/ / Language: Русский / Genre:sf_history / Series: Еще не поздно

На распутье

Павел Дмитриев

Петр Воронов сталкивается с огромными проблемами при внедрении технологий XXI века в 1965 году. Вроде бы чего проще — вот они, устройства и микросхемы из 2010-го, но промышленность середины XX века не может просто так скопировать то, что будет производиться через пятьдесят лет, да и бюрократические барьеры мешают.

В довершение всего разгорается политическая борьба за власть на самой вершине советского общества. Раз за разом Петр оказывается перед непростым выбором, от которого уже зависит не только его благополучие, но и судьба самой альтернативной истории, творцом которой он невольно стал…


Павел Дмитриев

На распутье

Сила приносит свободу.
Побеждай — и станешь звездой,
А может, обретешь покой…

Группа «Ария»

Пролог

Под конец лета зарядил мелкий и холодный дождь, он вмиг напомнил, что за окном совсем не Турция. Река издали перестала казаться морем, метровая полоска грязного песка с галькой — прожаренным солнцем пляжем. Только встроенный в усадьбу пищеблок продолжал дарить ощущение настоящего зарубежного оллклюзива, а именно — исполнение любых кулинарных фантазий бесплатно и с великолепным сервисом.

Вариант своих приключенческих записок в стиле «Туда и обратно»[1] я уже изложил полностью и, несмотря на все старания, не мог сделать существенных дополнений даже при настойчивых пытках ассоциациями. В итоге вышло штук триста плотно исписанных страниц, на которых я постарался максимально подробно изложить все факты и слухи интересовавших меня сорока пяти лет истории мира и СССР. Так что оставалось лишь радоваться краткой передышке и проводить чуть ли не целые дни в постели с любимой женщиной. Но чем дальше, тем сильнее давило навязчивое ощущение приближающихся перемен. Какими они будут, что готовит судьба, «трон или плаху»? От меня сие уже не зависело.

…Спать не хотелось. Осторожно вытащив свое плечо из-под головы Кати, я встал и подошел к окну. Серая хмарь тяжелых туч не оставляла надежд на прогулку и купание. Да и вода последнее время стала совсем не по-курортному холодной. На этом скучном фоне неожиданные крики, донесшиеся откуда-то из глубины дома, воспринялись даже как нечто любопытное.

— Горим! Горим! — взывал громкий женский голос, но настоящей паники в нем не чувствовалось. Следом, под быстрый перестук каблуков, кто-то прокричал:

— Пожар у нас! Выходите скорее!

И правда, что-то слегка потянуло дымом. Впрочем, переживать не стоило, первый этаж, под окном мягкий газон — тут можно сгореть только после литра водки, и то, если специально постараться. А вот помочь людям не помешает, хотя там, наверное, и так от охраны не протолкнуться, не меньше десяти человек, все же мы находились на государственной даче члена Президиума ЦК КПСС, товарища Шелепина. Причем не бывшего партийного вождя, а очень даже действующего, молодого и энергичного. Да и каким еще ему было быть в сентябре тысяча девятьсот шестьдесят пятого года?

Другой вопрос, как сюда попал я, Петр Юрьевич Воронов, тысяча девятьсот восемьдесят второго года рождения, двадцати восьми лет от роду. Образование высшее, не судим, не привлекался, русский и все такое. Владелец небольшой фирмы на два десятка сотрудников, занимающейся работами по системной интеграции, строительством всяческих локальных сетей, а также настройкой маршрутизаторов, коммутаторов и прочей IT-инфраструктуры.

Дико звучит, но нет смысла нагнетать таинственность. Даже вспомнить нечего, ехал домой с объекта по трассе Н-Петровск—Екатеринбург на стареньком RAV-4 — хоп, бамс, трах, бах! Оказался на заброшенной грунтовке посреди уральского леса тысяча девятьсот шестьдесят пятого года вместе с небольшим куском асфальтированного шоссе будущего. Не думаю, что кто-то специально целился в мою достаточно никчемную персону. Скорее — просто «повезло».

На самом деле все могло быть хуже. Сразу, прямо на месте провала во времени, я встретил учительницу математики из Н-Петровска. В эту чудную девушку меня угораздило влюбиться, и надеюсь, это взаимно — не зря же она только что спала на моем плече. Более того, удача оберегала меня даже от мелких проблем. Родной брат Кати служил лейтенантом КГБ. Вмешательство Анатолия позволило миновать длинные разбирательства с товарищами сержантами на тему «откуда ты взялся, проклятый шпион империализма», и быстро выйти на самый верх партийно-государственной иерархии СССР. Благо, учитывая автомобиль, документы, ноутбук и немалую кучу сетевого оборудования, с доказательствами самой невероятной версии моего появления в другой реальности проблем не возникало.

Собственно, попал я не просто к государственным деятелям прошлого, а «в лапы» полумифической группы «комсомольцев», которую возглавлял Александр Николаевич Шелепин, активно поддерживаемый другом, Председателем КГБ, Владимиром Ефимовичем Семичастным. Насколько я помнил курс истории СССР и рассказы матери-преподавателя, уже в тысяча девятьсот шестьдесят шестом — тысяча девятьсот шестьдесят седьмом годах Брежнев сумел мастерски нейтрализовать своих политических противников и тихо распихал их на незначительные должности. Как станут развиваться события в СССР после написанных мною «Записок о будущем» — большой вопрос. Однако не думаю, что мои сегодняшние кураторы смирятся с такой судьбой, хотя пока это неочевидно, слишком плохо я ориентируюсь в деталях политической жизни тысяча девятьсот шестьдесят пятого года.

Но один факт известен точно. Мои кураторы и не подумали предавать происшедшее огласке даже на уровне ЦК партии. Наоборот, товарищ Шелепин аккуратно засунул меня на свою госдачу под видом внебрачного сына погибшего в войну брата. За прошедшие полгода «попаданца» показали одному лишь Алексею Николаевичу Косыгину, Председателю Совета Министров СССР. Так что, круг посвященных в тайну будущего оказался необычайно узок. Кроме уже упомянутых, в него вошли жены Шелепина и Семичастного, а также начальник УКГБ Свердловской области полковник Музыкин.

С одной стороны, такой оборот дел оказался интересным. Невеселую историю с участием Леонида Ильича я знал, так что, смотреть за развитием страны, протекающим по новому сценарию, мне было как минимум не скучно. С другой стороны — не имелось никакой гарантии, что в дальнейшем я останусь в здравом уме и на свободе. На таком уровне игры ставки больше, чем жизнь, и в случае проигрыша будет большим везением, если вместе со мной не «законопатят» Катю с Анатолием. Но о таком будущем не хотелось даже думать, тем более что местные вожди казались вполне нормальными людьми, а не кровавыми живодерами.

Впрочем, сейчас надо было поторопиться с эвакуацией. Пока и впрямь дело не дошло до героических прыжков из окна. Недолго думая я сдернул одеяло.

— Ты зачем?! — возмутилась жена, даже не попытавшись понять, что произошло. — А ну, верни!

— Вставая, соня! — Я, не стесняясь, использовал момент. — Тут объявили пожарную тревогу!

— Петь, ну отвернись! — Катя потянулась, да так, что незагоревшие части ее тела соблазнительно подались вперед. — Иначе…

Прошло всего две недели с тех пор, как она переехала в мою комнату, а консервативная комсомольская мораль уже претерпела катастрофические изменения. Хотя, уверен, женщины во все времена умели говорить одно, а делать совсем другое.

— Ну, не дразни меня! — Я посмотрел вниз. — И как теперь одеваться? У них на самом деле что-то горит.

Надеюсь, ситуация не так серьезна и не придется срочно спасать ноутбук и прочие мелочи будущего из «режимной» комнаты. Но об этом в первую очередь должна была подумать охрана, самостоятельно выносить что-либо мне запретили прямо и недвусмысленно.

Место возгорания обнаружилось только тогда, когда мы обошли вокруг главного здания дачи и приблизились к пристройке, в которой, кроме прочих хозяйственных служб типа мастерской и котельной, обитал обслуживающий персонал. Строения были связаны длинной застекленной галереей, и, судя по отсутствию открытого пламени, основному дому пока ничего не угрожало.

Не слишком сильный, но все же обильный дым валил со стороны хозчасти, несколько охранников с матом таскали из кухни ведра и выплескивали воду куда-то внутрь заполненной дымом электрощитовой. Остальные наблюдали за окружающей обстановкой, все были на нервах, некоторые даже с пистолетами в руках. Ну, как же иначе, они искренне считали, что американские шпионы только и ждали удобного момента, затаившись в ближайшем лесу. Зато официанткам и кухаркам было глубоко наплевать на врагов. Не обращая на происходящее особого внимания, они бегали с какими-то узлами, явно спасая имущество.

Дополняя картину бардака, прямо на мокром, вытоптанном до грязи газоне затравленно озирались на суету два солдата-таджика в выцветшем х/б, судя по всему, штукатуры из стройбата. Перед одним лежала улика — здоровенный шпатель с оплавленным краем. Эта парочка так удивительно напоминала Равшана и Джумшута, что я не удержался от замечания:

— К батарее пробовали наручниками пристегивать?

— Вась, тащи браслеты! — сразу среагировал один из охранников.

— Мужики, да я ж пошутил! — попробовал отыграть назад. — Тут и батареи-то нет.

— Нормально! — У «ребят в одинаковых ботинках» появилось разумное дело, и они не собирались его упускать. — К забору у въезда пристегнем, пусть посидят, пока машина не приедет.

Слово за слово, выяснились подробности. Вызванная для планового ремонта помещений «сладкая парочка» умудрилась при расчистке штукатурки перерубить проводку. Да так удачно, что предохранители (если они были вообще) не только сгорели сами, но и подожгли электрощиток. Когда запах дыма дошел до бравых вояк, они не придумали ничего лучшего, как выплеснуть в объект возгорания ведро воды. Естественно, не отключив электричества.

Пыхнуло знатно. Электричество отрубилось полностью, скорее всего, вышибло вставки на подстанции. Хуже всего то, что огонь не потух, а ушел внутрь деревянных перегородок, и теперь его никак не удавалось потушить. Для этого банально не хватало воды, так как электронасос скважины встал, генератор, обязательный для такого объекта, работать отказывался, а предусмотренный проектом аварийный бак давно проржавел и стоял пустым. Излишне говорить, что из нескольких имевшихся огнетушителей сработал только один, да и тот лишь покашлял пеной. Настоящий соцреализм, даже диссидентов не надо для развала страны.

Сразу вспомнилось, что вместо наведения порядка на своем заднем дворе коммунисты в первую очередь позаботились о том, чтобы подложить под мир настоящую бомбу. Склеили в прошлом месяце из кусков «Аватара» киноленту «о таинственных синекожих пришельцах» и подбросили ее в мировые СМИ. Благо на моем ноутбуке монтаж не занял много времени. Эффект был такой, что даже до страниц советской прессы докатилось обсуждение, не смогли полностью замять. Хотя и подавали всю информацию как «фальшивки империалистов», но, похоже, даже работники ЦК не понимали, что за напасть на них свалилась. Зато в США на полном серьезе начали финансировать поиски внеземного разума. Религиозные фанатики в кои-то веки оказались вполне солидарны с конгрессменами. Многие и земной разум потеряли, несли такую чушь, на фоне которой откровения «Московского комсомольца» попросту меркли. Благо имел возможность сравнить: приемник у товарища Шелепина стоял хоть и советский, но вполне приличный, всякие Би-би-си ловил без труда.

При этом с конструктивными проектами все обстояло куда хуже. Попробовал я разобрать парктроник из «тойоты» и при помощи примитивной печатной платы немного ускорить развитие производства электронных компонентов в СССР. Так тут же попал «под раздачу», оказывается, это простейшее устройство намного превзошло технологические возможности Страны Советов. Для его копирования надо было в полную силу работать чуть ли не десятку заводов и НИИ, многое вообще приходилось начинать с самого нуля, то есть буквально с базовой теории.

Хорошо хоть кураторам удалось «перевести стрелки» и списать случившееся на удачную работу «комитетчиков» по захвату иностранных новинок. А я в последний момент остановился и не отдал на растерзание спецам магнитолу с CD-проигрывателем. Тут бы точно скандала не замять. С парктроником оказалось куда проще, он содержал одну лишь примитивную цифровую логику, аналоги которой уже давно производились в США. Внимание привлекло необычное исполнение вполне известных частей и компонентов — тонкая фольга на стеклотекстолите, поверхностный монтаж элементов, миниатюрные размеры, явно автоматическая пайка, «механическая» разводка дорожек на печатных платах… Но провал был так близок!

Теперь мне непонятно, как вообще можно заниматься прогрессорством при разрыве технологий в жалкие тридцать — сорок лет. Образцов в наличии имелся чуть ли не центнер, а отдать в копирование можно было только пару горстей обычных резисторов, конденсаторов да прочих диодов. Конечно, я попробовал по максимуму поковыряться в имеющемся хламе — китайских блоках питания и отдельных транзисторах, но в целом электроники примитивнее парктроника у меня попросту не было. Уж не знаю, как станет выкручиваться из этой ситуации товарищ Шелепин. Однако надеюсь, что в планах члена Президиума ЦК КПСС найдется место для молодого человека из будущего и его девушки. Уж очень не хотелось бы провести остаток жизни в тесной комнате с мягкими стенами.

Впрочем, зря я сомневался в склонности вождей коммунизма заставлять работать других людей. Намек уже был сделан — недавно Шелепин отдал мне новейший советский радиоприемник «MICRO» размером чуть меньше спичечного коробка — для того, чтобы я составил представление об уровне их технологий. Сначала меня привел в шок кустарный и грязный монтаж «потрошков», но потом притерпелся к дикому по меркам двадцать первого века виду прибора и понял: изделие своего рода прорыв, в нем все пассивные элементы сведены в один интегральный элемент. Но это была далеко не микросхема в понимании моего будущего, к примеру, огромные «шляпы» транзисторов разработчикам пришлось подпаивать отдельно.

Инженерные конструкции госдачи сильно напоминали этот самый радиоприемник. Неуклюже собранная смесь новейших решений и настоящее ретро. Например, от установленного в отдельной пристройке скважинного насоса веяло древностью и немецким качеством. Сооружение со стороны сильно напоминало привод паровозного колеса в миниатюре, только вместо цилиндра толкателя стоял новый асинхронный электродвигатель, казавшийся инородным в монументальной конструкции почерневшего от времени металла. Не удивлюсь, если обнаружится, что основу сооружения заложил безвестный помещик еще в год первой пролетарской революции[2].

Для контраста установленный в мастерской бензогенератор УД-2[3] был чуть ли не в заводской смазке. Для управления этим чудом Ульяновского моторного завода служил серьезный пульт, оборудованный по последнему слову науки амперметром, вольтметром, частотомером и даже мегаомметром для испытания изоляции. На шильдике значились год выпуска — тысяча девятьсот шестьдесят пятый — и мощность 8 л.с., или 4,5 кВт. Сэкономили на даче вождя народа, не иначе. У моих родителей в куда более скромном коттедже стоял Hitachi на 6 кВт, и этого еще было мало для машинерии двадцать первого века.

На секунду вспомнилось «прошлое будущее». Отец, когда-то в советском прошлом начальник райотдела милиции, в девяносто втором не выдержал чудес перестройки, ушел в бизнес и неплохо в нем преуспел. Мать всю жизнь преподавала историю и сумела часть своих знаний вбить в мою непутевую голову. Как чувствовала, что данный предмет очень пригодится в жизни. Младшая сестренка недавно вышла замуж, родила сына… Как они там, в будущем? На глаза непроизвольно навернулись слезы. Пришлось резким рывком вернуть себя в реальность, не время сейчас рефлексировать.

Интересно, почему у охраны ничего не получилось с генератором? Внимательно вгляделся в сумрак, который не могли разогнать открытая настежь дверь и грязные стекла окон. Кабель от УД-2 уходил в сторону бывшего электрощитка, сейчас представлявшего собой спутанную кучу сожженных проводов. Как же они его вообще запускали? Махнул охраннику, который с подозрением наблюдал за моими действиями. Хорошо хоть, что он толком не знал моего статуса, поэтому молчал.

— Как включали генератор?

— Так вон, рукояткой крутили. — Парень показал на что-то, отдаленно напоминавшее «кривой стартер». — Только заработал и сразу как щелкнет!

Черт! Их там, в КГБ, что, не учили совсем ничему? Машины своей нет или хотя бы мотоцикла? Впрочем, о чем я, в шестьдесят пятом году умение управлять и минимально обслуживать автомобиль — не обязательный для каждого навык, а реальная профессия…

— Где специалист?

— Так механик же выходной сегодня…

— Значит, тащи старшего! Ну, командира, или как он у вас называется. — Понаберут «в органы» по деревням! — И быстрее, черт возьми!

Через минуту забежал охранник постарше, явно офицер. Опытный, можно сказать, дрессированный. С ходу четко откомментировал действия подчиненного:

— Линия сплавилась в КЗ, разобраться и подключить ее в щиток пока нет возможности.

— С генератором что?

— Предохранители скорее всего сгорели.

— Так почему тогда не включить насос напрямую? — удивился я. — Он же переносной!

— Разве? — неподдельно удивился охранник.

И правда, этого я недоглядел. Кто-то особо хозяйственный залил в бетон пола тяжелую раму и аккуратно притянул к ней болтами генератор, наверняка чтобы не украли. Даже резиновые проставки не забыл, выхлопную трубу вывел в окно через специальную фанерку, вставленную в раму вместо стекла.

— Лом есть? — Я не стал долго думать. — И пара бойцов потолковее.

Через несколько минут шайтан-машина стояла рядом с насосом. Ободранные провода освещения и скрутки легко заменили спецвилку, только крайне неудачный разъем вместе с кожухом пришлось сковырнуть все тем же ломиком, благо, под ним не было никакой электроники, только реостаты из толстой проволоки и термовыключатели. Заодно выкинул предохранитель, искать тонкую проволоку было некогда, развеявшийся дым вновь появился и постепенно усиливался. Где-то явно тлели непогашенные очаги, заливать которые оказалось попросту нечем.

— Крути! — наконец я соединил последний провод.

Охранник с «кривым стартером» уже стоял наготове. Несколько энергичных поворотов — и движок бодро затарахтел. Уже хорошо. Щелкнул тумблером, пошло питание.

— Не в ту сторону крутится! — почти сразу заметил кто-то умный. Не иначе, успел от безделья понаблюдать на дежурствах за работой насоса.

— Сейчас! — понятно, я не угадал с порядком следования фаз. — Минуту!

Быстро отключил генератор, поменял местами два провода, запустил обратно.

— Так нормально?

— Пошла вода! — почти сразу закричал кто-то из кухни. — Зальем все с запасом!

Уф-ф-ф! Можно было перевести дух. Охранники, прямо как монтажники-новички, не знали, с какой стороны подойти к объекту. Но если система работает и задача ясна — свернут горы. Вон, уже шустро образовали цепочку, передавали ведра. Самый здоровый успел переодеться в робу и явно пришедшимся ко двору ломом крушил перегородки в подозрительных местах.

К приезду пожарных все закончили, собственно, прибывшую команду даже не пустили на особо охраняемый объект, только поблагодарили за оперативность. К вечеру лишь едкий запах гари в домике прислуги да вытоптанные газоны заднего двора напоминали о ЧП. Но это уже никого особенно не волновало.

Ужин получился привычно роскошным, повар Семен Семенович опять побаловал суши. После того, как я подарил ему случайно завалявшийся в моем RAVчике буклет ресторана «Токио», он стал настоящим поклонником японской еды. Сумел достать листы нори, правильный суши-уксус, рис, палочки, посуду и теперь удивлял как самого Шелепина, так и его гостей. Ну, и нас с Катей заодно, не пропадать же, в конце концов, доброй еде.

Тем более что хозяева навещали дачу практически каждый день. И тому была простая причина — вместе с ноутбуком в прошлое «провалилась» немалая коллекция художественных фильмов. Так что, никакой пожар не помешал вечернему «кинопоказу», он прошел планово, можно сказать, по расписанию. В этот раз супруги Шелепины, а заодно и Катя смотрели «Две тысячи двенадцатый». Два с половиной часа далеко не лучшего блокбастера, но, как известно, на бушующий огонь и потоки воды можно взирать бесконечно. Падающие небоскребы, авианосцы и самолеты, рушащаяся земля, вал цунами… Полный набор клише Голливуда.

Год назад я едва досмотрел этот фильм. Но для шестьдесят пятого года происходящее на экране выглядело до предела реально! Кадры пробрали всерьез даже члена Президиума ЦК КПСС, не знаю уж, как будет сегодня спать его жена Вера Борисовна. Хотя военное поколение сложно чем-то напугать… А вот с Катиными ночными кошмарами мне пришлось изрядно помучиться. Впрочем, универсальное лекарство всех времен и народов не подвело и на этот раз.

До подушки я добрался только часа в два и, несмотря на смутные предчувствия перемен, спал как убитый.

Глава 1

Беседы с академиком Глушковым

Товарищ Шелепин принес отзыв Глушкова на мое развернутое предложение по конструкции «мышки». Сидел, смеялся, нет, просто ржал, глядя, как вытянулось у меня лицо. Он-то уже пользовался манипулятором и понимал его роль. Однако получите и распишитесь, «данный прожект не имеет практического значения, так как световое перо значительно проще и перспективнее»[4]. Очередной щелчок по носу, переоценил я остроту разума свежеиспеченного академика. Конечно, его полет фантазии силен и широк, но у нас разные представления о технике.

И это не первый удар, нанесенный по моему самолюбию. Недавно на смелое и «своевременное» предложение внедрить в Советском Союзе спутниковые «тарелки» была выдана похожая отповедь. Дескать, вывести на геостационарную орбиту спутник связи СССР сейчас не может, слишком тяжело. Вернее, ценой больших усилий сделать это реально, хотя бы в два этапа (с удивлением узнал, что проводить стыковки на орбите, да еще автоматически, в тысяча девятьсот шестьдесят пятом не умели). Но ничего особо хорошего из этого все равно не получится. Для удержания спутника на стабильной орбите потребуется его корректировка, а значит, существенный расход топлива. Которого, опять же, много не привезешь[5].

В то же время советские специалисты давно нашли выход из положения и создали систему «Орбита», в которой за спутниками серии «Молния», пролетающими по обычным высокоэллиптическим орбитам, следила здоровенная вращающаяся наземная антенна. Строительство таких станций приема в крупных городах уже поставили на поток. При современном развитии электроники это выходило куда дешевле, чем привычная мне по двадцать первому веку система вещания с геостационара. Так что, с технологией в СССР был полный порядок, разумеется, в рамках текущих реалий. Чего нельзя сказать о качестве контента. Телевизор я и в две тысячи десятом году смотрел раз в неделю, а тут вообще не возникало желания подходить.

Ладно хоть спецы малость польстили (или они так поиздевались?). Поинтересовались, у кого такой «необыкновенно широкий кругозор». Понравились им компоновка тарелки и эскиз приемника. Еще спрашивали, на каком физическом принципе будет создан плоский, как доска, телевизор.

Вот и стало понятно мое место в мире шестидесятых… Как я радовался, когда четыре месяца назад обнаружил в ноутбуке вполне рабочий раздел Ubuntu. Даже приплясывал от радости. Думал, сколько времени это сэкономит разработчикам нормальной операционной системы. Прорыв СССР… Как бы не так. Ведь что оказалось? Надо начинать даже не с процессоров, а вообще со стеклотекстолита, на котором можно травить тонкие дорожки проводников! Судьба ЭВМ решалась не в секретных лабораториях, а на вполне обычных заводах массового производства элементной базы. Попаданец с Линуксом и хоть каким-то знанием сетевых технологий был нужен стране, как собаке пятая нога.

Для того чтобы я стал лучше понимать реальность, Шелепин передал здоровенную стопку бумаг о новейшей разработке Института кибернетики АН Украины, а именно — о машине инженерных расчетов МИР-1, которая должна была пойти в серию через год или два. Фотографии, документация, какие-то импортные проспекты и даже толстенные распечатки программ на бумажной ленте, сложенной в гармошку по перфорациям.

Выглядело все вполне компактно, никакой жуткой стены со «стрелками осциллографов»[6], как любили показывать в ретрофильмах. Здоровенный металлический стол с большой тумбой, на нем пишущая машинка, наверняка протопринтер и какое-то табло… Стоп! Где монитор и клавиатура?

Постепенно до меня начала доходить прикольность моего предложения с «мышкой». Зачем «мышь», если нет монитора? Впрочем, наверное, на более серьезных ЭВМ мониторы все же есть, про световое перо Глушков упоминал не зря. Но как инженеры без дисплея вводят программы и смотрят результаты?

Изучение распечатки приоткрыло жуткую картину. Именно бумага и использовалась вместо монитора! На ней печатали код с одновременным вводом его в память ЭВМ, проводили отладку, а при ошибке все набивали заново! Ну и, разумеется, получали результаты. Зачем табло с лампочками, я так и не разобрался. Наверное, это что-то для диагностики, скорее всего на нем можно было хоть как-то смотреть состояние памяти.

Никаких иных способов ввода-вывода информации не обнаружил. Как они живут-то? Перфоленты или там перфокарты наверняка изобретены, но к этому МИРу их явно не приспособили. ОЗУ — четыре тысячи девяносто шесть слов по двенадцать бит на ферритовых кольцах. Это как вообще понимать? Наверное, байты еще не в ходу, двенадцатибитное слово подразумевает такую же двенадцатиразрядную шину. Производительность — триста операций в секунду. Подозрительно медленно, больше похоже на программируемый калькулятор. Наверное, на десяток порядков хуже моего Dell’a[7], но точно считать лень. Зато вес — триста пятьдесят килограммов. А по виду и не скажешь, изящно сделано, молодцы там в ИКАНУ.

Так, что у нас с софтом? Пусть придется набирать вручную, но язык-то там должен быть? Пишут про символьную математику, интересно, это как вообще понимать? В Mathcad такую фишку использовать приходилось, круто, но зверски медленно и в общем-то ограниченно. Точно не для реальной жизни и производства. Есть функции интерполирования, аппроксимации, псевдослучайные числа, численное интегрирование, статистика. Прямо так, в формулах, и считает, что ли?[8]

Или все построено примерно как в Excel — вытаскивается макрос, чтобы каждый раз не набивать кусок кода? Написано про какие-то стодвадцатибитные сменные матрицы с горизонтальным микрокодом. Звучит мощно и современно, но совершенно непонятно. Почему микрокод не вертикальный или не диагональный?[9]

Как программируют, неужели на ассемблере каком-нибудь? Что там в распечатках? «ДЛЯ» P=1 «ШАГ» 1 «ДО» N+1 «ВЫП»… Черт, да это же Бейсик по-русски! За его внедрение надо не просто убивать, а на кол сажать! Сколько горя из-за него школьники хапнули, когда алгоритмическое мышление на Pascal переводили! М-да… Еще и кириллица — самое умное при отставании школы программирования изобретать свой велосипед. Еще бы на украинском разработку сделали, патриоты квасные[10].

Ну есть же нормальный Algol-60, это я помню из учебников. Собственно, оттуда же в голове осталась «закладочка», что академики, создавая Algol-68, довыпендривались до того, что его никто, кроме самых высоколобых, не мог понять и использовать. Поэтому благая идея кончилась плохо, преемником Algol-60 стал Pascal — куда более простой и понятный для народа язык программирования. Причем он оказался так живуч, что дотянул до школьных программ нулевых годов, разве что приобрел приставку Turbo (не представляю, зачем и что это дало на практике).

Впрочем, программирование никогда не было моим сильным местом, даже из того, чему научили в университете, и то половину забыл. Единственное, чем можно было помочь местным головастым ребятам, так это разъяснением того, что программирование быстро стало ремеслом, причем ремеслом, требующим скорее хорошо дисциплинированного коллектива и грамотного постановщика задачи, чем талантливых исполнителей.

Но пока программы измерялись в строках, а не в сотнях мегабайт, сокращение их количества было чуть ли не подвигом[11]. Тут талант и квалификация программиста значили очень много. Вот только оставалось проследить, чтобы они двигались в руководители-постановщики и не вздумали засидеться в кодерах. Светлого будущего у этого ремесла нет.

Итак, записываем:

1. Долой программы на русском, в тысяча девятьсот шестьдесят пятом уже поздно диктовать миру свою моду (провалился бы в сорок пятый, и не шлепнули бы без некролога под горячую руку, вот тогда еще можно было бы дергаться!).

2. Софт скоро будет важнее, чем аппаратная часть, и делать его должны отдельные коллективы. Для начала два-три на весь СССР — для конкуренции. Все партизанское софтописание на каждой АСУ нужно просто прижигать зеленкой. Иначе будет как в моей реальности — неплохая школа математики и разработанная теория на фоне практически нулевого коммерческого результата. Софт, особенно ОС, это индустрия посерьезнее автомобильной, любителей из нее надо гнать подальше.

Легенда о создании операционной системы Linux несколькими любителями-энтузиастами на деле огромное лукавство. Этот феномен родился и окреп на плечах огромных софтописательных корпораций. И для него жизненно необходима критическая масса Интернет. С нуля, из АСУшного коллектива в полтора землекопа, ничего хорошего не появится.

Впрочем, реальный талант пробьется из любого районного ВЦ, как ни дави. Но он хоть будет сразу понимать, что надо не вечно чинить самописную программу расчета зарплаты, а создавать свой мегапроект.

3. Основной язык программирования должен быть только один. Ну от силы их может существовать два или три. Но никак не десять или сто. И лучше всего Алгол, не зря же про него в мои школьные учебники поместили три абзаца. Дескать, хорош для обучения… Вот это и нужно. Доведут до ума, и, глядишь, со временем и до С++ дело дойдет.

4. Программистов потребуется много. Даже очень много. В вузах нужно срочно открывать соответствующие специальности. Кибернетики и прикладные математики не заменят практиков. Кстати, и электронщиков надо бы выпускать побольше, лишними они никак не будут.

Что там дальше в стопке макулатуры? О, более симпатичная модификация МИР-1. Экспортная, похоже, не зря каталог на английском сделали. Клавиатура в столешницу вделана, печатная машинка туда же. И табло поаккуратнее установлено, прямо перед оператором. На нем и маркировка есть… IBM 1130. Ио-хо-хо! М-да, обознался, слишком хорошо подумал об отечественной промышленности. Но как похож-то, прям «Волга» и «Ford Customline»[12].

Посмотрим, что пишут про чудо вражеской техники. Сначала о цене, ну капиталисты же, все о деньгах думают, нет чтобы о кибернетике или искусственном интеллекте в тишине кабинетов поразмышлять. Крупно так, от $32 280, аренда $695 в месяц и соответственно $42 280 с жестким диском. Технические параметры похожи на МИР, только есть возможность добить память до 8к шестнадцатибитных слов, то есть до шестнадцати килобайт. Чтение из памяти МИРа даже быстрее на треть, две с половиной микросекунды против трех целых и шести десятых. Молодцы ИКАНУ[13], хоть тут нос заокеанским коллегам утерли[14].

В комплекте IBM библиотека из двадцати пяти математических функций и пятидесяти каких-то прикладных программ. И Fortran, как обойтись без этого вредительского софта… Что там со скоростью? Сто двадцать тысяч операций сложения в секунду? Против трехсот у МИРа?[15] Это точно не ошибка? М-да… Похоже, у наших разработчиков настоящий талант делать из конфет дерьмо!

Еще и с периферией полная феерия, простите за каламбур. Есть IBM 2311, тумбочка под диски в семь мегабайт размером с хорошую пиццу. Строчный принтер IBM 1403, как его по-русски-то назвать, в общем, печатает для шестидесятых очень быстро, но шумно. Графопостроитель, правда, убогий какой-то, не планшетный, и в «добивку» — целый комбайн перфокарт-ридера. Здоровенный, дюймов на семнадцать, графический дисплей IBM 2250 меня просто убил наповал. Световое перо, кстати, при нем вполне даже присутствовало, не придумал ничего нового академик Глушков.

На фоне серийной штатовской модели наш МИР-1 (которой предстояло тянуть до серии еще год-два как минимум) смотрелся кустарной поделкой из паровозостроительной мастерской. Наверняка он еще был и более дорогим, вот не верю я в чудеса социалистической экономики. Отставания почти нет, говорите? Ну-ну, отправить бы вас, составителей российских учебников, сюда, в тысяча девятьсот шестьдесят пятый. Ловкость мысли, и никакого мошенничества — стоит только сравнить массовое серийное изделие США с проектом малосерийки в СССР.

Впрочем, надо отдать должное, в ИКАНУ быстро подсуетились и внешне передрали IBM, еще полугода не прошло. Их героические последователи в скором времени только в пятилетку станут укладываться. Кажется, начинаю хорошо понимать, почему в конце шестидесятых Политбюро приняло «обезьяний закон» о слепом копировании серии IBM-360/370 в виде ЕС. Попробуй, заставь того же Глушкова просто делать нормальную, конкурентоспособную технику, а не витать в высоких эмпиреях ОГАС[16]… Да еще необходимо, чтобы изделие укладывалось в стоимость аренды $1000 в месяц. Видимо, в СССР такие вещи делались только через расстрел.

Впрочем, не на одном академике свет клином сошелся. Как я понял, сейчас именно Глушков оказался наиболее близок к Косыгину, да и вообще к ЦК. Но есть и другие коллективы разработчиков, вполне может быть, что там дела идут намного лучше.

Придется записать следующую серию «рекомендаций». Вопрос — будет ли их кто-нибудь слушать?

1. Стандартизация. Только она может спасти отрасль. Срочно, за полгода, разработать и утвердить единый интерфейс сопряжения всей периферии. Пусть это будет тот же самый последовательный порт RS-232, хватит его на все надобности. Разве что для больших расстояний понадобится что-то типа RS-485, но это то же самое, только вид сбоку[17]. Ну, и не забыть что-то стандартное для жестких дисков, главное — ничего не выдумывать, взять девайс от IBM 360 и передрать ввод-вывод.

2. Выпуск периферии нужно перевести на отдельные заводы или даже в отдельное министерство, и сделать так, чтобы фирмы-производители могли хоть немного друг с другом конкурировать. А еще нужно сразу забыть про перфокарты и перфоленты, не стоит даже пытаться их делать. Магнитную ленту отправим в ту же степь. Если уж совсем приспичит — придется покупать импорт. Далее… Нам требуется срочно, пожарными темпами развивать производство гибких и жестких дисков. Смогли же его наладить в США по вполне разумной (на фоне самой ЭВМ) цене $10 000 за семь мегабайт. Не думаю, что это намного дороже считывателя и пробивателя перфокарт[18].

3. Предлагаю прекратить оригинальничать со всякими МИРами. Пару месяцев назад я серьезно предполагал, что надо отказаться от «больших» ЭВМ и сразу сосредоточиться на персональных компьютерах. Наивный фантазер! Про себя-то, приказав самомнению молчать, можно и такое сказать: реальность оказалась куда круче вбитых жизнью в двадцать первом веке инстинктов! Поэтому правильным будет выбрать нормальную «триаду» и ее придерживаться.

Во-первых, большие ЭВМ. Направление потенциально тупиковое, хотя на сегодня это единственные машины, похожие на нормальные компьютеры. В них и нужно потихоньку «перетечь». Во-вторых, от калькуляторов и текстовых процессоров проку намного больше, чем кажется на первый взгляд. По крайней мере, логарифмические линейки, счеты и всякие пишущие машинки пора изживать как класс. И, в-третьих, у нас имеются промышленные и военные контроллеры. Для них необходимы функции реального времени с отчетом в миллисекундах, возможность многочисленных прерываний со стороны внешних устройств. Или еще какие-нибудь хитрости аппаратной обработки сигналов и данных. Впрочем, надеюсь, с этим справятся без меня, так как почти ничего не понимаю в подобном оборудовании.

4. Ну и, разумеется, придется забыть про буквальное копирование! Если и тащить что-то у буржуев, то лишь идеи и спецификации. Тяжело, нудно, надо валюту тратить, но все равно иного пути нет. Государственная политика банального воровства до добра не доведет. Мало того, что в приличном обществе станут пальцами, как на дикарей-людоедов, показывать, так еще возникнет и проблема во времени. Покупки секонд-хенда прошлого поколения IBM через Индию или Румынию, шлифовка чипов, которая скоро станет невозможна даже технически, — это фатальное отставание… Несколько лет — и все, здравствуй, «третий мир», заснеженная банановая республика![19]

Опять придется теребить Шелепина, приставать к нему с криками «все пропало»! Вот только если мои записки дойдут до Глушкова, снова получу отзыв в старофранцузском стиле: «Камни не могут падать с неба, потому что на небе нет камней». Надо просить аудиенции, или как это будет называться по-советски? Пусть ученый даст мне шанс растолковать все не спеша и по пунктам.

Не прошло и пары недель, как поводырь-надзиратель-водитель Смирнов повез меня на лесную заимку «собирать грибы с Алексеем Николаевичем и Виктором Михайловичем». Ладно, хоть предупредил заранее, так что я надел кофту с джинсами и кроссовки, а не ставший уже почти привычным костюм. Кто именно скрывался под именем Виктор Михайлович, понять так и не смог. Как и не уяснил свою роль в сборе лесного урожая.

Как стало ясно позже, Косыгину (которому Шелепин передал мою просьбу о встрече) было интересно, что получится из наложения идей моего послезнания на кипучую активность академика Глушкова. Да и своих вопросов, по всей вероятности, хватало. Так что премьер, не сильно задумываясь, предложил работавшему в Киеве ученому «сходить за грибами в воскресенье». Понятно, от такого не отказываются, и Глушков, бросив все дела, примчался из Украины.

…К таинственной «заимке» вела извилистая, хорошо заасфальтированная лесная дорога. По обочинам стояли высоченные сосны. Проезжая полоса оказалась такой узкой, что для разъезда машин через каждую пару сотен метров пришлось построить специальные «карманы».

За очередным поворотом неожиданно появился полноценный КПП — пара основательных, рубленных из бревен будок-переростков, между которыми «зажали» ворота из потемневших от времени досок. На каждую створку по центру была набита жестяная звезда, небрежно окрашенная суриком. Диковатая архитектура соцреализма навевала мысли о секретной военной части и бойцах НКВД с трехлинейками. Однако иллюзия продержалась всего несколько минут, после пары гудков ворота открыла улыбчивая и вполне штатская тетка.

Против ожиданий по прежней дороге пришлось ехать еще не менее пары километров. Лишь затем мы увидели живописно раскинувшийся на берегу реки классический приют для корпоративных вечеринок. А именно, небольшой административно-гостиничный корпус в неожиданном стиле альпийского шале, столовая на полсотни посадочных мест и огромная бревенчатая баня. Картину дополняли разнокалиберные беседки, часть из которых была снабжена мангалами. У одного из мангалов уже раздувал угли повар (так я решил, увидев невысокий белый колпак), рядом на специальной тележке из нержавеющей стали лежал ровный рядок шашлыков.

ЗИЛ с основными гостями приехал примерно через полчаса, я уже успел изучить прекрасно оборудованный для рыбалки берег и переодеться в предложенные обслугой начищенные до блеска кожаные (наверное, офицерские) сапоги и желто-зеленую штормовку. Из лимузина выбрался Косыгин, его непривычный узорчатый свитер дополняла диковинная тирольская шляпа, но без перьев, и… Глушков, вполне узнаваемый по фотографиям из учебника. Мог бы догадаться заранее! Хорошо, что теперь я знал его имя-отчество. И плохо, что не прихватил свои наброски по тематике МИРа.

Пригляделся внимательнее. Первое, что бросилось в глаза при виде академика, это огромный, непропорционально широкий и высокий лоб гения. Из-за этого казалось, что в его облике доминируют два треугольника. Первый — сужающегося книзу лица, и на нем второй — массивного, даже немного гротескного носа. На этом фоне терялись даже очки в толстой оправе, крупные губы и сползающие небрежными космами черные, зачесанные назад и в стороны волосы.

Глушков явно не знал, чего ожидать, поэтому оделся по возможности универсально: тяжелые ботинки, костюмные брюки, рубашка с галстуком, поверх нее тонкий серый пуловер. Можно отправляться в лес, но и на совещании в министерстве особо стыдно не будет.

Алексей Николаевич кратко представил меня как журналиста Петра Воронова, сына хорошего друга. Я подыграл, промямлил: «Всегда мечтал увидеть такого известного человека, как Виктор Михайлович». Впрочем, Косыгин и Глушков задерживаться не стали. Присев на скамейку, ловко намотали принесенные местным каптенармусом портянки, натянули сапоги, штормовки и, не прекращая беседовать о чем-то своем, бодро поперлись в лес с корзинками наперевес.

Вот только меня премьер небрежным жестом отправил к мангалу. Вероятно, приглядывать за шашлыком вместе с поваром, охранниками и водителями. М-да, достойная компания. Зачем только переодевался?.. Хотя какого лешего! Корзинку в руку, грибов и на меня хватит. Товарищ Смирнов на минуту завис, раздумывая, что делать, чуток потоптался в нерешительности, но остался у мангала. Думаю, он знал, что территория огорожена и неплохо охраняется, хотя я до ее границ так и не добрался.

Что способно успокоить нервы лучше осеннего леса? Его тихая умиротворенность может вправить мозги даже мартовскому зайцу, не то что двадцативосьмилетнему инженеру из будущего. Небольшие лужки вдоль реки в ровном, будто расчесанном, ежике отавы[20] перемежались с островками молодого березняка, задорно желтеющего на фоне густой синеватой хвои сосен. Под ними уже поникшая от первых заморозков трава едва скрывала богатые россыпи обабков[21]. Можно было ломать только самые крепкие, не отходя от слегка размокшей тропы далее пары шагов…

Никаких комаров или мух, благодатное время. Можно присесть на неровную шкуру соснового выворотка и пить аромат подопревших листьев и хвои. Достать из кармана мобилку и неспешно почитать свежий e-mail… Вот так всегда, одна непрошеная мысль обломала умиротворение момента…

Пришлось положиться на куда более древние инстинкты и заняться тем, к чему человеческий организм приспособлен лучше всего. А именно, собирательством. Скоро первобытная жадность легко выбила из головы все умные мысли. Хорошо еще, что корзинка оказалось небольшой, декоративной.

Такое впечатление, что пикники на природе вечны. Совершенно ничего не изменилось за сорок пять лет. Все те же шампуры с чуток подгоревшим мясом, помидоры, огурцы, белый и черный круглый хлеб. Даже на треть пустая поллитровка водки, и та с пары шагов ничем не отличалась от привычной по двадцать первому веку.

— О, журналист грибов набрал, — весело встретил меня Глушков. — Все вопросы придумал?

— Держи. — Косыгин одним плавным движением разлил беленькую по трем маленьким граненым стаканчикам. — Заскучали мы уже без молодежи.

— Спасибо! — Я присел на свободную сторону квадратного, сколоченного из толстенных досок стола. — Даже не знаю, с чего начать. Тут такие грибы выросли шикарные, что все мысли растерял.

— Приходилось на ЭВМ работать? — бодро спросил академик, сочно захрустывая водку густо посоленным огурцом.

— Да, конечно. Только… — Я бросил взгляд на Косыгина, но тот отрицательно покачал головой. — Очень мало.

— Ну, ничего, скоро наша промышленность освоит производство, будет ЭВМ на каждом заводе, — гладко закончил диалог Глушков и потянулся к шашлыку.

На несколько минут воцарилось молчание. Мясо было нежное, судя по всему, телятина. Никакого сравнения с дешевыми корпоративами будущего, местный повар не зря ел свой хлеб с маслом, приготовлено все оказалось отменно.

Наконец, когда первый голод отступил, я продолжил:

— Виктор Михайлович, как вы думаете, в каком направлении будут развиваться ЭВМ?

— О, прежде всего они станут умнее! — сыто улыбнулся академик, присаливая очередной огурец. — Думаю, скоро машине будет достаточно показать бумагу с напечатанным на ней заданием, она без дальнейшего вмешательства человека начнет решать задачу и через некоторое время выдаст ответ[22].

— Ого, и как скоро это станет возможно? — Показать? Кому? Кто из нас бредит?! Он вообще про что говорит? Надо потянуть время за общими фразами: — Простой текст?

— Математический, конечно. — Глушков покровительственно заулыбался, наверное, классифицировал меня как «тупого» журналиста. — Ну, формулы там всякие, уравнения. В следующей пятилетке это уже будет доступно.

— А с обычными словами можно работать? Распознавать, потом редактировать?

— В смысле, сможет ли ЭВМ писать стихи? — Академик понял меня сильно по-своему. — Увы, язык лирики куда сложнее математики. Придется создать настоящий, полноценный искусственный разум, который будет равен нашему. Вполне вероятно, что уже в этом веке машина превзойдет человека и сама сможет писать романы или доказывать теоремы![23]

— Но это же невозможно в ближайшие лет пятьдесят как минимум, — опешил я и от удивления положил обратно на тарелку только что подсоленный кусочек помидора.

— Эх, Петя, ты не работал с нашей новой машиной, МИРом. Это настоящий прорыв, нам уже удалось воплотить примитивный искусственный интеллект в электронике.

Тут Глушков явно оседлал своего любимого конька и минут десять рассказывал про схемы рекурсивных определений, перцептроны, формульный вычислитель, структурные интерпретации и прочие дедуктивные теории. Слушал я это буквально с широко раскрытыми глазами. Потому как от компьютера привык ждать решения совсем других задач. Однако академик объяснял с такими энтузиазмом и убежденностью, что на минуту показалось: это мой мир пошел в развитии ЭВМ ошибочным путем тупых «числогрызок».

Вклиниться в эту «Ниагару мысли» мне было совершенно невозможно, пришлось Косыгину спасать положение.

