крепости — своего льда еще навалом, ленивого, толстого, грязного, и не растаять ему никак…

А листья — что листья? У Санкт-Петербурга достаточно иных дел и забот, гораздо отличных от того, чтобы отдельно запоминать судьбу и облик каждой липовой или дубовой соринки, улетающей безвозвратно в ту половину вечности, которую принято именовать прошлым. Для него и человек — не соринка ли?

Александр Сергеевич Пушкина, готовясь писать «Историю Петра», извлек и занес к себе в рабочую тетрадь «мимоходную» архивную запись, датируемую осенью 1705 года: «В П.Б. к Ивану Матвеевичу(?) о изведении воды к фонтанам и чтоб перебить ту речку, которая идет мимо моего двора.»

Сей непонятный Пушкину Иван Матвеевич — не кто иной, как Иван Матвеев, он же Иван Матвеевич Угрюмов, первый владыка и распорядитель кусочка болотной петербургской почвы, ныне знаменитого на весь мир Летнего сада, сквозь грязно-бурые, — все в пыли — а когда-то любовно вызолоченные решетки которого, ныне летят наружу серые липовые, дубовые листья, опилки, огрызки, сизые углеводородные туманы смога, заполошные вскрики и скрежеты всяких-разных механизмов. Реконструкция, так это называется в официальных документах, но для историков, для горожан, да и для гостей города, сущих в разговорном русском языке, под эту старейшую питерскую традицию придумано другое, намного более поэтическое обозначение: «Седьмая молодость»!

Согласно указу Петра Великого, который и поныне имеет силу в питерских пределах, один раз в пятьдесят лет все насаждения Летнего сада, включая деревья, кустарники, клумбовые цветы и травы, напрочь удаляются из земли, с тем, чтобы насадить туда новые… Ладно цветы и травы — они коротко живут и быстро восстанавливаются, немногим медленнее подрастают кустарники, — а вот попробуй липу вырастить из малого саженца!.. Или — паче того — могучий дуб. Странный указ; иные исследователи доказывали, что непродуман он был, чуть ли не случайным образом написан чиновными людьми под пьяную диктовку Петра, а кто-то пытался рассмотреть в нем дополнительные тактические военные замыслы, нечто вроде маскировки противу коварного шведского или иного какого сикурса вражеского, но подавляющее большинство городских ученых-историков всех поколений твердо стояло на своем: если Петр Великий задумал, если он повелел, если вдова-императрица Екатерина Алексеевна подтвердила волю мужа, да еще и объяснить соизволила — так и быть должно, значит, именно так и нужно, и правильно, и нечего тут попусту дискутировать, иные объяснения искать…

Ну, точь-в-точь как дщерь Петрова, развеселая государыня Елизавета Петровна, очень не любившая рассуждать и размышлять над сложностями жизни!

В бумагах Петра Великого сохранились копии якобы подлинников двух писем от Петра к Меншикову, вернее обрывков от оных, долгое время лежавших в архиве князя Волконского. Первое послание (оба писаны из Сум в середине января 1709 года):

«Мейн бесте фринт.

Паки великую имеем нужду в приезде вашем, но не так чтобы ныне, а прежде поход в Ах(тырку?) управя… (Далее следует пропуск, часть текста безвовратно утрачена)… а 60 древ дубовых, что для сада, шведам не достались, однакож оныя купно подсушены до смерти, так шведы зело нам докучили, земли же их мы хотя побрали и фут взяли, да голы стоят по сих… Мешкота сия зело нам в досаду. Для бога прошу, чтобы вы поспешали… (неразборчиво) понеже Кикин нам для иного дела надобен… (Далее следует пропуск, часть текста безвозвратно утрачена)

Второе письмо, написано, вероятно, чуть позднее, дата неизвестна:

…(пр)еслушникам же учини жестокий штраф и разорение, да смотрите, чтоб ручныя пилы загодя сюда прислать, да полпива доброго… (далее следует пропуск, часть текста безвозвратно утрачена)… да берега оные вдоль Малой речки насыпною землею поднять, чтобы вода не портя проходила, гаванец же напротив тог… (Далее следует пропуск, часть текста безвозвратно утрачена)…И чтоб по указцу тому каждые пятьдесят лет землю сию впредь допуста обирать, да сызнова древами усаживать, дубом и еловыми, и иными, фонтанов же, и дорог, и пруда и протчего купно с древами отнюдь не разоряя, кроме как по отдельной надобности…»

Долгое время списки этих двух писем хранились в ЦГАДА, почему-то объединенные под номером 2980, но влиятельные историки, специалисты по эпохе Петра, подвергли сомнению аутентичность этих списков подлинникам, бесследно исчезнувшим еще в девятнадцатом веке, и позднее списки двух вышеуказанных писем заменили иным документом, «Дупликатом» письма от Петра Стрешневу.

Тем не менее, факт остается фактом: чуднОе повеление Петра, обращенное к потомкам, неоднократно подтверждали своим словом и первый губернатор Санкт-Петербурга Александр Меншиков, и вдова государя Екатерина Алексеевна: каждые пятьдесят лет, начиная с одна тысяча семьсот десятого года, все деревья Летнего сада и все кусты должны выкорчевываться, а взамен им следует приживлять новые саженцы. Для чего, зачем сие было нужно? Вдова-императрица, приближенные императора, «птенцы гнезда Петрова» вспоминали и домысливали всяк по-разному, однако и общее разумное было в тех объяснениях: де, мол, государь считал, что деревья, как и люди живут свой срок, рождаясь, старея и умирая, однако век их куда как более долог, нежели у человеков, иной дуб, иная липа живут и сто лет, и двести, и более того. Стало быть, горожанин, в Петербурге родившийся, может всю жизнь свою прожить и не узреть того садово-паркового произведения искусства, что был явлен миру изначально, каким его выстроил Петр, но ежели строго делать по повелению государеву, то почти всякий сможет насладиться постепенными изменениями в облике Летнего сада, его разнообразной красотой, которая может быть равно присуща и юности, и зрелости.

Поразительная, дерзкая и прекрасная петровская мысль: заключить в произведение искусства само Время, сделать его, трепещущее и живое, частью музейной диковины под открытым небом!

Так и повелось с тех пор: при Екатерине Первой, при Анне Иоанновне, при Анне Леопольдовне, при Елизавете Петровне — фонтаны Летнего сада, границы и склоны Карпиева пруда, статуи, травы, дорожки, павильоны перестраивались, меняли очертания, ставились и убирались по прихоти власть имеющих, либо по той или иной назревшей необходимости, ибо на сии перемены и новшества не существовало высочайшего запрета, но в одна тысяча семьсот шестидесятом году, весною, почти на исходе своего благополучного царствования, Елизавета Петровна сумела найти в себе память, волю и силы вмешаться в государственные дела, в вечные дрязги между своими царедворцами, напомнив не шутя: пушки пушками, Петр Иванович, академии академиями, Иван Иванович, а воля великого батюшки превыше всего! Уж постарайтесь!

И братья Шуваловы постарались от души!

Более всех горевал по судьбе вырубленного Летнего сада Петр Третий, император очень деятельный, однако же недалекий и «мимоходный», а вот Екатерине Алексеевне Второй, Великой, сей замечательный указ пришелся по нраву, и она каждый год, на протяжении всего своего царствования, непременно заглядывала в Летний сад, радуясь неспешному преображению дубовых саженцев хилых в прекрасные высокие деревья с пышными кронами… Деревья она не трогала, но зато строения, гроты, дорожки, статуи покоя не знали — стоило лишь государыне уронить свой пытливый взор на тот или иной «кунштюк» и посчитать его неудачным — тут же призывался господин архитектор Фельтен, либо купец-подрядчик Кувакин, и литейных дел мастера, и гранитных дел мастера, дабы исправить, или развить, или украсить, или засыпать напрочь…

— Ах, свет мой Григорий Александрович, как жаль, как мне искренне жаль, что не талан влачиться нам с тобою до следующего обновления садового, ибо не попустит Господь пережить нам существующих ныне древ, ибо не по природе будет сие. — Стареющая императрица, до конца жизни сохранив бодрый ум и деятельную властность, была не прочь тайком повздыхать о бренном, однако же никогда не допускала подобной слабости на людях или в переписке, либо в «амуре» с молодыми любовниками, такое для ближайших, для самых верных, для тех и только с теми… вернее, только с тем одним, при ком она охотно готова была оставаться слабою и послушною даже помимо любовных игр…

Вот и сейчас: он молча соглашается, помаргивая единым глазом на бледно-розовые сумерки во французском окне, а она, даже не оборачиваясь, чувствует искренность его кивка и плачет, не стесняясь, и так же без стеснения размазывает кружевным платочком румяна и пудру по обвислым щекам.

В ту пору никому и в голову не пришло удивиться столь стремительным переменам в наружном и внутреннем облике Летнего сада, ибо весь стольный град Петербург, крохотный в тогдашних его границах, более напоминал вечную строительную площадку на просеках, посреди величественных вод и невзрачных болотистых земель, но уже в эпоху Александра Первого первые робкие недоумения возникли. Санкт-Петербург рос, наливался холодною силой и красотой, стремился жить исключительно по европейским образцам, так что горожане успели накрепко подзабыть азиатские буйства Петровских ассамблей и сам первоначальный облик новой столицы. Даже любимица Петра, античная статуя Венеры переместилась во владения всесильного временщика, светлейшего князя Потемкина, приняв прозвище Таврическая, а просторный Летний сад превратился в традиционное место для скромных семейных празднеств, где под сенью широколиственных дубрав нашлось время и прогулкам некоего мосье l'AbbИ с его малолетним воспитанником, ставшим, годы спустя, главным героем знаменитого пушкинского романа в стихах. И князь Потемкин стал уже историей к этому времени, ибо канула в прошлое блистательная Екатерининская эпоха, уступив место девятнадцатому веку, поровну поделившему свои пристрастия между неистовой романтикой искусства и сухим прозаизмом науки.

Надвигалась большая война, исподволь, еще с 1804 года, в день по версте продвигаясь от Марсова поля в Париже к Марсову полю в Санкт-Петербурге, но император Александр Павлович не очень-то боялся войны, ибо, вдохновленный почти бескровным присоединением Абхазии и Финляндии, слабо представлял себе ее будущий размах и возможные последствия, во всяком случае, он ответил отказом на предложение выскочки, новоиспеченного императора Бонапарта, выдать за него замуж великую княгиню Анну Павловну, а сам почти всецело был занят своей новой игрушкой: Государственным советом. Считается, что Алексей Андреевич Аракчеев, копаясь в артиллерийских архивах, нашел и на одном из заседаний совета напомнил императору о полузабытом указе Петра. Сперанский попытался, было, усумниться в целесообразности внезапного разорения пышного Летнего сада, но Александр вежливо покачал бакенбардами из стороны в сторону — и дело оказалось решено в сторону изначального обычая.

Однако сим высочайшим решением и последовавшей вскоре вслед за этим войною, была, увы, оборвана другая питерская традиция, рожденная еще в середине предыдущего столетия! Каждый год, в Духов день, состоятельные горожане из так называемого «третьего сословия», устраивали в Летнем саду нечто вроде ярмарки невест: съезжались со всего Петербурга в сопровождении жен и, самое главное, дочерей на выданье: смущенных, юных, спелых, наряженных в свои самые праздничные наряды! И там они «просто прогуливались» по песчаным дорожкам и аллеям!.. Надо ли говорить, сколько будущих женихов и мужей из всех слоев общества, включая дворянское, беспечно и пока еще свободно слетались к этому коварному цветнику, дабы праздно, без далеких намерений, полюбопытствовать, полюбоваться, повеселиться, обжигая дерзкими взорами одну трепещущую от сладостного ужаса красавицу, затем другую — «…а эта, черноглазая, гляньте-ка, посмелее будет, ах, как хороша, плутовка!..»

Да, ничто не вечно под луною, но все же то был дивный обычай.

— Вашему Величеству было благоугодно даровать саду сему вторую молодость!

— Тогда уж третью, — меланхолично возразил император, улыбнувшись, впрочем, невинной шутке своего царедворца… — По бумагам — именно что третья получается.

История не сохранила достоверно имени человека, невольно давшему окончательное название знаменитой питерской традиции, чуть ли не в каждом пересказе этого анекдота выдвигались разные фигуры, но если прислушиваться к историкам, то наиболее осведомленные специалисты считали, что это был все тот же Аракчеев. Да вот только в либерально настроенных кругах общества тех лет и позднее, подобное предположение насчет «всей России притеснителя» не приветствовалось и всячески опровергалось, если не аргументами, то пламенной страстностью в суждениях! Эх, если бы Жуковский этакую прелесть выдумал, или, на худой конец, Михаил Михайлович Сперанский…

Именно в процессе третьего «омоложения» расширились, в сравнении с привычным ельником и дубом, посадки липовых деревьев, что пришлось весьма по вкусу горожанам и пчелам…

За год до окончательного падения крепостного права на Святой Руси, пришел черед Летнему саду испытать четвертую молодость, и здесь все получилось гладко, ибо государственным мужам недосуг оказалось вникать во все детали Петровского указа, гораздо больше времени и сил заняли у них междусобойные трения и борения, постоянно сотрясавшие так называемый «Главный комитет о помещичьих крестьянах, выходящих их крепостной зависимости». Министр финансов Княжевич, однажды отвлеченный императором Александром Вторым (Освободителем) на данный садово-парковый пустяк, только досадливо махнул своим чиновникам дряблою десницею — и тотчас же был сформирован дополнительный бюджет министерству Императорского Двора, выделены средства, назначены люди… «Липы, сосны… Ну, ёлки, пусть ёлки. Сколько тысяч?.. И дубы… Да хоть кипарисы, мне все равно, мне надобно финские деньги утвердить, господа, откупа окончательно придушить, по земельным выкупным наделам определяться… Забот невпроворот. Владимир Фёдорович, дорогой мой, ну в самом-то деле, ужели вы, совместно с уважаемым Павлом Николаевичем, своими силами не в силах составить и рассчитать необходимое, в рамках подписанного мною и самим государем одобренного бюджета? Никогда в это не поверю!»

И пришел двадцатый век, и грянула революция пятого года, маленькая, скоротечная, неопытная, полная студенческой романтики… Пролилась кровь, но ее было ничтожно мало, если сравнивать с теми нескончаемыми потоками, что хлынули из ран, отворенных в плоти подгнивающего государства российского Первой мировой войной и октябрьским переворотом. А тогда, в 1910 году, в счастливом и благополучном промежутке между двумя войнами и двумя революциями, о первом кровопускании, заслоненном событиями позорной русско-японской войны, почти забыли, и никто не чуял грядущего апокалипсиса, никто не догадывался, что он уже на пороге, в том числе и царский фотограф Прокудин-Горский, сделавший словно бы на прощание, на вечную память, сам об этом не подозревая, тысячи и тысячи полноцветных фотографических снимков огромной страны, державы, империи, надолго, почти на столетие погружающейся в черно-белую трясину липких коммунистических идей…

Почему черно-белых? — спросите вы, — красных же? Нет. Ни в чем не повинный красный цвет — по всему его спектру, от ровного ярко-алого, до сгустков черно-багрового, — никакого отношения к большевистским идеям не имел, но только к результатам их упорного труда…

Владимир Борисович Фредерикс, последний министр Императорского Двора, в государственные дела никогда не лез, но свои права и обязанности знал туго: вовремя и четко доложил своему повелителю о ситуации с Летним садом: дескать, пора, государь! В ответ на робкую попытку императора увильнуть от принятия неожиданного решения (бюджет Двора был весьма велик, но не безразмерен, и теперь, вот, приходилось выбирать между срочным пожертвованием на пользу N-ской обители и финансированием сугубо светских работ в Летнем саду), барон Фредерикс откашлялся по-стариковски, почтительно взмахнул сивыми усами и взялся настаивать на своем, вернее, на безусловном исполнении воли Петра Великого, и это было настолько не характерно для царедворца, знаменитого именно преданностью своей, послушанием и полным отсутствием инициатив, что царь сдался без дальнейшего сопротивления, даже не заглянув в раскрытый перед ним бювар, где, против обыкновения, весьма к лени располагающего, кроме промокательной бумаги и конвертов лежали в заранее подготовленном порядке чтения чертежи с рукописями. А сдавшись — укрепился в новом решении, да так непоколебимо и твердо, что сама Александра Федоровна, имевшая на своего супруга почти неограниченное влияние, не посмела ему возражать, единственно, за обедом позволила себе переспросить у барона Фредерикса насчет судьбы часовни, встроенной в решетку Летнего сада, и еще о природе «весьма причудливого прозвища» (Собственные слова императрицы. — Прим. авт.) данной традиции.

— Так точно, Ваше Величество! В народе сие именуется «пятая молодость». Именно в народе! Причем, речь идет всего лишь о зеленях… о зеленых насаждениях, деревьях, кустарниках… Постройки же, планировка, ограды, скульптуры, прочее подобное — все это Петр Алексеевич оставил на добрую волю своих царственных потомков, в данном случае на усмотрение Ваших Величеств…

Да, с соблюдением петровских указов все было относительно просто в эпоху трехсотлетнего правления дома Романовых, но совсем иное дело — советская власть с новыми коммунистическими порядками, идеологическими догмами и революционными традициями! И хотя Иван Васильевич Спиридонов, будучи первым секретарем Ленинградского обкома партии, имел к советской власти, как к таковой, отношение косвенное, однако, именно он управлял социалистическими городом и областью в конце пятидесятых, начале шестидесятых, именно он личным примером вдохновлял широкие массы простых ленинградцев на трудовые свершения.

В древней Спарте про такого государственного мужа бы сказали исчерпывающе коротко: «умен, смирен и ленив». И это была бы чистейшая правда! Тем не менее, вопреки всем вышеперечисленным качествам, Иван Васильевич, мучимый питерским патриотизмом и тщеславием охранителя художественных ценностей, набрался безрассудства, обратился к Хрущеву с челобитной по поводу «очередной внеплановой реконструкции Летнего сада».

— Какая еще, к бесу, реконструкция! — энергично возопил Никита Сергеевич, лично прочитав несколько строчек легшего к нему на стол документа (разгромное заключение аппарата Совмина поверх служебной записки ленинградского руководителя). Он любил делать несколько дел одновременно и, при этом громогласно, вот и сейчас, отвлекшись на минуту от кубино-американских проблем, сунулся, шевеля губами, в одну из папок. Чтение давалось товарищу Хрущеву нелегко; работая с документами, он очень редко выходил за пределы первой страницы, более полагаясь на многолетнюю закалку управленца, врожденную пролетарскую идейность и большевистскую проницательность фронтовика. Об этом важном обстоятельстве хорошо знали все опытные аппаратчики высокого уровня. — Тут сплошное разорение, а не эта… реконструкция. Как это понимать — очередная внеплановая??? Это форменное хулиганство над здравым смыслом! Мы, понимаешь, партия, или мы, понимаешь, царский двор? Как разбазаривать народные деньги, да на совещаниях храпеть — так тут мы все молодцы, а как работать… Деревья, видите ли, понадобилось выдергивать! — Хрущев раздраженно пошелестел второй страницей… — Шестая, понимаешь, молодость! Что за… Трояновский, а ты что на это скажешь? — Хрущев перелистнул еще одну страницу, вдруг захохотал хрипловатым полубаритоном и, перебивая сам себя, пристукнул большими, но отнюдь не шахтерскими кулачищами по золотому тиснению соседней кожаной папки, навалился на край столешницы мясистой грудью. — А-ха-ха! А ведь смешно, а? А ведь здорово сказано — шестая молодость! А, Трояновский?

Помощник Хрущева не имел своего мнения по данному вопросу, хотя бы потому, что занимался сугубо международными делами, у него и без ленинградских деревьев работы — взасос, но Никита Сергеевич смотрит именно на него, а взор этих маленьких кабаньих глазок цепок, и живет совершенно отдельно от широкой редкозубой улыбки. Смотрит и ждет реакцию… чисто по-ленински… с прищуром. На лояльность испытывает.

Да только советские чиновники, тем более дипломаты кремлевской школы, тоже были отнюдь не лыком шиты: Олег Александрович непринужденно приподнял брови и уголки губ, слегка выпустил из под рукавов пиджака пальцы недлинных рук, до этого опущенных вдоль туловища чуть ли не по стойке смирно, и так по-цыгански ловко передернул плечами, что сам товарищ Сталин, будь он жив, не заподозрил бы в этом жесте ни малейшего несогласия с высочайшим мнением, куда бы оно ни качнулось в ближайший миг!

— Вот и я то же самое говорю: поспешили в выводах! Здесь народный обычай наблюдается, а совсем не царский! Правильно я говорю? А тут и съезд не за горами, и вообще Ленинград город-герой… Надо, надо будет фонды выделить под такое дело. А где, кстати, мой боярин?.. Здесь?.. Пусть зайдет. Вот что, Григорий (Григорий Шуйский, помощник Хрущева, по высочайшему прозвищу — «боярин» — прим. автора), ты это… чтобы к завтрему Спиридонов был здесь, где-нибудь к обеду, пусть он мне лично пояснит, что к чему, чтобы не по бумажке…

Похоже, Иван Васильевич Спиридонов все доложил как надо, поскольку больше никто из высокопоставленных москвичей не осмелился чинить препятствий поддержанию одной из старейших питерских традиций. А через год, в разгар белых ночей, незадолго до XXII съезда партии, Никита Сергеевич сам нагрянул в Ленинград, «поруководить на местах», завернул и в Летний сад. Раскритиковал, конечно, в пух и в прах, всё и всех, от архитекторов и садовников до самого Спиридонова, но остался явно доволен, никого не карал, даже разрыхлил собственноручно землю возле пары дубовых саженцев — показал высоким индонезийским гостям и местному партхозактиву как правильно это делать.

И вот пришло время седьмой молодости. Летний сад закрыли для посетителей еще загодя, мгновенно превратив уютный прогулочный заповедник в тусклую строительную площадку, обширную и, на первый взгляд, хаотично устроенную. Знаменитые скульптуры Летнего сада были укрыты от повреждений, строительных и природных, но не как обычно в зимнее время, не в прозрачные плексигласовые колпаки, а, по прямому указанию директора Русского музея Гусева, просто заключены, предварительно укутанные специальными покрывалами, в глухие деревянные ящики, так называемые «футляры». И в футлярах же перевезены подальше от строительных страстей. Эти футляры также принадлежали Истории, поскольку спроектированы были очень давно, едва ли не в Екатерининские времена, архитектором Василием Демут-Малиновским, и внешне более всего напоминали вытянутые высоко вверх мусорные короба. В начале нового двадцать первого века, еще при губернаторе Яковлеве, появился у Летнего сада спонсор, однофамилец… а по слухам — родной брат грозного и таинственного главы ФСБ Николая Патрушева! Как бы то ни было, в течение нескольких лет, тщаниями господина Патрушева Виктора Платоновича, все скульптуры и бюсты Летнего сада получили обновленные укрытия: легкие, прозрачные и прочные колпаки, по-прежнему именуемые в официальных музейных документах футлярами. Однако, в дополнение новым прозрачным, теми же благотворителями выстроены были и футляры прежнего образца, деревянные, очень высокого качества и прочности, на шурупах (отнюдь не на гвоздях!), по старинным чертежам! Теперь, в седьмую молодость, и они пригодились, ибо предусмотрительный Владимир Александрович Гусев не понаслышке знал, что такое российская стройка и места временного хранения, и то, как часто вытекают происшествия из неосторожности!

Но деревья валить и корчевать все еще медлили: нынешний губернатор Матвиенко Валентина Ивановна придумала неплохую и тонкую, как ей показалось, идею: заручиться на предстоящее поддержкой Кремля и Белого дома. Конечно же, Валентина Ивановна, как это и положено чиновнику ее уровня и стажа, немножечко схитрила в интересах родного города: полномочий для самостоятельных решений ей вполне хватало, нашлись бы на святое дело и деньги в городской казне, пусть даже изрядно выпотрошенной последствиями пресловутого мирового финансового кризиса, но… И Медведев, и Путин — питерские, оба патриоты своей «малой родины», грех было бы не нажать на патриотические чувства дуумвирата… с пользою для местного бюджета… Если все подать грамотно и вовремя, то федеральные вливания могут воспоследовать уже в этом финансовом году. При любых сугубо деловых раскладах, даже в сфере международных государственных отношений, не говоря уже о городском благоустрйстве, женщинам у мужчин легче просить и проще выпрашивать, тем более у нас в России, где, в отличие от старой Европы, сплошь изъеденной метастазами политкорректности, феминизма и социал-демократии, идеалы Домостроя все еще находят благодарный отклик в сердцах у большинства мужчин и женщин. Главное в просительском деле — вовремя подвести разговор к нужной теме, и лучше бы не на докладе в Кремле или Белом доме, ибо персоны, принимающие решения, конечно же далеко глядят, да слишком уж высоко сидят, но именно здесь, а Питере подгадать, среди «домашних стен»: тогда масштабы многочисленнейших и равно важных насущных государственных потребностей для этих персон будут выглядеть в нужной Петербургу пропорции.

Так оно и вышло: Владимир Владимирович пожелал участвовать в церемонии спуска на воду танкера «Кирилл Лавров», долго стоял на морозе бок о бок с Алисой Фрейндлих, произносил короткие речи, а потом, по обыкновению верховной российской власти, посещающей родную глубинку, раздавал праздничных слонов наиболее пробивным и нуждающимся. Все импровизации были заранее подготовлены в недрах аппарата Белого дома и до рубля отшлифованы, поэтому Валентина Ивановна была приятно изумлена, однако же и несколько смущена проницательностью своего кремлевского начальства: она даже покраснела, когда Путин, выслушав вдохновенную речь своего губернатора в защиту святых питерских традиций, открыл лежащую перед ним папку и, со своей характерной ухмылочкой, попросил Валентину Ивановну ознакомиться с уже подготовленным на (федеральном уровне) проектом решения по «совместному финансированию реконструкции Летнего сада».

По заведенному издавна обычаю, в Смольном был оборудован специальный комплекс из нескольких помещений — именно для работы Московского Первого Лица, во время пребывания того в Питере, однако на этот раз Путин пожелал обсуждать и совещаться по данному вопросу в губернаторском кабинете, может быть, потому, что уже (или еще) некорректно было проявлять себя первым, а может и потому, что дежурное «необжитое» помещение совершенно не обладало тем специфическим кабинетно-канцелярским уютом, который ценят, которым очень дорожат высокопоставленные трудяги-чиновники, большую часть своей жизни проводящие именно там, среди бесконечных бумаг, телефонных звонков, заседаний, рабочих чаепитий, докладов, разносов…

Совещания с главой государства, президентом Путиным, бывали весьма разнообразны как по тематике, так и по накалу страстей, но уже в начале третьего тысячелетия получили у губернаторского, сенатского, миллиардерского и служилого министерского люда прочное обобщающее название: «Рука на горле». Президент он сегодня, или Председатель совета министров — хватка та же, вся разница в ощущениях: иногда эта рука становилась ледяной, иногда прохладной, так сказать «рабочей», иногда не понять (это самое тревожное для карьеры горлообладателя!), в данном случае — явно теплой, умеренно теплой. Нынешнее совещание, вернее, первая его половина, получилось предельно узким по составу участников: так ни разу и не понадобившиеся безмолвные референты, сидящие поодаль, вдоль «глухой» стены, а кроме них — Сам и Матвиенко; зато стол в губернаторском кабинете был достаточно широк, чтобы уместились на нем и папки, и самовар, и чайные принадлежности. Перемены портрета в губернаторском кабинете Владимир Владимирович — безусловно тактичнейший человек на свете, однако, по отзывам современников, весьма ехидный — опять не заметил, в который уже раз, но именно этому никто из лиц, давно знающих премьера, нисколько не удивился. Любая реплика, любое вслух сказанное замечание, могут не то чтобы выдать мысли премьера, его истинное отношение к «властному» статус-кво, но обязательно послужат поводом для всяческих домыслов, интриг, нашептываний… А интриги Владимир Владимирович Путин предельно не любил, без пощады выпалывал интриганов вокруг себя, но разбирался в данном вопросе не хуже чем в дзюдо, по самому высшему профессиональному разряду. Не любил он также кадрового мельтешения в своей команде, предпочитая надежные долгосрочные служебные отношения, хотя мог запросто, в один миг — внешне без малейших сомнений — принимать резкие «организационные выводы», если, как это ему представлялось, того требовали интересы дела. Тем не менее, в основе своей, на протяжении всего нелегкого и извилистого карьерного движения, Путина окружали «проверенные временем кадры», вплоть до соратников из далекого ленсоветовского и комитетского прошлого. Но и они — в подавляющем большинстве своем люди разумные и осторожные — не могли, хотя бы в мыслях, даже наедине с собой, сказать, что знают коллегу хорошо. Давно — да, хорошо — о-о-у, н-е-е-ет!.. В свое время один из старейших преподавателей комитетовской разведшколы (Местная, питерская, N 401, среди курсантов и выпускников известная под прозвищем «Ух ты, ох ты!»), доверительно пробормотал невзрачному двадцатрехлетнему новобранцу, только что уверенно сдавшему довольно непростой зачет: «Тебе бы, малый, с твоей головой и выдержкой, не у ваших первоуправленцев штаны протирать, а к нам в Новосибирск ехать, по-настоящему учиться, на контрразведчика. А здесь тебе не по росту, нет, так и просидишь всю жизнь где-нибудь… у тебя, как я понимаю, блата наверху не имеется?.. Вот, так и проспишь всю жизнь резидентом-романтиком где-нибудь в Болгарии, а то и в Монголии. Понимаю, не тебе решать, что там и как… да и не мне, однако, задумайся.» Всю мудрость стариковских слов юный Владимир Путин прочувствовал только спустя много лет, но запомнил их сразу и долго над ними размышлял…

— Полагаю, э, достаточно будет? Больше… э… все равно не дадим, уважаемая Валентина Ивановна, ни у меня не просите, ни у президента, мы с ним все согласовали и заранее условились: это наш совместный подарок, так сказать, северной столице от… э… от белокаменной. На меня Кудрин и без Летнего сада таким волком смотрит в последнее время — аж мороз по коже! Но здесь даже он против нас с Дмитрием Анатольевичем не устоял, выделил деньги. Вам, местному бюджету, тоже придется раскошелиться, будем, так сказать, в складчину действовать. И я потом лично все проверю… э… согласно поручению президента: и соблюдение традиций, и расходование средств, и ход реконструкции. Теперь на серьезные темы: что тут у нас опять со строительством, жилищным и дорожным?..

* * *

Судьба — она такая: кому-то крест, кому-то квест. В этот день Ленька Меншиков, Лён, самым наглым образом «сдернул» с двух последних уроков: «рашика» и сдвоенного «англича», иначе говоря — самовольно пропустил уроки по русскому и, соответственно, контрольную по английскому языку. С английским можно считать, что все в порядке, язык он учит усердно, и, скорее всего, успешно отмажется от наездов и санкций, англичанка у них молодая и добрая, он у нее в любимчиках, но вот если бы остался на контрольную именно сегодня — максимум трояк, на большее он пока не знает. Потом, правда, придется оставаться после уроков и писать одному, пока она там тетради проверяет, но зато он подготовиться успеет как следует, чтобы четко на пять баллов! А вот с русским сложнее: Элеонора Семеновна и виду не подаст, что рассердилась на прогул, но все равно припомнит и непременно вкатит ему двойку, вызовет к доске и найдет повод, и тогда будущая пятерка в четверти станет весьма проблематичным делом… Да плевать на четверку! Когда ТАКОЕ ПРОИЗОШЛО! Ура! А может, еще и не произошло… не дай бог!.. может, он ошибся, или в «динамо» попал… Отец всегда говорит в таких случаях… вернее, в подобных случаях: «не спеши, не маши по воздуху языком и руками, дыши ровно, смотри прямо». Так ведь он и смотрит, и не машет, но трудно удержаться от того, чтобы идти по тротуару, не выплясывая рэйв или хотя бы твист… Лён попробовал поделиться чудесной новостью с Машкой, уж с нею-то можно, да вот досада: они там всем классом, во главе с училкой, в Петергоф умчались, «изучать архитектуру дворца», угу, много они там наизучают… Обсуждать же такое по трубке, да еще при Машкином темпераменте — неоправданная глупость. Можно было бы Тимке позвонить и встретиться, рассказать, но это, во-первых, не солидно, а во-вторых, крутой старший брат сам наложит лапу на руль событий, сам начнет всем командовать, все проверять и все распределять… Он ему лучше вечером все выложит, а пока без него.

Ноги, хотя и не скакали в хип-хопе, но довольно резво несли очумевшего Лёна куда-то вдаль… это что?.. памятник «Стерегущему»… ага… это он уже по Александровскому парку… на Петропавловку выдвинулся. Нет! На территории Петропавловки опасно, потому что можно легко нарваться на школьных «преподов»: директор их гимназии имеет связи с руководством музейного комплекса, подписал с ними какое-то шефское соглашение, и с тех пор учителя там едва ли не ежедневно проходят уроки, экскурсии… Лён миновал Иоаннов мост, сделал ручкой направо — поздоровался с силуминовым зайцем, налево — отдал честь бравому бронзовому домовому-городовому, и двинулся к Троицкому мосту, дабы перейти на ту сторону Невы, потому что… да потому что все равно куда идти, мамочкинс будет его ждать к обеду не раньше, чем через два часа.

Высоко распахнуто небо над Петербургом, катится по нему, ныряя в скромные светлые облака, веселое весеннее солнышко, а город, вместо того, чтобы улыбнуться в ответ, прихмурился, недовольный тем, что выглядит на свету отнюдь не по-щегольски: весь в грязевых пятнах, отвратительных желтых потеках… Очень уж долгая и снежная была зима в Петербурге, настоящая русская, морозная, пусть и без чудовищных сибирских холодов, но и без оттепелей. А если оттепелей нет, то и Нева стоит на месте, и грязь никуда не уходит, кроме как под очередное снежное покрывало… Слой за слоем, бурое на белое… Таких сверхщедрых снегопадов, как в прошедшую зиму, город не помнил ни в этом, ни в прошлом веке, то есть, мегатоннам грязи было куда прятаться! Из центра города все это изобилие дерьма и снега увозили на так называемые «временные снегоприемники», сиречь городские пустыри, или бесцеремонно сбрасывали в городские реки и каналы, и теперь, когда снегу вздумалось таять, вся эта смердящая органика и неорганика поперла наружу, поближе к свету, к солнышку, к людям… Апрельскому теплу надобны дожди, да не те родные-занудные, семенящие мелко неделями напролет, а настоящие — короткие, но мощные и упругие ливни, чтобы Питеру ими дочиста умыться! А там и муниципальные службы ненавязчиво подоспеют, с дорожными поливалками, с дворниками, с так называемыми субботниками… Лён в сотый, наверное, раз удивился вспомнившемуся слову «субботник», опять дал себе клятву спросить у родителей — что оно означает, или означало когда-то, и тут же забыл о нем, как всегда.

Летний сад оказался закрыт, оттуда, из-за строительных будок и занавесей, разлетались во все стороны противные громкие шумы и звуки: надрывный вой от работающих механизмов, какие-то гулкие бу-бух, от которых асфальт дрожит… Это подпиленные деревья падают. А-а, точно, реконструкция, «Седьмая молодость», недавно по телевизору специальная передача была.

Делать нечего, Лён перенаправил стопы в сторону Марсова поля, и там неожиданно встретил человека, очень хорошего знакомого, папиного приятеля… Ну, это как раз ничего, дядя Лук не заложит, он таким пустякам значения не придает, да и вряд ли помнит, что есть на свете школьное расписание со всякими там строгостями, он вообще слегка не от мира сего, поэтому не врубится в тонкости школьных преступлений.

— Здрасссте, дядя Лук!

— А Лёня, здорово, дружище! Никак, уроки мотаешь? — Лук привстал — его вдруг неслышно ударило ветром со спины, длиннющие пряди пегих волос занавесили глаза и лицо до самого подбородка, — и почти наугад протянул для пожатия ладонь. Леньке еще с детского сада нравилось, что дядя Лук, единственный из всех знакомых взрослых, здоровается при встрече за руку, словно равный с равным. Рукопожатие получилось неловкое, через лужицу, подковкой опоясывающую сдвоенную скамейку, где дядя Лук праздно расположился, видимо для созерцания работ, идущих в Летнем саду. Конечно, хорошо вот так целыми днями зырить на всякую фигню, когда в школу и на работу не надо спозаранок бежать!

— Ды… это… угу. Вроде того.

— Расческа есть?

— У`у, нет.

— И я дома забыл. Небось, русишем пожертвовал в пользу свободы? Уроком русского языка?

— А… а как вы догадались!?

— По счастливому выражению лица. Напрасно, будущий царь Леонид. Я вот тоже так пропускал занятия в школе и докатился до положения писателя, которому корректоры запятыми в нос тычут. Обходи водную преграду, присаживайся, потреплем судьбы мира. Или торопишься?

— Нет, не тороплюсь… — Лён бравым прыжком преодолел неширокую лужу, уселся рядом, предварительно обтрогав ладонью бело-эмалевую поверхность. Скамейка была суха, на диво чиста, может, дядя Лук нарочно ее такую выбирал, типа, ему все равно куда смотреть, лишь бы не на грязном сидеть?.. Дядя Лук молчал, видимо размышляя о странностях молодой травы, которая не желает расти ровно, а зелеными неровными пятнами расползается по лужайкам… Либо еще о какой-нибудь подобной ерунде, абсолютно никому, кроме самих писателей, неинтересной. Лёну стало неловко: ну что это такое, встретились люди, хорошие знакомые, — и вдруг в молчанку играют. Или того хуже: сейчас как начнет опять про школу выспрашивать! Нет, лучше он первым…

— А вы что здесь делаете, дядя Лук? Созерца… в смысле, ну, предаетесь созерцанию, да? В стиле дзен?

— Не-а. Скорее, предаюсь тягостным бытовым размышлениям. Понимаешь, понадобилось мне для моих скромных писательских нужд ворваться в Летний сад, поближе к памятнику дедушке Крылову, и совсем из головы вон, что закрыты наши славные, наши древние городские бронхи! И в этом году закупорены, и в будущем. Вон, видишь, какой дубовый сенокос идет? Седьмая молодость называется. Впрочем, почки на деревах едва набухли, кислороду нам с тобою все равно не дают, можно попробовать жить и без них.

— Да, я знаю, передача была по Пятому каналу насчет реконструкции. Прикольно.

— Да уж… прикольнее не бывает… Ну и деляги они, кстати говоря, ну и выжиги! Ох, хитры! Что?.. Извини, Лён, это я не про Летний сад, это прерванные твоим приходом философско-бытовые размышления — по какому-то удивительному совпадению — тоже про Пятый канал и «ихний» сайт… Стой!