— Виктор, погоди, совсем испугал Петю умными словами. — Алексей Николаевич поднял стопарик. — Давай за твой МИР.

Дружно чокнулись, выпили, закусили шашлыком. Кто вообще придумал глупость об обязательных огурцах после водки? Так делают только коммунисты. Горячее и только горячее! Но — ближе к делу! Наконец-то в разговоре появилась пауза, во время которой я мог «приземлить» витающего в высоконаучных эмпиреях академика.

— Почему не добавить в комплект вашего МИРа жесткий диск для записи и считывания программ и фиксирования результатов?

— Такое устройство будет слишком сложным и дорогим, — начал разъяснять мне, как школьнику, Глушков. — А МИР — это же по-настоящему персональная машина, с ней оператор будет постоянно общаться в режиме диалога.

— Но ведь разработанный вами язык «Аналитик» все же далек от человеческого, да и программы нужно набивать на печатающей машинке. Это долго, будут ошибки…

— Мы разработали очень мощные математические функции. Даже при решении системы нелинейных уравнений шестого порядка не возникает никаких проблем.

— Но инженеру обычно требуется несколько иное, например, работа с текстом или использование систем проектирования, анализа…

— Тексты оставьте машинисткам, — перебил Глушков. — Хорошему инженеру-разработчику как раз удобнее сразу оперировать уравнениями.

— А как же специальные программы? — Почва стремительно уходила у меня из-под ног. — Ведь любому специалисту удобно использовать свое, специализированное программное обеспечение, адаптированное к конкретным отраслям или даже рабочим местам. В IBM прилагают мощную библиотеку…

— Их техника! — Академик скривил лицо в брезгливую гримасу. — Она рассчитана на низкий уровень подготовки инженера. Вот недавно в нашей печати опубликовали такой факт: военные уставы в США, оказывается, приходится снабжать иллюстрациями в виде комиксов[24].

У меня началась цепная реакция, которая вот-вот должна была привести к взрыву мозга. Такое впечатление, что разговор шел на ортогональных языках. Подтянув к себе тарелку, я некрасиво стащил вилкой с шампура несколько кусочков мяса. Беспомощно оглянулся на Косыгина, который с полуулыбкой наблюдал за моими мучениями. Издеваются они, что ли?!

— Но в персональной IBM 1130 уже есть жесткий диск на семь мегабайт. И стоит он в общем-то не так много, всего десять килобак… тысяч долларов. Рабочее время квалифицированного оператора намного дороже!

Лучше бы я про эту 1130 промолчал, собеседник наградил меня тяжелым взглядом из-за своих линз. Наверняка такое сравнение после наглого копирования дизайна резануло его ножом по сердцу. Но и для того, чтобы задуматься лишний раз, повод был хороший.

— Молодой человек, поймите, наконец! Для использования МИРа не нужен специальный человек, с ним сумеет работать любой, повторяю, любой советский инженер. СССР не может себе позволить такого разбазаривания ресурсов, — вынес свой вердикт Глушков. — Так что наша ЭВМ в решении реальных задач легко обгонит названную модель IBM.

— Но ведь программы растут в объеме, все равно рано или поздно придется думать об устройствах записи, — опять начал паниковать я. — Без них дальнейшее развитие невозможно!

— У нас другая точка зрения. Скоро мы научим ЭВМ общаться с оператором на обычном, человеческом языке[25].

Было видно, что академик терпел с трудом, только мой не слишком очевидный VIP-статус да с трудом скрывающий улыбку Косыгин удерживали его от резкостей. Говорить в таком состоянии о неразумности внедрения кириллистических языков программирования в общем и бейсикоподобной архитектуры в частности было откровенно глупо. Пришлось перевести разговор на что-то более приятное. Например, на ОГАС.

— Слышал о вашем предложении ввести Общегосударственную автоматизированную систему управления народным хозяйством. Мне кажется, ее можно построить несколько по-другому.

Глушков бросил на Косыгина вопросительный взгляд. Алексей Николаевич понял вопрос без слов.

— У Петра достаточно высокий уровень допуска. С ним можно говорить практически обо всем.

— Вот как? — Академик поднял брови. — А можно узнать…

— К сожалению, нет, — опять вмешался Косыгин. — Уж извини, не могу объяснить всего, это слишком сложно.

Странный отказ явно выбил Глушкова из колеи, одно дело журналист, другое — вообще непонятно кто. Однако держать удар он умел прекрасно.

— И что же ты нам предлагаешь? — Академик устремил на меня взгляд.

— Прежде всего ОГАС должен быть распределенной, децентрализованной и многосвязной системой. Это гораздо надежнее.

Тут я постарался изобразить на уже полупустой тарелке при помощи резаных овощей нечто, примерно напоминающее первые эскизы ARPANET года эдак семидесятого[26]. Начал объяснять основные принципы пакетной связи и работы Интернета. Впрочем, Глушков дослушивать не стал, а завернул все с ходу:

— Это видится бессмысленным.

— Но почему? Результатом станет универсальная сеть передачи данных!

— ОГАС предназначена для управления централизованной системой и, значит, должна повторять ее структуру.

— Но… — такой аргумент мне в голову как-то не приходил. — Распределенная сеть оказалась намного более надежной, особенно в случае чрезвычайной ситуации или войны. Министерство обороны США недавно начало разработку проекта под названием Advanced Research Projects Agency Network, — произвел я небольшой временной сдвиг[27].

— Откуда это известно?!

— Увы… — Я развел руками. — Не могу сказать.

— Беспорядочность характерна для всей экономики США, понятно, почему они и систему управления строят подобным образом. Нам не нужны такие бесполезные для народного хозяйства эксперименты.

— Нет, не только систему управления! Они создают единую среду для передачи любых данных.

— Это еще зачем? — Глушков реально удивился.

— Для военных, ученых, управления бизнесом, даже связи между отдельными гражданами.

— Ох-хо-хо! — Академик заулыбался. — Так откуда у граждан возьмутся компьютеры? Их по всей стране хорошо если сотня наберется!

— Пока мало, но в ближайшем будущем их станет намного больше, возможно, миллионы!

— Смелые у тебя фантазии, молодой человек, — со смехом продолжил Глушков. — Нет, ты положительно готов перевести на ЭВМ все железо в СССР.

— Скоро… — начал я, но под напрягшимся взглядом Косыгина мгновенно осекся. — Впрочем, наверное, вы правы.

Постарался изобразить на лице недоумение и озадаченность, но не удержался и продолжил:

— Дело не в этом, ценность сети растет пропорционально квадрату числа узлов, а ее стоимость — просто числу узлов. — Надеюсь, Меткалф[28] не обидится за столь раннюю формулировку его закона. — Вот смотрите…

Чуть подумав, я выложил звезду из длинных долек огурца, потом ими же соединил вершины, обмакнул кончики в соль и откусил излишки длины. На вершины водрузил кусочки помидора.

— Мы имеем всего пять узлов сети и целых десять соединений между ними. В общем виде…

— Детский сад, — фыркнул Глушков. — Совершенно очевидно, что таких связей будет n*(n-1)/2.

— Разумеется! Но это означает, что одна большая инфраструктура намного выгоднее, чем несколько маленьких. Причем зависимость квадратичная. Нет смысла делать отдельные сети связи для управления или, скажем, электронной переписки заводов.

— Интересное следствие. — Академик машинально поправил очки. — Над этим аспектом действительно надо подумать.

— А так как назначение сети универсально и неопределенно, структуру желательно иметь как можно более многосвязную, — обрадованно добавил я.

Если не пробить эту стену, то он в самом лучшем случае создаст что-то типа французского Minitel. И оно загнется под напором Internet точно так же, как и прототип из моей истории[29].

— Да, Петр, не ожидал от тебя! — Глушков одобрительно хлопнул меня по плечу. — Тебе надо фантастические романы писать.

— Только один, — пошутил я.

— В смысле?

Жаль, не смотрел он «Горца». Тут тот же самый принцип. Internet, Skype, FaceBook, Twitter, Google, Microsoft… Рано или поздно останется только одна инфраструктура на каждую экологическую нишу.

— Если линии связи окажутся достаточно быстрыми, то искусственный интеллект можно будет создавать не на одной отдельно взятой ЭВМ, а сразу на нескольких машинах.

Вот тут академика зацепило за живое. Он сразу потерял самоуверенность и ушел в себя. Пришлось мне внять веселому совету Косыгина и разлить остатки бутылки.

— Но как достигнуть такого широкого потока информации? — Глушков быстро оценил ситуацию.

— Это не так и сложно, если вместо соединительных линий на медном проводе использовать оптическое волокно.

Из остатков овощей я быстренько соорудил схему внутреннего отражения света в оптоволокне и объяснил, как этот эффект можно использовать для передачи сигнала на сотни километров.

— Разве такое сможет хоть как-то сравниться с внутренней шиной ЭВМ? — поджал губы Глушков. — Это все равно несопоставимые величины. И потом, стекло… хрупко и дорого.

— Технические проблемы возникнут только при… — Тут Косыгин сделал «кхм-кхм-кхм», и я осекся. — В общем, это сможет стать реальностью в самой ближайшей перспективе и будет работать многие десятки лет.

— Да скажите мне все, наконец! — взорвался Глушков. — Вы явно чего-то недоговариваете.

— К сожалению, не имею права, — поставил точку Алексей Николаевич. — Но могу подтвердить, что вы получили достоверные сведения.

Беседа замерла. Виктор Михайлович явно обиделся не на шутку, и его вполне можно было понять. Мне стало крайне неловко. Дурацкое ощущение: вместо развернутой картины предложил ученому какие-то жалкие и малопонятные фрагменты. Его напору, энергии и готовности обосновать все разработанной научной теорией я мог противопоставить только тупое «никакого искусственного интеллекта не получится». Проклятое бремя послезнания!..

Наверное, Косыгин испытывал что-то похожее. Так что, через силу поговорив несколько минут на бытовые темы, вскоре начальники засобирались по домам.

Грибы с собой я брать не стал, так и забыл корзину у скамейки…

Глава 2

Переброска RAVчика

Искусственный интеллект, это, конечно, круто. Наверное, будет настоящим прорывом году эдак к две тысячи шестьдесят пятому. Вот туда бы Глушкова — опередил академик время на сотню лет… Да и системы уравнений несут большую пользу народам СССР и их беспокойному хозяйству. В теории. На практике текстовый редактор — вот настоящая вершина современной цивилизации. Ведь уму непостижимо, сколько в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году уходило времени на составление вменяемого листочка с буквами! Прежде, чем ОГАС строить, Глушкову стоило бы избавить одну шестую суши от бумажных гор. Хотя… Может быть, ему нравились толпы машинисток.

По мне, обилие симпатичных девушек в машбюро шло советской экономике на пользу — демографические показатели опять же повышались. Но писать от этого легче не становилось. Приспосабливался и так, и эдак, царапал бумагу карандашом, стирал ошибки резинкой «со слоном», испытывал авторучку с золотым пером, которую как-то забыл на столе Шелепин. Делал огромные междустрочные интервалы, чтобы было место для дополнений… Не помогало ничего! Все равно текст через пару часов оказывался в таком состоянии, что проще было переписать — иначе возникала угроза не разобраться самому. И ладно бы так один раз![30]

Самый естественный выход — забыть про рукописи и перейти на печатную машинку. Привезли «Башкирию-7» Уфимского завода. Неуклюжий грязно-белый корпус среднего размера, безвкусно-размашистое название прописными буквами справа над клавишами. Сразу стало понятно, что этот паллиатив еще хуже: руки сами искали Ctrl-V, Del, причем инстинктивно, и так до психоза. Плюс ко всему, у этой новейшей модели постоянно заедал механизм. Не прошло и пары недель, как после очередного моего нажатия «кулаком по клавиатуре» агрегат сломался окончательно.

Заменяли машинку почти неделю — невероятный срок для решения мелкого технического вопроса на уровне Шелепина. Оказывается, СССР еще в докомпьютерную эру хлебнул полной ложкой проблему кириллицы. В мире делалось достаточное количество хороших пишущих машинок, но большая часть под латинский алфавит. Добавлять в ассортимент русскоязычные литеры ради эпизодических закупок серьезный капиталист не рисковал. Вроде бы не великая технология, но давалась она промышленности Советского Союза мучительно. Кое-как смогли освоить выпуск громоздких устаревших монстров типа «Украины», «Москвы» и не к ночи помянутой «Башкирии». Об электромеханических аппаратах оставалось только мечтать[31].

Заменой стала Olympia Traveller de Luxe. Ее низкий стильный корпус красновато-розового цвета в сочетании с белыми «буквами» воспринимался как настоящая весть из будущего. Легкий и короткий ход клавиш, мягкий, негромкий стук, ровная строчка букв. Конечно, это далеко не Dell, но по сравнению с предыдущей моделью… Как мало нужно человеку для счастья! Разве что получить в индивидуальное пользование БЭСМ-6 с графическим монитором от IBM[32]. Кроме этого, как понимаю, ничего пригодного для работы с текстами в СССР не имелось. Или уж сразу попросить IBM 1130 с периферией? Может быть, стране не жалко потратить каких-то полсотни килобаксов для облегчения тяжелого труда гостя из будущего? Ведь сумма-то даже по нынешним временам не бог весть какая.

Кстати, о периферии. В ноутбуке удалось наковырять немалую кучу текстов. Полезная привычка — складывать все «нужное» на долгое время в папку «Arxiv» и тащить потом за собой по жизни через все компьютеры и хранилища. При дисковых объемах две тысячи десятого года это гораздо проще, чем разбираться, что же там накопилось внутри. В общем, нашлись даже универовские лекции математического анализа, полагаю, совершенно тривиальные и для шестьдесят пятого.

Среди залежей реального мусора обнаружил и жемчужины типа скачанного, но так и не читанного «Искусства программирования» Кнута, «C++ для начинающих» Липпмановского и «Язык Си» Кернигана и Ритчи. Не прошли мимо и стандарты EIA/TIA-568/569, а также последняя, седьмая редакция «Правил устройства электроустановок, ПУЭ»[33], без которой не сделать нормальной СКС. Надеюсь, это будет полезно.

Кроме этого, обнаружил целый ворох разных документов, проектов, инструкций по эксплуатации. Художественных книг не было, они все… давно хранились в телефоне! Как мог забыть? Вытащил из мобилы немного древнего и, похоже, уже давно изданного Хайнлайна, «Плоский мир» Прачетта, «Барраярский цикл» Буджолд, «Хроники Амбера» Желязны, Стругацких, «Почтальона» и цикл «Возвышения» Девида Брина, ужастики Стивена Кинга… В общем, то, что понравилось еще в школе и на всякий случай было скачано «для самолета и отпуска». Неплохо, но полная «эквадорская»[34] база оказалась бы куда более интересной.

Думаю, появится скоро в СССР парочка талантливых писателей-фантастов, как всегда, анонимных. Если, конечно, партия не посчитает данную литературу враждебной социалистическому строю.

Вот только как все «достать» из Dell’a? Попросить вторую пишущую машинку и посадить Катю перепечатывать? За такой садизм меня живо отлучат от постели. Фотографировать и выдавать машинисткам? Уже лучше, но все равно много ручного труда, страницы надо будет позиционировать, и весьма точно. Но главное, труженицы клавиатуры — они не роботы. При перепечатке поневоле все прочитают. И как им после этого отформатировать память? На дворе шестьдесят пятый, а не тридцать седьмой, в конце концов!

Дайте мне принтер! Полцарства за офисного трудягу НР и коробку картриджей! Тут существуют только АЦПУ и «Консулы». Билл Гейтс, боюсь, позабыл снабдить мою «ХРюшу» соответствующими драйверами. Хорошо хоть переходники из USB в RS-232 имеются — целых две штуки, без них интегратору типа меня никак не обойтись при настройке всяких коммутаторов и маршрутизаторов.

И что мне делать со всем этим хозяйством? Можно дать команду «copy filename.ext COM1» — и получить поток данных. Или работать в окне HyperTerminal, там, кроме прочего, есть протоколы Kermit, Xmodem, Zmodem. Где-то должен быть установлен и HyperAccess, его старший брат с поддержкой терминалов типа VT100, и PuTTy, который тоже вроде бы умеет работать с COM-портами. Вот только это ничего полезного мне не даст, понимающее такие протоколы оборудование появится в лучшем случае в конце семидесятых.

Интересно, а перфоратор нельзя приделать к RS-232? Сбросить все на бумажную ленту, потом считать на ЭВМ. Или организовать связь с другим компьютером, ведь собирались как-то ОГАС строить? Да и ARPANET уже создается. В общем, целое поле вариантов. Лучше всего, конечно, подключить существующие в природе печаталки напрямую. Если не получится — пробовать все остальные варианты. Пока понадеюсь на Consul, там в теории должно быть все очень просто.

Но независимо от того, как будет продвигаться распечатка текстов, надо начинать строить Интернет в отдельно взятом городе. И вообще, уже четыре месяца прошло с тех пор, как я попал к предкам, а внедрение технологий будущего все еще стоит на месте. Кажется, скоро начну комплексовать: что за дурной прогрессор, весь результат работы — стараниями госпожи Семичастной выпущена пластинка Ванессы Мэй! Критики ее восприняли хоть и не с сильным восторгом, но более чем положительно. Отметили новаторское исполнение и звуковые эффекты. Кто-то даже обратил внимание на удивительно качественно сведенный звук (вот не знаю, что это значит). Но продажа пластинок от этого быстрее не пошла, спрос был стабильным, но совершенно без ажиотажа. Похоже, тут для популярности обязательно надо, чтобы явление пришло «с Запада».

С бытом тоже какая-то чепуха получалась. Накатывали холода, пока хватало плаща, но Подмосковье отнюдь не Пхукет. И мне казалось, что Вера Борисовна больше не будет спонсировать походы в магазин — уж очень ей в прошлый раз пришелся не по вкусу масштаб трат. При этом зарплаты, что характерно, никто не предлагал. Придется выкручиваться.

Будем исходить из двойственной природы моей роли. Шелепин и Косыгин хотят использовать все «провалившиеся» со мной технические ништяки на благо СССР. Они-то пытаются, но получается как-то не очень. Слишком широкая технологическая пропасть пролегла между изделиями две тысячи десятого и тысяча девятьсот шестьдесят пятого, а сохранить секретность даже на уровне одного крупного завода — полный анреал. Меньший масштаб производства, увы, ничего не решит. И это товарищи знали куда лучше меня.

С другой стороны, засветить Петра Воронова со всеми его историческими знаниями в плане политики и людей для них было смертельно опасно. Моими мозгами они не будут делиться ни с кем, любой ценой. Сейчас в тайну посвящено… так… раз, два… Целых восемь человек, куда больше разумного минимума. Для всех них (кроме, пожалуй, Кати) гораздо проще закрыть меня в психушке и утопить в Москва-реке все железки, чем рассказать, чем и как кончится история СССР. Реальный и, надо сказать, крайне неприятный вариант.

Значит, необходимо срочно разделить меня и технику, иначе на самом деле скоро мне пропишут уютную палату строгого режима. Есть ли у меня планы? Да, конечно! Сколько угодно!

Листья прячут в лесу. Нужно создать НИИ по исследованию технологий будущего. Так его и назвать: «НИИ 21-й век». Институт должен потихоньку и аккуратно «скармливать» промышленности «кусочки» моих устройств. Вперемешку с туземными идеями, разумеется, пропущенными через фильтр моего послезнания. Микросхемку — сюда, кусочек обшивки сиденья RAVчика — туда, концепцию аэробуса А380 (была у меня в спаме фотография этого самолета) — этим, дельтаплан — тем[35]. И про сноуборд[36] забывать не надо, может, и тут удастся реализовать свое любимое зимнее хобби.

Вроде бы мелочи, но в глазах обывателя политический эффект одной только «русской доски» может оказаться сравним с полетом на Луну. Это же чуть не десяток будущих олимпийских дисциплин, которые стали популярнее лыж. О, кстати! Коньковый ход когда изобретен? Явно не в шестидесятых! Зато его «отец», Гунде Сван, стал национальным героем Швеции. И таких фактиков, если покопаться в ассоциациях и спаме, можно собрать десятки.

Главное, не нужно засекречивать это в лучших традициях привычной советской паранойи. Ну, тащат откуда-то ребята Семичастного прорывные технологии. Вбрасывают не напрямую, а через специальную контору. Так молодцы, такая служба у них, особо и незаметная. Кто поглубже посвящен — хотя бы на уровне ЦК или министерства, — увидит, что Шелепин сделал под себя очередное НИИ. Нужного человека на работу пристроил или на самом деле программой «модернизации техники» решил в свободное от партийных интриг время побаловаться. Тут еще и слушок пойдет про внебрачного детеныша. В общем, ничего неожиданного, привычная небольшая интрижка. На этом фоне никому и в страшном сне не приснится живой и веселый попаданец из две тысячи десятого года.

В конце концов, паять я немного умею. Машину по запчастям раскидать смогу, особенно если брат Кати Анатолий поможет. Превратим все в набор несвязанных элементов, сотрем маркировку. Затем со спокойной душой отдадим спецам простейшие микросхемы, силовые транзисторы, диоды и прочую элементную базу, все резисторы-емкости-индуктивности. Если осилят — перейдем на новый уровень квеста[37]. Конечно, эффект будет в несколько раз меньше, чем от исследования целой машины. Но это все равно лучше, чем ничего.

Решено. Записываюсь в монтажники последнего разряда, по совместительству работаю слесарем[38]. И пусть, наконец, начинают платить деньги за работу. По нормальным расценкам, а то, по ходу, мне семью скоро придется обеспечивать.

В очередной визит Шелепина обратился к нему с вопросом:

— Александр Николаевич, есть предложение построить работу следующим образом…

Протянул листок, на котором все было красиво сформулировано по пунктам на одной страничке формата А4. Шелепин привычно пробежал содержимое глазами, потер переносицу.

— Говоришь, ни одного нового человека для работы с техникой будущего не потребуется?

Шеф оценивающе посмотрел на меня и, судя по всему, решился.

— Что ж, действуй. — Еще раз прочитал мои предложения. — Где список необходимого?

Я подал пачки сшитых страниц:

— Тут три копии, на мой взгляд, ничего сверхсекретного.

Выучили меня тут: вожди ждать не любят. Мордой по столу не раз повозили, ладно, хотя бы только морально. Даже успел понять, что не стоит оставлять места для подписи в конце документа. Свою размашистую резолюцию Шелепин обычно рисовал прямо на первом листе, по диагонали. Иногда такую, что уши краснели и слабость в коленках появлялась.

Читал текст Александр Николаевич минут пятнадцать, внимательно, иногда возвращался к уже просмотренным страницам. Наконец, аккуратно достал из внутреннего кармана пиджака ручку и написал в левом нижнем углу: «Прошу рассмотреть». Потом поставил подпись. Чуть задумался, сверху добавил: «Секретно, экз. №». И вложил бумаги в свою папку.

— Кстати, ты не учел в плане автомобиль. Анатолий не может контролировать сразу два объекта. Так что разработай к понедельнику детальный план по его переброске в Подмосковье.

— Будет сделано. — Иного ответа в моей ситуации не было предусмотрено уставом.

Инициатива наказуема во все времена. Мой вояж в Н-Петровск прошел по уже привычному сценарию, в котором было, впрочем, одно важное изменение. Товарищ Смирнов не стал доводить меня за ручку до выхода из Кольцовского терминала. Высадил у Домодедовского крыльца, вручил на дорогу тонкую пачку из десяти «красненьких»[39] и бумажку с парой телефонных номеров для экстренной связи.

Покупать билеты и ждать рейса пришлось в одиночестве. Впрочем, не сомневаюсь, что контроль за мной велся, но опознать комитетчика среди попутчиков я не смог, несмотря на все старания. Да и черт с ним!

Анатолий встретил вполне планово, но вместо таксомотора подвел к удивительному автомобилю цвета морской волны (по крайней мере, я именно так понял грязный голубовато-зеленый оттенок). Нет, что-то похожее на «Москвич-412» в этой повозке узнавалось сразу. Но спереди имелись четыре круглых фары и хромированная решетка радиатора «в квадратик» с красной эмблемкой из букв МЗМА на фоне башни Кремля. С другой стороны по краям багажника виднелись небольшие «плавники», переходящие в вертикальные узкие овалы габаритов, рядом с которыми огромными круглыми блямбами смотрелись белые фонари заднего хода.

Внутри все было еще интереснее: черная передняя панель из каменно-жесткого пластика с рублеными линиями форм. Сначала вообще подумал, что это знакомый по телефонным аппаратам карболит, но пальцами материал немного проминался. Слева виднелся почти современный спидометр, справа стоял бардачок, сверху посередине решеточка вентиляции и пара здоровенных рукояток регулировки печки. Последняя нелепой улиткой болталась под панелью в окружении воздуховодов и пучков проводов. У машины были неприятный тонкий руль, блестящий ободок звукового сигнала и рычаг переключения передач на руле, почти как у «Победы». Сиденья оказались неудобными, без следов анатомических валиков или солидного дивана, характерного для автомобилей типа «Волги». Все обтягивал грязно-бежевый кожзаменитель.

Однако Анатолий машиной явно гордится. Пришлось польстить ему наигранными восторгом и интересом. Заодно узнал точно, что это за модель — «Москвич-408», даже и представить не мог, что такие «звери» водились между моделями 407 и 412. Не думаю, что Катин брат купил машину на свои деньги, откуда у капитана КГБ возьмутся несколько тысяч рублей? Тут еще, слава богу, не принято использовать погоны и должность в стиле петровских лесничих[40]. Наверняка тачка служебная или оперативная, выделили, что была под рукой. Хотя я просил дать под операцию переброски RAVчика «Волгу», но какая, в сущности, разница. Лишь бы оно ездило.

На дороге этот автомобиль повел себя на удивление адекватно[41]. Конечно, если сравнивать с уже привычным ГАЗ-21, ему недоставало плавности и динамики (двигатель всего в 50 л.с., как пожаловался Анатолий). Но в повороты машина входила хоть валко, но уверенно, на кочках разваливаться не пыталась. На одном из участков смогли разогнаться до немыслимых ста двадцати км/час. От такой гонки мне стало реально страшно, в отличие от водителя я слишком хорошо представлял себе последствия подобных скоростей на ретроавтомобилях без ESP и ABS. Пришлось попросить ехать помедленнее, тем более что начал гудеть задний мост и стала «скакать» температура воды.

Анатолий веселился и явно радовался переменам. Рассказал, что из-за скуки пришлось устроить ротацию «нижних чинов»: сержанты быстро подсаживались на дурную самогонку и соседских баб. Да и слухи поползли один другого страшнее, хорошо хоть, рассказчики сами ничего не знали, а всех особо любопытных комитетчики распугали еще пару месяцев назад.

После традиционной вечерней баньки под неожиданно приятную смородиновую бражку проснулись где-то к полудню. Благо никто не мешал храпом, ребят отправили в город еще вечером. Позавтракали неизменной картошкой «без всего» с молоком, хотя это чудо в трехлитровой банке вернее было называть сливками. И поехали на четыреста восьмом за город, встречать специально подготовленный по моему техзаданию продуктовый фургон на базе новейшего ЗИЛ-130.

К моему удивлению, все прошло планово, ну, если не считать того, что чудо автопрома с приданным ГАЗ-69 пришлось дожидаться часа полтора. Водителя «зилка» пересадили в «козлика»[42] в компанию к молоденькому лейтенанту и парочке солдат и всех отправили на десяток километров дальше по трассе. Ждать и спать.

Как тяжело что-то организовывать без мобильных телефонов. Из-за привычки к хорошему о радиосвязи я даже не подумал, и никто эту ошибку поправить не удосужился. Теперь приходилось мотаться туда-сюда под холодным противным дождем, хорошо хоть затылок был прикрыт шляпой, и даже поюродствовать на предмет моих ограниченных умственных способностей оказалось особо некому.

Анатолий сел за руль ЗИЛа и по заросшим колеям грунтовки потихоньку загнал грузовик в лес, чтобы не был виден с дороги. Залезли в кузов, вытащили подготовленный пандус… Н-да!.. Зачем я рисовал чертежи, проставлял размеры? Какой-то армейский дебил решил, что он самый умный, и проявил народную смекалку. В общем, заготовка великолепно подходила для закатывания бочек. Но заехать по ней в фургон на RAVчике не позволяли ни прочность, ни угол наклона.

Пришлось срочно гнать в город, покупать пилу, топор, гвозди, скобы и прочую скобяную утварь. Причем топор и топорище продавались отдельно и подошли друг к другу только после «доработки напильником». Ножовок и лучковых пил в лавке попросту не было, а «Дружба-2» поставлялась без ручек. По наитию прихватил и пару штыковых лопат, естественно, без рукояток. Проклятая логика совка: зачем продавать дерево, если за околицей целый лес?

Вернулись к грузовику и часа за три кое-как построили пригодный для заезда машины настил. Упахались как следует, хорошо хоть, никого любопытного наши стук, бряк и мат не привлекли. В Н-Петровск вернулись уже глубоким вечером, загнали 408-го под поветь, поближе к огороду, чтобы не мешал, наскоро перекусили остатками утренней картошки с едва завязавшейся простоквашей (вот не надо было оставлять молоко на подоконнике!) и приступили к разбору выпиленного в мае куска стены сарая.

Вытащили RAVчик. Как я по нему соскучился! Слезу, конечно, не пустил, но несколько минут ходил вокруг и ласково стирал пыль тряпкой. Впрочем, время поджимало. К полуночи, под покровом темноты, покинули мирно спящий Н-Петровск. Уже навсегда.

Не надо думать, что затолкнуть «тойоту» в фургон в осенней темноте оказалось просто. По размятой грузовиком грунтовке ее пришлось тащить чуть ли не на руках, местами заваливая колеи попавшимся под руку хворостом. Потом выяснилось, что «взять» пандус без двух- или трехметрового разгона нереально, пришлось «множить на ноль» еще пяток березок, к счастью, не толстых. А еще мы вынуждены были прибить ограничительные бревна, так как при первой попытке колесо вылетело за край.

Десять раз пожалел, что не запас лебедку с тросом для аккуратного подъема и поторопился вытащить галогенки из фар. Тусклый свет подфарников, скользкая грязь с остатками пеньков, крепление колес к днищу фургона неуклюжими тросами при свете салонного освещения… Приключения закончились только к пяти утра, когда Толя под мои вопли «правее-левее» с третьей попытки сумел вывести свежеопечатанный фургон задом на асфальт. Вовремя подумать о развороте, это, к сожалению, не наш стиль.

Как Анатолий на ЗИЛе с опломбированным кузовом ехал две с половиной тысячи километров до Москвы — отдельная история. Заняло это ровно две недели, чиниться пришлось три раза. Не надо военным в СССР врагов, достаточно родных дорог и настоящего советского качества автомобилей. Особенно новых, только что поставленных на конвейер моделей[43]. К счастью, это уже не моя проблема. Хотя… будь у меня хоть немного больше опыта в советской логистике — вписал бы в план транспортировку на железнодорожной платформе.

После судьбоносного решения Шелепина все завертелось очень быстро. Едва вернулся из Н-Петровска, приехал Семичастный. И лично выдал нам с Катей новые паспорта с гербом СССР на обложке. Я сохранил оригинальное ФИО и дату рождения со сдвижкой на пятьдесят лет.

Катя неожиданно сменила фамилию. На мою. И приобрела штамп о браке. Можно считать это приколом, но датой бракосочетания значился именно тот вечер, в который я под шампанское переводил девушке «Still Loving You»[44]. Поговорка «а теперь, как приличный человек, ты обязан жениться» приобрела совсем не смешной смысл.

На этом раздача слонов не закончилась. Я получил выписку из автобиографии (очевидно, для заучивания), диплом о высшем образовании и трудовую книжку, в которой стояли штампы каких-то номерных НИИ. Самое интересное, что на третьей странице местом текущей работы значился НИИ «Интел», в котором моя скромная персона занимала должность директора. Все-таки использовали предложенное на всякий случай название, чтобы запутать следы, если вдруг настоящий «Intel» попадется в документации «не тому сотруднику»[45].

И номер присвоили. П/я А-721, как положено приличному секретному учреждению в СССР. Я уже успел малость пообтереться, усвоил местные реалии и знал, что в документах оба названия смешивать категорически запрещалось. Поэтому в начале работ с партнером на стороне первым делом ведущего инженера было выяснить, имелись ли раньше контакты, и если да, то по линии номерного «почтового ящика» или по линии НИИ. Смысл этих магических действий всегда оставался для меня непонятным — оба названия знали все, кому не лень было раскрыть уши.

Последним штрихом моей «боевой» подготовки стал полный портфель бумаг, причем совершенно реальный, черный и кожаный. Кроме прочего, в нем лежали печать и бланки с банковскими реквизитами.

Изучение документов затянулось на полночи. Выяснилось, что в штате НИИ на сотню ставок пока имеются только три сотрудника — лаборант Екатерина Васильевна (Кате вернули оставленную в Н-Петровской школе трудовую книжку с новыми штампами), бухгалтер Софья Павловна и водитель Рудольф Петрович. Голову даю на отсечение, этот погонщик автомобилей имел звание никак не ниже старшего сержанта КГБ. Лейтенанта для меня, поди, много будет. Сама «Волга» находилась в каком-то московском ведомственном гараже, телефонный номер прилагался. Хоть тут не пожалели ресурсов.

Также имелся список предложенных Министерством электронной промышленности СССР объектов для размещения НИИ. Дюжина позиций, и все надо было проверить своими глазами.

…М-град, небольшой индустриальный пригород Москвы, тысяч на пятьдесят — сто населения. По мере движения к центру деревянные частные дома постепенно переходили в трехэтажки, потом следовало несколько жилых кварталов старой, частично сталинской застройки. Всенепременный бюст Владимира Ильича возвышался на постаменте напротив горкома КПСС, рядом виднелась жалкая аллейка, рядом с которой пристроился ухоженный памятник погибшим в войне горожанам.

Улицы оказались непривычно пусты, даже после хилого московского потока из «Волг» и «Москвичей». За окном быстро мелькнул еще десяток зданий, и главная дорога резко свернула направо, проскочила через небольшую горку на железнодорожный переезд и неожиданно стала широкой, как проспект, на целых три сотни метров, оставшихся до ворот проходной здоровенного завода (как оказалось, это была ТЭЦ).

Широкие газоны по обеим сторонам густо засадили молодыми тополями. Справа виднелось длинное, изрядно обветшавшее двухэтажное сооружение времен индустриализации, при виде которого мгновенно вспомнился НИИЧАВО из «Понедельника» Стругацких[46].

Ворота были под стать сюжету книги: здоровенный металлический щит ржаво-серого цвета. Оборванный кабель привода нелепо торчал из стены рядом с электродвигателем. Через метровую щель не закрытой до конца створки нас придирчиво разглядывал старик вохровец в серой телогрейке и высокой фуражке неопределенного цвета.

Черная «Волга» оказалась куда важнее и круче так и не предъявленных документов. Поэтому вахтер неожиданно сильно оттолкнул воротину, освобождая нам проезд. Одновременно он слегка поклонился, ощутимо борясь с желанием сдернуть головной убор, как делал это в стародавние времена при виде барина. Признал, родимый!

В глубине заваленного кучами щебня двора стояло еще одно двухэтажное здание, но уже совсем недавней постройки. Весь его первый этаж был занят здоровенным гаражом на шесть ворот. В глубине виднелись смотровые ямы и рельс тельфера. Именно то, что нужно! Подробный осмотр объекта выявил отсутствие непреодолимых препятствий для размещения НИИ «Интел». Более того, объект находился, пожалуй, в самом лучшем состоянии среди всех осмотренных ранее. Вопрос с местом работы был решен.

Квартиры М-градский горисполком выделил в течение одного дня. Хватило телефонного звонка Шелепина кому-то в ЦК, дальше команда покатилась по инстанциям со скоростью лавины. Результатом стал список из восьми доступных квартир, поступивших в резерв НИИ «Интел». На единственную трехкомнатную нам с Катей без заминки выписали ордер.

Жилплощадь находилась на втором этаже убогого двухэтажного шлакоблочного дома. Растерянно осмотрелся по сторонам. Стены в желтой побелке с каким-то идиотским накатом «серебрянкой». Потолок в трещинах от квадратов дранки. Перекрытия деревянные, как и скрипучая лестница. Вода только холодная, для горячей придется топить дровами жуткое водогрейное сооружение, черную колонку выше моего роста с небольшой топкой в самом низу. Сантехника бип-бип-бип. Ни одного цензурного слова. Хорошо хоть кухня большая, квадратов на десять. Природного газа нет, рядом с двухконфорочной плитой, засаленной до потери цвета, красный баллон с крупной надписью по трафарету: «Пропан». Прямо иллюстрация с плаката о нарушителях техники безопасности. Менять баллон можно было раз в месяц, для чего во двор приезжал специальный грузовик с ячеистым кузовом.

Двор оказался засажен молодыми, не выше конька крыши, тополями. Огромные «лопухи» пожелтевших листьев болтались на слабом ветру. Те, которые уже успели сорваться с веток, устилали ковром некошеный газон, деревянную дорожку тротуара и крохотный асфальтированный пятачок у подъезда, рассчитанный хорошо если на пару машин. Впрочем, в шестьдесят пятом это считалось нормальным, если оглядеться, то окажется, что у домов вообще не видно машин. Зато много детей, шныряют туда-сюда, разглядывают «Волгу», не иначе, хотят спионерить «оленя»[47]. Настоящая дер-р-ревня, не хватает только идущей по воду бабульки с парой ведер, мерно поскрипывающих на старом коромысле.

Но Катя была довольна просто до ужаса, оказывается, такое жилище для шестьдесят пятого совсем не отстой. Единоразовые «подъемные» в тысячу рублей спустила за три дня, в основном на мебель[48]. Мне купили только теплое пальто из ратинированного выпуклым диагональным рубчиком драпа[49]. Поэтому надеюсь, что до зарплаты (двести сорок рублей плюс премия) сильных заморозков не случится, иначе примерзну где-нибудь к асфальту в своих летних туфлях.

…Нашему отъезду с шелепинской дачи не был рад только Семен Семенович. Повар искренне любил свою работу, а значит, людей, способных ее ценить. Но делать из пищи культ — совсем не в духе советских начальников. Им привычнее тяжелые, длинные застолья с водкой, речами и богатой, но безличной столовской закуской. Нет чтобы посидеть за ужином часика полтора, пробуя за беседой десяток блюд под бутылочку сухого.

Пришлось на прощание показать несколько рецептов болгарского томатного супа. С лапшой, со сладким перцем, с подкопченной рыбой-килькой. Уж не знаю, насколько после традиционных наваристых борщей это придется по вкусу местным партаппаратчикам. Хотя, Семенович хвастался, что мода на суши по местным ресторанам пошла, как пожар. Прогрессорская мелочь, а все равно приятно.

Примерно через неделю после переезда в дверь кто-то стал царапаться. Открыл — на пороге кот, вернее, котенок-подросток. Классическая дворовая раскраска: темные полосы и пятна по серому с коричневатым отливом фону. Худющий, но с великолепным длинным хвостом и пышными усами.

Без всякого смущения животина прошла в прихожую, представилась:

— Мяу-у-у!

И отправился, паразит, прямо на кухню!

Выгнать Бага не смогли ни я, ни Катя. Рука не поднялась. Так и прижился, никого особо не напрягая. Лотки, засыпки — не в этой пятилетке. Если надо на улицу — прыжок на форточку, с нее — на ветку тополя. Если надо обратно, а окно закрыто — будет орать, чтобы открыли проход, разбудит даже ночью.

Иногда кот приползал избитый, порванный конкурентами, покусанный собаками, поклеванный воронами. Голодный, но гордый и, как ни странно для такого дикаря, ласковый. Свернется на коленях у Кати, мурчит. В постель залезет, спит, лежа на спине, широко раскинув в стороны лапы.

От прочих хвостатых обитателей квартир и дворов Бага отличала странная любовь к чистоте. В первый же день он долго ходил по краю наполненной водой ванны, пробовал «мокрое» лапой, и… прыгнул в воду сам, изрядно напугав купающуюся Катю. Пришлось мыть. Сначала животное, ему сложно было объяснить правила соблюдения субординации. Потом Катю. Следом меня вместе с Катей, выставив на всякий случай любопытную скотинку прочь… Неплохо развлеклись, надо сказать!

Вторую нетипичную грань характера хвостатый проявил в процессе кормежки. Неожиданно и случайно выяснилось, что Баг предпочитает самые обыкновенные огурцы. Можно было положить рядом кусочки рыбы, филейку мяса и огурец. Кот с урчанием съест именно огурец и будет долго просить добавки. Лишь убедившись, что желанный овощ отсутствует, доберется до остального[50].

Уже через месяц мы застали на кухне у миски двух хвостатых. Нашего Бага и совершенно незнакомую кошечку. Черная с белыми пятнами красотка оказалась стеснительной и приходила нечасто, лишь в компании со своим кавалером. Очень надеюсь, что обойдется без выводка котят. Такое количество живности, да еще, чего доброго, со склонностью к овощной диете, нам не прокормить.

Все бы ничего, но с овощами в СССР оказалось плохо. Вернее, осенью дело обстояло вполне терпимо, все продукты средней полосы можно было встретить даже на улицах М-града, про дефолт-сити и речи не шло. Причем продавали овощи по очень щадящим ценам: картошка, морковь, капуста не дороже десяти копеек за килограмм. Уверен, что они выращивались без нитратов, пестицидов и прочих генных модификаций.

Особо запомнился первый самостоятельный поход в местный овощной. С виду магазин выглядел прилично: высокий зал, пол и стены в мраморе. Прилавка — два, за первым соки, в основном трехлитровые банки, от рубля десяти копеек за березовый до трех рублей за гранатовый. Отпускали соки и в розницу, наливали из высоких стеклянных конусов в граненые стаканы. Имелись еще какие-то мелочи, газировка, орехи, исключительно в скорлупе, что-то соленое, фруктовый кисель, непонятные пакетики. Пара пацанов, пристроившихся на краю прилавка, кидали в томатный сок (по восемь копеек за стакан) соль со специального блюдца.

Не удержался, последовал их примеру. Продавщица посмотрела как-то искоса, но промолчала. На вид напиток оказался не очень, какой-то желтоватый, с подозрительными черными точками. Но на вкус — выше всяких похвал.

Второй отдел был полной противоположностью. Толпилась очередь человек в десять, за прилавком орудовали две тетки в грязных белых халатах. Обслуживали споро, куда там McDonalds. Мало того, что в ассортименте имелся всего пяток позиций, еще и люди оказались не избалованными, все больше брали картошку, не обращая внимания на прочие продукты. Процесс продажи картошки автоматизировали: построили специальный конвейер и вывели из бункера с картофелем на отдельную чашку весов. Продавщица нажимала кнопку, ждала, пока наберется кучка клубней нужного веса. Потом говорила соседке-кассирше, сколько отбивать. После получения денег откидывала заслонку, и все ссыпалось в подставленную покупателем сумку.

Вот он, коммунизм в действии, наглядное равенство возможностей. Бесполезно просить выбрать овощи покрупнее и почище. Все в куче, с комьями земли, мелочь чуть крупнее гороха, гниль. Впрочем, нормального картофеля было больше. Покорно занял очередь, минут через пятнадцать добрался до прилавка.

— Три кило картошки, вилок капусты, пожалуйста.

— Куда вам?

— В ваш пакет, — привычно ответил я.

— Кульков нет!

Вот ничего себе, стоял зря, что ли? Прошелся взглядом по очереди. Граждане явно тарились в свои сумки. Мелькали потрепанные торбы из кожзама, похожие на рыболовную снасть авоськи с огромными ячейками, самосшитые из тряпки и брезента бесформенные мешки с ручками. Похоже, тут вообще одноразовых пластиковых пакетов и сумок в природе не было!

— Может, что-то придумать? — расстроенно добавил: — Забыл сумку взять из дома.

— Ладно, — вошла в мое положение тетка и мгновенно скрутила из пары листов оберточной бумаги конус. — Подставляй, капусту в руку и так возьмешь.

На обратном пути обратил внимание на то, что большинство женщин шли по улицам с парой сумок — подозрительно крупной дамской и второй, хозяйственной. Иногда здоровенной, настоящей «мечтой оккупанта». Впрочем, удивляться не стал. Роскошь использования багажника автомобиля для снабжения семейства продуктами была в СССР мало кому доступна.

Каюсь, зародился во время «дачного» лета план продвинуть срочное строительство больших торговых центров вместо маленьких магазинов. Мощная идея… Сразу развлечения, семейный досуг, общепит… Места для митингов, наконец. Ну, чем не дворец культуры?! Вот только на своем горбу с окраины города ашановскую тележку не утянешь. Порадовался, что не успел в очередной раз сесть в лужу, предложив такой проект Шелепину.

Уже к октябрю овощное изобилие иссякло и из щедрого моря превратилось в жалкий ручеек. Яблоки в продаже еще встречались, но их качество стремительно деградировало до полной несъедобности. Виноград и помидоры исчезли. До меня, привыкшего на вопрос: «Когда появляется первая клубника?» — отвечать: «В восемь утра!», наконец-то дошло, зачем Катя делала запасы на зиму: варила варенья, превращала яблоки в джем, солила помидоры, огурцы, капусту. Думал, ей просто нравится сам процесс хозяйствования и обустройства. Оказалось — жизненная необходимость.

Ближе к зиме в столице можно было «попасть» не только на апельсины по «рупьписят», но даже на отчаянно зеленые бананы за рубль восемьдесят. Последние собирали огромную очередь и выдавались не более трех кило в одни руки. Хорошо, люди надоумили подождать, пока созреют. Сам я слышал, что бананы везут в страну недозрелыми, а перед продажей доводят до кондиции каким-то газом[51]. Но чтобы просто «подождать пару недель» — не догадывался. Катя вообще видела этот фрукт впервые в жизни.

Мне было непривычно: в две тысячи десятом году тех же бананов я потреблял намного больше, чем картошки. Вообще фруктов уходило килограммов пять в неделю. Причем соотношение цен в СССР явно оказалось каким-то нездоровым. Еще можно понять, почему так дороги ананасы и бананы. Не растет в СССР эта тропическая экзотика, а просить их вместо автоматов и ракетных комплексов у египетских братьев Внешторгу совесть не позволяла. Но грузинские или абхазские мандарины? В сезон они шли раз в десять дороже картошки, вдвое, а то и втрое дороже яблок. За что закавказским товарищам дали такие преференции?

Но хуже всего обстояли дела с любимыми котом огурцами. Соленые были. Мерзковатого бочкового посола, с белесым налетом плесени. Хочешь — в банках, рубль за три литра, а нет, так навалят килограммчик в промасленную бумагу. Маринованный болгарский «Глобус» тоже был в достатке, хоть и выдавался по заказам. Мне-то ничего, но кот этого не ел! Он хотел свежих, зеленых огурцов, а их не было вообще ни за какие деньги!

Так и пришлось до марта кормить бедного Бага рыбой и мясом. Зато в международный женский день наступил праздник не только у Кати. Удалось за немыслимые «два рубля килограмм» купить пару огромных тепличных огурцов. Поделили честно. Один овощ пошел в салат, второй на прокорм ненасытного животного.

Глава 3

Обустройство НИИ «Интел»

Ремонт — штука страшная и беспощадная. Особенно с примитивными технологиями шестидесятых. Ни тебе подвесных или натяжных потолков, не тебе стеклообоев и ламината. Окна и двери из кривого, косого, да еще недосушенного натурпродукта. Стекла волнистые. Краски и лаки — это вообще полный караул: сохли по двое суток и воняли потом месяц. Да как противно!

Батареи отопления — огромные чугунные монстры, часть которых намертво забита накипью. Трубы, мягко говоря, не перегружены запорной арматурой, вентили во всем здании можно пересчитать по пальцам… одной руки. И все с уродскими набивными сальниками, которые мало того что постоянно текли, так еще и были остродефицитны. Китайские шаровые краны по баксу за штуку тут оказались бы очень кстати. Прямо хоть открывай производство в свободное от микросхем время, да боюсь, тут точмех не смогут сделать даже для подводной лодки.

Сантехника. Это я думал, что в моей новой квартире все плохо. Ванна практически новая, но с уже отбитой чуть ли не в десяти местах эмалью. «Крышка-очко» из многослойной фанеры с прорезью спереди, намекающей на чудовищную неопрятность мужской половины homo-soveticus. Извращенный дизайн стальных труб на самом видном месте. И, конечно, постоянно журчащий бачок унитаза, установить надежную прокладку в который удалось только с привлечением кусочка резины из RAVчика.

На этом фоне в НИИ был просто кошмар. Все пришлось заказывать заново, причем «выбить» один паршивый фаянсовый рукомойник было куда сложнее, чем десяток вагонов щебня. При том, что фондами Стуколов[52] не обижал, реально отдавал самое лучшее. Но все равно результат виделся не слишком симпатичным.

Особенно впечатлили строители. До боли знакомый по нулевым годам талибан-строй по сравнению с местным пролетариатом начал казаться грамотным и великолепно технически оснащенным отрядом специалистов. Хуже того, данная категория советских трудящихся мало отличалась от зэков и была попросту опасна для жизни начинающего руководителя.

Только в кино типа «Операции Ы»[53] студент мог чего-то добиться на стройке. В реальности Шурик со своими комсомольскими замашками не дожил бы до вечера. Прирезали бы в укромном уголке, в самом прямом смысле этого слова.

В реальности пришлось договариваться с «неформальными лидерами», иначе говоря, главарями шаек. Нельзя сказать, чтобы он выдвигал непомерные требования, но бюджет НИИ проредил знатно. Впрочем, бухгалтер совершенно не удивилась подобным расходам и легко их одобрила. Так что мне можно было особо не беспокоиться, она наверняка напишет свой вариант отчетов в «контору». Как в этом сомневаться, если даже повар с дачи Шелепина был заодно и вполне официально трудоустроенным старшим сержантом КГБ[54].

Дальше — хуже. В шестьдесят пятом рулеток вообще не имелось, а метры выпускали раскладными, из желтых деревянных элементов и выдавали по одному на бригаду. Уровень… Самодельный, из химической пробирки, неведомым путем попавшей в руки аборигенов. Молотки, пилы, мастерки в жутком состоянии, показывающем истинную классовую ненависть рабочих к орудиям труда. Зато как самозабвенно они пили и горланили на всю округу русские народные песни под аккордеон, уворованный чьим-то отцом в немецком фольварке…

Пришлось дополнительно к мерам материального стимулирования передовиков производства закупить необходимый для работы инструмент. И, разумеется, самому выступить в роли технолога, благо, после помощи родителям в строительстве коттеджа такой мелочью меня не напугать.

С гаражом-мастерской разобрались легко. Пара перегородок там уже была, так что все быстро оштукатурили, побелили, покрасили, заменили двери на двойные металлические, с тамбуром… Выгрузили RAVчик безлунной ночью из многострадального склада на колесах на базе ЗИЛа, после чего Анатолий организовал не бросающуюся в глаза, но недреманную охрану внутреннего здания. Без малого десяток вооруженных автоматами бойцов круглосуточно сторожил опечатанный бокс со всеми артефактами (право входа имели значащиеся в «длинном» списке из двух фамилий и трех имен). Заодно ненавязчиво подстраховали дедка-ВОХРовца на воротах. Подчинялся отряд лично Председателю КГБ СССР.

В основном рабочем здании пришлось начинать с земляных работ в буквальном смысле этого слова. Во-первых, вредители-строители не предусмотрели контур заземления. Во-вторых, весь будущий НИИ (полторы тысячи квадратных метров) был подключен к электросетям при помощи идиотского кабеля с изоляцией из пропитанной маслом оберточной бумаги, жилы которого начинали безобразно греться даже от одного освещения ремонтных работ, которые в это время шли в две смены[55]. В-третьих, внутреннюю проводку какой-то враг народа заложил поверх стен на фарфоровых «бобышках», провода были алюминиевые, а протянули их по двухпроводной схеме. С издевательским расчетом 200 ватт на комнату в тридцать пять квадратов, и это с учетом освещения! Поубивал бы!

Казалось бы, какой пустяковый вопрос — сделать новый ввод. ТЭЦ рядом, столбы ЛЭП вокруг, энергии столько, что хоть из воздуха добывай. Даже понижающий трансформатор ТМ 250/35/04 на 250 кВА выбил без особых проблем. Но дальше…

Имелся начальник участка, некто Сидор Ильич Мезенцев.

— День добрый, — пригнувшись, чтобы не задеть косяк, открыл висящую на одной петле дверь в кабинет, вернее сказать, бывшую подсобку.

— И вам не хворать, уважаемый… — встретил меня хозяин, не отрывая взгляда от бумаг.

— Петр, Петр Юрьевич. Сосед ваш новый, НИИ «Интел».

— Да, слышали про 721-й… — Он наконец окинул меня противным оценивающим взглядом.

Тут разговор тянул явно не на пять минут. Прошел, поудобнее устроился на стуле у приставного стола. Жалко, что не Техас, закинул бы ноги в сапогах со шпорами на мечту канцеляриста, в зубы взял бы сигару, чтобы слегка дымилась. Под правую руку — кольт, да еще слегка провел бы пальцем по затертой щечке рукоятки.

Тьфу, куда меня опять понесло! Передо мной совсем не поджарый шериф и не толстопузый банкир, а зверь куда страшнее — матерый прораб в замасленном халате. На его столе — не полупустая бутылка черного «Jim Beam», по-простецки накрытая стаканом с коричневым налетом на донышке, а кривая стопка картонных скоросшивателей, сувенирный чернильный набор «мечта пасечника» и… здоровенные ладони с черными ободками ногтей. Чуть опухшее лицо с легкой небритостью потомственного бомжа, очки с подмотанной медной проволокой дужкой и треснутой левой линзой. Глаза под ними нездорово блестели.

Стены были заклеены плакатами по технике безопасности. Окно явно не мылось со времен наступления фашистов на Москву. Подозрительные шкафы, стоящие вдоль левой стены, оказались еще древнее. Наверное, в них Дмитрий Донской хранил святые мощи во время налета Тохтамыша.

М-да… Пожалуй, тут дежурной бутылкой «армянского» не отделаешься. На свое непосредственное начальство этот Сидор Ильич явно плевал с высокой колокольни. Хуже того, его не напугать даже звонком в приемную Косыгина, этот финт вообще действует только на публику не ниже замначальника главка. Достал приготовленную бумагу и отработанным щелчком отправил ее по столу в сторону Мезенцева.

— Нужно ввести в действие понижающую подстанцию. — И веско добавил после паузы: — Срочно!

Блеск глаз за линзами исчез. Он что, с закрытыми глазами читал? Ответ последовал через пару минут, и выдержан он был в стиле сурового советского реализма:

— Так раньше мая никак не успеть.

— Вы что, одурели? — Не, ну я чего-то подобного ожидал, но никак не весны следующего года.

— Все распланировано, и земля уже подмерзла, а вам тут, — Сидор заглянул в проект, — аж сто семьдесят метров кабеля уложить нужно.

— Вас, извините, не смущает резолюция товарища Широкова? — Хорошо, что я в управлении заранее позаботился, чтобы на бумагах появилось не стандартное «к исполнению», а категорическое «вне очереди».

— Разумеется! — в голосе прозвучали издевательские нотки. — По плану мы бы вас только на конец шестьдесят шестого поставили.

— И что же вам мешает приступить к работе прямо завтра?

— Все рабочие на объекте, у нас плановое подключение нового мебельного цеха. За срыв сроков в горкоме… по голове не погладят, — веско сообщил он и добавил для солидности: — Тут дело государственное.

— Когда они закончат? — И тут же передразнил прораба: — У всех государственное.

— Быстрее пары недель ни фига не уложиться.

— Меня вполне устроит, — посмотрел ему прямо в глаза сквозь очки. — Значит, все должно быть готово через месяц.

— Так ведь земля совсем замерзнет! — объявил Мезенцев тоном победителя. — Придется ее отжигать, а это значит необходимо менять смету и над технологией нужно думать.

— Какой еще технологией? — Я злобно усмехнулся и добавил: — Что, у вас зимой земля с лопаты соскальзывать будет?

Минуту молчали, Сидор Ильич перебирал бумаги на столе.

Я придал лицу задумчивое выражение, как будто просчитывал варианты, и через несколько минут продолжил:

— Может быть, стоит связаться с управлением, не все же участки такие загруженные?

— Так нас всего два начальника участков осталось, — с готовностью ответил Мезенцев. — Работы у всех невпроворот.

На этом он развел руками с легкой улыбкой, показывая, что, даже если у кого-то хватит глупости его уволить, долго плакать без работы не придется. И что самое противное, оказался прав, полностью и целиком. Такие боятся только жены со скалкой в руке и следователя, а я не походил на обоих.

— Значит, опять пойду шабашников нанимать.

Мой последний козырь оказался ударом ниже пояса. Это слово местные начальники откровенно и классово ненавидели. Не сомневаюсь, что обычно Мезенцев отвечал просто: «Так пусть вам и акты шабашники подписывают». Но в данном случае он догадывался, что «неподписательский» саботаж проведенных «специалистами сторонних организаций» работ может обернуться хоть и не слишком серьезными, но реальными неприятностями. Или бойкий франт в шляпе без труда подмахнет в управлении все бумаги, не спрашивая, как звали «того прораба».

Вот только никаких шабашников на примете у меня не имелось. Все деньги на подобные финты из бухгалтера давно выжал. Тут даже немалые таланты Софьи Павловны не помогут.

— Так ведь нахалтурят, переделывай потом за ними. — Сидор Ильич вопросительно поднял одну бровь. Ту, которая скрывалась за разбитой линзой.

Проняло, наконец! Единственный ресурс, оставшийся в моем распоряжении, — продуктовые наборы. Вот что коммунисты отладили в совершенстве, так это нормировку жратвы. Если вписали «Интел» в списки приоритетного снабжения, отгрузят все и вовремя, пусть даже Кремль захватят инопланетяне. А сотрудники, они и на обычном магазинном перебьются. Нет еще у нас желудочно-избалованных… Конечно, кроме меня самого.

— Давай без дураков, — хлопнул ладонью по столу. — С меня к ноябрьским ящик «трех бочек», пара коробок болгарского ассорти, ну, огурчики и помидорчики маринованные. Десяток баночек красной икры, таких, которые зелененькие с красненьким.

Мезенцев поднял вторую бровь и чуть наморщил лоб.

— Или все же к шабашникам? — Да думай уже скорей, рэкетир!

— Бабам бы еще чего-нибудь…

— Три флакона французских духов осталось.

— Каких?

— Французских, гад!.. Тебе их пить, что ли?

Десять секунд, и Сидор Ильич устало протянул через стол свою грабку:

— По рукам!

Вопрос с внутриконторскими сетями встал ребром. Всю проводку для нормального освещения и розеток нужно было прокладывать заново. Благо на диске имелось более-менее нормальное ПУЭ, седьмую «заземлительную» главу которого Катя уже перепечатала и снабдила перефотографированными иллюстрациями. Телефон в НИИ «Интел» должен был стоять на каждом рабочем месте. И обязательно нужно в будущем предусмотреть место под укладку СКС, не век же жить без персоналок.

В две тысячи десятом году под такие задачи сделали чудесный короб 150*50 от Legrand со всей положенной фурнитурой. Но местные спецы предлагали долбить стены (электрические штроборезы тут оказались не в моде), укладывать кабеля, замазывать все гипсом и штукатурить. Это дешево, но долго, а главное, никак не спрячет архаические закругления потолка, идиотские светильники и неровно избитые временем, безнадежно грязные на вид стены.

Причем убедить главное управление в необходимости всех инфраструктурных трат в местной системе координат оказалось практически невозможным. Давить по каждому пустяку через ЦК КПСС не рекомендовалось, это должно было быстро надоесть (со всеми вытекающими последствиями). И без того мне обеспечили режим максимального благоприятствования, на который в новорожденном шестом главке[56] поглядывали… мягко говоря, косо.

Положение спас добрый совет Шелепина, которому я отправлял фельдъегерской почтой краткие еженедельные отчеты, — тот надоумил взять на работу приличного снабженца. Новичкам везет — довольно быстро мне удалось переманить с Московского электролампового завода человека со статусным ФИО — Федосей Абрамович Шварц. Полезнее было только изобретение каменного молотка неандертальцем Рррых. С материальными ценностями НИИ начали происходить обыкновенные и весьма полезные чудеса.

Оказалось, что мои привычки две тысячи десятого года были для СССР в корне неправильными и даже откровенно вредительскими. К примеру, я был уверен, что железка, пролежавшая на складе хотя бы пару месяцев, по сути своей враг и подлежит казни через распродажу. Но в мире кривых зеркал, по недосмотру названном экономикой социализма, нужно было хомячить к себе все, что подворачивалось под руку, без оглядки на безразмерный безналичный счет. Именно такие запасы становились — ха-ха! — единственным способом выполнить план (для обычного предприятия), добиться прогресса (в моем уникальном случае) и удовлетворить любопытство за государственный счет (гипотетический вариант НИИЧАВО).

Думать о стенах долго не пришлось. Была у меня «безумная» идея, когда родители строили коттедж. Но тогда отец зарубил ее по финансовым соображениям. Ракушечник, дивный для Урала материал, оказался слишком дорог. Но почему бы не использовать его сейчас для внутренней отделки НИИ, раз гипсокартона еще не делают?[57] Хороший материал, в Екатеринбурге им изнутри отделан Театр юного зрителя, который стоит недалеко от места расстрела Николая II. Вот только нужного сорта в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году не найти, хотя это вопрос решаемый.

В главке долго удивлялись странному заказу — три вагона (примерно 150 кубометров) крымского ракушечника. Но возражать не стали, тем более что ни дорогим, ни дефицитным этот материал в СССР не был[58]. Бюрократические жернова провернулись, и уже через месяц внутренний двор оказался заставлен поддонами с четвертькубовыми необработанными блоками.

Естественно, до этого времени никто не терял. Найти готовые станки для распиловки камня не удалось, впрочем, я сразу не особо на это рассчитывал. Надежда была на соседей, недавно построенная ТЭЦ оказалась оборудована неплохим ремонтным участком. И после соответствующего письма, подкрепленного парой бутылок армянского коньяка, за символическую арендную плату она оказалась практически в полном моем распоряжении. Вместе с десятком рабочих. Какие, к черту, деньги? Тут социализм! Стахановский порыв рабочих масс «у станка» после раздачи коробки сервелата превосходил все ожидания.

Это не помешало рабочим безнадежно запороть первый вариант мостовой пилы, изуродовать второй… зато третий вышел просто на загляденье. А тележка подачи на рельсах от узкоколейки вообще стала моей гордостью и небольшим инженерным шедевром.

Оборудование расположили под сколоченным на скорую руку навесом, снабдили его длинным конвейером с цепной подачей плиток на обрез кромок в размер (с одновременным снятием фасок). Заодно делали грубую шлифовку. Производственный цикл завершала финишная обработка ракушечника ручной пневматической шлифмашинкой и одновременная сверловка-зенковка четырех отверстий для крепежа, проводившаяся на доработанном станке демидовских времен. Электродвигатель на нем заменяла огромная рукоятка.

После недельной настройки бригада из десяти человек начала бесперебойно снабжать ремонтников материалом. А именно, плиткой 600х300 примерно полуторасантиметровой толщины. Ее крепили шурупами с подкрашенными прочной белой эмалью головками на деревянную обрешетку поверх заранее растянутых кабелей электропитания и телефонии (по новому, «трехпроводному» ПУЭ). Для будущей СКС оставляли проволочные закладки.

Так как плитка была достаточно легкой, каждый лист немногим тяжелее двух килограммов, можно было строить подвесные потолки[59]. Гнутые из полуторки уголки производились промышленностью. Чуть толстовато для поставленной задачи, но вполне сносно. Из них контактной сваркой по шаблону делались опорный Т-образный профиль и перемычки. Правда, подгонять его при монтаже приходилось на абразивном круге, но это не слишком дорогая плата за удобство.

Рабочие сами удивлялись, как быстро за панелями исчезали страшнющие стены, нелепая кабельная разводка, телефонная «хлорка»[60], сваренные из проволоки кабельросты и коммутационные коробки. Подобным образом мы закрыли вентиляционные короба, которые оказалось куда проще сделать заново, чем разбираться в сюрреалистических вывертах сознания строителей. Реальный облом вышел только с евророзетками, их в СССР совсем не было. Пришлось установить обычные советские, надеюсь, ненадолго. Заземление при необходимости договорились вывести отдельным проводом.

Но, несмотря на все препятствия, комнаты одна за другой превращались в роскошные белые залы, в которых реально чувствовалась свежесть моря![61]

Придумывать новое решение пришлось и с лампами. Поставить обычные «хребты» светильников на подвесные потолки в теории можно было, но это значило испортить весь эффект. Поэтому из анодированного алюминия мы сделали специальные «корытца», которые должны были встраиваться в потолок вместо трех плиток. Пришлось изрядно помучиться, в дело пошли лампы ЛБ смоленского завода, с кодом цветовой температуры 735 и голубоватые ЛД на 765. Поставили их «через одну», получилось очень симпатично.

Полы оказались неожиданно хорошими, вышла ощутимая экономия. Их потребовалось только перетрясти, плотно сбить и прошлифовать, затем покрыть паркетным лаком (долой отвратительную коричневую половую краску). Окна и двери заменили на новые, как ни странно, весьма неплохого качества. При этом выполнение программы исследований практически не прекращалось, на переезд ушла только пара недель.

Ремонт первой очереди закончили в первых числах декабря (почти на месяц позже срока), как раз перед днем рождения товарища Брежнева[62]. Работу приехал принимать сам Шелепин. Быстрым шагом пролетел по кабинетам, не снимая пальто, задал пару вопросов из серии: «А зачем?..» — и отбыл, не выказав особых чувств. Зато в деятельный шок впал Федосей Абрамович, видимо, от сознания открывающихся перспектив по манипулированию фондами. Не зря члена Президиума ЦК КПСС он узнал еще в машине.

За Александром Николаевичем «делиться опытом» явился Косыгин, через день прибыла бригада грузчиков — забирать производственную линию по резке ракушечника (благо, плиток успели заготовить с запасом). Мои заявления, мол, выкиньте вы ее, проще сделать новую, не помогли[63]. После этого делегации как прорвало. Был Шокин, потом набежало еще десятка три плохо знакомых партийно-хозяйственных деятелей разного уровня. Синьки эскизов технологической оснастки и элементов подвесного потолка пользовались дикой популярностью[64]. Судя по всему, строительство в среде руководителей СССР было горячей темой.

В ожидании периферии баловался с нуль-модемом. Напряг память и соединил между собой два имеющихся COM-порта. Добился связи через них между двумя открытыми окнами стандартного HyperTerminal’а. Потратил около часа, потом коммуникационные эксперименты остановились.

Зато озадачил кучу окрестных ученых.

Самый серьезный вброс — панелька от жидкокристаллических часов, выпаянная из магнитолы RAVчика. Тут про ЖК в научно-популярной литературе что-то уже вовсю мелькало, американцы какой-то патент получили. Поэтому совсем уж дикой и непонятной эта технология показаться не могла. Насколько помнил принцип действия, там вся проблема, в сущности, сводилась к подбору или синтезу соответствующего материала[65].

Значит, это не к электронщикам, а… Что есть в СССР кристаллического? Аж целый Институт кристаллографии, да еще имени А. В. Шубникова. Вот и прекрасно, нам с Анатолием туда надо попасть (без поддержки КГБ никак нельзя). Сначала в первый отдел, и уже с ответственным работником — напроситься на визит к директору, Борису Константиновичу Вайнштейну.

Изобразил из себя большого и секретного начальника без должности, при дружеской кагэбэшной подтанцовке это не слишком сложно (жалко, что Анатолий носил погоны капитана, майор смотрелся бы куда солиднее). После соответствующих ситуации реверансов и предъявления верительных грамот с цекашными шапками попросили пригласить лучшего в институте специалиста по жидким кристаллам. Дождавшись прихода молодого и всклокоченного ученого по имени Михаил, достал из портфеля артефакт и продемонстрировал его возможности.

Плата управления и светодиодная подсветка были аккуратно отпаяны и заперты в шкафу НИИ «Интел». Вместо этого на куске гетинакса я собрал небольшую схему с батарейкой, позволяющую кнопкой включать парочку элементов. Смотреть «стекляшку» размером с ребро спичечного коробка надо было на просвет. Вид затемняющихся в глубине стекла секторов впечатлил товарищей примерно так же, как тигра — свежезадранная косуля. Демкомплект практически вырвали из рук.

Излишне говорить, что предложение создать соответствующую лабораторию и через три месяца изготовить аналог Борис Константинович принял с восторгом. Поэтому особист немедленно принял объект инвентарный №… на хранение и проникся задачей обеспечить его секретность и сохранность. Дополнительно я объяснил, что лучше, если бы никто не знал, откуда вообще взялось устройство. Но, если результатов через три месяца не появится… «Нам бы не хотелось просить вас передать образец для исследований в другой институт»[66].

Конечно, за такой срок им не справиться. Но работать будут с энтузиазмом. Дураки среди ученых повывелись еще во времена Сталина, перспективы понимают с первого взгляда. Хорошо хоть, МЭП не подозревает, что их министерское НИИ «отдает» на сторону потенциальные ордена и медали. Это я по наивности раньше думал, что конкуренции в СССР нет. Как бы не так! Она среди коммунистов была дикая, яростная, иногда пещерно грубая. Глотки тут за награды и ресурсы драли с энтузиазмом, шерсть и куски мяса летели во все стороны. Например, через запрет ТУ на производство у недавнего смежника[67]. Или велась утонченная игра на грани фола, вернее, благосклонности соответствующего завотдела ЦК. Целая зверская экосистема сложилась, куда там капитализму.

А-336, оно же НИИ «Точной технологии», я выделил «для опытов» микросхему RS-232, выпаянную из консольного порта коммутатора. Такой интерфейс в мире уже имелся, схема не должна была показаться особо сложной. Надеюсь, при исследовании ядерного взрыва не получится (а к обычным уже не привыкать). Как бы ни хотелось сузить круг разработчиков, полагаться на один «Пульсар» не имело смысла.

Кирпичики ОЗУ, выпаянные с планок RAM маршрутизатора Cisco, лежали мертвым грузом. Минимальный объем, имевшийся в наличии, составлял двести пятьдесят шесть килобайт. Осторожно наведя справки среди спецов, выяснил, что желанной, но пока недостижимой мечтой электронщиков являлся «хотя бы один килобайт» на кристалле. Поэтому вброс этой «бомбы» был признан преждевременным, несмотря на колоссальный соблазн. К этому вопросу придется вернуться только после повторения НИИ «Пульсар», он же а/я-35, логики с парктроника и обретения при этом веры в свои силы.

С текстолитом Шелепин вообще предложил не суетиться. Задача решалась на самом высшем уровне, велись переговоры о закупке нескольких производственных линий за рубежом. Несмотря на непонимание производителем «странных» требований «диких» советских инженеров, существенный прогресс в этом деле уже был достигнут. Первая продукция «made in the USSR» ожидалась к лету следующего года.

Остальные «мелочи» типа десятков электролитических и керамических конденсаторов разных номиналов, коллекции резисторов, индуктивностей, диодов и силовых транзисторов ушли в родное министерство. Неделю их описывал, клеил номера, заносил все в журнал. На каждый элемент — по странице текста, без copy-past — что это такое, зачем оно, как можно использовать, каков «электролит» на вкус и запах. И все это под грифом секретности хранилось в большом двухсекционном несгораемом сейфе, который нужно было запереть и опечатать личным штампиком. Бюрократия — штука полезная: больше бумаг — чище задница.

Как эти «подарки» распределял Шокин, не знаю, но сильно довольным его назвать было нельзя. Проблем от деятельности странного НИИ «Интел» ему явно прибавилось, а эффект на первый взгляд казался весьма сомнительным. Но особых вариантов, по-моему, не имелось. Товарищ Шелепин заставит работать даже чертей в аду.

В середине октября прибыл здоровенный, забитый досками ящик, из которого достали тяжеленную пишущую машинку с электроприводом. Почти черное основание, светло-серая верхняя часть, по которой широко раскинулось слово Consul. Чуть позже пришел новейший, тысяча девятьсот шестьдесят пятого года выпуска фотосчитыватель ФСМ-3 Брестского завода и перфоратор ПЛ-150М яростно-синего цвета. Последний был упакован в симпатичный ящичек (жалко выбрасывать) защитного цвета с коричневой изнанкой. Чисел и букв на нем обнаружилось в достатке, но ничего вразумительного о производителе сказано не было.

Способ подключения Consul’а откровенно «порадовал». По выходу — байт механических контактов плюс один контакт-строб, которые во избежание дребезга работали «на размыкание». Но мне это в общем-то было без особого интереса — с вводом данных в ноутбук проблем не возникало. По входу у клавишного мутанта все оказалось намного веселее: там имелись сигналы управления электромагнитами, каждым молоточком в отдельности! Никакого намека на стандартный интерфейс. И эти идиоты даже не предусмотрели режим замыкания выхода на вход, чтобы можно было использовать Consul как обычную печатающую машинку! А я так на это надеялся…

Зато скорость печати на первый взгляд выходила неплохая — до десяти символов в секунду. Сразу стало понятно, почему матричные принтеры так медленно пробивали себе дорогу в жизнь: «Консулы» долгое время не уступали в скорости и были менее капризными в плане ленты[68]. Попробуй, найди в СССР нужный картридж японского производства!

Но как со всем этим работать? В инструкции громадье принципиальных схем, временные диаграммы сигналов, описание элементов с рабочими токами и допустимыми напряжениями. В разгар мозгового штурма вмешались провидение или удача — раздался телефонный звонок с пункта охраны:

— Тут пришел человек, работу спрашивает…

Надо сказать, у нас, как во всякой приличной советской конторе, рядом с проходной стоял плакат «Требуются», в котором значился стандартный список дефицитных профессий: уборщица, электрик, слесарь, токарь-фрезеровщик, машинистка.

— Какая специальность?

— Электрик, — доложил вахтер после кратких переговоров с посетителем.

— Если он с паспортом, выпиши разовый пропуск ко мне.

Через десять минут последовал звонок уже от секретарши:

— Пришел Федор… Электрик.

— Пусть проходит.

В двери протиснулся здоровенный детина лет двадцати пяти — тридцати. Первое, что бросилось в глаза, — черные, чуть вьющиеся волосы, падающие на плечи. Это в две тысячи десятом году считалось вполне нормальным, а тут я еще ни разу не встретил мужчины с волосами, скрывающими уши! Да что там, даже ортодоксальная по моим меркам «волосатость» The Beatles считалась в СССР вызовом коммунистической морали. На фоне длинных косм терялась тщательно выстриженная бородка. За стеклами очков в толстой черной оправе виднелись огромные голубые глаза.

На плечах поблескивало потертое кожаное пальто явно недостаточного размера, а из расстегнутой у ворота пестрой рубахи выглядывал здоровенный серебряный пасифик на толстой цепочке[69]. Привычного пиджака не было заметно, зато на ногах — почти настоящие джинсы! М-да, принесло неформала на мою голову, знать бы еще, какие именно они бывают в шестьдесят пятом году.

— Здравствуйте, — пробасил Федор. — Электрик нужен?

— Присаживайтесь, расскажите о себе, пожалуйста.

— Всю биографию? — Посетитель чуть прищурил глаза. — Или…

— Или! — Задумчиво подпер подбородок кулаком.

— Слесарем КиПа работал на Дмитровском фарфоровом. Радиомонтажником на заводе Петровского, потом наладчиком. Машинистом, ТГ102 водил. Ну и еще много где, но по мелочи…

— Так почему электрик-то?

— Мне все равно, что делать: будет зарплата — будет работа. Хоть в космос лететь.

— Образование какое? — Прищурившись, посмотрел из-под бровей. Самоуверенность хороша только в разумных пределах.

— ЛЭИИЖТ, АТС, ЖД. — Увидев в моих глазах явное непонимание, добавил: — Ленинградский электротехнический институт инженеров железнодорожного транспорта, специальность автоматика, телемеханика и связь.

— Ничего себе покидало по стране…

Я уже привык, что инженеры с «высшим» в тысяча девятьсот шестьдесят пятом изрядная редкость, почти элита. Они не пытаются пристроиться «менеджерами по продажам» в ларьки, как на заре двадцать первого века. И уж точно не стремятся в разнорабочие электрики по объявлению. Наверняка это не просто так.

— В чем подвох? — решил я спросить напрямую.

— Так, это, путешествовать люблю. На гитаре играть, ну и вообще…

Первый хипарь в СССР?[70] Ну ничего себе, повезло!

— Make Love, Not War?[71] Хиппи?

Глаза Феди стали круглыми и попытались догнать по размеру оправу очков.

— Вы тоже это слышали? А кто такой хиппи?

— Нет, не слышал. — Только бродяг-электриков мне не хватало, как бы его поизящнее отправить за дверь? — Х-м… Сможете сделать схему согласования?

Подтолкнул к соискателю листочки с описанием интерфейса «Консула» и быстро нарисовал выход с COM-порта (два провода, земля, уровень +12В, — 12В, скорость). Федор подтянул их к себе, минут пять морщил лоб, потом, широко размахнувшись, почесал затылок.

— Да ничего тут сложного, на неделю работы.

Вот история, думаешь, в каком бы НИИ заказать разработку, а тут приходит волосатый парень и снимает все проблемы. Если не врет, конечно.

— Сделаешь до конца месяца, с меня полтинник. Пропустит первый отдел — ставка инженера, сто двадцать рублей в месяц, плюс премии. Приличная продуктовая отоварка.

— Так тут столько элементов надо, заказывать же придется…

Явно заметно было, совершенно не волнуют человека деньги. Даже не знаю, хорошо это или плохо в моей ситуации.

— Снабжение у нас приоритетное. Хотя, если импорт…

— Не, тут вполне можно нашим обойтись, — откровенно обрадовался Федор. — Когда приступать?

— Завтра с восьми утра, устроит?

— Конечно!

— Копию пас… Тьфу! Пусть секретарша паспортные данные перепишет!

Интересный кадр. Если повезет и он окажется «с головой» — будет только одна проблема, а именно: завалить по горло интересной и сложной работой. Но этого добра у нас как гуталина на гуталиновой фабрике[72]. Даже в соседние министерства по ночам подкидываем.

Спаять-то Федор все спаял. Только мне и Федосею Абрамовичу пришлось побегать за элементной базой, научиться разбираться в паяльниках и сортах «канифоли сосновой». Потом срочно пришлось «достать» мегагерцевый осциллограф С1-19. Приличного размера сундук окрашенного серебристой краской металла с черными рукоятками и гнездами разъемов стоил немалых нервов. Зато через три недели, поглаживая рукой пять здоровенных плат, густо утыканных элементами, разработчик «зуб давал», что все будет работать.

И опять наврал, что, впрочем, меня даже не удивило. Потребовалась длительная отладка. Для работы в пустой бокс гаража (который уже успели отделать ракушечником) вывели через стенку кабель с COM-порта, длиной метров десять (если правильно помню стандарт, позволительно до пятнадцати метров). Удачей была находка описания стандарта RS-232 в help’е к терминальной программе. Кроме прочего, благодаря ему удалось завести в ноутбук команду на прекращение печати при сработке датчика окончания бумаги и механической поломки. Сам я давно забыл про чудом дожившую до две тысячи десятого года возможность аппаратного управления потоком по двум отдельным проводам[73]. К сожалению, ничего большего доисторическое механическое бумагопечатающее чудовище о своем состоянии не сообщало.

Кстати, при наладке мы опробовали чат с войсом, попросту сказать, параллельно с передачей букв общались друг с другом по телефону. Благо мне все же удалось продавить установку аппаратов «на каждый стол». Но это было очень не просто, оказалось, что для шестидесятых считалось большой удачей получить хотя бы один телефонный аппарат на комнату. Только после моих нудных и упорных просьб главк рассщедрился и предоставил координатную УПАТС типа ПС-МКС-100 ленинградского завода «Красная заря» на сто номеров. Не идеал, но лучше, чем ничего[74].

Описание работы этого полумеханического монстра, занимающего здоровенный шкаф, я читал раз пятнадцать, безуспешно пытаясь вникнуть в принцип действия. Потом смотрел, как это происходит физически. Взрывающее мозг зрелище, никогда бы не поверил, что такое нагромождение планочек, реечек, пружинок, эксцентриков, электромагнитов и прочих контактов вообще может функционировать. Однако специалисты с ГТС за какую-то неделю запустили чудо-машину в работу.

Очередная годовщина революции оказалась сакральной датой. Именно седьмого ноября Consul напечатал первые «MAMA MILA RAMU». Большими латинскими буквами (маленьких на этой пишущей машинке вообще не имелось). Это была моя первая заметная победа в мире тысяча девятьсот шестьдесят пятого года. Еще несколько дней пришлось разбираться с FARом на предмет перекодировок текстов в простейший стандартный семибитный формат. Иначе при виде какого-нибудь четырехбайтного utf-32 Федора быстро хватил бы кондратий.

Потом пришлось перекидывать все заглавные буквы в строчные и разбираться с отступами абзацев, благо, для этого была предусмотрена штатная функция табуляции. Финишем стала переверстка книг в моноширинный шрифт, с фиксированным количеством букв в строке.

Первой распечатанной книгой оказался хайнлайновский «Чужак в чужой стране». На титульном листе дописал от руки «Секретно, экз. № 1. Вынос с территории НИИ „Интел“ строго запрещен». Думаю, Федор несколько ближайших дней будет ночевать прямо тут, на стульях. Надо только не забыть вовремя выгнать его помыться и побриться, а то загрокается до живности в бороде[75].

Следующей ступенькой должна была стать удаленная связь с «современной» ЭВМ. Но как подобраться к сему процессу, оставалось не слишком понятным. Вернее, план имелся, но уж больно он казался медленным. С другой стороны, водоворот безотлагательной текучки был так силен, что, может, отсутствие спешки и вело к лучшему.

Как-то неожиданно пришли технари из КГБ и затащили ко мне в кабинет отдельный кабель. Засунули его в опечатанную металлическую коробку и уже оттуда вывели подозрительно толстый телефонный шнур для подключения опломбированного со всех сторон телефона. На вес аппарат тянул килограмма на три и был намного тяжелее стандартного. Не иначе, экранирован изнутри свинцом от излучения. Хотя корпус внешне походил на обычный для тысяча девятьсот шестьдесят пятого года черный бакелитный, но все же оказался чуток посовременнее, из белого пластика. Вместо номеронабирателя — небольшая, примерно с пятирублевую монетку девяносто первого года пришлепка в виде герба СССР, который неброско, но очень солидно был вытеснен на покрытой лаком меди или латуни[76].

Сначала думал: вот она какая, таинственная «кремлевка», или «вертушка». Но реальность оказалась менее радужной. Для «мечты номенклатурщика» я статусом не вышел, или просто Шелепин позаботился, чтобы у «пришельца из будущего» не возникло лишнего искушения набрать прямой номерочек какого-нибудь Брежнева.

Поставили у меня «непрослушиваемую» высокочастотную связь. Так как телефон не имел диска, нужно было снять трубку… И обычным голосом попросить товарища Шелепина. Или Семичастного, в крайнем случае. Наверное, так можно выйти на многих в Советском Союзе. Вот только не было у меня уверенности, что безвестная телефонистка КГБ не снабжена специальной инструкцией, кого с кем можно соединять, а кого нельзя. Проверять желания почему-то не возникло.

После этого я начал присматриваться к системам связи в кабинетах разных начальников. Оказывается, их ранг можно было определить по количеству телефонов. У настоящего Ответственного работника (с большой буквы) на столе стояло целое стадо. Два юнита, городской и внутренний, подключались через секретаря, рядом стояло еще два аналогичных прямых. Последние нужны были, чтобы секретарь не мог подслушать. Далее по статусу шли редкая номенклатурная «вертушка» и похожий на мой аппарат ВЧ. К этому желательно было добавить три-четыре прямых телефона с веселыми табличками типа «бюро пропусков» или «А. И. Шокин». В общем, десяток аппаратов совсем не являлся пределом.

Но имелись и настоящие оригиналы. Они собирали в один корпус персональную АТС. За основу обычно брали здоровенный ящик из полированного дерева. На верхней панели из оргстекла находилось три десятка тумблеров, каждый был снабжен лампочкой и табличкой. Трубка одна, но дисков номеронабирателя два. Еще имелись микрофон и, наверное, звонки с разными мелодиями. Страшно представить, каков был подобный «комбайн» при интенсивной работе[77].

Впрочем, а что еще делать, если интеллект офисных АТС близок к нулю? Они годятся только для экономии линий до ГТС, и не более того. Вот, скажем, обычный вызов из города ведет к тому, что сразу начинает надрываться звонками чуть ли не десяток аппаратов во всем отделе. Кто первым возьмет трубку, тот и будет разговаривать. Остальные при желании могут слушать и вставлять комментарии. Ввести дополнительный номер в тоновом режиме тут никто не попросит. Автоответчиков нет, да что там, даже переадресовать звонок нельзя. Остается только попросить абонента перезвонить еще раз или бить ногой в стену с криком: «Ва-а-ася, трубку возьми, тебя Ма-а-аша просит!»

Поначалу я плюнул на местные привычки и поставил себе только один аппарат. В конце концов, глухотой не страдаю и поднятую у секретарши параллельную трубку услышу. Тем более что она вообще приучена не трогать параллельный телефон, когда я на месте. Позвонить же ей всегда можно через внутреннюю АТС. А кто перепутал мой номер и приемную — сам себе злой Буратино, пусть перезванивает.

Реальность быстро откорректировала понятия. Оказывается, набирать номер на диске попросту долго. Дождаться возвращения диска на место «нуля» — так это родить проще! Совсем не похоже на тыканье кнопочек любимого Cisco 7961G[78]. Так на моем столе появился отдельный телефон, не соединенный с секретаршей. Вторая засада — ГТС оказалась необычайна жадной до линий. Выбить удалось только десяток пар, и то, как я понял, это было нечто запредельное в их практике.

Но сотрудники в шестидесятых, дорвавшись до телефонов, вели себя как дети при виде отцовского смарта! Пока все игрушки не запустят, в смысле, все линии не займут, не успокоятся. Ладно, если бы можно было разделить звонки на исходящие и входящие, так нет, физической линии все равно, с какой стороны ее использовать. После того, как начальник главка не смог дозвониться, пришлось провести в кабинет отдельный прямой номер. Дальше «восстала» супруга. По ее мнению, занят у меня был телефон слишком часто. А получить свободное ухо требовалось немедленно, любой ценой. Так на мой рабочий стол встал пятый аппарат.

Как посмотрю — самому смешно, но иначе не получается. Зато гости стали больше уважать. Кто смог разглядеть аппаратик с гербом, так и совсем чуть не в равные секретарям М-градского горкома ставили. Там-то вертушка была только у «первого», это где-то на уровне «Porsche Cayenne Turbo» у дверей офиса, если вспоминать Россию нулевых.

От соседей дошел слух, что «какой-то идиот в МЭПе решил организовать вычислительный центр на базе ТЭЦ». Разумеется, виновника такой странной инициативы я прекрасно знал. И даже каждый день видел в зеркале. Поэтому подшучивал при случае с показной завистью: «Вы вообще знаете, что такое ЭВМ? Это сто квадратных метров площади, двадцать пять человек обслуживающего персонала и тридцать литров спирта ежемесячно!»

Но руководству ТЭЦ было не до шуток. Спешно готовили помещение, к Новому году должны были завезти новейшую БЭСМ-4. Странная ситуация, вроде бы Шокин говорил недавно на каком-то совещании: «Закончена разработка БЭСМ-6»[79]. Но реально поставить машину обещали года через два-три. Если внедрение в СССР всегда идет такими темпами, можно заранее «накрываться простынкой и ползти на кладбище». За такое время в будущем станут меняться целые поколения техники! Все хорошо, но спецов-то нет, нужно как-то завлекать их из Москвы. Местные недоброжелатели в полный голос хихикали над глупостью ответственных работников МЭПа. Попали в точку, гады-пессимисты. Дело программирования в СССР шестьдесят пятого года — сущая экзотика. Поэтому пришлось предложить «соседскую» помощь и при поиске сотрудников действовать сразу на два фронта.

Спасали только братья Стругацкие. Им непременно надо медаль выдать, потому что без романтизации новой профессии (а также ВЦ на задворках цивилизации) черта с два удалось бы укомплектовать штат. И то не обошлось без помощи Шелепина, который опять позвонил кому-то в ЦК, и квартирный вопрос для программистов в М-граде стал решаться самым волшебным образом.

В ноябре привезли жесткий диск, именно тот, который я видел в американском проспекте, IBM 2311. Похоже, кому-то в министерстве выделили немалый валютный ресурс, если отправили без длительной волокиты. Причем надеюсь, не только мне, зря, что ли, заваливал Шелепина просьбами немедленно начать копировать «чего можно и нельзя». Вроде бы такой простой ход, Советскому Союзу еще не поздно ухватиться за американскую технологию. Перепрыгнуть пропасть без секретов «винта» Dell’а, который в данном случае совершенно бесполезен. Почему в реальной истории до последнего держались за идиотские перфораторы и магнитофоны?

Ходил неделю, как кот вокруг сметаны, пытаясь придумать способ подключения к ноутбуку. Но потом решил все же не рисковать ради спортивного интереса. Тем более, что ВЦ ТЭЦ вот-вот получит свою БЭСМ. Поможем… Надо только придумать, каких ништяков выбить с них за американскую семимегабайтную тумбочку. Дешевле, чем открытием своей (и вроде бы неплохой) столовой для моих сотрудников они не отделаются.

Постановлением СМ СССР от двадцать шестого ноября тысяча девятьсот шестьдесят пятого года было образовано высшее учебное заведение по подготовке специалистов в области микроэлектроники — Московский институт электронной техники — МИЭТ. Вуз начал функционировать по приказу Министерства высшего и среднего специального образования РСФСР девятого декабря тысяча девятьсот шестьдесят пятого года[80].

Насколько я слышал, личное шефство над этим учебным заведением взял все тот же неугомонный Шокин. Может, хоть в этой истории МИЭТ сможет поспорить качеством образования с MIT[81].

Глава 4

Северный Вьетнам

Молчаливое противостояние в Президиуме ЦК КПСС уже можно было ощущать без приборов. Несмотря на понесенные аппаратные потери, номенклатура Леонида Ильича в ЦК оказалась очень сильна и сдавать позиции без боя не собиралась. Это было хорошо заметно по консервативным секретарям обкомов. Оказавшись в Москве, они по-прежнему старались попасть на прием как к Шелепину, так и к Брежневу. На всякий случай.

Но международные дела не собирались дожидаться XXIII съезда. Необходимость в личном присутствии первых лиц СССР за границей была такова, что лидеры Президиума пошли на компромиссное соглашение. На середину января тысяча девятьсот шестьдесят шестого года были запланированы одновременные поездки: товарища Шелепина во Вьетнам и товарища Брежнева в Монголию[82]. Оставить столичные дела сопернику они опасались даже на неделю, хорошо помнили, чем закончился для Хрущева отдых в Пицунде.