Раздался грохот, намного более сильный, нежели удар о землю очередного спиленного дерева: пушка на равелине Петропавловской крепости обозначила полдень, и Лён с Луком одновременно выдернули из карманов телефонные трубки — сверить часы.

— У-у, опять мои на минуту убежали, вот вам и хваленая «сонька»!

— А у меня секунда в секунду, — похвастался Лён, и даже не покраснел, потому что привык врать по мелочам в спорах с учителями и одноклассниками.

— А у меня, видишь, торопятся, одна и другая (Лук зачем-то держал при себе две трубки от разных производителей, с номерами от разных провайдеров. — Прим. авт.)

И опять наступило молчание, однако на это раз нарушил его Лук.

— Не бывал на пляже в полдень, под самой пушкой? Ни разу??? Ну, что же ты, Лён??? Это незабываемые ощущения, рекомендую. Как ни готовься — непременно вздрогнешь. Вот для чего не стыдно школу пропустить!.. И рядом же дополнительное чудо: прямо перед равелином дерево растет, по всем вторичным половым признакам липа, а в кроне той липы, буквально метрах в пятнадцати от жерла сигнальной пушки, вороны гнездо себе свили и там живут! Наверное, это порода глухих от рождения ворон, вот что я думаю. Или они прошли очень суровую школу жизни.

Лён вежливо кивал, но, при слове школа, поторопился перехватить инициативу, продолжить расспросы.

— А что Пятый канал, дядя Лук? Почему они приколисты? В смысле, в чем они прикололись?

— Слово «прикол», дружище Лён, это слово сорняк, не злоупотребляй им в обыденных разговорах. Отвечаю, хотя и не чувствую искреннего интереса в твоем вопросе. Короче говоря, задолжал мне один главный редактор три тысячи рублей… Невелики деньги, но иногда и без них хоть волком вой… Вернее, началось так: в недалеком прошлом сделали они, они — это не редактор, а другие, как раз Пятый канал, одну передачу… Ну, там, на одну мелкую тему: о попытках КГБ СССР поставить под свой контроль так называемую итальянскую мафию.

— Фигга се! Круто!

— Увы, повторю: не стоило бы тебе пропускать уроки русского языка… Твои «фигаси» с «крутами» столь же типичные слова-сорняки, уважаемый Лён, этак недолго и до плебейского «олбанского» докатиться, а ведь мы с тобою патриции от культуры, исполины духа, не так ли? Между прочим, сочинил я днями филологическое эссе… предельно короткое, состоящее из одного названия… как раз по нашей теме. Но вряд ли ты его прочтешь и захочешь понять… Впрочем: «Колпак и погремушки олбанского языка»! Что скажешь?

— Круто, — как можно вежливее согласился Лён.

— Угу. Я так и думал. Ну, посмотрел я передачу, посмотрел комментарии на одном из форумов, прочитал одну статью, что мне сосватал тот неплатежеспособный главред… А тогда я еще не знал, что он окажется неплатежеспособным… в Монголию, видите ли, его сослали… Короче говоря, грибок за грибком, ягодка за ягодкой — вышел я на одного типчика, старого пня восьмидесяти четырех лет от роду, с которым мы довольно резко не сошлись во мнениях. Видеть в живую я его не видел, зато слышал в диктофонной записи, а потом уже и по телефону, и в электронной переписке общались изрядно… В результате такого вот заочного взаимодействия мы с ним друг друга невзлюбили. Этакий, знаешь, прыткий и грозный старец!.. Припугнул меня… костылем.

Лён расхохотался.

— А у нас в соседнем дворе, через Матвеевский скверик напротив перейти, тоже такой хрыч живет! Всем встречным замечания делает, на всех подряд бухтит…

— Вот и здесь подобный достался. Кстати! Я ведь только что мысленно сочинял текст электронного послания твоей маме для твоего папы, ибо… Мне бы срочно… ну, не так чтобы срочно, а все-таки желательно с твоим батей повидаться в обозримом будущем. Передашь ему? Так и так, мол, дядя Лук в гости напрашивается? Именно в гости. Я девятнадцатого в Париж улетаю на недельку, если Эйяфья…тлайокудль позволит, и не худо бы нам до Парижа пересечься.

— Кто, простите, позволит?

— Гм… Эйя… Вулкан такой, ты что, не слыхал о нем и о его роли в туристском бизнесе?

— Нет.

— Счастливый. Короче говоря, в гости хочу.

— Сегодня же передам, он вам перезвонит. Ну, то есть, мама перезвонит.

— Как у них, все нормально?

— Все хорошо.

Лук, страдальчески скривившись, слегка раздернул обеими руками воротник серого пальто, повел короткой шеей вправо — хрустнуло, влево — опять хрустнуло, еще раз вправо… тишина. И вдруг быстрым хищным взглядом в упор поймал Лёнькин взгляд.

— А у тебя? На двоечника ты не похож, пивом и анашой не пахнешь, следов помады на щеках не наблюдается, казино давно закрыты — что с тобою, Лёня? Могу чем-нибудь помочь?

Вот и отец так же умеет заставать врасплох: сначала, типа, такой необязательный треп, типа все расслабились, а сам, не подавая виду, наблюдает, что к чему, а потом — хоба! Как давеча с Машкой, с ее курсами кройки и шитья! Вообще говоря, дядя Лук свой человек, может, рассказать ему о лотерее? Нет, пожалуй, не стоит.

Лён энергично помотал головой.

— Нет, сам справлюсь… Короче, миллион я выиграл!

— Надеюсь, в буру?

— Чего? Как вы сказали?

— Это ты сказал, что выиграл миллион. Вот я и спросил, уточняя тему: во что выиграл, чего миллион? Белорусских рублей миллион — это одно, если миллион евро — несколько иное.

Лёнька торопливо расстегнул молнию на кармашке рюкзака, нашарил рукой…

— Вот. В лотерею, миллион рублей. Если бы в евро, так тогда ващще!..

Лук взял в пальцы обеих рук сиреневую бумажку, вприщур посмотрел ее на свет. Как раз в этот миг плотное стадо косматых облачков качнулось в сторону и на земле опять стало солнечно. Лёна с головы до ног окатило холодным ужасом: сам, по своей воле отдал единственное документальное подтверждение, что миллион принадлежит ему, Лёну. Сам… только что… в чужие руки… Никому потом ничего не докажешь, та продавщица из киоска вообще ничего не вспомнит! Надо вырвать бумажку и делать ноги, поближе к людям… Лён с большим трудом преодолел приступ паники, а ноги все равно предательски дрожали, а рука сама робко тянулась, чтобы взять, чтобы попытаться вернуть… жалко, что сразу родителям не признался…

К счастью, Лук не заметил кипения всех этих страстей и сомнений, только ухмыльнулся чему-то.

— На, держи свой пропуск в рай, перехватывай аккуратно. Плотнее пальцами бери и не спеши, а то как раз ветром нежданным златозвонным в Лебяжью канавку унесет навеки! Молнию на кармашке застегни. Лучше застегни, до конца. Я поначалу, грешным делом, заподозрил с твоих слов, что имеет место быть обыкновенная псевдолотерейная «разводка», но — нет, как ни странно! Муниципальные лотерейщики выпустили законную бумагу, я об этом выпуске читал и слышал, сам по себе листик очень похож на подлинный, с водяными знаками и тэ дэ, явно, что не из под принтера. Единственное, что цифры я не сверял. В отличие от тебя, надеюсь? Точно не ошибся? И серия, и номер?..

— И серия, и номер — всё настоящее, дядя Лук, все совпадает! Вы уж меня вааще за какого-то киргудуя держите! Короче, после алджебры, на перемене, смотрю — газета валяется, я газет не читаю, но там лотерейная таблица. Короче, я смотрю — таблица та, что надо. Ну, я сразу газету в руки, сверять. Сначала серию сверил — смотрю: есть серия, совпала! И меня такое сразу предчувствие охватило!

— Погоди, вновь перебью. Во-первых, давай говорить вполголоса. Во-вторых, никогда не верь предчувствиям, Лён, они — суть глупейшие и вреднейшие суеверия. Ты же у нас гибрид физика и математика, иначе говоря, интеллектуальный сгусток вселенной в облике человеческом! А тут — предчувствия… Это, брат, еще смешнее, чем вечный двигатель первого рода.

— Угу, смешно! А у меня как раз все сбылось! Короче, у меня аж голова закружилась, когда я в первый раз тот номер увидел! Я кусок той газеты вырвал и потом два урока все смотрел и сверял, поверить боялся!..

— А где тот кусок, дай-ка глянуть? И говори еще тише.

Лён покраснел и сокрушенно развел руками.

— Потерял где-то. Но я клянусь, что там все точно! Я абсолютно уверен!

— Абсолютная уверенность — это глина, из которой несведущие люди лепят благие намерения. Впрочем, нет у меня причин сомневаться в твоей наблюдательности, дружище Лён.

— И даже не миллион, а миллион сто сорок девять тысяч с копейками! А почему такая странная сумма, дядя Лук, вы случайно не знаете?

— А вот я, бедолага, никогда в жизни миллиона не выигрывал! — с горьким вздохом признался Лук, провожая взглядом спину какой-то молодой мамочки с коляской, но та была полностью поглощена телефонным разговором и даже не обернулась. — Случайно знаю. Это нарочный такой пропагандистский шик, власть в данном случае выступает налоговым агентом, подобным образом ненавязчиво напоминая о святости самих налогов: сумма вышеуказанная, а на руки, за вычетом тринадцатипроцентного подоходного налога на физическое лицо, выйдет ровно миллион. Слышал что-нибудь про плоскую тринадцатипроцентную шкалу налогообложения?

— Нет.

— С тобой все ясно: Митрофанушка. Чеши домой, «короче»! Умеренным галопом. Давай, я провожу?

— Не-е, дядя Лук! Что я, маленький? — сам дойду, пешочком. Тут через мост, а там уже близко.

— А я и не говорю, что ты маленький, я говорю, что ты неуч, недоросль, «митрофан». Ты точно никому из окружающих об этом не растрезвонил?

— Тонна шестьсот!

— Что? Чего тонна шестьсот?

— Стопудово, дядя Лук! Никому пока не слова, даже Машке!

— Ей от меня отдельный привет и поклон. И Марине Леонидовне отдельный. Хорошо, будь по-твоему. Убедил. Ступай твердо, никуда не сворачивай, воровато не оглядывайся, с подозрительными незнакомцами о выигрышах не заговаривай, да в злачные места сегодня уж не заходи. Все понял?

— Понял, дядя Лук, честно все понял. Дома родители постоянно грузят нас подобными напоминаниями, так что я наизусть их помню.

— Верю, однако же, я сказал то, что должен был сказать и теперь моя совесть будет чиста. Надеюсь, ты не будешь возражать, если я, сугубо в качестве попутчика, составлю тебе компанию в прогулке через мост, мне как раз тоже нужно завернуть на Петроградку, к знакомым? Тебе же на Большую Матвеевскую? И мне там неподалеку.

Лёнька с подозрением уставился на Лука, тот с готовностью выкатил навстречу взор своих серо-зеленых глаз, не выражающих ничего, кроме предельной искренности и легкой насмешки, и Лёнька смирился.

— Ладно. Только напрасны ваши предосторожности, я бы и сам преотлично добрался.

— В том у меня нет ни малейших сомнений! Вперед, отряд!

Похоже, Дядя Лук вознамерился пройти молчком весь путь, но Лёну в тот день было невмоготу молчать, распирало!..

— Дядя Лук, а я сейчас книжку читаю.

— Что, опять??? Молодец какой, да ты форменный вундеркинд!

— Вашу. Про Мишку и вампиров, в которых его семья превратилась.

— Ну, и как оно?

— Круто! Но я пока не всю прочитал, вчера только начал.

— Беда невелика, дочитаешь. Насчет прогулов — разоблачать не буду, сам родителям сознаешься, если в голову взбредет. Да, и скажи батьке, что в принципе, если, паче чаяния, он вознамерится ко мне в гости, то я не против его принять, кофейку там заварить, печенья с конфетами выставить, однако, помня повадки уважаемого Валерия Петровича, предпочту сам пригоститься, в ближайшие четыре дня. Но если что — не критично будет и после Парижа встретиться. Не забудешь передать?

— Не забуду, дядя Лук, я ведь уже пообещал.

Лён вдруг притих от пришедшей в голову мысли, и обдумывал ее до самой станции «метро Горьковская»: а вот интересно, кто будет миллион распределять — папа, или мама? С одной стороны, папа явно главный у них в семье, формальный и неформальный лидер, а с другой — дело-то как бы домашнее, маминой сферы влияния… Ну не ему же они миллион отдадут тратить??? А так бы конечно… Он бы и с Тимкой поделился, и Машке чего-нибудь досталось… на всякую девичью дребедень… Да, если честно так прикинуть: миллион — не велика сумма.

— Разбежится твой рублевый миллион ручейками по щелям, и сам не заметишь…

Неужели это Лён вслух свои мысли брякнул, проговорился? Вроде бы молча думал…

— Конечно, молча. Но у тебя губы шлепают друг об друга, суфлируя затаенное. Вдобавок, они то ощериваются в лютом гарпагоновском оскале, то раздвигаются до ушей — трудно не понять.

— Ничего они у меня не ощериваются и не разъезжаются!

— Да? Тогда откуда же я узнал?

Лук расхохотался первый, но и Лён почти не отстал, тоже засмеялся, да краев счастливый. Эх, хорош сегодня день! И солнышко!

ГЛАВА ВТОРАЯ

Дети думают, что мы не знаем, о чем они думают. Впрочем, взрослые тоже очень наивны. Мария Валерьевна Меншикова, ученица восьмого класса Александровского лицея, почти четырнадцати лет от роду, изнывала в ожидании Лёна, своего брата-близнеца: во-первых, она дико проголодалась после всех этих петергофских уроков и тренировок на воде, а во-вторых, ей не терпелось поделиться с ним ужасной, хотя, если честно, очень забавной историей и, тем самым, словно бы еще раз пережить происшедшее с нею в районном бассейне… Лён уже порядочное время как вернулся из школы, гораздо раньше сестры, но мама дала ему нагоняй (оказывается, Лёнька прогулял уроки, а из лицея не поленились немедленно его «застучать с доставкой на дом», позвонили маме) и в наказание отправила на Сытный рынок, какую-то специальную зелень к обеду купить. Лично ей, Маше, очень нравится — хлебом не корми — рассекать по рынку, прицениваться, выбирать «экологически чистые», «натуральные диетические» и «богатые витаминами» продукты, выжимать копеечные скидки, совершать «выгодные» покупки, особенно в компании с мамой, а Лён и Тимка — наоборот, терпеть не могут участвовать во всех этих прогулочно-закупочных мероприятиях. Вот, теперь сиди и жди, пока лодырь братец соизволит, нога за ногу, обернуться. А туда идти — четыре минуты пешком, и столько же обратно! И там три минуты. И кто в результате наказан, спрашивается?

Сытный рынок для семейного кошелька — это ценовой «середнячок», угнездился он примерно посередине воображаемой шкалы, между самым дешевым Сенным рынком и самым дорогим Кузнечным. Сама по себе дешевизна с дороговизною товара и места ничему не гарантия: и на Кузнечном могут запросто гниль подсунуть, и на Сенном сплошь и рядом продают продукты приемлемого, даже отменного качества; но кое-что цены все-таки значат: средний уровень предлагаемого на Сытном рынке чуть повыше, нежели на Сенном и немного поскуднее, чем на Кузнечном. Так говорит мама, а уж она-то в этих вопросах лучший специалист на всем белом свете! Есть еще и магазины, супермаркеты, универсамы, но в магазинах далеко не так интересно искать и выбирать.

— Мамик! Ну пожалуйста, одну… одну лишь черствую корочку хлеба для единственной доченьки, умирающей от голода и жажды! А то ведь упаду на пол, бездыханная, истощенная и в конвульсиях! Умоляю!

— Одну лишь черствую корочку??? Ой!.. Вот, тут нашлась как раз одна, дабы спасти от голодной смерти нашу истощенную бедняжку. Увы и ах, корочка не черствая и не вполне свободна от полуфунта белого мякиша, но не беда: мы замажем этот мякиш вологодским маслицем, сверху замаскируем черными икринками погуще… Устроит такая замена?

— Вау!.. То есть — да-а-а-а!!!

— Хотя нет, ошибка вышла: то не икринки, а мелкий холодный вареный картофель, вчерашний, без хлеба. И без масла. Его, правда, немного и он старый, но зато свою долю ты получишь немедленно… как только вернется твой братик-прогульщик. Потерпи, до вечера уже недалеко, можешь пока развлечься, вынести мусор.

— Я — вынести??? Я вчера выносила, пусть Лён в порядке своей очереди развлекается, а я буду тихо угасать здесь… в голодном и холодном одиночестве, жестоко обманутая взрослыми… изнемогу на тахте… А где пульт… ага… а где программка?

— Свежей нет. Вот, кстати, сбегай купи, но не сию минуту, а после того, как поможешь мне стол накрыть. Вставай.

— Ну, ма-а-а-ма… Ну, что это за издева… О, явился, наконец! Ура! А Тимка придет?

Мама вынула из буфета глубокие тарелки в блеклый цветочек и поставила на скатерть — клеенок она не признавала даже на кухонном столе.

— Иди, открывай. Нет, Тима в городе надолго увяз, он только вечером вернется.

— А у него очередное свидание, да, мамик?

— Ничего не знаю. И папа сегодня занят, так что обедаем втроем.

Дети, под маминым нестрогим, но бдительным присмотром, переоделись, умылись, сели за стол — всё, обед начался. Конечно же, Лён и Маша, даже будучи близнецами, очень отличались друг от друга характерами, причудами, привычками, накапливающимся жизненным опытом, вот и новости у них совершенно разные, хотя поделиться ими хочется обоим с равною силой, да только законы семейного клана Меншиковых строги и требуют выдержки от своих членов: сначала обед, с разговорами на общие темы, потом все остальное. Лёну этот подход, пожалуй, нравился: во-первых, старший брат его одобряет, а во-вторых — закалка характера, мужчинам полезно. Терпела эти законы и Машка, пусть и по каким-то своим соображениям, она вообще была хитрее, настырнее и практичнее брата, но уступала ему в силе духа, в упрямстве и в…

— Кто — ты меня умнее? Мама, ты только полюбуйся: этот невысоклик уверяет, что он умнее меня. Более того, мам, он, похоже и сам вот-вот в это поверит! Мам?

— Машуня, бейба! А ты что — еще сомневалась??? Твой айкью моему айкью по щиколотки будет!

Сегодня обедали на кухне, как обычно при неполном составе участников. Если бы, вдобавок, нагрянул Тимка — тогда уже в гостиной (она же родительская комната). А в присутствии отца кухонный стол накрывали только, когда он сам об этом нарочно просил, по умолчанию же — в гостиной, даже если для него одного. Мамина почетная обязанность — всегда, диета, там, не диета — сидеть за обедом или ужином рядом с папой или напротив него. Но сегодня Валерий Петрович изволили задерживаться на работе, и мама предпочла большую часть обеденного времени оставаться на ногах, объяснив это тем, что плотно позавтракала и досыта успела напробоваться обедом еще во время готовки.

— Ну, мам! А почему этот ферэ натурэ унижает безответное существо, а ты молчишь!

— Унижает? Не заметила, а чем именно унижает, и где это существо? Как борщ, дети?

— Да врет она!

— Существо — это я, его родная сестра, которая только тем и провинилась перед природой, что оказалась простодушнее, умнее и красивее этого…

— Болтливее ты оказалась, а не умнее, лучше хлеб передай! Мама, налей еще полповарешечки? Реальный борщ! Только маловато чеснока.

— И мне… четверть поварешечки, чур, без мяса, мне надобно худеть. Мамик, очень вкусно, хотя чесночку можно было бы поменьше.

— Поняла, в следующий борщ учту пожелания обоих. На второе запеченная форель с элементами овощного салата и юный отварной картофель, обжаренный в настоящем подсолнечном масле.

— Ура! Мне двойную порцию! А на третье?

— А почему не в оливковом, мамик? Фи… подсолнечное…

— Потому что мне, повару, вздумалось приготовить именно так. Желающие могут заняться лечебным голоданием немедленно, в пользу более покладистых.

Лён ухмыльнулся. Маму вообще ничем невозможно вывести из себя, вынудить кричать или браниться, в отличие от папы, который обычно тоже невозмутим, как фотография мумии, однако терпеть не может «дрельщиков» и «сверлильщиков» из соседних квартир. А дрельщиков полно — дом-то старинный, слегка обветшавший, пусть и престижный, — там ремонт, здесь переезд… Они сверлят, долбят и, тем самым, отвлекают папу от умных производственных мыслей, вот он и рычит временами. Папа даже дома работает: простым карандашом 2М рисует детские каракули, квадратики да ромбики, всегда на отдельных листках бумаги, какие-то формулы… типа из физики твердого тела… издалека не рассмотреть подробнее. Почертит, почертит, а потом все сжигает — есть у папы такая странная причудь. Вот, интересно: ну а если бы в доме у Меншиковых не было бы печки — мама гордится ее наличием и упорно обзывает камином, хотя никакой это не камин, а обыкновенная, выложенная изразцами печка — как бы он тогда свои листики сжигал? На электрической плите, что ли?

У папы должность… Лён никак не может запомнить названия… типа главного технолога… или завлаба… экспериментального производства в галошном цехе обувного завода… или фабрики? В школе, когда приходило время заполнения анкет, они, еще по Тимкиному примеру, раз и навсегда условились указывать так: мама домохозяйка, папа технолог на обувной фабрике. А Тимке в свое время эту формулу подсказала мама. Странная работа у папы и место работы странное, если вдуматься. Но дома он очень редко говорит о делах…

— Мам, а как, все-таки, правильнее: галоши или калоши?

Машке тут же понадобилось встрять:

— Конечно — ГАлоши, так благозвучнее.

— Я, кажется, не тебя спрашивал, а маму! Мам?

— Галоши — безусловно благозвучнее, тут наша Машенция права, тем не менее, в современной словесности гораздо чаще употребляется с «ка». Но и то, и другое употребление равно принадлежит нормам русского языка.

— А вот у папы на работе — как принято? Или как чаще?

— Этого я не знаю, это ты сам у него спроси. Дети, что будем на третье — компот или чай?

— И то, и другое!

— Компот! А потом чай! Мамик, а что к чаю?..

— К чаю сушеные псевдоананасовые кубики. К вечернему чаю, когда все соберутся, придумаем что-нибудь более кондитерское. Всем всего хватило?.. А себе я, с вашего разрешения, кофейку заварю.

Машка немедленно брякнула чашечкой в блюдце и построжала лицом.

— Мама! Не мы ли с тобою вместе смотрели по Сети, прицельно смотрели, как этот пресловутый кофе влияет на сердце и кожу лица? Почему бы тебе не испить вместе с нами чаю или компота? Или каркадэ?

— Потому что я хочу кофе.

Эмоции так падки на слова! Мама улыбнулась дочери, но ответила коротко, а это значит, что по данному вопросу в дискуссию вступать не намерена. Машка очень чутьиста на родительские настроения: мгновенно, как ни в чем не бывало, перескочила на тему высокой моды в Большом свете, и Лён пошел к себе.

— Мам, спасибо!

— На здоровье, дорогой. Я не поняла, Маш: была ведь уже вечеринка в английском стиле, например, с участием Дауни-младшего, они там что, каждый год повторяются?

— Мамик, я сама не понимаю, но там так написано было. Непременное условие — деталь одежды из Викторианской эпохи…

Женщины удивительный народ — ну как им не надоест обсуждать всякую чушь!

Лён прикрыл дверь, чтобы в комнату не долетали подробности чужой великосветской жизни, полез было в рюкзак за билетом и газетной таблицей (около рынка бесплатную газетенку подобрал, там целая стопка прямо на асфальте валялись)… расхотелось. Уроки учить в лом сегодня, телевизор смотреть — нечего там смотреть, тем более в дневное время… Музыка вся надоела… Позвонить кому-нибудь, что ли?.. Нет, у него же книга есть! Если вчера хорошо пошла, то и сегодня поможет отвлечься. Так, на чем он остановился…

Лён взял в руки увесистый томик и совсем уже, было, приготовился к чтению, но, вдруг, захотелось ему подбросить книжку в воздух, чтобы она вращалась в вертикальной плоскости… и выхватить ее из полета двумя пальцами правой руки… Получилось. А левой?.. А левой не очень. И еще раз… Лён переместился из центра комнаты чуть в сторону, чтобы люстру не задеть, попробовал подкинуть книгу повыше, к самому потолку. Потолки в квартире высокие: три тридцать, а когда-то — родители между собой обсуждали — были еще выше, три пятьдесят, но это не значит, что потолки в квартире опустились, скорее, напротив: за сто лет существования дома полы поднялись, настил на настил, паркет на паркет… Скрипнула дверь, брякнулась книга об пол…

— А вот и я! Не соскучился еще? О-о-о… Что я вижу: наш Лёник решил сбежать из дому в бродячий цирк!

— Стучать надо, когда заходишь!

— А я стучала, и громко.

— Угу, ты стучала в эту сторону двери, а надо с наружной.

— Ну и пожалуйста, вообще могу исчезнуть! — Однако Машка, наперекор обещанию, даже и не подумала никуда уходить: она стряхнула с ног шлепанцы, коротко разбежалась, и со всего маху прыгнула с разворотом в воздухе на Лёнькину тахту. А тахта — она же постель, когда в разобранном и застланном виде — очень жесткая и упругая, Машкины худые мослы в коротких носочках так и подлетели чуть ли не к потолку, ситцевое домашнее платье задралось некрасиво по самую эту… Мелькнула узенькая белая полоска между голых ног и Лён в бешенстве отвернулся.

— Что, дура, что ли?

— Нисколько.

— Тогда не фиг прыгать! Думаешь, мне приятно рассматривать твои дурацкие трусы?

— И никакие они не дурацкие, а очень миленькие. А ты извращенец, если столь невинные вещи вызывают в тебе бурю неадекватных эмоций.

— Вали отсюда, живо.

Машка прыснула в ладошку, но дальше доводить рассерженного брата остереглась, затараторила:

— Ну, извини, пожалуйста, Лёник! Я не хотела — это случайно получилось, честное слово! Вот клянусь! Я даже затылком апстену ударилась. Могу перекреститься. Я же не снимала при тебе колготки, я их заранее сняла, потому что к моему рассказу мои ноги имеют самое непосредственное отношение! Ну, Лёник, ну, прости, дорогой, я больше так не буду… прыгать.

Машка врала самым наглым образом, эти ее «больше не буду» Лён слышит ежедневно, вот уже много лет, по разным поводам, сестра неистощима на дразнительные выдумки. Эти ее клятвы ничего не стоят, пустое сотрясение воздуха. Ладно, как правильно сказали в каком-то фильме: что с них со всех взять, слабенький взбалмошный пол. Вот и жена, небось, такая же будет… Может, не жениться тогда и жить без забот? А с другой стороны — отцу ведь повезло?..

— Ладно, что с тебя взять. Расправь покрывало. Короче, у меня новость.

— У меня тоже!

— У меня важнее.

— Нет, чур, я первая рассказываю!

— Ты на кого тянешь???

— Ну, Лёник, ну пожалуйста, ну ведь я уже начала!..

Лён грозно, по-отцовски, поднимает брови… и опускает их на место. В принципе, так даже круче: мужчина должен воспитывать в себе волю, брутальность, характер, сдержанность…

— Хорошо, докладывай первая. Потом сравним масштаб.

— И организуй какую-нибудь музычку, чтобы звуковая завеса была… только не этот гнусный рэп!

— А что тогда? Леди Гаги и прочей блондиночной попсы у меня нет по определению, ты же знаешь.

— Да что-нибудь любое другое, радио какое-нибудь, для фона, классику… Одним словом, вчера я была у бабушки в гостях…

У детей Меншиковых только одна бабушка, мамина мама, другая бабушка и оба дедушки давно умерли, но Тимка, старший из детей, утверждает, что помнит бабушку Веру, мать отца, и дедушку Лёню, маминого папу. А бабушка Лена живет одна в двухкомнатной квартире на Голодае, на Васильевском острове, она в очень хороших отношениях с зятем и дочерью, души не чает во внуках, и внуки любят ее. Время от времени, но не сказать, чтобы часто, бабушка Лена приезжает к Меншиковым в гости и обязательно огорчается, если не удается застать кого-нибудь из внуков, потому как засиживаться в гостях надолго, чтобы дождаться наверняка, она «не имеет морального права»: дома тоскует в одиночестве собака, овчарка Долли. Долли довольно робкая девочка, но балованная и веселая, статью — крупна, в самых верхних границах нормы, поэтому незнакомые люди ее побаиваются, а бабушка называет своей защитницей, хотя это очень большой вопрос — кто кого защищает!

Дети тоже навещают бабушку, обычно вразнобой: чаще всего Тимка, потому что у него девушки на Васильевском живут, прежняя и нынешняя. Тимка и есть главный бабушкин любимчик; реже всех из них троих приезжает к ней Лён, но не потому, что к бабушке относится хуже, чем Тимка или Машка… и не из-за лени вовсе… а просто, почему-то получается именно так…

И вот, вчера в гостях у бабушки Лены была Машка. По-своему обыкновению, она взялась валять дурака в компании с Долли, обе развеселились как следует… и вдруг на ровном месте… Здесь, на этом самом «ровном месте» Машкиного рассказа, Лён делает для себя мысленную поправку: сестренка наверняка дразнила «бедную клонированную овечку»… И расшалившаяся Долли цапнула Машку за икру. Машка уверяла, что больно не было, что ни капельки крови не выступило, колготки, правда, «поехали»… Просто она вскрикнула от неожиданности, а напуганная собственной дерзостью Долли забилась под кровать, и никакими ухищрениями выковырнуть ее из убежища так и не удалось, до самого Машкиного ухода. На экстренном военном совете бабушка и внучка сговорились ничего родителям не сообщать, потому что ничего страшного и в самом деле не произошло, а большая часть вины за случившееся по праву лежит на Машке, не на Долли. Машка свою вину безоговорочно признает. Тем не менее, на икроножной мышце остались четкие следы от Доллиных челюстей.

— Поэтому я с сегодняшнего дня только темные колготки ношу, а вне школы джинсы, пока не пройдет. Вот, глянь: словно в капкане побывала!

Лён покорно оглядел худющую Машкину ногу, две сине-багровые цепочки подковками от Доллиных зубов…

— Болит?

— Н-нет, знаешь… Только если надавить вот сюда.

— Все равно солидно смотрится. Ай да крошка Долли! Бабушка, небось, голодом ее нещадно морит, коли она позарилась на эти твои спички под кожей.

Машка не способна усидеть на одном месте более двух минут подряд, вот и сейчас — выпрыгнула без тапочек на середину комнаты и подбоченилась, стараясь приподнять подбородок как можно выше.

— Что бы ты понимал в стройности женских ног! Плохо, что я без каблуков. Между прочим, почти по всем требуемым кондициям, включая абсолютно правильные черты лица, я могла бы на мировых подиумах рассекать только так… да ростом не вышла. Если бы я была хотя бы метр восемьдесят, как мама!

— Иди в фотомодели, там рост не очень важен.

— Фи… Фотомодель — это совсем не то. А здесь двенадцати сантиметров не хватает! Для полного счастья!

— Как любит говорить дядя Лук: «Полное счастье бесперспективно, зато недостижимо!»

— Всего каких-то жалких двенадцати сантиметров! А я уверена, что достижимо!

— Машка, у тебя с арифметикой очевидный завал: от ста восьмидесяти отнять двенадцать — будет сто шестьдесят восемь, а у тебя на борту всего сто шестьдесят пять. Так что пятнадцати не хватает, а не двенадцати.

Машка опять вспрыгнула на тахту, но уже без разбега, с опаской.

— Врешь ты все, горе-математик! Мы с Динкой Волощук практически одного роста, а она как раз на той неделе в поликлинике рост, вес и прочее измеряла, так у нее ровнехонько метр шестьдесят восемь!

— У Динки может быть, а ты сантиметра на три ее ниже. А не боишься с голыми ногами шастать, мама ведь засечет?

— Не-а, она сейчас на кухне закрылась, ей Варенникова позвонила, с жалобами на горькую семейную судьбу.

— А, тогда там надолго, да. Короче, ты закончила рассказывать свою новость?

— Да нет же, только начала, это была преамбула…

На следующий день, то есть уже сегодня, после поездки в Петергоф, сестра пошла в бассейн, по понедельникам у нее тренировки: оказывается, плавание стимулирует увеличение роста… Ну, конечно!.. Если бы это было так, то все пловцы с пловчихами были бы длиннее баскетболистов раза в полтора. На самом деле, это не тренировки, а обычные оздоровительные занятия, два раза в неделю, бесплатные, потому что «от лицея». Эх, неплохо бы и Лёну пару лишних сантиметров простимулировать, а то ему скоро четырнадцать, а он все еще ниже мамы ростом. Но всё к тому идет, что скоро догонит и перегонит, и будет как папа с Тимкой. Папа выше мамы буквально сантиметров на пять, но смотрится рядом с нею, как танк возле Снегурочки. Надо, надо мышцу качать, спортом заниматься, но не пыхтеть в дурацких потовыжималках, повторяя одни и те же упражнения, а так… играючи, чтобы интересно было… Не понял? Машка, я не врубился, при чем тут Гусарова?

— При том, что ты ворон считаешь, а не меня слушаешь! Потому что Ирка опоздала, а я вовремя пришла, вот почему!

По рассказу выходило, что лучшая Машкина подруга еще с детсадовских времен, с которой они вместе на плавание ходят, Ирка Гусарова, опоздала на тренировку и Машка ждала ее уже по горло в воде, вместе с ногами и прочим…

— При чем тут — вместе с ногами?

— Под водой синяков на ноге не видно, если нарочно внимания не обращать.

— Понял.

А в конце занятий, в последние десять минут, занимающимся, как обычно, положено вольное время, с брызгами, с взвизгами… Ирка очень спокойная девица, даже где-то флегматичная, но Машенция кого хочешь растормошит, «заведет» и вовлечет!.. Ирка поднырнула под Машку, изображая акулу, и куснула в ногу…

— Серьезно, что ли?

— Да абсолютная ерунда! Смотри: вот сюда она приложилась.

— Ни фига не вижу.

— Ничего и не увидишь, потому что там ничего и не было. Но это не важно, слушай дальше!..

Машка мгновенно сориентировалась и запричитала, заойкала, полезла вон из бассейна, морща лицо, прихрамывая и жалобно подвывая. Ирка, в полном недоумении, за нею: вроде бы не укусила толком?.. Может, какой посторонний ушиб, там, или царапина, или еще что? Но уже в раздевалке Машка, отстонав положенное, протягивает доверчивой Ирке ногу: полюбуйся, мол, на дело своих рук, вернее зубов.

Бедная Гусарова сидит на скамейке, смотрит безумными глазами на Машкину левую ногу, на следы зубов от Доллиных челюстей, размером в мужскую ладонь: «Как… это моё?..», и кувырк в обморок, прямо на кафельный пол. Соседки по раздевалке видят распростертое тело и визжат, прибегает администратор, спасатели, потом врач, потом тетка-милиционерша… «Что случилось с девушкой???» — называется.

— Понимаешь, я была уверена, что Ирка разгадает прикол, тем более, что кусала-то она меня в правую ногу, а следы-то на левой!

— И что теперь?

— Не знаю, что теперь. Хорошо хоть, что не сопоставили ее обморок и мою ногу. Ирку привели в чувство и домой увезли, типа на скорой, меня и остальных к ней не подпуская. Теперь надо будет признаваться, и я боюсь, что она меня проклянет, когда узнает, и дружбе конец! Смотрю на телефон и боюсь!

— Да-а… — Лён поперхнулся и захохотал. — Нет, Машка, ну это вааще! Ну, ты крута! Слушай, зачётно, прямо на зависть!

— Кому зависть — а кому слезы!.. Думаешь, крута?.. А Ирка на сей счет что подумает? А предки ее?

— Тонна шестьсот, реально круто! А насчет Ирки можешь не беспокоиться, она добрая душа, она тебе и не такое прощала. Повинись перед нею как следует, по-честному, без ужимок, купи ей мороженого, своди в кино, не пожалей монеты. Если своих денег не хватит, я по такому случаю помогу, чем смо… Об-ба!!! Долой пустяки! Машка! Ты закончила свою новость? Готова мою слушать!?

— В принципе, да. Что орешь-то, что за новость?

Лён сиганул к рюкзаку, мигом забыв про собственную сдержанность и брутальность, трясущимися пальцами добыл из кармашков таблицу и билет.

— Во! Глянь, сама проверь… чтобы уж наверняка… Но я уже сто раз…

— Где, чего? Я не поняла, что ты мне суешь?

— Вот таблица, вот билет. Сравнивай! Я там жёлтым промаркировал!

Сестра несколько секунд вглядывалась в отчеркнутую строку, упершись средним пальцем в семизначное число…

Вот — случайно она так «жестикулирует», или специально на нервы действует? Типа, из зависти? Нет, похоже, что не нарочно, просто легкий шок у Машенции.

— Лёнчик! Ты… хочешь сказать, что вот эти деньги…

— Честно выиграны! Выпали на мой билет! Ровно лимон… рублями, правда.

— А… почему написано, что… ну… что больше?

— А подоходные налоги? Ты что-нибудь когда-нибудь слышала про плоскую тринадцатипроцентную шкалу, налоговую?

— Что-то такое смутное… Нет, ну а-ффигеть…

— Деревня! А я этот вопрос специально изучал! Короче, от этой суммы на выходе, после налогов, останется ровно миллион! И он мой! Ну… вернее наш… типа, семейный.

— А… это… ты уверен, Лёник, что это не обман и не чья-то злая шутка?

— Насколько в этом можно быть уверенным — да! Иначе говоря — очень уверен! Всё что можно проверить — я проверил! — Лён не стал конкретизировать, в чем выражалось скромное «все что можно», умолчал и о своей встрече с Луком; то есть, конечно, никто не собиратся делать из нее тайны, тем более, что Лук, державший этот билет в руках, не самый глупый чел на свете, да и не самый доверчивый, да и Меншиковым не чужой, но… Пусть лучше Машка думает, что он ей первой рассказал… Он ведь действительно так и хотел: сначала Машке, потом всем остальным.

Машка подтянула колени к подбородку, обхватила их руками и замерла — это она так задумывается глубоко, привычка у нее такая. И опять дурацкий подол задрался!.. Ай, да что толку сердиться на нее, это она не из вредности, просто обалдела от Лёновых новостей…

— И знаешь, Машенция, что мне подумалось?.. Одерни юбку, я сказал, лопнет сейчас мое терпение!..