…Остались позади подготовительная суета и тяжелейший перелет из Ташкента через Индию (согласовывать полет через революционный Китай никто не хотел), жестокая болтанка над Гималаями. Ил-18 бортовой номер 75717[83] уже давно достиг Юго-Восточной Азии и начал снижаться в Ной Бай[84]. Внизу раскинулся яркими огнями Ханой[85], но Шелепин не обращал внимания на красивое зрелище. Он продолжал перебирать записи в блокноте, в них скупо и иносказательно было перечислено все, что помнил пришелец из будущего об этой стране в общем и о текущей войне в частности.

Армия США уйдет из Вьетнама в тысяча девятьсот семьдесят третьем году, но причиной станет не ее поражение в какой-то битве типа Дьенбьенфу[86]. В отличие от разгромленных французов уже к концу шестидесятых основные военные задачи United States Army and Navy будут решены. Также они без особых проблем смогли бы полностью захватить коммунистический Север. Вот только серьезно обострять отношения с СССР и КНР Белый дом так и не решится. Или, скорее, не сочтет нужным. На этом фоне солдаты и офицеры будут чувствовать себя по-идиотски, неся при этом вполне приличные потери (более пятидесяти тысяч американцев убитыми и ста тысяч инвалидов). Закончится все острейшим политическим кризисом, «вьетнамский синдром» будет преследовать США еще двадцать лет.

Но в результате ничего хорошего не получит и СССР. Разве что вполне удачный опыт применения зенитных комплексов (увы, наложенный на навыки пилотов США по уклонению от атак), жалобы некоторых ветеранов на несправедливую «оплату по чекам», несколько десятков погибших специалистов… Да военно-морскую базу в Камрани, быстро ставшую скорее головной болью и попросту брошенную в девяностых или нулевых. Совместное коммунистическое развитие длилось недолго и не оставило следов в виде развитой торговли или совместных предприятий. Зато американские туристы в две тысячи десятом году стали охотно посещать места былых боев, палили по мишеням из АК-47 и М-16 да прикидывали места для строительства заводов[87].

После семьдесят третьего Индокитай погрузится в пучину страшнейшей гражданской войны, жертвы которой будут измеряться миллионами человек. Более того, в конце семидесятых начнется пограничная вьетнамо-китайская война, или «первая социалистическая», о которой Петр, к сожалению, не смог сказать ничего, кроме слов «странная».

«Как улучшить положение СССР в этом конфликте? — в очередной раз задавал себе вопрос Александр Николаевич. И сам же отвечал: — Да никак!» И без того ситуация идеально работала на Советский Союз почти до конца семидесятых. Что будет дальше, не так и важно, к тому времени история прочно встанет на новые рельсы. Значит, нет нужды что-то менять в отношениях с «героически борющимся вьетнамским народом». Нужно успокоить Хо Ши Мина и генерала Зиапа, пообещать еще оружия, специалистов, поддержку в ООН. При этом всерьез работать по вопросам, влияющим на ситуацию внутри ЦК КПСС, тем более что почва для этого имелась благодатнейшая — на соседнем кресле дремал уставший Устинов[88].

…Вьетнам навалился сразу, стоило встать на верхнюю площадку трапа. Он походил на предбанник хорошо натопленной бани. Такие же жара и влажность, специфический аромат воздуха с запахом прелого листа и еще чего-то, свойственного только тропикам. Несмотря на ночь, физически густой воздух давил, казалось, на все клетки тела. Мгновенно ставшая мокрой рубашка противно прилипла к телу, появилось мрачное предчувствие, что лучший костюм придется выбросить после пыли и всепроникающей грязи тропических дорог.

Кондиционеров не оказалось даже в советском посольстве. Но это не помешало Шелепину уснуть сразу, как только удалось покончить с официальными церемониями и добраться до кровати.

— Да куда же его опять несет на ночь глядя? — сквозь зубы выругался Устинов и покрепче ухватился за поручень подпрыгнувшего на неровно засыпанной воронке газика. — Опять ночевать черт знает где.

— На позиции шестьдесят третьего дивизиона, — ответил Толубко[89], поудобнее устроившись на заднем сиденье. — У них много сбитых, и ракет тратят не более трех на каждую победу.

— Никогда не замечал за Шелепиным такой привычки — смотреть все самому, — продолжал ворчать Устинов, впрочем, без особого недовольства. — Даже меня загнал[90].

— Еще и с личным составом общается… — начал генерал, но, вспомнив известный всей «оборонке» стиль руководства собеседника, заканчивать не стал.

— Странно действует жара на Железного Шурика, — подвел итог секретарь ЦК.

Продолжать такую острополитическую беседу Толубко не рискнул, а там и водитель свернул с дороги на грунтовку. На следующем десятке километров стало не до разговоров. Несколько раз доходило до того, что бойцам охраны приходилось выталкивать застрявший ГАЗ-69 из тропической грязи.

На Устинова навалилась усталость, последние дни только железная воля позволяла держаться на равных с более молодыми попутчиками. Объезд четырех полковых групп ПВО, начатый после переговоров с Хо Ши Мином и Во Нгуен Зиапом, затянулся почти на неделю. Пяток газиков с начальством да несколько грузовиков с подарками и охраной без передышки мотались по джунглям Северного Вьетнама. Хорошо хоть, авиация США не стремилась засыпать бомбами автоколонну с высокопоставленной советской делегацией и временно прекратила все налеты на ДРВ, дав возможность свободно передвигаться в светлое время суток.

Первоначальный план был вполне в стиле традиций минувшей войны. Личный состав дивизионов заранее собирали в местах постоянной дислокации, выстраивали вдоль столов с приехавшим начальством, проводили митинг. Далее шли торжественное награждение, поздравления, пожелания боевых успехов и раздача посылок-подарков (в числе которых имелись четыре килограмма черного хлеба и банка селедки). В завершение следовал праздничный ужин с вином или шампанским, а после отъезда делегации выставлялась водка. Да что там, Дмитрий Федорович за свою жизнь участвовал в сотне подобных мероприятий.

Но товарища Шелепина стандартный сценарий категорически не устроил в первый же день. Он перенес сбор на утро, до неприличия кратко провел торжественную часть с вручением орденов и медалей «ребятам в спортивных кофтах»[91]. Затем последовали праздничный, но безалкогольный обед и выезд «в поля», на ракетные позиции. Так и повелось.

Как будто искал, к чему придраться. И ведь не зря! Безусловно, начало боевых действий вышло сверхудачным для ПВО Вьетнама. Комплекс С-75 «Двина» показал себя с самой лучшей стороны, расход ракет составлял менее четырех штук на самолет. Один из расчетов вообще отличился и сбил четыре самолета тремя ракетами[92]. Вражеская авиация была вынуждена перейти на малые высоты, пряталась в складках местности и несла существенные потери от ствольной зенитной артиллерии. Так что, привезенные из Москвы награды были заслужены честно.

Но противник попался далеко не слабый. Авиация США быстро изменила тактику, на глазах росли сложность и действенность средств электронного противодействия. Количество побед ПВО резко снизилось, расход ракет вырос почти в два раза, ракетчики начали нести серьезные потери от ракетно-бомбовых ударов. Обозначилась неприятная тенденция. Вот только сообщать об этом в своих отчетах генералы не спешили[93].

Бывший комсомольский вожак без труда находил подход к юным лейтенантам. И они рассказывали такое, что Толубко «шел пятнами», тщетно скрывая досаду и раздражение. Кто же мог подумать, что член Президиума ЦК КПСС полезет настолько глубоко в тактические и технические дебри. Переживал и Устинов: он немало сил положил на создание серии С-75, и проблемы больно ранили его самолюбие. Однако при всем этом Шелепин отнюдь не пытался давить громкими словами по партийной линии, как это постоянно бывало раньше. Как раз наоборот, только что-то тихо записывал в блокнот, не забывая вслух отмечать достоинства советского оружия. Даже пару раз шутил, что ракета К-13Д надежна, как первичная парторганизация.

За очередным поворотом колонна свернула прямо в джунгли, под кроны огромных деревьев, причудливо обвитых экзотической зеленью. Бывшая пешеходная тропа, набитая вырезанными из автопокрышек сандалиями вьетнамцев, едва угадывалась в глубоких колеях «труменов». То тут, то там торчали невысокие пеньки, оставшиеся от деревьев-великанов, мешавших проезду тяжелых полуприцепов.

Позицию дивизиона было сложно рассмотреть даже с пятидесяти метров, летчики США быстро научили ракетчиков не жалеть сил на маскировку даже ради одного боя[94]. Ракеты на ПУ прикидывались полуповаленными деревьями и были обвиты реальными живыми лианами. Загнанную между трех деревьев кабину управления можно было бы принять за местную хижину, если бы не раскрытая коробка кабельного ввода-вывода. Домик на колесах для защиты от осколков обложили десятисантиметровым слоем расщепленных бамбуковых стволов. Вдали чуть слышно стучали невидимые дизеля. На поверхности не оставили ни одного кабеля, все спрятали в землю. Глубокие зигзаги щелей прикрыли бамбуковым накатом и вездесущей растительностью, центр дивизиона дополнительно оградили невысоким валом.

Личный состав, бросив ремонтные работы, срочно построился. Командир, в шортах и легкой рубахе с сине-зелеными разводами, дико стесняясь своего внешнего вида, подбежал с докладом. На импровизированных козлах осталась антенна, блестящая свежими заплатами на месте дыр, пробитых осколками наводящегося на радиоизлучение «шрайка»[95]. Стол под деревом был завален по-военному серой электроникой, виднелись пара паяльников и вездесущие клубки проводов. «Меняет война людей! — подумал Устинов, выбираясь из машины. — Ведь знали прекрасно, что должно приехать высокое начальство, но все равно, ремонт отложить даже не подумали».

Такое трепетное отношение к технике радовало Дмитрия Федоровича. Он вообще считал, что будущие сражения станут выигрывать механизмы, а не люди. И не жалел своих сил на оснащение армии СССР самым лучшим в мире оружием.

Генерал-полковник Толубко не стал затягивать встречу. Кратко поздравил солдат и офицеров, затем попросил их заниматься своими делами и не обращать внимания на прибывшую делегацию. Уже через несколько минут Шелепин оказался среди людей, спрашивал, отвечал, весело и непринужденно шутил. Заметил чуть замешкавшегося у машины Устинова, тут же привстал и помахал рукой, приглашая к себе.

— Дмитрий Федорович, присаживайтесь к нам.

— Разумеется. — Устинов подошел к столу. — Что тут у вас интересного?

— Вот, смотрите, ребята вытащили проводку из сбитого «фантома». — Шелепин продемонстрировал толстый жгут. — Так у них все провода промаркированы через каждые два сантиметра.

— Хм… — Устинов вытащил из внутреннего кармана оранжевый целлулоидный пенал, аккуратно достал из него очки, по-стариковски водрузил их на нос и с минуту рассматривал мелкие цифры. — Действительно удобно, ишь, что вражины придумали.

— На прошлой неделе у нас проводку в СНР[96] после «шрайка» посекло осколками, там мы три дня ремонтировали! — осмелился пожаловаться лейтенант. — С такими проводами управились бы часа за четыре.

— Не горячись, все равно пришлось бы работать не меньше суток, — осадил его товарищ. — Ты только вспомни, сколько там всего было…

— Р-ребята, но ведь все равно бьете супостата, — поднял глаза поверх очков Дмитрий Федорович, — и хорошо бьете!

— Должны бы еще лучше! Нужно своими глазами посмотреть, как падает Б-52. — Командир мечтательно покачал головой. — Говорят, полнеба в горящем керосине, красота!

— Намедни тройка стервятников прошла, деревню тут недалече разбомбили, — расстроенно заявил оператор-срочник. — «Ананас»[97] гадский прямо на площадку, где играли дети, попал. Вот совсем немножко мы не успели. — Рука солдата, до этого спокойно лежавшая на столе, непроизвольно сжалась в кулак.

— Совсем американская военщина распоясалась! — покачал головой Шелепин, шумно вдохнул влажный, жаркий воздух и добавил: — Наша партия заставит их ответить за преступления против вьетнамского народа. Мы все заставим!

— Думаю, наша промышленность сможет изготовить подобное. — Устинов не выпускал из рук провода, пробовал стереть маркировку и явно прикидывал, какой завод в СССР озадачить выпуском подобной продукции. — Я заберу их с собой?

— Конечно, товарищ Устинов! — Лейтенант радостно пожирал глазами секретаря ЦК. — Если нужно, мы еще собьем и принесем! Сколько потребуется вам и партии!

— Ну, ну, молодцы. Развоевались! Вы аккуратнее, берегите себя. — В коридорах ЦК Дмитрий Федорович уже давно не сталкивался с такой непосредственной искренностью, и его глаза чуть блеснули влагой.

— С проводами разобрались, — сменил тему Шелепин. — А вот скажите, как с помехами сражаетесь?

Расчет погрустнел, эта проблема была куда более неприятной и сложной. Так что отдуваться за всех пришлось командиру. Капитан лет тридцати подробно рассказал о работе мощных установок глушения на базе Б-52, они буквально «заливали» экран РЛС[98], не позволяя различить отметку цели. Пожаловался на RB-47[99], которые при помощи активно-шумовых помех заваливали операторов ложными целями. Даже штурмовики научились сбрасывать контейнеры с дипольными отражателями, которые легко «уводили» на себя ракеты при автоматическом ведении цели. Ручной режим требовал высочайшей квалификации операторов, и его пока не могли использовать вьетнамские боевые расчеты.

— Если так пойдет дальше, нам придется атаковать только те цели, которые можно, а не те, которые нужно, — грустно закончил свой рассказ командир дивизиона.

— И какие меры борьбы предлагаете? — Шелепин ничуть не удивился, похожую историю он слышал уже раз пять.

— Есть у меня задумка… — Капитан посмотрел на члена Президиума ЦК, удивился своей смелости, но продолжил: — Вот сделать бы систему ложных пусков.

— О! Чтобы враг не мог понять, летит в него ракета или нет? — Шелепин потянулся в карман за блокнотом. — А вы это своему командиру предлагали?

— Виноват, не успел!

— Обязательно напишите рапорт с предложением! Сейчас идет настоящая война умов, любая мелочь будет полезна разработчикам оружия.

— Есть!

— Не надо рубить по уставу, — чуть поморщился Шелепин. — Не приходилось вам сталкиваться с помехами по каналу управления?

Устинов отвлекся от мыслей об очередном ночлеге в бунгало и начал внимательно вслушиваться в диалог. Это с каких пор комсомолец-карьерист начал разбираться в подобных терминах? Откуда этот гуманитарий слов нахватался? Ведь он не пытается раскопать что-то плохое, наоборот, спокойно и вдумчиво разбирается в ситуации, ищет выход!

— Что-то такое было, вот на прошлой неделе заметили слабое излучение в этом диапазоне, — удивился капитан. — Где-то это уже стало проблемой?

— Еще нет, но от такого противника можно ожидать любой пакости. Надо бы заранее изучить возможность смены частоты, да и алгоритм кодирования перепроверить. — Опять карандаш скользнул по странице блокнота.

— А что, бойцы, «шрайки» сильно досаждают? — вмешался Устинов.

— Сначала попугали, но мы быстро смекнули, как отвести беду. Главное вовремя засечь его пуск на радаре…

— Дальше вы все дружно считаете время подлета и отводите луч? — Дмитрий Федорович медленно обвел взглядом расчет. — Или, как рекомендовал разработчик комплекса, ракетами их сбиваете?

— Отводим, конечно. Лишь бы «шрайк» случайно в кого-нибудь не засветил, — взял на себя ответственность капитан. — Рекомендация эта просто дур… невыполнима.

— Рано вы расслабляетесь, вот сделают для «шрайка» блок памяти, — Шелепин наконец закончил писать и оторвал взгляд от блокнота, — тогда будет не увернуться.

— Ужели такими стрелять стали? — Капитан быстро сделал знак своему расчету, чтобы замолчали и слушали.

— Страшно? — улыбнулся Шелепин. — Еще не было такого, но ведь в США инженеры не зря свой хлеб едят. Думают, сволочи, как посильнее ударить по коммунизму.

— Были бы отдельные антенны, чтобы выносить их подальше, да после того как попадет «шрайк», легко чинить или заменять, — опять вылез с идеей неугомонный лейтенант.

— А может, забор вокруг поставить, высокий такой, из бамбука? — добавил другой[100].

— Конечно, я это запишу, — в очередной раз раскрыл блокнот Шелепин, — но у вас есть командиры, не забывайте им сообщать о своих идеях. Ведь на войне многое выглядит по-другому.

— Вот кабы возможность менять частоту каждый день, — высказал вслух свою мечту курносый лейтенант. — Никакие помехи не помогли бы тем бомберам. Подпусти поближе, чтобы не увернулись, и бац, бац, бац, серией с трех пусковых. Как канал освободится, опять…

— Да чтобы СНР сам складывался в походное положение, — с трудом сдерживая смех, поддержал оператор с дальнего конца стола. — И вот хотя бы вентиляторы поставить, а то сидишь у пульта, как внутри телевизора, везде горячие блоки, еще и солнце палит…

— А можно ракету наводить не двумя штурвалами, а одной рукояткой, так в «фантоме» управление сделано…

— И топливо «едучее» в ракеты не заливать, а то в противогазе и ОЗК в жару неудобно, столько людей уже от этого потравилось.

Конец фразы был смазан дружным смехом. Не удержался даже Устинов, он снял очки, оперся локтем о стол, прикрыл лицо рукой, но трясущиеся плечи ясно показывали, что чувствует пятидесятивосьмилетний секретарь ЦК КПСС.

Напряжение спало, и разговор быстро скатился на бытовые темы типа слабосильности вьетнамцев при передислокации дивизионов, отсутствия подходящей для климата одежды, плохой работы почты…

Ночевать поехали в Винь, ближайший от дислокации дивизиона провинциальный центр, находящийся километров на триста южнее Ханоя. Этот городок авиация США ожесточенно бомбила с первого дня войны. Вся дорога была покрыта свежезасыпанными воронками, по которым колонна едва ползла. Капитальный мост через реку Ка[101] тоже был уничтожен, но понтонная переправа, построенная китайскими добровольцами, исправно работала. Не забыли коммунисты из Поднебесной и про идеологию — на въезде красовался огромный лозунг «Долой новых русских царей в Кремле», а каждый пролет моста украшал плакат с Мао Цзэдуном, держащим в руке красную книжечку.

Темнота упала почти мгновенно, как это бывает в тропиках, так что размещались в небольшой, но явно лучшей гостинице города уже в сумерках. Впрочем, жизнь вокруг кипела, казалось, что весь Вьетнам просыпается как раз после захода солнца.

— Дима, — полчаса спустя Шелепин постучал в комнату Устинова, — пойдем. Мне тут сказали, что с одной из террас открывается чудный вид на реку.

— У-у-у, все бы тебе бежать. Погоди чуток!

— Выходи в холл третьего этажа, там рядом, любой му[102] проводит.

Через десять минут Устинов выбрался на что-то типа большого крытого балкона. У перил Шелепин в свежей белой рубашке потягивал «Miller High Life» из золотисто-желтой банки.

— Держи, — протянул он жестянку из початой картонной коробки, — война тут, а везде фонари, люди ходят, ездят. Даже не верится в бомбежки.

— Да уж, это тебе не Москва в сорок первом, мы там за каждым лучиком света гонялись. — Устинов выдернул язычок банки. — Трофей?

— Черт их знает, скорее контрабанда. Странная тут все же война. — Шелепин достал пачку «Столичных». — Будешь?

— Давай, — протянул руку Устинов. — Сухие хоть?

— Обижаешь!

Курили молча. По потолку бегали маленькие ящерицы-гекконы, охотились за разными насекомыми и постоянно издавали при этом писк. Казалось, что в любой момент ящерки могут свалиться прямо на голову, но недели в тропиках достаточно любому, чтобы понять — этого не случится никогда. В углу, разгоняя быстро спадающую жару, шелестел еще заставший французов вентилятор на ножке. Где-то недалеко на улице визжала свинья, ее явно гоняли, перед тем как пустить на ужин делегации из СССР[103].

Официант неслышно установил на столе светильник, разложил европейские приборы и салфетки. Чуть позже он же принес первое блюдо — большие кастрюльки с супом фо. Густой говяжий бульон с ароматом имбиря, плоская рисовая лапша, специи и тонко порезанная сырая вырезка… Несмотря на то, что это блюдо подавали едва ли не каждый день, надоесть суп не успел. Две звездочки непогашенных окурков синхронно прочертили темноту, и проголодавшиеся мужчины, усевшись за стол, с аппетитом принялись за еду.

Беседа возобновилась только после того, как тарелки опустели.

— Знаешь, Дима, наше оружие меня удивило. — Шелепин наконец отодвинул тарелку. — Не ожидал, что сможем сражаться на равных со Штатами. Это настоящий триумф!

— Серьезно?! — От удивления Устинов сжал некстати оказавшуюся в руке початую банку. Хрустнула жесть, пиво выплеснулось на скатерть. — Тьфу! Саша, ну зачем под руку-то?!

— Извини, извини! На вот, возьми другую, а эту брось. — Шелепин протянул руку и со смехом достал новый «High Life».

— Никак не ожидал от тебя такого. — Дмитрий Федорович осторожно перелил остатки пива в заблаговременно выставленный официантом бокал. — Не надо выкидывать, когда еще в этой жаре что-то приличное попадется?

— Почему не ожидал? Зачем политесы разводить, ведь бьем штатовцев, в хвост и гриву бьем! Как они хвастались, кричали, что сильней их авиации ничего в мире нет.

— Что есть, то есть. — Устинов задумчиво потер вечернюю щетину на подбородке. — Извини за откровенность, но ты так копался в недостатках…

— Ах-ха-ха! Толубко там еще от страха рапорт об отставке не написал?

— Вот тебе смешки, — добродушно проворчал Устинов, — а целый генерал-полковник мучается, ты бы хоть его успокоил.

— Ничего, до завтра подождет. К тому же, зря он молча смотрит, так инициативу Вести[104] передать недолго.

— Ну ты хватил, да в таком ни один генерал не признается.

— Для этого за ними пригляд нужен постоянный, кстати, необходимо будет… Нет, очень надеюсь, что после съезда тебя выберут в Президиум ЦК[105].

— Серьезное предложение. — Устинов лихорадочно прикидывал расстановку сил в ЦК. — Признаться, я сильно переживал: война, проверка труда стольких заводов, людей…

— Брось, вот не сомневаюсь, не пинай ты директоров и генералов каждый день, они бы с «фантомами» одними С-60 воевали[106].

— Есть такое, у нас, пока коленом под зад не дашь, никто работать не будет. — Устинов сделал большой глоток, на несколько секунд замер и, взглянув в глаза собеседника, продолжил: — Вот при Сталине проще было.

За столом повисла вязкая тишина. Еще недавно, при Никите, это имя не произносилось ни при каких обстоятельствах. Даже от гимна СССР оставили одну музыку.

— Директора-а-а… Да, многие берега терять начали. — Шелепин прямо посмотрел на собеседника. — Надо их взять к ногтю. Но…

Александр Николаевич замялся, покатал в руках бокал. Устинов терпеливо ждал не перебивая.

— Так, как это делал Сталин, нам делать нельзя.

— Почему, Саша?

— А ты сам-то этого точно хочешь? Не устал?! Думаешь, зачем все так дружно встали против Никиты? Просто испугались! Да-да, именно испугались, что он не сможет контролировать ситуацию обычными средствами и свернет на знакомую и простую тропу чисток. Что бы он ни говорил, его подпись стоит подо многими расстрельными списками.

Устинов поежился. Сталинский нарком хорошо знал, что значит жить в постоянном ожидании ареста. Да и о целях назначения Шелепина на пост в КГБ догадывался.

— Нет, этот путь закрыт, товарищи не допустят… Желающих занять кабинет вождя в Президиуме нет.

— Ты в этом уверен? — Устинов смотрел в упор, прямо в глаза.

— Да, — твердо ответил Александр Николаевич.

Очень вовремя подошел официант с рисом под соевым соусом и огромными, нежными отбивными из поросенка. Заменил тарелки, приборы и неслышно исчез в темноте прохода. Первый голод уже прошел, поэтому диалог быстро возобновился.

— Мм, все же не зря тут поросят гоняют, только попробуй. — Шелепин аккуратно отделил ножом очередной кусочек мяса. — Хотя не поверишь, сегодня я хотел поговорить совсем на другую тему.

— Надеешься удивить меня еще больше? — Устинов налег на привычный рис, отодвинув острый соус ближе к краю тарелки. — По-моему, это уже невозможно.

— Зря сомневаешься, у нас чем дальше в джунгли… В общем, появилось у меня в подшефных Министерство электронной промышленности.

— Уже наслышан, ЦК слухами полнится. — Дмитрий Федорович театральным жестом поднес руки к ушам, впрочем, не выпуская вилки и ножа. — Тебя инопланетяне случайно не подменили?

— Хуже… — Шелепин перешел на «страшный» голос: — Они меня загипнотизировали!

— Это как? — Устинов начал озадаченно вглядываться в Шелепина, но, увидев его улыбку, только махнул рукой. — Ну, брось наконец свои дурацкие шутки.

— Да серьезно… Ко мне попали очень любопытные артефакты из… — Врать нельзя, не простят, напомнил себе еще раз Шелепин, но всего говорить тоже не стоило. — Можно сказать, параллельного мира. В нем развитие идет немного быстрее и, судя по всему, не так, как у нас.

— Саша… ты в этом… уверен?

— Не переживай, полностью в здравом уме и твердой памяти. Раскопали все это ребята Семичастного, и у них хватило ума вовремя все засекретить. Так что, сейчас информацией владеют всего несколько человек в мире.

— И как они выглядят? — Устинов спохватился. — Это оружие? Они не опасны для нашего мира?

— Нет, совершенно. Это обычные бытовые предметы, знаешь, как будто кто-то большой и сильный дернул кусочек пространства и кинул его к нам вместе с тем, что там по случайности оказалось.

— Эх, надо было мне вместо документов фантастику читать.

— Да ты уже видел один из этих предметов, догадайся, какой?

— Х-м… — В глазах Устинова словно бы закрутились диски счетно-решающей машины. — Кино про синих человечков!

— Угадал! С первой попытки! — Шелепин с сожалением посмотрел на остатки отбивной, но отложил приборы, чтобы освободить руки. — И знаешь что это такое на самом деле?

— Хватит уже, Саш, давай серьезно!

— Развлекательное детское кино, которое мы пересняли с экрана одного из технических устройств! Как у нас про индейцев. Да что там, сам посмотришь потом в оригинале.

— Ну… Ну, вы с Володей и шутники, однако. Весь мир на уши подняли, наш Леонид Ильич два месяца места себе не находил, метался между учеными и военными да и сейчас меня постоянно вопросами терзает… — Устинов внезапно осекся: до него дошло, почему вообще фильм появился в «свободном» доступе. — Красиво ты меня перед выбором поставил, — рубанул он с прямотой военного. — Ты же прекрасно знаешь, что мы с Леней мало что не друзья.

— Так мне он не враг. — Шелепин пригнулся ближе к собеседнику и понизил голос: — Можно я откровенно? Ильич неплохой человек и опытный аппаратчик. Оратор хороший, женщины от него без ума, политики зарубежные доверяют его улыбке. А какой обходительный и аккуратный! Признаюсь, умеет он находить компромиссы, хотя и чересчур злопамятный.

— Так что же тебе тогда не нравится? — Устинов от удивления даже откинулся глубже в собранное из бамбука кресло.

— Да, ты прав, на первый взгляд Брежнев — идеальный координатор при коллегиальном управлении, ну, примерно, как сейчас. Ставит на стабильность, старается никого слишком не ущемлять и без нужды не двигать. Особенно в республиках. Но история не прощает выжидания и застоя.

— Не пойму я тебя совсем, Саш. Виляешь туда-сюда, как лиса. Пойми, нам и нужен сейчас хотя бы десяток лет спокойного, поступательного развития. Ты только что сам говорил, что вооружение на уровне, а скоро будет еще лучше.

— Я тоже так думал… — Шелепин порылся в кармане и протянул собеседнику брелок USB. — Вот, захватил на всякий случай. Открой крышечку, там можно пластик подцепить ногтем.

Устинов последовал совету и начал вглядываться в миниатюрную плату с распаянным многочисленными ножками элементом из черного пластика. Александр Николаевич пользовался моментом, отдавая должное прожаренной поросятине.

— Света мало, пойдем в комнату? У меня где-то и лупа была…

— Какой ты запасливый, однако. Нет смысла, все равно ничего интересного там не видно. Вернемся домой, поинтереснее вещи покажу.

— Как это используется, что-то смогли определить?

— Всего-то элемент памяти. Бытовой, по сути, детская игрушка. Только объем у него десятки миллиардов слов. Это больше, чем у всех компьютеров в мире, вместе взятых.

— Ничего себе! — не удержался Устинов. — Это точно?

— Точно, точно. Дома покажу тебе все подробно, даже сами игрушки, в которых стоят такие накопители.

— Так чего ты ждешь?! Надо срочно отдать все для исследования нашим ученым!

— Дима, ну не беспокойся. Все, что можно, уже сделано. Создан секретный НИИ по изучению артефактов, их исследование советской наукой идет полным ходом, уже имеются некоторые результаты. Но все приходится делать тихо и незаметно, ты только представь, если эта информация попадет в руки врагов?

— Не поспоришь. — Дмитрий Федорович надел очки и теперь старался поудачнее повернуть плату брелка перед светильником. — Из-за такого войны начинаются.

— Вот видишь! Теперь предположим, что я доложу обо всем этом хотя бы на Президиуме.

— И что? — Устинов с удивлением посмотрел поверх очков. — Ты хочешь сказать, что в ЦК есть предатели?

— Нет, конечно, — возмущенно отмахнулся Шелепин. — Но у всех своя номенклатура, сферы интересов, производства! Неизбежно потащат ресурсы под себя, переругаются и… Раскроют врагам секреты, не со зла, а от простой технической безграмотности и желания добиться результатов быстрее других любой ценой.

Устинов удивленно посмотрел на Железного Шурика. Все же правильно говорили умные люди в свое время: «Дима, не лезь в политику, это не твое». Столько лет в ЦК, но такой поворот событий ему даже в голову не пришел. Ведь прав Шелепин, десять раз прав! Попади секрет в другие руки, за артефакты уже шла бы бульдожья схватка под ковром всех министерств. Дмитрий Федорович лучше других знал, как умеют писать доносы «капитаны» советской промышленности! Какая уж там секретность, не по умыслу, так по пьянке разболтают. Нужно действовать аккуратно, да хоть как сегодня, выезжать на позиции дивизионов с блокнотиком…

— Так вот, — продолжил Александр Николаевич, — при брежневской стабильности нас быстро обгонят, уже сейчас США в микроэлектронике как минимум лет на пять впереди нас. А эта линия развития, как видишь, пойдет куда дальше, чем предполагают в своих фантазиях наши специалисты.

— Это же технологии параллельного мира?

— Законы физики и химии совершенно одинаковы. Никаких сомнений в том, что такие устройства можно будет делать у нас. Да что там, Маслов из «Пульсара» хвастался, что они вот-вот сделают первую копию.

— Такого накопителя? — Устинов окончательно отодвинул в сторону тарелку. — Может, я схожу за лупой?

— Сходи, если не терпится. Но для начала мы взяли намного… в сотни раз более простой элемент, какой-то счетчик-дешифратор. — Шелепин поднял бокал и сделал несколько глотков. — Совсем в горле пересохло, как на партсобрании.

Пока Дмитрий Федорович ходил к себе, официант принес кофе и пышные, крендельками, французские булочки. Аромат свежесваренной робусты поплыл по террасе, причудливо перемешиваясь с табачным дымом. Вроде и считают ценители этот сорт кофе более дешевым, но именно горьковатая и грубая робуста нравилась Шелепину куда больше, чем слабая арабика. Поэтому смаковал он напиток с неподдельным удовольствием, стараясь продлить каждую минуту.

Однако Устинов не задержался, уже через несколько минут он буквально ворвался на террасу.

— Саша, но ведь там буквы! Латинские! И обычные цифры!

— Естественно! Это же земля, но немного другая. — Шелепин протянул пачку сигарет. — Да садись ты, успокойся. Кофе тут чудесный, выпей пару глотков, и пусть весь мир подождет.

— Погоди, но все равно не понимаю. — Устинов все же сел в удобное кресло, закурил и потянулся за чашкой. — Но эта возможность для технического прорыва, почему… ты ее так боишь… опасаешься?

— Как бы объяснить попроще… — Шелепин оторвал кусочек булочки, чуть смял в пальцах, бросил его в рот и запил крохотным глоточком кофе. — У тебя в руках не просто новинка, эта крохотка способна вызвать настоящую техническую революцию. Бомба! Вот представь, что во времена Наполеона русские мастера начали делать автомат Калашникова. Это хорошо или плохо?

— Разумеется, хорошо. С таким оружием можно было бы добиться, к примеру, победы при Бородино без особого труда. — Устинов почесал затылок, как школьник. — Вот только с производством проблемы немалые… Но как-то можно выйти из положения…

Дмитрий Федорович задумался. Явно прикидывал, как в начале девятнадцатого века сделать поворотный затвор. Наконец он пришел к однозначному выводу:

— Знаешь, Саша, и правда… Не получится наладить производство в то время.

— Сразу не выйдет. Но если потратить десять — двадцать лет на разработку станков, к примеру? Ты же в производстве собаку съел.

— Это потянет за собой перестройку промышленности, причем начиная чуть ли не от разведки и добычи полезных ископаемых, обработки стали… Понадобятся новые виды пороха, массовый выпуск патронов.

— Но вообще это реально? — продолжил настаивать Шелепин.

— Почему бы и нет, — не стал спорить Устинов. — Мосинку на вооружение еще в тысяча восемьсот девяносто первом году приняли, технологии не сильно отличаются.

— А теперь прикинь, что произойдет, вздумай Николай Первый перевооружить армию к Крымской войне?[107]

— Это когда хоть было?

— Где-то в середине века, в пятидесятых годах. Да неважно. Всего ведь все равно за месяц не сделать! Ты хочешь сказать, что… — Сталинский нарком вооружений вздрогнул, примерив ситуацию на себя.

— Именно! — нетерпеливо перебил Шелепин. — В тайне такое сохранить невозможно. А промышленность Европы была развита куда лучше, чем в царской России!

— Значит, автоматы у англо-француской армии появятся раньше и будут лучше… — потухшим голосом закончил Устинов.

В повисшей тишине стали слышны негромкие шлепки. Огромные лягушки-голиафы, завезенные во Вьетнам с Кубы для разведения «на мясо», ловили комаров, прыгая на стену. Но Александр Николаевич уже давно продумал только что осмысленную Устиновым ситуацию и быстро продолжил:

— Представь себе искусственный интеллект в каждой ракете или бомбе? Или робота-солдата? Космический корабль, который с орбиты может различать значки на погонах? Самолет-шпион размером с воробья? Автоматический станок или конвейер, а то и целый завод? Кто это внедрит первым — мы или США?

— Саша, ну ты не сгущай так краски-то!

— Дима, ты будто сам не знаешь, в каком у нас все состоянии… Пусть такие изменения произойдут не через двадцать, а через тридцать, сорок лет. Тебе от этого легче?

— Умеешь ты убеждать, — тяжело вздохнул Устинов. — А если этот ящик Пандоры, ну артефакты, совсем не использовать?

— Уже думал, — покачал головой Шелепин, — не поможет. Мы слишком близки к этим проблемам и наверняка придем к похожим решениям, разве что лет на пять — десять позже.

— Но так этого оставлять нельзя. Какие открытия будут?!

— Да какое там! Сам не рад, но выходит, надо не просто работать, а опять жилы рвать всей страной. Именно как при Сталине, когда атомный проект волокла вся держава. Иначе будет как в сорок первом. Только хуже, с атомным оружием и ракетами Уральский промышленный район не поможет.

— Мы в Европе за две недели на Ла-Манш выйдем!

— Думаешь? Когда-то я такое уже слышал… Хотя дойти-то, может, и дойдем. Бойцы Зиапа тоже в Сайгон прорывались. Да ты сам ведь прекрасно знаешь, сколько сейчас у США бомб и носителей, размажут нас в ядерной войне[108].

— Что за пораженчество, Саша? — Устинов возмутился. — Ведь сейчас малой силой валим самолеты, как глухарей.

— Конечно, бьем и бить будем! Но… — Шелепин резко затушил окурок. — Дима, ты идешь со мной на прорыв?

— Эх… Припер так припер. — Устинов тоже притушил сигарету. — Как у коммуниста, у меня нет иного выхода. Только вперед. — Он высоко поднял бокал. — Хоть не наша водка, но давай, за победу.

— За победу! — чокнулся с ним Шелепин, словно бы ответил легким звоном стекла. — Еще не поздно.

…Курили молча, стоя у перил. На тропическом небе горели непривычно яркие звезды. Река, как большая дорога, светилась в темноте фонариками лодок. Суета города не прекращалась, работали даже заводы. Слева, через дорогу, не закрывались двери небольшого католического храма. Как они тут без электричества жили-то?

— Кстати, — сказал Шелепин, вытаскивая записную книжку, — я тут набросал небольшой план по результатам разговоров.

— Очень интересно. — Устинов все еще не верил, что комсомольский вожак может разбираться в технике. Да что там, во всем ЦК таких людей по пальцам пересчитать, разве что «грозный Иван» хоть как-то тянет[109].

— Для начала надо форсировать разработку переносных зенитных комплексов. Представь, если каждому партизану дать что-то типа шавыринского изделия?[110]

— Им еще сколько доводить его, — проворчал Устинов. — Так не вовремя умер Борис.

— Но ведь в США такое устройство уже давно на вооружении! Хотя пока его эффективность мала.

— Делают, что могут… Вот что значит, одно КБ проблемой занимается[111].

— Надо обязательно успеть обкатать его в реальных боях. Вплоть до отправки во Вьетнам экспериментальных образцов с нашими специалистами. И ты совершенно прав, не помешает еще один разработчик, за ПЗРК большое будущее.

— Хорошо, я посмотрю, что можно сделать. Если ты через Президиум поддержишь, уже к лету испытаем.

— Прекрасно! — Шелепин опять сделал пометку в блокноте. — Вот смотри, как сразу дело пошло. Главное, на съезде не промахнуться.

— Ты свою книжечку не забудь где-нибудь, — пошутил Устинов. — Скоро ЦРУ за ней охоту начнет.

— И так не расстаюсь, под подушку кладу, — серьезно ответил Шелепин. — Вообще надо через Вьетнам прогнать как можно больше ракетчиков. Чтобы каждый летеха пороху понюхал, и плевать, сколько ракет в небо высадят. Но это не твой вопрос, тут я Толубко прижму хорошенько.

— Ох, чувствую, несладко ему придется, — потер руки Устинов.

— Еще нужно не забыть нормально заплатить специалистам, они тоже люди и прекрасно знают, что летчик США за вылет получает больше, чем они за год. Долг — это святое, но даже Сталин установил расценки за подбитые танки и самолеты[112].

— А что по «Двине»? — Устинову понравился темп, и он не хотел его терять.

Шелепин вспомнил, как загонял в лузу шарик в «Tetter» на мобильном телефоне попаданца. Сравнил с реальным экраном РЛС, помехами, важностью слаженной работы расчета в режиме ручного ведения цели…

— Вот смотри, как примерно должен выглядеть дивизион ПВО…

На крохотную страничку лег рисунок С-300 и его краткое описание, каждый пункт которого Александр Николаевич постарался подробно обосновать. Пусть это было сделано по художественным фильмам две тысячи десятого года, для шестьдесят пятого казалось существенным прорывом. Разработка С-300 была начата в 1967 году, в эксплуатации система с 1978 года. Но первые варианты были мало похожи на современные изделия.

— Ого! — Устинов оценил замысел. — А мы сможем такое сделать?

— Должны! Нет, к черту — мы обязаны получить подобную технику на вооружение как можно раньше!

Шелепин полистал блокнотик.

— Вроде все, остальное мелочи, ты и сам о них слышал. И вообще… Пойдем лучше спать, завтра с утра в Ханой, да в Москву пора.

Глава 5

Часы к съезду

Наверное, коммунисты ненавидели праздники. Особенно католические. Ну, чем еще можно объяснить рождественский вопрос-подарок от Шелепина, ради которого он не поленился в пятницу двадцать четвертого декабря лично приехать в НИИ? Тема была простенькая — обеспечить к середине марта следующего года (то есть через три месяца) подарки для делегатов двадцать третьего съезда партии. Естественно, это не значило, что я сам должен посуду под хохлому расписывать или выпиливать лобзиком фанерку. Вся промышленность СССР готовилась принять участие в этом ответственном мероприятии. Нужна была сущая мелочь, а именно — приличная идея.

Причем на выходе копирования артефактов пока не просматривалось. В технологии производства печатных плат еще конь не валялся. По элементной базе дела обстояли ничуть не лучше, да и что с нее толку, конденсатор или разъем даже доярка за подарок не примет. Жидкокристаллические индикаторы до стадии лабораторных образцов не дошли, что-то не ладилось у товарища Барника с химией.

Лучше всего в «Пульсаре» обстояли дела с микросхемой из парктроника. Судя по ноябрьскому докладу, обещали сделать первый образец еще в этом году, если успеют установить какой-то очередной заморский чудо-станок. Станок покупали через Румынию, вывозили на тачанках по степи, отстреливаясь из пяти пулеметов от летающих лыжников КОКОМа. Впрочем, винить ученых нельзя, почти полгода работали в две-три смены, день и ночь без выходных. Но до сих пор материальных результатов не имелось.

Что остается? Макет автомобиля будущего в натуральную величину? Новый фильм из жизни гномов, эльфов и прочих сказочных… полуросликов? Каждому участнику по персональной фотографии орка! Вождям чучела назгулов! В общем, хватит бредить, вспомним, что вообще принято дарить на подобных мероприятиях? Из хайтека можно представить радиоприемник, часы, калькулятор, телефон, магнитофон, видеоплеер. До ноутбуков и мобилок КПСС не дожила[113].

Из всего этого самым приятным виделся калькулятор. Вот только со светлой идеей упразднить логарифмические линейки у инженеров и заменить их электронными настольными машинками я уже пытался вылезти. До сих пор уши краснеют, когда диалог со своим сотрудником вспоминаю. Одно хорошо: позорище за стены НИИ не вылезло, а откровенная тупость директоров при социализме никого особо не удивляла.

После того как Федор-хиппи успешно спаял и отладил переходник с COM-порта на Consul, я попросил его сделать что-то типа ЭВМ на четыре арифметических действия. Уж очень меня утомило считать на бумажке столбиком. Не бегать же каждый раз к ноутбуку? Волосатый «электрик» спорить не стал, и через день принес эскизный проект. Вот тут-то и выяснилось, что для аппаратного перемножения одного четырехбитного числа (от 0 до F, или от 0000 до 1111) на другое требуется сущая чепуха, а именно, восемьдесят восемь транзисторов. Плюс целая горсть резисторов и плата гетинакса размером с пиццу. Так как таблица умножения в железе никому особо не нужна, паять необходимо хотя бы 16х16 двоичных разрядов. А лучше сразу 32х32, как на привычных мне восьмизначных калькуляторах[114].

Если все делать «в лоб», то количество транзисторов будет расти пропорционально квадрату разрядности и покажется разумным только для процессоров двадцать первого века. Можно пойти путем сдвига и сложения с запоминанием результатов в триггерах, тогда количество элементов для варианта 32х32 окажется близким к 1000. Но система будет работать катастрофически медленно, так как количество операций сложения пропорционально множителю. Поэтому в шестидесятых принято использовать специальные методы аппаратного ускорения. Применение алгоритма Бута — Уолеса (уменьшение количества частных произведений плюс их параллельное сложение) для случая 8х8 даст восемьсот пятнадцать транзисторов при 22 тактах, на 16x16 — две тысячи девятьсот тридцать девять при 24 тактах, а 32х32 — девять тысяч девятьсот шестьдесят пять при 30 тактах[115].

Таким образом, пока количество элементов в кристалле не вырастет хотя бы до сотен, о настольном калькуляторе проще забыть[116]. Радиоприемник лучше существующего MICRO не сделать. Аналоговый телефон уже доведен до совершенства. Электронные наручные часы за оставшиеся три месяца явно не потянуть, а настольные «гробы» с газоразрядными трубками мало кого удивят. Хотя…

Эврика! В панели приборов RAVчика имелись встроенные часы, причем не ЖК, а какие-то старомодные люминесцентные, с зелеными секторами. При первоначальной разборке я про них совершенно забыл, польстившись на большой и современный индикатор магнитолы. Но это упущение исправить не долго и не сложно.

Через три часа у меня на ладони лежал пустотелый стеклянный параллелепипед длиной сантиметров в пять, с выводами контактов по бокам. На вид ничего слишком технологичного, наоборот, никогда не думал, что в моей машине ездит древняя «радиолампа». Были бы мозги — вытащил бы девайс еще летом и отдал бы в производство[117].

К ценному индикатору прилагалась удивительно большая по меркам двадцать первого века печатная плата. И древняя на вид микросхема с маркировкой MM5314N. Здоровенная, чуть не с половину моего мизинца[118].

План обрел реальность. Берем ящик из полированного дерева, ну там карельской березы или корня самшита. А лучше, пусть братский Вьетнам подгонит бамбука — сделаем из него доски типа разделочных, какие продают в две тысячи десятом. Авось не всех хороших столяров на Колыму при Сталине сослали. Монтируем туда цифровой индикатор, блок питания, электронную схему, и все — часы делегатам готовы. Можно еще по-пижонски зарядить снизу полоску светящимися электронными буквами «XXIII съезд КПСС». Чтобы моргало раз в секунду через красный светофильтр на радость рабочим и колхозникам.

Интересно, смогут сделать плоский вакуумный элемент? Хотя… можно обойтись круглым, как в газоразрядных трубках, но не желательно. Заводы по производству радиоламп в СССР наверняка еще существуют. Нанотехнологий в японских часах не заметно, наоборот, все можно поддеть пинцетом, положить на лабораторный стол и потыкать грязным пальцем.

Телефонную трубку в руку, будем искать изготовителя. Начнем, как обычно, с товарища Ермакова, главного инженера шестого главка, занимающегося ЭВМ и потому «родного» для НИИ «Интел».

— Евгений Семенович, добрый день!

— Да уже вечер, Петр.

Приятно, когда по голосу узнают. В тысяча девятьсот шестьдесят пятом еще нет мобилок, которые не только номер звонившего показывают, но и его фотографию из того же Google вытаскивают и прилагают.

— Тут товарищ Шелепин дал срочное внеочередное задание, так что у нас всегда день.

— К съезду, что ли? Мне вчера Шокин звонил.

— Ну, да… — Как всегда, узнаю все последним.

Похоже, в ЦК принято хвастаться разработками «своих» отраслей, как в будущем хоккейными командами или, хуже того, яхтами и бабами. Раз Александр Николаевич занялся электроникой, нужно показать свои успехи. Причем, если дело сорвется, готов спорить, что знаю, кто будет крайним. С другой стороны, задницу министерство за меня не порвет, но помогать будет не только на бумаге.

— Мне нужно изготовить электровакуумные приборы нового типа.

Если СВЧ, то это «160», ну, которое НИИ «Исток» во Фрязино.

— Мм… Высоких частот точно не надо.

— Тогда самое простое: на «Светлану», в Ленинград, если хочешь, позвоню Юрию Харитоновичу[119].

— Спасибо большое, не помешает.

Ура-а-а! Лампы, оказывается, тоже епархия МЭПа, одной проблемой меньше. В случае чего будет кому руки от задниц оторвать и к правильному месту приставить.

— Я тогда перезвоню через полчасика?

— Звони. Да, кстати, а для нас идеи есть?

— Разумеется! Если все получится со стекляшкой, готовое изделие пойдет по нашему главку.

— Это правильно! Ну, надеюсь на тебя.

Только поездки в Ленинград под Новый год не хватало для полного счастья. Но тут не думать, а бегать надо. Для начала за Анатолием, которого, как всегда, не оказалось на месте. Нашел, объяснил задачу. Хорошо с ним, сказано — срочно ехать, так даже вопросов не задает, зачем и почему сейчас. Только расписание самолетов пошел уточнить по телефону, да Рудольфу Петровичу напомнить, чтобы масла-бензина залил. Зато свежепринятые мэнээсы поймали за пуговицу на полдороги, еле отбился.

Опять набрал главк.

— А, Петр? Телефон гендиректора, Каминского Ивана Ивановича, я тебе нашел.

— Диктуйте…

— Вот только есть проблема… — Ермаков замялся. — Знаешь, не поможет он тебе.

— Как так? — Прекрасный план рушился на глазах. — Ну? Может, хоть посоветует что-нибудь!

— Была там история неприятная… Еще в шестьдесят первом решили исследования по радиолампам в Ленинграде сворачивать и переходить на полупроводники. Соответствующее НИИ закрыли, оставили только серийный выпуск. По электровакуумным приборам сейчас разработку ведут только во Фрязино, ну там всякие СВЧ магнетроны, клистроны для оборонки. Сам говоришь, это не подходит.

— Вот как, — расстроенно протянул я. — И что же делать?

— Не волнуйся, контора работает, — засмеялся главный инженер главка. — Навел я справки. Может помочь бывший начальник того самого НИИ, Авдеев Валентин Николаевич. Очень талантливый специалист, он еще стержневые радиолампы изобрел[120].

— Как мне его найти?

— Не спеши, дослушай! Он сейчас руководит небольшой лабораторией микроэлектроники при АН БССР. Записывай телефон…

— Спасибо, выручили. Может, еще сегодня его застану.

Опять стал крутить в руках убогую карболитовую трубку, с тоской вспоминая семь тысяч девятьсот шестидесятый телефон из две тысячи десятого года[121]. До Минска дозвониться оказалось не слишком просто: то межгород занят, то абонент. Спикерфон отсутствовал, ЖК-экран не поставили, автодозвона в шестьдесят пятом году не было предусмотрено. Еще и «паллиатив на шпильках» отпустил домой пораньше. Минут через пятнадцать совсем потерял терпение от накручивания упругого диска, но Валентин Николаевич все же ответил. Договориться с ним о встрече «на завтра» удалось без труда.

Ехать ночным поездом, да еще с артефактом в кармане, Анатолий запретил. Так что романтики с водкой и преферансом под стук колес не получилось. Процитировал Катин брат пункт какой-то замшелой инструкции: «Секретные документы перемещаются в границах режимных объектов в закрытых папках (портфелях), при выносе за их пределы — в специальных сумках, мешках, чемоданах, закрытых и опечатанных специальными печатями». Причем действовать таким образом предписывалось, даже если в кармане лежала печать. Может, оно и к лучшему, летать мне всегда нравилось. Особенно в шестьдесят пятом, без мучительно долгих формальностей регистрации, многоступенчатого досмотра и долгого сидения в зале-накопителе.

…По славной традиции Советского Союза доступ в лабораторию был организован с заднего хода. Хорошо хоть въезд в изрядно захламленный внутренний двор, образованный грязно-желтыми пятиэтажными корпусами, не перегородили воротами или хотя бы шлагбаумом в комплекте со злобным вахтером. Обошлись без ругани и заказа пропусков. Зато сам подъезд едва нашли, двери оказались буквально завалены ржавыми металлическими стеллажами, которые оставляли место лишь для узенькой, полузанесенной снегом тропинки.

По внутренней лестнице добрались на третий этаж, обитая черным дерматином дверь лаборатории была приглашающе приоткрыта. Анатолий только головой покачал при виде такого вопиющего наплевательства на режим секретности. Коридор можно было бы назвать широким, если бы не стоящие вдоль стен техника и шкафы. Но при этом ощущения запущенности не возникало, даже в субботу ярко горел свет, слышались голоса, какой-то технический стук, чавканье и скрип электроприводов. Зато кабинет руководителя был практически пуст, не считая, понятное дело, пары столов со стульями, директорского кресла и самого товарища Авдеева, чуть полноватого, интересного мужчины лет сорока — сорока пяти[122], с правильными чертами лица, которые чуть портили слишком высокая верхняя губа и мясистый нос.

Впервые в советской околоэлектронной тусовке увидел так тщательно следившего за своей одеждой человека. На Валентине Николаевиче красовался недешевый, сшитый по мерке костюм. Он явно каждое утро сам завязывал галстук, причем подбирал его по цвету и рисунку, да еще к рубашке «не белого» цвета. Надеюсь, Авдеев тоже оценил мой модный прикид. И именно внешняя комплиментарность, а не жалость позволила ему удержаться от соблазна спустить гостей с лестницы, когда я назвал рекомендателя, а именно — Ермакова из МЭПа.

Уверен, имя главного инженера Авдеев слышал впервые. Зато на последнем слове он как-то сладко скривился, как будто заел шоколадкой не рюмку «Bisquit Extra Cohiba», а полстакана теплой «Русской». Видимо, представил, как будет отказывать человеку из ненавистного ведомства.

В общем, до показа цифрового индикатора с RAVчика удалось дотянуть на одной лишь вежливости. Зато после втыкания в розетку специально подготовленного блока питания и подключения нужных контактов желаемый эффект был наконец достигнут. Валентина Николаевича было не узнать, из цинично скучающего администратора он превратился в любопытного исследователя. Артефакт внимательнейшим образом рассмотрели, ощупали и даже попробовали «на зуб».

Все это было уже привычно и ожидаемо, но… к моему немалому удивлению, Авдеев нашел в себе силы отказаться от предложения «по легкому срубить авторитета и славы», разработав технологию производства табло по имеющемуся образцу. Очевидно, обида на электронщиков была величиной с «Энтерпрайз»[123].

Хуже того, оказалось, что к беседе я подготовился очень слабо. Попросту забыл, что на дворе царство аналоговой техники с простыми и надежными стрелочными индикаторами. В то время как для показа цифр надо было ставить непростой АЦП или хотя бы сумматор. Поэтому никому эти индикаторы особо не были нужны, кроме далеких от народного хозяйства изготовителей ЭВМ да бешеных конструкторов сувенирных часов к XXIII съезду КПСС. Попробуй тут доказать, что уже через несколько лет калькуляторы и прочая цифровая техника начнут стремительный захват обитаемого пространства. А компактные, не боящиеся тряски люминесцентные индикаторы будут в этом здорово помогать как минимум полсотни лет.

Тупик. Есть человек, которому задача явно по силам. Найдены общий язык и куча смежных тем. У Авдеева даже в наличии какая-никакая производственная база для изготовления первой партии устройств[124]. Но нет ни малейшего желания что-либо делать из-за дебильной ведомственной склоки пятилетней давности.

Мозг бился в поисках выхода. Стекло? Стекло! Стекло!!! Где там козырной туз?

— Валентин Николаевич, а как бы вы отнеслись к предложению возглавить совершенно новую отрасль промышленности СССР? Будут исследовательский институт, опытное и серийное производство, тысячи сотрудников. Хотите? Еще не поздно все в жизни изменить.

Немая сцена, только не из «Ревизора», а из какого-то произведения эпохи соцреализма. Авдеев смотрел на меня, подняв брови и наклонив голову. Анатолий перестал вертеть в руках карандаш.

— Позвольте, позвольте, молодой человек. Может, сначала с фондами на 29НК[125] поможете? — Видимо, Авдеев решил не обострять ситуацию и перевел мою нелепую эскападу в шутку.

— Извините, что слишком пафосно прозвучало, — как бы местный босс психушку не вызвал, — но я серьезно. Давайте поясню идею…

Следующий час рассказывал об оптоволокне. О его производстве (благо, не так давно смотрел на Youtube соответствующий ролик), возможном применении, основных технических проблемах. После рисунка с физикой процесса внутреннего отражения на границе двух «сортов» кварцевого стекла снисходительная улыбка сошла с лица Валентина Николаевича. Когда я перешел к рассказу о гидроксильном пике, дисперсии, волновом уплотнении, частотах и прочих тонкостях, его глаза загорелись. Но полностью скептицизм не ушел.

— Красивая у вас, Петр Юрьевич, гипотеза, но сложно поверить в чудеса.

— А если вы получите образцы материалов, о которых я рассказываю? — Ну, сколько можно глотку-то драть? — И вообще, может быть, чаю попьем?

— Да, разумеется, — спохватился Авдеев, быстро встал, дошел до двери, приоткрыл ее. — Любочка! Сделай, пожалуйста, чаю! — И от порога нам: — Но откуда? Как?

Анатолий решил, что все заходит слишком далеко, и молча продемонстрировал свое удостоверение.

— Похоже, я и так рассказал слишком много. — Черт, мог бы и раньше намекнуть. — Товарищ капитан хочет сказать, что все подробности только через его ведомство.

— Так я и думал! — расстроился Авдеев. — Неужели и тут нас американцы обогнали?[126]

— Не совсем, но близко к тому. Вернее, пока у них возникли некоторые проблемы, на решение которых уйдут по меньшей мере годы.

— Понятно… — протянул Валентин Николаевич. — Но образец-то покажете?

Мы с Анатолием переглянулись.

— А повторить его сможете? И добиться промышленного выпуска сотен километров кабеля?

— Зачем так много?

— Этот материал намного лучше меди для передачи информационных сигналов, представьте, сколько ценного металла можно будет сэкономить для энергетики?

— Интересная задача. — Авдеев внимательно на меня посмотрел. — Если все так хорошо, почему вы сами этим не займетесь?

— Перед нашим НИИ поставлена другая задача. Лично товарищем Шелепиным.

— Вот даже как?! — Казалось, именно теперь Валентин Николаевич удивился по-настоящему.

— Александр Николаевич сейчас курирует много проектов, связанных с электроникой и ЭВМ, так как считает их реализацию чрезвычайно важным для страны делом.

— Давно я не был в Москве…

— Там многое изменилось, особенно за последний год.

— Но почему вы думаете, что… — Авдеев пытался подыскать слова.

— За товарища Шелепина, понятное дело, я ничего сказать не могу. Но полагаю, он не откажется вас принять.

В комнату без стука ворвалась девушка со стаканами чая на подносе, сахаром и прочими мелочами. Мгновенно расставила посуду по столу и убежала, стрельнув в нашу сторону симпатичными глазками. Меня пробило на воспоминания, и пока пили чай, рассказывал о китайской чайной церемонии. Не все, лишь тот десяток пунктов, которые сумел когда-то приблизительно запомнить. Впрочем, это ничуть не помешало пить чай по-русски. Теплый, сладкий, не вынимая ложечек и захрустывая баранками.

— Сделаю я заказ на экранчики. — Валентин Николаевич задумчиво крутанул в стакане остатки темно-коричневой жидкости. — Даже без Шелепина. Есть что-то эдакое в вашем безумстве. Прямо как мы все рвали в молодости. Эх, было время…

— Соглашение на всякий случай захватил, — я достал из портфеля бумаги, — вот оно.

— Молодой, а какой предусмотрительный, — проворчал Авдеев, просматривая текст.

— Есть еще одно условие, — вмешался Анатолий. — На какое-то время придется организовать у вас работу первого отдела.

— Ох, как вы достали с этой секретностью… Давайте проще?

— В смысле?

— Да пойдем сейчас в соседнюю комнату, вскроем ваш прибор, изучим, и больше он мне будет не нужен.

Работа не затянулась. Валентин Николаевич сменил пиджак на лабораторный халат и препарировал индикатор, примерно как хорошая хозяйка разделывает курицу перед жаркой. Аккуратно, точными движениями, без потери ценного продукта. Уже через час Авдеев в запале бил себя по лбу со словами: «Да это чуть доработанный триод с фосфором на аноде! Только сеточку добавили! Ну, чисто маленький кинескоп, проще некуда. Но как я раньше сам не догадался?»

Из аэропорта поехали в «Пульсар», наудачу, так как все равно оказалось по пути. Тем более что пробок тут вообще не было, поток машин оставался до смешного маленьким даже летом. А уж зимой, судя по всему, две трети водителей ставили свои транспортные средства на чурбачки. Так что, на едва почищенной дороге попадались только черные «служебки» да похожие на здоровенные обмылки автобусы и троллейбусы. Но шипованная резина тут явно была не в моде. Асфальт берегли, или на пятом десятке лет Советской власти шины делать не научились?[127] Но в результате движение шло убийственно неторопливо, где-то на тридцати — сорока километрах в час. Хорошо, хоть на улице оказалось не холодно, и жалкая печка «Волги» поддерживала в салоне сносную температуру, при которой можно было чуть вздремнуть.

Ожидания не обманули, работа по теме интегральной схемы сумматора из парктроника RAVчика кипела даже двадцать пятого в девять вечера. В Рождество и субботу (все никак не привыкну, что тут она пока воспринималась скорее как рабочий, а не как выходной день). Ребята Маслова уныло исследовали очередной набор двадцатипятимиллиметровых пластин, на которых, судя по всему, снова не оказалось ни одной годной микросхемы.

Неудивительно, хоть кол на голове теши этим гениям, но ввести нормальную фильтрацию воздуха и стерильные костюмы они так и не сподобились. Обошлись халатами, забавными накрахмаленными чепчиками и бахилами. Впрочем, может быть, я зря грешу на чистоту, и все дело в техпроцессах. Подобрать десятки параметров по каждой стадии экспериментальным путем — это не шутка.

До сих пор бросает в дрожь от разработанной техинструкции на тридцать пять пунктов. Небольшой фрагмент даже переписал на листочек и положил под стекло письменного стола в кабинете. Что-то типа «окисление подзатворного диэлектрика, температура около 1000 гр СО2+HCl. Стабилизация фосфора, температура около 900 гр С. Диффузант POCl3». Очень хорошо мозги на место ставит, когда хочется поскорее увидеть на столе ноутбук местного производства.

Ко мне в «Пульсаре» уже привыкли. Не любили, скорее, презирали, как выскочку. Их можно легко понять: все выглядело так, будто безмозглый баран пролез между вкусными ништяками от КГБ и реальными спецами. Да еще ходит с умным видом и стучит по каждому чиху в ЦК. Но спорить с личной номенклатурой товарища Шелепина, коей я, как оказалось, являлся, никто не собирался. Помнили бериевские порядки[128]. Поэтому терпели, и даже иногда улыбались, лишь за спиной слышался язвительно-завистливый шепот: «Да что ты хочешь, он же к самому Шелепину дверь ногой открывает!»

Насчет ноги, кстати, злопыхатели сильно погорячились — постоянного пропуска в ЦК у меня не было. Пару раз приходил с докладом на Старую площадь, получал временный пропуск в специальном бюро, комната двести семь, первое окно. Неплохо там все было устроено, но интерьеры какого-нибудь заштатного муниципального банка из две тысячи десятого года по качеству и роскоши обгоняли ЦК с большим отрывом. А ковровые дорожки оказались вообще дешевкой, как в трехзвездочном турецком отеле. Разве что тут охрана виднелась на каждом шагу, не давала расслабиться. Так это не от хорошей жизни, просто не имелось видеонаблюдения.

Так что, больше обходились фельдъегерской связью. Почти как FIDO, только на бумаге и намного медленнее. Жалко, что следы увлечения школьного детства не сохранились в архиве ноутбука. Однако навыки, привычки к работе с нехилым потоком разнородной корреспонденции оказались очень кстати. Был даже соблазн устроить квотирование цитат при помощи ножниц и клея. Но такой авангардизм, да еще с секретными бумагами, в СССР явно не поняли бы.

Хорошо было в будущем, переписка по решаемой задаче росла в почте порой на двадцать — тридцать писем в день. И большая их часть была написана вполне по делу. Тут происходило то же самое, только действие развивалось пару месяцев. Медленно и печально.

Но к делу. Передал Маслову по акту печатную плату от часов с традиционно стертыми опознавательными знаками и здоровенной биркой с инвентарным номером. По идее, она должна была получиться даже проще, чем двоично-десятичный (в девичестве по причине четырехбитности шестнадцатеричный) сумматор из парктроника. Рассказал про задание Александра Николаевича, о котором, судя по всему, знали не только уборщицы НИИ, но даже ЦРУ и Моссад. Попросил посмотреть, нельзя ли уже через месяц-два получить хотя бы сотню интегральных схем для часов.

…Домой добрались за полночь. С утра, вернее, к полудню воскресенья, как только проснулся, обрадовала Катя. Оказывается, на Новый год к нам в гости собирались приехать ее родители. Уже купили билеты на поезд, позвонили с почты, чтобы встречали в четырнадцать двадцать тридцать первого декабря на Павелецком. Тесть и теща, можно сказать, приговор! Как я радовался, что в свердловской квартире Анатолия (куда родственники перебрались из барака), не было телефона. И все равно нашли способ. Уехать бы в командировку в тайгу, к медведям недели на три. Да только кто же меня отпустит живого?

Радовало одно: в СССР не было идиотских новогодних каникул по пять — семь дней. Работали до вечера тридцать первого, и уже с утра второго выходили на работу. Так что, не загостятся.

Вот машина служебная, это хорошо или плохо? Голова не болит за парковку, починку и заказ дефицитных запчастей. Всякие шкворни шприцевать не надо раз в две с половиной тысячи километров, что при моем темпе приходится делать ежемесячно[129]. Это не RAVчик, который можно было отдать раз в год в сервис, а все остальное время ездить. Ну и культура тут такая, что на директора за рулем будут смотреть, как на белого слона. Для государства от этого сплошной вред, куча взрослых мужиков за баранкой бессмысленно выключены из экономики. Надо будет подкинуть Шелепину идейку, пусть посмотрит, как в США все с автопарком устроено.

Но у меня проблема заключалась в другом. Вот встретить родителей жены на казенном автомобиле можно? Нет, понятно, что для большинства руководителей в СССР даже вопроса такого не стояло, гоняли по своим делам — только в путь. Но когда твердо знаешь, что водитель не просто постукивает, а натуральные рапорты пишет? Потом думать, как там коммунистическое сознание Шелепина взбрыкнет?

Вот прикинул, да и поехал на такси. Может, так правильнее, на подобные вещи должно хватать директорской зарплаты, даже с учетом неожиданно грабительского налога на бездетность[130]. Куда там Кудрину…

…Вот именно так я себе и представлял новых родственников. Теще Нине Петровне очень подходил термин «простая русская женщина». Не толстая, но и не худая, за тяжелым черным пальто точнее не понять. Круглое усталое лицо в обрамлении завитых русых волос выглядывало из-под цигейковой шапки. На ногах чернели валенки с галошами. Уже в машине меня поразили ее руки, покрасневшие от мороза, изработанные, неправильной формы, все в глубоких морщинах. Ох, и побила ее жизнь, похоже, не нужно моей Кате подобной доли.

Тесть, Василий Никанорович, вывалился из поезда с чемоданом в здоровой руке, уже слегка навеселе. Эдакий невысокий худой живчик, даже толстое пальто не придавало ему солидности. Неожиданно симпатичное вытянутое лицо с тонкими чертами однозначно говорило, в кого уродились Катя и Анатолий. Вот только годы не пошли ему на пользу, оставили серость на щеках и безнадежность во взгляде. А его непосредственная разговорчивость заставила стиснуть зубы. Впрочем, на день-два меня хватит, тем более что Катя донельзя довольна — шутка ли, почти год не виделась с родителями, только письма-открытки.

Зато наконец понял, почему в СССР любят большие машины. Втиснуться на сиденья впятером, в зимней одежде и валенках, тут никакая европейская малолитражка не поможет. Это в две тысячи десятом году вещи из легкой синтетики, только десяток метров до машины добежать. Тут все основательное, из шерсти и на ватине, хоть ночуй, зарывшись в сугроб.

Добрались до дома уже в темноте, но без приключений. Житейские охи-вздохи и практичное исследование Ниной Петровной жилплощади прошли за кадром. Катя с Люсей, супругой Анатолия и их пятилетним сынком, не отвлекали мужскую половину от важного занятия — дегустации на кухне бутылки странного армянского коньяка «Prazdnichniy». Несмотря на идиотское название, напиток был удивительно, даже парадоксально хорош. Не иначе, на заводе бочками ошиблись при разливе. Поэтому еще осенью, вместо того чтобы отправить напиток в место первоначального целевого назначения — обменный резерв НИИ, фонд из двух коробок был целиком выкуплен в мое личное пользование[131].

Если бы Василий Никанорович с Анатолием не курили, было бы совсем хорошо. Раз пять предлагал пойти в комнаты, благо, одна пока была практически пуста. Но советское понимание кухонной идиллии оказалось сильнее. Девушки то и дело таскали тарелки, вилки и ножи в гостиную, чего-то резали, заправляли, жарили. Нина Петровна аккуратно и тихо впихивала в мужа закуску, он отталкивал ее культей, а левой тянулся к рюмке. Меня напрягли открыванием консервных банок со шпротами, печенью трески и красной икрой. Анатолий мешал странную субстанцию, по дикой традиции называемую «оливье». Пр-р-р-раздник, черт, куда бы сбежать?! Одно хорошо, успел зарубить дикую инициативу по выставлению консервных банок (а не их содержимого) на стол в тарелках.

К десяти все затихло, оказывается, дамы ушли переодеваться и наводить лоск. Еще одна нелепая особенность быта. Сначала бегать в фартуках и халатах, потом надеть платья, пошитые за полгода, дефицитные туфли на каблуках, накраситься… Черт, зачем наматывать на себя мишуру с елки? Еще месяц назад выкинул бигуди со словами: «Плевать на ретромоду!» — и опять какой-то крендель на голове? Еще и блестки на веках, вроде не завозили на нашу базу таких теней. Надо их найти и отправить в мусорный контейнер — догонять бигуди[132]. А… Вот и Люся, такая же красивая. Тьфу, блин, деревня!

К одиннадцати все были уже хорошенькими. Даром что ли «тренировались» пару часов на кухне? Тесть учинил форменный допрос:

— Эх, богато ты живешь, повезло Катьке!

— Она тоже старается. — Вот будто мало мне развлечений, так еще разговор.

— Нет, хорошо, аж завидки берут, — обернулся к жене: — Правда, мать?

— Вась, ты съел бы кусочек курочки. — Нину Петровну волновал, похоже, один вопрос, как подольше сохранить человеческий облик мужа. — Дай положу, дома такую не попробуешь.

— Не мешай! — и опять ко мне: — Вот ты большой начальник, по всему видно. Но рабочие у тебя на заводе, они сколько получают?

— Да не завод это, я в НИИ работаю. И до больших мне…

— Какая разница! Сколько рабочий у станка получает?

— Ох, ну мэнээсы по сотне оклада. Премии еще бывают. А что?

— Вот! — Василий Никанорович воздел вверх культю. — Что значит Москва! А у нас на заводе надо за сотку по полторы смены у печи стоять! Еще и бригадир накажет.

— Да ну, вроде сталевары неплохо зарабатывают.

— Может, где и неплохо, а у нас так. Зато обещают…

— Вась, ну хватит тебе, уймись, наконец! Все-таки Новый год, — не выдержала Нина Петровна. — Ты двадцать лет на заводе не был уже!

— Неважно! На прошлой неделе, помнишь, к Ваньке ходили, ну, на юбилей? Он и рассказывал все.

— Пить ему надо меньше. — Теща все же всунула в руку тестя вилку с наколотой куриной ногой.

— А вы почему не на заводе, — удивился я. — Там же должно быть полно несложной работы с бумагами.

— Кому инвалид нужен, — горько засмеялся тесть, видимо, хлебнул лиха. — С фронта столько раненых вернулось, без вась-вась с начальником ловить нечего.

— Слава богу, хорошо же пристроился истопником, — опять вмешалась теща. — Шестьдесят рублей в месяц платят, когда и больше. Живем как люди, в прошлом году, помнишь, еще путевку в санаторий давали на два дня. Да у меня рублей восемьдесят закрывают, и премия часто бывает, вон, тринадцатую третьего дня получила.

— Не бабское дело, мужику перечить! Иди, на кухне командуй! Ты, зятек, запомни, бабу в кулаке держать надобно. Все зло от них, окаянных!

— Вот что Петенька о нас подумает? — начала увещевать мужа теща. — Мелешь тут языком, а он человек образованный, видно.

— Да, Петр, как тебя по батюшке? Одно слово, начальник, а поэтому и партийный, и не в обиде на жизнь.

— Юрьевич я и — беспартийный, — не удержался от уточнения, — пока не собираюсь в КПСС.

— Да ну! — от удивления Василий Никанорович опрокинул стопку и, не закусив, протянул: — Вон оно как…

— Серьезно, — засмеялся я. — Вон Анатолий парторгом у нас, не даст соврать…

— Без партии нам никуда, — продолжил тесть неожиданно, — верное дело. Вона, Димка с Володькой пустили машину угля налево. Так Димке дали два года поселений[133], потому как беспартийный. А Володька бумажку из парткома принес и ходит гоголем сейчас. Товарищи на поруки взяли, ошибся, мол, враги запутали.

— Да при чем тут партия, может, вина у них разная?

— Не, все они вместе обстряпали, верно говорят, — гнул свое Василий Никанорович. — И ты, зятек, знай: партия, она как семья, своих не бросает.

— Будет тебе, утомил! — Нина Петровна влепила мужу здоровенную затрещину. — Разхорохорился!

— Ты, мать, на стол-то посмотри! Разве такое в магазинах видела?

— Катенька говорит, что снабжение у них на работе специальное, столица, чай…

— Неспроста, ей-ей, неспроста. — Тесть с недоверием глянул на меня. — Петя, вона, себе на уме. Слов на ветер не бросает, понимаю, опять же уважаю за то.

— Папа, ты думаешь, что…

— А ты, Катерина, не встревай, когда батька говорит! — Василий Никанорович отпустил рюмку и хлопнул меня по плечу здоровой рукой. — Хороший ты мужик, Петя, но в партию-то вступи, — и повернулся к дочери: — Смотри, девка, держись за мужа.

— А не спеть ли нашу любимую! — громко выкрикнул Анатолий. — Запевай, Катька!

Видать, прислушивался, что отец говорит. Хотя, признаться, его версия о наших незаконных махинациях была скорее забавна, чем опасна. Но переубеждать пьяного родителя — это немыслимая задача, тут я с ним был полностью согласен.

— Вечер тихой песнею над рекой плывет… — заторопилась Катя, и все дружно подхватили: — Дальними зарницами светится завод…

Уже после первых «белых цветов» я понял, что нужно было заранее купить телевизор. Лучше послушать новогоднюю речь Леонида Ильича минут на сорок, чем пьяный хор под ухом[134]. И вообще, говорящие головы в телевизоре очень милы — они не пихают в бок с требованием подпевать. Но я отомстил — тяпнул очередную сотню граммов, вспомнил «Как гости собирались» Лозы и пропел эти жизненные куплеты мерзким голосом.

К часу ночи Василий Никанорович сидел за столом в рубашке и семейниках. Галстук был закинут за спину. Жена стирала в туалете брюки, на которые он опрокинул чуть ли не полстола. Меня удивило только одно — как спокойно это восприняли окружающие.

К двум Анатолий с Людой разбудили сына, и мы, захватив оставшиеся полбутылки коньяка и оставив дома родителей, пошли на елку к местному Дворцу культуры. Пышной ярмарки и аттракционов двадцать первого века там не было — из всех развлечений, кроме собственно украшенного лампочками вечнозеленого дерева, имелись только две большие, выстроенные из снега горки. Но народу набежало полно. Катались по неровной ледяной поверхности, целой толпой пили, не слишком разбирая, кто и из какой компании, кричали дурацкие тосты… Против ожидания, все проходило легко и весело, в общем, неплохо провели время.

К нашему возвращению родители спали. А тесть, так и не раздевшись, храпел прямо на стульях за столом.

Шелепин принял Авдеева двенадцатого января. Из его кабинета Валентин Николаевич вышел руководителем производственного объединения «УралКабель». Карман оттягивал небольшой опечатанный бумажный пакет, внутри которого можно было нащупать свернутые шнуры из неправдоподобно мягкого пластика.

Ничего, что в Свердловске на месте будущих цехов и административных корпусов стоял только второразрядный кабельный заводик да виднелись обширные заболоченные поля на берегу Верх-Исетского водохранилища. Людей шестидесятых такие мелочи не смущали. Здания можно построить, исследования провести. Были бы в достатке фонды и пробивная сила руководителя[135].

Глава 6

Лыжные радости

Удивил, даже скорее напряг Федор. Третьего дня он притащил несколько здоровенных пачек испечатанной бумаги в папках скоросшивателя и, делано стесняясь, положил мне на край стола.

— Тут знакомые принесли почитать, может быть интересно…

— Самиздатом занялся? — Я взвесил пачку бумаги в руке и проворчал: — Еще мне антисоветчиков в НИИ не хватало для полного счастья. Меньше тебе надо с девочками с ВЦ ТЭЦ общаться, а то уже жаловались, что ты им не только головы кружишь.

Начальник отдела технического обеспечения уже давно не удивлялся моим шуткам и подначкам, но все же попытался забрать у меня из рук произведение. Однако я успел его открыть где-то на середине и, с трудом продравшись через пятую копирку разбитой пишущей машинки, прочитал вслух: «…Как наш орел дон Рэба…»

— Так это же «Трудно быть Богом»! Его вроде недавно издавали?

— Неужели? — Федор расстроенно нахмурился. — А говорили: запрещенное, весь тираж изъяли.

— Обманули, Кириллы и Мефодии доморощенные. — Я с улыбкой протянул папку. — Очень популярное произведение, на всех не хватило, вот и выкручиваются. Сам уже прочитал?

— Конечно. — Он протянул мне следующий самодельный фолиант. — А что это?

— Давай. — Я уже знакомым движением распахнул папку. — «…И седой революционер-кооператор Костоед-Амурский…» Что-то знакомое… — Листанул еще несколько страниц. — О, так это «Доктор Живаго» Пастернака. Редкостная нудятина, по мне, вообще не интересно.

Я взглянул на Федора и поразился: он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, с ощутимым, плохо скрываемым напряжением. Что-то явно не так было с этим овощем, неужели он запрещен в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году? Но за что?[136]

— Что ты на меня так смотришь?

— Неужели и его читал?

— Баловался. — Надо было сразу сказать, не читал, и все. Но сейчас — поздно. — В чем проблема, не пойму?

— «Доктора Живаго» в СССР вообще не печатали, только так, по самиздату…

— Так вроде у тебя нет монополии на авторские права Пастернака. И пишмашинок в Союзе хватает.

— Ну да, конечно, — Федор ощутимо расслабился, но явно не поверил в мое объяснение.

Давно он меня подозревал во всех смертных грехах. Странная, мягко говоря, секретность. Артефакты, пусть меньшая часть, лишенная признаков времени, но от этого не менее удивительная. Внимание первых лиц Коммунистической партии. Мое поведение, не всегда укладывающееся в «мораль строителя коммунизма». Тут надо быть слепым, чтобы не построить хотя бы полдюжины версий происходящего.

Основная и самая поддерживаемая на уровне слухов легенда — потрошение ништяков, которые с риском для жизни добывает советская разведка в странах загнивающего империализма. В сочетании с «дядей» в лице Шелепина это объясняло практически все. Для наиболее посвященного Федора и, к примеру, Шокина добавлялась моя жизнь за границей, по крайней мере, в течение нескольких лет. Так как в СССР людей, хорошо знающих заграничные реалии, можно было посчитать по пальцам, объяснение легко сходило с рук.

Но, похоже, что наш главный электронщик начал сомневаться даже в этом…

— Федя, я не инопланетянин, не надо меня проверять. Не удалось мне провести золотые годы юности в синих лесах второй планеты Альфа Центавра. И вообще, нет тут ничего космического. Убедился, наконец?

— Я и не думал… — Взрослый мальчик уже, а все равно румянец выступил.

— Брось, не придумывай себе разного, все равно ошибешься.

— Но…

— Рассказывай уже, что непонятно? — и про себя: «Черт, где прокол-то?» — но вслух продолжил: — Самиздат верни и не порти себе глаза на плохих копиях. Нет в этом чахлом запретном плоде ничего интересного, уж поверь.

— А еще Хайнлайна нет?

— Скоро, не переживай, будет еще пара переводов. Но с «Чужаком» аккуратнее, не давать никому читать уже не прошу, но из рук не выпускай ни на минуту! А то больше ничего не будет.

— Только не думайте чего, — наконец решился высказаться обрадованный Федор. — Я тут смотрел распечатки, ну, вчера, на «Консулах», там, кроме результатов, и формулы были, сложные такие.

Идиот!!! Кретин директор! Вышел из положения, называется. Не хотел прерывать распечатку очередного help’а на «внутренних» принтерах и вывел наружу расчеты Семичастного. Чего там особо скрывать, сплошные числа. И тут же получил предупреждение с занесением.

— Я и спросил у Оли, ну, на ТЭЦ которая, программистка, так им такое за час не посчитать. А у вас печаталось и печаталось.

— Та-а-а-ак! Ты что, очумел?! — Я дернул трубку секретарского телефона: — Анатолия сюда, срочно!

— Да я ничего такого…

— Совсем ума нет?! Эти формулы идут напрямую от Председателя КГБ! Мне башку шутя оторвут, а тебе ноги! По самую шею!

Конечно, это было преувеличение. Ничего секретного в формулах не имелось, насколько я помнил математику. Но производительность как-то надо было объяснить. И не только этому балбесу, еще слухи пойдут по ТЭЦ, тогда вообще туши свет. Хорошо еще, что «Консул» печатает медленно, иначе разница в скорости стала бы совсем «инопланетной».

— Нет, Петр Юрьевич, не волнуйтесь! — Федор выставил вперед открытые ладони и перешел на «вы». — Я ничего не выносил. Только примерно переписал формулу на листочек и спросил, сколько будет БЭСМ-4 считать для одного набора переменных.

— Где он?! — и, видя недоумение в глазах, добавил: — Где твой листок?

— Вот… — Федор трясущимися руками нашарил в кармане брюк между засаленными рублями и трояками обрывок бумаги и протянул мне.

— Хоть тут догадался. — Я двумя пальцами приподнял неровный краешек. — О НИИ и секретном отделе с Олей говорил?

— Не дурак же, подписку давал!

— Не заметно что-то. — Я начал успокаиваться.

Похоже, проблема оставалась одна — как объяснить скорость работы «секретного компьютера». Ну, и заодно напугать нашего электронщика до полусмерти. Словно по заказу, в кабинет ворвался Толя. Окинул взглядом пейзаж, поймал мое подмигивание и, сдержав улыбку, грозно спросил:

— Он хоть не успел до американского посольства добраться?

Огласке инцидент предавать не стали. Тем более что главным виновником в этой истории был совсем не Федор. Пока Анатолий поминутно разбирал вчерашний день нашего электронщика в общем и его беседу с Олей в частности, до меня дошло, что объяснять, в сущности, нечего. То, что в боксе установлен зарубежный накопитель данных огромной емкости, было для Федора очевидно. Шила в мешке не утаишь, как ни пытайся. Сколько «Консулов» работает непрерывно, он видел своими глазами. Полагаю, наличие необычной ЭВМ тоже секрет Полишинеля. Не «бьется» только соотношение объема и производительности. Но это легко поправимо.

— Понимаешь, — начал я, — ты привык смотреть на БЭСМ-4 всю, целиком. С пультом, магнитными барабанами, магнитофонами, перфораторами… Откинь все это, что останется?

— АУ и МОЗУ? — и, наткнувшись на ничего не понимающий взгляд Анатолия, он поправился: — В смысле арифметическое устройство и магнитное оперативное запоминающее устройство. Но без УУ, устройства управления, работать это все равно не будет.

— Молодец, — я не смог сдержать улыбки, — много ли места они занимают?

— Два шкафа…

— Теперь представь, что лебедевский точмех[137] уже заканчивает разработку БЭСМ-6. Наша ТЭЦ стоит в планах поставки на следующий год. Так вот, их новая ЭВМ в пятьдесят раз быстрее, чем четвертая!

И незачем говорить, что она по габаритам раз в пять больше. Пока оборудование придет, установят, год пройдет. Любой про разговор успеет забыть.

— Ничего себе! Здорово! — Федор не удержался. — А это тоже секретно?

— До конца года, — Анатолий покачал перед лицом электронщика указательным пальцем, — чтобы ни звука!

— Как рыба!

— Ну вот, то, что у нас в боксе иностранная ЭВМ, ты уже наверняка сам понял, — веско сказал я и, дождавшись кивка, продолжил: — Она пока быстрее. Не намного, но от БЭСМ-6 уже чуть-чуть отличается. Отстает в СССР элементная база, особенно память. Но наша с тобой задача как раз и заключается в том, чтобы ликвидировать эту досадную недоработку. Мы должны сделать именно советские компьютеры самыми лучшими в мире.

…Уф. Вроде опять выкрутился, с ходу не подкопаешься. Но когда Федор переварит рассказанное и успокоится, полезут нестыковки. С уровнем доступа к артефактам, обслуживанием ЭВМ в хотя бы приблизительно похожих на БЭСМ масштабах. Да что там, при строительстве я не позаботился заложить сверхмощную вентиляцию. Для ноутбука и разборки на части «тойоты» ее с избытком хватает, даже на «Консулы» остается. Но масштабы у местных ЭВМ сильно иные.

Федор парень умный, интуитивно понимал, что я сильно недоговариваю. И любопытства у него на целый детский сад хватало. Так что сомневаюсь, что он оставит свои попытки разобраться в ситуации. Придется присматривать за его самодеятельностью всерьез. Анатолий, впрочем, это сам понял, обещал принять меры. Только надолго ли хватит?

— Петр Юрьевич, а почему у нас нет профкома?

Знает бухгалтер, как настроение с утра испортить. Какой-то новый обряд придумала, будто без этих ужимок социализма прожить нельзя.

— А зачем он нужен? — При виде чуть расширившихся глаз Софьи Павловны я быстро добавил: — Так срочно?

— Так без него нам путевок никогда не выбить из главка! Они там все по своим растаскивают, со мной на прошлой неделе даже разговаривать не захотели.

— Это они могут, — задумчиво вставил я на автомате. — И что нужно делать?

— У нас сейчас более двадцати пяти сотрудников!

Уважаемая Софья Павловна давно поняла, что директор «721-го» в реалиях СССР ориентируется, мягко говоря, слабо, но вопросов на этот счет не задавала. Явно не обошлось без инструктажа от товарища Семичастного. Не удивилась она и в этот раз моему вопрошающему взгляду, а спокойно продолжила разъяснять суть вопроса:

— С таким коллективом уже можно создать свой профсоюзный комитет, выбрать профорга, и пусть в главке только попробуют отвертеться!

— И в профсоюз придется вступать?

— Зачем? — Бухгалтер непритворно удивилась. — У нас все в нем, как же иначе больничные получать? Один процент отчисляем[138].

— Точно, как я забыл?!

Так вот что за процент снимали при выплате зарплаты дополнительно к тринадцати процентам подоходного и шести процентам за бездетность! Самое смешное, что никто меня про профсоюз даже не спрашивал и никаких специальных бумаг на этот счет не подписывал. Разве что в общей пачке просочилось.

— Вы не возражаете, если я буду профоргом?

— Разумеется, — невольно улыбнулся женщине, — как раз хотел сказать, что у нас инициатива наказуема.

— Вот и хорошо, я к вечеру документы подготовлю. — Бухгалтер явно обрадовалась так просто решившемуся вопросу.

— Так можно и не торопиться, профсоюз не волк…

— Нет, — перебила меня Софья Павловна. — Срочно надо, на следующей неделе в главке будут распределять путевки в Анапу.

— А… Ну, тогда, конечно, ради этого стоит поспешить.

Интересно, чем поездка по путевке отличается от обычной? Да еще так сильно, что ради этого затеваются мощные многоходовые интриги? И ведь не спросишь прямо, в СССР такие вещи небось даже детсадовцы знают.

Продолжение этой истории не заставило долго ждать. Софья Павловна получила на НИИ пару желанных путевок в Анапу. Но… На февраль. Оказывается, бальнеология и прогулки в пальто под пальмами тут считались вполне нормальным явлением[139]. Причем разыгрывали путевки по-советски честно, тянули бумажки. Вот только перед этим «весь август» забрал себе главк.

Зато в дополнение дали целый ворох направлений в подмосковный санаторий-профилакторий «Заря». Два выходных дня «all inclusive» в лесной глуши за рубль тридцать на морду лица. В программе свежий воздух, лыжи, коньки и даже бассейн с сауной. Не скажу, что этот вариант пользовался в коллективе сильной популярностью, но группа из десятка желающих сформировалась быстро. Излишне говорить, что мы с Катей были в их числе.

Скучновато становилось без привычных спортивно-культмассовых развлечений, начиная от боулинга с пивом и суши и заканчивая покатушками с уральских горок на сноуборде. Все время работа, один лишь ежедневный разбор корреспонденции умудрился переплюнуть e-mail две тысячи десятого года. Входящих писем насчитывалось под две сотни, из них минимум десять требовали немедленного ответа, и еще лежало полсотни каких-то просьб и отзывов трудящихся и изрядное число корреспонденции, требующей пересылки. Ладно, хоть спама не имелось, но он меня и в двадцать первом веке не слишком раздражал.

Зато советский деловой стиль… Это было нечто! Нельзя отвечать парой слов, типа «ok, проект под скрепкой». Все писалось развернуто, по полной программе, как минимум несколько абзацев. Начиная от даты «вх.» и «исх.», которых автоматически не поставит мейлер, и заканчивая орфографией. Быстрее, чем за два-три часа, при всем желании не уложиться.

Успел убедиться, что не слишком помогает диктовка машинистке. Конечно, она-то текст набьет, но ведь потом его все равно надо будет править, отдавать перепечатывать набело. И опять… как минимум читать, прежде чем ставить подпись. Дома тоже все с нуля, даже гвозди вбивать — так сначала надо купить не только их, но еще и молоток. Причем «железку» и рукоятку отдельно. На это накладывалась беготня по НИИ и заводам, часто на птичьих правах. Даже моя толстокожая психика начала сдавать от таких нагрузок.

…Так что, утром в субботу половиной коллектива отправились на электричку. Благо еще осенью начали работать по пятидневной схеме.

Повезло, что база отдыха находилась на нашей ветке, всего через пяток станций. Несмотря на выходные, в электричке оказалось свободно, зимой желающих выбраться на природу было мало. В основном по широким деревянным лавкам сидели суровые тетки, уже возвращавшиеся домой после утреннего продуктового набега на столичные магазины. Но и молодежи, типа нас, с лыжами и рюкзаками, хватало. После маленькой незлой толкотни легко нашлись сидячие места для наших девушек.

Профилакторий с влекущим на восток названием «Заря» оказался совершенно новым, кажется, местами недостроенным. В моей истории к концу девяностых такие сооружения успели превратиться в унылые, медленно разваливающиеся памятники социализма. К две тысячи десятому большинство из них уже было выкуплено, старые корпуса снесены, и на их месте, за высокими заборами, красовались усадьбы олигархов местного масштаба. Лишь некоторые особенно удачно расположенные турбазы уцелели в бурных волнах капитализма и радовали отдыхающих своими недешевыми услугами.

В шестидесятые все было проще. Никого не расстроили многоместные номера и соседство с совершенно незнакомыми коллегами. Не напрягли туалет в конце коридора, а также ненавязчивость персонала (за полным его отсутствием в данном корпусе санатория). Житейские мелочи! Мы побросали свои вещи, переоделись и, следуя советам местных старожилов, отправились на обед в столовую.