— Это платье. Всё, всё, уже одернула!

— Вот что я думаю: пусть предки пилят сумму, как им заблагорассудится, но нам с тобой по ноуту — выцарапаем из призовых, не дожидаясь годовых отметок. Имею право, в конце концов!

— Коне-е-ечно, конечно имеем… Нон диссенцио! Мамик, мама!!! Лёнька наш лимон выиграл! Только что!

Машка хоть и в счастливом шоке от новости, преподнесенной братом, но мамины шаги в мягких тапочках услышала, немедленно включила «ребенковую» сирену: типа, не проходите мимо! Вот, кто ее уполномочивал новости раньше времени выкрикивать, взрослых привлекать?

Открылась дверь и в комнату заглянула мама, встревоженная не столько самими воплями, к ним она успела привыкнуть за время своего беспокойного материнства, сколько необычностью их обертонов. Машка быстра на мысли и поступки, а и мама ей не уступит, первым же взглядом зацепилась за Машкину левую ногу.

— Что за крики и что за лимон? И что это за… укус? Ну-ка, покажи. Не прячь, не прячь… я кому сказала, Маша!

Машка умоляюще взглянула на брата, но Лён только плечами пожал: всё, попалась, тут уж… Но рискнул вмешаться, сестра есть сестра:

— Мам! Пожалуйста, отвлекись от ее ноги, очень прошу, это важно! Тут у нас новость мирового масштаба. Эти синячечки несчастные только выглядят эффектно, а на деле — чепуха, и даже не болят. Так ведь, Машуня?

— Сто пудов, суета сует! Завтра все пройдет бесследно и совершенно не болит. Мамик, лучше послушай Лёника! У него грандиознейшая, ну просто умопомрачительная сенсационная новость, ну мама!

Но мама неумолима: уж ежели она встала на след — все силы Хогвартса и Мордора ее не остановят.

— Так. Отпечаточки свежие, то есть вчерашние. Прикус, размер… Все ясно. Состав преступной группы: овчарка Долли, по предварительному сговору с бабушкой и внучкой. Карается по всей строгости семейного… здесь болит?..

— Нет! Ой…

— А здесь?

— Ой!.. П-почти нет!..

— С бабушкой я поговорю отдельно, а тебе, в отличие от несовершеннолетней Долли, получившей ущербное домашнее образование — в итоге, в свои четыре года она еще ребенок — а тебе, дорогая моя, амнистии не будет. Две серии «доктора» ты пропускаешь, начиная с сегодняшнего вечера. Лёник, принеси, пожалуйста, спирт, бинт, вату и бодягу, там в аптечке.

— За что???

— За плохое поведение, твое, бабушки и собаки Долли. Их я наказать не могу, а тебя — сколько угодно, за них и вместо них. Таким образом, справедливость все равно восторжествует.

— Мамик, это жестокий произвол! Я не винова… Никто из нас не виноват, ни Долли, ни кто еще! Вот послушай…

— Три. Три серии. Можешь подать жалобу в Страсбург, как жертва тоталитарного режима. Хочешь продолжить оправдания?

Лён распахнул как можно шире глаза в сторону сестры, украдкой показал ей кулак и выскочил в коридор за домашней аптечкой. Сигналы подействовали: Машка опомнилась и тут же перестроилась. Вся такая маленькая поникшая, в испуганных глазах мерцают затаенные слезы, бессильные губы полуоткрыты, руки крест-накрест прижаты к груди, тонкие пальчики на зябких плечах обреченно подрагивают… Тимка точно бы поверил и сжалился, если бы она перед ним искала снисхождения за какой-нибудь очередной «косяк», даже папа, может быть, дрогнул бы, но мама не хуже Лёна понимала в Машкиных индейских хитростях…

— И повязочку поставим потолще… Под колготками будет почти незаметно!

— Только не это! ПОЧТИ незаметно! Мама, я умоляю без повязочки, в лицее надо мною будут все смеяться! Покусанная Култых-нога, скажут! Пусть три серии, пусть, я виновата, я согласна! Только повязки не нужно. В ней нет ровно никакого смысла, ибо кожные покровы не повреждены! Мам, ни одной ведь царапины, только мелкие гематомки! Ну согласись, ну посмотри!

Пожалуй, в бодяге и впрямь не было никакого смысла: когда в прошлом месяце Тимка пришел домой разукрашенный синяками под оба глаза, тоже бодягу прикладывали, но там папа сразу же уточнил у Тимки время случившегося и кивнул маме, дескать, свежие, поможет бодяга, доставай и накладывай, намазывай. А нынче-то уже сутки прошли, как Долли зубки свои отпечатала! Мама, тем не менее, произвела все задуманные медицинские процедуры и перевела, наконец, внимание на обещанную детьми сенсацию. Мама необычайно хитра, однако любознательна: унять свое любопытство до подходящего момента она очень даже может, но меньше оно от этого не становится.

— Совсем другое дело, очхор. Ладно, пусть без повязки, но будем ежевечерне контролировать ход выздоровления. Ухожу к себе, а вы теперь можете спокойно учить уроки, предварительно разойдясь по своим комнатам. Ах, да, вы что-то там говорили про какую-то новость?

— Угу, угу, да, было дело! Нет, чур, я первая скажу! Мамик, наш Лён участвовал в музейно-благотворительной лотерее «Парки Санкт-Петербурга»… как?… а, точно: в лотерее «Летний сад» и выиграл на свой билет уан… — Машка выставила вперед указательный пальчик правой руки, провела по воздуху вертикальную черту, — в скобках: один… миллион российских рублей! Там даже больше, но часть в налоги отметут. Лён, дай сюда билет, я… нет, я сама покажу!

— Чудесно, хотя, мне пока мало что понятно. Так, вижу билет, вижу совпадение номеров на билете и в таблице, вижу очерченную сумму. Спасибо, дитя мое. Остальное нам расскажет герой события Лён. А ты помолчишь и послушаешь еще раз, уже вместе со мною, хорошо, Машенция?

— Опять все меня затирают, бедного несчастного ребенка… Мам, давайте лучше все на кухню пойдем, так сказать, изопьем внеочередного чаю… с конфетусами… ну, с теми, которые на непредвиденный случай оставлены! В честь такого события — почему бы и нет? Как раз ведь в тему! И Лён повторит нам свой волшебный рассказ, а мы, как ты правильно сказала, с удовольствием послушаем еще и еще, вкушая подлинный шоколад! Мам, а кто будет деньги делить?

— Чаю?.. Не успев отойти от стола, не сделав уроки? Хорошо, пойдемте. Кто будет делить деньги — я не знаю, но решит это папа, сегодня вечером, когда все мы, включая Тиму, соберемся у семейного очага. Надо еще сто раз проверить — не мираж ли эти деньги?

— Нет, нет, это золотая реальность, а никакой не мираж!

— Мам, я более чем уверен, что деньги эти не мираж.

Упоминание о конфетах достигло цели: женская часть семьи Меншиковых и примкнувшая к ним бабушка Лена слыли в миру отчаянными сладкоежками, не в пример Валерию Петровичу и Тимофею Валерьевичу. Лён тоже… старался держаться подальше от сластей… Да, но одну или две конфетки, иногда, все-таки, можно!

Переместились на кухню.

Конфеты из бонбоньерки были шоколадные, без наполнителя, тяжелые, чуть горьковатые на вкус, вроде бы очень дорогие. Даже оберточная фольга на конфетах раскрывается с благородным, вероятно серебряным звоном… хрустом это никак не назвать. Машка мгновенно съела свою законную долю, отцыганила у мамы добавку из дешевых припасов, якобы тоже шоколадную «каппуччино» и теперь явно выслеживала конфету, принадлежащую Лёну. Лён сначала хотел вовсе от своей доли отказаться, потом решил поделить лакомство между мамой и сестрой, потом вздохнул тяжко-претяжко и, развернув серебристую в золотых разводах обертку, ножичком распилил шоколадную полусферу пополам, стараясь, чтобы абсолютно симметрично и без единой крошечки… Эх, шоколад — он ведь такой вкусный, а мама все равно откажется, у нее характер куда крепче Машкиного.

— На, держи половинку, не хочу целую. Мам, может, ты вторую прикончишь?

— О, нет, о, нет, спасибо, мой дорогой, кушай сам, а я своею порцией уже преступила все мыслимые грани чревоугодия, пойдя на поводу у собственных детей. Сегодня у нас… понедельник, весьма удачно. Тогда есть смысл проведать кое-кого… но придется поспешить, дабы успеть в разгар офисного дня. Так, убираем конфеты. Билет и таблицу оставляю здесь, на буфете. Сама же попробую, предварительно позвонив, съездить к знакомым… и там, на месте, выяснить ситуацию насчет… Вы же, тем временем, допивайте чай — и за уроки! Я проверю сегодня, предупреждаю! Как, еще раз напомни, точно именуется этот розыгрыш? «Сады и…»

— «Летний Сад», муниципальная лотерея. Мам, муниципальная — это городская?

— М-м… Да. Означает, что организована и проводится на местном уровне… А-аллёу!.. Ляленька? Привет, ласточка! Ты как там?.. У меня тоже, тьфу-тьфу… Спасибо, передам, взаимно. Слушай, Ляль, я где-то через полчаса буду ненароком в ваших краях, вот и подумала… Очень хорошо, ну просто замечательно… да, я снизу просигналю… А давай, прямо из кофейни позвоню, и ты туда спустишься?.. Всё, до встречи, целую, моя радость… Посуду после незапланированного чаепития моет инициатор. Тише, дети. Я повторяю: моет… Маша. Мусор выносит… Лёня, в порядке живой очереди. Мусор — до уроков! Кто-то хочет продолжить возражения? Очень хорошо. Закройте за мною на замок и щеколду, через часа два с половиной, примерно, я вернусь. Волкам, электрикам, газовщикам и сантехникам дверь не открывать.

Мама — к гадалке не ходи — помчалась к подруге-однокласснице, Ляле Петрушиной: тетя Лариса в мэрии работает, как раз в комитете по благоустройству, и наверняка в курсе всех этих акций и проектов. Вот странность: считается, что женщинам нужно очень много времени, чтобы накраситься, одеться, сумочку собрать, то и это проверить… Обычно так оно и бывает, но в некоторых случаях — когда очень уж припечет — и мама, и Машка действуют быстрее урагана, мужчинам не угнаться! А в маме стремительность и любовь к тягомотным церемониям уживаются особенно хорошо.

Лён украдкой засек время на стенных часах: четыре минуты ровно понадобилось маме, чтобы полностью одеться, навести макияж, раздать прощальные указания, выйти в дверь и нажать кнопку лифта! Машка, правда, ей помогала — какую-то прыскалку для волос принесла, туфли мамины протерла, но все равно — шустро мамик собралась, необычайно скоро! А обычно — час клади на мамину подготовку к выходу в свет. Иной раз от этих сборов у Лёна с Тимкой чуть ли не дым из ноздрей, впору на луну выть — да только бесполезняк, никто не сжалится, поторопился — так и сиди, жди, одетый, в прихожей у двери! Подобное бывает, когда требуется не порознь, а всей семьей куда-то пойти, например, к бабушке на день рождения. Зато Машке и папе хоть бы что в этих ожиданиях: папа всегда невозмутим, а Машке некогда скучать, она свои наряды перебирает и рядом с мамой вертится, ей все интересно, она опыт перенимает и с недавних пор уже сама советы дает. Машка с детства и до сих пор пытается во всем подражать маме, вот только мама, в отличие от Машки, всегда… практически всегда, за редчайшими исключениями, сохраняет на лице спокойствие, ледяное и доброжелательное, как у английской королевы на почтовых марках, а Машкина физия — ровно наоборот, изменчивая на гримасы, словно у мартышки, и ростом Машка не удалась, здесь она ни в папу, ни в маму, ни в Лёна с Тимкой: худышка средней девичьей длины. Зато Лён развивается как положено мужчине: растет быстро, плечи широкие…

Лён пошел к себе в комнату, без малейшего угрызения совести оставив сестру на кухне, в одиночестве сражаться с грязной посудой. Но у Машки всё в руках горит, когда она в настроении: бывало, они с Тимкой по одной картофелине очистят, а Машка уже три, а то и четыре, да еще за ними пропущенные «глазки» выковыривает…

— Лёник, а, Лёник!?

Лён уже успел расплескаться по тахте с «вампирской» книгой на груди — вставай теперь, выясняй, чего она там из кухни кричит?..

— Ну, что орешь-то на весь дом?

— У тебя на сегодня много уроков задано?

Угу! Еще не хватало ему сегодня над домашними заданиями корпеть! Во всем должна быть гармония, ансамбль: в такой замечательный день пропущенные занятия просто необходимо подкрепить невыученными уроками. Мама всего лишь пугает, не будет она проверять.

— Ну… так…

— Как сделаешь, запрыгивай ко мне, помечтаем вместе до папиного прихода! А, Лёник?

— Ок.

— Только мусор вынеси, опять ведь забудешь!

— У-у-уууу! У-у-у-у! Травоядных больше, но с нами нож и правда! Я вампир! Мое время ночь, мой удел Вечность, я гроза оборотней! Я не хочу мусор выносить!

— А придется, мсье миллионер, не то тебе мама устроит показательный фильм ужасов. И я первая тебя заложу, потому что запах пошел из мешка, а я не намерена терпеть эту вонь! Лёник!

— Да иду я, иду…

Ноосфера, цивилизация, инфраструктура, комфорт — все это создано взрослыми и заточено под них, в то время как бедным детям остаются только конфеты с сюсюками и домашние обязанности с подзатыльниками. Взрослым — если даже они мусор выносят — это совершенно не в напряг, они не боятся того, что их одноклассники… или, там, одноклассницы… одним словом, сослуживцы засекут за столь малопрестижным занятием. А вот каково ребенку покидать нагретое лежбище и брести за тридевять земель с дурнопахнущим мешком в руках — они об этом не думают!

— Погоди, Лёник, я еще с совка туда стряхну… Порядок.

— Ключи не беру, позвоню — откроешь.

— Да??? А какого, спрашивается, рожна… — Машка спохватилась вовремя: заставить брата мусор вынести — это законно, это в порядке честной очереди, но капризничать насчет того, кому дверь открывать, тем более сегодня, когда слоны еще не розданы… — Хорошо, хорошо, я всё поняла, открою! Лёник, трубки, мне кажется, тоже бы не худо обновить, правда ведь? Хотя бы тебе и мне, Тимке-то все равно осенью в армию, а нам на что-нибудь более реальное — тире — современное?

— Обсудим. — В последний момент Лён все же взял с собою ключи, сунул в карман «треников».

Избавиться от мусора жителям дома N8, выходящего фасадом на Большую Матвеевскую улицу Петроградской стороны, дело отнюдь не столь простое, как могло бы показаться неискушенному жителю городских окраин-новостроек: во-первых, в доме нет мусоропровода. Но это даже хорошо, ибо внутридомовые мусоропроводы — идеальная среда обитания для крыс и тараканов, уж что-что, а эту истину цивилизованные горожане усвоили давно и прочно. Во-вторых и в главных, по всем трем внутренним дворам огромного пятиэтажного дома не нашлось ни одного свободного места для мусоросборников, так что Лёну пришлось нагрузиться двумя мусорными мешками, вызвать лифт, спуститься с пятого этажа на первый, выйти наружу, пересечь залитый асфальтом двор, почти вплотную друг к другу набитый автомобилями среднебуржуазного импортного достоинства, под скучающим присмотром домовой охраны покинуть пределы курдонера, очерченные могучею оградой из витого черного чугуна, перейти направо наискосок проезжую часть Большой Матвеевской, потом проезжую часть переулка и уже там, на невеликих просторах узкоплечего «ничейного» безымянного скверика, перегрузить мешки в зеленую цистерну мусоросборника.

Вот здесь, почти в самом центре курдонера, между крыльцом и крохотным внутридворовым сквериком о шести древах, обычно стоит красный мамин «пижончик», но мама только умчалась на встречу с тетей Ларисой. Умчаться-то она умчалась, да как бы ей не провести ближайший час-полтора в дорожных пробках — рабочий день к концу идет. Во дворике снега уже не осталось, разве что льдинки по утрам из под водосточных труб выглядывают, Но сегодня солнце, льдинки растаяли в мелкие ручейковые лужицы, да и те растерты шинами по асфальту. Мама лихо машину водит, газует на поворотах — аж тормозные колодки визжат, если, конечно, папа ее художеств не видит. Нет, для солидного обновления семейного автопарка одного миллиона рублей совершенно явно не хватит — какой там «ягуар»? — стандартный пафосный «лексус» с наворотами гораздо больше стоит! Вот, Тимке на хорошего «харлея» — хватило бы, но Тимка характер выдерживает: пока из армии не вернусь, — заявил, — никаких моторов! А вернусь — куплю! Предполагается, что купит на свои, когда заработает, и наверняка японский, а не штатовский: Тимка по японским мотикам фанатеет.

Папе машину водить не положено, причем, права у него есть, но условиями контракта с галошным заводом предусмотрен прямой запрет «на вождение любого транспорта, оснащенного двигателями внутреннего сгорания, электродвигателями и любыми иными, приводимыми в движение иначе, нежели сугубо при помощи мышечных усилий одного или двух человек». Это значит, что на велосипеде-тандеме папа может управлять рулем, а на шестивесельной лодке — уже нет! Его могут подвозить на любых типах автомобильного и иного транспорта все: частники, таксисты, друзья, мама, Тимка на будущем мотоцикле, а папа — никого, даже себя! И воздушным шаром управлять не имеет права. Идиоты они там, на заводе, замшелые самодуры, — это мама правильно про них говорит. Когда-то, давным-давно, в незапамятные времена, еще в прошлом веке, еще при советской власти, папино предприятие обзывалось очень смешно: «ящиком», а теперь и этого нет: скучное муниципальное резино-обувное предприятие N24/11/017. Раньше их два таких «ящика» рядом стояло, но у «соседей», у «Морфизприбора», хотя бы название достойное сохранилось, они «на войну» работают, а на папином галошном предприятии даже нормальной вывески не имеется… Четырехэтажное здание, всё какое-то унылое, окна пыльные, двери с кодом, за входными дверями турникет и проходная… Однажды, в далеком детстве, Лёну и Машке довелось там побывать, это когда у мамы случился острейший приступ аппендицита, и ее неожиданно положили в больницу. У Лёна сохранились в памяти какие-то мелкие подробности того далекого дня: турникет, страшный дядька в форме ругается злым голосом, пытается их с папой не пустить, потом коридоры, серые железные двери на замках… Они с Машкой сидят в небольшой комнате на диване, пьют чай с печеньем, по очереди прихлебывая из одной кружки, а папа куда-то звонит по красному телефону, сначала незнакомым людям, потом бабушке Лене… Машка из того посещения вообще ничегошеньки не помнит, а тогда очень боялась, что за ними вот-вот злой дядька в фуражке придет, и папе пришлось ее успокаивать, на руках носить. И еще Лён запомнил, что в той комнате, видимо, в отцовском кабинете, стояли компьютеры… Лён как сейчас это видит: три монитора там было: один поменьше, нормальный, плоский, и два побольше, старинные такие… как это называется… «электронно-лучевые». А отец утверждает, что да: аппендицит имел место, но появление с детьми на заводе он начисто забыл, и кабинета с компьютерами не припоминает… Хотя, в ответ на прямой вопрос (близнецы сумели уговорить старшего брата и втроем, выждав, когда папа будет в хорошем настроении спросили, навалившись на него, типа, всей детской делегацией), признал, что компьютер у него на работе есть, и что пользоваться он им умеет. Странные дела с этими взрослыми: пользоваться умеет, а дома, к маминому ноуту, или еще где — никогда не подходит! И «Виндов» не знает. Реально общеупотребительных терминов, знакомых каждому дошколенку, не знает! Более того, чего уж там компьютеры, Лён ни разу в жизни не видел, чтобы папа мобильную трубку в руки взял — чтобы самому, там, позвонить, либо на чужой звонок ответить… Ни разу!

— Здрассте, теть Яна!

— Привет, Лёня! А не холодно без куртки?

— Не, нормально.

И еще о старших поколениях. Удивительный факт: если взрослые, пусть и сравнительно молодые, видят, как он мусорные пакеты по двору несет — это пустяки, но когда сверстники навстречу, даже если парни, а не девицы — как-то неуютно! Хотя, казалось бы, дело-то обыденное, ничем не позорное, каждому из них знакомое. Хорошо бы так устроить: швырнул в окно, не глядя, а дворники внизу уже подхватили! И чистота, и суетиться не надо!

Квартира встретила возвратившегося Лёна подозрительной тишиной. Лён вытер руки, погасил свет в умывальнике и огляделся. В туалете Машки нет, на кухне тоже, дверь в Машкину комнату настежь распахнута — там то же самое: никого. Уйти она никуда не могла — вон все ее туфли с сапожками стоят. Лёна осенила догадка: на балкон вылезла, она в их с Тимкой комнате околачивается, да еще без спросу! В этом вся Машка! Подпитываемый праведным гневом, Лён жёстким ударом ладони открыл дверь… Пусто! Ни в самой комнате, ни на балконе сестры нет и явно, что не было!.. Вслед за первой ложной догадкой пришла вторая, истинная… Лён ухмыльнулся про себя: ну, Машка! Ну, ты и жук! Теперь тихонечко, главное — тихонечко…

Лён скинул с ног шлепанцы и на цыпочках поскакал в родительскую комнату, в гостиную. Так и есть! Попалась Машенция!

В трехкомнатной квартире Меншиковых имелась «пространственная» особенность, которою вся детская часть семьи необычайно гордилась: в противоположном от окон углу, за декоративной ширмой с псевдоиндейскими орнаментами, располагался замаскированный вход в небольшой — три метра на три — квадратный чулан, в комнату без окон, из которой родители соорудили себе спальню. Тимка в свое время объяснил Машке и Лёну, что труднее всего было распространить на чулан вентиляционную систему, но папа нашел и поднял из каких-то там жилищных архивов чертежи, а потом своими силами все пробил, все наладил. Этот чулан был превеликой тайной семьи Меншиковых, так что никто из окружающих, кроме, разумеется, бабушки Лены и служб жилкомфонда, о нем не знал… Обычно, в отсутствие родителей, чулан запирался в районе плинтуса на невидимый миру замочек, простенький, однако без ключа не вскрыть, они с Машкой не раз пытались, но сегодня мама спешила и, вероятно, замочек не навесила… Так и есть: «штора-дверь» отодвинута, а там сестренка, шепчет чего-то, ножкой шаркает…

— Здравствуй, Машенька! Пирожки бабушке несешь?

— Аййй! Фу, дурак! Фу-х, как ты меня напугал! Вот же дундук стоеросовый!

— Да? А сама кто?

Но Машка, оправившись от внезапного испуга, не захотела ссориться с братом. И почему-то перешла на шепот, хотя кроме близнецов в квартире никого не было:

— Иди сюда, только осторожно, Лён, ступай аккуратно, чтобы нам с тобою следов вторжения не оставить. Мамик забыла дверь запереть.

— Это я и сам догадался. — Лён, по-прежнему на цыпочках, вошел в чулан и с любопытством огляделся, не часто доводилось здесь бывать. Нет, когда они с Машкой были маленькие, границ для них не существовало, бегай где хочешь, но уже когда… когда… где-то с класса второго…

— Маш, когда нам ход в спальню перекрыли, не помнишь?

— Во втором классе. Когда нас с тобою разделили по половому признаку: тебя с Тимкой поселили, а меня отдельно. А что?

— Ну, так… занятно…

Большую часть площади чулана-спальни, занимала широченная двуспальная кровать, застланная бордовым шелковым покрывалом. Под ногами ковер, тоже какого-то темно-красного оттенка… А подушки почему-то черные. Хорошо, что кровать застелена и ничего такого нигде не валяется. Лёну до судорог не хотелось наткнуться на принадлежащие родителям вещи, которых бы детям видеть не полагалась. Из рассказов друзей он знал, что беспечные предки сплошь и рядом оставляют чуть ли не на видных местах всякое такое… нижнее белье, прокладки… тьфу!.. презервативы, диски с порнухой… и даже того похуже… К счастью, в спальне папы с мамой ничего лишнего на виду не лежало.

Телевизор молчит, ноут закрыт, бра Машка включила, тумбочка под телеком пуста, шкаф и шкафчик закрыты…

— Смотрю, ты опять перед зеркалом скачешь, словно макака?

— Еще бы, Лёнчик! Это же такая запредельная круть!

— Хватит кривляться, дай я посмотрю!

— Ну щас, щас, щас-щас-щас… Эх, далеко за помадой бегать! Не знаешь, где тут мама свет подбавляет?

— Не знаю. Всё, кыш, дай мне-то глянуть!

— Ну, хорошо, я подвинусь, будем вместе смотреть, так даже прикольнее!..

Над маминым «косметическим» столиком висит зеркало, намертво прикрученное к стене, и зеркало это не простое! Где-то с полгода тому назад, осенью, папа принес его домой, типа, маме очередной подарок ко дню рождения. Типа, собственноручно собрал эту тяжеленную конструкцию из галошных обрезков… Машка еще тогда выразилась в том смысле, что странные калоши нынче делают: сплошь металл и стекло с напылениями и подсветкой. Папа сначала посмеялся вместе с нею, а потом толкнул перед семьей краткую, но доходчивую речь, смысл которой был прост: если на работе узнают о его самодеятельности — возникнут большие неприятности, так что никому ни гу-гу, даже бабушке Лене! Дважды не поленился речь свою повторить, а потом еще и опрос устроил:

— Рина?

— Мой дорогой, я буду молчать как рыбка!

— Тим?

— Усек, не проболтаюсь.

— Лён?

— Могила! Ну… то есть, понял, никому ни слова!

— Маша?

— А почему меня всегда в последнюю очередь спрашивают??? Всё, всё, пап, я всё поняла! Я тоже буду немая рыбка!

— Хорошо. Тогда показываю и объясняю…

С тех пор зеркало висит в чулане, сокрытое от посторонних глаз, и служит только маме, даже дети видят его изредка.

Зеркало не то что не простое, а очень, очень, очень и очень не простое! Во-первых, оно толщиною сантиметров десять, не меньше. Во-вторых… Ну, там… проводки к нему прикручены, вилка для электропитания имеется… подсветка сложная…

Но главное — зеркало ПРАВИЛЬНО отражает! В обычном зеркале левое ухо становится правым ухом твоего зеркального двойника, родинка на правой щеке в зеркале перепрыгивает на левую и так далее. Это же устройство папиной выделки отражало все как есть, то есть, вместо зеркальной симметрии здесь имела место симметрия осевая! Лён знает термины, Лён специально штудировал этот вопрос. Они с сестрой смотрят в мамино зеркало, пожалуй, впервые они делают это вместе — и оба пребывают в некотором обалдении: Лён смотрит прямо перед собой, но при этом взгляд его падает не на себя, а на Машку, то есть, на Машкино отражение, а та, в свою очередь, играет в гляделки с отражением Лёна! Казалось бы — чего проще? — Любая вебкамера, встроенная в ноутбук, делает то же самое? Это Машку в свое время осенила первая и, как выяснилось, неправильная догадка. То — да не то! Лён и сам въехал не сразу в данный феномен, однако разобрался и Машке подробно разъяснил. Вебкамера любого, самого современного качества, с любыми мегапикселями, дающая, казалось бы, такую же «незеркальную» систему отображения, не способна на главное, на передачу объема, она дает осевую симметрию двухмерных проекций, а мамино «зеркальце», которое 500х400х100, дает полноценную трехмерную осевую проекцию, то есть, сохраняет, подобно обычному зеркалу, стереоскопичность отражения, но, вдобавок, оставляет правое правым, а левое левым! Это ты как в окно смотришь, а не в телевизор. Лён и Машка переглянулись крест-накрест и расхохотались: все-таки очень прикольно, очень необычно! Свет бы добавить, еще бы круче все смотрелось!

— Лёник, ты же у нас такой умный! Какие тут кнопочки с подсветками? Найди, а?

Лён и сам бы рад, да не на виду здесь подсказки, нет подписей ко всем этим…

— А ты как включала? На что нажимала?

— Никак, все так и было, я только бра добавила.

— Короче, Маш, я не знаю. Можно было бы методом тыка, это элементарно, это бы я за десять минут варианты перебрал, но я не уверен, что впопыхах все деления верну на места, как было. А если предки засекут…

— Ой, да. Эх, подсмотреть бы хоть разок, я бы тогда тебе все точно доложила, а ты бы…

— Ну… вотрись как-нибудь в доверие, типа напросись на мастер-класс мэйкапа… перед дискотекой, типа… Всё, сматываться пора!

— Щас-щас-щас, Лёник, одна секундочка…

— Я кому сказал!

— Сатрап. Ты мне нанес душевную травму своими помыканиями. За это ты мне должен будешь компенсировать… из своей доли… сейчас придумаю…

— Я тебе сейчас так компенсирую, что без ноута останешься. Давай живо следы заметать. По миллиметру отсюда выдвигаемся, не дыша, каждую соринку, каждую молекулу на прежнее место возвращаем… Ты знаешь маму.

Да, Машка знала маму и ее феноменальную наблюдательность, поэтому спорить дальше не посмела…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Даже сбор грибов в лесу можно представить как невинное развлечение. Вот и злосчастная статья, однажды прочитанная Луком, — кажущийся пустяк, но если копнуть поглубже и пошире, если сравнить, если подумать… Что греха таить, недополученный от Феди Медведенко гонорар в три тысячи рублей занимал мысли и воображение Лука гораздо меньше, нежели грядущая поездка в Париж: во-первых, сумма относительно невелика, даже для его полунищенского домашнего бюджета, во-вторых, не пропали эти деньги, всего-то и делов — дождаться Федю из Монголии, стряхнуть с него должок, высказать несколько глубокомысленных замечаний по поводу офисно-крепостной зависимости, должных продемонстрировать осведомленность Лука в специфике некоторых современных реалий, да и забыть навсегда о сварливом старике Тиберьиче из внешней разведки, о странных телепередачах на странные темы, о таинственных терминах… Не тут-то было! Зацепился Антон Салихов за мимолетное упоминание в интервью о «галошниках» — и нет Антона, погиб в ДТП. Совпадение, легко допустить. Передали его интервью в наследство какой-то тетке-журналистке, чтобы к публикации подготовить — вдруг дом у нее сгорел, сама в больнице с инфарктом… или инсультом… Опять не готово к выпуску интервью. Сайпин взялся выпускать в свет этот материал — Лук давно, хотя и шапочно был знаком с Борькой — еле отмазали Борьку от суда и срока за какую-то «боковую» хрень, типа, с наркотой ни с того, ни с сего попался, выгнали из редакции, теперь ему не до интервью. И опять все образовалось по слову Тиберьича: буксует публикация. Тревожно Луку сопоставлять все эти случайности, но очень уж любопытно переговорить с Валеркой насчет… галошников. Он ему просто вякнет о своих домыслах по поводу всего этого клубка, между делом, в обычной гостевой беседе и, глядишь, и поймет что-нибудь из молчания и отговорок старинного друга. У обоих есть чувство локтя при чувстве такта: и тот никаких тайн не выдаст, и Луку польза, Лук умеет понимать Валеркины умолчания и Валерка врубается в Луковы. Тридцать лет знакомства и дружбы — не шутка.

В тот неимоверно далекий июль Лук был счастлив на всех фронтах: ему было всего лишь двадцать три года, он благополучно и в первых кочегарских рядах ушел на дембель (уволился в запас рядовым воином после прохождения двухгодичной срочной службы в войсках Советской армии), он готовился вновь стать студентом третьего курса ЛГУ (для прошедших армию, как правило, все грехи прошлого считаются закрытыми, «служивых» восстанавливают почти «на автомате»), но главное счастье — через неделю у Лука должна быть свадьба! Да, он женится на той, которая его ждала все два года. Он ей ничего не обещал и ни на что не надеялся, а она ничего не просила и не требовала. И дождалась! Но пока еще до свадьбы оставалась целая неделя, поэтому Лук ощущал в себе нечто вроде долга чести — следовало попрощаться с холостой жизнью как следует, чтобы шум, гром, канонада, бубенчики… А тут, вдруг, Петька Чукотка, однополчанин и однопризывник, в Питере объявился — ну как не отметить дембельскую встречу??? Еще был с ними какой-то парень, приятель Петьки, но имя его в Луковой памяти так и не сохранилось. Сначала пили в шашлычной «Машук», потом тормознули частника и переместились далеко, на природу — волею случая это оказался парк Сосновка… Ну… в итоге нажрались изрядно, все трое.

Неумение пить легко уравновесить отказом выпить. Увы, Лук отказывался от выпивки хотя и часто, но не всегда, был он довольно устойчив к алкоголю, но пить не умел, и, забегая в будущее, скажем: так и не научился. Вкус вина водки и пива равно ему не нравился, малое количество алкоголя он не понимал в своих ощущениях, от большого количества пьянел, вдобавок, его обязательно тошнило — и во время пьянки, и наутро, после нее… Мягко говоря, веселья особенного от Бахусовых игрищ Лук не испытывал. Зачем, спрашивается, вообще употреблял? Увы, Лук и тогда, и впоследствии неоднократно задавал себе этот вопрос, но ничего более вразумительного, кроме «чтобы остальных перепить», он так и не придумал. Через несколько лет после описываемых событий, Лук вообще прекратил употребление напитков, содержащих алкоголь, стал трезвенником по убеждению, тихо, мирно, без душераздирающих поводов, без кодировок, подшивок, религиозных обетов… но в тот летний день до этого крутого решения было еще далеко.

Сосновка — хороший парк, очень большой и привольный, множество растущих в нем сосен превращают обычный воздух для дыхания в нечто такое… вкусное и даже целебное. Почва под ногами ровная, чистая, не такая волглая, как, например, в соседнем парке Челюскинцев; хочешь — расстилай газетки прямо на земле, сервируй нехитрым закусоном, присаживайся, если погода позволяет, отдыхай в хорошей компании.

Наотдыхались портвейном до того, что третий сотрапезник, вроде бы Витька… или Толик… стал «отключаться», и Петьке втемяшилось на пьяную голову немедленно проводить его до «дому», вернее, до жилища, где они остановились… Но, типа, без Лука… Почему произошло разделение, где именно они расстались, Лук не запомнил, и Петька Чукотка тоже, как выяснилось спустя года четыре, во время случайной встречи, но только факт остался фактом: Лук очутился один посреди Сосновского парка. Время постепенно сдвигалось к вечеру, облака сгустились в низенькие, но пока еще несмелые тучи, из тех, что если и проливаются дождем, то моросящим и бесшумным, от которого даже прятаться нет никакого смысла: увлажнит голову, капнет на плечи — не более того. И хотя дождя все еще не было, но свежесть и преждевременные сумерки в город пасмурное небо, все-таки принесло: Лук торопливым шагом шел через парк, ориентируясь почти наугад по широким дорожкам, вдыхал настоянную на сосновых иглах прохладу и помаленечку трезвел. Рубашку, вот, заправил в джинсы, даже наполовину застегнул, а то до пупа распахнута — некрасиво. Денег по карманам… ни одной бумажки не шуршит, исключительно мелочь, а это значит, что никаких частников и такси, придется искать подходящий трамвайный маршрут, чтобы до Васильевского довез, либо идти пешком… Пешком далеко, но выполнимо. Все хорошо, все пустяки, вот только жажда мучает! И курево кончилось. Трехкопеечную монету можно будет потратить на газированную воду с сиропом… или копейку на воду без сиропа, это если найдется исправный автомат, и если в нем будет вода…

Народу в парке было довольно много, хотя и не густо — размеры Сосновки очень даже позволяли отдыхающим горожанам гулять, не сбиваясь в душные толпы; некоторые из них, подобно Луку и Петьке Чукотке, устраивали себе импровизированные пикники на траве, обязательно с выпивкой, однако до «перестроечной» борьбы с пьянством оставалось еще лет пять и менты на этот счет не свирепствовали… иногда гоняли, конечно, и в ментовки забирали, и в вытрезвители, но так… скорее для отчета. Иногда и «для кормления», и такое случалось, безусловно… тем не менее, в тот июльский долгий и бурный день обошлось почти без милиции.

— Слушай друг! Как брата прошу: выручи рублем, на бутылку не хватает!

Словно колодезным холодом плеснуло в распаренное Луково сердце. Их было пятеро, но дорогу заступил один, примерно ровесник Луку, остальные — один помладше, трое заметно старше, под тридцатник, — продолжали сидеть на скамейке. По виду — все пятеро гнилая гопота, у просящего на предплечье полузатертая «портачка», то есть, неумело вытравленная татуировка, зубы металлические, но не золотые — как есть шакалье. Однако просят вежливо, и нет резону залупаться с ними на ровном месте.

Лук сокрушенно помотал головой, даже хлопнул для убедительности руками по карманам:

— Нет, братцы. Сам буквально пять минут назад считал — одна мелочь осталась, на трамвай, да на курево.

— А если вместе посчитаем? Ну-ка, попрыгай!

Все было ясно: это похоже на мелкий «шпанский» гоп-стоп. Если Лук попрыгает — значит, сдался, следующим шагом его ошмонают, будут запугивать, куражиться, может быть, дадут пару пинков или тумаков — а потом отпустят невредимым, если только не «прикопаются», не взъярятся на что-нибудь, окрыленные сознанием своего превосходства над перетрусившим прохожим. Помощи ждать неоткуда: в пределах прямой видимости не менее десятка взрослых людей обоего пола, но вряд ли кто-нибудь захочет встревать в разборки пьяных молодых людей хулиганистого вида. И ментов нет — вот ведь когда бы их присутствие не помешало! А мирные обыватели не встрянут — в этом Лук был убежден на все сто процентов. Остаточный хмель сразу выскочил из Луковой головы, у него еще была последняя призрачная надежда «разойтись краями», лишь бы удалось подобрать слова поубедительнее, такие, чтобы и гопников не озверить, но и чтобы чувство собственного достоинства не это… не уронить. Как назло ничего толкового на ум не приходило, язык не желал ворочаться, а медлить нельзя… Лук хотел было сказать нечто вроде: «парни, да в натуре нет ничего, кроме «железа» на курево и проезд», но вместо этого въехал кулаком в рыло «трясущему». Попал в сопатку и тот вскрикнул коротким матерным ругательством, одновременно с Луковым ответом:

— Н-на, п-падла! Сам прыгай!