Вот где в СССР, оказывается, был настоящий праздник желудка!

— Здравствуйте, девушки, покормите? — спросил я на раздаче, проталкивая по нержавеющим трубкам лотка пустой поднос. — Мы из НИИ «Интел», путевки сдали только что.

— Валь, Валь! — закричала в глубь кухни розовощекая толстушка, орудовавшая в котле здоровенным деревянным черпаком. — Тут приехали из НИИ, ну, которое на семерку!

— Спроси, они на завтраке были?

— Нет! — громко ответил я. — Только приехали.

Но откуда эти-то тетки знали про номер нашего почтового ящика?!

— Зин, так, значит, положи им двойную порцию! — посоветовал неведомый голос.

Без лишних разговоров и формальностей девушка начала шустро накладывать огромные порции. Особого выбора не было, пара гарниров, мясо, чай, кофе с молоком, капустный салат с горошком. Но качество еды оказалось непривычно хорошим. Даже советский гуляш, известное прибежище мясных обрезков и ошметков, оказался нежным, рис правильно сваренным. А в борще, к которому давали полный стакан сметаны, только что не стояла ложка. Но все равно, за обещанной добавкой никто не пошел. Больше желудка не съешь.

Засиживаться не стали, лес манил белым, только вчера выпавшим снегом. Прокат был под стать санаторию — новый, густо заставленный черными лыжами с крупной серебристой надписью «Марий Эл». Отдельно висели палки из бамбука с большими синими кольцами, закрепленными внизу коричневыми кожаными ремешками.

Устроено все было весьма просто. К платформе лыжи шурупами прикручивалась пластина металлической скобы одного из трех существующих в природе типоразмеров. Поверх нее, для удержания носка ботинка, закреплялась петля из узкого брезентового ремня с пряжкой. Задник притягивался специальным тросиком с пружиной, передний конец которого удобно закреплялся специальной многопозиционной «собачкой», установленной отдельно сантиметрах в десяти перед креплением. Все это носило остаточные следы зеленой краски, выдававшей армейское происхождение амуниции[140].

— Что это за крепления? — спросил я ответственного работника лыжехранилища, пытаясь закосить под наивного нуба[141].

— Кандагар[142].

— Их что, в Афганистане придумали?

— Это где вообще?

М-да. Вот и поговорили.

Универсальное крепление предполагало использование обычной обуви. Разумеется, по советским меркам, так как мягкие импортные сапоги Кати для лыжной прогулки не подходили категорически. Впрочем, она это учла заранее и захватила из дома «правильные» ботинки.

С основной группой на «двадцатку» мы с женой не пошли, ей сейчас такие нагрузки были ни к чему. Спокойная прогулка по «пятерке» — самое то. Жаль, что тут не имелось широкой дорожки, чтобы не торопясь идти под руку. Хотя в этом обнаружилось свое очарование, на разговоры не тянуло — вроде и вместе, рядом, а все равно, каждый оказывался сам по себе. Итак… неспешно вынести лыжу вперед, перенести на нее вес, подтолкнуть себя палками… Нет, проехать после этого пару метров не получится, не легкий пластик под ногами, а тяжелое, толстое дерево. И «коньком» не толкнешься, деревья и снег… Зато сколько времени можно смотреть по сторонам!

На первый взгляд — вокруг унылая серая хмарь без малейшего лучика солнца. Но при этом на свежем снегу от яркого света слепило глаза. Такого никогда не увидишь в сером городе, пусть даже маленьком, типа М-града. Стоило на мгновение замереть, и отчетливо проступала мягкая тишина леса. Не только на широких лапах сосен, даже на тоненьких вениках берез лежали островки мягкого снега. Хотелось, как в детстве, подбежать, пнуть ствол и увернуться от падающего сверху за шиворот мягкого и пушистого водопада. Впрочем, тут это тоже можно было проделать. Лыжня причудливо вилась между деревьями, и если хорошенько ткнуть палкой…

— А!!! Петька, сволочь, ты что сделал?!

Обернулся, м-да. Точно рассчитал. Высоко перекинул лыжи на целину и покорно пополз по ней отряхивать заваленную снегом жену. Главное успеть заклеить рот поцелуем пожарче, чтобы так, языком по языку. Все же имелось какое-то особое очарование в чуть мешковатых спортивных костюмах на девушках. Они казались такими по-плюшевому мягкими, домашними и ласковыми. Особенно если лицо розовело от холода, а кончики волос были в легком куржаке… Да скинуть скорее с рук петли палок, обнять, пусть на лыжах…

— В сторону хоть отойдите! Нашли место!

Вот принесла нелегкая, бабуля лет под семьдесят, в пушистом оранжевом самовязаном свитере! Где только она такую фруктовую овчину нашла? Подкралась, старая, метра на два. За ней еще группа, человек пятнадцать.

— Я уж пять минут на вас смотрю, охальники! — Она добродушно засмеялась, не постеснявшись показать пару оставшихся зубов.

— Да всего-то снег…

— Видела я, внучок, как снег стряхивают… Эх, молодость-молодость. Ладно!

Бабуля неожиданно резко выпрыгнула из лыжни и пошла тропить дорогу в обход. Идущие следом пенсионеры вереницей двинулись за ней, некоторые отпускали шутки, впрочем, необидные. Пришлось назло им преодолеть легкое Катино сопротивление и еще раз впиться губами… Когда поцелуй закончился, вокруг шумел только тихий, но совсем не темный лес.

Вечером был такой же сытный и качественный ужин. Бассейн реально удивил, никак не ожидал, что он будет полноценным двадцатипятиметровым, на восемь дорожек. Думал, тут такая же небольшая лужа, как в пятизвездочниках двадцать первого века. А в «Заре» еще и глубина метра в четыре под трехметровой вышкой. Впервые за последний год наплавался и напрыгался до потемнения в глазах. Удалось даже завоевать «переходящий жестяной кубок» в соревнованиях на сто метров вольным стилем. Не зря в детстве родители платили деньги за секцию.

Стало понятно, почему никто не парился из-за убогих многоместных номеров. Заснул я еще до того, как голова коснулась подушки.

На второй день у всех ломило мышцы. Надо почаще выбираться из конторы на природу или хоть теннис настольный поставить в одной из комнат. На лыжню никого не тянуло, так что решили не спеша покататься с горок. Оказывается, тут это принято даже на обычных беговых лыжах. Еще вчера смотрел, как забавляются детки. Они нашли небольшую горушку прямо на краю санатория и — фыр-р-р! — гоняли с нее, яростно отталкиваясь палками, прямо между деревьев. Но это не наш метод. Говорили, неподалеку имеется вполне «взрослая» гора, и даже нечто почти небывалое — подъемник![143]

…Горнолыжная трасса оказалась обычным голым склоном длиной метров в триста — четыреста. Профиль крайне неудобный, пологий в начале, к концу он становился очень крутым. «Выбега» не было вообще, сразу шли перелом и подъем на следующий пригорок. За неимением ратрака, утаптывали снег «вножную». Десятка три энтузиастов, выстроившись вдоль склона, поднимались на него «лесенкой». Не все холмики при этом удавалось разбить и сровнять, но люди старались. Нас тут же загнали в этот унылый процесс: любишь кататься — люби и склон топтать.

После пары разминочных восхождений запустили подъемник. Никаких палок, якорей и, тем более, кресел. Обычный металлический трос, идущий вдоль склона примерно на метровой высоте. Брать полсотни рублей за подъем, как в две тысячи десятом году, тут еще не наловчились, но одноногий механик в замасленном бушлате делал успешную коммерцию. А именно, продавал «по полтинничку» спецприспособление «бугель». Представлял он собой металлический крючок, как на дверях в старых домах, только из подкаленной проволоки «шестерки», длиной сантиметров двадцать, с закрепленной полутораметровой веревкой.

Для использования нужно было найти в лесу подходящий по росту и весу сук и привязать его к свободному концу веревки. Уже на стартовой позиции следовало пропустить систему между ног, так, чтобы «сесть» на ввязанный кусок дерева. Затем надеть крючок на трос снизу и сразу пустить его в перекос, для фиксации. За этим следовал резкий рывок, и… о чудо, свежеиспеченный горнолыжник ехал вверх по склону, амортизируя кочки руками. В конце подъема приходилось подтягиваться, рывком ослаблять перекос, и… крючок просто падал на снег.

На горных лыжах я ездил весьма слабо, всего пару сезонов в детстве, пока не открыл для себя сноуборд. Но как можно спускаться с горы на обычных лыжах, не понимал вообще, поэтому только и делал, что смотрел по сторонам. И было на что. Такого разнообразия техник и стилей не практиковалось даже среди самых отмороженных бордеров начала нулевых.

Во-первых, обнаружилось несколько настоящих горнолыжников с уже знакомыми мне креплениями «Кандагар». При поворотах они забавно выдвигали «внешнюю» ногу чуть ли не на метр вперед и наискосок, как при обычном шаге. При этом казалось, что лыжники почти встают на колено. Что-то похожее я видел только однажды на черной трассе в Ишгле, но там мужик вдобавок использовал вместо палок специальный шест[144].

Им пытались с переменным успехом подражать любители горок на «обычных» беговых лыжах. Зрелище получилось весьма сомнительным, лыжников спасало только то, что катались очень медленно. Вероятно, опасались падений — с неотстегивающимися креплениями это было по-настоящему опасно. То ли дело лихие детки десятого года, в шлемах, наколенниках, с травмобезопасными палками. А уж отмороженные на всю голову бордеры… Редко кто из них не «ловил канта» хотя бы разик за день. Риск привычен и оправдан: «ну подумаешь, попробовал что-то новое, не справился, пролетел кубарем по склону пару десятков метров»[145].

Но все же основная часть обладателей «настоящих» лыж практиковала стиль, отдаленно напоминавший бытовавший в мое время. Новички на повороте вставали в подобие небольшого «полуплуга», кто поопытнее шли на параллельных лыжах с проскальзыванием. В чистом виде карверовских «резанных дуг» увидеть не смог, но у многих получалось что-то весьма похожее. Также не оказалось на горе ни единого сноуборда. Советское Подмосковье не Альпы, понятно, что новинки добираются сюда не сразу. Хотя, насколько помнил историю, массовое производство «досок» уже началось. Как раз в текущем тысяча девятьсот шестьдесят шестом году продажи шли чуть ли не в миллионных количествах[146].

У подножия горы я смог не торопясь рассмотреть один из самых лучших образцов горных лыж, полностью пластиковый «Atomic». Сначала, когда увидел, мелькнула мысль спросить: «Мужик, ты из какого года?» Но реальность оказалась прозаичной — обычная зарубежная продукция тысяча девятьсот шестьдесят пятого[147]. Не знаю, как попало это единственное чудо на нашу заштатную горку, но большая часть инвентаря представляла собой откровенно печальное зрелище. Примерно девять из десяти пар лыж имели деревянную, изрядно потасканную основу. Только и отличий от охотничьих, что по краю пущен металлический кант на шурупчиках «впотай». Пластиковой скользящей поверхностью могли похвастаться единицы. Специальных креплений не имелось, ботинки были вполне «общегражданские».

Однако при всем многообразии конструкций (в том числе самодельных) мне не попалось на глаза ни одного варианта зауженного посередине «карва». Только прямые боковины[148]. Как же местные спортсмены на них вообще поворачивают?! Красиво проскользнуть неимоверно сложно, да и скорость на этом изрядно теряется. Надо бы посмотреть настоящие соревнования профессионалов, или…

Зачем мне вообще этот замшелый пережиток дореволюционных времен? Кто мешает сделать настоящий сноуборд?! Размеры я помнил прекрасно, пропорции тоже. Хуже с жесткостью продольной и поперечной, но ощущения от оставшегося дома Burton[149] до сих пор были свежи в моторике тела. Точно не подберу, но для начала хватит и этого.

Уже в электричке по дороге домой привел в порядок мысли, касающиеся нового направления работы.

Нормальные двойные лыжные ботинки я тут где-то видел. Внешняя кожа с металлическими вставками по твердости вполне могла сравниться с пластиком. Коротковаты только для сноуборда, но это явно не проблема. Внутренние полусапожки из мягкой кожи с войлочными вставками вполне подходили даже для две тысячи десятого года. Только шнуровку переделать на нормальную, но это несложно.

Как устроены крепления, представлял прекрасно. Не одну пару успел разбить. Пластмассы тут скорее всего нормальной нет, но кто мешает отфрезеровать нужную форму из дюраля? Цена для образца значения не имеет. Надо будет только придумать, как затягивать ремни крепления. Но даже тут «все украдено до нас»: застежкой-собачкой на лыжах я только сегодня пользовался десяток раз. Вполне годный вариант.

Осталось хоть как-то заинтересовать руководство — сноуборд слишком крупный и дорогой проект, как личную халтурку его не провести. Печально, что местные «товарищи» совершенно не понимали значения спортивных инноваций. Прямо видел, как говорили: «Фу-у-у, зачем нужна доска? Весь мир катается на лыжах». Людям, мыслящим исключительно категориями «выполнения вала по плану к годовщине революции», невозможно объяснить, какой переворот в мире вызовет сноуборд и сколько десятков миллионов экземпляров этих самых «досок» понадобится в самом ближайшем будущем.

Интересно, есть ли у МЭПа своя горнолыжная команда? Сомневаюсь… Хотя в СССР спорт — дело святое, при каждом заводе гоняют мячик или шайбу. Но как это связать с ЭВМ?! До встраиваемых микропроцессоров еще далеко. Компьютерный подбор цвета? Это из другой жизни. Расчет конструкции… там вроде имелось, над чем голову поломать? Уже теплее… О! Построение математической модели! Никаких наклеек «the first computer-designed ski». Только гордо, по-русски, «рассчитано на БЭСМ-4»![150]

Конечно, если приглядываться, то получится, что тема шита белыми нитками. Но это не страшно, начальник главка, товарищ Фетисов, имел специальные указания «не удивляться и не мешать». Ему только повод нужно было дать стоящий. А также избегать авангардных терминов типа сноуборд, монолыжа, горная доска… Будем всего-то усовершенствовать обычные горные лыжи, чтобы советские спортсмены увезли все медали с очередной олимпиады.

…Первым разочарованием стали пластики. С ними в СССР все было непросто. Применялись в основном военными, авиаторами, ракетчиками и, как ни странно, при строительстве подводных лодок. Но никому из заказчиков не нужна была особая упругость. Плюс ко всему исследования, как водится, были повально засекречены. В сочетании с полной материальной незаинтересованностью это давало убийственный результат.

За месяц мы изготовили не менее десятка прототипов, но ни один даже не приблизился к требуемым прочности и гибкости. Творческие комбинации синтетических нитей, способы их укладки, сердечники из разных пород дерева… Все было без толку: или появлялись трещины, или обнаруживалась каменная твердость. Как вариант возникало и то, и другое одновременно. Но ведь оригинальный «Burton» мог сгибаться едва ли не в «колесо», и это без малейшего вреда для себя.

От расстройства повесил задачу по математическому моделированию на «научный» отдел в лице двух Иванов и выставил на стенд «Требуются» вакансию химика-технолога. Сам целиком погрузился в текучку, благо, ее всегда было с избытком.

Глава 7

Борьба за космос

Новогодний прием в Кремлевском дворце съездов. Зал оказался здоровенным, столы заставили яствами так, что подкашивались ножки. Справа, поперек, стоял стол для ЦК, а перпендикулярно, в три длинных шпалеры — для остальных. Молчаливые мальчики за стульями, все чисто вымытые, с прическами на пробор и салфетками, готовы были налить, подать, вынести… Оживленное харчение сопровождалось редкими возгласами одобрения с главного стола. Для разминки принесли фаршированного судака, миногу и крабов, лососину, севрюгу в соусе, форель в белом вине, ассорти из птицы и дичи, шашлык из оленя, салат из капусты, оливье с крабами и перепелиными яйцами, разнообразные соленья на любой вкус. Красную и черную икру подавали в плошках, охлажденными на льду. На горячее вынесли фаршированного осетра, поросенка, индейку[151].

Одна здравица неторопливо сменяла другую, зал вяло хлопал выступающим. Рутина советской партийно-государственной гулянки. Развлечений немного. Артистов или певцов, как при Никите, на этот раз приглашать не стали. Разве что устроили танцы, больше похожие на соревнования в нарядах между женами и дочерьми номенклатурных работников. Разговаривали о жизни, делах, иногда политике. Обычный круговорот небольших пестрых компаний, на первый взгляд походивший на беспорядочное движение. Но если приглядеться, можно было увидеть звезд первой величины, за которыми тянулся целый шлейф друзей, почитателей или тайных соперников, просителей, просто желающих лишний раз попасть на глаза.

— Добрый вечер. — Шелепин неожиданно приблизился к министру здравоохранения СССР, который с коньячной рюмкой в руке беседовал у лестницы с Пономаревым[152] и еще несколькими сотрудниками из аппарата ЦК. — Борис Васильевич, можно вас отвлечь на минутку?

— Пожалуйста, пожалуйста, Александр Николаевич. — Петровский ответил с улыбкой, но отходить от прежних собеседников не стал, только развернулся лицом к Шелепину.

Полгода не прошло, как Борис Васильевич по протекции Леонида Ильича стал не просто академиком и директором НЦ хирургии при АМН, а министром здравоохранения СССР и «без пяти минут» членом ЦК КПСС. А там всем было известно, что отношения Шелепина и Брежнева обострились донельзя. Говорили, недавно Шелепин даже обратился в Брежневу на вы, со словами «дорогой Леонид Ильич». Поэтому разговоров тет-а-тет Петровский хотел избежать любой ценой, в новогодней толпе наверняка найдутся «доброжелатели», шепнут на ухо, и — прощай, карьера.

— Говорят, вы в начале января забираете на обследование Королева?

— Да, нужно подлечить главного конструктора, совсем вы его замучили! — Последние слова Петровский в шутку адресовал всем окружающим.

— Когда опять отпустите на работу? — засмеялся Шелепин. — Вот хотел с ним поговорить, ребята Шокина предлагают несколько решений по снижению веса его изделий[153].

— Ну… Надо обследовать недельку, но ничего серьезного. — Академик крутанул коньяк в рюмке. — Наверное, числа двадцатого выйдет он на работу.

— О, вернусь из Вьетнама, и поработаем с товарищами. Сейчас все равно толком ничего не получится, да и зачем Королева лишний раз беспокоить. — Шелепин прищурился, что-то про себя прикинул, похоже, уже собрался двигаться дальше по залу. Добавил, чуть повысив голос: — Точно ничего страшного?

— Любая медицинская процедура по-своему серьезна, — опять пошутил чуть хмельной министр здравоохранения, — даже банки профессор ставит не так, как медсестра.

— Ох, все вы, врачи, такие: как лечить, так пустяк, а как денег просить на приборы, все важно и необходимо! — Теперь заулыбалась вся компания, но Шелепин вдруг стал серьезным. — Очень вас прошу, Борис Васильевич, подойдите к вопросу лечения Сергея Павловича со всей возможной, даже чрезвычайной тщательностью. Его работа и талант очень нужны нашей стране. Пожалуйста, исключите все возможности ошибки.

— Обязательно, товарищ Шелепин, — резко перешел на сухой и официальный тон Петровский. — Все будет на высшем уровне, как и всегда.

— Извините, просто у меня какие-то нехорошие предчувствия. — Александр Николаевич немного смутился. — Спасибо вам, желаю в новом году удач и вам, и всем вашим пациентам.

После беседы Шелепин сел за стол и, не торопясь, с чувством, выцедил граммов сто превосходного «Юбилейного» под пару кремовых пирожных. Ничего более тяжелого желудок уже не вмещал, а пить под лимон, по старой традиции коммунистов и аристократов, Александр Николаевич не любил. Однако повод того стоил. Давно, уже несколько месяцев, он искал случай поговорить с академиком Петровским. И вот все прошло в самом лучшем виде, после такого напоминания Борис Васильевич просто обязан был принять все возможные и невозможные меры.

Отмеченные пришельцем из будущего факты гибели Королева, Комарова и Гагарина Шелепин не забыл. Точные даты остались неизвестными, однако информации оказалось достаточно. Во-первых, трагический полет Гагарина произошел в истории Петра в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году, но до этого еще далеко. Во-вторых, стало известно, что Комаров погиб раньше, при посадке. Пока космонавты на земле — им в общем-то ничего не угрожает. Так что, предотвратить катастрофу не слишком сложно. Достаточно узнать, когда запланирован старт, и можно организовать основательную проверку спускаемого модуля космического корабля, а лучше вообще отменить вылет.

В-третьих, Королев должен был умереть на операционном столе. Вроде бы имелась вполне солидная отправная точка, но… После осторожного наведения справок все оказалось не таким очевидным. Попросту говоря, со здоровьем Сергея Павловича дело обстояло плохо. Серьезный непорядок с сердцем, кровотечения в кишечнике — это только вершина айсберга. Летом Королев обращался в больницу — сердце. Но врачи уверяли: ничего особенно опасного, и больной лечился дома. В декабре главный конструктор на три дня лег на обследование в больницу — возникли проблемы с сердцем после того, как «Луна-8» разбилась на спутнике Земли вместо того, чтобы произвести мягкую посадку. Но никаких операций не назначили. В январе нового, тысяча девятьсот шестьдесят шестого года опять запланировали обследования по кишечнику, и снова ничего особенно опасного не нашли — обычные полипы.

Положение осложнялось тем, что Александр Николаевич практически не имел знакомых, вхожих в круг советских космонавтов. Со стороны Четвертого главного управления, называвшегося чаще «Кремлевской больницей» и расположенного на улице Грановского, тоже ничего интересного получить не удалось. Лечили главного конструктора на самом высоком уровне, дело Королева вел лично Борис Васильевич Петровский, министр здравоохранения СССР, замечательный хирург с огромным стажем. Если уж при таком враче Сергею Павловичу суждено умереть — значит, никто другой ничего не сможет сделать.

Но все же червячок сомнений оставался. Не то чтобы Королев был очень нужен космической промышленности, скорее, наоборот, последнее время вокруг его работы множились склоки и недопонимание. Все это было очень далеко от сферы обычных интересов Александра Николаевича. Но… глубоко под спудом ворочалась честолюбивая мысль. Хотелось почувствовать себя демиургом, который может менять судьбы людей, контролировать все, даже саму смерть. А попробовать спасти человека — далеко не самый худший повод для этого.

Сообщение о смерти Королева четырнадцатого января прозвучало как гром среди ясного неба. Диагноз гласил: «…Острая ишемия миокарда после четырехчасовой операции по удалению саркомы (злокачественной опухоли) с экстирпацией прямой и части сигмовидной кишки…» Решение о назначении медицинской комиссии Шелепин продавил через ЦК перед самым вылетом во Вьетнам, едва ли не с трапа самолета. И то лишь потому, что яростно противившийся этому Леонид Ильич улетел в Монголию на три часа раньше[154].

Комиссия, как это водится, так и не смогла установить точных причин смерти. Виноватых оказалось много, и при этом — никого конкретно.

Выявили целый букет недоработок. К примеру, перед операцией не сделали серьезного обследования, и саркома не была обнаружена. Из-за кажущейся простоты случая не собирался врачебный консилиум. Сам Королев пожелал, чтобы оперировал обязательно министр Советского Союза, у которого голова к тому времени уже была забита не слишком медицинскими делами. Да и возраст у академика оказался солидный, пятьдесят восемь лет. Дрогнула рука, или стенка кишечника оказалось слишком тонкой, произошла перфорация. Анестезиологи что-то проглядели, или не оказалось под рукой нужных смесей. Возникли проблемы с введением трубки из-за короткой шеи Сергея Павловича. Автомат искусственного кровообращения заранее не подготовили. Не было близко мощного помощника (Александра Александровича Вишневского вызвали с большим опозданием). В завершение тяжелейшей операции — не выдержало сердце.

Длинная цепь неудачных совпадений, случайностей и ошибок. Каждая в отдельности в общем-то была объяснима, далеко не смертельна и легко поправима. Но в результате страна потеряла своего лучшего главного конструктора.

По коридорам ЦК медленно поползли слухи. Слишком многие слышали просьбу Шелепина на новогоднем приеме. Да еще он после возвращения из Вьетнама имел неосторожность усилить эффект, грустно намекнул: «Были у нас с Сергеем Павловичем планы по совместной работе». Теперь этот разговор, обросший, как обычно, красочными подробностями, выглядел однозначным предупреждением. Которое «кое-кто» благополучно проигнорировал. Нашлись и другие факты. Келдыш говорил, что Королев жаловался, дескать, не уверен, вернется ли из больницы. Коллеги вторили ему, уж больно аккуратно закрыл Сергей Павлович все свои дела, словно готовился к чему-то. Странные недомолвки и предчувствия припоминала супруга…

Министр Борис Васильевич-Петровский подал в отставку, и Брежнев был вынужден ее принять. Но шепотки не унимались. Кто-то вспоминал зарезанного на операционном столе Фрунзе, другие — «дело врачей». Не обошлось без попыток отыскать в происшедшем выгоду для Леонида Ильича, который как раз курировал оборонную и ракетную отрасли.

Постепенно до Шелепина дошло, что в данной ситуации он перехитрил сам себя и попал в двусмысленное положение. Уже нельзя было удовлетвориться исчезнувшим с политического небосклона министром и публичной поркой попавшихся под руку исполнителей. Это мелко для того, кто борется за пост вождя страны. Александра Николаевича просто вынудили нанести ответный удар по предполагаемому «кукловоду» или потерять баллы в негласной цекашной табели о рангах.

Не самая лучшая перспектива — перед ключевым съездом вторгаться в сферу интересов чужой номенклатуры. К такому партаппаратчики относились крайне щепетильно. Но других вариантов не просматривалось.

…Чистый белый лист бумаги на столе, только сверху заголовок «Программа 1985». Любимая авторучка Pelikan Tortoise Striped лежала рядом, заправленная черной «Радугой», позолоченное перышко было аккуратно очищено специальной салфеточкой. Шелепин покосился на край стола, где в художественном беспорядке валялись шесть папок разнородных аналитических записок. Все, что смогли собрать в Комитете партийно-государственного контроля, КГБ, выжимка из рассылок ЦК по космической тематике за последние три года и, конечно, записки попаданца. Даже учитывая, что он был страшно далек от ракет, обрывки научно-популярной для две тысячи десятого года информации стали настоящим откровением для тысяча девятьсот шестьдесят шестого года.

— Нет, ну совсем никакие мысли в голову не идут! — Шелепин встал и дошел до лестницы, ведущей на первый этаж. — Настенька! — громко позвал официантку. — Принеси, пожалуйста, кофе в кабинет.

— Бегу, Александр Николаевич! — немедленно отозвался голос снизу. Прислуга была чутка к его настроению, и в такие моменты всегда бросалась исполнять любой каприз.

«Никто не сделает этого за тебя, — напомнил Шелепин сам себе, — хочешь не хочешь — работай». Все условия созданы, смог даже вырваться на выходные на дачу, спрятаться на пару дней от бытовых забот. Но смотреть на бумаги все равно не хотелось, что угодно, но только не это.

Он подошел к подмерзшему окну, смахнул теплой ладонью легкий белый налет. За тонкой гранью стекла начинался настоящий морозище, под тридцать градусов. Мягкие белые сугробы плавно переходили сначала в заваленные снегом ветки сосен, потом, по веткам, поднимались все выше, а дальше почти незаметно перетекали в низкое, но все равно бескрайнее светло-серое небо. Зато в кабинете — уют, тепло, итальянское кресло с кожаными подушками, тяжелый дубовый стол. Только камина не хватало, зря постеснялся в свое время заложить в проект ремонта этот признак буржуазной роскоши. Телефоны отключил, осталась только «вертушка» для экстренных случаев.

— Пожалуйста! — Девушка в белом кокошнике и фартуке проскочила в приоткрытую дверь, поставила на уголок стола поднос. — Что-то еще нужно?

— Нет, пожалуй, ничего, спасибо.

Из белого с голубым орнаментом кофейника тонкой струйкой сочился аромат робусты, той, которую подарил на прощание Хо Ши Мин. Кроме этого, на тарелке белела перевернутая чайная чашечка на блюдце, благоухали тонкие тосты с маслом, сделанные из московского батона, светились треугольнички чуть солоноватого «Российского» сыра, кусочки рафинада, ожидал своей очереди небольшой белый молочник со сливками. Напиток быстро прояснил мозги, и дело наконец сдвинулось с мертвой точки.

Главное было известно достоверно: лунную гонку страна проиграет летом тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. Причем не по срокам или очкам, а вообще, полностью и безнадежно. Вброс кусочков из «Аватара», известных теперь всему миру как «фильм про синих человечков», в лучшем случае мог задержать программу «Аполлон» на месяцы. Советская нога не ступит на поверхность спутника Земли даже через пять лет после американской. Кто виноват, где ошибка, таким отчетом никто в истории попаданца не озаботился. Хотя люди по лунной теме работали буквально на износ, истратили гору ресурсов, но результат оказался нулевым.

Для имиджа страны гораздо лучше было бы и не пытаться. Даже Никита, известный авантюрист, еще в тысяча девятьсот шестьдесят третьем призывал на публике не гоняться за США. Понимал, что ничем хорошим соперничество не закончится. Жаль, тогда в Президиуме ЦК не прислушались и продавили решение, продиктованное собственными желаниями побед и славы, через семидесятилетнего старика. Впрочем, он и сам был не прочь победить, только обещаниям конструкторов все же не доверял.

Поэтому сейчас отменить «Луну» целиком как проект оказалось смерти подобным. Только что, две недели назад, отпраздновали «новый успех СССР», мягкую посадку «Луны-9». Очередной триумф социалистической промышленности, торжество науки! Небось пойдет как подарок к XXIII съезду, так сказать, в зачет Леониду Ильичу. Да и другие в лучах славы чуть погреются. Отказываться от всего этого из-за невнятных опасений? Или из-за того, что на этот год в США запланировано пять пилотируемых пусков против… Ни одного серьезного старта в СССР на тысяча девятьсот шестьдесят шестой год запланировано не было! Перед небольшим в общем-то успехом потеряли только на процедуре посадки семь аппаратов-«лун»[155]. Так это все не страшно, любой инженер в два счета докажет, что дальше все пойдет лучше и быстрее.

Как ни крути, но серьезных аргументов для отказа не было. До успеха «Луны-9» начались пораженческие разговорчики о чрезвычайной сложности и непосильности поставленной партией задачи. Люди устали, требовалось больше времени на подготовку… Но сейчас ракетчики опять в один голос клялись жизнью, что достигнут спутника Земли в поставленные сроки[156]. Чувствовал Сергей Павлович, что не успевает в гонке, вот и сдал организм.

Оставалось грустно смотреть, как в бездонные ведомства космических прожектеров лавиной проваливаются люди, металлы, исследования. Выступить против — даже Косыгин пальцем у виска покрутит, хоть и находится в курсе того, каким будет итог. Правильно сделает, если уж Никита в шестьдесят четвертом не смог отказаться от такого приза…

Какие еще имелись варианты? Попаданец прекрасно помнил тяжелые ракеты «Протон», они же УР-500, которые широко использовались даже в две тысячи десятом году[157].

Более мощный носитель в России был известен только один, это стотонная керосиновая «Энергия»[158]. Судя по эскизам, ее внешний вид не имел ничего общего как с королевским Н-1, так и с челомеевским УР-700. И кто, спрашивается, разработчик? Может, Янгель со своей Р-56?

— Вот беда… — вслух подумал Шелепин и с чувством шлепнул ладонью по столу. — Впрочем… моя-то задача не техническая, а аппаратная! И решать ее надо ап-па-рат-но! А Луна… Не волк, в лес не убежит!

Что плохо сейчас, если абстрагироваться от ужасающе низкой культуры производства? В первую очередь организационный бардак! Никогда не подумал бы, что в теме, контролируемой лично Первым секретарем ЦК КПСС, творится такое безобразие. После изучения шести папок документов сделалось странно, как наши ракетчики умудрялись держать первенство до сих пор. Не иначе, на одном энтузиазме и силе воли Сергея Павловича. Грызня всех со всеми, подковерные интриги в ЦК, борьба за деньги и ресурсы, субъективизм и очковтирательство — и так на каждом шагу.

Все это требовалось прекратить в самом срочном порядке. У Королева в ОКБ-1 работал мощный орган, Совет главных конструкторов. В нем состояли Бармин, Глушко, Пилюгин, Кузнецов, Келдыш… Но после гагаринского старта люди не выдержали «медных труб», чуть не все стали «бывшими» соратниками и друзьями. Порядок навести оказалось некому. Совет, можно сказать, организация неформальная, все держалось на авторитете Сергея Павловича[159].

Реанимировать СГК, расширив его на все космические КБ? Без Королева? Нет, это бесполезно. Вольница инженеров и ученых, заболтают себя и заморочат других.

— Тьфу! — Шелепин аж сплюнул от досады и продолжил рассуждать уже вслух: — Нет, тут нужно что-то жесткое, даже армейское. Кстати!..

Почему бы не создать Управление космических исследований, безотлагательно поставить командовать им кого-нибудь из военных? Хоть генерала Каманина, про него попаданец мельком читал что-то хорошее, но, увы, совершенно не помнил подробностей[160]. Кажется, получил Каманин звезды маршала по какому-то космическому поводу. Впрочем, неважно. Военная иерархия по-любому ослабит отлаженную номенклатурную цепочку Брежнева, большего на данном этапе не требовалось. Можно еще будет случайно посетовать: «Королев-то погиб так не вовремя, поэтому назначайте начальником кого угодно…»

Сразу, прямо на уровне Президиума, поставить УКИ задачу незамедлительно выбрать один проект по достижению спутника Земли, пахать по нему сколько угодно, но чтобы советский человек до лета тысяча девятьсот шестьдесят девятого на Луну попал. Дальше пусть у начальника управления голова болит, как решить задачу партии. С него и спрос будет, если все с треском провалится, как рассказывал Петр Воронов.

Заодно требовалось и «соломки подстелить». Опровергнуть необоснованные слухи, подтвердить хрущевский отказ от «лунной гонки» шестьдесят третьего года. Объявить на весь мир о начале подготовки к строительству постоянной лунной базы. Году эдак к тысяча девятьсот восемьдесят пятому — достаточно отдаленная перспектива, чтобы в ближайшую пятилетку о ней не думать вообще. Максимально осветить позицию СССР в прессе. Ведь неважно, кто ступит первым на спутник Земли. Советские люди не настолько богаты, чтобы выбрасывать десятки миллиардов ради такого сомнительного достижения, как след человека в пыли. В конце концов, куча приоритетов уже за нами — вымпел, снимки обратной стороны Луны, мягкая посадка. Скажем, что идем туда основательно и надолго, чтобы жить и работать, а не прыгать зайчиками.

Через пару часов черновик записки был готов. Две страницы с кратким перечислением неудач и ошибок. Аккуратное, иносказательное обвинение ЦК в плохом контроле над ситуацией и увлечении промежуточными результатами в ущерб основной цели. Дописав, Шелепин даже довольно хмыкнул под нос: «То же мне, нашлись любители „жучков“ запускать»[161]. Третья страница была озаглавлена как «Проект решения Президиума» и содержала основные предложения по реорганизации.

Что еще есть? Эскиз «Space shuttle» с многоразовым космическим челноком? Прекрасно, вот его и приложим к записке по линии КГБ[162]. Володя без проблем оформит, как надо. Попаданец даже компоновку примерную помнил, ну, пара твердотопливных ускорителей, а далее все на своих двигателях, с питанием от здоровенной бочки с водородом и кислородом. И что-то еще было про керамические плитки жаропрочной облицовки. Пусть наши конструкторы чепухой не занимаются, сразу прикидывают, как переплюнуть NASA и не разорить страну.

Александр Николаевич отодвинул рукопись и с удовольствием откинулся в кресле. Подшлифовать формулировки, обсудить с Косыгиным и Устиновым слабые места, затем можно идти в бой — на заседание Президиума. Шелепин пробежал текст еще раз. Нет, против таких аргументов не пойдут. Не дураки же, понимают, что период легких побед и славы заканчивается, пора назначать крайнего для ответа за неудачи. Так что, кроме Лени в том, чтобы потопить предложение, никто не заинтересован. А он сам едва ли решится, эдак сплетни про гибель Королева обратятся в железобетонную версию. Ведь именно Сергей Павлович идеально подходил на роль начальника УКИ, а какие у нас были договоренности, пусть сплетникам фантазия подсказывает.

В дверь робко постучали.

— Входите…

— Александр Николаевич, может, пообедаете? — Через порог протиснулась Настя. — Семен Семенович приготовил чудесный томатный суп! И таких нежных цыплят пожарил, с чесночком, с перчиком!

— Наверное… — Рот мгновенно наполнился слюной, желудок потребовал еды. — Иду, через пару минут переоденусь и спущусь. Впрочем, — Шелепин оглядел себя: трикотажные штаны, толстый шелковый халат, шлепанцы, — так сойдет. Пойдем!

Поздний обед прошел чуть скучновато, жена и дети остались дома, девочки из обслуги стеснялись подходить после новогоднего разгона, учиненного Верой Борисовной. Даже повар, зная, что Александр Николаевич работает, постарался не показываться на глаза. Впрочем, бутылочка московского пивзавода с золотистой бочкой и размашистой красной надписью «Легкое» поверх черного фона этикетки легко примирила секретаря ЦК с действительностью. Шелепин вспомнил, как еще до войны, на каком-то очередном слете ВЛКСМ, пил в буфете пиво именно с такой наклейкой с комсоргом завода-производителя. Столько лет, но память прекрасно сохранила подробности «ледяной» технологии, благодаря которой при четырнадцати «оборотах» получалось только два процента алкоголя. Уже давно не было в живых этого пухловатого здоровяка, погиб в сорок втором под Ржевом. Но его мягкий, чуть картавый голос все еще звучал в ушах. И напиток ничуть не стал хуже…

«Хватит, — одернул себя Шелепин, — расчувствовался, как баба. Пока есть время, нужно подготовить добивающую часть записки, которой можно будет дать ход позже».

Неважно, успеют или нет американцы вколотить свой флаг в Луну, это мы переживем. Но полноценно освоить спутник Земли сможет только тот, у кого будет много качественных роботов. Людям там нечего делать. Мало кто понимает это сейчас, до большинства сей непреложный факт дойдет лет через двадцать. Слишком слаб человек для радиоактивной пустоты космоса, слишком дорого стоят кислород и пища за орбитой Земли. Поэтому кто будет первым в микроэлектронике, тот и станет реальным победителем в этой космической одиссее. Будут в СССР микропроцессоры, как у попаданца — мы американцев еще на Марсе и спутниках Юпитера поставим… в позу пьющего оленя![163]

Но сейчас в этом секторе был завал, все средства и кадры бросили на железки. Шокин против Афанасьева[164] не играет, последнему достается самое лучшее. В то же время, если не обманывают КГБ и ГРУ, США уже разработали компьютер для управления космическим кораблем. Он получился легким, чуть более тридцати килограммов, и быстрым[165]. У нас даже близко ничего похожего не имелось, а ведь без бортовой ЭВМ высадка на Луну не осуществима точно так же, как без мощного носителя. Куда, спрашивается, смотрит Президиум ЦК? Почему все еще не открыта полноценная программа снабжения для шокинского МЭПа?

По военным ракетам. Через десять лет следовало ожидать спутники-шпионы, передающие фотографии с разрешением менее метра в реальном масштабе времени[166]. Это вам не сотни возвращаемых аппаратов на орбиту запускать, как сейчас. Десяток подобных установок — и на Земле ничего не спрячешь. К тому же точность ракет непрерывно повышается, скоро станет возможно вывести из строя шахту в ходе первого удара даже неядерной боеголовкой. Или новым типом оружия, например, лазерным, действуя с орбиты. Правда, попаданец говорил, что это и для две тысячи десятого года малореально, но не писать же, что СССР может ослабеть настолько, что окажется уязвимым для обычных крылатых ракет, как их «Tomahawk».

Простая децентрализация не спасет. Поэтому надо к тысяча девятьсот восемьдесят пятому году все вновь выпущенные носители ядерных зарядов перевести на автомобильный и железнодорожный транспорт плюс подводные лодки. И желательно постепенно делать их твердотопливными, как в США. Все равно рано или поздно к этому придем. Если легко пройдет образование УКИ, можно объявить это второй задачей. У Игоря Садовского в ОКБ-1 уже есть твердотопливная РТ-2. Слабенькая, конечно, сильно уступает американскому «Минитмену». Но это от недостаточного финансирования. Тем более что Мишин[167] в порох не верит и даже при Королеве зажимал проект где можно и где нельзя.

Но это все уже интересно только как затравка, крючок, на который Устинов будет «подвешивать» будущего руководителя УКИ. Нельзя допустить его сближения с Леонидом Ильичом. А в таком деле нет ничего лучшего, чем грамотная постановка разумной и полезной задачи.

Сражения на заседании Президиума не состоялось. Записка с приложениями от КГБ, Устинова, Сербина, просьбами Гагарина и Комарова, заключением Шокина, экономическим обоснованием Косыгина и прочими документами больше напоминала все сметающий на своем пути бульдозер. Дискуссия не продолжалась и десяти минут. Леонид Ильич не сказал ни слова, только кивнул в ходе голосования.

Двадцать пятого февраля тысяча девятьсот шестьдесят шестого года в «Правде» была опубликована статья «Космос не спорт». Больше всего оказались недовольны в США, они разгонялись в очень узком диапазоне политического маневра ради всего одного достижения. Журналисты веселились, не обошлось без насмешливых статей типа «Soviet Union fizzled»[168] и карикатур. Но в NASA обеспокоились не на шутку. Противник не просто отказался подходить к штанге, наоборот, он неожиданно попросил навесить на снаряд еще пару «блинов», отмахнувшись от меньшего веса как от досадной мелочи.

На этом фоне Семичастный и Шелепин опять не удержались от провокации. Петра Воронова еще раз обстоятельно допросили по вопросу использования Луны в будущем, хотя в его записках однозначно утверждалось, что реальные проекты освоения спутника Земли будут остутствовать как минимум до две тысячи тридцатого — две тысячи пятидесятого годов. Однако в беседе выяснилось, что в фантастических фильмах и компьютерных играх активно муссировались темы использования гелия-3 в термоядерных реакциях и выплавки металлов при помощи солнечных электростанций.

Аккуратно обработанная с участием физиков дезинформация по планам промышленной добычи гелия-3 на Луне была слита комитетчиками своим северо-американским коллегам. Арифметика прожекта строилась просто: ученые СССР якобы выдали прогноз, по которому содержание гелия-3 в реголите составляет около одной десятой грамма на тонну. Это превышало реальные данные раз в десять, но пока с Луны не доставили образцы, говорить о таких вещах можно было только приблизительно![169]

В ходе гелий-дейтериевой реакции синтеза из грамма гелия-3 освобождается энергия, эквивалентная энергии, содержащейся в пятнадцати тысячах тонн нефти (пять эшелонов цистерн). Причем сама реакция, на первый взгляд, имела существенные преимущества перед уже используемой в «токамаках» дейтериево-тритиевой, так как исходные вещества и продукты реакции были нерадиоактивными.

Тут, конечно, имелись свои технические сложности. Но… существующую программу исследований термоядерных реакций начали не то чтобы сворачивать, просто стали снабжать ресурсами по остаточному принципу. Курировавший направление Лев Арцимович ходил сам не свой, но на все вопросы только отмалчивался. Прошел слушок, что в каком-то особо засекреченном НИИ добились выдающихся успехов, на фоне которых все прочие работы оказались тупиковым направлением.

Переполох в ЦРУ и NASA получился знатный. Сохранить секретность там, как всегда, не смогли, и отголоски ученых споров выплеснулись на страницы газет. Разобраться подробно в сути происходящего обывателю было сложно, но уже через пару недель даже «реднеки»[170] поняли, что «Советы в космосе опять обхитрили нашего Light-Bulb Lyndon»[171].

Нельзя сказать, что NASA игнорировало вариант постоянного лунного поселения. Считали, проектировали, еще раз проверяли и искали лазейки в законах природы. По всему выходило, что теоретически создать «колонию» из трех — пяти человек на спутнике Земли возможно, но обойдется это неимоверно дорого, а никакой финансовой отдачи не предвидится. Гелий-3 менял многое. Ученые оставались осторожными в прогнозах, но политики начинали паниковать и требовали новых исследований[172].

Не просто развивались события и на противоположной стороне земного шара. Генерал-лейтенант Каманин, назначенный начальником Управления космических исследований, развил бешеную деятельность, и уже семнадцатого марта выступил с докладом на Президиуме ЦК. Да так, что взгляды присутствующих поневоле обращались на Александра Николаевича.

Никто, даже сам Шелепин, не ожидал, что реальная ситуация настолько плоха. Нет, позволить себе прямой обман или саботаж партийно-государственные руководители не могли. Поставленная задача, безусловно, была выполнима… В теории, при идеальной, стопроцентной реализации планов и отсутствии крупных аварий. Но верить в это после мягкой посадки на Луну с восьмой попытки? Таких оптимистов в ЦК не наблюдалось, напротив, все присутствующие были практиками и прекрасно знали реалии отечественной промышленности.

Каманин не пожалел черной краски, чтобы изгваздать мишинского монстра Н-1, тут не обошлось без личной антипатии. Впрочем, досталось и фторводородному чуду Челомея. Янгеля генерал-лейтенант на гражданский проект отдавать отказался, тем более что никто на этом особо не настаивал. Выбирать оказалось нечего, пилотируемая лунная программа СССР была в лучшем случае связана с запредельным риском для космонавтов. Причем настолько запредельным, что рассматривать всерьез согласие самих космонавтов на самоубийственный полет никто не стал.