Удар получился торопливым и не очень сильным, чувак легко устоял на ногах, тем не менее кровь из носу брызнула… Лук ударил еще раз, с левой, куда-то в ухо, отдачей его шатнуло к скамейке, где сидели остальные гопники, и Лук, одухотворенный боевой, внезапно вспыхнувшей в нем яростью, пнул каблуком прямо в голову одного из сидящих. И, вроде бы, хорошо попал… но сам еще больше утерял равновесие… Вдохновение, порыв, бешенство берсерка — все это, конечно, эффектно, ярко, да только результативностью напоминает неожиданный взрыв хлопушки с конфетти: гром, треск, буря эмоций — глядь, а все живы, все смеются.

Кое-какой опыт уличных боев у Лука наличествовал, и упрямства в драке ему было не занимать, но, чтобы противостоять превосходящим силам противника, ему на тот день не доставало многого и весьма существенного: трезвости, массы тела, хорошего поставленного удара, хотя бы какого-нибудь одного, «ручного» или «ножного», с помощью которого он бы мог постепенно, одного за другим, выводить противников из строя. Но, самое главное, Луку не хватило умения выстраивать тактику боя: можно было бы подхватить с земли дрын или булыжник, или просто попытаться убежать, можно было отскочить к дереву или еще куда, чтобы сзади не напали, можно было бы кричать дурным голосом «караул, грабят, убили, человека убили!»… Ничего это Лук не сделал и почти сразу же пропустил удар в голову — скорее всего, ударили утяжеленной пряжкой ремня…

Потом Лук упал, потом вскочил… и опять отмахивался, и опять упал. Его били, руками и ногами, а он ругался грязно и пытался отвечать ударами… без особого уже толка…

Вроде бы Лук не терял сознания, но и соображал уже не слишком: память сохранила происходящее кусками… Вот кто-то бьет ногой в лицо, вот он, в положении лежа, кого-то лягнул ногой… «Ой, да что же вы делаете, сволочи!» — Это тетки кричат… или бабки…

И вдруг полегче стало! Драка продолжается, но кто-то бьется на Луковой стороне… и хорошо бьется, судя по крикам… Сейчас Лук встанет и поможет своему нежданному спасителю… Сейчас он… и пощады никому не будет… В лицо плеснуло чем-то холодным, щиплющим…

— Э… дружище… ты как?

Лук открыл глаза, растаращил их пошире — один глаз почти ничего не видит, о ужас! Нет, видит, просто залило чем-то розовым… это кровью глаз залило, но он им видит… А сам он лежит… на спине, на земле.

— У… у-о… ой!.. Вроде… нормально. Помоги встать… пожалуйста.

Лук ухватился за протянутую руку и поднялся на ноги. Голова кружится, его поташнивает, колени дрожат. Парень, который вступился за него и подал руку, был очень молод, лет на пять младше Лука, но заметно выше ростом и крепенький такой, плечистый, не ладонь у него, а ладонища… стало быть, и кулак…

— О, спасибо, братишка! Вы… ты меня это… чем… ну, вода?..

— Нарзаном из бутылки, чтобы смыть кровь. Это чистая вода, не волнуйся.

— Осталась еще?.. Разреши, я допью… О-о-о, спасибо…

Говорить было трудно, слова получились какими-то липкими, сырыми, шепелявыми, и Лука вновь охватил ужас: глаз-то цел, а зубы!?

Лук с осторожностью взялся шевелить языком по деснам… И зубы, вроде бы, все на месте… Какое счастье. В поллитровой бутылке было «полюстрово», а не «нарзан», все равно в тему, и даже лучше, чем нарзан… только маловато… Голова кружится.

Толпа свидетелей, скопившихся возле скамейки, куда переместился Лук, внезапно притихла и расступилась: менты прибыли. Двое, пешком, видимо, патруль.

— Так, что тут у нас?

Люди загалдели как по команде, рассказывая громко, но вразброд, однако опытные стражи порядка из вороха бестолковых объяснений вылущили для себя главное: инцидент завершен без грабежа, увечий, почти без потерпевших, парень не хулиган, а наоборот, пострадавший от хулиганов… Было бы что серьезное — тогда другое дело, тогда протокол и опрос свидетелей, но сейчас, на исходе пятницы, заниматься всей это писаниной…

— Ну, парень… Что ты, как ты? Будем протокол составлять, или что? Заявление напишешь?

Лук затряс головой и постарался говорить четко, вежливо и грамотно, чтобы менты видели: перед ними трезвый интеллигентный молодой человек.

— Нет, не хочу, оно того не стоит, товарищ сержант! Это какое-то д-дурацкое шпанье, я даже не знаю, чего они ко мне привязались!

О попытке стряхнуть с него деньги Лук рассказывать поостерегся, тогда шанс попасть в отделение резко бы возрос и совершенно неясно — не забудется ли по дороге в отделение, что его привели показания давать, а не в обезьяннике сидеть, ожидая вытрезвительный «луноход»?

— Угу. Ну, а как ты собрался в таком виде по городу идти? Где живешь, далеко?

— На Васильевском, — ляпнул Лук и тут же пожалел, что сказал правду…

— Ё-мое, далеко. И как же ты пойдешь, такой красавец? Что-то от тебя, по-моему, винишком давит? И даже ведь сильно разит!

Плохо дело. Случайные свидетели за ним в ментовку не пойдут, чтобы объяснить, как тут оно все было… а там… вот ведь попал…

— Товарищ сержант, я его провожу. Мы с ним в одном дворе живем, и нам по пути. Сейчас «тачанку» возьмем, и я его доставлю в лучшем виде!

Старший патруля обернулся в сторону заступника, ощупал его наметанным взглядом: трезв, нормален, очень молод, прилично одет…

— Это, что ли, ты за него вступился?

— Я, товарищ сержант. Мимо проходил, смотрю — наших бьют. Что же мне, отворачиваться? Гнусные ребята, пятеро на одного. А как увидели, что не один — сразу разбежались.

Заверещала милицейская рация, и сержант отвлекся, стал отвечать-докладывать. Все это недолгое время Лук молчал, наитие так и подсказало ему: ни слова! — и тогда, может быть, отвяжутся.

Рация умолкла, но сержант возобновлять беседу не стал: козырнул небрежно, отвернулся от места происшествия и оба милиционера молча пошли прочь, «реагировать» на очередной сигнал. Рассеялась и толпа, предоставив молодых людей самим себе.

— Спасибо, брат, выручил, дважды тебе обязан! Но что-то я… не припомню… да и где там во дворе…

— Я соврал насчет соседства. Меня, кстати, Валера зовут.

— Лук. — Лук пожал протянутую ладонь и опять удивился ее твердости и ширине.

— Иначе бы они тебя подмели, это точно. Я что предлагаю: я здесь неподалеку снимаю комнату, это совсем рядом, пешком не более пяти минут. У меня ты умоешься, приведешь себя в порядок, и тогда уже… А иначе не доедешь, не те, так эти заберут.

Лук с детства научился испытывать недоверие ко всем проявлениям доброты и бескорыстия со стороны окружающих, но в данном случае, по здравому размышлению, взять с него нечего, кроме порванной рубахи и обвалянных в пыли джинсов… Сейчас начнется дождь и пыль станет грязью… Пить хочется невмоготу.

— Спасибо. А… это удобно?

— Там еще две семьи, но обе укатили на дачу на выходные.

— Пойдем.

И они пошли. Там Лук не только умылся, но даже принял душ… А в зеркале увидел такое, что сердце екнуло: весь белок правого глаза в крови, а под глазом синяк, верхняя губа распухла, правое ухо тоже. И на боках синяки, и в паху болит… За неделю до… за шесть дней до свадьбы! Рубашка восстановлению не подлежала категорически, поэтому Валерка Меншиков, нечаянный Луков спаситель, одолжил ему одну из своих. Великовата пришлась, да все лучше пополам разорванной. Потом пили чай, была даже какая-то снедь, но Луку в горло кусок не лез, голова кружилась, вроде бы и температура поднялась, так что даже и курить невмоготу. Двое суток после того случая Лук не хотел курить: легкие дым не принимали, а после ничего, отдышался.

Познакомились. Оказывается, Валерка — абитуриент, приехал издалека, с юга России, хочет поступать в ленинградский вуз и теперь волнуется, ждет и учит, через неделю начинаются экзамены. Одним словом, Лук остался там ночевать, благо на антресолях нашелся спальный мешок без чехла, бледный, тощий, в раскатанном виде похожий на затоптанного вурдалака, там же подушка без наволочки, а в комнате еще одно одеяло. Наутро они обменялись координатами, телефонами…

— Ну, Валера, уже трижды ты меня выручил, век этого не забуду!

Лук поклялся отдать рубашку в самое ближайшее время, но… закрутился, запамятовал… как оно часто бывает в суете будней… да тут еще свадебная поездка в Прибалтику… Вновь они встретились только в конце августа, почти случайно: еще бы немного, еще бы день-другой, и все оставленные контакты окончательно бы устарели, потому что и Лук, поженившись, поменял место жительства, и Меншиков, поступив в Политех, доживал в снятой комнате последние дни, терпеливо оформляя одну за другой многочисленные справки для заселения в студенческую общагу. Тем не менее, Лук нашел телефонный номер, позвонил и успел.

Встретились, обрадовались друг другу, Лук рассказал о своей свадьбе, Валерка Меншиков об успешных экзаменах — все пятерки, плюс средний балл, тоже пять, без медали, правда. Казалось бы — всё, о чем еще говорить малознакомым людям? Вернул рубашку, попили пивка (по одной бутылочке «жигулевского»), похлопали друг друга по плечам, да и разбежались навсегда! Ан нет! Разбежались и вскоре опять пересеклись по пустячному поводу, раз и другой, и третий… Подружились, несмотря на разницу в возрасте, в семейном положении, в образовании… нашлись и общие увлечения: не во всем, конечно же, но во многом их сблизил интерес к теоретической физике. Валерка профессионально ее изучал, сначала в физико-математической школе, потом в институте, на кафедре квантовой электроники, а Лук — так… Лук, по его собственному выражению, с самого раннего детства приобрел болезненное пристрастие к специальной теории относительности и двум ее постулатам, а когда подрос, стал регулярно испытывать по этому поводу дополнительные мелкие, но досадные мучения: профессиональные физики не желали терять время на дурацкие диспуты с неучем, не получившим профильного образования! Лук очень быстро начинал бесить образованных собеседников своими рассуждениями о том, в чем он был, по их единодушному мнению, ни уха, ни рыла; в свою очередь, все остальные земляне, которые жили поодаль от науки физики, но при этом готовы были обсуждать волнующие темы релятивистских эффектов, необычайно бесили Лука.

Особенно Лук возненавидел теорию «черных дыр» Стивена Хокинга, обретшую невиданную популярность в средствах массовой информации, и готов был громить ее при каждом удобном случае, письменно и вслух, даже если рядом не было верного друга-спорщика, Валерки Меншикова, а уж когда они вдвоем зацеплялись за волнующую тему — спасайся кто может!.. Луку было свойственно заводиться мгновенно, он с пол-оборота начинал орать, язвить, в общем — излучать агрессию, а вот Валерка плохо поддавался на крики, очень редко выходил из себя в спорах и никогда не обвинял Лука в невежестве… Укорял, конечно же, не без этого, но старался объяснить доступными словами то, что понимал сам и обязательно пытался вникнуть в смысл и суть косноязычных, с точки зрения физики, Луковых речений. Для обоих закадычных друзей, Лука и Валерки, только «женская тема» способна была составить конкуренцию физико-теоретической, да и то не всегда… хотя, почти всегда.

Шли годы. Лук перевалил за тридцатник и, верный некогда произнесенному студенческому зароку, начисто перестал употреблять алкоголь. Тем временем, постепенно слабел, и, наконец, испустил дух Союз Советских Социалистических республик. Лук очень переживал по этому поводу, Валерка Меншиков тоже, хотя, для холостяка и бессребреника Валерки, главным смыслом жизни было одно: чтобы в лабораторию «номерного ящика», где он окопался младшим научным сотрудником сразу же после окончания Политеха, исправно подавали электроэнергию… ну, и воду, чтобы на месте можно было бы чайничек вскипятить, не отвлекаясь на глупые времязатратные обеды. И пусть хотя бы простенькие тренажерчики будут, чтобы мышцы в форме сохранять. Одержимость одержимостью, однако, лопухом Валерка не был: кандидатскую защитил в двадцать пять лет, походя, как говорится, под рукоплескания оппонентов. А через пять лет — докторскую, и тоже запросто. В свободное же от работы и спорта время очень любил общаться с бесшабашным Луком и его окружением, преимущественно женским.

Несколько раз доводилось им, словно бы в память о первом знакомстве, «на пару» попадать в уличные, хулиганские и полубандитские драки, бок о бок биться. Луку весьма это нравилось, потому что если «в метле» участвовал Валера Меншиков — победа всегда была на их стороне, очень уж он был силен и бесстрашен, и очень многое умел.

— Откуда в тебе это, Валерка? Где приемчиков набрался, когда успел?

— Дык… самоучкой овладел — как ты физикой.

— Врешь ты все. А меня научишь?

— Да ради бога. Но ты же лентяй, в то время как навыки надобно качать ежедневно, постоянно, скучными спортивными упражнениями. И горячишься много, и задираешься первый.

В свою очередь, Валерка, изначально простодушный, прямой, где-то даже наивный, тоже кое-чему научился у хитроумного и много повидавшего Лука, а однажды тот, вопреки своему общеизвестному разгильдяйству, сумел очень дельно подсказать и, через одну пылкую знакомую из горсовета, реально помочь молодому специалисту Меншикову, ночному сторожу по совместительству, получить служебную жилплощадь…

Самого Лука личная жизнь трясла, швыряла и пробовала на прочность с самых разных сторон, пока, наконец, он не ощутил в себе ПРИЗВАНИЯ, точнее — неутолимой тяги сочинять художественные произведения, в стихах и в прозе, самые разные, от коротких трехстиший, до грандиозных романов-эпопей. Волею судьбы, у Лука, в дополнение к графоманской зависимости, обнаружился немалый литературный талант: почти всё им написанное находило сбыт, издательства, а иногда и журналы, исправно печатали в бумаге и даже платили за это какие-то гроши, которые он именовал гордыми, звонкими словами: «гонорары и ройялти (потиражные отчисления)». Впрочем, богаче от всего этого изобилия книгоиздательских терминов он не стал, ибо никогда, ни одним произведением, не мог попасть «в формат», «в серию», а, значит, и в большие тиражи.

Богемный образ жизни, или, если точнее, полубогемный для непьющего Лука, накладывает на своих адептов непреложные обязательства: коли ты художник, творческая личность, то изволь игнорировать служебную карьеру, семейный достаток, распорядок рабочего дня, солидность внешнего облика, трудовую книжку, вечерний телевизор… — Ну, а как иначе История отличит тебя от смиренного обывателя, не по результатам же содеянного??? Трезвый образ жизни Лук частично компенсировал презрением не только к буржуазным, но и к революционным, а также крестьянским, люмпенским, либеральным и пролетарским ценностям, кроме того, он весьма увлекался женщинами.

Когда-то, на самой заре постсоветского капитализма, в Лука, в его стихи, влюбилась Маринка Рындина, сногсшибательная красотка, начинающая поэтесса и первокурсница юридического факультета ЛГУ! Ростом она была на пару сантиметров выше Лука, но его это ничуть не смущало, как и шестнадцатилетняя разница в возрасте, все знали, что он неравнодушен к высоченным девицам, лишь бы они были пропорционально сложены, хороши на лицо… ну, и умны по возможности. С глупыми-то общение становится в тягость после первой же «палки»… У Маринки Рындиной интеллект и все остальное прочее были на весьма высоком уровне, поэтому Лук, конечно же, не удержался и «показался с нею в свете», а однажды познакомил ее и с Валеркой. К тому времени Лук с Маринкой стали «близки», и Лука это отнюдь не тяготило. Хотя и не волновало особо, ибо однажды разбитое вдребезги Луково сердце навеки освободилось от любви. Все шло хорошо и ненапряжно, примерно с месяц, да только с некоторых пор Маринка стала прибегать на свидания… не так резво, что ли… И к близости уже не рвалась… И все чаще отговаривалась от встреч… и в глаза старалась не смотреть, и свеженаписанное Луком не торопилась обсуждать…

И вот, в один из осенних вечеров пришел к нему в гости Валерка, притащил с собою здоровенное кольцо полукопченой колбасы, две булки хлеба, коробку конфет «Чернослив в шоколаде», пачку черного чая «со слониками», наперед зная, что у Лука в доме шаром кати. Предупрежденный телефонным звонком, Лук смирно сидел у окна, ждал гостя, размышляя о Вечном и наблюдая ненавистный дождь, не прекращающийся вот уже третьи сутки. Трамвайные пути по Гаванской улице обладали не меньшим упорством: не желали ни размокать, ни ржаветь… Лук тоже упрямый, особенно когда дело касается бытовых обязанностей, но сегодня ему предстоит, согласно подступившей очереди, мыть «места общего пользования» в коммунальной квартире, и это удовольствие, увы, не отложить, ибо далее некуда… Разве что до завтрашнего утра, соседи не окрысятся, если он рано утром успеет. А сейчас у него гость — что, при гостях он будет, что ли, тряпками брязгаться?

Попили, поели, тут Валерка и скажи:

— Мы теперь с Маринкой.

Лук поначалу и не врубился в эти слова. Нет, конечно же, он среагировал на «Маринку», но еще без должного осмысления.

— Чего? С какой Ма… Как ты сказал?..

— Мы теперь с Мариной Рындиной, вместе мы, она и я, — повторил Валерка. Басок его был по-обычному нетороплив и спокоен, но покраснел он до самых ушей. — Пожениться надумали.

— Понятно, — пробормотал Лук и, в свою очередь, покраснел не хуже Меншикова. Мама дорогая!.. О, чёрт! Как же им с Валеркой теперь быть… дурацкая ситуация… не поздравлять же… — Э-э-это… Понятно, да. О, ч-чёрт! Врасплох вы меня, что называется!..

Лук, не зная, что еще такого уместного сказать, взялся допивать остывший чай и поперхнулся. Пока откашливался — думал об одном: как он будет оборачиваться и смотреть в глаза Валерке Меншикову, которому он неоднократно «под большим секретом» хвастался, как он ее… как она у него… прямо в скверике… как они… с нею… Если бы Мэн просто девчонку у него отбил, тогда пустяки, дело житейское, так ведь жениться на ней собрался! Но деваться некуда, что толку трусить: процесс выяснения отношений пошел.

— Валерка!.. Слушай, Валерка, я… Ей-богу!..

— Погоди! — Меншиков рявкнул, чтобы пресечь растерянные Луковы бормотания, и это подействовало, тот взял себя в руки, замолк, честно приготовился слушать. — Лук! Ты — мне друг, а я тебе. Ты мне всегда был как старший брат, и я всегда ценил твою дружбу, твои советы, и всегда тебя уважал и уважаю. Надеюсь, что и ты меня… ну… тоже…

Лук горячо закивал в ответ, поджатые губы побелели. Валерка достал платок из кармана, вытер пот со лба… Промокнул затылок и бычью шею.

— И вот что я… гм… мы с Маринкой подумали. Она в курсе, что я здесь, и что я с тобой эту тему растираю, она меня дома ждет. Короче говоря: что было, то было и быльем поросло. Настолько поросло, что его как бы и нет, и отныне уже не будет. И других разговоров на эту тему тоже никогда, ни единого разу не будет. Ты мне друг, и ты должен понять все сказанное и не сказанное. Так?

— Валерка…

— Я спросил, кажется?

— Так.

— Остальное лишнее.

Друзья одновременно встали с раздолбанных табуреток, протянули друг другу руки и хлопнули ладонью в ладонь. Рукопожатие переросло в объятия, оба мысленно поклялись, каждый в своём, но каждый из них расслышал и безоговорочно поверил в безмолвную клятву друга:

— Если что — убью.

— Никогда больше!

На следующий год в июле, в семье Меншиковых родился сын, его назвали Тимофеем. А еще через четыре года и месяц сразу двойня: мальчик и девочка, Лёня и Маша.

* * *

— Алло? Могу я услышать великого, ослепительного, гениального писателя Земли Русской, господина Лука?

— Привет, Марина. Не такой уж я и ослепительный. Как жизнь, как дела?

— Значит, остальное перечислено без искажений. Все замечательно, жизнь хороша. Лёник говорил, что ты собираешься почтить нас визитом?

— То есть, в любое время дня и ночи, по мере вашей готовности.

— Валера готов к твоему набегу и сегодня, и завтра, и послезавтра. Но завтра он специально вернется домой пораньше, где-нибудь уже к половине седьмого…

— Тогда лучше завтра. И в семь ровно я у вас. Или попозже?

— В семь? Очень хорошо, мы тебе всегда рады. Как твой Париж, удачно съездил?

— О, белль Франс! Более чем. Париж настолько прекрасен, что… Давай, я завтра расскажу, заодно и подарки народу занесу.

— С нетерпением ждем. Чао?

— Арривидерчи.

* * *

— Чудаки украшают мир, да и война без них не война, а тупая потасовка. Так что владейте и не рычите.

— Оно и видно по тебе! Ну тронулся человек среди книг!

Луку приятно бывать гостях у Меншиковых! Парижские подарки, он, верный своему нетерпеливому нраву, роздал едва ли не с порога: Лёну — его давнюю мечту: черные «рэперские» очки со шторками, своей главной любимице Маше — запахи: настоящий Дживанши в розовом пятидесятиграммовом флакончике. Тимы дома не было, и Лук горестно вздохнул, потому что как раз для старшего сына Меншиковых он приготовил сногсшибательный подарок (совершенно случайно повезло, нарвался возле площади Трокадеро на рекламную «акцию» распродажи): ультрамодный среди питерской молодежи лорнет с телескопической никелированной рукояткой, с подлинной цейссовской оптикой четырехкратного увеличения… Что такое лорнет двадцать первого века? — Это своего рода «винтажный» минибинокль, почти по типу театрального, но практически столь же плоский, как и очки, маломощный, конечно же, а все-таки — реальная штучка, не только модная, но и небесполезная. Увидеть, например, далекую надпись, или номер трамвая, отличить на расстоянии знакомое лицо от незнакомого, или дать понять девушке, что она тебе интересна… Шустрые китайские производители тотчас, вслед за вспыхнувшей эпидемией лорнетомании, наладили выпуск устройств, по виду очень похожих на настоящие, вот только настроить их, чтобы использовать по прямому назначению, было весьма проблематично…

— Нет, Лук, ты уже совсем… со своими подарками! Один этот лорнет — целое состояние, а ты еще и…

— Марина, успокойся, никакое оно не состояние, там была скидка в девяносто процентов, я даже чуть было себе еще один не прикупил, но потом усовестился: в петиметры мне уже не по возрасту. А это тебе.

Марина осторожно раскрыла перевязанный розовыми ленточками пакет и вынула оттуда нечто вроде колокольчика, выточенного из черного дерева, явно старинного, макушкою этот колокольчик крепился к длинному штырю, заостренному на конце, а вместо языка у колокольца был такой же черный деревянный шарик на полуметровом шелковом шнурочке, с вырезанным по центру шара круглым отверстием.

— Как интересно! Это… кендама? Такая странная… Спасибо тебе преогромное!

— Какая еще кендама? — понарошку обиделся Лук, — это самое что ни на есть настоящее бильбоке! Девятнадцатый век! Эксклюзив! Вся барахолка, затаив дыхание, смотрела, как я торговался на ломаном русском языке за эту бесценную реликвию! Бились насмерть у каждого евро, отступая шаг за шагом, поочередно! Впрочем, их понадобилось не много, этих евро. И слово-то, какое отвратительное: кендама! Всё в гнусных аптечных ассоциациях!..

— Но это действительно реликвия! А… почему ты торговался на ломаном русском? И что это была за барахолка? Блошиный рынок? Валера, нет, но ты глянь, какая прелесть! В моем клубе весь девичник поумирает от зависти! У нас ближайшее заседание в среду, ну, я им всем… так почему на ломаном русском, Лук?.. Господи, какое чудо! Ой, у меня получилось! — Марина Леонидовна Меншикова ухватилась за колокольчик, рывком поддернула шарик и ловко поймала его отверстие на конец штыря.

— Да, обычный блошиный рынок, каких несколько в Париже. Этот — возле моего любимого парка Монсо. На ломаном русском — чтобы они лучше понимали.

— Прости, пожалуйста… не уловила?

Лук терпеливо пояснил:

— То была неудавшаяся шутка, насчет ломаного русского, и сейчас уже нет смысла ее расшифровывать. На самом деле, продавец был из наших, белоэмигрантский потомок, мы оба говорили по-русски почти без акцента. Валера! Это тебе.

Лук достал из кармана маленький кулек из газеты, схваченной степплером, и протянул его главе семьи. Тот предварительно ощупал кулечек толстыми, но чуткими пальцами…

— Конь?

— Верно! Там же и купил, где бильбоке, только у другого чувака.

Меншиков-старший ловко сдернул с подарка самопальную газетную обертку и поставил на ладонь фигурку шахматного коня, более похожего на маленького горбатого дракона.

— Ух, ты, настоящая слоновая кость! Спасибо! Мне как раз белых не хватало, в последнее время все сплошь черные идут! О, даже авторское клеймо стоит! Класс! — Меншиков осторожно ткнул кулачищем в плечо друга и обернулся к жене.

— Рина, ты нас кормить думаешь, или как?

— Думаю. В преддверии Лукова прихода и ваших с ним разговоров, мы с молодежью, покорные твоей всесокрушающей воле, уже пообедали, и я, согласно твоему же венценосному повелению, накрою сегодня на кухне, вам двоим, стремительно, лишь только услышу из твоих обворожительных уст недвусмысленный приказ. А тебя, Лук, если, конечно, захочешь, ждут суточные щи, я их специально приберегла, как для настоящего ценителя.

— С мясом?

— Разумеется. И со сметаной, сметана, правда, свежая.

— Хочу!

— Накрывай, Мариша. Погоди, Лук, я только рысака в стойло заведу. Слушай, а ведь у меня, пожалуй, нет аналогов этому горбунку! — Меншиков пошел отпирать шкаф — пополнять коллекцию шахматных коней, которую он собирал еще со школы, а Лук лениво развалился (Луку единственному из всех гостей это позволялось) в хозяйском кресле. Валерка человек основательный, ему понадобится для размещения и каталогизации нового экспоната не менее десяти минут, а в ногах правды нет.

Тем временем Машка бережно опрыскала себя французской водой и выдвинулась в самый центр родительской комнаты, под люстру, в самое освещенное место. Была Машка облачена в черную майку с длинными рукавами, на ногах черные лосины и узкие тапочки бордовой кожи, иначе говоря, одета «в парадное домашнее», — это когда в доме гости, но гости «свои», с которыми семья «накоротке», доверительно и без церемоний. А Лён предпочел покинуть общество: ушел в свою комнату, «по делам»… наверняка, чтобы очки примерять во всех ракурсах!

— Дядя Лук! Папа! Мама! Мамик!

Взрослые отреагировали на Машкины крики почти одновременно, Лук и мама вслух, а папа молча обернулся.

— Что, Маня, в аиста играешь?

— Да, солнышко? Излагай быстрее, у меня там плита!

Машка, тем временем, подняла вверх, к люстре, правую руку, а левой ладонью ухватилась перед собою за лодыжку левой ноги, согнутой в колене, и, неуверенно вытянувшись, насколько позволял ее скромный рост, застыла в малоудобной позе.

— Я танцующая Дживанши! Мам, правда, ведь я похожа на Келси фон Мук? Плохо только, что, я не на каблуках…

Мама благожелательно кивнула.

— Есть что-то общее. Но больше, все-таки, на Одри Хёпберн.

— Ва-а-ау! А чем!?

— Одри тоже темненькая и росточком невелика.

Машка выпустила из пальцев лодыжку, встала на обе пятки и разочарованно застонала. Однако темперамент и природная жизнерадостность не позволили ей долго страдать.

— Все равно! Дядя Лук, вы гений! Аромат просто божественный! Я завтра приду в школу, никому ни слова заранее, но упаковочку, естественно, с собой! А сама, сяду, такая, нарочно возле Волощук, словно бы и знать ничего не знаю… — Машка оборвала себя на полуслове и замерла с прижмуренными глазами, вся в мечтах о завтрашнем дне. В гостиную опять вошла мама.

— Как говорит наш несравненный Лук: «Истинный самурай с одинаковым проворством владеет кисточкой для письма и палочками для еды». Прошу воинов к столу! Валера, может быть, все-таки…

— Нет, на кухне. И ты с нами посиди, если, конечно, у Лука нет нужды хранить какую-нибудь тайну…

— Никаких секретов! Есть что рассказать, но не от кого прятать. На кухне лучше: добавка ближе!

— Вот и отлично. Тогда, Рина, до чая ты уж с нами, а потом мы одни потреплемся, в гостиной, в креслах. Или на кухне, это не принципиально. Да, кстати, Лук, ты ведь в курсе, что младший наш в лотерею недавно выиграл?

— Из первых рук. Уже потратили?

— Нет еще. Но, давай по порядку, ты ведь — гость, стало быть, сначала твои новости, потом наши.

* * *

— Началось с ерунды, чуть ли не как водевиль. На Пятом канале, ныне утратившем в названии свою питерскую принадлежность, прошла однажды довольно странная передача: «Мафия под контролем КГБ».

В этой передаче сотрудник внешней разведки, полковник в отставке, Лев Сергеевич Колесов, много лет работавший в Италии под прикрытием журналиста-международника из «Известий», рассказывал о своих «профессиональных» контактах с итальянскими деятелями Ватикана и уголовного подполья. В ту пору против Итальянской Республики назревал, по утверждению Льва Сергеевича, заговор и государственный переворот, подготавливаемый ультраправыми силами. Согласно замыслам заговорщиков, некий военный, некий полковник, из летчиков, как бы сочувствующий левым идеалам, должен был приблизиться к Альдо Моро и застрелить его. Покушение будет сигналом к ультраправому перевороту и последующим репрессиям против «красных», коих в Италии тех времен было как собак нерезаных. Информацию эту Лев Колесов получил от влиятельнейшего сицило-американского мафиози Никола Джентиле (в «контакт» с которым он вошел с санкции чуть ли не самого Семичастного), не вдруг, но постепенно, с помощью профессиональных навыков и дорогостоящих подарков. В итоге заговор был раскрыт, республика спасена, однако, итальянские власти, да и сам Альдо Моро, послушные нажиму американцев, положили все это дело под сукно и даже никого толком не наказали. Таково, вкратце, содержание этой передачи.

Но вся фишка в том, что сей Никола Джентиле ни в какой мафии уже не состоял и никаким авторитетом ни у кого не пользовался. Он был никто, бутлеггер в отставке, без «уважения» и связей, пустомеля, которого американцы выпотрошили и выдрессировали на полное послушание еще до войны. Да у Людмилы Зыкиной было больше возможностей участвовать в подпольных сицилийских делах и сходняках, чем у несчастной штатовской марионетки Никола Джентиле! В те годы, по всей Сицилии и в ее столице, в Палермо, шли жуткие войны между новыми и старыми кланами сицилийских «людей чести», но и тогда никто из них даже голову бы не повернул в сторону какого-то там занюханного прыща с американским клеймом на жопе… извини, Марина… не говоря уж о том, чтобы пальнуть в него или прислушаться всерьез к его бормотанию. А это означало в свою очередь, что информация о готовящемся заговоре, «слитая» Колесову через Джентиле, принадлежала американцам и была выдумана ими. Липа, «деза», подстава! И «слита» она была целенаправленно. То есть, на самом деле, американцы, при помощи необычайно простой и изящной операции, вскрыли все цепочки влияний КГБ в Италии! Информация ведь выглядела очень горячей, надо было что-то срочно предпринимать, пока не случилось «покушение» и «правый переворот»! Ну, и родное советское правительство пустило в ход все, что могло: прикормленные люди и проплаченные СМИ подняли вой, стали подавать запросы, задавать вопросы, бить в набат. Вот они, родненькие — журналисты, политики, священники, — все из псарни КГБ, все на виду, изучай, переписывай не спеша, заноси в каталоги, как ты своих «коней». Почти полностью, под корень была выкорчевана или взята под наблюдение вся агентура КГБ в Италии!

Что и говорить — насосались наши сраму досыта. Но — жизнь продолжается: передохнули, отплюнулись, ополоснулись — и вновь за работу. Несчастного Льва Колесова советская разведка оставила «белым резидентом», подставной фигурой, а сама взялась возводить «с нуля» новую сеть. Практически на пепелище. (Говорят, ГРУ им слегка помогло, поделилось по-братски возможностями… а может, вранье, что помогло и делилось… — Прим. авт.)

Но одна «тихая» тема, к которой Льва Колесова не подпускали, все-таки осталась жить почти нетронутая: наши нелегалы продолжали налаживать контакты с сицилийскими преступными группировками, с тем, чтобы уметь задействовать, за деньги или втемную, их каналы по переброске людей, денег, информации… тех или иных предметов…

Один из таких ухарей был некий Тушин Вадим Тиберьевич, ныне также отставной полковник из службы внешней разведки, боевой такой старикан, который вдруг согласился дать интервью «Открытому Городу». Интервью-то он дал, но потом стал возражать против «безкупюрной» публикации. Причем, все свои откровения о сицилийских делах, о том, что он думает по поводу нынешней власти и первых лиц государства, он не отрицал и готов был к опубликованию…

— А он плохо, небось, думает?

— Плохо, в основном — матерно. Так вот, чтобы весь этот «смак» остался и прозвучал в эфире — Тиберьич совершенно не против, но его напрягло, и очень сильно, упоминание о неких «калошниках»…

— Кто упоминал?

— Да в том-то и дело, Валера, что он сам брякнул, похоже, ненароком, буквально одним словом. И немедленно пожалел о сказанном.

— Понятно. А о своем «боевом» комитетовском прошлом Тиберьич что-нибудь любопытное рассказывал?

— Угу, и довольно занятно. Дескать, наш «черный» резидент в Италии был замаскирован под «дауна», то есть под человека, больного «синдромом Дауна»… Угу, вот и мне тоже показалось смешно, а все-таки оригинально! Про одиозного Виктора Луи рассказывал, про то, как видел с близкого расстояния вождей так называемой «мафии»… В этом, кстати, я ему верю, старикан явно «в теме». Но еще одна фишка в том, что он тоже целенаправленно и напропалую врал, как и Лев Колесов, его соратник и собутыльник. Колесов умер пару лет назад, Тиберьич пока жив, но оба до упора «несли службу». И несут. Смысл их вранья остался не совсем понятен мне, потому что были там, в их рассказах, разнобой и нестыковки, о которых ни Бортников, ни Путин мне не докладывали. Основной смысл вранья — хотя я и не вполне уверен — затушевать сам факт провала нашей агентуры в Италии шестидесятых. Но не перед зрителем, а перед зарубежными коллегами. Дескать: не сомневайтесь в нас, господа цээру, мы так ни о чем и не догадываемся, по-прежнему лопухи! Но это на поверхности, а что внутри — хрен его разберет.

— Это уж очень тонко, Лук, так не бывает в жизни, только в фильмах.

— Да??? В фильмах? Я полез на сайт Пятого канала, чтобы найти в архивах передачу и еще разок ее глянуть. Нету там такой передачи. Упоминание о ней есть, что она была такого-то ноября, а самой ее нет. В то время как все остальные записи в архиве имеются в свободном доступе! И пути к этому анонсу нет. Если бы вовремя не подсуетился с этой ссылкой — это я Тиберьича по Сети отслеживал — то мне бы просто не найти в архивах сайта простейшего доказательства, что передача там была. Разве что случайно, как обезьяна, выстучал бы в браузерном окошечке нужную ссылку. Вот она, у меня на всех листках на всякий случай записана: аштитипи, двоеточие, два прямых слеша, точка, цифра пять с дефисом… ну и так далее… Вот так вот (Лук, видимо, оговорился, пропустив обязательное тройное даблъю, подлинный адрес его ссылки таков: http://www.5-tv.ru/programs/broadcast/504142/?comment#add). И еще. Один раз Тиберьич напутал в наименовании местности, где произошло вооруженное нападение бандитов на коммунистов, а другой раз сообщил в микрофон интервьюеру, хотя и не явно, что, де, живет он на Васильевском, на Голодае, в то время как на самом деле его место жительство где-то здесь, у вас, на Петроградке.

— Так, и что тебя смущает, не вполне понятно мне?

— Сам не постиг. Какие-то магнитуды пошли в этих сферах, в которые я зачем-то вслепую влез. Опять же, с Тиберьичем разругался, он мне всякие проклятья шлет… но так… без конкретики, к делу не пришьешь… сам тоже чего-то боится… но не ФСБ, как мне кажется. И я почему-то дергаюсь на ровном месте. Наверное, это у меня от долгого перерыва в гонорарах и публикациях: нервы шалят, карман каши просит. Извини за сумбур, Валера, всё сам понимаю, весь этот абсурд вижу, критическое восприятие действительности сохранил… но, тем не менее… как-то оглядываться по жизни стал… Думал, Париж излечит — так нет: отвлекся на неделю, вернулся — нервы опять за свое.

— Ну, ты же у нас всегда отличался паранойяльным мышлением.

— Угу. То-то вдруг тебе Марину захотелось в комнаты отправить, подальше от кухни и наших разговоров.

— Ничего подобного. Просто ей приспичило, во что бы то ни стало, посмотреть в телеящике очередную коллекцию высокой моды. Она у себя в клубе доклады делает и даже в каких-то глянцах публикуется…

— Это понятно, это само собой, это такое совпадение. Был бы Федя в городе, я бы ему все сгрузил — и в сторону, пусть теперь он крайний! Тем более, что статья вышла. Да только его еще месяц ждать. Тебе моя «инфа» пригодится? А, Валера? Насчет…

— Будем надеяться, что нет. Само слово калошники — не криминал, его одного слишком мало, чтобы… Короче говоря, здесь не волнуйся. Но ты прикольные штуки рассказываешь, лично мне интересные. И насчет Парижа я тебе предельно завидую: очень уж вкусно ты его вспоминаешь. Диск с фотографиями где? Уже у Рины? Распечатает — посмотрю, потом обсудим. А теперь пойдем, вернемся в гостиную, там детвора на тебя какие-то капканы расставила, дважды уже сюда заглядывали.

— С удовольствием!

— А я освежусь пока, душ приму.

* * *

Даже безнадежные безответно влюбленные продолжают надеяться, что любят в кредит. А что уж говорить о тех, кто мечтает свести старые счеты с противником, который ничуть не сильнее, но однажды победил?! На дядю Лука точили ножи и зубы дизиготные близнецы, повязанные с ним долгой вендеттой взаимных розыгрышей и задачек, и с каждым годом справляться с ними Луку становилось все труднее, но пока еще он держался молодцом и воевал охотно. Сегодняшнюю идею розыгрыша и легенду под нее выдвинул Лён: якобы у них на «математише» проводили тесты, долженствующие определить уровень детского интеллекта и пространственного воображения.

Открытая поверхность стола, на столе спички. Тестующий выкладывает спичечные узоры, в которых зашифрованы цифры, от нуля до девяти. Испытуемый смотрит на эти узоры и пытается уловить искомую закономерность. На самом деле никаких закономерностей нет и все чуточку проще: Машка раскладывает узоры, отсебятину, разумеется; Лён вроде ассистента и советчика при сестре, папиным карандашом записывает за нею на контрольном листке загаданную цифру, при этом, оттягивает на себя внимание всегда недоверчивого Лука, а мама, тайно привлеченная к операции (для надежности, чтобы комар носу не подточил), и якобы ни к чему не причастная, скромно сидит себе в сторонке и, при помощи пальцев обеих рук, выкладывает на краю стола, так, чтобы Лёну было видно, любую случайную цифру. Вот Машка уложила спички в какой-то цветок… Лён с умным видом рассматривает творение сестры и записывает на листке якобы увиденную им цифру, в данном случае четверку, потому что мама оперлась на край стола четырьмя пальцами.

Лук морщит лоб и пыхтит, молчит.

— Ну, что же вы, дядя Лук? У нас это тест для шестиклассников. Вам, с вашим невероятным интеллектом, подобные задачки на один укус!

— Погоди, Маша, не сбивай. Вот эта спичка так и должна лежать? Или откатилась?

Машка послушно поправляет спичку.

— Угу… Э-э-э… Первый раз может быть «не считово», я тренируюсь… Четыре!

Чего там дядя Лук высмотрел в этой спичке — неизвестно, однако угадал. Вероятность одна десятая, бывает.

— Это вам просто повезло!

— Возможно. Глупец — это мыслитель-неудачник. Я готов, загадывайте.

Машка выложила еще один узор, мама обозначила семерку.

Лук аж покраснел от усилий, но остался в полном замешательстве: закономерность не просматривалась.

— Пятерка! Стоп, нет! Секунду! Дайте мне ручку и листок.

Подали ручку и листок. Лук сопел раздраженно, чертил и зачеркивал, наконец, поднял на близнецов неуверенный взор.

— Цифра семь.

— У-у…

— Гм…

— Хоба! Ну-ка, Лён, дай глянуть? Я угадал!

Машка даже подскочила от возмущения.

— Лёник! А не отошел бы ты от зоркого дяди Лука чуть подальше! И не скрипел бы ты карандашом! Он все видит и слышит за тобой!

— Ага! Самая умная тут нашлась! Карандаш 2 м, он не скрипит. И я сам цифру не вижу, когда пишу, ладонью закрываю! Давай дальше загадывай! И четче спички клади!

Над третьей цифрой Лук вообще почти не думал, едва вгляделся в Машкин рисунок:

— Шесть! — Спички действительно чем-то напоминали римскую шестерку. — Всё! Все три раза я угадал, значит, закономерность разгадана!

Машка и Лён разочарованно загалдели на два голоса, не в силах согласиться с очевидным, мама же улыбалась невозмутимо, однако и у нее улыбка выглядела несколько растерянной.

— Нет, дядя Лук! Первый раз был пробный, вы сами сказали! Давайте еще раз!

Мама положила на край стала два пальца, но сделала это не раньше, чем Машка закончила выкладывать узор. Лук подождал, пока Лён запишет загаданную цифру, и навалился грудью на стол, вглядываясь.

— Вот эти спички так и должны лежать?

— Какие именно, дядя Лук?

— Вот эти вот?

— Да.

— Угу-у-у… Смущает меня сей горбель… А-а! У нас же не только римские, но и арабские в ходу, как я сразу не допер… Двойка!

Тут уже и Лён ошалел не на шутку. Одна десятитысячная вероятности — чтобы слепо угадать несуществующую закономерность! И возразить ведь нечего, дядя Лук угадал, хоть лопни! Но Машка, поверженная, сбитая с ног, все еще не желала сдаваться! «Лён, Лён, надо что-то придумать!»

— А… мало дать верные ответы! Дядя Лук, соизвольте показать алгоритм решения, без него ответ не полон!

Это был мастерский удар, и Машка с благодарностью посмотрела на своего находчивого брата.

— Вот именно! Рассказывайте, дядя Лук, Лён прав! Алгоритм давайте!

Лук вытаращил глумливые глаза, поочередно гипнотизируя обоих, и с готовностью затряс седой гривой.

— Безусловно! Так и надо! Все в Рабкрин, на контрольное взвешивание! Я горжусь вами, мои маленькие друзья по разуму! Давай, Машенция! Выкладывай первый узор, буду показывать пошагово!

Машка ринулась, было, к столу, и Лён похолодел… На самом деле, это Машка похолодела, но Лён совершенно четко знал и понимал, что именно в эту секунду чувствует родная сестра: та ведь уже забыла, как выглядели случайные узоры собственной выделки! Однако нахальства Машке было не занимать, и она попыталась.

— Э-э-э, подруга, ты тут не очень-то! Ты не то кладешь! Я хоть и писатель, но на простейшие интеллектуальные функции все еще горазд!.. Ты мне первый узор выкладывай!

В это время из умывальной возвратился отец.

— Лук, а Лук! Может, хватит измываться над моими родными детьми? И не стыдно тебе — до седых волос ведь дожил! Справился с маленькими! Это «примочку» с «угадыванием» цифр, дети, ваш дядя Лук показывал во всех компаниях еще тридцать лет назад! Мама, спустя лет десять, узнала о ней от меня, Тимка от мамы, а вы от Тимы!

Лён и Машка завопили возмущенно, мама заткнула уши, а Лук хлопнул ладонями по столу и захохотал, необычайно довольный собой!

Веселый вечер продолжился, и в перспективе еще было общее чаепитие с роскошнейшим тортом: папа из «Севера» привез, даже не из соседнего филиала, а нарочно в центральный, на Невский съездил.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ (продолжение)

Вздыхаешь — значит, дышишь. Посеял — жни! При этом будь добр, соблюдай тобою же установленный распорядок дня и жизни. Все как всегда. Вставить в барабан втулку с пружинкой. Ухватить и подать барабан влево, к рамке, чуть дослать вперед. Раньше пальцы чувствовали не то что клацанье, но каждое вздрагивание металла, трущегося о металл, а теперь чёрт его разберет — пальцы ли это трясутся, или ноутбук через столешницу трепет наводит? Сам виноват, что включил с утра без нужды. Интернетзависимость называется. Насадить, поставить на место ось барабана. Патроны. Не стоит лениться, все семь должны быть снаряжены. Есть. Но это сто граммов дополнительного веса… хорошо, пусть девяносто. И шомпол на место. И дверцу барабана закрыть.

Итого — семь выстрелов и почти килограмм под мышкой, это вместе с кожаным ремешком и ленточной «кобурной» петлей.

Вадим Тиберьевич Тушин взвесил наган-самовзвод, поочередно в левой и правой руке, тяжело вздохнул: дожил, называется, офицер, до «светлого» дня, когда восемьсот пятьдесят граммов «железа» в нательной сбруе воспринимается как нешуточная обуза. А так бы он, конечно, взял бы с собой любимую «беретту», или вообще оба ствола… но это добавочные кило двести… зато зарядов у Берты вдвое больше и калибр серьезный… Ай, чему быть, того не миновать: сегодня пусть будет просто наган, излишняя опасливость вредна и смехотворна.

Загремела кофеварка: в самый чик собрал и снарядил «наганчика»! Что значит — навыки, хоть часы по нему сверяй, даром, что восемьдесят четыре стукнуло… Или уже восемьдесят пять? Ох, память, память… Вадим Тиберьевич ладонью обхватил, вынув из деревянной коробки, цилиндрическую двенадцатисантиметровую трубку, едва заметно скошенную в конус, и насадил ее, с легким доворотом, на короткую «послемушечную» часть ствола. Хороший глушитель, советского, еще довоенного образца! И опять его в коробку: не нужен, покамест, глушитель, ибо все равно в патронах сегодня тупые пули, а не острые, потребные для стрельбы с наганным «брамитом».

Три кусочка быстрорастворимого сахара приподняли уровень кофе в чашке по самые края: именно то, что надо — вкуснотищу, бежевую пенку схлебывать.

Старик всем напиткам предпочитал хороший чай, но вместо завтрака привык подхлестывать нервную систему одною чашкой сладкого заварного кофе. После кофе уже, на закуску, все эти капсулы, капли, таблетки и прочие медицинские радости. Потом на работу. Да, тяжко вставать каждое утро, тоскливо думать о предстоящем дне, однако, еще горше вспоминать вчерашнее…

Вызвали его вчера на бюро, якобы с плановым отчетом, не дали в выходной спокойно отдохнуть. А на деле — президиум питерского отделения СОВЕТа собрался, судилище над ним устраивать! Тушин сам был одни из отцов-основателей этого союза ветеранов нелегальной разведки, и по нынешний день — пока еще полноправным его членом. Именно он… да… кажется он полное, ныне принятое, название и предложил: «Союз Ветеранов-оперативников Внешней Разведки России»! СОВЕТ — со штаб-квартирой именно в Ленинграде-Петербурге. Долгие и глупые дебаты шли, еще на стадии возникновения союза, насчет последнего слова в наименовании: дескать, какая такая Россия, когда всегда был СССР, и когда камрады из Литвы, Грузии, Украины, Молдавии тоже хотят и готовы вступить в союз!? Но возобладала именно его, проимперская, точка зрения: Россия сотни лет расширялась, на запад, юг и восток, вбирала в себя национальные окраины и от этого не переставала быть Россией, при чем тут почивший в бозе СССР? Хоть ты армянин, хоть узбек: наш — значит наш, родной брат, такой же, как мы! И нет нужды, что живешь ты в Минске или в Риге, а не в Москве и Петербурге — примем! Отныне ты полноправный член союза, братства, для которого нет национальных, идеологических, языковых и валютных барьеров! Если бы таковой в Белоруссии возник, или в Киргизии — тогда бы еще был предмет для обсуждения, но образовали его ребята из Питера и Москвы, не хочешь — не вступай, повторного приглашения не будет. И далеко не всех желающих берут!

Чем хорош «Совет» — это их союз в просторечии — прятаться от посторонних не надобно, поскольку ни один человек в здравом уме и твердой памяти не будет по собственной воле прислушиваться к происходящему в красном уголке какого-нибудь ДК, заполненном древними старцами с орденскими планками на потертых пиджаках. Медали и планки — осознанная необходимость, без них облик собравшихся все-таки царапает досужий обывательский взор.

И вот собрался вчера этот кагал старперов, да еще в расширенном составе, дескать, заслушать хотим члена президиума товарища Тушина: как он там распорядился своей частью доверенных ему общественных ресурсов и почему допустил утечку сведений в средства массовой информации?

Обстоятельный отчет Тушина почтенное собрание слушало вполуха, им и так было все ясно: злоупотребил, недосмотрел, допустил оплошность, запустил руку в общественный карман… И всегда был конфликтен, упрям, неподконтролен.

— Я еще и еще раз вам всем повторяю: деньги были строго, под отчет в копеечку, израсходованы только на самое необходимое: наружное наблюдение, покупку тех или иных ингредиентов, материальную стимуляцию наших помощников — вот, кстати, все квитанции и разблюдовки, по дням и рублям! Вы тут с ума посходили, что ли? Да, обмолвился, виноват. Но информационный путь от слова «галошники» до смысла и содержания наших планов настолько далек, что… Какая еще статья? Где??? Ах, эта… ничего, ничего, я и без очков все, что надо увижу… Я же сказал: виноват, не сумел предотвратить. Но гляньте, сами разуйте глаза: там нет ничего, кроме слова «галошники», на которое никто внимания не обратит! Само по себе, вне предлагаемого плана по «Повороту», это слово практически безобидно. И того рыцаря щелкого пера… хорошо, пусть писателя… и того якобы писателя мы, я — без хлопот стреножу, если вздумает дальше звенеть и докапываться. Я его засек, вплоть до места жительства и номера мобильного телефона, прослушки веду, мои ребята ведут. Я категорически!.. Прошу занести это в протокол заседания!.. Я категорически настаиваю на продолжении подготовки акции «Поворот»! Пока еще повод созреет, пока этот… захочет приехать на торжества и поруководить «на местах», вся так называемая «просочившаяся информация» полынью зарастет! Никакая служба безопасности ничего ни с чем не соотнесет — ну не нам с вами же это объяснять! И нам без разницы — Путин там приедет, Медведев ли!.. Щёлк — и нету сопляка! И немедленный общественный резонанс, и сдвинулись тектонические плиты прогресса в нашу пользу!.. Что-что? Какая еще война!? Кто ее начнет!? А причем тут американцы? Или причем тут Европа, мусульмане, китайцы, шахиды, хасиды, наркоторговцы, пиарменеджеры? Это наша страна, и мы сами выбираем движение для нее, и мы сугубо для себя стараемся. Хуже-то не будет? Не будет, некуда хуже. Значит, есть куда лучше. Признайтесь просто, что струсили! Вы слабаки и лежебоки! Вам теплый сортир и грошовая пенсия дороже блага России! Вот ты, Хомутов, первый трус и лодырь! Твоя бы воля, так мы до последнего покойника все бы в почетных юбилейных президиумах прозаседали бы, воздух портя, и славя Единую Россию, Справедливую Россию, Элдэпээр!.. Капээрэф!.. За подачки и побрякушки! Сиди где сидишь, придурок старый, а то я тебе этой палкой по башке! Плеваться он вздумал!.. Во вдову свою плюйся, маразматик!.. И ты тоже дешевка и приспособленец!.. Что? Не-е-ет, това… господин! Муравленко, а вот ты как раз не трус, а просто подлец и дурак, каких свет не видывал!.. Ишь, председатель тут на нашу голову! Нет, погодите, дайте мне, наконец, всю правду сказать!..

Не дали. Не то, чтобы Вадим Тиберьевич предвидел подобный итог заседания президиума, но он и не исключал его, поэтому захватил с собою наличку, свою, родную, горбом заработанную: а в ней и «столовые», и «гробовые», и «апгрейдерные», и иные, должные обеспечить достойную старость. Эх… Не последнее, конечно, вытряс, а все-таки… Он боевой офицер и терпеть от выживших из ума идиотов обвинения в лихоимстве, в казнокрадстве — нет, такому не бывать! Вынул Вадим Тиберьевич из правого внутреннего кармана «корешок», сиречь полную, в сто листиков, упаковочку стоевровых банкнот, перехваченную двумя цветными резинками, завернул ее в бумажку с отчетом по расходованию доверенных ему общественных денег (за триста пятьдесят тысяч рублей, выданных ему в начале календарного года под отчет, «на оперативные нужды», он отвечал перед союзом) — шмяк ее на стол перед Сережей Муравленко! «На, сучий потрох, считай, пересчитай и подавись! Тут с большим запасом, чтобы всем вам на слабительное хватило!» А сверху каучуковым штемпельком придавил: нате, возвращаю! Им он, согласно внутрисоюзному статусу, визировал те или иные оперативные решения, за которые был ответственен все эти годы.

И ушел.

Запасец листочков проштемпелеванных он себе оставил на всякий случай, в форматах А-4 и А-5, авось пригодится: вовсе не обязательно посвящать во все эти внутрисоюзные дрязги да интриги своих помощников, добровольных и завербованных, пусть думают, что по-прежнему участвуют в общем деле. Но так оно и есть, по большому-то счету, не для себя ведь он старается, а для страны, для сограждан. Они, там у себя, решили заморозить проект, «до выяснения всех обстоятельств». Иначе говоря — струсили, а он его продолжит самостоятельно. И назовет иначе, незапятнанно… «Поступок» — вот как теперь он будет называться. Но только платить помощникам, поощрять их — отныне придется из собственных денег, что тяжко. Где бы добыть средств? Хорошо бы регулярную дань наложить на какой-нибудь магазинчик, ларек… Но какой из него бандит, либо наоборот, защитник от бандитов — на девятом-то разменянном десятке прожитых лет? Тут, в постсоветской России, теперь своих разбойников хватает: и налетчиков, и защитников, и в кожанках, и в погонах, и в галстуках… Расплодили, понимаешь, мерзавцев.

Вадим Тиберьевич постоял в дверях, послушал трескучую и шелестящую полутишину лестничной клетки, спустя несколько секунд вышел за порог, с ключами наготове. Тихо. Вызвал лифт, теперь он даже вниз на лифте катается, ужас. Верхний замок на два оборота, нижний замок — тоже на два оборота, хотя можно было бы и на все три. Но пусть так, сегодня на два, он четко вспомнит, когда вернется и открывать будет: сегодня на два.

Путь до работы предстоял неблизкий: пешим порядком до станции метро «Чкаловская», одну остановку до станции «Крестовский остров», триста метров по Приморскому парку победы — и там еще по ступенькам подниматься на уровень третьего этажа… Прогулка на метро — это необходимое упражнение, для тонуса, а подъем по ступенькам — неизбежная нагрузка.

Тушину вдруг вспомнилось (это было яркое воспоминание, из тех, что хранятся всю жизнь), как он убегал от мафиозной засады, сквозь запахи гороховых блинчиков и живых морепродуктов, сквозь гвалт и суету начинающейся полицейской облавы на городском рынке «Балларо» в Палермо, а за его плечами трепетали, словно два черные крыла, вероятности дальнейшего развития событий: либо его схватят карабинеры и он получит до тридцати лет, а то и пожизненное, за шпионаж и целый букет сопутствующих шпионажу преступлений, либо его догонят и пристрелят бандиты, предположительно, из шайки некоего дона Паоло, наставника и партнера молодых корлеонских вождей: Лиджо и Реины. Угораздило же советского разведчика-нелегала назначить встречу с людьми дона Тотутччо именно тогда, в то утро, когда корлеонцы приступили к решительным действиям против клана Индзерилло, обладавшего в середине семидесятых самыми надежными и эффективными транспортными каналами (нелегальными, разумеется) между Старым и Новым светом.

Он бежал, прижимая ладонь к джинсовой рубашке в области живота, чтобы не вывалился наружу или не провалился в штаны пистолет, заткнутый за пояс, бежал и впопыхах никак не мог просчитать, что провальнее: выбросить ствол, на котором наверняка оставлены отпечатки пальцев, или продолжать держать ствол при себе, как неопровержимую улику его участия в перестрелке, плюс в убийстве как минимум одного гражданина Итальянской республики. Конечно же, это был в доску нехороший гражданин, который, вдобавок, первый затеял стрельбу с пистолет-пулеметом в руках, но задержанному иностранцу, да еще нелегалу из СССР, от этого будет не легче…

Сколько ему было тогда — хорошо за сорок?.. Вернее будет сказать: под пятьдесят. Легкие горели от безумного нескончаемого бега, сердце колотилось так, что… Оказывается, это была счастливая молодость. Сейчас тоже дыхания не хватает: прошел сто метров быстрым шагом — легкие захлебываются без кислорода, словно ты уже умираешь… но сердце в ответ все равно трепещет вяло-вяло. Ему уже почти все равно, сердцу старому, трепыхаться дальше или замереть навсегда. А вот верная беретта-92 до сих пор как новенькая, она не дряхлеет, в отличие от своего владельца… Сколько трудов стоило переправить ее (Тушин любил этот ствол еще больше, чем наган, и почему-то обозначал его — мысленно, про себя — именем женского рода: Большая Берта) на Родину, тайком от вражеского догляда, тайком от коллег и начальства!.. А патроны? Тоже помучился, пока добрал до полного изобилия, но не потому, что дефицит! Нет, как раз нет: наганных патронов в стране — больше, чем книг Ленина, Сталина, Брежнева и Маркса с Энгельсом, вместе взятых, то же и патроны М9 «под Берту» — весь мир ими забит, ибо «натовский» стандарт. Но — конспирация! Один раз засветишь свой интерес к конкретному боезапасу — заложат по службе, а если и не заложат, все равно кто-то будет иметь на тебя тайный крючочек…

Поэтому Тушин терпеливо и аккуратно добывал бельгийские, «со ступенькой», и отечественные «с конусом», ординарные тупоконечные, и с острым рыльцем, под «брамит», россыпью и коробочками по четырнадцать штук, пока не набрал полный цинк револьверных — это более тысячи зарядов, и для голубушки Берты добыл сорок упаковок М9 по двадцати пистолетных патронов в каждой. К ним пяток «пятнадцатиместных» обойм, свежих, неизношенных. Хватит до конца жизни и чтобы еще в аду отстреливаться как минимум неделю.

Тушин остановился посреди двора, возле памятника композитору Шостаковичу, сунул правую руку под мышку, потрогал рукоятку нагана — все удобно, все хорошо, — вынул из внутреннего кармана кожаной куртки, отечественной, военно-морского образца, носовой платок, не спеша, в два приема, бесшумно высморкался и сунул платок обратно. Ствол сидит как положено. Двор чист от посторонних, вряд ли и сверху с крыш кто подсматривает, не в Голливуде, не бондиана, чай. Да, от старости не увильнуть, приходится приспосабливаться: ноги на ширине плеч, слегка уступом — одна впереди другой на четверть шага, левая рука давит на клюку-трость, упертую в мостовую «тротуарную» плитку (ею, вперемежку серою и цвета мокрого кирпича, с недавних пор, выложен весь двор и это хорошо против грязи да луж), правая свободна. Три точки опоры позволят выхватить ствол, прицелиться более или менее точно, либо, в случае необходимости, стрелять навскидку… Что они для него придумали?..

— Доброго дня, Вадим Тиберич! Далеко ли собрались, в такую-то рань?

Ритуальная беседа, ритуальные вопросы, как будто бы она свои и чужие реплики наизусть не выучила за сто предыдущих диалогов! Все равно — внимание дорого.

— Здравствуй, Гуленька! Где же тут рань — восемь уже. Пока добреду, да пока доеду…

— На работу? Ой, ой!.. Ой, вот ведь что власть-то творит: заслуженному пожилому человеку даже напоследок не отдохнуть! Ужас!

— Так ведь, Гуленька, тут это… Какое мне, в сущности, дело до власти: пока живу, пока дышу — работаю. Встану на якорь — тут мне и кранты. Скучно дома-то сидеть, смерти дожидаться, а так я с людьми, можно сказать, в открытом море. И к пенсии приварок.

— И то верно. Я по двору весь сор подобрала, подмела, да чуть песочком присыпала — не скользко будет, а уж за воротами… Ох, уж это была зима! Ой, зима!

— Да и за воротами почти все растаяло и в люки утекло, авось не поскользнусь. Пойду.

— Счастливого дня, Вадим Тиберич!

Тушин поглядел через дорогу: почти пуст Матвеевский сквер, всех этих собаковладельцев он знает. Вот ведь и осознает, что преждевременно, что лишнее бдить и опасаться на ровном месте, хотя бы сегодня утром, а все равно — старые рефлексы ноют, тревоге спать не дают…

Старик замешкался на выходе из ворот, и тут же в спину ему раздраженно рявкнул клаксон автомобиля. Тушин поспешно отковылял в сторону и только потом уже замахнулся клюкой, словно бы намереваясь стукнуть ею по крыше или капоту. Это был огромный черный джип «Гранд Чероки», безнадежно старомодный и от этого нелепый, словно бы только что вынырнувший из лихих девяностых, древний, но очень ухоженный, можно было бы даже сказать без преувеличения: лощеный, до колес умытый, без единой царапинки, весь в блестящем никеле, с кенгурятником, с противотуманными фарами, и, разумеется, с тонированными стеклами. Джип приостановился и тонированное стекло на «водительской» дверце скользнуло вниз. Оттуда просунулись две хари, одна водительская, а другая, потолще…

— Слушай, пенек! Еще раз вот так махнешь — и я тебе твою палку знаешь, куда воткну? Прямо в жопу!

Оконце закрылось, джип вырулил за пределы двора. Тушин имел ориентировки и на этого толстомордого, и на его шатию-братию: гоблины среднего пошиба, промышляют чем придется, от организации подпольных игровых шалманов и цехов по производству «питьевой медицинской парфюмерии», до грабежей наркоторговцев, в основном цыган и таджиков. Да еще черных риэлтеров трясут на регулярной основе — ведь этим бизнес-уродцам приходится на все стороны кадить: ментам плати, но и местную бандитскую шпану не забывай, иначе не работа. Причина долгой живучести шайки в том, что, во-первых, Слоник, их главный, не лезет в высокие бандитские сферы, довольствуясь самостоятельностью и небольшим кусочком Петроградской стороны, во-вторых, не скупится на прикорм окрестной ментуры, а в третьих — как ни парадоксально — он не рвется сидеть на двух стульях: не пытается выйти ни в депутаты, ни в бизнесмены, то есть, не отрывается от уголовных корней в пользу респектабельности и, тем самым, не подставляет не защищенную уголовной репутацией спину вчерашним корешам-подельникам. Ну, и, в четвертых, он из «правоверных»: с давних пор, еще с тех же девяностых, с юношества, после первой и единственной отсидки, аккуратно и уважительно отстегивает в воровские общаки. Поэтому Виталику Заслонову уже сорок, а он все еще жив и на свободе, весел, сыт и нос в табаке. Все это Вадим Тиберьич давно знал от своих личных помощников и через общие информационные каналы союза ветеранов-оперативников, держал на заметке безо всяких планов… так… вприглядку… на «авось пригодится». А застрелить дурака всегда успеется.

Старик, словно бы не вняв угрозе, опять поднял клюку и бессильно погрозил ею вслед удаляющемуся автомобилю: скорое всего, он ясно виден в зеркальце заднего обзора, так что небольшая порция адреналина в эти свинячьи мозги делу не повредит. Тушин сам до конца не просчитал, зачем ему понадобилось возжигать на ровном месте огонек гангстерского конфликта, просто доверился интуиции, обогащенной долгим опытом оперативной работы.

Направо по Кронверкской улице, до угла с Большой Пушкарской — это без вариантов, а там… Предстояло идти как бы наискосок, до станции метро «Чкаловская», но не по прямой, увы, а «ступеньками», прямоугольными зигзагами, любыми из возможных, альтернатив-то полно. Сегодняшний зигзаг будет простейшим: он идет по Большой Пушкарской, сворачивает на Большую Матвеевскую и далее — всё прямо, по Матвеевской, до пересечения с Чкаловским проспектом, а там повернет налево — и вдоль трамвайных путей, пешочком, пока в метро не уткнется. Итого — километр четыреста метров, а по прямой, по диагонали, если бы таковая была проложена — ровно километр, проверено по компьютерным картам. Магазины, магазины кругом, магазины… И то в них продают, и это, а все равно хороших, надежных магазинов нехватка. Либо дорого, либо дрянью торгуют. При советской власти дефицит товаров, а при нынешней дефицит совести. Да, если «беретту» взять под другой бочок — это было бы тяжеловато для стариковской груди. Ах, да, берет надеть бы надобно, задувает.

Тушин не любил береты, неотъемлемый атрибут коренного питерского стариковства, но в последние годы — по весне и осенью — надевал, выйдя за ворота, покорно заламывал его на правое ухо, ибо этот головной убор типичен: «Как он выглядел? — Старенький такой, сутулый, с палочкой, в берете… обычный такой… росту среднего…»

Зачем ему все это, когда никто разведчика Тушина давно уже не выслеживает, никто за ним не охотится, никто не угрожает?.. С одной стороны — да, незачем, а с другой… Это только поблажку себе дай — мигом в развалину превратишься. Ходишь пешком, чистишь оружие? — вот… и все эти развлечения с незаметностью — точно такая же физкультура, поддержание личности в работоспособном состоянии.

Какого цвета Петербург? Спросите у большинства горожан и тех, кто бывал в этом городе хотя бы однажды, но не просто полюбопытствуйте, а пусть они попытаются определить один доминирующий цвет, описать его единственным словом. Изрядная доля тестируемых просто не сумеет вникнуть в предлагаемые условия, они так и погрязнут во всех этих тугоумных рассуждениях: зимой, дескать, одно, летом иное… в дождь так, а на солнце этак… мостовые одного цвета, а Нева другого… Некоторые из остальных, прежде чем разродиться образом, тоже станут буксовать в болтовне, упоминая синее небо, зеленые насаждения, черного пса, белую ночь, революционные традиции, однако, в итоге, присоединятся к разумному большинству и скажут: «Петербург серый».

А он — бежевый! Если, конечно, речь идет о Санкт-Петербурге в границах так называемого «исторического центра», а не об «исторических новостройках», типа Купчино, Гражданки или Ржевки. Те пока еще — по-прежнему серопупый захолустный Ленинград, хотя и они постепенно, мелкими рывками выпутываются из провинциального прошлого, камешек за камешком преображаются в северную столицу. Ох, и долог предстоит путь!.. Вадим Тиберьевич Тушин терпеть не мог «ленинградских окраин» и самого слова Ленинград, впрочем, как и Петроград, хотя зачат был, родился и вырос уже в Ленинграде, а не в Петербурге и даже не в Петрограде. Партбилет хранил и хранит до сих пор, но отнюдь не потому, что по-ветерански верен коммунистическим идеалам, нет: он в них разочаровался навсегда, еще до первой зарубежной командировки, еще на семинарах и занятиях по марксизму-ленинизму, которые отнимали у будущих разведчиков силы и время на тупое конспектирование и задалбливание наизусть всей этой идеологической мути. Нет и нет, не потому он держит в архиве партбилет, а просто на память, потому что и эта красная никому не нужная книжечка — часть его жизни, судьбы, молодости, навеки утраченных идеалов… и этим ему дорога. Социализм — абсурд, делом доказавший свою противоестественность, это да, это он вволю похлебал; но невыносимо горька и обидна сама мысль о том, что окружающая капиталистическая действительность, ничуть не менее гнусная, разлившаяся ныне по всей планете, неизбывна и окончательна, живи еще хоть четверть века, хоть четверть тысячелетия! Как после этого жить, для чего жить? Ради кого? «Постиндустриальное общество»! Матерных слов не хватает.

— Галерея? Да, сударыня, правильно идете: через три минуты упретесь в Большой проспект, не пересекая, и там один квартал направо. Пустяки, того не стоит.

«Чкаловская». Высокое, обложенное гранитными плитами основание станции, словно бы стилизовано под ступенчатую майянскую пирамиду. Подняться по десяти ступенькам до дверей — пока еще не подвиг, тем более что и пандус есть, но каждый раз перед заходом на эскалатор настроение у Тушина падало на несколько градусов, а все из-за дурацкого турникета: раньше он боялся, что створки неожиданно сомкнутся и стукнут его по старческим бокам или коленям, а теперь всякий раз нужно прикасаться к этим идиотским пальцам стальных шлагбаумов — поди, узнай, кто их, там цапает, в течение дня, своими черт знает чем загаженными конечностями! Зимой-то хоть в перчатках…

Все меняется и почти всегда в худшую сторону. Раньше асфальт, особенно возле станций метро, обязательно был весь в окурках и в белесых пятнах от выплюнутой жевательной резинки — это не считая обычного сора. Казалось бы, что может быть неприятнее для старого петербуржца? Однако, с тех пор как в молодежную моду вошел жевательный табак и его «девическая» лайт-разновидность — табачная жевательная резинка, к прежнему асфальтовому свинству добавилась еще одна консистенция, дополнительно мерзкая и цвета говна. Походишь вот так вот по чужим плевкам — хоть домой не возвращайся, все кажется, что эта вонючая прелесть на ботинки по щиколотки налипла. — Ну, и куда ты смотришь, чушка металлическая? За что отвечаешь, чему смеешься? Тьфу!

Бронзовый домовой-городовой, стилизованный под милиционера двадцатых годов двадцатого века, только улыбается сердитому старику, прямые руки, поднятые на уровень плеча, скрещены: левая указывает точно в топографический центр города, на нулевой верстовой столб в вестибюле Главпочтамта, а правая — подобно стрелке компаса, строго на север. На голове шлем, гимнастерка на уровне печени перехвачена ремнем, высокие сапоги, едва не под колено. Грамотно ваяли молодца, хотя…

— Нет, нет, барышня, спасибо, это я так остановился… отдышаться немножко решил.

Как выйдешь на станции «Крестовский остров», как войдешь за ограду Приморского Парка победы, так, считай, ты уже на рабочем месте… пять минут ходьбы… Тушин даже улыбнулся слегка — это весенний ветерок, похожий на солнечного зайчика, угостил его старческие ноздри запахом молодой травы, которая все увереннее пробивалась сквозь согревающуюся землю парка. Еще совсем недавно солнца почти и не было, а когда и было — тени от деревьев жиденькие лежали, почти прозрачные, а ныне ветви соками налились, почки прямо на глазах лопаются, через недели три лето наступит, еще не календарное, но… Хорошее солнце, ласковый воздух, дышать им радостно. Однако на этом, похоже, все добрые впечатления нового дня заканчиваются.

Тушин миновал парковые ворота и привычно огляделся.

Раннее утро буднего дня, парк почти пуст, хотя по центральной аллее уже катаются на роликах, остальные же прохожие — местная рабочая сила: большинство из них — либо обслуживающий персонал из Диво-острова, либо строители от Пирамиды и Стадиона. Скамейки, похожие на арфы, заколдованные черным вредительским волшебством, почти все пусты и все еще чисты, потому что время утреннее и на улице свежо… Тушин, несколько припоздав, все же среагировал боковым обзором на движение — так и есть: вон тот старик, что, кряхтя, оторвал свою жирную тушку от извивного скамеечного лона и теперь ковыляет навстречу — не случайный прохожий, это Борис Викторович Томичев, член президиума «Совета» (союза ветеранов-нелегалов из внешней разведки). Это, значит, Боря именно его ждал, высиживал. На вчерашнем президиуме Борька отсутствовал, по какой-то «уважительной причине»… Клистир, небось, не вынуть было…

— Здравствуй, Вадюша! Прямо как чувствовал, что тебя увижу!

— Я тебе не Вадюша, сколько раз повторять! Чего пришел?

— Ну, извини, старика, прости склеротика… Вадим Тиберьевич. А пришел я — тут ты прав — с тобою повидаться, перетолковать. Наслышан, весьма наслышан о твоем вчерашнем демарше…

— Каком еще демарше, не понимаю, о чем ты?

— Ну, дебоше. Предлагаю сначала о деле, а потом просто поболтаем по-стариковски. Отойдем, Вадим Тиберьевич, давай отойдем, что проку орать на всю аллею? Ты на часы не смотри, у тебя еще восемнадцать минут до начала рабочего дня, да идти — минус четыре минуты. Итого… «у нас еще в запасе четырнадцать минут»!..

Когда-то Боря Томичев трудился в Соединенных Штатах, тоже на нелегальном положении, там, небось, и привык жрать без меры, по-американски… Долго работал, наверное, хорошо действовал, коли сам Примаков Евгений Максимович, тогдашний начальник внешней разведки, удостоил его личной благодарностью. Об этой кульминации Бориной карьеры нынче только зулусы не знают, да и то вряд ли убереглись. Болтун тщеславный, а больше никто, был человек, да весь вышел.

Тушин, теперь уже никого не стесняясь, огляделся на все четыре стороны — вроде, нигде ничего такого угрожающего. Да только глаза у него… увы… как им поверишь?..

— Все чисто, не юродствуй, Вадим. Ты еще на снайперов окрестности проверь… Вот постановление: ты исключен из наших рядов.

Тушин вынул из Бориной жирной, в мелких неглубоких морщинках, руки и развернул постановление, начертанное на простом писчебумажном листике, формата А-4… Тыльная сторона чиста, казовая — на треть заполнена компьютерным кеглем ньюроман 16. «За дискредитацию…»… «неоднократные грубые нарушения Устава общественной организации…»… Названия общественной организации нет, печати нет, реквизитов нет, подпись неразборчива.

— Ясненько. На, возьми обратно. Я как тебя увидел — сразу понял: этот мешок с дерьмом черную метку мне приготовил. Идиоты вы, там, в детство впавшие. Все до одного! Джентльмены, мля… удачи…

— Разумеется, Вадим Тиберьевич, разумеется, ты был и остаешься среди нас единственным приятным исключением, тлетворному влиянию времени отнюдь не подлежащим.

— Кто бы сомневался. Ну, и? Ты мне цидулку передал, я прочел, что еще? А, Боря? Может, недоимка общественных средств за мною?

— Да и всё. Нет никаких недоимок. На этом официальная часть завершена, миссия моя закончена. Могу я рассчитывать просто на короткий разговор со своим сверстником и соратником? Доведется ли еще когда? Возраст-то у нас с тобою не детский.

— Боря, это у меня возраст не детский, а ты лет на пять-шесть меня моложе. Впрочем, мне, в отличие от таких как ты, апоплексический удар не грозит.

— С чем тебя и поздравляю. Вадим, слушай, давно тебя спросить собирался… раньше-то, вроде как, нетактично было… сугубо из любопытства…

— У… о-о-о… кажется, накаркал сам себе… ох…

— Ты чего?

— Ай, ничего, так. У тебя валокордин есть? Или корвалол?

— Нет, валидол. Хочешь?

— К черту валидол. Не надо, Боря, сейчас само пройдет.

— Нитроглицерин есть.

— В каплях?

— В таблетках.

— А, все равно давай!

Тушин откупорил пластмассовую крышечку, осторожно, с третьей попытки вытряхнул на трясущуюся ладонь белую крупинку и, прежде чем положить ее под язык, поставил крышечку обратно. Трубочку вернул собеседнику, вынул из под мышки трость и вновь оперся на нею левою рукой.

— Порядок?

— Вроде, отпустило. Благодарствую.

— Не за что.

— Спрашивай. Ты собирался спросить что-то?

— У тебя какое наградное?

Тушин даже и на мгновение не замешкался, словно бы годами репетировал ответ на необычный вопрос:

— Кортик.

— Все шутишь? Нет, я серьезно?

— ТТ, обычный, с дарственной гравировкой, с неполной обоймой (Тушин врал по привычке, на всякий случай, это был ПМ). В домашнем сейфе лежит, как положено: ствол отдельно, заряды отдельно, обойма отдельно. Один заряд проверил, каюсь, мало ли что прапоры-интенданты подсунут… Ерунда, конечно, полная, но все-таки дает иллюзию некоторого спокойствия. А вот на улице носить боюсь: сам знаешь, какие нынче улицы! Нападут, отнимут, да еще из твоего же ствола кого-нибудь убьют…

— ТТ? Вот странно. Я даже не думал…

— Ну, а что ты думал? Реактивный миномет «катюшу» мне выделят?

— Я предполагал — «Макар». Или «Вальтер», на худой конец.

— Почему именно «Вальтер»?

— Всем известно, что Вадим наш Тиберьевич всемерно печется, прежде всего, о надежности, добротности…

— А при чем тут «Вальтер»?