При этом большая часть аргументов была понятна даже на уровне средней школы[173]. Челомей, которого вытащили из «предбанника» зала заседаний Президиума, пошел красными пятнами. Смертельно бледный Мишин смотрел в сторону, как нашкодивший студент[174].

В маленьких квадратиках-записках, мелькавших в руках членов Президиума во время докладов Каманина и начальников разнообразных КБ, не стесняясь материли конструкторов и осторожно хвалили Шелепина. Его способность предвидеть внушала уважение, всем было понятно, из какого неудобного положения Александр Николаевич вытащил страну. Брежнев насупленно молчал на председательском месте. Никто не заострял внимания на его личном «вкладе» в случившееся, но Леонид Ильич не сомневался: стоит начать возражать всерьез, и за Шелепиным не заржавеет.

Ближе к ночи было принято секретное постановление Президиума ЦК КПСС:

1. Проекты Н-1, УР-700 свернуть полностью.

2. Товарища Мишина от должности начальника ОКБ-1 освободить, назначить начальником и главным конструктором Куйбышевского филиала ОКБ-1, он же серийный завод № 1[175].

3. Ускорить разработку и запуск автоматической межпланетной станции, способной доставить на Землю образцы лунного грунта.

4. До конца 1966 года разработать и принять программу, имеющую целью строительство на Луне постоянной обитаемой базы к 1985 году.

— Это куда серьезнее, чем у нас в тридцать седьмом, — Косыгин закончил читать очередную сводку событий в Китае, которую с осени прошлого года готовили по его просьбе сотрудники МИДа.

— Что-то еще запросить? — Референт дожидался, когда Алексей Николаевич закончит просматривать короткий, на пол-листа, текст.

— Да, пожалуй. Интересна реакция США на эти события. Индии тоже. Да и вообще всего мира. Пусть подготовят аналитику.

Несмотря на предупреждения попаданца, Косыгин до последнего не верил, что Китай войдет в такой немыслимый штопор. Чжоу Эньлай и Ден Сяопин производили впечатление очень грамотных и сильных политиков. Они занимали первые посты в Политбюро, за ними было подавляющее большинство членов ЦК КПК. И вот их лиц уже нет на плакатах… Живы ли? Кто знает, сведения из Поднебесной приходили очень скудные и противоречивые.

Премьер вытащил из ящика стола специальную «китайскую» папку и аккуратно подшил в нее последние сведения. Прямо как сводки с фронтов, не иначе. В Пекине Мао Цзэдун захватил власть поразительно быстро и, можно даже сказать, легко. Авторитет и харизма Великого Кормчего сделали свое дело. Но не во всех провинциях Китая перемены восприняли с одобрением. Скорее, наоборот, местное партийное руководство всеми силами пыталось не допустить бесчинств сорвавшихся с цепи Председателя хунвейбинов и цзаофаней.

Особенно наглядно это было видно на примере Шанхая. Там только под Новый год началась «атака на прессу». Свои же сотрудники-маоисты вытолкали взашей рабочих, печатавших газету «Вэньхуй бао», из цехов. После чего полностью разгромили редакцию, обвинив ее в проведении «реакционной буржуазной линии секретарей Шанхайского горкома партии Чэнь Писяня и Цао Дицю». Многих избили, а главного редактора юные погромщики попросту затоптали на мостовой.

Другие газеты не отстали от центральной, и уже третьего января приступили к публикации материалов, посвященных культурной революции. Прошедшие захваты провозглашались подвигом, точнее, «революцией и бунтом», а «бунт, — как говорил Мао Цзэдун, — дело правое».

Обрадованные бурным развитием давно подготавливаемых событий, четвертого января в родной город «на усиление» прибыли революционные писатели Чжан Чуньцяо и Яо Вэньюань[176]. Уже на следующий день они организовали миллионный митинг, транслировавшийся по местному телевидению. В его ходе они призвали «полностью разгромить» горком партии и «вести борьбу» с его секретарями. Сотни кадровых работников Шанхайского горкома, Бюро ЦК КПК по Восточному Китаю и различных отделов городского правительства были подвергнуты критике.

Армия поддержала бунтарей-цзаофаней, и пятого января вооруженные солдаты заняли здания банков и других важных учреждений Шанхая. Прошедший захват поддержал Мао Цзэдун. Он назвал его законной акцией и заявил, что «это свержение одного класса другим, это великая революция». «Если поднимутся революционные силы в Шанхае, то будут хорошие перспективы для всей страны. Шанхай не может не оказывать влияния на весь Восточный Китай, на все провинции и города страны»[177].

Воодушевленные таким поворотом дела, шанхайские цзаофани при поддержке армии ринулись на штурм горкома КПК, который защищали рабочие отряды самообороны. К их удивлению, забаррикадировавшиеся сторонники Чэнь Писяня и Цао Дицю оказали упорное сопротивление, осада затянулась и переросла в настоящий позиционный бой[178]. Однако мэрия Шанхая была захвачена без боя, сам мэр убит, его помощников толпа водила по улицам в бумажных колпаках и нещадно избивала. Сотрудников толпа разогнала по домам.

Реальная неспособность революционных сил подавить даже самое слабое сопротивление расстроила Великого Кормчего. Он начал понимать, что армия не согласна быть слепым инструментом в руках министра обороны КНР Линь Бяо и часто выражает лишь видимость согласия с новым курсом коммунистической партии. Военный совет ЦК КПК немедленно издал приказ о реорганизации Всеармейской группы по делам культурной революции и подчинил ее непосредственно ЦК КПК. Руководителем назначили маршала Сюй Сянцянь, советником Цзян Цин (жену Мао Цзэдуна). В качестве заместителей были введены новые, проверенные кадры, а также жена Линь Бяо — Е Цюнь.

Не осталась в стороне и дочь Мао Цзэдуна, Ли На. Тринадцатого января она вывесила в редакции главной армейской газеты дацзыбао «Куда идет „Цзефанцзюнь бао“?» с резкими нападками на газету. Это послужило знаком для массовых репрессий, прокатившихся по армии.

Руководитель Группы по делам культурной революции член Политбюро КПК Чэнь Бода обвинил Национально-освободительную армию Китая в обуржуазивании. Были смещены со своих постов четыре заместителя начальника Генштаба, арестованы два десятка генералов, сотни офицеров отстранены от должностей, многие арестованы или изгнаны в деревни. В остальных армейских структурах происходило нечто подобное — в целом репрессии коснулись трех четвертей командиров НОАК, многих сослали или попросту убили[179].

Тем временем двенадцатого января в Шанхае на помощь сражавшимся сторонникам секретаря горкома Чэнь Писяня пришли части Тао Юна, заместителя командующего ВМС НОАК, командующего флотом Восточного моря, заместителя командующего Нанкинским военным округом.

После небольших столкновений ожесточение и озлобление быстро достигли критического уровня. Скоро между подразделениями некогда единых армии и флота начались кровопролитные бои с применением пулеметов и артиллерии. Яо Вэньюаня убили еще при безуспешном штурме горкома, Чжан Чуньцяо тяжело ранили во время обороны редакции газеты. Через пару недель деморализованные армейские части и цзаофани были выбиты из Шанхая[180].

Сразу после торжественного восстановления власти горкома КПК Шанхая первый секретарь Чэнь Писянь призвал в печати и по телевидению всех коммунистов Китая сплотиться в борьбе с «бандой впавшего в старческий маразм Мао Цзэдуна, совместно с женой узурпировавшего власть и начавшего истреблять верных народу руководителей партии». Тао Юн был назначен главнокомандующим НОАК, его офицеры поспешно формировали «верную народу армию и флот»[181].

В феврале восстания полыхали по всему Китаю. На юго-восточном побережье, в промышленно развитых Фучжоу, Ханчжоу, Гуанчжоу, армия и партийные руководители все же не поддались на призыв Шанхая, и вокруг второго по величине промышленного центра КНР постепенно стягивалось кольцо блокады. Однако местная администрация сумела победить в Урумчи, блокировав при этом стратегические горные дороги. На севере и в Харбине шли локальные, но ожесточенные бои, в которых сторонникам Председателя КПК приходилось очень нелегко. Что творилось во Внутренней Монголии и Тибете, толком не знал никто.

Над бывшей Поднебесной империей раскручивался ураган первой коммунистической войны. Страны-соседи да и весь цивилизованный мир пребывали в растерянности. Индия привела в повышенную боевую готовность военные силы приграничных дистриктов и спорных территорий, в горы Тибета поспешно перебрасывали технику. Республика Китай в лице Чан Кайши безуспешно пыталась наладить сотрудничество с мятежными секретарями. Остальные выжидали.

Глава 8

Страсти по матрасу и автопром

После Нового года жизнь как-то сама собой вошла в привычную колею. Неприятно царапнула только смерть Королева, про которую «Правда» писала шестнадцатого января. Неужели Шелепин ничего не предпринял для его спасения? Никогда не питал иллюзий на тему политики, но чтобы в СССР все было настолько грязно? С другой стороны, достоверных деталей о болезни Сергея Павловича я не помнил, может быть, действительно у него со здоровьем возникли такие проблемы, что лучшие врачи не смогли спасти.

Съездил с Катей на гражданскую панихиду в Колонный зал. Народу тьма, шли змеей с улицы. Почетный караул, цветы, речи… Ничего не скажешь, по части торжественных прощальных обрядов КПСС обошла православие с большим отрывом.

В МЭПе после пары наводящих вопросов выслушал несколько носившихся по коридорам слухов. Говорили, что Королева «зарезали» в больнице, не помогло даже то, что Шелепин лично предупреждал главного медика Советского Союза Петровского отнестись особенно ответственно к предстоящей операции. У меня реально отлегло от сердца — выходит, мой куратор не живодер-политик, для которого нет ничего святого. Хоть что-то сделал для спасения главного конструктора.

С бытом и работой все обстояло более-менее нормально, человек такая скотина — ко всему привыкает. Тем более что условия оказались вполне сравнимы с Россией две тысячи десятого года. Конечно, выбор вещей был несопоставимо беднее, да в еде особых разносолов не имелось, несмотря на спецснабжение. До кухни шелепинской дачи, как до Луны на советской ракете. Но продукты в подавляющей массе выпускались покачественнее, вернее, их еще научно портить не научились. Только фрукты-овощи героически гноили на базах.

Если подумать, то становится понятно: человеку не так важны ценности сами по себе, как их количество по сравнению с соседями. Иначе говоря, социальный статус. В этом плане для меня ничего особо не изменилось, говоря научно, в СССР я остался все тем же «верхним средним классом» (хотя мелочи, конечно, напрягали здорово). А для Кати так вообще получился заметный рывок — она приехала из деревни и пребывала в легкой мещанской эйфории, что сказывалось на моем эго и многих сторонах жизни самым положительным образом.

Правда, при этом сильно изменился масштаб задач. Прогрессорское НИИ и работа на первое лицо страны — совсем не маленькая и рядовая интеграторская «живопырка». Пусть в деньгах, по сопоставимой шкале, но заработок упал раз в десять. Зато перспективы открывались поистине фантастические. В конце концов, я же инженер по образованию и, наверное, по призванию. Нужно созидать, творить, а не собирать бумажки с портретом Ленина.

Так что, поводов для печали оказалось немного, разве что сильно не хватало мощного потока информации из Интернета да отдыха в Пхукете. Ну или Шарм-эль-Шейхе, на худой случай. Хотя сейчас там далеко не пятизвездочный рай. Если ехать на пляж, так уж лучше на танке. Болгария… Говорят, туда в теории можно было попасть, только зачем? То же самое мутноватое и холодноватое море, что в Крыму. И сервис… Небось в палатке комфортнее, чем в нынешних социалистических профилакториях. Слово-то какое придумали, не знаешь, так подумаешь, что там или работают, или, наоборот, с умершими встречаются. Вместо колумбария.

Вот Ницца и всякие Баден-Бадены должны были быть очень ничего. Или Баден-Баден — это еще на полсотни лет назад? Да все равно, не тот сейчас отдых за границей. Для аборигенов сойдет, а по мне, так уж лучше с палаткой — не сервис получить, так хоть экзотики хапнуть.

С одеждой плохо, даже в Москве купить что-то удобное и симпатичное сложно, но это скорее Катины заморочки. Про «сотую секцию» ГУМа она уже пару раз намекала, с закатыванием глаз по рецептам шрековского кота[182]. Можно, конечно, попробовать выжать пропуск на отоварку после очередной промышленной победы. Очень по-коммунистически получится, в духе времени. Однако, на мой взгляд, глупо и мелко, как подачку просить. Тем более что в последнее время, кроме делового костюма, мне ничего носить не приходилось.

Но это мелочи, а реальной проблемой стал матрас — самый обычный полосатый обитатель спальной. И кто только придумал это позорное угребище социалистического быта? Совсем новый, но спать на нем из-за непредсказуемых бугров и ям можно было только с большим риском для нервов. Что до более романтических забав, так явно какой-то неразумный фантаст придумал, что «этим» в СССР занимались под одеялами на кровати. Кровать же дьявольски скрипит, проминается в самых неподходящих местах, да еще ломает ритм своим собственным резонансом. В результате выходит сплошное извращение вместо процесса.

Граждане, уважайте матрасы![183] И не будет в России никаких проблем с демографией. Как пролетариат перешел от деревянной лавки в углу избы, накрытой стеганым одеялом, к полосатым друзьям, так сразу наметилась яма в графике роста населения. Хотя была еще промежуточная стадия — панцирная кровать. Но ее проскочили быстро, по инерции, можно сказать, не заметив на фоне индустриализации, войны и восстановления народного хозяйства.

Надо сказать, до последнего времени меня матрасные проблемы особо не волновали. От лишних социалистических комплексов Катю удалось избавить без особого труда, еще и пострадать от ее фантазий успел. Но на «четвертом месяце» опыт порнофильмов двадцать первого века как-то перестал помогать в личной жизни. Так что пришлось выкроить время и заняться спальным местом вплотную.

Для начала матрас пришлось «раздеть». Под не слишком толстым слоем пестрого ватина сразу начинались обычные металлические пружины. Ожидал, что конструкция будет хоть немного похожа на рекламные проспекты будущего, там, где блок независимых пружин в индивидуальных мешочках, триста сорок штук на квадратный метр, прокладка из гипоаллергенного джута, слой латекса, изолированный объемным ватином, финишное покрытие из струтофайбера… Ничуть не бывало. Хотя пружины поставили по-настоящему независимые, этого не отнимешь. Снизу криво-косо прибили гвоздями к деревянной раме, сверху небрежно связали шпагатом. После развязывания ряда выяснилось, что все изделия из витой стальной проволоки имеют разную высоту и жесткость. Да еще их реально мало.

Пришлось убить рабочий день на поиск второго матраса, раз безвестный идиот-рационализатор сэкономил на удельной плотности упругих элементов в оригинальной конструкции. Еще и премию наверняка получил, скотина. Почему не в выходной? Так в М-граде, хоть это и недалеко от столицы, матрасов не видели со времен НЭПа. Ехать на подмосковной электричке — удовольствие чрезвычайно сомнительное, уж не знаю, как в две тысячи десятом, но в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году мне хватило одного путешествия. А иначе никак не получалось, у Рудольфа Петровича по воскресеньям законный отдых, да и рапорты он пишет, а такси… Дороговато выходило, даже для директорской зарплаты.

Так что пришлось изображать бурную служебную деятельность, и уже четвертый магазин не обманул ожиданий нужным типоразмером мебели. Только вот оказалось, что матрас «непопулярного» цвета, розовый с голубыми цветочками, но для меня это было совершенно безразлично. Осталась мелочь, а именно, перевоз этого чуда из магазина домой. Все культурно, даже имелось специальное окошко «доставка» неподалеку от кассы. Дефолт-сити, не деревня какая!

— Здравствуйте, доставку оформите? — слегка постучал по стеклу, привлекая внимание чем-то недовольной тетки.

— Да! Что везти?

— Матрас, во-о-он тот, — показал рукой себе за спину, розовые бока были видны даже из противоположного угла.

— Оплачивайте!

— Сколько? — полез в карман.

— В кассу, и с квитанцией сюда.

— А, понятно. — Хорошо, очереди посреди рабочего дня отсутствовали, так что можно было малость и побегать.

У продавца получил специальную бумажку с кучкой типографски размеченных полей: что, куда, зачем, какой этаж. Ручки, чтобы заполнить бланк, не дали, хорошо, в кармане имелась своя. С трудом вписал данные, уж больно бумага оказалась неприятной по фактуре. С лицевой стороны коричневая и гладкая, с изнанки «недоделанная», белесая и пористая, как губка. Чуть задержал перо — получи чернильное пятно. Испортил два бланка, но все же справился, оплатил покупку в кассе, получил чек. Опять постучался в доставку.

— Вот, — протянул свою рукопись в узкую щель и растянул лицо в дружелюбную гримасу.

Тетка машинально вытащила здоровенную учетную книгу, начала вписывать в нее мои данные. Где-то посередине ее обиженные губы разъехались в мерзкой улыбке.

— В Подмосковье не доставляем!

— Почему? Тут ближе, чем на другой конец города, все оплачу.

— Не положено! — на лице прямо написано было: «Вот тебе, понаехавшая сволочь».

— Да как не положено?! У вас должны быть расценки транспортных ком… организаций для междугородних перевозок.

— Нет! Мы продаем товары только для жителей Москвы!

М-да. Тут коробкой конфет точно не обойтись. Тем более что насчет межгорода не врет. Уж больно уверенно держится. Что же делать-то?..

— По хранению договаривайтесь с кладовщиком. — Это тетка решила меня добить. — Или вывозите до девятнадцати ноль-ноль.

— Тварь!.. — Губы сами свернулись в трубочку, и, хотя вслух я так ничего и не сказал, тетка вполне меня поняла. Впрочем, похоже, что ей это было приятнее похвалы.

Легко ли поймать частника на грузовике в Москве тысяча девятьсот шестьдесят шестого года? Не смешно, первый же водитель покрутил пальцем у виска и послал меня в некое отдаленное «трансагентство» с прозрачным намеком: «Там договоритесь…». То-то Катя, когда закупала мебель, месяц убила, как с куста… Но моя нервная система таких социалистических закидонов не выдержит.

Отпустил Рудольфа Петровича, чтобы не мешался. Затем мы вдвоем с Анатолием, как два пионера-ленинца, оттащили матрас из магазина во дворы, к местной помойке. Там, по методу товарища Федора Вострикова[184], взрезали карманным ножом веселенькую обивку и выпотрошили покупку посредством пинков тяжелыми зимними ботинками. Штатный пистолет Толик решил не применять.

Особо ценные пружины и ватин завернули в остатки мерзкоцветной тряпки, придав им вид не слишком большого узла, с которым благополучно убыли домой на таксомоторе, сэкономив верную пятерку на транспортных расходах. Вот интересно, что бы делали милиционеры, если бы проверили документы у двух безобразничающих матрасных фетишистов? Впрочем, пронесло, немногочисленные по зимнему времени прохожие-свидетели отнеслись к происходящему с полнейшим равнодушием.

На второй стадии все оказалось проще. Все пружины при помощи захваченной из НИИ половинки кирпича были откалиброваны в четыре класса упругости и затянуты в аккуратные пакеты, пошитые из купленной по случаю плащевки ядовито-желтого цвета. Пришлось освоить шайтан-машинку «Подольск» с ножным качающимся приводом. Черный, расписанный под хохлому агрегат шестьдесят первого года выпуска со странной надписью «made in USSR» шил удивительно пристойно. Я даже перестал расстраиваться, что мне подсунули устаревший неликвид, и жалеть о паре машин дефицитного штукатурного раствора, которые пришлось продать местному магазину в обмен на право внеочередного приобретения нужного в хозяйстве девайса.

В завершение пришлось заняться столярными работами. Добавил в раму матраса деревянных реек, плотно установил пружины рядами, в середину самые жесткие, по краям помягче. Приклеивал все на столярный клей, запаривание мелких коричневых зернышек на водяной бане из кастрюльки и консервной банки стало отдельным квестом. Дальше пошли сшитая в пластину кошма, три слоя ватина и возвращенный на свое законное место розово-полосатый верх.

Скрипеть матрас прекратил. Странные вылезающие бугры исчезли без следа. Надо бы радоваться, но гадостная улыбочка тетки из мебельного все еще стояла перед глазами. Уже в конце девяностых такая и месяца не проработала бы, вылетела бы, как пробка, на улицу после второй-третьей жалобы покупателя. Сколько еще подобных бытовых мелочей придется увидеть? Скорее бы уж Шелепин устроил в СССР перестройку, или как это славное мероприятие по тотальному переходу на частную собственность будет называться в данной истории?

На мой день рождения, седьмого февраля, «поехала» реплика RAVчика. Всего-то полгода прошло с начала работ, а сколько крови и нервов выпил этот автомобиль, но, надеюсь, результат оправдает надежды. Привод пока был от пары мэнээсов, и с комфортом дела обстояли так себе, но все равно, маленькая победа. Если серьезно, то в «несекретном» боксе НИИ «Интел» хранились всего лишь кусок днища, скопированный с «тойоты», примитивная опорная рама, сваренная из профиля, имитирующая несущий кузов (иначе все «сложится»), и подвеска.

Способ запуска автомобиля в серию стал более-менее понятен. По легенде, гениальные инженеры-самоучки в ближайшем будущем создадут из гаражного металлолома новый тип автомобиля. Его покажут специалистам, те сделают «О-о-о!», вопрос поднимут до Президиума ЦК. Партия решит вместо покупки полного производства модели FIAT организовать выпуск своего автомобиля. Завод при этом покупать все равно придется, возможно, не один. Также не обойдется без привлечения зарубежных инженеров. И золота на это уйдет не меньше, чем в моей истории, скорее заметно больше.

Но в результате СССР получит не посредственную малолитражку разработки начала шестидесятых годов, а очень перспективную базовую модель середины восьмидесятых, на основе которой можно будет еще лет двадцать делать всю гамму нужных народному хозяйству автомобилей, от представительских «седанов» до грузовичков. Если, конечно, удастся воспроизвести «один в один» хотя бы семьдесят — восемьдесят процентов свалившегося из будущего артефакта и добиться качества хотя бы не хуже китайской «Chery Tiggo»[185].

Еще до начала разработки плана было очевидно, что реально собрать копию RAVчика из металлолома «силами энтузиастов» нечего и пытаться, потребуется полномасштабное привлечение автомобильных КБ и опытных производств. Однако НИИ «Интел» числился за Министерством электронной промышленности. В то время как автомобилестроение, по идее, должно было идти по Министерству автомобильной промышленности. Столкнувшись ранее с местными традициями, я был уверен, что там не будут ничего разрабатывать для МЭПовского НИИ. Разве что изобразят подобие деятельности, если случится чудо и министры СССР смогут друг с другом договориться.

Изложил на бумаге, отослал предложение об организации еще одного, параллельного НИИ (иного варианта мне в голову не пришло), но Шелепин быстро вправил мозги. Оказалось, мои метания — полная глупость и непонимание реалий Советского Союза. Каждое министерство в полной мере строило замкнутый производственный цикл. Кооперация стремилась к нулю. Никого не удивило бы, если бы полуоси и суппорта стали точить электронщики, а микросхемы для панелей приборов развели и распаяли автомобилестроители. Более того, Минавтопром в настоящее время попросту не существовал, имелся только план по его воссозданию[186]. При этом вокруг клубилось такое нагромождение «скандалов, интриг, расследований», что лучше было держаться подальше.

Позже будет несложно передать доводку и производство по назначению. Не просто так, а в обмен на что-то крайне нужное и полезное для МЭПа. Такой театр абсурда и идиотизма. Бартер времен… Кто там в итоге на трон умостился на Руси после репрессий Ивана Васильевича, который Грозный? Какая разница, все равно бедность на грани нищеты даже у помещиков, и экономика на уровне «я тебе две коровы, ты мне пять гвоздей». И это недоразумение тут называют могильщиком капитализма?! Смешно до слез.

Но здесь и сейчас полезна раздробленность. Есть где заказывать производство сложных узлов без лишних вопросов. Даешь спецам мегадевайс вроде подшипника ступицы, якобы спертый у супостата, со словами: «Родине нужен не хуже. Куда? В среднюю тележку ЭВМ ракеты! Да ты вообще в своем уме, такие вопросы задавать? Секретно! Кстати, подпись поставь о неразглашении — тут, тут и еще вот там, на обороте». Надеюсь, что на уровне опытных образцов они смогут не только повторить форму деталей, но и выдержать технологию изготовления изделий. Заодно и нормальные чертежи сделают, мы в секретном блоке заранее установили целый ряд специальных металлических стеллажей для документации с низкими ящиками-блинами, выезжающими на колесиках.

Полностью проблему это не решит. К примеру, взять простой амортизатор. В моем две тысячи десятом эти штуки делал пяток заводов на весь мир, хорошо и дешево. Есть в СССР отдельный амортизаторный завод? Думаю, нет, и все автогиганты выпускают амортизаторы сами для себя[187]. Медленно, дорого и коряво. Впрочем, моя задача проще — повторить машину как можно ближе к оригиналу руками аборигенов, в количестве трех экземпляров. Дальше пусть у товарища Шелепина затылок чешется.

В распределении узлов по подрядчикам действовало простое правило. Всего, что более чем на шаг опережало сегодняшний технологический уровень, сотрудники НИИ «Интел» не видели. Артефакты шли исключительно через меня и Анатолия. Простые узлы пристраивали по заводам наши толкачи-менеджеры. Их приняли на ставки мэнээсов, аж троих, собрали весь научный балласт М-града — немолодых, семейных, без исследовательской искры божьей. Но при этом после стажировки у Федосея Абрамовича они умели правильно разговаривать с людьми и начальниками, не ломались, как комсомолка на свидании, при необходимости выставить на стол бутылку коньяка или иной ценный ресурс.

Впрочем, про нашу истинную специализацию они ничего не знали, считали, что занимаются исследованиями секретных образцов иностранной техники. Но я ничуть не сомневался в том, что работы у нас хватит и после окончания исследований «тойоты» — уж больно много вопросов в СССР решалось исключительно через личные отношения.

Надо сказать, что с единичными изделиями в СССР, как ни странно, все обстояло не так и плохо. Даже наоборот, очень хорошо. Имелись в МЭПе уникальные производства, станочники с золотыми руками тоже водились. Мало, но, если нужно, в лепешку разобьются, все сделают. Так что, чуть ли не со всеми частями автомобиля дело сдвинулось с места. Но особенно порадовали колеса.

К моему немалому удивлению, шины RAVчика 215/70R16 практически совпали по размерам с Willys’овскими[188] Firestone 6.00–16, которых на складах СССР осталось достаточное количество еще со времен войны[189]. Конечно, ретро оказалось заметно грубее и немного уже, но для пилотного образца это было совершенно не принципиально.

Диски на моей машине, естественно, стояли литые, не древняя штамповка. Осваивать такую технологию очень дорого. Одни только формы выходили золотыми, даже по сравнению с вытачиванием трех комплектов вручную, из болванки. Но кого в СССР тысяча девятьсот шестьдесят шестого года волновали подобные мелочи? Все привыкли к куда более крутым зигзагам запросов ракетчиков, военных и прочих потрясателей Вселенной. Наши прихоти на этом фоне — смешная мелочь. Скажешь: повторить как можно ближе к оригиналу — и на московском заводе «Точизмеритель»[190] (имеющем, как ни странно, неплохую базу для точного литья) все развернут по максимальному варианту.

Вот только технологическую оснастку главный инженер нам не отдал. Как ни уговаривали — уперся намертво. Что-то мне подсказывало, не просто так. Мнится, к лету в Москве немало черных «Волг» станут гонять на блестящем «литье», такой нужный начальникам товар ушлые заводчане используют в своих целях. Закладные в литьевых формах для отверстий болтов они наверняка сделали съемными, так что, не слишком напрягаясь, приспособят наши диски для советского автопрома[191].

На этой мажорной ноте к февралю мы добрались до кузова и тут прослезились. Во-первых, машину пришлось резать без возможности восстановления. Жалко было чуть ли не до слез, но как иначе? Аккуратно, step by step, с фотографированием и документированием всех стадий процесса, мы с Анатолием высвобождали элементы кузова. Точечную сварку высверливали, обычную срезали, стараясь не повреждать детали.

Привычных мне углошлифовальных машинок, в просторечии «болгарок», в СССР почему-то не оказалось[192]. Пришлось делать свою версию, благо, база позволяла. Получилось не слишком симпатично, но дешево и практично. Кроме того, освоили пневматическую дрель и долото. Это не считая молотка, зубила и такой-то матери.

Во-вторых, оказалось, что заказывать кузовные детали в МЭПе нельзя, они слишком приметны. Поначалу прикидывал, как можно делать крышу в одном месте, крылья в другом, дверки в третьем. Но после консультаций с Александром Николаевичем решил, что риск непомерно велик. Слишком необычные элементы, выплывет такой секрет на первой же партийной или министерской пьянке. Кто-нибудь умный что-нибудь сопоставит… Оно нам надо?

Так что задача оказалась куда сложнее, чем думали первоначально. Нанять слесарей и выколотить детали вручную по шаблону? Очевидно, что внешнюю навеску так и придется делать. С таксопарком договоримся, им всегда что-то нужно, запчасти там, кирпич или масло. Помещение на время работы закроем под пломбы. Мастеров заинтересуем, не в первый раз. Будут думать, что какой-то генерал из КГБ угробил по пьяни тачку посла мумба-юмбы, а теперь секретно ремонтирует.

Но объемный силовой каркас придется делать в заводских условиях, иначе получится кисель вместо автомобиля. Тут нужен как минимум мощный пресс с целым возом штампов и приспособлений. Пришлось капитально засесть за эскизы и несколько адаптировать японскую технику под производственные возможности. Потом я выделил из остатков кузова мало похожую на автомобиль раму и отдельно — штампованные элементы для крепления сваркой. В результате производство получится жутко трудоемким, плюс к тому, выпущенный продукт будет как минимум на полсотни килограммов тяжелее оригинала, но этого уже не обойти. Сделать нормальную раму с расчетом прочности и сминаемых зон в этом времени без образца все равно не смогут.

То ли еще будет, когда доберемся до электрооборудования. Хотя у старого RAVчика все сделано обычными проводами, как в «жигулях», так что справимся. Хуже было бы, если бы я ездил на каком-нибудь современном «немце» — там пришлось бы контроллер CAN-шины выковыривать из каждого подфарника[193], да еще, чего доброго, — работающий через оптоволокно. Всерьез опасаюсь только за инжектор, с его управлением еще предстоит разбираться. Но и это не самое страшное, где-то читал, что ранний вариант моего двигателя 3S работал с карбюратором[194].

Собственно, первые три копии двигателя в карбюраторном варианте уже делали. Его отдали спецам после нашей аккуратной переборки, осмотра и удаления всех маркировок. Прошел отдельным проектом как часть «генератора электрического, для аварийного питания ЭВМ». Предложил дурацкую формулировку из две тысячи десятого года, но она прижилась тут без проблем. Уж не знаю, просто всем было наплевать или страна реально нуждалась в мощных компактных бензиновых генераторах.

Как уже упомянул, модель «тойоты» со мной провалилась весьма старая, но одна из самых надежных в мире. По двести тысяч километров такие аппараты у людей ходили. Ничего сверхоригинального и еще не изобретенного. Схема DOHC[195], клапаны регулируются совсем как на ВАЗ-2109 — шайбами. Конечно, не двойная гайка «жигулей»-классики, но далеко не нанотехнология. Блок — чугунное литье, примерно такой стоял в знаменитой «копейке», поршни, насколько понимаю в металлах, алюминий. Узкое место — ремень ГРМ, но если с этим промышленность СССР не справится, перейдем на цепь.

Так что, надеюсь уже осенью шестьдесят шестого прокатить Шелепина на реплике RAVчика. Хотя нужно ли это ему после лимузина-ЗИЛа? Последнее время Александр Николаевич был задерганный, даже по почте это чувствовалось. Часто не отвечал совсем, а то и просто перечеркивал все, не объясняя причин. Похоже, где-то в Президиуме близилась развязка партийной игры. Оставалось только скрестить пальцы на удачу, едва ли при другом руководителе СССР мне станет лучше.

Кстати, о переписке. Еще с прошлого года товарищ Шелепин взял моду присылать мне на отзыв многие технические проекты, которые в СССР собирались развивать. Не знаю, какое значение он придавал моим текстам, но старался по мере сил показать итоги внедрения с точки зрения две тысячи десятого года.

Вот, к примеру, имелись в ЦК большие сомнения в надежности возводимого в Волгограде аж с пятьдесят девятого года монумента «Родина-мать». К запросу приложили десяток бумажек разных академиков от строительства. Тут все просто — написал заключение: «До две тысячи десятого года никаких особых проблем со скульптурным комплексом не отмечалось. Вполне вероятно, что проводились ремонтные работы, но мне о них ничего не известно»[196].

Мелочь? Это как посмотреть! Для руководителя иметь твердую уверенность в успехе или провале такого масштабного проекта очень важно. Если у монумента вдруг чего-нибудь отвалится, «полетит» не один десяток голов. Мне явно попала в руки далеко не вся макулатура, накопившаяся вокруг этого памятника, но даже из нее стало ясно — страсти вокруг кипели далеко не шуточные. И на уровене Президиума ЦК КПСС вопрос решался совсем не зря.

Или взять проект сверхзвукового Ту-144. С ним все обстояло куда сложнее, так просто и не напишешь. Сделали эту модель одновременно с англо-французским «Конкордом», один самолет разбился у нас, один у них, а остальные стали на прикол из-за дороговизны эксплуатации[197].Изучил предысторию, планы туполевского КБ, напряг память. Получилось целое исследование.

Во главу угла легла связь. Конечно, в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году уже не казалось фантастикой то, что можно передать через океан или сибирскую тайгу письмо или фотографию. Факсов в каждой конторе еще не имелось, и количество междугородних линий было невелико, но чем дальше, тем с этим оказывалось проще и легче[198]. В конце концов, мой сотовый телефон Шелепин видел своими глазами и возможности его представлял.

Однако конструкторы и экономисты ориентировались на прошлое. В шестидесятых еще не осознали феномена двухтысячных, когда внедрение новых приборов часто станут сдерживать не из-за возможностей техники, а из-за привычек людей. Человек, а не машина тормозит прогресс. Для чего нужен сверхзвуковой пассажирский самолет? Человек сможет провести в дороге не восемь — десять часов, а только четыре-пять. Еще престиж страны лежит на весах, но можно добавить, что, вон, США своего аналога Ту-144 и «Конкорду» не создали, и никто об этом не пожалел[199].

Для кого столь значимо время? Вернее, кто так сильно ценит свои несколько часов, что готов за них переплачивать? Туристы? Ничуть не бывало — им бы подешевле, а раз в год можно и поспать в самолете. Управляющие бизнесом, ну или партаппаратчики СССР? Но зачем быстро перемещаться самим, когда голос и документы долетают до любой точки мира вообще практически мгновенно?[200] За рубежом документооборот быстро адаптировали под новые реальности, в СССР, как оказалось, торопиться было попросту некому и незачем. Пересылать материальные предметы? И тут к услугам заказчиков всякие DHL и EMS, что чуть медленнее, но несравнимо проще и дешевле[201].

Кроме того, проблем сверхзвуковому самолету добавит резко поднявшаяся стоимость горючего. Вроде бы дойдет до того, что регулярные рейсы станут убыточными. Так что уже через десяток лет не пойми какой эксплуатации проекты будут тихо прикрыты. Убытки спишут[202].

Таким образом, если говорить только об экономике, производство Ту-144 нужно как можно скорее сворачивать. Несмотря на то что проектные работы в основном завершены и начато строительство опытных образцов. Будущего у этой серии в ближайшие полсотни лет не будет. Зато у меня в личном архиве в достатке фотографий AirBus 320, которые почему-то любили Уральские авиалинии. Телефон, он же фотоаппарат, постоянно был с собой — то спящую подругу сфотографируешь, то что-нибудь забавное для Twitter попадется, то поймаешь объективом взлет самолета, когда в накопителе аэропорта нечего делать. Особенно местным должна была понравиться фотка, на которой я в шутку пытался залезть в двигатель, прямо к лопаткам медленно вращающейся турбины. Надо будет только все обработать в PhotoShop’е, отрезать лишние пейзажи и физиономии. Вот пусть сделают сначала подобный аппарат, а потом думают о сверхзвуке[203].

Нужна ли столь дорогая игрушка военным? Конечно, я не профессионал, но… СССР реально небогатая страна, зачем баловать генералов? Во время обострения две тысячи восьмого сверзвуковые стратегические бомбардировщики «Белый лебедь» летали на Кубу и в Венесуэлу. Связаны они как-то с Ту-144 или нет, судить не берусь[204]. Но вот штатовская пресса точно от смеха заходилась, описывая Российское бряцание этим чудо-оружием. Хотя так лучше не писать, опять Шелепин устроит разнос за идолопоклонничество перед западом.

Как бы узнать, в какие деньги обходится разработка и изготовление таких самолетов? Вроде бы стоимость A380 в продаже миллионов триста, но в этой цене заложена стоимость серии из нескольких сотен машин. Если прикидывать, сколько денег пойдет на разработку и выпуск хотя бы двадцати штук, окажется, что дешевле десятка миллиардов долларов в ценах две тысячи десятого года никак не получится. Это же сколько можно приобрести заводов?! Кошмар, вот уверен, хватило бы на пару АвтоВАЗов[205]. Еще лучше по взрослому вложиться в космическую навигацию, тогда ракеты смогут точно поражать цель на большом расстоянии, и совсем не будет нужен сверхзвуковой бомбардировщик. Вот так и запишем…

С разработкой компьютерного направления образовался завал. У меня совершенно не хватало времени, пара молодых балбесов-мэнээсов из будущей команды перспективных исследований пока отращивали шерсть на ушах. Иначе говоря, изобретали на бумажке Internet со всем его www, mail, icq, skype. Повезло Иванам, образовалась куча шансов войти в историю Сети на правах первооткрывателей. Кстати, Иванам во множественном числе! Из-за одинаковых имен они кидали монетку, выясняли, кто станет Первым, а кто Вторым. Сейчас ребята испуганно смотрели мне в рот, ловили свои падающие челюсти и прислушивались к оттенкам настроения, когда я черкал их схемы с высоты знаний две тысячи десятого года.

Мне от этого было горько. Они изобретали, с треском и грохотом прорывались вперед. По сравнению с этим компиляция школьных знаний будущего смотрелась… некрасиво, что ли. Я выглядел как преподаватель, который принимает экзамен у студентов, заглядывая в шпаргалку. Очень надеюсь, что через годик парни перестанут быть ширмой и начнут работать своими головами и руками. Для этого с марта у них начнется производственная практика, так как в ВЦ на соседней ТЭЦ наконец-то смонтировали БЭСМ-4.

В гости к ним ходили всей толпой, на тележке закатили подарок — жесткий диск, который еще осенью «Интелу» отвалил от своих щедрот МЭП. Провели по бумагам как аренду, в обмен на компьютерное время наших спецов. Для закрепления эффекта подарил пару распечаток все того же «Понедельника» и обещал еще что-нибудь подобное. Универсальная валюта для эвээмного люда куда лучше водки.

С начальником ЭВМ (никогда не думал, что бывает такая должность), тридцатилетним молодым специалистом Василием Петровичем, мы давно перешли на «ты». Теперь он с гордостью хвастался перед нами своей «прелестью». Немалая толпа из полутора десятков его подчиненных, по большей части девушек-операторов и прочих непонятных мне работников, изображала массовку, внимала, так сказать, моменту[206].

Техника внушала уважение. Зал с пятиметровым потолком площадью квадратов на сто. На высоких окнах непривычные попугаистые шторочки в крупный цветочек. Между стекол рам поставлены массивные решетки. В центре, как трон великана, возвышался главный пульт компьютера. Star Trek отдыхает — БЭСМ-4 намного круче. Широченный стол, на который сверху поставили подиум из наклонных панелей с длинными рядами тумблеров и лампочек. Приятный кремовый цвет резко контрастировал с неприятными зеленоватыми стенами. За всем этим великолепием с суровым видом надзирал целый инженер, в помощь ему заботливо выложили под оргстекло вдоль передней кромки пульта чуть ли не десять листов инструкции. Надо всем этим витали звуки — фонящий шум вентиляторов и непрерывные слабые щелчки контактов многочисленных реле.

Справа стоял нелепый приставной столик, на нем отбивал дробь уже знакомый Consul. За пультом, метрах в трех, высились два здоровенных металлических шифоньера. Как понял, это и была сама ЭВМ. Слева виднелась стойка с толстыми магнитофонными бобинами, сзади примостились массивный железный ящик строкового печатающего устройства и что-то для ввода перфокарт. Вдоль окон в ряд примостилось еще что-то тяжело гудящее, отдаленно напоминающее столовские мясорубки, наверное, это были магнитные барабаны.

Привычного «плиточного» фальшпола не имелось, зато по периметру, как раз под установленной техникой, виднелись крышки «подпольного» кабель-канала. Судя по толстым пучкам, выходящим наверх, на меди тут не экономили. Один из щитов настила подняли, внутри… все оказалось выстлано медной фольгой, к которой через каждые полметра были припаяны оплетки многочисленных коаксиальных кабелей без внешней изоляции как тонких, так и толщиной в средний палец. На заземление коммуникаций в СССР ресурсов не жалели, делали так, чтобы работе не помешал даже близкий ядерный взрыв.

От созерцания отвлек Василий:

— Петр, знаешь, эта машина делает двадцать тысяч операций в секунду! — от такой откровенной рекламной штамповки у меня чуть перекосилось лицо, но Василий этого не заметил и продолжил воодушевленно: — Нет, представь только!

— Неплохо, — я мучительно пытался приветливо улыбнуться, — но для серьезных задач этого мало.

— Почему?! — Начальник ЭВМ от удивления замер с открытым ртом. — Мы пробовали, самые сложные тестовые задачи проходят меньше, чем за минуту.

— Да шучу, шучу, — спохватился я. — Какая тут память?

— На ферритовых кольцах. — Василий с готовностью открыл створку шифоньера. — Вот, два куба. По четыре тысячи слов в каждом.

— Что такое слово? — Вот никак не мог понять, какой вредитель так измеряет количество информации. — Это сколько в цифрах?

— В машинном слове БЭСМ-4 целых сорок пять разрядов! Больше, чем у многих других.

Попытался переварить информацию, почему не сорок восемь? Какое-то странное число, сорок пять — это чуть меньше шести байт. Значит, память что-то около двадцати килобайт. При этом веса в ней… такой модуль впору переносить вдвоем. Получается, что самая главная проблема нынешних ЭВМ не процессор, а оперативная память? Надо осмыслить это не торопясь, но уже ясно: следующее, что нужно закидывать в производство — микросхемы ОЗУ.

— Так… Значит, в слове почти шесть байт? Но почему не ровно?

— Что такое байт? — Василий удивленно посмотрел на меня.

— Это восемь бит, — увидел, что понимания в глазах все равно не возникло, продолжил: — от binary digit, двоичный разряд[207].

— А-а-а… Почему в байте именно восемь бит, а не десять?

— Потому… — Черт, это же просто традиция, которая пошла от IBM! — В США недавно так решили назвать самую близкую к десяти степень двойки.

Такое объяснение прошло «на ура», программисты про магию «двойки» слышали и Штаты уважали. Так что больше неприятных вопросов не задавали, наоборот, экскурсия продолжилась.

Периферия у БЭСМ основательная, не в каждый грузовик столько металлолома влезет. Четыре лентопротяга, каждый на два миллиона слов или двенадцать мегабайт, столько же магнитных барабанов по девяносто шесть килобайт, огромный ящик ввода перфокарт и стодвадцативосьмиколоночная «печаталка», оно же — барабанное АЦПУ. Особняком, за небольшой перегородкой, стояли две деревянные уродливые тумбы, промаркированные как ТТ-63. Спереди из них торчали уже привычные клавиатуры пишущих машинок, за стеклом на скошенной части лезла рулонная бумага распечатки.

— Что это, Василий? — Я не удержался от вопроса.

— Так телетайп, с него хотим вводить данные прямо из цехов, ТЭЦ-то большая. Специально из-за этого добавили их в заказ[208].

— Неужели… — до меня начало доходить, — по двухпроводной линии?

— Увы, трехпроводка. Нам пришлось две «хлорки» тянуть. Но до трехсот метров работает! Хотя знакомые говорили, если заменить внутри несколько резисторов, вполне потянет на километр.

Тут на меня наконец-то снизошло озарение: вот, оказывается, оно какое, недостающее звено эволюции компьютерных сетей! Полгода гадал, с чего начинать строить Интернет, и тут подарок в виде телетайпа, который можно использовать вместо удаленного рабочего места с монитором и клавиатурой. Заряжаешь рулон бумаги и начинаешь посылать в ЭВМ буквы и цифры. А она, что характерно, иногда на эти манипуляции отвечает. Вернее, должна — до момента демонстрации система не дожила, зависла. Наладчики, впрочем, крутились тут же, что-то паяли, смотрели, перетыкали. Кошмар и тихий ужас.

— И какова скорость обмена данными?

Василий смущенно начал ворошить документацию, удобно сваленную на крышку телетайпа. Но цифру нашел быстро.

— Пятьдесят бод, вроде так. Тут еще что-то про выход на тысячу двести бод пишут, но, наверное, это для модема…

— Что?! — Я едва сдержал крик: тут и модемы уже есть? — Что такое модем?

— Ну… Это если надо терминал далеко поставить и работать через телефонную линию. Даже в другом городе.