— Осечек не дает. Помнишь, нам на курсах показывали Вась Михайлыча? Блохина? Как он тогда на лекции соловьем разливался по поводу надежности «Вальтеров», а мы все чумели от его дерзости, что, вот, мол, чужое перед своим нахваливает!?

— Блохин был подонок, штатный тюремный палач, по яйца, по локти, по шею в крови, и в этом качестве он мог болтать о чем угодно и не бояться, что его подсидят другие ублюдки.

— Это ты сейчас такой умный, Вадик…

— Я тебе не Вадик.

— Прости склеротика в очередной раз, Вадим Тиберьевич! А ведь тогда мы все, курсанты и стажеры, удивлялись его «вАльтерянству». Говорят, он застрелился в пятьдесят пятом. Только не знаю из чего.

— И хрен с ним, хоть из хера, тебе-то что. Хотя… такие гниды как правило не стреляются, подыхают сами.

— Не спорю, Вадим Тиберьевич, не спорю. Но ты-то офицер, палачеством и стукачеством себя не запачкавший, вдобавок, морская косточка…

— Продолжай, продолжай… разговор по душам… хотя и так видно, куда ты клонишь.

— Да. Вот. И как офицер, имеющий наградное оружие за реальные боевые заслуги, ты знаешь, что нужно делать, чтобы навеки сохранить в глазах современников и в памяти потомков свое незапятнанное имя. Даже если преступил те или иные границы между честью и бесчестьем.

Тот, кого Тушин назвал Борей, стоял, весь в жарком поту и счастливо отдувался, довольный, что удалось почти без хлопот выполнить щекотливое поручение. Он даже заглянул снизу вверх, в круглые немигающие глазки собеседника, и, как всегда, ничего не сумел в них прочесть. Змей, чистый змей.

— Всё сказал?

— Всё.

— Подумай, может, упустил чего? Может, расскажешь поподробнее, в чем проявилось мое бесчестье?

— Не моя в том печаль — президиум постановил. Да, и вот что: ребята надеются на тебя, товарищ Тушин, верят, что ты… закроешь вопрос в течение семидесяти двух часов, начиная от нынешнего полудня.

— А на часах девять. Так это выходит мне почти трехчасовой бонус, от щедрот президиума?

— Вадим, если ты стрелять в меня не надумал, я пойду.

— Я бы наверняка надумал, да ведь говорю: дома оставил.

— И ладушки. Тады, прощай, Вадим Тиберьевич.

— И тебе того же.

Разошлись. Тушин прошел по боковой дорожке не менее ста метров, прежде чем полез в карман за носовым платком. А для этого надобно остановиться… вот так. И тихонечко сплюнуть то, что не успело всосаться в десну за нижней губой, благо во рту почти сухо. Субстанция, вместо того, чтобы покорно вылететь на грязь прошлогодних листьев, зацепилась за нижнюю губу и повисла, размотавшись в тонкую полупрозрачную слюнку, упругую, словно резиновую. Пачкать носовой платок Тушин побрезговал, сплюнул раз и второй… А вот тут уже можно вытереться, это нормально… Какие у него, должно быть, отвратительно дряблые и синие старческие губы… Запястье все в россыпи мелких темных пятен, похожих на родинки, только это не родинки… Пятна «гречкой» зовутся, старческой «гречкой». Врут они насчет трех суток и бонуса, неминуемо захотят прикончить пораньше. Но могут и месяц, и дольше выслеживать. Винтовка Драгунова у них есть, но она в Москве, пока привезут, вместе со снайпером… Вот оно как получается: они надеются на его ригидность и неспособность здраво мыслить, он надеется на их склероз и неспособность здраво мыслить… Как говорится: чей маразм первым отстанет в стремительной гонке за гробами! Ничего, время покажет, а пока надо идти жить дальше.

Напарник сегодня — Коля Анциферов, тоже отставной военный, подполковник, ракетчик, но молодняк — шестьдесят два года… счастливец.

— Оу, Вадим Тиберьевич! Вот по кому часы можно сверять! Хорошо выглядите!

— Ты уж скажешь…

— Ей-богу, Вадим Тиберьевич! Чайку?

— Некрепкого, Коля! Такое ощущение, что я сегодня утром с кофе переусердствовал.

— Сделаем. Как всегда, черную смороду? Погодка-то нынче, а!?

— Ее самую, если можно. Хороша погода, это верно. Лазоревая… с беленькой опушкой… Сегодня у нас я экскурсовод, а ты на кнопках, если я ничего не перепутал?

— Да можно и наоборот, Вадим Тиберьевич!

— Хе-хе-хе… Вот как дожди зарядят — сделаем наоборот, а пока, чур, я по солнышку погуляю, детишек повожу.

— А я никогда не против, для хорошего-то человека!..

* * *

Даже лента Мёбиуса заканчивается, если повернуть поперек. Вот и вечер в гостях у семейства Меншиковых, уютный и веселый вечер подошел к завершению. Тимофей, старший из детей, уже звонил, что на пути к дому, да, видать, очень уж издалека возвращался: двенадцатый час, а он все едет… Зато близнецы сидели в гостиной как приклеенные: им с дядей Луком интересно, дядя Лук всегда что-то такое любопытное расскажет, а кроме того — рано или поздно — они подкараулят его, потерявшего бдительность, и свирепо отомстят за сегодняшнее глумление! Так, например, в прошлом году Лён умудрился обнаружить в одной из Луковых книг жирнющий ляпсус: при сопоставлении дат на соседних страницах получилось, что в феврале у Лука тридцать один день! Терзательных крючьев по данному поводу близнецам хватило на несколько визитов, Лук только руками сокрушенно разводил…

— Да, братцы, хорошо тут, у вас, но… Пора, пора. Валера, ты как, полностью угрелся в домашних тапочках? А то до дверей проводишь? Так сказать, вечерний моцион по родной квартире?

Меншиков помедлил, едва заметно приморщив подбородок, и кивнул.

— Ты сегодня где идешь? В сторону Чкаловской, или…

— На Петроградку, либо к Горьковской, все равно..

— Рина! Я тут с Луком прогуляюсь, до метро и обратно. Слышишь?

— Валера, да ты меня не понял… это совершенно лишнее…

— Все нормально, сам хочу ноги да спину размять, кислородцу глотнуть.

Казалось бы, нет ничего особенного в таком завершении вечера: Валера с Мариной не раз выходили прогуляться, чтобы и воздухом подышать, и Лука проводить, но сегодня Лук словно бы сам не свой… Боится чего-то Лук. Ну, предположим, не боится, но явно встревожен и точно хочет от друга, чтобы тот его проводил… причем, без Марины.

— И кинь мне кнопку!.. Нет, нет, просто кнопку. Угу, спасибо, я быстро.

Меншиков принял из рук жены круглую черную коробочку, по форме и размеру напоминающую шоколадную медальку, поцеловал ей мизинчик.

— Попробуй привлечь обоих к мытью посуды, ладно? Им будет полезно. Хорошо? Или меня подожди, пока я вернусь.

— Да, мой дорогой.

Лён, крутившийся возле одевающихся, обувающихся взрослых, только ухмыльнулся: мама очень хитрая и добрая — и с папой не спорит, и его с Машкой угнетать не станет, по вечерам она никогда не «припахивает» детей на общедомашние работы, считает, что это вредно для детского здоровья. Молодец, мама! Но по самой мелочевке они мамику все-таки помогут: пусть Машка посуду на кухню перетаскает, а он стол и стулья на законное место вернет. Машка, все понятно? И сразу ко мне, пока Тимки нет: знаешь, какие очки прикольные!

Решено было спуститься вниз пешком: лифт громыхает, да и вызывать его долго.

— А помнишь, Валера, как мы твою загадочную бандуру наверх перли, при полном наличии «сломатости» лифта? Сколько в ней было — с центнер?

— Вроде того.

— И что это было?

— Нечто вроде правильного зеркала.

— Правильного?

— Да. Там симметрия отражения иная, не зеркальная.

— Угу, все абсолютно логично объясняешь: правильное зеркало с незеркальной симметрией отраж… Ух, ты! Серьезно???

— Ай, да пустяки. У меня на работе всегда всё давай-давай, вперед-вперед, сроки-сроки, а умище-то куда денешь? Вот и отвлекаешься на мелкие непрофильные поделки. Ну, я собрал для прикола штучку, сплошь из списанных материалов позавчерашнего дня. За все уплачено в хозблок, согласно выставленному счету, а работа моя. Из мусора собрано, иначе бы это килограмм весило, не центнер. Пусть не килограмм, поболее того… но все-таки…

— Часом, не монитор а-ля компутер?

— Нет.

— Гм… Покажешь? Оно что — на кривом оптоволокне?

— Д-да… примерно… полуокружности, полуовалы… щепотка электричества… Тихо. Потом при случае поговорим. Явился, наконец!

Пипикнул кодовый замок, отворилась входная дверь, и Лук с Меншиковым, уже спустившиеся на первый этаж, нос к носу столкнулись со старшим сыном Меншиковых, Тимофеем.

Был юноша ростом с отца, где-то метр восемьдесят пять, крепыш, но, все-таки, поуже в плечах, темноволосый, опять же в отца, как и все младшие Меншиковы, коротко стриженый, а вот черты лица, скорее, мамины: красавчик, гроза девиц… Но не было в этой красоте «гламурятины» («луковское» выражение): парень прямой на характер, не изнеженный, взгляд четкий, плечи крутые… Умен. Улыбается хорошо.

— Здрассте, дядя Лук! Жалко, что я опоздал!

— Бог простит. Я там тебе подарочек оставил…

— «Милорд, я не достоин!» А что за подарок? Из Парижа, да? Мне Машка намеками донесла по смс.

— Угу. Итальянский лорнет с немецкой оптикой. Ухватка — телескоп.

— Кр-руто! Ох, спасибо!

— Чего так долго-то, сын?

— Ну… пешком всю дорогу шел, заодно и деньги экономил.

— Мама там твою пиршественную долю отстояла, хотя и не следовало бы — сам разогреешь, сам за собой приберешь, понял?

— Есть! А… можно я с вами прогуляюсь? Вы ведь до метро?

— Гм… ладно. Позвони маме… вот сию секунду. И пойдем, а то метро закроют.

Лук, весь в запоздалой досаде, прищелкнул пальцами обеих рук, но оспаривать уже высказанное вслух отцовское решение не стал. И втроем поболтают, тоже неплохо. Тепло на улице. Но перчатки он, все-таки, наденет.

— Лук, я подумал: может, такси тебе вызовем?

— Да нет же, Валера, ты опять не так меня понял, иногда ты бываешь гораздо чутче необходимого. Мне-то как раз приятно и полезно будет пообщаться с молодым поколением. Тим, ты ведь с Васильевского идешь?

— Угу.

— Не помнишь, случайно — тротуар Малого проспекта между Второй и Пятой линиями асфальтовый, или плиткою выложен?

— Честно сказать, не помню, дядя Лук. А вам для романа?

— Вроде того.

— Нет, не помню. Кстати, Лён тут купил одну вашу книгу, про вампиров, аж по ночам мусолил, надо будет и мне приобщиться.

— А зачем тебе книжки мои читать? Я и так все расскажу, минуя бумажных посредников!

— Нет, ну все-таки…

Решено было идти к «Петроградке». Приключения начались почти сразу, лишь стоило им оказаться вдоль решеток тусклого и мрачного, по ночному времени, Матвеевского сквера. Служба городского благоустройства, вероятно решив подражать традициям Летнего сада, состригла со всех «матвеевских» деревьев ветки, малые и большие, оставив нетронутыми одни лишь стволы и толстенные сучья, чрезвычайно похожие при свете фонарей на исполинские коронарные артерии, торчащие из земли на добрый десяток метров. Пахло древесным соком, разлитым пивом, окурками… Из калитки сквера навстречу им вывернули тени, четверо типчиков неопределенного возраста: но уж точно, что не тинейджеры, каждому лет под тридцать. Такие… ничего особенного… обычного роста, обычно одетые, с наглинкой в голосе и повадках.

— А что, люди добрые, закурить не найдется?

— Нет, не курим. — Это Лук, как самый старший по возрасту, взял на себя инициативу отвечать на развязную просьбу. Так не просят, так демонстративно «докапываются». Краем глаза глянул на своих спутников: младший Меншиков молча и без суеты вынул руки из карманов, а старший просто остановился, руки вдоль туловища. И тоже молча.

— Плохо. Ну… может, тогда, нюхнуть, или пожевать найдется?

Всё, вляпались… слеггонца. Это хулиганский наезд, случайный он, там, или заказной… Пусть лучше случайный. Лук хотел, было, брякнуть в ответ на «пожевать» непристойность… такую… по теме и провоцирующую, после которой уличная драка становится неизбежностью, но… Тим рядом… непедагогично этак. А кроме того — умному человеку нельзя поддаваться на дешевые провокации, это же аксиома. Если ты умен стоишь против глупого — докажи свое превосходство, делом докажи, а не спесью. Лук торопливо сосчитал про себя до десяти, вдохнул побольше праны и хладнокровия… Порядок, вроде бы отпустило. Да, худой мир всегда лучше доброй ссоры.

— Не найдется. А те что, есть пока чем жевать?

— Не понял, папаша, повтори?

— Повторяю с удовольствием: чмо ты тупое, шакал. — Лук и сам моргнуть не успел, как уже заехал справа по испитому рылу. Удачно попал, морда рыхлая. Любитель чужого табаку сел, окунув задницу прямо в лужу — самое время добавить пинком в лицо, чтобы перестал ругаться матом… Как тогда, в Сосновке, когда ему въехали ботинком в морду, твари… но Лук уже опомнился: главное сейчас — дорога к дому, все, конец драке, остальные точно струсят, сценарий проверенный. Был бы он один перед ними — другое дело, а когда он так удачно вдарил, да еще Тим подсуетился… Хватит и того, что Валера обязательно потом наедет на него, дескать, Тимке дурной пример подал… У Валеры нервы как у слона, вот у кого надобно хладнокровию учиться.

А Тим — да, среагировал на действия дяди Лука охотно и мгновенно: шагнул по-боксерски правой-левой и, в полуприседе, сунул кулак в солнечное сплетение ближайшего к нему хулигана. Тот, конечно бы, тоже не устоял на ногах, как и первый, но Тим постеснялся бить при дяде Луке и, главное, при отце, в полную силу, просто «пощекотал», чтобы дыхание сбить. Нормально получилось, именно в «тему», точно по расчету: согнулся чувак и давится, то ли стоном, то ли блевотиной. Остальные присутствующие с обеих сторон участвовать в драке не пожелали: двое нетронутых уродов растерялись, а папа молча страхует ситуацию. Лишь бы дядя Лук не разгорячился по своему обыкновению!

Замигало синим на перекрестке, это вырулила из-за угла ментовозка… И, конечно же, сюда ползет, ме-е-едленно…

— Ладно, суки… Витька, руку давай! Ходу!

Все получилось как в волшебной сказке: еще несколько мгновений назад мирные пешеходы шагали по тихой улице, и вдруг — одни убегают, другие выскакивают из машины, все при табельном оружии.

— Милиция! Всем стоять!..

Вот так и бывает: хулиганы с повадками гоп-стопников сбежали, почти невредимые, а трое законопослушных граждан были немедленно доставлены в отделение, чуть ли не как зачинщики уличных беспорядков. Нет, это нечто вроде пункта охраны правопорядка, гнездовье для участкового и всяких прочих дружин да патрульных. Загребли почему-то не в сорок третье отделение милиции, а сюда. Что не совсем обычно.

И вот торчат они, почему-то все втроем, одновременно, перед старлеем… Смирновым… Смирновских… а тот пальчиком перебирает предметы, изъятые при личном досмотре.

Один из предметов — красная книжечка члена Союза российских писателей.

— Что вы мне тут суете, что это?

— Видите ли… паспортов ни у кого из нас с собою не оказалось, а эта книжечка — вроде как удостоверение личности, дабы видно было, что мы законопослушные граждане, а не дебоширы. Я, например, член союза писателей.

Но на этот раз испытанная отмаза почему-то не сработала.

— Видно бывает по поступкам. — Старлей развернул книжечку, сверил соответствие фото и оригинала, потом вдруг сбросил членский билет куда-то в недра стола. — А поступки ваши злостно хулиганские, опять же документов, удостоверяющих ваши сомнительные личности, нет ни одного.

— Погодите… а мое удостоверение личности чем вам не подошло?

— Какое удостоверение? Может, вам спьяну показалось?

Лук ощерился, но смолчал: вот тут, на чужой опасной территории, хоть застрелись, а свою прыть и норов показывать пока не надо, это будет превеликой неосторожностью. Преждевременной. Остается надеяться, что это все обычные ментовские игры, не более того.

— Мы все трезвые, более того, убежденно непьющие, товарищ старший лейтенант.

— Да? Экспертиза покажет. Поведение и слова у вас неадекватные, свидетельствующие об алкогольном, или ином каком опьянении, о чем и будут составлены соответствующие протоколы. И я нисколько не сомневаюсь, в этих протоколах будет отражена замеченная мною и патрульными неадекватность. Твое дерзкое поведение, товарищ пожилой хулиган, с угрозами в адрес представителей органов правопорядка, вполне потянет на статью, со вполне реальным сроком… «Запугивает, скотина, явно запугивает, причем на ровном месте, даже без пострадавших.«…Условным, или так — это суду решать. Это вам всем для справки говорю. С остальных — вполне возможно — штраф и отпустим! А с тобой отдельно. А это что за хрень? Что там у тебя? Ну-ка, дай сюда! Почему не изъяли?..

Старший Меншиков послушно и молча протянул милиционеру плоскую черную коробочку.

— Медальон, что ли? — Старлей Смирновских взял на ладонь «медальон», изъятый у Валерия Меншикова и попытался отколупнуть крышечку.

— Осторожнее, там внутри очень активные ингредиенты, не обожгитесь.

Пальцы старлея тут же замерли.

— А чё это за фигня?

— Кнопка такая сигнальная. Связана с моей работой.

— Чё за сигнальная… А где ты работаешь…

— Не важно, где я работаю, а принцип действия кнопки вы вскоре узнаете.

— Ты чё, кабан нетрезвый… ты чё, уж не угрожать ли мне вздумал?..

Отчаянно завизжали тормоза где-то под окном, стукнула дверь, другая, поближе.

— Товарищ старший лейтенант!.. Тут к нам это… Ворота они сами открыли…

Сержанта бесцеремонно оттолкнули, и в дежурную комнату вошли, вернее, ворвались люди: один в погонах подполковника и двое штатских.

На подполковника старлей Смирновских выпучил глаза, явно узнав, и попытался ему доложить:

— Това… пол… полковник…

— Молчать! Где задержанные? Они? Валерий Петрович?.. — Взгляд подполковника ощупал всех троих и на мгновение заколебался между Луком и Меншиковым.

— Это я.

— Валерий Петрович, с вами все в порядке?

— Все хорошо.

— А эти кто?

— Мой друг детства и мой сын, к моменту задержания гуляли вместе по улице.

Тем временем, один из штатских сунул в лицо старлею свое удостоверение личности, переговорил с ним коротко — оба почему-то перешли на шепот — и взялся изучать бумаги и предметы, лежащие на столе, по-хозяйски, не спеша. Старлей поднялся на ноги и теперь стоял, опираясь подколенками на стул, не понимая, как ему держаться дальше, стоять, сидеть, говорить, молчать, звонить… Зазвонил телефон, штатский разрешающе кивнул.

— Участ… О, Владимир Сергеевич! Слушай, тут у меня… Кому передаете… Есть! Так точно! Да, так точно! Я, товарищ генерал-майор! Никак нет! Просто!.. Просто задержание… Был сигнал… патрульные… Я… тут…

Второй штатский, самый старший из всех по возрасту, выворотил трубку из обезволенных пальцев мента.

— Григорий Петрович, это я. Да, Федоров. Угу. Угу. Под контролем, типичная ошибка, безо всяких подтекстов и последствий. Конечно, проверю, все как положено. Нет, нет… никаких проблем, никакого шума, все осталось, как это называется, «во внутрисемейном кругу». Не стоит беспокойства, это теперь наши заботы, да и нет на самом-то деле никаких забот. Рад был обменяться парой слов, давно мы с тобой… Естественно, как положено… или на рыбалочку… Спокойной ночи.

Выходили из ментовки едва ли не под поклоны притихших патрульных. Лук на радостях чуть не забыл про свой членский билет, спрятанный куда-то бедовым старлеем, пришлось возвращаться… Струхнувшему не на шутку Смирновских было ни до чего: книжечка в пальцах мелко трясется, глаза примороженные, на столе ералаш, сейф открыт… Как же они так — без понятых, подумал про себя Лук, но спрашивать не захотел. Может, эти двое, сержанты очумелые, выступают понятыми в родном отделении? Тпру! — Не отделение, а всего лишь стойбище участкового. Но все равно, какая-то удивительная хрень. Да, сложна и запутана родная юриспруденция! Счастливо им всем оставаться, с нею наедине.

— Валерий Петрович, вас подвезти?

До дома, в котором жили Меншиковы, от «мусорного» скверика, где располагался пункт правопорядка, было метров двести от силы, и Валерий Петрович едва заметно улыбнулся в ответ.

— Да, буду весьма благодарен. Но сначала сделаем небольшой крючок до Камышовой улицы. Садимся, ребята. А ты пока маме перезвони, предупреди, что еще чуть-чуть задерживаемся.

Тим послушался, и мама, уточнив, что он в компании отца и дяди Лука, немедленно успокоилась.

— Валера, ты только не пыхти в мою сторону, ладно? Я и сам осознал случившееся, и всё такое… Просто я… Помнишь, как мы в Сосновке познакомились? И так это, знаешь, напомнил мне сегодняшний случай ту прегнусную историю!.. Ну, просто копия! У меня до сих пор на память от нее в зубах щербинки. Один в один начиналось, что тогда, что сейчас! Иначе бы я конечно… Вот и вспылил, а обычно-то я весьма сдержан, всегда умею себя в руках держать, ты же меня знаешь.

Сначала Меншиков словно бы запнулся в ответ, на очередном вздохе, а потом кивнул и не выдержал, и захохотал заливисто.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

В Петербурге, в сравнении с другими мегаполисами, заметно меньше плесени и крыс — сказывается недостаток солнца. Из иных отличительных особенностей можно отметить и так называемые белые ночи, и непривычное для современного города количество речек, островов, каналов, разводных мостов, и элегантную архитектуру «исторического центра», созданного по единому плану царя Петра и его сподвижников-продолжателей…

А вот окраины подкачали!.. Иной раз, только по автомобильным номерам возможно отличить новостройки Санкт-Петербурга от московских, омских или новосибирских «черемушек» — очень уж все однотипны, со времен советской власти так повелось. И чем дальше, тем шире становилась архитектурная и эстетическая пропасть между обветшалой, на корню гниющей, умирающей, но все еще восхитительной Северной Пальмирой, и этими унылыми, от рождения уродливыми районами и проспектами «передовиков», «энергетиков», «сикейросов», «имени солдата корзуна»… Впрочем, в советскую эпоху по умолчанию считалось, что если и есть некий небольшой диссонанс между старыми и новыми градостроительными традициями, то он будет запросто и безболезненно выправлен по мере дальнейшего бурного развития и так уже до небес развитого социализма, надо лишь еще немножко подождать и потерпеть. Не дождались, не хватило терпения, кончилась квазисоветская власть с псевдокоммунистической начинкой.

А Санкт-Петербург не умирал, хотя и был глубоко, почти безнадежно болен, тлел, но держался — духом и памятью своих традиций, гордостью и любовью своих горожан. В постсоветское время этой тяжелейшею проблемой, спасением города, озаботился Анатолий Собчак, новый городничий Питера, первый и последний мэр Санкт-Петербурга, пришедший на смену секретарям коммунистических обкомов. Денег в бюджете у городских властей того периода водилось очень мало, а опыта управления и градостроительства не было вовсе, отсюда и предельная скромность оздоровляющих результатов начала девяностых. Тем не менее, Ленинград, который и при Кирове, и при Романове не стеснялся и не боялся именовать себя в бытовых разговорах Питером, вернул (официально, в результате народного голосования) и принял прежнее имя, в полной уверенности, что обретет рано или поздно былое величие — и это «возвращение к истокам» оказалось самым важным, самым «духоподъемным» достижением девяностых. Мэра сменили губернаторы: Яковлев, затем Матвиенко, при всех своих достоинствах и недостатках, также далеко не равнодушные к судьбе родного города; накапливался постепенно опыт, наполнялся бюджет. В это время, на переломе тысячелетий, в высшие эшелоны местной и федеральной власти широким потоком хлынули новые люди, готовые решительно перестраивать на взаимовыгодной основе свою и окружающую действительности: в Петербурге их, жаждущих «делать фортуну и карьеру», скопилось особенно много, целые когорты. Голодные, но жилистые «питерские» потихонечку-помаленечку, плотно держась друг за дружку, проникали в столичный политический бомонд, битком набитый дряблыми, ленивыми, очумевшими от благополучия москвичами (благополучия относительного — что называется, мелкопоместного, — но весьма заметного на фоне всей остальной страны), пока, наконец, не захватили все командные высоты в Кремле, на Охотном ряду и в Белом доме. Да, «питерские» захватили Москву, однако в реальном итоге это Москва, подобно древней могущественной богине, захватила, поглотила и перетерла, переварила «питерских», заново слепив из поглощенной массы образцовых москвичей, свою очередную финансово-политическую элиту. Вроде бы и новую — но по собственному привычному образцу и подобию.

Владимир Владимирович Путин — и будучи президентом, и на премьерском посту — не раз говорил во всеуслышание, что отныне он считает себя москвичом. Да, говорил, как думал, а говорил он правду: живешь в Москве, работаешь, весь по уши в делах и проблемах московских и федеральных, в конечном итоге неминуемо замыкающихся на Москву, — значит москвич, душой и телом, а иначе не будет порядка ни в делах, ни в сердце. Президент Медведев, Дмитрий Анатольевич, предпочитал отмалчиваться на сей счет, но поступками подтверждал: да, и он москвич отныне, такова неумолимая логика власти и работы.

Тем не менее, властительные питомцы, даже и присягнув на верность Москве, не хотели быть неблагодарными по отношению к родным пенатам: Санкт-Петербург, который раньше всех распознал и принял новые стремительные времена и привык, в отличие от венценосной старшей сестры, не только выживать, но даже развиваться на собственных ресурсах, как бы на подкожном жиру предприимчивости, получил от бывших своих земляков колоссальную помощь, финансовую, организационную, иную потребную…

Шли дни, недели, месяцы, годы — и как-то так постепенно, шажочек за шажочком, штришочек за штришочком, Питер стер с себя клеймо «великого города с областной судьбой», чем дальше, тем все более уверенно и уже без иронии называемый в народе «северною столицей». Конечно же, до умопомрачительных московских денег и размаха Петербургу по-прежнему было как пешком до Луны, однако свершилось главное, такое долгожданное: город стал выздоравливать. При ком началось возрождение — при Собчаке, при Яковлеве, при Матвиенко? — По большому счету сие не так уж и важно: старались и хотели этого все, вне зависимости от партийной принадлежности, наличия ресурсов, административных возможностей и умственных способностей. Безусловно, что и до них, при «совецко-партейной» власти, первые секретари обкомов не желали городу зла, видели его в своих мечтах и на бумажных планах удобным и процветающим, но… Выполнение плана пятилетки по строительству квадратных метров жилья, а еще лучше — перевыполнение встречного плана по освоению выделенных на это средств, выглядело в отчетах куда как эстетичнее, да и полезнее для служебного благополучия, нежели нескончаемый ремонт ветхого жилого фонда или постоянно растущие объемы социального долгостроя в районе домов-кораблей где-нибудь на улице имени Руднева (архитектора Льва Руднева), труды и наследие которого, кстати говоря, в Петербурге прочно забыли, а в Варшаве помнят и по сей день.

Но вернемся вперед, в третье тысячелетие. Не связанные пустозвонной пролетарской идеологией, заведомо невыполнимыми планами повышения народного благосостояния, косностью псевдоэкономических нормативов, новые городские власти стали выглядеть в глазах современников гораздо умнее и начали действовать заметно рачительнее своих краснознаменных предшественников. Ах, если бы еще не было в новых временах воровства, некомпетентности и головотяпства!.. Да как же без них обойтись на российских просторах?.. Все живы и здоровы, и дальше готовы… Законный вопрос — надолго ли сии социальные пороки и бедствия, и насколько долго? На наш с вами век хватит, а дальше кому-нибудь видно будет.

Город оживал и расцветал, постепенно, узкими проталинками, словно заброшенный сад, переживший долгую лютую зиму: открыли в свободный доступ внутренний дворик Эрмитажа, построили по-современному щегольский вантовый мост, всерьез взялись за реставрацию соборов Петропавловской крепости… Но одно дело вымостить гранитными плитами Невский проспект, или даже потихонечку претворять в жизнь настоящий, основательный ремонт старопитерского жилого фонда, не ограничиваясь, как встарь, небрежной жульнической побелкой и покраской фасадов, а другое — превратить город Петербург в единое целое, так, чтобы не разделялся Питер на аристократический Санкт-Петербург и плебейские ленинградские хрущёвники! Всяк сущий в разуме, от губернатора, горько вздыхающего над статьями расходов и доходов, не желающими сливаться воедино, до черного как смоль сенегальского (или кенийского?) иммигранта-дворника, ныне патриота новой родины, важно метущего дорожки за чугунною оградою роскошного кондоминиума на Крестовском острове, не мог не задаваться этим проклятым вопросом: неужели возможно воплотить мечту в реальность, не прибегая к помощи технологически продвинутых инопланетян и всемогущих богов? И как именно??? Снести к чертовой матери Купчино и Гражданку, прочие неотрущобы, а вместо них насадить скверы и парки, окаймленные таким количеством кваренгообразных дворцов, чтобы там, в просторных отдельных квартирах с четырехметровыми потолками, разместилось без давки все осчастливленное население бывших ленинградских окраин? Бред, глупость, дичь! Для подобного градостроительного чуда не хватило бы, в реальное обозримое время, ни скромного питерского бюджета, ни золотого московского, ни даже совокупного всероссийского! Да и новым временам для новых людей потребны иные, свежие события и вещи, а не перелицовка старых. Элегантное вчера становится безвкусным сегодня. Увы, такова действительность, а действительность всюду хозяйка, кроме политики и любви.

Однако же, Город, в отличие от краткоживущих людей, может позволить себе ждать и не спешить, поэтому Город милостиво определил своим одумавшимся поселенцам исходить из возможного, лишь бы их усилия были направлены в нужную сторону: соединять, а не терзать и расчленять! Через век-другой заживут, затянутся раны и шрамы, город вернет себе не только прежнюю красоту, но и новую, молодую силу, дерзость — и вот тогда уже держись, Париж и Барселона, Флоренция и Рим!

Дороги! Они должны быть насквозь едины, качеством своим, удобством своим. Люди взялись за дороги. Поначалу горожанам казалось, что все будет как всегда: нос вытащили — хвост увяз, но шли годы, и вот уже количество грязи и ухабов поуменьшилось настолько, что это стали замечать даже приезжие соотечественники… «Ой, как плохо-то!.. А раньше было еще хуже!»

Инфраструктура! Люди перестали путешествовать за каждодневными покупками на другой конец города — любого обыденного всюду завались, только руку протяни! Нет, ну конечно, если «к своему куаферу», или, там, «разводить мосты» в белую ночь, тогда и сто верст не крюк, а чтобы просто в «киношку», или за мясом — вышел и зашел! Зашел и вышел! Без очереди, но с искомым товаром! То же самое и поездки на работу, с работы, проведение досуга… Времена меняются, изменяя нам. Спроси, современник, у первого попавшегося подростка любого пола: «что такое спальный район?» — Пожует-пожует пузырчатую чвачку, захлопает быстрыми веждами, да и пожмет плечами, не стесняясь яловых своих извилин. Хорошо, если проявит любопытство и переспросит у взрослого приставалы: «и что же такое спальный район?» Но еще того лучше, как ни парадоксально это звучит, что он и объяснений толком не поймет, да и как их понять, продвинутому челу, если замшелые взрослые заплутали во времени и живут в давно ушедших миражах, и пользуются омертвелыми никому не понятными словами-фишками, и реально прутся от собственной жести. Что?.. Какая еще жесть?.. Ладно, пусть кайфуют от фетишей, а не прутся от фишек, — завтра еще как-нибудь обзовем отстойные явления в социуме. Послезавтра переиначим, осовременим, для Города это не принципиально, людишкины слова-мотыльки Ему равнопусты — что жесть, что железо.

Архитектура! Продолжали строиться многоэтажные малобюджетные панельные коровники по проектам развитых маразменных лет, возникали там и сям расфуфыренные, с зубчатыми башенками и русалками в лифчиках, новорусские овины, однако все чаще, на окраинах и в центре, стали возводиться здания, рядом со строгой элегантностью которых не стыдно обывать и классическим петербургским «штакеншнейдерам». Одна снежинка — еще не вьюга, но сто снежинок — уже пейзаж.

Информационное пространство! Ну… здесь в городском воссоединении, объединении этого пространства почти не возникало проблем: стационарная телефонная связь — запросто и всюду, равно как и десятки бесплатных каналов телевидения, мобильная телефонная связь — еще проще, хотя и затратнее стационарной, вот только с Интернетом возникли неожиданные трудности несколько парадоксального свойства: Сеть на окраинах стала развиваться куда динамичнее, чем в центре, сплошь заскорузнувшем в склеротических коммуникациях прежних веков, определенно была быстрее, гораздо дешевле, но, при этом, намного выше качеством!..

И так далее, и тому подобное, и прочая, и прочая… Все, казалось бы, как в других пробудившихся от мертвой спячки российских мегаполисах… Но Питер — это Питер: то, что доступно и органично для разгульной и беспорядочной Москвы — чопорному и надменному Петербургу, привыкшему стоять на особицу от Европы, Азии и Евразии, не только не по карману, но и не по нутру. Не бордюр, а поребрик! На лавочках пусть у вас в Лондоне сидят, а у нас скамейки! Понаехали, понимаете ли!

Где еще можно встретить памятник чижику-пыжику? Кто еще, кроме петербуржцев, может возвести в культурно-бытовую святость массовую привычку пожирать нерестящуюся корюшку? Сверять часы и мобильные трубки по пушечному выстрелу, держать под рукою расписание корабельной навигации по ночной Неве, с разводкой соответствующих мостов, принуждать новобрачных к затяжным поцелуям при пересечении этих самых мостов, а весною мастерить скворечники вместо скворешников?

А ведь все эти градоживущие чудачества, особенности, не хуже костра, пещеры, языка, вождя и охотничьих угодий объединяют горожан в единое племя, в единый образ жизни!

И вот однажды, наряду с мечтами о кардинальной замене и модернизации питерских тепло-электро-газо коммуникаций, в чью-то буйную голову проникла мысль: охватить всю территорию Санкт-Петербурга проектом «Домовые-городовые».

Проект малых архитектурных форм — именно с целью продолжить и углубить объединение городского пространства в слитное топографическое и культурное целое. Утвержден на всех этажах муниципальной и федеральной власти, прошел через все горнила и сита ревнителей вкуса, традиций, бюджета, нравственности.

И воплотился — в камне, в бронзе, в хромированной стали, даже в дереве.

Скульпторы ваяли по предложенному тендеру — кто во что горазд, согласно таланту и фантазии, районные власти сами определяли количество потребных району скульптур и примерное их расположение, но! Вся эта вольница — исключительно в жестких рамках утвержденного первоначального проекта! Без каких-либо исключений!

Много было этих требований, больших и малых, перечислять всё заложенное в проектную документацию — рука отсохнет переписывать, язык устанет говорить, взор устанет перечитывать… Ну, например, высота постамента не более ста сантиметров и не менее девяноста. Чистый размер ее, без постамента — средний человеческий рост, не менее ста шестидесяти сантиметров, не более ста восьмидесяти пяти. Где бы ни стоял домовой-городовой, как бы ни держал руки — распахнутыми в сажень, либо скрещенными на груди — левая должна указывать точно в топографический центр города, а правая — как стрелка компаса, строго на север. Отсюда и необходимость: прежде чем лепить эскиз — узнать конкретное место, где будет расположена скульптура. Место для скульптуры имеет очень большое значение, ибо в районе Проспекта Просвещения, на городском севере, фигура домового-городового должна быть одета потеплее, по-полярному, а в Купчино или в Автово — напротив, полегче… да хоть в бикини, или в набедренной повязке, лишь бы благопристойность не нарушалась. На западе — на Васильевском острове, на Крестовском острове — побольше старались вставлять западно-европейских реалий, а, например, на востоке, в районе Ржевки, в моду вошли Индокитай и Япония… Чем дальше от центра, тем одежды современнее, и наоборот. Сказочность изображенных героев должна быть явной, гротескной, однако же — ни в коем случае не угрожающей! Ничего пугающего и злого, только позитив, располагающий к улыбкам. Как это обычно и происходит там, где решения принимают разумные и знающие люди, способные квалифицированно вникать в нужды и топонимику любимого города, одна, вновь образованная, городская традиция, естественным образом наложилась на другую, старинную городскую, традицию: большинство скульптур решено было ставить на предмостные площади, которые сами по себе вот уже не одну сотню лет являются характерной особенностью петербургской топонимики. А мостов в Санкт-Петербурге много! Там же, где их мало — существуют обычные площади, скверы, парки, перекрестки…

Немедленно вспыхнули многочисленные протесты и дискуссии, да еще там, где их не ждали: религиозные ортодоксы узрели в малых архитектурных формах бесовщину, злонамеренно властью насаждаемую, феминистки решили бороться за количественно равное изображение мужского и женского, поскольку среди скульптур явно преобладали мужские фигуры, позднее подтянулись к протестам националисты и сексуальные меньшинства…

Но проект выдержал все, что только можно было выдержать, и — это редкость необычайная — был утвержден в Смольном и в Кремле без сколько-нибудь существенных поправок. В этом смысле городским властям, во главе с Валентиной Ивановной, существенно помог скандал с проектом «Охта-центр»: протестующие были вынуждены отвлекаться, распылять свои силы, тем самым ослабляя и без того невеликую силу куцых своих протестов.

Городу затея пришлась по душе, горожане, в большинстве своем, тоже приняли ее и полюбили. Некоторые скульптуры даже удостоились имен собственных: так, плешивый и сухонький, но молодцеватый домовой-городовой возле Троицкого моста был прозван Мазаем, или дедом Мазаем, вероятно, в честь соседа, маленького силуминового зайца, сидящего почти под Иоанновым мостом на вертикально торчащем из воды бревне…

Лен, проходя мимо деда Мазая, обязательно ему козырял, но безответно, ибо руки у скульптуры всегда были заняты: показывали на север и на Главпочтамт. Настроение у Лёна сегодня прескверное, просто никуда настроение, но дедушка Мазай-то здесь ни при чем, пришлось поздороваться… Лёну всегда после драки смурно: такая охватывает тоска, хоть на стены вой… А Тимка утверждает, что у него ничего подобного не бывает. Тимка вообще по характеру, как личность крут, ему хорошо… И даже после более или менее удачной драки, вот, как сегодня, все равно тоска, но особенно хреново, когда не ты, а тебе накостыляют… И уж кому совершенно точно все беды мира по барабану, так это Мазаю: стоит, себе, бронзовые руки разведя, улыбается людям, и нет у него ни забот, ни огорчений, ни ржавчины. И так сто лет с улыбкой простоит, и двести, и триста… Да еще и с деньгами запара: Лён думал, что выигрыш сразу дадут, стоит лишь протянуть заветный билетик в заветное окошечко, а они — вон как, сверяют, да проверяют, да обещают известить… В школе никто о выигрыше не знает, кроме, разумеется, сестрицы Мани, но Машка, несмотря на темперамент и болтливость, никому не проболтается, очень уж она умная и хитрая девчонка… теперь уже девушка… еще с прошлого года… Лён тогда все не мог понять, чего они с мамиком шепчутся да обсуждают, что там за драмы такие, отдельно от остальной семьи?.. Тимка потом приватно дал объяснения этому феномену, да еще пожурил Лёна за лоховитость, незадачливость и неграмотность в вопросах пола. А Лён никакой не лошок и вовсе не дремучий, просто… Одно дело, когда речь идет об остальных девушках, девочках и женщинах, а совсем другое, когда мама и сестра… они как бы из иного измерения, для которого законы общей вселенной не вполне действенны… Вообще говоря, конечно, чушь и детство так думать, законы природы одни на всех. Вот, например, Катя Тугаринова, Рина — по всем статьям… вторичным… тоже уже девушка… почти взрослая девица, не такая буферастая, конечно, как Ирка Буйкова, или Оксана Петровна, химичка, но длинноногая и очень красивая… Плохо, что они сверстники, был бы он хотя бы на пару лет постарше, было бы гораздо проще наводить мосты… А тут еще конфликт с этим уродиком Бушем… Нет, не хочется ему сегодня через Троицкий идти. Но дома его Маня с обсуждениями ждет… тоже не шоколад…

— Ладно, — решил про себя Лён, — все-таки сестру надо ободрить, утешить… Разворачиваем лыжи: домой!

Причиною отвратительного настроения послужила сегодняшняя сценка в лицейском дворе и особенно события, за нею последовавшие: один придурок, второгодник по прозвищу Буш, докопался до Лёна, причем на ровном месте, якобы Лён толкнул этого Бушика, или сморкнулся в его сторону… Ничего подобного не было, но конфликт вспыхнул. Есть в лицейских приделах один укромный, для камер слежения «слепой», угол двора, куда лицейская охрана обычно ленится ходить смотреть. Курящие там курят, а некурящие тоже тусуются, популярное место, типа. В лицее второгодники большая редкость, двоечников вышибают без особых колебаний, однако у лоботряса Вити Добуша какая-то мохнатая лапа имеется, которая за уши его по детству волочит к сияющим вершинам среднего образования, да не где-нибудь, а в престижном учебном заведении. Лён Буша знал вприглядку, часто слышал о нем от учеников и учителей, а Буш Лёна тоже, вероятно, идентифицировал как личность из параллельного класса, но не более. Причину столкновения Лён, пожалуй, чувствовал, но боялся догадываться: Катя, она же Рина, сверстница из того же класса, где сейчас Буш учится. Уже несколько дней подряд Лёну удавалось пообщаться с нею тет-а-тет, пусть на глазах у всех, а не наедине, но все-таки… Намедни из школы до самого дома, на Кронверкский проводил… Если, например, Васька это заметил и вслух позавидовал, то, значит, и другие могли обратить внимание. А этот… Буш, скотина, одноклассник ее, совершенно точно вокруг Рины увивается, тонна шестьсот, что Буш на нее запал! Если он угадал правильно, то конфликт надолго, вражда на годы. Только Лёну весьма сомнительно, чтобы такой бубен отмороженный мог испытывать к Рине благородное чувство, подобное Ленькиному, скорее всего, ему от Рины совсем другое нужно…

От этих ужасных мыслей душа у Лёна немедленно вскипела до самого горла — впору хоть беги на поиски Буша за новой дракой!.. А тут еще Машка некстати вылезла, встряла, куда не просили! Эх…

Короче говоря, подваливает к нему этот Буш, рядом с ним друзья, столь же «негроидные»: под обязательным лицейским пиджаком у каждого нелепые штаны с мотней почти до полу, козырьки бейсболок в сторону смотрят, фенечки под золото, пружинящие походки враскачку… Демонстративно заступил дорогу и начинает предъявлять какую-то дурную чешую… С матом, тупо, напоказ, с гнусавинкой:

— Не, ну ты чё, мля, растопырился в натуре… С понтом, Паф Дэди, что ли?

А Лён просто стоял, с Васькой трепался. В друге, кстати, он уверен на все сто: в случае чего, худосочный и хлипковатый Васька не струсит, рядом будет драться, хотя сам первый, конечно же, не рыпнется. Буш ростом чуть повыше Лёна и потяжелее, второгодник, все-таки… Но Лён за словом в карман не полез:

— Сам ты Пафф Дэдди, а нам до пенсии далеко. Ну-ка, отпрыгнул мелким скоком, мне пройти надо.

И тут же выписал в нос этому Бушу, но до этого дождался, подстерег, как Тимка учил, чтобы Буш первый грабки вытянул — типа, в грудь Лёна толкнуть. Почему-то мальчишки и даже парни драку начинают не вдруг, а словно с разогревом: сначала побрехушки, потом толкотня и потом уже вроде как и в лоб выписать можно. Все эти преамбулы перед махаловкой — ненужная и даже зловредная шелуха, рудиментарные инстинкты. Ему Тимка подробно объяснял, почему так повелось, типовыми примерами из животного мира, и не важно птицы, там, или обезьяны: природа, дескать, по-своему бережет своих питомцев во внутривидовой борьбе, она не допускает большинство драк еще на стадии запугивания и демонстрации силы. Смирился, склонился, отошел — и живи, себе, невредимый. Но среди людей все несколько иначе: если в мирное время парень перед парнем проявит подобную слабость, и при этом оба неизбежно существуют в одном и том же ареале обитания, типа, соседи по дому, или учатся в одной школе, да если еще раз-другой перед кем-нибудь сдрейфит в аналогичной ситуации — плохо тогда его дело, того, который сдается без драки, затуркают, зачморят, запрезирают, низвергнут в омеги человеческой стаи, и в школе, и во дворе. А если тебя отметелили в честном мордобое — все нормально, здесь позор невелик. Хотя… тоже неприятно морально… Главное в таких случаях — быть всегда готовым, хотя бы внешне, к повторной драке с тем же противником, ибо смелость хороший щит против многих невзгод подросткового бытия. Папа учил Тимку драться, несмотря на мамины протесты, объясняя это неизбежностью школьной жизни, и мама скрепя сердце терпела. Тимка оказался во всех смыслах весьма способным учеником, и в классе, и дома. Но когда уже Лён в школу пошел, вернее, в Большой Александровский лицей, то — всё! Мамино терпение иссякло! Не только Тим, но даже Лён заметил и запомнил следы слез на мамином лице после бурных объяснений с папой, по поводу папиных с Лёнькой спаррингов. Женщины, даже самые лучшие на свете, бывают иногда невероятно простодушными и наивными: как будто в элитной гимназии, от крыши до порога покрытой золотыми медалями выпускников и веб-камерами службы школьной безопасности, не бывает прессинга, унижений и драк. Бывают.

Папа учил Тимку, а Тим Лёна, всему, что сам знал и усвоил, и Лён тоже все схватывал на лету, просто пришлось таиться от мамика. От Машки поначалу тоже конспирировались, но потом сестру удалось элементарно подкупить — обещанием научить полезным приемчикам против приставал-одноклассников.

Драка прекратилась, не продлившись и десяти секунд: Лён ударил трижды, левой, левой и правой, все три в голову, а растерявшийся Буш, не ожидавший от скромного, по-ботански одетого Лёна, такой прыти, только и смог, что ухватить за ворот рубашки после первого Ленькиного удара и дернуть. Ну… надорвал… боец, называется… бездарь. Еще и пнуть попытался, каратэк хренов, но мимо. Лён после первого удара не стал отвлекаться на материальный урон, добавил с каждой руки. С правой хороший удар получился, аж бейсболка с Буша слетела. Нос в крови, губа разбита — Лён побеждает, это было очевидно всем. Но лицейская охрана не дремала: набежал дежурный гоблин Коля, здоровенный такой лось, ручищи грубые, пресек, довольно бесцеремонно, хотя, конечно же, никого не бил и даже не матюкался — за такое в Лицее выгоняют. Тут последовал первый звонок, означающий, что большая перемена закончится через пять минут, и Коля погнал все ученическое стадо в здание. Как там Буш перед учителями отмазывался, Лён не видел, а ему надорванный воротник техничка тетя Валя подшить успела.

Уроки, в конце концов, закончились, но конфликт продолжился, теперь уже по другому руслу потек. Лён не мог наверное знать, что там и как у Буша развивалось после стычки, вряд ли он прямо жалобился и стучал, но… Скорее всего, если судить по дальнейшим событиям, брательник Бушевский почти сразу же увидел своего младшего (их трое братьев, старший женился и в Уренгой жить уехал, а средний шпана), спросил что и как, решил вмешаться…

Видимо, до Кати дошел слух о драке, потому что всю дорогу она странно так улыбалась, отказываясь говорить, чему прикалывается… И до этого поразительно легко согласилась, чтобы он проводил ее после школы — в первый-то раз ее куда труднее было уболтать. И еще когда с подружками прощалась — ох, как они там хихикали и чирикали… вроде бы на него поглядывая…

Попрощались как-то так скомканно, ни о чем на завтра не договорились, Рина перешла через трамвайные пути на свою сторону, а Лён не захотел возвращаться по тротуару вдоль проезжей части, решил чуть пройтись параллельным путем, по Александровскому саду, дабы прогулкою унять бушующее в груди ликование: два раза уже проводил, и с каждым разом общение все лучше, дело на мази!

Ну и наскочил.

— Алё, братан! Погодь немножко, тема есть. Ты ведь наш, лицейский?

Лёну все было ясно с первой же секунды: тот, который его окликнул — старший брат Буша, девятнадцатилетний Игорь Добушев, Игорек, тоже когда-то в Александровском лицее учился. Но его все-таки исключили, несмотря на «мохнатую лапу», аж из выпускного класса, вроде бы за кражу школьного имущества, гитары, а может быть и еще за что-то подобное. И армию откосил Игорек. Если младший Буш весь из себя гангста-рэпер, то у Игорька иные приоритеты в личном визаже, сугубо пророссийские: на груди из под черной майки неразборчиво тату виднеется, кожаная куртка, тоже черная, кургузая, как у бандитов прошлого века, стрижка почти под ноль, джинсы заправлены в скинхедские берцы. А у его дружка, что рядом с Игорьком, тоже черный кожаный куртень и два перстня на пальцах наколоты… Надо было запомнить и потом у дяди Лука спросить их значение, но Лён изрядно струхнул в тот момент, ему было не до исследований. То есть, понятно, что второй чувак уже после отсидки. А Игорек вроде бы не сидел, но среди них двоих явно, что именно он лидер.

— Да, из лицея. Сам же пиджак видишь. — Лён очень старался не дрогнуть голосом, но все-таки невольно сглотнул, затруднив этим речь.

— А чё ты сразу буром прешь? Чё так невежливо-то? Я к нему с добром, как земляк по школе, типа, а он… Раф, как на твой взгляд, может, я обидел чем-то юношу?

— Дай ему в торец, сразу будет вежливым.

Этот Игорек на полголовы повыше Лёна, а тот, который с перстнями, Раф, сантиметров на пять повыше Игорька. Вдобавок, оба уже взрослые парни, у Лёна массы не хватит достойно отбиться хотя бы от одного, а тут двое. Правда, если не зевать и бить с носка в пах, одному, другому… Нет, ноги ослабли, не послушаются… Может, обойдется и без драки…

— При чем тут невежливость, парни? Ты спросил — я ответил, подтвердил твое предположение, указав на отличительные особенности пиджака…

«Парни» дружно расхохотались, переглянувшись.

— Секи масть — образованный! Игорек, я думал, вы с Димчиком одни у нас такие, лицейские, а тут еще чище!

— И не говори! Короче, как тебя? Я Игорь, а ты? — Игорек занес в замахе растопыренную пятерню, как бы приглашая к рукопожатию, и Лён чуть было не купился на дешевый, всем известный прикол, однако устоял, не сунулся здороваться первым.

— А я Леонид.

— Лёня, значит. Будем знакомы, а это Рафаил, мой лучший друг. — Игорек почесал невостребованной рукой бритый затылок, пальцами другой ухватил Лёна за плечо пиджака, отодвинул с дорожки, дескать, чтобы не загораживать путь мамам-колясочницам. — Короче, Леня, тема есть. Будешь? — Он вытащил из кармана куртки и протянул Лену узкую жестяную коробочку, из которой торчало нечто вроде куска бурой веревки. Если бы не жгут, в который был свит этот обрывок, субстанция была бы почти неотличима по внешнему виду от длинной кошачьей фекалины. То ли от страха, то ли от отвращения, но Лён почувствовал тошноту.

— Нет, спасибо. — И все-таки не удержался, добавил извинительное объяснение — Табак — это не мое.

Игорек тут же сунул лицо к коробке, зацепил зубами край жгута, придержав указательным пальцем его и коробку, откусил.

— Раф?

Напарник Игорька далеко отплюнулся коричневой жижей, освобождая рот, и кивнул:

— Давай.

Пальцы Игорька по-прежнему лежали на рукаве лицейского пиджака, и Лён уже соображал — просто дернуть плечом или придумать что-нибудь повежливее, половчее…

— Так вот, Лёня, тема есть, короче… Кстати, пива хочешь?

— Не хочу.

— Хозяин барин. Так вот… Короче, мне, как ты понимаешь, глубоко плевать — есть у тебя бабец, или холостым по жизни кружишь, чужих провожаешь, это не мое дело, но всем простым пацанам бывает очень не по душе, когда кто-то отмораживается по жизни и начинает лезть не в свои сани.

— Не понял.

— Не понял? Ты так ничего и не понял? Раф, не суетись, я сам все ему тихо объясню. Джентльмен всегда поймет джентльмена, так ведь, Леня?

Лён пожал плечом вместо ответа и высвободил его, наконец. Господи, как томительно участвовать в этом гнусном перфомансе… Хоть бы драка скорее началась… но нет сейчас сил и воли на драку… а ведь все равно придется…

— Короче, Лёня, в следующий раз не залупайся и на слово отвечай словом, за школьных охранников не прячься, не то за твои апперкоты получишь кирпичом по рылу, как чмо, не заслуживающее честной драки, в качестве начального предупреждения за допущенный беспредел… Жить и дышать среди людей надо по уму, понимаешь? С понятием, чтобы и себе, и другим. Ты лично как здесь оказался, ты ведь, вроде бы, в стороне отсюда живешь?

Лён более или менее знал из рассказов «уличную» историю своего любимого города: битвы двор на двор, улица на улицу давным-давно, еще в середине прошлого века отшелестели в прошлое, вместе с понятием «своей территории», так что Игорек неправ в своих дешевых претензиях — где Лён захочет гулять, там и окажется.

— Гуляю, где хочу, а Буш, братец твой, первый в драку полез, все подтвердят. И я ни за кого не прятался, охранники мне не нужны.

— Во как? А у меня совсем другие сведения, которые гласят ровно даже наоборот. Так ведь, Раф?

— Точно. Запутанцы в показаниях начались.

— Да, тут без допинга не разберешься. Ну, что ж, пойдем, Лёня, пивка попьем, обсудим, разберемся. Не ссы, я угощаю. И бить не буду…

— Я не пью, ни пива, ни чего другого с градусами. — Лён подумал и добавил небрежным тоном — Пиво на мочу очень уж внешне похоже, так что я даже вкус его не собираюсь проверять.

— Не хочешь — не надо, нам с Рафом больше достанется, да, Раф? А тебе сок закажем или колу, что пожелаешь. Идем, идем, тут до нашего шалманчика минута ходу, там все и перетрем ко всеобщему удовольствию.

Лёну бы найти в себе силы и отказаться… или двинуть в рыло этому Игорьку, в челюсть, в висок… тем самым расставив все точки над i… Ну не убьют же они его, в итоге недолгой драки? Нет, не ударил, струсил как бы… не то чтобы струсил… а просто… всегда есть слепая надежда, что удастся обойтись разговорами, разойтись по-мирному… Так неохота уходить с людного места в глубь — пусть и жиденькую — Александровского сада…

— Ты не думай, тут ничего личного, перетрем по-пацански, перемелем — мука будет, понял?.. — И снова Лёна пальцами под локоть.

Лён уже сделал несколько шагов в сторону цепочки кустарников вдоль Кронверкского канала, но тут его хлестнул по ушам девчачий визг… это же Машка откуда-то нарисовалась!..

— Ну-ка, ты! Оставь моего брата в покое!.. Лён, не смей никуда ходить с этими типами! Слышишь! — Машка подбежала вплотную и попыталась высвободить локоть Лёна из Игорьковой руки.

Оторопевший на мгновение Игорек действительно разжал ладонь, но рефлекторно оттолкнул ею невесть откуда взявшуюся девчонку, и та с маху шлепнулась на землю, к счастью, не навзничь, а как бы в сидячее положение, на широкую, форменного лицейского образца, юбку. Песчаные дорожки к этому дню почти все просохли, пачкающей грязи на них было немного, но Машка наверняка ушиблась, а больше перепугалась за свой внешний вид…

Все произошло так стремительно, что Лён даже среагировать не успел, ни действием, ни словами. В отличие от Игорька.

— А это что за морковка!? Во, мля! Надеться хочешь, без пацанов соскучилась, что сама кидаешься? Сразу всех троих хочешь обслужить?

Машка зашипела по-кошачьи, от боли и в ярости, вскочила и даже юбку забыла отряхнуть:

— Урод и скотина!

— А ты на себя-то посмотри… прошмандовка… в грязной юбке… гы-гы-гы!.. — Это уже напарник Игорька решил подключиться к беседе, морально поддержать товарища.

И только тогда Лён очнулся: метил он в челюсть этому Рафу, а попал в ухо. Но тот был раза в полтора старше Лёна и примерно во столько же массивнее, тяжелее, у него даже голова от этого удара не дернулась. Однако на сей раз драке не суждено было состояться, к превеликому счастью для рассвирепевшего Лёна: если бы не менты — битва за две секунды превратилась бы в жестокое избиение, может быть даже и Машке бы попутно досталось «на орехи»… нет, конечно же, нарочно бить постороннюю девчонку никто бы не стал, ни Раф, ни Игорек, такое поведение для «пацанов» как бы вне «понятий», уличных и иных, более «взросляковых»…

Прямо в затылок ввинтился резкий свисток:

— Стоять, бояться! Стоять, я сказал!..

Крик мента был грубый, сильный, повелительный, согласно хорошо затверженным урокам, поэтому не было ничего странного в поспешной готовности, с которой разгоряченные участники несостоявшейся драки замерли… и почти сразу же безвольно опустили руки.

Ментов, вылезших из милицейского «лунохода», было трое, два сержанта и рядовой. Один из сержантов перегородил собою разветвление песчаной дорожки, вероятно, чтобы никто никуда не побежал прочь от событий, рядовой мент, повинуясь движению дубинки старшего, принялся «осуществлять личный досмотр» ухмыляющегося Рафа. Сам старший мент не спеша ощупал взглядом всех участников событий и только тогда начал говорить. Это были его первые слова после «шокового» крика.

— Ну, чё, Игорек, не дышится тебе спокойно, да? Опять за свое, да?

— А чё я сделал? Вадик, ты чего, в натуре…

— Заткнись! Не то я те щас всю башку за «Вадика» снесу! Я те не Вадик, понял!?

— Понял, понял, гражданин сержант. Да только я ни при чем: стоял, весенним воздухом дышал, так что напрасно ты шумишь, сержант.

— А это что? Чё ты здесь затеял перед малолетками? Гопстопничать, что ли учишься, мелочь трясешь? — Старший мент, обидевшийся на «Вадика», во время беседы не забывал водить рукой и дубинкой вдоль ребер и спины Игорька, а тот смирно стоял, нешироко разведя врозь руки и ноги. — Чё там в кармане, ну-ка вынул!

— Гоп-стоп — это не моё. — Игорек от волнения даже не заметил, что позаимствовал выражение мальчишки, на которого он только что «игрушечно поднаехал» в воспитательных целях и по просьбе брата. — В кармане пусто… ножичек-складишок.

— Во-от, это уже лучше. Ножичек — это конкретно. Это перспективно, это срок. Тогда не надо его доставать, во время протокола достанешь. Давно по тебе Кресты плачут: «Где там наш Добушев Игорь, почему задерживается?» — А здесь он, ваш Игорек, скоро пришлем с наилучшими пожеланиями!

— Хрена ты меня туда пришлешь. Ножичек почти с мизинец, и обушок в нем не тот. Я им, типа, табак разрезаю на равные жевательные доли. Хочешь табачку?

— Всё… это… товарищ старший сержант. Хмырь этот можно сказать чистый, ничего такого на нем. Пацаненка проверить?

Старший опять смерил глазами Лёна, потом Машку.

— Не надо мне твоего табачку. Не надо их обыскивать. Ну а вы двое чё тут делали? Зачем вам со всякой шантрапой знаться? Медом, что ли, намазано?

Близнецы смущенно промолчали в ответ на резкую речь своего защитника, не нашлись что сказать.

— Гы-гы… Она это… слышь, сержант… Шкет у нас на пиво выпрашивал, и еще с угрозами, вымогательство, типа, а Раф ему самым вежливым голосом отказал, а он ему за это сразу в ухо! А эта — тоже… обещалась даром отстрочить у всей братвы… И хор любит, клялась, божилась… Ну, я и пообещал ей…

У стремительно покрасневшей Машки брызнуло из глаз, Лён рванулся к Игорьку, но мент отработанным движением, грациозно, словно бы шутя, поймал Лёна за шиворот, а дубинку прижал ему поперек горла. Казалось бы, совсем легко надавил, но у Лёна глаза на лоб полезли, куда только и бешенство испарилось…

— Стоять, бояться. Вкусно? Вот, стой, не качайся. Подытожим. Заявление на хулиганские действия писать будем? Вы двое? Брат с сестрой, что ли? Похожи. Напишете на этих заявление? Нет? Тогда марш домой, к маме, чтобы духу вашего здесь не было через четверть минуты! А вы, карлссоны, с нами поедете. И без пререканий, если, конечно, дорожите своими ребрышками и зубками. Мне повторять???

Лён со вздохом сунул ключ в замочную скважину, гадая, какой именно сценарий в любом случае неприятного разговора подготовила ему сестричка, но дома его ждала неожиданность, в лице старшего брата. Тимка пришел пообедать, и Машка уже успела ему рассказать свою версию происшедшего, они как раз собирались вызванивать Лёна, чтобы тот поторопился с возвращением домой… Что ж, оно и к лучшему, что Тимка в курсах. Лёну мгновенно полегчало, и даже хмурая физиономия старшего брата не сбила поднявшийся градус настроения.

— …И вам привет, люди добрые. А мама где?

— В клубе, где ей еще быть сегодня? Есть хочешь?

— Хочет, он, хочет. Маня, разогрей ему и мне, и все вместе перебираемся на кухню, там продолжим разговор.

Тимка умел слушать, почти не перебивая, вклинивался в речи близнецов только с уточняющими замечаниями, но на их вопросы отвечал охотно и обстоятельно. С явным неодобрением, совсем как папа, зашевелил густыми бровями, увидев у младшего брата царапинки на костяшках пальцев: отец всегда говорил ему, а он Лёну, что удары в корпус, если речь идет об обычных конфликтных ситуациях, гораздо эффективнее ударов в голову, если попасть в правильное место, потому что а — не оставляют видимых следов, бэ — уберегают пальцы, кисти рук, от ушибов и переломов, вэ — гуманнее и сами по себе незаметнее… Конечно же, Тимка прав на все сто, но… некогда там было думать… и вообще…

— Что, ну — а что дядя Лук? При чем тут он? Да, видел я его костяшки пальцев и даже сам присутствовал, буквально на днях, при том, как он обстукивал их об голову какого-то чудика… Это называется — микроскопом гвозди забивать. Кстати сказать, какая-то фигня творится на Петроградке в последнее время, такое ощущение, что все вокруг только и знают, что докапываться к прохожим с целью помахаться! Вы, теперь, оба поаккуратнее, смотрите, где идете и куда заходите. И по темноте не шастать. Никогда раньше такого не было у нас в районе, я серьезно говорю. На днях, оказывается, налет на подпольное казино случился, позавчера, что ли… два жмурика в результате. Это от нас две минуты пешего хода. Короче говоря, дети мои, возвращаясь к нашим реалиям: как раз дядя Лук, которого я с самого сопливого детства очень уважаю и люблю, в этом вопросе очень слабый эталон и плохой пример, потому что он дилетант, кустарь-самоучка в тонком искусстве уличных драк, и ничуть не более того… Что — почему? Потому что вспыльчив, и заводится первый, и потому что бьет, куда ни попадя, не соразмеряя сил и обстановки… Но он писатель, гениальная личность не от мира сего, кабинетный житель, витающий в эмпиреях, ему и так можно, а нам с тобою, живущим на грешной земле, так нельзя. А тебе, Машенция, дева наша юная, вообще не фиг в мальчуковые драки встревать! Вынула трубку и заорала туда, с понтом дела, истошным голосом: «Помогите! Милиция! Адрес такой-то…» Вот это была бы действенная помощь брату, а не детский сад.

Машка немедленно съежилась — голову в плечи, острые лопатки наружу — и прыснула в ладошку:

— А я не догадалась, если честно. Пребывала в растерянности. Да, мы, женщины, прежде всего эмоционалки, а потом уже… Чувства у нас превалируют над холодным расчетом… Тимочка, давай я тебе тоже добавочки налью, там буквально четверть поварешечки осталось? Хочу посуду освободить и вымыть до маминого прихода.

— Я грибной не очень… ну ладно уж, налей. По-моему, я этого Рафа видел, в клубе… впрочем, их там целая кодла была… собирались молдаван-таксистов метелить, реванш, типа, брать… так что могу и ошибиться…

— В «Чугунной гире» видел?

— Ну, а где же еще? На Петроградке сейчас там самый модный тус. Помню, да, что у одного перстни были, а какие — не зафиксировал… Так ты говоришь, что этот Раф тебе грозился?

— Угу. Скулу демонстративно потрогал, когда уже к ментовозу шел, и орет, такой: «свидимся еще, я отзывчивый».

— Ясно. Мама с папой ничего знать не должны, понятно?

— Само собой.

— Машка, а тебе?

— Я, во-первых, не Машка, а Машенька. Не проговорюсь. Но если вдруг что — все всем расскажу, абсолютно всем! Я не позволю, чтобы самого маленького… самого доверчивого… самого незадачливого члена прославленной семьи Меншиковых… чтобы какие-то отморозки… нашего бедного несмышленыша…

— Чего-чего???

— Маня!.. Э, Лён, сел на место!

— Молчу, покорно молчу, ак кадавер, овечка среди хищников. Я буду свято хранить тайну. Тимочка, а ты что, хочешь побить этих двоих, да? Отомстить за честь семьи?

— Видно будет. Всё, звонят, я пошел. Э-э-э… тарелку…

— Тимочка, я сама помою, беги. Спасибо тебе за отзывчивость! И привет Лорику!

— Какому такому Лорику?

— Ну, Инге, Ирине… кому там еще… я же не могу всех твоих барышень запомнить… это было бы выше моих скромных сил…

* * *

Мне кажется странным мироустройство, в котором Камаринского пляшут, а хип-хоп танцуют. Но такова безумная логика любого искусства, и нам, профанам, ее не понять. Если выйти за фигурную металлическую ограду, отделяющую двор Большого Александровского лицея от Каменноостровского проспекта, и встать на тротуаре, затылком к хищному взгляду гранитного Ильича, то наискосок направо, метрах в ста пятидесяти, на четной стороне Каменноостровского проспекта, легко увидеть кроны деревьев, осторожно выглядывающие на проезжую часть из-за фасада огромного серого дома: там расположился скверик имени замечательного композитора Андрея Петрова.

Сквер скромный и небольшой, но очень приятный и насыщенный посконной петербургской жизнью; всему там нашлось место: зелени, скамейкам, фонарям, детской площадке, фонтану, и даже современным художественным идеям, прихлынувшим сюда из трех совершенно разных источников, главной из которых, конечно же, стала концепция скрипичной музыки, застывшей в камне. Концертная площадка посреди сквера также сделана в форме скрипки, там и сям высажены в каменистую пашню восемь скрипичных скульптур, и даже толстенький домовой-городовой, в кафтане и в буклях, угнездившийся ровнехонько посреди сквера, держит в коротких пальчиках смычок, а не свисток и не дубинку. Творения Кирилла Миллера, проступившие сквозь поверхность брандмауэра, что слева ограничивает невеликое пространство сквера, никак не связаны ни со скрипкой, ни с Андреем Петровым, но тоже вполне уместны здесь и никому не мешают.

В задней глубине сквера, посреди глухого каменного забора, почти всегда открыта калитка, сплетенная из металлических жгутов и нитей, если туда войти, то можно дворами-дворами, принадлежащими дому, названному в честь другого, тоже довольно известного композитора, Дмитрия Шостаковича, пройти этот дом насквозь и оказаться на Кронверкской улице. И наоборот: от Кронверкской улицы, сквозь утробу «композиторского» дома выйти в «композиторский» сквер, прямехонько к гранитной скульптуре «Скрипка-трон». Впрочем, среди окрестной гоп-панковской молодежи, облюбовавшей этот сквер для деловых встреч и вспомогательных подтусовок, скульптура зовется несколько иначе, более коротко и звонко: «Жопа».

Тиму повезло в замыслах: трех дней не прошло, как плод созрел — вовремя и в тему позвонили ребята, дескать, там Игорек, в скверике: «возле Жопы кучкуются, вроде бы и Рафик там».

Чугун не дерево — калитка распахнулась, не скрипнув, и в сквер вошли трое: Тимон Меншиков, а с ним двое закадычных приятелей, Сашка Балу и Санек Таджик. Оба тезки, Сашка и Санек, давно, еще в позапрошлом году, вышли из хулиганского племени, став студентами приличных питерских вузов, тем не менее, привычка и готовность решать конфликты кулаками у каждого осталась… так… на всякий случай… Но сегодня с ними сам Тимон, поэтому вряд ли дойдет дело до чего-нибудь серьезного, Тимон умеет улаживать дела четко, но без лишнего шума. Задача, поставленная перед Сашкой и Саньком — стоять и слушать, создавать аудиторию, может быть, секундантствовать…

— О, какие люди… И Тимон, и Санек… Хай, парни!..

— Добрый вечер. Погоди минутку, Боря, у меня тут… Игорек, слышь, а я к тебе. Конкретная тема. И к к корешу твоему, Рафу, по той же теме, но на две минуты позже.

— Ну, и чё? Допустим, я Игорек, а ты кто?

— А ничё. Ничего особенного. Игорёк, говорят, ты хотел «поставить на хор» мою несовершеннолетнюю сестру? И сообщил окружающим, что она у всех отстрачивает?

В начале мая сумерки сгущаются неохотно, разве что низкие тучи придут на помощь, но в этот вечер было ясно в природе и не по-майски холодно, так, что даже дыхание выходило с паром. Речи этого наглого Тимона отнюдь не настраивали присутствующих на мирный лад, правда, пришедших всего трое против шестерых, но сегодня Игорек не в кодле среди проверенных своих, а просто… типа… компания… выпить, потрепаться… Раф поддержит, это без вопросов, а остальные… Если бы против гастарбайтеров, чурок, или еще каких посторонних — тогда да, дружно бы встали, а когда все с Петроградской стороны, типа, местные-известные, — тогда по обстоятельствам. У опешившего Игорька аж во рту пересохло, когда он услышал суть претензий малознакомого парня… этого… Тимона. Следовало срочно реагировать, причем, правильно реагировать… А потом уже разбираться, о чем конкретно идет речь.

— Ну ни х-хрен-на себе предъявы! Во-первых, малолетки — это не мой профиль, не ко мне, любой подтвердит. А во-вторых — ты-то кто по жизни?

Но у Тимона трудно перехватить инициативу в уличной терке, Тимон всегда знает, чего хочет и всегда ловко гнет свое, умом и силой. Поэтому с Тимоном надежно и ребята его уважают.

— Грубый контрвопрос, Игорек, а на мой ты так и не ответил. Хорошо, у Рафа спросим. — Тимон повел взглядом через лорнет и безошибочно выбрал того, кого искал. — Раф, ты на днях в Александровском саду не хватал, не сталкивал в грязь мою сестру, ничего не обещал моему брату при будущей встрече? Это двойняшки-малолетки, им по четырнадцати нет?

— Чего?.. — Видно было, что Рафа проняли в предъяве незнакомца слова «малолетка» и особенно «несовершеннолетняя». Он вспомнил недавний эпизод и удар в щеку от наглого пацаненка… Вроде бы, Игорек за младшего брата какую-то мазу держал, а он, Раф, мимо этих разборов, просто рядом был… Все равно пора махаться, плюхи с процентами возвращать, только сначала надо врубиться в тему и дождаться… что там Игорек ответит?

Однако Тим не стал дожидаться возражений Игорька, ударил коротко с левой в печень, но досталось не Игорьку, а Рафу. Ударил как надо: амбалистый парень стоит прямо, но боль уже начала растекаться по телу, подниматься в мозг… Почти планктон, а не боец, хорошо, если на ногах устоит… Нет, устоял, вынослив, бычара.

Ошеломленный Раф издал то ли сип, то ли стон, и на одно мгновение Игорек отвлекся: вообще-то говоря… драка начиналась в непривычном направлении… наехали-то на него, а не на Рафа… Тим воспользовался этим мгновением, а также отдачей, обратной инерцией первого своего удара: качнулся на шаг в нужную сторону, чтобы вплотную к цели, и, по-прежнему не выпуская щегольского лорнета из правой руки, ударил еще раз с левой, в проем расстегнутой кожаной куртки, попал против сердца. Игорек также выстоял, не упал, но ни единого слова сказать не может, боль дикая и воздуху не глотнуть…

Ни шума, ни драки для случайных свидетелей с тротуара: клубятся в глубине сквера какие-то парни, не пьют, не орут… Но лучше туда не подходить.

— Не делайте так больше, покалечу на хрен, до зоны не довезут, я вас обоих запомнил! Всем пока.

Трое ушли обратно в сумерки, шестеро остались у «Жопы» под фонарями. Но только вот пять минут назад их было просто шестеро, а теперь четверо и двое: двоим предъявили «косяковое» поведение, а четверо ни при чем, просто были этому невольными свидетелями. Тимон одно говорил, эти другое объясняют… Неловко все как-то получилось… натянуто…

Дурное слово крепко на вороту виснет, дурная слава быстро впереди бежит, так и до беды недалеко. Раф потом, когда они вдвоем зашли пивка попить, тяжело молчал, да все табачную жвачку под стол сплевывал, недобро взглядывая на кореша, вовлекшего обоих в липкие неприятности, но было понятно, чего он ждет от Игорька: разруливать надобно, и чтобы не просто кулаком, или подручными «феньками», но на авторитетном уровне, чтобы прочно и чисто, чтобы на них на обоих никаких пятен не было перед другими ребятами.

Делать нечего, на следующий день пришлось идти, вместе с Рафом, предварительно договорившись звонком, «за справедливостью», благо это недалеко: у Игорька есть родной дядька по матери, Виталий Заслонов, дядя Вито, так он его иногда в шутку называет, когда тот в духе, так вот, этот дядька при делах и в авторитете, прочно «держит» всю бандитскую бизнес-окрестность, живет по понятиям, с ворами дружит, и вся местная братва его уважает, а погоняло у него Слон.

ГЛАВА ПЯТАЯ

— Некогда отдыхать — зачем уставать? На фига тогда ишачить? Правильно я говорю, пацаны?

Игорек, сидящий рядом, на заднем сидении, и Раф, на переднем, со старательной вежливостью, но молча, закивали в ответ, а водила поперхав, посмеявшись прокуренным басом, подтвердил:

— В точку! Шеф, ты сегодня с утра афоризмами так и рубишь, хоть записывай за тобой!

Виталик Слон, после короткого раздумья, тоже счел нужным улыбнуться.

— Да, вот, бывает иногда… Не, ну а не клювом же по дереву бобонить… К сожалению-ю, день рождения-я только ра-аз… Толик, куда ты, на хрен, правишь? Как мы потом обратно вырулим?

— В «Трою», все правильно еду. Или еще куда заехать надо?

— Какую, мля, «Трою», мля??? В «Трою» вечером, когда все соберутся, а сейчас я с мальчишками отдельно хочу пообедать. Просто пообедать, понял? Чего непонятного, вроде бы по-русски говорю?

— Понял, понял, щас все в лучшем виде сделаем! В «лоханку», то есть… э-э… в «Невариум»?

— Угу. Пацаны, бывали уже в водяном кабаке, ну, в «Невариуме»?

Раф все так же молчком помотал головой, а Игорек, на правах племянника, ответил словами:

— У-у, нет, дорого там. И пафосно, небось…

— Не дороже бабла. Зачем тратить время, если не тратить денег?.. Слышь, Толян, тоже запиши! Или запомни, если я вдруг забуду, и тот афоризм, и этот. Я пока с парнями пообедаю, а ты будешь ждать, курить и, вот, как раз записывать. А вечером уже и ты конкретно оттянешься, со всеми вместе, я тогда Вовчика за руль определю, а пока все наоборот: ты при делах, а мы на отдыхе, понял, да?

— Всё четко, шеф, все запишем! У меня как раз ручка для кроссвордов… к-куда прешь, сука!.. Обнаглели, мля… все эти фраера, да блондинки… правый обгон она хотела…

— Толик, давай тихо совместный бизнес делать: ты будешь молча баранку вертеть, а я молча думать!.. Поверь, мне есть над чем!..

Виталик Слон прикурил, раздраженно поклацав зажигалкой, и в салоне джипа воцарилась относительная тишина, водила даже радио посадил на «еле-еле», дабы ничто постороннее не сердило шефа и не отвлекало от высоких дум.

Это только в кино бандиты весело живут, примерно поровну распределяя время своей короткой жизни между оргиями и перестрелками, а в реальной жизни реальному пацану приходится ишачить как папе Карле! Ментам плати, ворам в общак отстегивай, ссыкунам из мэрии плати, дифчонок обуй-одень, положняк в семью принеси… На все деньги нужны! В «Кресты» грев — святое дело, умри, но пропули, братва на нарах парится!.. А тут еще и на воле ничуть не проще… братва называется… тоже мне братва… Еще и посчитать, кто на кого больше работает, они на него, или он на всю эту сволочную пьяную тупорылую ораву… тоже ведь обеспечь им «уровень жизни», а иначе заложат или на сторону сбегут… куда-нибудь в отмороженный «ЧОП»… Тяжелые времена, уж ежели Барсука закрыли, со всеми его связями… С дагестанцами на рынке все больше проблем… наглеют помаленьку… Таджикам, узбекам, азерам ни в чем веры нет! Хоть бей их, хоть ноги с корнем выдирай — клянутся, плачут, но один хрен обворуют и обманут, все равно что цыгане! Да еще и пырнуть в спину норовят… китайцы-то хоть подлые, но смирные… Мамалыжники с хохлами не лучше дагов.

Все думают, что держать авторитет легко: этого нагнул, этих почикал — и балдеешь себе в офисе или на хате, положенную долю принимаешь, бабло в кабаке чемоданами швыряешь, морда в дверь не проходит… О, если бы так! Ни хрена подобного!

Тяжело на душе у Виталика вот уже несколько дней, потому что ко всем обычным трудностям и невзгодам, к которым он как бы уже приноровился за последние годы, притерпелся, новая напасть навалилась: неведомые твари совершили налет на лотерейный клуб «Мотылёк», он же подпольное казино. Если точнее, не на само казино, а на ребят, что деньги собирали. В ту ночь, как обычно Васёк и Джеф были инкассаторами, они всегда на пару действовали. Из казино вышли благополучно, а до машины — повернуть за угол и метров пятьдесят по прямой — так и не дошли. Меньше чем через час менты обнаружили тела — два трупа на тротуаре, денег нет, у каждого в голове посторонняя дырка. Выручка при них была не за один день собрана: почти два лимона денег, да плюс двадцать с лишним тысяч евро, да плюс ровно десять тысяч баксов! Существенная прореха, очень неуместная, чем ее залатать? Вдобавок, «Мотылек» засвечен: теперь либо откаты докатывай, либо точку меняй, либо вообще крест на нем ставь… В любом случае имеет место быть материальный урон — бабло так и так сгорает! Там, на Сереге Джефе еще пакетик был с рыжевьем, что посетители в залог проставили, но пакетик никто не взял, может, не заметили в горячке налета… И стволы не взяли. Пакетик можно будет вынуть, вернуть… скорее да, чем нет, а вот наличку… Лично бы казнил крысогадов! Главное — найти!

Виталик прямо спросил у знакомых ментов: за что я вам гонорары, типа, плачу? Кто это сделал? Какие следы, улики, кто на подозрении?.. Конкретно? Чтобы, типа, свое следствие провести, параллельное ментовскому. С соответствующими последствиями. Явно же, что по наводке дело провернуто!.. Морду кирпичом делают, мякину какую-то трясут, мля… руками разводят… Может, это они так его, Виталика, разводят, а самим что-то известно? Лучше бы они так не делали!.. Они двойное убийство расследуют, про бабки тоже знают, но как бы не знают, но ищут, но негласно. Эх… если даже и найдут шакалов, баблецо никак не вернуть, ни одного рубля, здесь нет сомнений. Хорошо, если это случайные борзые фраера, или залетные отморозки поживиться решили… но это вряд ли… Девицы в соседнем круглосуточном лабазе ничего не видели и не слышали, тетка в дежурной аптеке, что неподалеку, то же самое. Менты и бомжей допросили, и нариков, и даже ветерана трухлявого, которому под утро в аптеку приспичило… вместо морга… Нет, никто ничего не видел и не слышал, ни выстрелов, ни петард, ни криков. А раз не слышали — значит, с глушаком шмаляли, к Ванге не ходи. Значит, готовились заранее. Точняк, это по наводке. Две гильзы от иностранного пистолетного оружия, но чей патрон, какого именно ствола, эксперты еще не определились. Ребята потолковали с игроками и с катранщиками, кто в ту ночь с клиентами работал — вроде бы ничего подозрительного. И все-таки, скорее всего, среди игроков надо крысу искать, это самое вероятное. Вообще-то говоря, пенька того, что посреди ночи в аптеку ходил, он знает: сосед по двору, сволочной дед, очень ветхий, но очень говнистый… с костылем со своим… Может быть, под предлогом сбора сведений, подкатить к деду, ну, не лично, конечно… Послать парня поумнее, и чтобы язык был подвешен: пусть бы деда в разум привел, объяснил хотя бы на словах, на кого можно говном сорить, а на кого нельзя… Это хорошая мысль, надо бы ее обкатать. И аккуратно пробить между делом, один ли дед квартирой владеет, какой метраж, кто прописан, приватизирована ли, и есть ли у него под это дело наследники? Вечером как раз с Вовчиком перетереть, подсластить пилюлю, коли он сегодня сослан в трезвую жизнь, у Вовчика родная тетка на черных риэлтеров пашет, и риэлтеры те как бы под Виталиком ходят, когда речь идет о местных сделках в Петроградском районе… Ес, ес, эти квартирные зузы были бы очень кстати, дырищу заткнуть, с лихвой заткнуть… да тоже ведь дело не одной недели… Опять придется на рынок, и на барахолку, и к цыганам, и к таджикам ребят посылать, дополнительно доить лабазников и барыг: типа, допущенные «косяки» выявлять и штрафы за них накладывать… сугубо для восстановления попранной справедливости… И чтобы они, при этом, к ментам не переметнулись, под ихнюю алчную крышу…

Давеча племянник обратился к Виталику за советом, но тот, на скорую руку выяснив проблему, схитрил, решив не то чтобы отложить разговор, но совместить его с обедом в модном кабаке. У Виталика Слона, несмотря на сумоистские габариты и протокольную морду, был довольно скорый ум, а в дополнение к нему хватка, умение извлекать из своих мыслей материальную выгоду. Двое хороших пацанов выбыли из бригады по уважительным причинам, в жмуры подались, стало быть, надо восполнять. Кем? А чего тут долго искать, когда — вот они, молодые ребята, голодные, шустрые, пусть бакланистые, но с правильным подходом к жизни… Он и сам таким был, и ничего, и в люди вышел. И они, видно по глазам, совсем не прочь оказаться «при делах». Это потом они начнут буреть, борзеть, лениться, запивать и прочий шалтай-болтай, а поначалу с ними будет относительно легко. Нет, ну тоже по-своему трудно, оба ведь неопытные в новом ремесле и в бандитских раскладах, но на то он и Виталик Слон, чтобы обтереть новичков, уберечь от косяков, посторонних «разводок» и шальных денег, губительных для юного разума. Ребятки оба лопоухие, и племяш, и даже Раф со своей ходкой по малолетке, но не гнилые. Так что — еще раз проверить, уяснить почетче, что там у них за проблема, и… добро пожаловать, как говорится, в мир инициативных взрослых пацанов.

— Не надо на Васильевский, Толян, мы отсюда, на моторке подплывем эксклюзивно, как реальные ВИПы.

К юбилею, к Трехсотлетию Санкт-Петербурга, в числе всего прочего, с помпой и фанфарами выстроили и запустили прямо на Неве роскошный весенне-летний аттракцион: «Поющий фонтан». Это если выйти на Стрелку Васильевского острова, и встать спиной к зданию бывшего Военно-Морского музея, бывшей Биржи, то прямо по курсу, метрах в ста, посреди водной глади, как раз и был расположен этот самый поющий фонтан. С размахом строили, с хорошей выдумкой, и не удивительно, что сей аттракцион в одночасье стал городской достопримечательностью, на фоне которой каждый порядочный турист считал своим долгом запечатлеться тем или иным способом. Горожанам тоже фонтан понравился, но далеко не всем: во-первых, оборудование для фонтанного комплекса, взгроможденное на спуске, у самой воды, заполнило собою крохотную набережную Стрелки и перегородило движение по ней. Мало того, что питерцы сочли это ущемлением своих прав, но возмутился и заворчал влиятельный в масштабах города «свадебный» бизнес, потому что молодоженам с гостями стало неуютно посещать одно из красивейших мест города, чтобы все как положено: с плясками под уличных музыкантов, с битьем бокалов, с постановочными фото- и видеосъемками… Это уже не Стрелка Васильевского, а какая-то пошлая и грязноватая производственно-строительная площадка!

Да и непомерно дорого обходилась городу эксплуатация и ремонт поспешно сколоченного чуда света. Как бы то ни было, к две тысячи десятому году фонтанный комплекс тихо демонтировали, целиком вернув гранитную подковку причала острову и горожанам. Но место, место, место очень уж было привлекательным, с точки зрения возможной прибыльности его, тем более, что рельеф дна уже расчищен, обустроен, кое-какие коммуникации подведены… Был объявлен тендер на кусочек водной поверхности, превратившийся в пятно будущей застройки; одна из полугосударственных бизнес-структур, одновременно и примерно поровну связанная с Газпромом и ВТБ, решила поучаствовать в этом тендере, и, конечно же, выиграла его. Так возник, а затем воплотился в жизнь дорогой и роскошный проект: «Невариум», чудо архитектурной и градостроительной мысли вчерашнего дня. Все наработки и технологии этого чуда принадлежали давно ушедшему двадцатому веку, с его океанариумами и подводными тоннелями, но построить нечто подобное в натуральном и не очень чистом водоеме, посреди мегаполиса… Это свежо, но рискованно. Посмели — и вроде бы угадали! До покрытия убытков было еще очень и очень далеко, ибо деньги в строительство и раскрутку были вложены просто сумасшедшие, но совокупная прибыль от прямой деятельности ресторана и от размещаемой рекламы уже превышала текущие расходы на содержание «Невариума»! Заинтересовались фактурой киношники, операторы туристических фирм — с них тоже можно и нужно деньги стряхивать — дело разворачивается!

Обычные посетители заходили в «Невариум» через причал стрелки Васильевского острова, по специально выстроенному переходу, мостику, спроектированному так, чтобы его можно было складывать в нерабочее время и убирать прочь от набережной, однако желающих могли за дополнительную плату доставить в ресторан иначе: «фирменные» катамараны, дежурящие у причала, оборудованного неподалеку от Кронверкского моста, подвозят пассажиров ко входу, стилизованному под рубку небольшой подводной лодки, и тут уже им навстречу выходит верзила-швейцар, наряженный адмиралом неведомой страны, распахивает с поклоном широченный люк, по которому посетители спускаются по трапу вниз, в «Невариум». Предполагалось, что в зимнее время ресторан должен работать до полуночи, или вообще закрываться до весны, а остальное время — до четырех утра. От возможного наводнения были предусмотрены выдвижные щиты-стены, и предусмотрены с запасом: «вплоть до небольшого цунами!» — как однажды похвастался директор комплекса высоким гостям из мэрии, нагрянувшим, во главе с Валентиной Ивановной Матвиенко, посмотреть на достопримечательность.

Глубина окультуренного дна в этом месте Невы невелика, около восьми метров, площадь круглого в разрезе, если смотреть сверху, зала около ста сорока метров квадратных, высота круговой панорамы около четырех метров, толщина стекла — в мужскую ладонь, во всем остальном — ресторан как ресторан, только стоит все очень уж дорого! Помнится, браток Винсент Вега из «Криминального чтива» все не верил, что простой молочный коктейль в «интерьерном» трактире может стоить пять долларов. Халдеи в «Невариуме» за эквивалентные деньги поленились бы идти даже за стаканом кипяченой воды.

С пафосом и пиаром все было в порядке, но зрелищность — вот в чем была главная беда «Невариума»! Вода в Неве неприветливая, некрасивая и малопрозрачная, ну что в ней можно увидеть на глубине восьми метров, даже при свете прожекторов? Непролазное дно? Утонувший сапог, ржавое кровельное железо, разлагающуюся органику, дрожащих от холода раков?.. Коралловые рифы здесь не приживутся, дельфины тоже. Да, расчистили, выровняли дно, дали подсветку — но этого очень мало! С самой водой ничего не сделать, ибо всю Неву очистить — на свете нет таких фильтров, а и были бы — кому они по карману? — на свете нет таких денег. Пришлось приглашать креативщиков-дизайнеров, чтобы оживили имеющийся окрестный подводный пейзаж, сделали его привлекательным, с учетом скромных природных реалий. При этом, возникла необходимость регулярно обновлять интерьеры подводного перфоманса, иначе постоянные посетители, привыкшие капризничать за свои немеряные над дорогим меню, начинали скучать и воротить нос… Визит Виталика Слона со спутниками пришелся как раз на новую программу: буквально в двух метрах от столика, за стеклом кружились неясные тени, протягивались откуда-то хищные шупальца, вспыхивали в темно-бежевой глубине круглые глаза, размером с колесо «Камаза»… вот промелькнула русалка… за нею то-то огромное…

— Клево! Ни хрена себе едало у рыбки… вон там было, только что… Это кит, что ли?

— Не, Раф, кит не рыба, а это… млекопитаю…щее…ся.

— Да один хрен, все равно не настоящая…

Посетителей по дневному времени в ресторане было немного, буквально за двумя столиками из двенадцати, ну, теперь и они за третьим. А одеты кто во что горазд: старческая пара, туристы иностранные, так и вообще в шортах, по-летнему, типа… Виталик еще при входе пояснил, что ближе к ночи сюда рекомендуется в смокингах ходить и в прочих вечерних нарядах, а днем можно и так, главное — не забыть кожанки в гардероб сдать и на пол не плеваться.

Тем временем, вернулся из туалета Виталик Слон — срочно ему понадобилось перетереть по трубке, без свидетелей… заодно и руки помыл.

— Ну, что, парни? Я вот что предлагаю: для первоначального рывка, пока у нас на суше весна, закажем корюшки, блюдо простой жареной корюшки, так сказать — принесем ее в жертву интеллигентным традиционным понятиям, и залакируем это дело беленьким винцом, типа французского какого. А потом уже все как положено: салатики, там, закуски, фрукты, мясо, помидорки… сыр обязательно, я сыр люблю… но мясо уже навернем под красное вино, как и положено по элегантному этикету. Никто не против таких калорий? Хорошо, по сему и быть!

Виталик Слон потряс в воздухе перстнями и браслетом на поросшем шерстью запястье:

— Девушка! Мы с коллегами полностью определились, и по голоду, и по жажде!..

Сделав подробный заказ, Виталик дождался, пока прибудет вино… — У, «Барсас»!.. а-а, «Барсак», понятно… — сам разлил по бокалам, не доверив это важное дело вскрывшему бутылку халдею, и произнес спич:

Сегодня у меня день рождения, как вы знаете, сорок один мне стукнул, к пенсии дело пошло… Чи…чи…чи…чи… не надо слов и обещаний. Тихо. Благодарю за поздравления, обед с хорошими ребятами — для меня сам по себе небольшой, но вполне достаточный подарок. Наша с вами задача — сделать его вкусным. Сегодня вечером у меня «пати» в одном солидном шалмане, вам туда еще рано, поскольку там никого постороннего не будет, кроме своих… исключение только для их спутниц… понимаете, да? Эх, жисть жестянка… третьего дня похороны были, сегодня именины. Вот, поэтому мне нужно беречь силы на вечер, и двух бутылочек хорошего винца на троих, чтобы наши с вами желудочные соки исправно отделялись, будет более чем достаточно, а то сеструха еще скажет, что я племянника с другом спаиваю! Нет, я не спаиваю, наоборот, показываю культурный стиль обращения с хавчиком. Вечером-то одним винцом никак не обойтись, братва не поймет. В этом смысле мне ничего другого не надо: ни коньяка, ни граппы, ни сакэ, только вискарь, я вискарь люблю, попеременно ирландский, шотландский… Но — печенка уже не та, организм экологии требует; чую, скоро придется переходить на простую русскую очищенную водочку, и чем раньше, тем лучше — потом-то уже поздно будет здоровье беречь. Кстати, курить — курите, но чтобы этой плевательно-жевательной гадости за этим столом не было, чтобы аппетит мне не портить! Договорились? Очень хорошо…

Все трое богатырей кушали споро, с хрустом, с настроением, не отказываясь ни от корюшки жареной, каждая рыбка размером с небольшую селедку, ни от васаби к стейку, ни от ананасов, вымоченных в меду и в шампанском. Участвовать в застольной беседе никому из присутствующих не возбранялось, но, все-таки, длинными тирадами говорил сегодня только именинник.

— Раф, вот, я смотрю, на твои пальцы… отвлекитесь, пацаны, никто у вас клубнику не отнимет… Короче, про белый крестик, типа, на восьмиугольном поле я не спрашиваю… а кстати, когда ты успел в «Крестах» почалиться?

— На переследствии, два месяца, все пацаны подтвердят.

— Я не сомневаюсь, мне же про тебя рассказывали, просто уточнил. Но вот второй у тебя… так как-то знаешь… можно было бы и без него.

Раф попытался оттопырить безымянный палец, на котором был выколот простой перстень с глухим черным полем…

— А чё в нем такого… нормальная пацанская наколка… расплывается разве что… Все четко, я за нее отвечаю, я же полностью оттянул, три года шесть месяцев, без досрочки…

— Да, прошел Кресты и, вероятно, малолетку, не отмеченную, типа, дополнительным перстнем, и «вышел по звонку», все без косяков, но. Но! Следите за крейсерским ходом моих слов, пацаны, вдумывайтесь, учитесь заживо, пока дышите, и пока я сам еще по эту сторону горизонта. И тебя тоже касается, Игорь Батькович: от этого дэтэпэ, что у нас с Рафом за плечами, никто не застрахован… Звонок и срок иначе можно показать, тем же колокольцем на решетке на перстне. Но продолжаем рассматривать имеющийся. Вот, если у кого примерно такой же перстень, но разбит пополам наискось, по диагонали — что это? Когда, типа, одна половина белая, а другая диагоналина синяя, или черная, это без разницы? Раф?

— Ну, чуханский перстень, обиженка такие носит, им его по принудилову ставят.

— Верно. А когда такой чушок выходит на волю, он его немедленно забивает, этот перстень, белую половинку черной делает, — и получается, что этот демон как бы откинулся звонком и хиляет под обычного пацана.

— Ну, ни хрена себе заявы! Я мамой клянусь…

— Тихо! Стали бы мы с Игорьком кого приглашать за один стол, ежели бы сомневались в нем? Люди о тебе хорошее говорят, все четко, ты дальше слушай. И будь гораздо проще с собеседниками, а именно: больше меня не перебивай, понял, да?.. Нет, ты понял, да???

— Понял.

— А ты, Игорек, понял, что нужно слушать, когда я говорю, и делать это пусть даже с набитым ртом, но не перебивая?

— Понял.

— Хорошо, продолжим. И вот, значит, оказался ты при делах, все путем, люди тебя знают, по словам и поступкам, люди тебя уважают, а случись какие вопросы по колерам — всегда скажут за тебя слово и поддержат. Вот, скажем, если войдешь к нам в семью, или, как говаривали порядочные люди в старое доброе время, признает тебя бригада, то я всегда, на любом толковище или сходке, скажу за тебя слово по данному пункту, потому что в курсе, потому что знаю и верю. Тихо, я же предупреждал: реплики потом! Речь моя не закончена… Мы живем — время идет, Виталик в одну сторону пошел, Раф в другую… по доброму, с полным уважением друг к другу — но жизнь разбросала, так бывает. И вот, значит, проходят годы, четкий, безупречный пацан Раф встречает по жизни авторитетных людей, и есть тема, чтобы с ними замутить масштабное дело… Забивают стрелку, знакомятся в личняк, начинают тереть, все путем… И смотрит авторитетный бродяга на Рафов перстенек и думает… — внимательно слушаете? — думает про себя:

— Пацан честный, никто никакого следа за ним не знает, ясно, что портачка без двойного дна, «вышел по звонку». Но почему же этот Раф, от младости своей, не подумал, как могут воспринимать этот перстень другие люди, лично ему не знакомые? Какое у них от этого может возникнуть первое впечатление, которое, как известно, бывает очень сильное и прочное? Почему правильный пацан Раф заранее не предусмотрел возможный… негатив от этого… экс… экспириенса? Почему иначе не обозначил на том же пальце то же самое понятие, что обошелся без досрочки? То, что он правильный чел — нет причин сомневаться, а вот насчет уровня масла в его башке… — тут могут возникнуть подозрения. Большие дела — большая ответственность, большой ум. Хорошая биография без большого ума — это, все-таки, недокомплект. В разведку с таким можно пойти, а на масштабное дело — нет. Втягиваете, парни?

Игорек кивнул, глянув на друга с сочувствием: тот явно пребывал в растерянности.

— А… как же мне теперь… Может, свести его, на хрен?

— И еще того хуже сделаешь, ежели, не дай Бог, — Виталик, закатив глаза к веревочному потолку, осенил себя крестом — будет виден след от сведенной портачки. Сразу сокрытый «косяк» заподозрят.

— Так как же быть-то?

— Да никак. Заслужил, наколол — носи. Не косячный ведь перстень, а в незрелые годы мало кто из нас дуростей не совершал. — Виталик Слон почему-то глубоко и шумно вздохнул, и даже прижмурился на один миг… еще раз перекрестился. — Носи — но всегда помни, как оно может быть, и всегда продумывай на два хода наперед, а не на один.

Виталик Слон разлил по бокалам остатки красного вина.

— Это было у нас… Бордеаух… хорошее, кисленькое такое… Ладно, я его по парусу и галере с веслами запомню. Так, говорите, никаких-таких «опускающих» слов в ваш личный адрес он себе не позволил? Только намеком на вас пытался косяки навесить? Тимон этот?

— Угу. Хитрый, сволочь: то чего не было, выставил почти как факт.

Виталик Слон кивнул, но и тут же помотал щеками, приподняв над столом указательный палец, как бы возражая себе и племяннику:

— Хитрость дело хорошее, когда к месту. И смылся быстро, главное дело, не дал толком возразить… Так, при этом, говорите, не трус?

— Не, это всегда чуется. И младший тоже с душком… с-сволоченыш. Руки слабые, а туда же.

— А этот… старший — с пониманием машется? Или только габаритами здоровый?

— Ц! Удар у него просто звериный! Игорек, скажи, да?

— Точно! И сам тоже крепенький такой. А ростом и сложением примерно с Рафа.

— Сколько ему — восемнадцать есть?

— Как бы да. Вроде бы, на год младше нас с Рафом.

Слон опять тяжело вздохнул.

— Мда… Тут ищешь, мля, ищешь нормальных парней, дел полно, хоть на десять клонов порвись — самому всего не успеть, а тут… Детский сад. Он точно не при делах? Или уже при ком-то? А, Игорек?

— Не. Явно не при делах, чистоплюй, сразу видно. Да и ребята его знают. Гнилая интеллигенция с бакланскими замашками. Не пьет, не курит, не жует.

— Главное — не сосет. И действует-то с умом, либо советчики у него хорошие. Эх-х-х… Ладно. По-поводу проблем с косяками: я, Виталик Слон, выслушав — одну, правда, сторону — авторитетно заявляю, что никто из вас с Рафом в непонятное не попал, хотя и не могу сказать, что вы оба действовали лучшим образом. То есть, если что — четко и прямо ссылайтесь на меня, я приду на любой ваш сходняк, на толковище, и скажу свое слово в вашу с Игорьком пользу. Подходит?

Игорек и Раф смущенно загыгыкали, представив, что случится с парнями, если на очередную мальчуковую тусовку в той же «Чугунной гире» ввалится Виталик Слон со своими бойцами — права, типа, качать.

— Подходит, дядя Вито, но это лишнее: достаточно будет сказать твое имя — и все проблемы сами умрут от ужаса.

Виталик засопел, довольный лестью, повозил языком под щеками, однако улыбку в себе подавил. Он захлопнул кожаную, золотого тиснения папку, размером с дверцу небольшого шкафа, дождался, пока девушка заберет ее, вместе с вложенной туда «котлеткой» тысячных бумажек, и только после этого взял бокал в руку.

— Хорошо. И дальше, насчет этого Тимона. Я не собираюсь посылать к нему наемных киллеров в темных очках со снайперскими винтовками, во-первых — и в главных — потому, что я против идиотского дебилизма в своих поступках, а во-вторых — хотя бы потому, что он тоже удержался на грани, и тоже по чистую сторону косяка. Но если вдруг подвернется удобный случай, насчет того, чтобы с ним поквитаться, то, надеюсь, ни вы, ни я этот шанс не упустим. И я уж постараюсь, чтобы не затягивать, потому что у меня хобби — торопить случай. Понятно?

— Да.

— Да, дядя Вито.

Ведь я вам про бригаду не так просто сказал, потому что Виталик не из тех, кто навоз едалом толчет. Я сегодня же переговорю с ребятами, тем более повод позволяет, насчет того… ну, грубо говоря, насчет вас. Насчет тебя, Игорек, и насчет тебя, Раф. Дескать, не хрен здоровым правильным парням по улицам бакланить и груши околачивать, пора, как говорится и дела делать. Если хотите, конечно.

— Круто! То есть, хотим!

— Вау! Ура!

— Вот вам и вау. Но мое слово — это еще не членский билет в раю. Хотя, думаю, возражать братва не станет. Однако, вопросами потерзают, однозначно. Сперва меня, потом вас, иначе не по понятиям.

— Мы понимаем.

— Само собой.

— Ну, и через испытательный срок пройти придется, чтобы реально проявили себя. Ну, а как иначе, мальчишки? Пройдет время, то да сё, спросят Игорька Добушева: скажи, Буш, а ты Виталика с Петроградской знаешь?» Здесь, типа, в этом примере, как бы не важно — племянник там, не племянник… «Да, — ответит Игорек, — знаю, конечно. Мы с ним кушали!» И это будет чистая правда, потому что Игорек отвечает за свои слова, а Виталик Слон, вдобавок, отвечает за то, с кем он кушает, хлеб преломляет, кому он дал зеленый свет в пацанскую жизнь. Понятно говорю?

— Да.

— Да. Все четко.

Я про «Буша» для примера сказал, поскольку вы, каждый из вас, еще не заслужили себе погоняло. Уличные и малолетские тоже принимаются во внимание, но вам в бригаде новые дадут, какие — не знаю. У меня погоняло Слон, но я его не люблю, просто терплю, но никого не одобряю, кто часто его произносит вслух. И то лишь, потому терплю, что у нашей бригады, а по-нынешнему семьи, общее погоняло — «Слоны», или «Слоны пушкарские», потому что мы с прежними ребятами на Большой Пушкарской начинали. Дожевывайте десерт, парни, время не резиновое. Мне еще в костюм с галстуком переодеваться. Доели? Тогда выпьем и по коням!

* * *

Сериалы, пиво, футбол не убивают в человечестве тягу к познанию и творчеству, но легко ее заменяют. А посещение музеев даже этого не дает, но люди зачем-то ходят… Сегодня у Лука «эрмитажный день», первый четверг месяца, дата очень приятная длянего, духоподъемная, но Луку отчего-то очень грустно, Лук хандрит, и с ним такое не редкость в последние годы. Он выбрал себе место на втором этаже, у самого окна, развернул, угнездил складной стульчик и смотрит затуманенным взором куда-то туда… сквозь старинное сиреневое стекло, одновременно видит и не видит струпья-бородавки на жирных, словно бы напитанных кровью, каланчах Ростральных колонн, выпяченную губу Васильевского острова, сплошь обсыпанную белыми шевелящимися личинками подвенечных платьев, нелепый пловучий фитнес-ресторан возле Биржевого моста, более похожий на вздувшуюся, всю в паутине дохлую курицу с торчащими из нее ржавыми вилками, нежели на стремительный парусник… А вот это чудо нельзя не заметить: стилетный шпиль Петропавловской крепости, позолота которого имеет волшебное свойство менять цвет, в зависимости от времени суток и степени освещенности: ясным днем, на ярком солнце, шпиль сверкает гладким золотом, как это ему и положено по замыслу, но вечерами или в хмурую погоду, как сегодня… Луку доводилось наблюдать и бежевый, и серебристый, даже темно-серый шпиль, без малого черный, даже зеленый! Но — нет, нет сегодня радости ни в чем. Так бы сидеть и молчать, и вздыхать, и смотреть в тусклое небо и на угрюмые воды… перемалывая в щемящем сердце темно-серую тоску, без малого черную, но как бы притихшую, прикорнувшую… Шевельнешься — вновь оживет. Нет, смотрительницы уже косятся, пора, пора спускаться на второй этаж, к римлянам да грекам, а потом и домой… Лук отошел в угол, поставил на место казенное складное сиденьице с брезентовым верхом и побрел искать лестницу, которую мог бы, наверное, найти и с закрытыми глазами, но — нет, он честно оглядывался, останавливался, крутил головой — Луку очень нравилось чувствовать себя зевакой-туристом, и здесь в Эрмитаже, и на улицах своего города: ему не без основания казалось, что от этого повышается свежесть восприятия, так необходимая человеку творческой профессии. Хорошая штука — эти стульчики! Раньше в Эрмитаже ведь как было заведено: элементарная возможность присесть, дабы ноги отдохнули, и сидя любоваться картинами, имелась далеко не везде, в основном, в залах с помпезным «холстяным» барокко на стенах. Стояли там редкими островками банкетки, скамеечки с покрытием красного бархата, почти всегда занятые пожилыми экскурсантами иностранного происхождения, почти всегда не очень удобно расположенные… Другие же стулья, кресла, кушетки и прочие табуреты, там и сям расставленные по Эрмитажу, были поперек затянуты запрещающими ленточками и обслуживали, вероятно, только действующих президентов особо крупных государств, а в ночное время призраков Зимнего дворца. В былые годы некоторые иностранцы приспособились с собою приносить в Эрмитаж раскладные сиденьица, теперь же эта мода практически закончилась, ибо во многих залах музея установлены специальные загончики: там выставлены компактные колонны из таких же точно стульчиков, а рядом — ящики, в них листы, формата А-3, под пластиком, нечто вроде реестра на основных европейских языках, с кратким описанием экспонатов этого зала. Но реестры всегда были, а раскладные сиденьица недавно появились: вошел в зал — можешь взять, попользовался — поставь обратно и дальше гуляй.

Лук спустился в античные залы, побродил, сделав, по своему обыкновению, обход «Полное кольцо», позволяющий вкруговую пройти анфиладу выставочных залов, с возвращением в исходную точку, поиграл в гляделки с любимицей — вытесанной из мрамора статуей оскаленной пантеры — но сегодня все эти испытанные лекарства почему-то не действовали: тоска упала снежком на сердце, с самого утреца, и таять не хотела.

Что-то было не так в этом мире. «Может быть, за мною следят?» — подумал Лук, и тут же устыдился позорной мысли, происхождение которой было как на ладони: отец ее Тщеславие, а матушка — Безвестность. Кровавой гебне только и дела, что отслеживать никому не нужных литераторов, пишущих никому не нужные книги… Ощущение может быть и есть, а слежки нету, ибо даже в хитросплетениях разнонаправленных интересов спецслужб любого государства в основу положена целесообразность, чаще всего экономическая. Тем более что и нет на свете никакой гебни, есть эфэсбэ, но она играет в другие игры с другими фигурантами. Эх, закапали бы денежки со всех сторон, за издания, там, за переиздания, за сценарии… И не так как сегодня капают, а по-настоящему, чтобы миллионами условных единиц, европейских и заокеанских… Вот тогда бы он стал объектом пристального внимания большого количества народу, особенно со стороны ценительниц русской словесности, разновозрастных, но, как правило, незамужних… Они тебе не мафия и не эфэсбэ с цээру, от них не убежишь и не спрячешься… Да, но, увы… сие не грозит… пока еще…

Лук резко остановился, хлопнул себя кулаком по груди и постигнул: «Хандра — это назойливое равнодушие к себе!»

По тому, как шарахнулись от него две престарелые мальвины с иностранными голубыми стрижками, Лук догадался, что мыслил он вслух и, вероятно, чересчур громко. Где он, как сюда попал?… Угу… все понятно: вышел из Эрмитажа, но не через внутренний дворик, а непосредственно к Неве, на Дворцовую набережную, куртка нараспашку, рубаха почему-то полурасстегнута… телефоны на месте… пересек проезжую часть и теперь стоит на пустынной гранитной кромке тротуара, опершись ладонью о грязноватый гранитный поребрик, провожая взглядом прогулочный катамаран… Петропавловка — верное средство от плохого настроения, надобно обязательно туда забежать — и потом уже домой, к «станку». Лук призадумался над выбором: повернуть налево, сквозь Дворцовый мост, сквозь Биржевой мост, вступить на Заячий остров через Кронверкский мостик, чтобы выйти через Иоаннов мостик в Александровский сад к станции «Горьковская»? Или пойти направо, сквозь Троицкий мост, чтобы войти на Петропавловку через Иоаннов, а выйти через Кронверкский на Мытню — и там на станцию «Спортивная»? Сегодня — первый вариант предпочтительнее.

Лук поспешным городским шагом двинулся в сторону Дворцового моста, рассеянный взгляд его привычно среагировал на выдернутую из фона суету пространства: впереди идущие, только что вспугнутые им старушки обернулись и почему-то прибавили ходу.

«Вот чокнутые, — смутно удивился Лук, — обе древнее телеграфа, а туда же, в перегонялки играют». Ему сразу вспомнилось, как в Париже две дебелые веснушчатые англичанки, примерно его же возраста, упорно и неотвратимо, ни на секунду не останавливаясь для передышки, взбирались пешком на второй уровень Эйфелевой башни… Он бы об этом никогда не узнал, да сам обмишурился при покупке входного билета и, в результате «выгодной покупки», вынужден был подниматься на очень даже приличную верхотуру «эконом-классом», то есть своим ходом. А те проклятые англичанки словно легавые шли по его следу!.. Но Луку втемяшилось в башку, что он им не уступит ни бровку чемпиона, ни майку лидера!.. Не уступил — и едва не лопнул от злости и усилий. Вот и эти неугомонные бабки спортсменками оказались, только теперь они впереди, а он их нагоняет… Проковыляют рысцой десяток метров, оглянутся — явно ведь на него, на Лука озираются — и опять соревнуются!.. Господи помилуй! Такое ощущение, что вся планета заселена больными гуманоидами не от мира сего, только он, Лук, единственный коренной землянин и психически здоровый человек! Лук всхохотнул горько и прибавил шагу. Конечно, он их запросто догонит и перегонит, этих сумасшедших бабок!

По темечку и по глазам мягко ударило чем-то теплым и умеренно ярким — это солнечный зайчик от автомобильного бампера отскочил… Солнышко. Вот чего иногда не хватает в жизни — простого солнечного луча! Лук немедленно забыл о своем намерении обставить бегущих старушек и поднял взгляд в невысокое небо: правильный ветер, северо-восточный, облака прогоняет, а не пригоняет, еще минут десять-тридцать — и распогодится! Скромное ура питерскому вёдро!

И подоспевший ветерок, что задувает в затылок и шею, отчетливо подобрел, в сравнении с двумя часами давности: утратил слякотность и колючки, щекочет, а не бьет. Лук поднял было руку — отмахнуть волосы с лица, ан уже и незачем, волос-то нет, наголо выбраны, под машинку! А прежние рефлексы патлатого человека все еще живы, отомрут не раньше, чем через дня три-четыре…

Лук постригся только что, буквально позавчера, собирался-то сразу же после Парижа, но замешкался… Наконец, собрался. Зато побриться забыл, и тоже с позавчерашнего утра. Неужели хандра отступает? Вот что значит — вовремя выбрать правильный маршрут! Лук шел, улыбаясь солнцу и людям, взор его вновь обрел туманную размытость, но не прежнюю, темно-тоскливую, а такую… обычную, спокойную рассеянность праздного пешехода. Он прошел, весь в мыслях своих, мимо милиционера, молоденького и растерянного, зажатого словно в капкане двумя сумасшедшими старушками, что повисли у него на руках и чего-то долдонят… конечно же по-английски… скороходки чокнутые, впереди него куда-то спешили, а теперь на него, на Лука, зачем-то пальцами показывают… мимо пловучей пристани, битком забитой туристами, жаждущими совершить экскурсию на речном трамвайчике, мимо симпатичной очень рельефной девицы в черных лосинах… Увы, в его возрасте бесполезно такую глазами кушать: он ее видит, она его нет… Любопытно, расставили уже скамеечки перед Петропавловским собором? Если расставили — значит, лето наступило.

Но не было еще скамеек на мощеной булыжником площади перед собором, стало быть, не начался официально летний сезон. Лук отыскал взглядом заветное место, крышку чугунного люка возле кромки асфальтового тротуара: если на нее встать и задрать голову, глядя на шпиль, то возникнет очень четкая иллюзия надломленности собора у самого основания шпиля, полное ощущение, что он вот-вот рухнет прямо тебе на голову. Нет, в другой раз встанет и посмотрит, от частого повтора эффект выветривается. Погода вовсю разошлась в ясную и солнечную, однако, все же, чувствовалось, что день потянуло к вечеру: тени стали длиннее, запахи воды и нарождающейся зелени как бы выцвели, утратили часть утреннего букета свежести… Лук двинулся, было, к выходу с площади, почти дошел до Никольских ворот… и опять, на этот раз уже с легкой досадой, поднял взгляд к верхушке собора: его внимание привлекли отчаянные вороньи крики. Вороны, беспорядочной рыхлой стайкой хохотали и суетились, там, наверху, вокруг башни и шпиля. Кричат и кричат… ну и что с того? Лук не выносил резкого шума в местах своих излюбленных прогулок, откуда бы эти раздражающие звуки не исходили — от людей, или с небес, но стоило ему вглядеться чуть пристальнее, как он увидел и понял, что вороны орут не просто так, не по-пустому: они играют, ловят воздушные потоки! На той стороне собора, что обращена к послеполуденному предвечернему солнцу, воздух, видимо, больше прогрет и устремлен вверх, а умнейшие на свете птицы — вороны — явно постигли опытным путем этот физический закон и взялись его использовать для своего вороньего досуга и удовольствия: с разных сторон башни, но парами (строго парами) выныривали, каждая огибая свой полукруг, от теневой стороны собора на светлую, как из-за спины на грудь, и с довольным карканьем распахивали крылья… И, уже вдвоем, крыло в крыло, на восходящих потоках дрожащего теплого воздуха резко взмывали вверх, к ангелу с крестом, пот