— Понятно…

Ни черта мне не понятно! Точно помню, ARPANET начался в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году с линий на две тысячи четыреста бод, а тут уже в СССР тысяча девятьсот шестьдесят пятого года есть тысяча двести! И чего они там, в США, три года сопли жевали? Да и местные спецы хороши — зачем извращения с терминалом на пятьдесят бод, быстрее цифры и буквы по телефону диктовать. Впрочем, о чем это я… Мониторов еще нет, все упирается в скорости Consul’а и пальчиков машинистки. Так… правильно: пятьдесят бит в секунду, делим на восемь, получается менее семи знаков в секунду. Быстрее просто не надо[209].

Но черт с ним, с терминалом — модемы уже есть!!! Завтра же, прямо с утра, затребую в главке пару экземпляров этих самых устройств. И горе им, если заявку попытаются похоронить — сразу напущу на них моего боевого слона, в смысле товарища Шелепина.

А пока надо бы переходить от техники к более приземленным материям. Народ на меня уже неодобрительно косился, и правильно: только плохой директор может встать между сотрудниками и накрытым столом. Не люблю скучные пьянки, но… Уж больно коллектив тут подобрался отличный, особенно если обращать внимание на внешний вид. Две трети — девушки. Так что отметили, пригласили наладчиков, дотащили закуски и еще раз отметили. Потом танцевали… Пока Катя не оттащила меня подальше от девушек.

Пришлось разговаривать с инженерами. Тем более что на языке у меня давно вертелся вопрос: где взять пишущую машинку с подключением к ЭВМ, типа «Консула», но чтобы была полная русско-английская раскладка, со строчными буквами. Уж слишком нечитабельно выглядели распечатки одними заглавными. Ответ меня ошеломил едва ли не больше, чем модем:

— Так ставьте две машинки, если порядок с фондами.

— Не понял — зачем?! Они все равно только с большими буквами!

— Что за беда? Литеры перепаять не сложно…

— А-а-а! — Я со щелчком задвинул на место челюсть.

Нет, ну как у меня зашорено мышление! Привык к принтерам, где все решается исключительно на уровне софта или модели. Мучился полгода, искал варианты… Оказывается, все придумано до нас, предки-то поумнее некоторых попаданцев оказались. Доказали в два счета, что в ЭВМ-строении шестидесятых не только о клавишах и программах надо думать. Паяльник и припой забывать тоже не следует.

Глава 9

Борьба за качество, часы и музыка

В конце февраля случилось чудо — чип часов из RAVчика наконец-то «пошел» в опытном производстве. Но далось это совсем не легко.

Для начала, после моего очередного новогоднего вопля «о чистоте», Шелепин вызвал к себе Шокина и вставил ему необыкновенно мощный фитиль, или как там это называется на партийном языке. Результат не замедлил сказаться — работы начались с тридцатого декабря.

Гордые, как ежики, электронщики не поленились позвать для консультации сборщиков гироскопов[210]. До этого именно точное механическое производство считалось самым чистым в СССР, с показателем что-то около пяти частиц пыли в кубометре воздуха. Уж не знаю, какие именно частицы они при этом имели в виду, но, по моим ощущениям, требования нужно было усилить как минимум раз в десять[211]. В «Пульсаре» срочно, в авральном круглосуточном режиме, провели реконструкцию нескольких производственных залов. Ободрали все до кирпичей, затем облицевали по любимой строителями формуле 2П4С (пол, потолок и четыре стены) плитками полированного мрамора чуть ли не метрового размера. Так они стремились минимизировать количество швов. Стыки вообще подгоняли вручную, а потом выкладывали с промазкой краев жидким стеклом[212]. Все углы дополнительно заклеили полукруглыми «плинтусами» все из того же мрамора[213].

Говорят, после окончания работ Александр Иванович лично приехал на объект и провел госприемку перочинным ножом и белоснежным платком, как когда-то делали капитаны на флоте. После этого подрядчик переложил чуть ли не половину плит под далеко не шуточной угрозой расставания с партбилетом.

Окна заложили полностью, взамен установили герметичные светильники все с той же силикатной промазкой вместо резиновых прокладок. На пол постелили фальшпол из сваренных в мелкую решеточку полос нержавейки полуторасантиметровой ширины. Подачу очищенного воздуха с заданными влажностью и температурой организовали в чистую зону через широкие потолочные раструбы. Откачка велась со стороны пола, так что получался более-менее равномерный поток, идущий сверху вниз.

Отдельно готовили технологические жидкости. Даже вода требовалась не просто дистиллированная, а вообще деионизированная, с чистотой «пять девяток», или 99,999 %. Химикам, которые занимались всем этим хозяйством, пришлось выделить кучу квартир и отдельное общежитие[214].

В итоге площадь, ушедшая под сервисное оборудование, оказалась раз в десять больше, чем площадь оставшихся свободными помещений. Одними только фильтрами тонкой очистки забили половину этажа.

Выставили целые ряды коробок из нержавейки, заполненных тонкими гофрированными листами какого-то полупрозрачного желтоватого пластика с прокладкой из белого волокнистого материала. Обслуживала это хозяйство целая банда техников, минимум десять человек следили за своими приборами и вертели «крутилочки» самых разных калибров.

Автоматика имелась, но самая примитивная, на простой логике — реле, клапанах и прочих «сухих контактах». Жалко, что пришлось оставить на будущее идею централизованного управления процессом при помощи компьютера — получилось бы дешевле и точнее. Существующие ЭВМ вполне могли справиться с регулированием по своим параметрам, но… полностью отсутствовали нужная периферия, а также опыт ее изготовления и использования.

Подумали о специальной одежде. Тут сильно помог мой опыт, вернее, манекены на стенде Intel с выставки две тысячи десятого года. Специальной «малопылящей» ткани, как оказалось, в СССР не существовало[215]. Обходились стандартными белыми халатами в сочетании с обычными одеждой и обувью. После серии экспериментов остановились на капроне. Естественно, не том, который шел на женские чулки, а на вполне классической ткани, чем-то напоминающей тонкую плащевку. Но и тут не обошлось без доработки, срочно заказали на фабрику материал с вплетением тоненькой медной проволочки через каждые полсантиметра, причем все с выводом на бахилы, постоянно соприкасавшиеся с качественно заземленным фальшполом.

Сшитые по нашему заказу костюмы с плотными капюшонами смотрелись фантастически. В сочетании с высокими бахилами на завязках, пристегнутыми к манжетам перчатками, респиратором и стеклом полумаски, они здорово напоминали скафандры. Но это не все, под костюмы в обязательном порядке требовалось надевать специальное толстое белье из материала, напоминающего вискозу, но при этом не скатывающегося. Да еще все это менять при каждом входе в гермозону.

Такие меры потащили за собой длинный хвост сервисных зон, отделов и служб. К примеру, пришлось построить нехилую мини-прачечную со своей «чистой зоной» для выгрузки одежды. Для переноски последней — разработать и изготовить специальные герметичные коробки. Но и это еще не все: для стирки понадобились специально подготовленная вода и особые чистящие смеси! Значит, потребовалось ставить мощные центробежные фильтры высокой производительности и систему ультрафиолетового обеззараживания.

На это накладывались подробные регламенты, обучение персонала и контроль за соблюдением правил. Больше всего происходящее напоминало устройство ракеты, в которой полезная нагрузка составляла единицы процентов от общей массы. Вот только отработанные ступени тут нельзя было отбрасывать.

Отдельно шел перечень запретов для сотрудников рабочих зон, включавший в себя даже резкие движения. А также регламентировались строжайшие наказания за нарушение всего вышеперечисленного. Очень жалел, что нет возможности развернуть нормальную систему видеонаблюдения. После того, как я буквально поймал за руку девушку с носовым платком, выставили на входе натуральные таможенный досмотр и фейс-контроль. К примеру, следы туши на ресницах влекли за собой немедленный запрет на работу и депремирование. Заодно пришлось поставить умывальники и прикрутить к стенам индивидуальные сейфовые ячейки под ювелирку, часы, документы и деньги.

Через месяц у меня появилось стойкое ощущение того, что многие работники (и особенно работницы) занимались саботажем, умышленно снимали маски, скрывали состояние собственного здоровья. Последнее оказалось далеко не маленькой проблемой. Круглосуточная трехсменная работа позволила быстро накапливать статистику. Выяснилось, что банальный насморк очень плачевно сказывается на выходе исправных микросхем. Более того, даже женские циклы прямо и недвусмысленно влияли на качество пластин, хотя эту тему мы все же предпочли не поднимать[216].

Излишне говорить, что эти методы не прибавили мне популярности на производстве. Сотрудники увольнялись десятками и сотнями. Это при удвоенных зарплатах и приоритетном продуктовом снабжении. Голоса за спиной стали настолько громкими, что начал подумывать об охране, особенно после тотального запрета усов и бород. Спас положение Маслов, директор НИИ. Он вовремя догадался провести для сотрудников специальный цикл лекций с привлечением технологов и медиков. Это немного сняло напряжение, вернее, отодвинуло грань, за которой начинается мордобой.

Недостаток рабочих рук продолжал оставаться узким местом проекта. В конце января задействованным в чистой зоне сократили продолжительность рабочего дня до шести часов с переходом на четырехсменный режим работы и еще больше увеличили зарплату.

Несмотря на поистине драконовские меры, выход годных процессоров хоть и увеличился раз в пять, но все равно шел на проценты. Когда с одной двадцатипятимиллиметровой пластинки в дело идет три-четыре годные интегральные схемы, а остальные две сотни ссыпают в мусор, становится обидно. Но ученые и так были на пределе, каждый цилиндр кремния воспринимали как новый бой и не обращали внимания на бессонные ночи и испорченное химией здоровье[217].

Кстати, целиком справиться с микросхемой часов в «Пульсаре» все же не смогли. Под дамокловым мечом съезда партии они самочинно, никого не спрашивая, разделили исходный чип на два логических, выделив усилитель кварцевого генератора и делитель частоты «на 512» в отдельную интегральную схему. С парой чипов итоговый выход годных комплектов оказался значительно больше[218]. Вероятно, это было правильное решение, которым они спасли как свою, так и мою задницы.

Пульсаровцы вообще молодцы, ведь почти все приходилось делать вручную. Топология схем разводилась на обычной миллиметровке. Потом проверялась парой независимых эсэнэсов на предмет ошибок. Потом еще раз… и еще… и еще. Затем дорожки в сильно увеличенном масштабе вырезались на огромных кусках рубелита. Это специальный стабильный лавсан, покрытый красной пленкой, которую надо было удалить в «ненужных» местах — прямо как на скульпторах Микеланджело[219]. И опять проверялось, не содрался ли где лишний кусочек пластика.

Для этого пришлось изобрести специальный «координатограф», который направлял процесс ручного вырезания. Измерение координат, перенос, настройка — все вручную. Плоттеров тут не было, хотя после моих рисунков Маслов серьезно задумался. Конечно, без образца из «тойоты» ничего не вышло бы. Но вот был ли значимым именно технологический вклад артефакта? Имелись у меня в этом большие сомнения.

Топологию с чипа получили в готовом виде, для этого ничего не требовалось, кроме хорошего микроскопа. Нам дико повезло, что чип был однослойным, это совсем не характерно даже для изделий девяностых годов. Кроме значительного выигрыша во времени, сие позволило обойти часть совершенно неочевидных для шестьдесят пятого года технологических капканов. С остальными задачами все обстояло не так радужно.

Для начала, технология в образце использовалась на 6 мкм. И это мне еще жутко повезло, позже я понял, что встретить чип «хуже 1 мкм» в две тысячи десятом году почти невозможно. Оборудование «Пульсара» позволяло использовать чипы только на 10 мкм, но тут, по крайней мере, все казалось вполне «земным», не возникало особых вопросов по поводу происхождения часов.

Главное, мои представления о послойной «шлифовке» для понимания химсостава оказались несколько… примитивными, если не сказать больше. Дело в том, что сам полупроводник, по сути, простой легированный материал. Состав веществ давно известен, необходимо всего-то узнать трехмерную структуру, по которой все это распределялось. Для понимания устройства затвора, к примеру, нужно в микроскопе выбрать точку, где имеется нужная «конструкция», и испарять все слои, пока остается подозрение, что они там вообще есть. В идеале — насквозь. В процессе масс-спектрометром смотреть, из чего состоит слой. Причем все это в глубоком вакууме. И так — во многих точках.

Но образец-то один! А надо хотя бы несколько десятков, лучше сотен. В общем, что-то, конечно, из артефакта выкачали. Даже спорили между собой, что важнее смотреть, потом — почему так получилось. Многие уже не знали, куда складывать заявки на авторские свидетельства из-за подобных мини-открытий.

Но основным драйвером прорыва все же стало обычное человеческое упрямство. В шестидесятых это еще играло роль, ученые считали себя как минимум «не хуже американцев». И грызли «задачки» едва ли не зубами.

Следующей проблемой сделалось совмещение слоев. Возможно, это оказалось самым сложным на данном этапе, если не считать подбора химии всяческих паст и порошков. Засвечивать фоторезист на пластине кремния нужно было далеко не один раз. Тут не увеличенный масштаб шаблона, а натуральный. Так что точность совмещения — единицы микронов. Все делалось без автоматики, руками не слишком квалифицированных сотрудниц. Но ничего, после написания инструкции на два десятка страниц даже это стало получаться[220].

Сейчас молодые топы «Пульсара» удивлялись своей наглости, полученным результатам и присматривали новые костюмы для выхода на церемонию торжественного награждения. Без этого не обойдется, они добились немалого за удивительно короткий срок.

Ребята сидели в курилке и сплетничали на производственные темы. Меня давно не стеснялись, привыкли, как продавщицы из супермаркета к видеокамере над кассой.

— Нинка-то, прикинь, температуру на загонке фосфора держит, точно как робот.

— Которая новенькая, в очках?

— Не, ту дуру даже вскрывать контактные площадки ставить нельзя. Рыженькая, еще хвостик делает смешной…

— Да под капюшоном не видно ни хрена, симпатичная хоть?

— Не, ребят, все ж Наташка поинтереснее будет.

— Замужем она, а то…

— Плевать! Зато в комбезе такая попа!

— Она третьего дня этой задницей так проявитель пихнула, что чуть едкий калий не выплеснула.

— Запорола много пластин?

— Да мелочи, все вам недостатки искать. Зато девушка — огонь!

— Давай ее на разгонку бора переведем, там тигель с трудом последнюю сотню градусов набирает…

Против существующих в СССР серийных образцов даже полученные с грехом пополам квадратики были потрясающим прорывом, это как карету с «фордом-Т» сравнивать. Что у нас производилось? Ведь не зря ЭВМ до сих пор собирали на транзисторах, микросхемы шли чуть ли не исключительно в оборонку. Да и можно ли их было так называть — «микросхемы»?

Резисторно-транзисторная «Тропа», двадцать пять элементов на квадратный сантиметр или даже на кубический, поскольку выглядело это чудо как металлический кубик с толстыми ножками внизу. По сути, там несколько кристаллов транзисторов в одном корпусе. Плюс два десятка пленочных резисторов. Работал этот плезиозавр микроэлектроники медленно и грелся прилично. Более современным изделием стал диодно-транзисторный «Посол», до пятидесяти элементов в том же форм-факторе, чуть побыстрее и похолоднее. Пока дефицит и топ-секрет. Еще военные использовали какие-то микросборки, но это совсем трилобиты раннего кембрия. По документации все это веселое хозяйство проходило как «интегральные схемы», но сами разработчики уже давно так не говорили.

Впрочем, не надо кривляться, даже мысленно. В этой победе «Пульсара» имелась и моя малая заслуга. Только очень скромная, скучная и неинтересная. Ох, совсем не так я себе представлял полупроводниково-процессорные свершения. Какие были планы девять месяцев назад! Быстрый переворот в промышленности, персоналка на стол каждому инженеру, члену ЦК по ноутбуку, всем советским детям по «Денди», студентам набор почтой «Синклер-сделай-сам». Ну и мне — премию в мильен баксов, чтобы хватило нам с Катей до старости на отдых в Ницце или, на худой конец, в каком-нибудь Мужане.

Тьфу! Вот сидел, как некурящий дурак, в курилке и радовался двум квадратикам кремния на бумажке посередь стола. Один на двести пятьдесят элементов (не транзисторов, а всего, включая тривиальные сопротивления), второй на четыреста пятьдесят. Технология неслыханно передовая, 10 мкм! В целых четыре раза тоньше человеческого волоса. И это совершенно, ну ни капли не смешно[221].

Зато какое море задач впереди! Одна другой забавнее и чудесатее. Сомнений в том, что уже к лету ребята добьют наконец счетчик-дешифратор из парктроника RAVчика, у меня не имелось. Конечно, там не сотни, а несколько тысяч элементов, но процесс пошел, и его даже не нужно было подправлять — мэнээсы, эсэнэсы и прочие завлабы сами горы своротят в порыве энтузиазма. Далее несложно разработать десятка два типов логических элементов, или сколько там требуется для полной нирваны электронщиков. Но это уже пусть Шокин сдвигает на другие советские НИИ, их уровень тоже надо срочно подтягивать.

А дымящие, как подмосковные торфяники, передовики еще не знали, какой подарочек лежал у меня в заначке. Микросхемы DRAMа на 64 килобайта — вот что я нашел на старых мегабайтных плашках из маршрутизатора Cisco. Очень удачный ретроподарок от фанероделательного завода Н-Петровска, который остался в далеком две тысячи десятом году. Корпус был не больше ногтя, но байтов вмещал в три раза больше, чем тридцатикилограммовый блок ферритовой памяти БЭСМ-4[222]. Если повторят — первым попрошу Шелепина выдать на «Пульсар» полдюжины популярных значков в форме звезды с серпом и молотом[223].

И пусть партийный вождь скорее разворачивает серийный выпуск, на патенты в этом мире не было никакой надежды. Хвастался Александр Николаевич, что под это дело где-то строятся аж три завода по производству интегральных схем, первый уйдет под крышу уже в конце лета. Это хорошо. Плохо то, что ученые в СССР — ну чисто как дети. В высшей степени любопытные, изобретательные и оригинально мыслящие. Но как доходило до производства с его вечным срывом графиков, утомляющей текучкой, строжайшей дисциплиной, ошибками слесарей, уборщиц, кладовщиков и последующим поиском виноватых, высоколобые гении становились бесполезным балластом.

Требовались профессиональные менеджеры с немалой пробивной силой. Пусть ЦК объявит призыв среди коммунистов, если ума недостает внедрить нормальный капитализм. Или проще — пусть набирают сразу тройной штат рабочих. На фейс-контроль перед «чистой комнатой» пусть ставят пограничников, дают им винтовки с примкнутыми штыками и голодных до блондинок овчарок. На каждых трех девушек — один надзиратель по линии КГБ, второй — по научной линии. И на пяток мужиков те же нормы. Шаг в сторону от инструкции — считается побегом от премии. Два — заявлением об увольнении. Прыжки на месте — провокацией с занесением в личное дело[224].

Вовремя в бок толкнули, а то бы в мечтах так и свалился под стол.

С остальными элементами будущих электронных часов все было проще. Вакуумный люминесцентный индикатор с семисегментными цифрами Авдеев у себя в лаборатории повторил уже через три дня. А через месяц передал документацию на серийный завод. Еще успел, пользуясь покровительством Шелепина, в извращенной форме надругаться над обидевшей его пяток лет назад «Светланой». Так что, десяток экспериментальных образцов индикаторов еще с января лежал у меня в сейфе, и производственники клялись сделать первую партию до конца месяца. На случай, если серийщики провалят сроки, ребята Авдеева штамповали «цифры» по три-четыре десятка в день на фондах и по заказу НИИ «Интел».

Корпуса часов «made in Vietnam» были уже давно готовы, не зря Шелепин в январе отдыхал в Юго-Восточной Азии. За поставляемые из СССР ракеты их могли делать в бесконечных количествах, причем очень приличного качества. У меня имелись подозрения, что корпуса подгоняли под образец вручную, не торопясь, в рамках национального проекта имени Хо Ши Мина. Так или иначе, но ободок, отформованный из распаренных волокон бамбука с каплей клея, в собранном виде имел пропорции «растолстевшего» четвертого iPhone, и часы должны были стоять на его длинной боковой стороне. При этом ободок делался разъемным по горизонтали и состоял из двух половинок в виде букв «С», которые стягивались одна к другой вдоль коротких сторон парой внутренних болтов. Последние имели короткую «саморезную» резьбу, но толстый длинный стержень, так, чтобы его было удобно вставлять и закручивать снаружи.

Изнутри по периметру изделия из бамбука специально предусмотрели четыре прорези. В крайние вставлялись два матовых, тонированных в таинственный серебристо-желтый цвет закаленных стекла. Между ними шли стеклотекстолитовая плата с напаянным люминесцентно-вакуумным индикатором, парой залитых компаундом микросхем, кварцевым генератором, регулировочными потенциометрами и тремя десятками обычных элементов. Сбоку торчали штырьки настройки времени, прикрытые специальными бамбуковыми крышечками. Внешне все до смешного просто, даже примитивно. Почти как в RAVчике. Только микросхем две плюс добавлен ряд транзисторов П104 усилителя сегментов «цифр», не смог пока Авдеев уложить напряжение в японские нормативы восьмидесятых.

Но сколько сил было убито на одну только защиту поверхности микросхем, пока не додумались нанести пленку из оксида алюминия. Добавить к этому горку чипов, убитых монтажницами, которые мучительно осваивали работу под лупой, экипированные антистатическими кандалами из вездесущей нержавейки на руках. Про необходимость срочного изготовления специальных паяльных станций и говорить не стоит. Все равно надо переделывать, контроль температуры жала нужен в пределах пары градусов, а не как сейчас — двадцати. Еще лучше придумать какой-то полуавтомат…

Четвертый паз был предусмотрен для сетевого блока питания. Места внутри корпуса оказалось навалом, вес все равно пришлось увеличивать для большей устойчивости конструкции. Поэтому на гетинаксовую пластину дополнительно закрепили в легкосъемном каркасе две квадратные 4,5-вольтовые батарейки «КБС-Л-0,7». По прикидкам их должно было хватить часов на двадцать работы «без 220 вольт». Надеюсь, электричество в СССР не пропадает часто и надолго, иначе делегаты устанут их менять. Правильнее было бы поставить аккумуляторы, но… Попросту не успели, не оказалось у изготовителя запаса готовых элементов.

Получилось вполне симпатично. Цифры хорошо различались даже на солнце. Точность оказалась вполне на уровне, не хронометр, разумеется, но за неделю часы ошибались максимум на минуту-другую, и то скорее от ускоренной небрежной регулировки. Особо привлекательно смотрелся дефис между парами знаков. На нем завалили фронты конденсатором, и теперь он плавно разгорался и гас каждую секунду. На неподготовленного человека это действовало гипнотически.

Чтобы конструкция не «звенела», в глубь прорезей вставили небольшие кусочки микропористой резины. Более никаких болтиков или гаечек не предусматривалось. Сборка без всякого труда осуществлялась в нашем НИИ силами парочки теток, срочно принятых на работу в качестве монтажниц радиоаппаратуры. Единственная фишка из две тысячи десятого года — специальная диэлектрическая прокладка в контакте батарейки, которая выдергивалась без разборки корпуса при помощи толстой красной нити, пропущенной в отверстие на дне часов.

Контроль внешнего вида и работоспособности проводился стопроцентно, каждое десятое изделие отправляли в климатическую камеру и на вибростенд. Главной причиной отказов был кварцевый генератор. Вроде бы устройство проще некуда, но, пока не ввели предварительную приемку элементов, ничего хорошего не получалось. Набрав полную жестянку никуда не годных запаянных алюминиевых коробочек из города Волжский, накатал обстоятельную телегу своему начальнику главка[225]. Но особой взаимности не получил, лишь вялую отписку в стиле «так было, так будет»[226].

И вот ведь действительно, плевать на такую мелочь. В СССР денег куры не клюют, фонды у НИИ «Интел» безразмерные, поставки внеочередные. В следующий раз закажем сразу тройной комплект, проверим, брак спишем по акту и положим на всякий случай в дальний угол склада. Электроника не комбайны, места для хранения надолго хватит. Так и напишу Шелепину после съезда.

Предметом особой гордости стала упаковка. Ничего похожего на полиэтилен с воздушными пузырьками мне в СССР не попадалось[227]. Но установка для производства незаменимых в двадцать первом веке Bubble Wrap представлялась совсем несложной — так и оказалось на самом деле. По сути, хватило двух горячих валов, один из которых был с дырками и подведенным внутрь низким давлением. Два слоя полиэтилена попросту прокатывались через них. Оставалось только порезать пленку на аккуратные конверты и отучить монтажниц от затягивающей привычки «лопать» пузырьки.

Дизайн картонных коробок утверждал Александр Николаевич лично. В конце концов, прошел самый консервативный вариант с белой надписью «Часы электронные…» на фоне развевающегося флага СССР. Шрифт имитировал экзотический для шестьдесят шестого года шестнадцатисегментный индикатор.

…Сделать всю партию перед XXIII съездом КПСС успели с огромным трудом. «Светлана» поставки провалила с громким треском, свой план им показался важнее. По слухам, репрессии по заводу прокатились небывалые, на пенсию и прочие «непопулярные» должности «ушли» десятка два руководителей[228]. Нам от этого было не легче — спас только авдеевский задел, без него съезд наших изделий не увидел бы. Все равно последнюю сотню часов собирали всем НИИ ночью. И еще целую кучу непрерывно делали следующие несколько недель, уже на дополнительные подарки особо знатным гостям. Уж очень часики пришлись по вкусу делегатам. За одними только вакуумными экранами Анатолий летал в Минск раз пять. Сколько я прыгал вокруг «Пульсара», даже описать сложно, спасло только то, что они в ходе непрерывного четырехсменного допиливания технологии добавили «в годные» еще пару-тройку процентов изделий.

В ходе «часовой гонки» я забросил не только личную жизнь, но и подвижки по другим направлениям. А их случилось не так уж мало.

Для начала, Антонина Валерьевна Семичастная в стороне от моей деятельности не осталась. Более чем скромные продажи альбома Ванессы Мэй (под именем Валерии Петровой) ее не остановили, скорее раззадорили. После четырех лет обучения в консерватории супруга Председателя КГБ не сомневалась в высоком качестве музыки. Ее возможностей с лихвой хватило для аккуратной организации продажи прав на издание пластинки CBS France[229].

Филиал крупнейшей американской компании переживал далеко не лучшие времена. Американские мелодии в Европе «не шли», студия ютилась в Париже, на частной квартире в шестнадцатом округе, в доме № 3 по улице Фрейсине. Но более солидные компании США принципиально не хотели иметь дело с Советским Союзом, и сделка все же состоялась при активном участии нового директора CBS France Жака Суппле[230]. Денег это принесло СССР до смешного мало, кажется, что-то около тридцати тысяч долларов в пересчете с франков.

Учли и тактические ошибки. Советский старт проводили «по хронологии», начали с альбома «Violin». Для две тысячи десятого года это была чуть обновленная классика, но специалисты тысяча девятьсот шестьдесят пятого после прослушивания впадали в экстаз. Продажам это, впрочем, не помогло ни капли. Поэтому за границу пошло самое лучшее, а именно, половина альбома «Storm». Имя исполнителя разглашению не подлежало, выбор сценического псевдонима отдавался на усмотрение издателя. Через пару месяцев тиражом в тысячу штук была выпущена скромная «сорокопятка»[231] на две композиции, подписанная как Simona Smith.

Особо удачно сложилась судьба «I Feel Love»[232], мелодия практически мгновенно стала известна в Европе и США. К концу января она прыгнула на первое место в UK Singles Chart[233], на шестое в Dillboard Hot 100, девятое в Hot Soul Chart. Музыка Симоны Смит не выходила из эфира радиостанций, продажи пластинок стремительно пошли в гору. Фанаты атаковали магазины. Компания CBS аккуратно зондировала почву на предмет следующих хитов, и торг уже перевалил за сотню килобаксов[234]. По меркам шестьдесят шестого года сумма совсем немалая. Об этих событиях нам с Катей рассказала воодушевленная Антонина Валерьевна в тихом московском ресторанчике «для совсем своих» за скромной бутылочкой трехлетнего армянского «Геташена».

Сначала я чувствовал раскаяние: обманул ведь и украл чужие произведения. Но… Как можно обокрасть еще не родившийся талант?! Это же бред! Произведения Ванессы Мэй, если, конечно, она вообще появится на свет, в этом мире будут ничуть не менее знамениты и талантливы. Вернее, они будут еще лучше, чем в моей истории! Любой творец стоит на плечах предшественников, и чем выше они установят планку, тем большего достигнет последователь. Музыка и проза не прыжки в длину, эффекта Боба Бимона тут быть не может[235].

Единственное, что несколько смазывало эффект, так это отсутствие автора. Кто-то в CBS проговорился, пошли слухи вроде того, что скрипачка Валерия Петрова заключена в ГУЛАГ и пасет на Колыме пингвинов, а все гонорары присваивает себе ЦК КПСС. В Лондоне даже появился какой-то фонд, успешно собирающий средства на вызволение звезды из застенков КГБ. Зато «Мелодии» пришлось выпускать дополнительный тираж Violin какого-то необыкновенного объема, и в кои-то веки контрабанда «пластов» пошла через границу в обратную сторону.

Через месяц история начала принимать неприятный оборот. Советские функционеры зашевелились и начали спрашивать: кто же так изящно протолкнул неоднозначную музыку? После того, как коробки самописных магнитофонных лент начали массово украшаться надписями «Свободу Валерии», чета Семичастных поняла — надо срочно что-то делать. Речь уже шла о натуральном «спасении задниц», а не о благих намерениях дополнительно заработать для СССР.

Посвящать в детали кого-то постороннего не хотелось, и от меня, как крайнего, понадобился весь возможный креатив. Пришлось думать.

Во-первых, фотографию исполнительницы до сих пор нигде не печатали. Выбор был не ограничен, и после кагэбэшного поиска кандидатуры «звездой» стала не молоденькая симпатичная девушка, а грузная тетка почти шестидесяти лет, проживающая в Волгограде. Со скрипкой, впрочем, она обращалась очень прилично. Заодно была заслуженным членом партии и осведомителем со времен ОГПУ. За весьма скромное вознаграждение тетка была готова выдать себя хоть за всю четверку The Beatles.

Во-вторых, мы с Анатолием подготовили микшерский пульт. Взяв за основу что-то стандартное импортное, добавили в него пяток профессиональных магнитофонов и еще кучу разных коробок. Одной из которых стал ноутбук, хорошо замаскированный под пару осциллографов. Вернее сказать, приборы были вполне настоящими и честно показывали всякие движущиеся кривые от аудиовходов. Но перед ними можно было незаметно для постороннего наблюдателя поднять крышку артефакта и получить доступ к удобному Adobe Audition.

Дальше последовали репетиции, приглашенная группа с вспомогательными инструментами и наконец сама запись. В творческом процессе приняли участие несколько журналистов, включая парочку «импортных», с таким же «никаким» музыкальным слухом, как у меня. Надо сказать, что исполнение Ванессы Мэй от исполнения нашей дамы я на гэдээровском усилителе «Regent» и колонках «Симфония» отличить не мог. Установка мигала огоньками, зеленые точки бегали в осциллографах, бобины магнитофонов крутились. Я с умным видом щелкал тумблерами и совмещал записи. Хорошо, что, кроме самой скрипачки, никто из музыкантов этой чепухи не слышал. Но даже «маэстро» недовольно кривилась. Впрочем, итоговый фрагмент секунд на десять вышел вполне прилично. Остальное журналистам было уже неинтересно, сделав фотографии с разрешенных ракурсов, они разбежались творить плановую нетленку.

Небольшая статья в «Известиях», честно приводящая факты и фотографии, заткнула сплетников, как хороший кляп. Стала понятна повышенная секретность. Ну, еще бы, таинственная и изящная Simona Smith куда привлекательнее русской старухи. Да и большая сцена ей в таком возрасте противопоказана. Коммерчески CBS потеряли немного, композиции шли нарасхват. Но славу болтунов радиокомпании приобрели, и тут им нужно было жаловаться только на себя. Пункт по обеспечению секретности настоящего имени исполнителя в договоре предусмотрели не зря.

Несмотря на то что нашелся удачный выход из положения, сам по себе проект было решено постепенно сворачивать. Еще два-три контракта, чтобы не возбуждать подозрений, и хватит. Слишком велик риск. Но польза от происшедшего инцидента была все же немалой. Стало понятно, что «вбрасывать» в оборот произведения из будущего нужно очень осторожно, просчитывая все возможные ситуации заранее.

Зато удачно получилось переключить внимание Антонины Валерьевны на новую игрушку. А именно, публикацию фантастических произведений будущего. Очень к месту пришелся первый том распечатанной фантастики, «Почтальон» Девида Брина. Только его мы успели сделать по-человечески после того, как переварили клавиатуру «Консула» с больших английских литер на маленькие русские. Специально для супруги Председателя КГБ открыли небольшое переплетное производство, в котором вытащенные из «Консула» листочки сшивали в приятные книжки с дерматиновым переплетом.

Виновата была скорость печати, при промышленных объемах она оказалась смешной. Вроде бы пять букв в секунду (при большем темпе случались столкновения рычагов) — очень даже много. Но уже на страницу требовалось шесть-семь минут. Так что, фантастический роман печатался целую неделю, и то, если не считать профилактики и ремонта пишущей машинки. Впрочем, были заказаны еще два «Консула», с которыми наша типография имени две тысячи десятого года могла без проблем обеспечивать культурный досуг жен вождей.

Тем более что на них был возложен важный процесс идеологического контроля над произведениями. Откровенно враждебные подлежали передаче на хранение в запасники НИИ «Интел». Для остальных требовались авторы. Те самые, готовые сделать из нудноватого «Pinocchio» заводного «Буратино», а туповатый сюжет «The Wonderful Wizard of Oz» превратить в «Волшебника Изумрудного города», да еще дописать к нему десяток томов продолжения.

— Вот гад! — прокричал в ухо Петрович.

Только успел прикрыть глаза, пытаясь подремать минутку по дороге на работу.

— Да что ж он, гад, делает!

— А-а?! — Продрал глаза и увидел, что «Волгу», как полуторатонный неуправляемый корабль, понесло на черный багажник похожего транспортного средства. Бум-м!!! Подушки отсутствовали, ремни безопасности тоже[236]. Успел порадоваться, что Катя на шестом месяце осталась дома, а ведь хотела поехать со мной еще вчера. Тут меня нехило шмякнуло о далеко не мягкую панель, ладно, хоть руки подставить успел. Да еще шапка и теплое пальто помогли.

Рудольф Петрович тихо матерился, но вроде уцелел, пронесло. Выбрался на улицу, в сумраке раннего мартовского утра повреждения автомобилей показались на диво незначительными. Обошлось без травм, водитель передней машины уже вышел, смотрел, что помялось. Да и его пассажир вылез с заднего дивана. Мелочь, можно не волноваться. Бампера под замену, остальное, пожалуй, и выправить можно. Реальный танк, а не машина, мой новый «Аккорд» после такого поехал бы только на эвакуаторе.

Одно плохо, такси тут поймать непросто. Придется пешком тащиться пару километров по легкому морозцу, это лучше, чем давиться в автобусе.

Полез в салон за папкой — чего время терять?

— Ты что сделал, идиот? Глаза в задницу засунул? Совсем обалдел?

Внешне солидный пассажир пострадавшей машины подступал к Петровичу, воинственно размахивая тяжелым портфелем. Я опешил, ну прямо дежавю из девяносто второго года, тогда отец неудачно помял «джип» какого-то братка. И то, разговаривал новый русский тогда несколько культурнее, мат был незлым и безадресным, только для согласования слов во фразе.

— Мужик, ты чего? Озверел, что ли? — Не умею я переходить мгновенно из одного состояния в другое.

Машина попалась явно государственная, разбираться с автоинспекцией предстояло водителям. Повреждения оказались смешными. Чего орать-то? Но нет — какая-то особая барская гордость вылезла.

— Сам ты мужик сиволапый! Секретарь горкома я, да тебя… — и с кулаками ко мне.

Здоровый товарищ, в пальто, шапка-пирожок из каракуля, добрая. Не сильно молодой, к сороковнику уже, судя по одутловатой морде. Подбежал резко, но осадил, хорошо мне иметь габариты на голову выше среднего аборигена. Это еще здоровый экземпляр попался, но все равно до метра восьмидесяти не дотянул.

— Кто такой? Где работаешь, идиот? — грозно так, и как главный аргумент: — Партбилет лишний?! Я это мигом поправлю! На коленях ко мне в кабинет поползешь!

…Секретарь горкома. Не первый, тот про наш «721» явно что-то знал и старался держаться на расстоянии. И не второй, с ним общался много раз, спокойный, мудрый мужик. Не слишком образованный, скорее всего «три класса, четыре коридора». И речь… своеобразная. Но жизнь прошел нелегкую, его житейская мудрость часто «била наповал» мое университетское образование в хозяйственных и кадровых вопросах. В общем, я его серьезно уважал, он меня вроде бы тоже — наверное, за напор и энергию.

Но тогда что это за урод?![237]

— Брателло, ты чё, в натуре, хочешь крышой померяться? — Жаргон криминальных боевиков девяностых телевизор мне все же успел залить в уши. — Быстро достал мобилу, набрал пахана!

— Что?! — Мужик от удивления отскочил на шаг.

— Не, ну ты, в натуре, рамсы попутал! — Меня продолжало нести. (Водители дружно прислушивались «во все глаза».) — Ты, урод, вообще свою поляну потерять хочешь?

— Ты, козел, вообще понимаешь…

— Понты подбери, или стрелку забьем?!

Шир-р! Поставленный у гада удар, опыт. Хорошо, хоть медленно, только смазал по скуле, а то мог бы и положить. Очень трудно я раскачиваюсь. И о людях думаю хорошо… Первое время.

— Хлоп! — засветил ему с правой от души без лишних хитростей.

Не сговариваясь, разорвали дистанцию. Давно мужику не прилетало, смотрел на меня ошеломленно, как на зеленого человечка, головой тряс. Признаться, тоже отвык от подобных дорожных приключений.

— Ну и порядки тут в горкоме. — Я с хрустом размял шею. — Прямо логово разбойников.

— Скотина! — выругался секретарь. — Изничтожу!

— Кто ж тебя назначил, а? — Неужели в М-граде сменили власть? Хоть НИИ «Интел» городу не подчиняется, крови по мелочам он попить сможет изрядно.

В отдалении начала собираться группа зевак. Поди, не часто при авариях солидные граждане морды бьют. Впрочем, коммунисты всегда боялись огласки. Проследив за моим взглядом, противник погрозил кулаком и шустро полез в «Волгу». Судя по тому, как она резко стартовала, мелочами типа госавтоинспекции секретарь горкома себя утруждать не собирался.

М-да. Нравы в местной партийной элите… Раньше думал: откуда разгул бандитизма и прочей преступности в девяностых? После стольких лет построения справедливого общества? Теперь понятно — вот она, первая ласточка перестройки. Не Горбачев СССР с рельсов под откос пустил, и не Яковлев со всякими Шеварднадзе. Вот такие уроды и доросли до серьезных постов. Еще и деток наплодили, в MBA, тьфу, ВПШ выучили[238]. Ур-р-роды!

Номерок машины он, конечно, запомнил. Я его тоже. Аккуратно навел справки — оказалось, что власть в городе не менялась, просто прислали новичка из дефолт-сити поработать годик, поднабраться опыта четвертым секретарем[239]. Наверное, этот хам-секретарь тоже все разузнал и решил не связываться.

Но главный вывод я для себя сделал: надо зимой ездить на шипованных колесах! Тем более с Катей. Загадка природы: почему в холодной стране, на которой полгода дороги завалены снегом, не практиковали такого простого способа передвижения? Паршев со своей климатической теорией мешал водителям думать, не иначе. Ведь нет ничего более простого, чем кусочки металла в резине. Никаких нанотехнологий, завод-гигант и штат химиков без надобности.

Основную часть — небольшой металлический грибок, только с широкой полой ножкой, токари на ТЭЦ по моему эскизу сделали уже к утру следующего дня. Шипы вышли малость разные по диаметру и форме, допуски в полмиллиметра. Но мне ими не стрелять. Конечно, лучше бы зарядить процесс на современный револьверный автомат, но где его искать в М-граде?

С твердосплавом тоже все решилось без труда. Под руку попали победитовые накладки на резцы, похожие на толстые спички, только вдвое короче. Их ломали в тисках зубилом пополам и впаивали части в полую ножку грибочка какой-то желтой бякой, чтобы победит немного торчал. Затем в шине сверлом-трубочкой сверлили глухое отверстие диаметром миллиметра в два, выдирали мешающий столбик резины хирургическим пинцетом.

В завершение на простейшем ручном прессе шип загоняли в подготовленную дырку. Поначалу была проблема с качеством резины, жесткая и даже немного ломкая беговая дорожка норовила «сколоться» в процессе запрессовки. Но после того как шипы перед установкой начали окунать шляпкой в восемьдесят восьмой клей, процесс пошел, как по маслу[240].

Не помешало даже отсутствие специальной зимней резины. Конечно, узкие диагональные И-194 тот еще подарок, но шипы в ромбики их рисунка вполне поместились. Не слишком красиво, все же придется искать на будущий год специальные шины, пусть импортные, безопасность дороже. Зато «Волга» перестала быть коровой на льду и стала управляться на скоростях более 20 км/час. Петровича поразило до глубины души, насколько проще стало ездить. Даже начал немного лихачить, поэтому заставил его повесить поперек заднего стекла транспарант: «Осторожно, шипы». Хватит нам переднего разбитого бампера, незачем еще на задний искать приключений, в смысле, ловить отмороженных на всю голову нешипованных партаппаратчиков.

Вот о чем нужно подумать в будущем, так это о ремнях безопасности. Но тут без специальной капроновой ленты ничего не сделать, разве что с «тойоты» снять… Да чем я вообще думаю-то? Где была моя голова осенью?! Берем систему с RAVчика, и к ней пишем обширную докладную товарищу Шелепину. Немного еще краски сгустить надо, типа, из сотни погибших ремни могли спасти половину[241]. Неужели в СССР людей так много, чтобы терять их в мирное время из-за идиотских консервных банок на колесах?! Внедрить-то копейки стоит, еще и окупится потом на штрафах.

Глава 10

Телетайп, модем, комиссионка

В конце марта начался съезд КПСС. Кабинеты начальников обезлюдели, шутка ли — почти пять тысяч делегатов наскребли по Советскому Союзу![242] Нечто подобное в России двадцать первого века бывало в конце декабря — начале января. Вроде бы обычные рабочие дни, но все принимающие решения товарищи перебирались ближе к теплым морям и океанам. Снимать трубку стоило, только если сильно соскучился по голосам секретарш. Некоторые из них были очень даже ничего, но виртуальные отношения совсем не в духе эпохи.

Когда спала «часовая» лихорадка, у меня немедленно появилось ощущение каникул. Пробовал читать газеты, но быстро понял: Михаил Афанасьевич был еще очень лоялен к советской прессе. Ее нельзя читать ни до обеда, ни после. Разве что на ночь, и то, поди, приснятся ужасы кумачового цвета. Быть может, местные жители и умудрялись вылавливать что-то ценное между строчек, мне это высокое искусство пока оказалось недоступно. Ощущения были, как после пресс-релиза третьеразрядной корпорации областного масштаба. Такой PR-отдел я бы уволил за неделю без выходного пособия.

Поток фельдъегерской почты иссяк, телефонных звонков не было, благодать. Впрочем, сотрудники этого не почувствовали. Наконец-то появилась возможность не спеша подвести итоги прошедшего квартала, подтянуть накопившиеся хвосты, а главное, заняться связью. Не зря же я мыслил первейшей и важнейшей своей миссией в этом мире создание Интернета? Вот и нужно было соответствовать, а не прохлаждаться!

Собственно, достижений на компьютерном фронте оказалось не слишком мало. Вывод текстов с ноутбука на «Консул» и до перепайки литер шел полным ходом. После он принял вполне эпические масштабы. Две машинки пережевывали тексты программ и самых разнообразных хелпов исключительно на английском языке со всеми нужными спецсимволами. Причем вручную, через HyperTerminal, путем копирования Катиными руками. Не слишком прогрессивный способ, мягко говоря, но разработать другой банально не хватило времени. Содержимое шло под грифом «особая папка» и покидало охраняемый бокс НИИ только в запечатанном виде, под охраной Анатолия, отвозившего все лишнее в какое-то личное спецхранилище Семичастного.

Поставленная цель была понятна: снять с Dell’а все возможные бонусы до того, как он превратится в бесполезный набор микросхем. Всю музыку я переписал на магнитную ленту еще на даче Шелепина, фильмы и фотографии пересняли на пленку осенью, в перерывах между ремонтами. Осталось забрать книги, тексты программ, разнообразные файлы помощи, и можно было со спокойной совестью превращать настольный артефакт в суперкомпьютер мирового значения.

И так приходилось принимать вычислительные задачи от Шокина и Семичастного. По сути, сейчас ноутбук постоянно обсчитывал в фоне какие-то задачи, не загружая процессор более чем на десять — пятнадцать процентов (спасибо скаченной когда-то в софте ThreadMaster). Иногда по много часов без перерыва. Даже обидно, понятия не имел, разработку чего ускорял — ракет, самолетов, подводных лодок или просто хак шифра ЦРУ. Но курьеры дожидались результатов буквально у дверей главка и выхватывали распечатки из рук Толиных бойцов с такой скоростью, что последние жаловались.

Но поперек полного вычислительного счастья легла неуклюжая туша АЦПУ от БЭСМ-4. Этот шикарный аппарат многозначительной марки 128-2 (сто двадцать восемь символов в строке, две строки в секунду) скучал без дела. Пятидесятиметровая пачка фальцованной бумаги А3 с перфорацией по бокам грустно лежала на проволочном поддоне между лапами, которые поддерживали на полутораметровой высоте его неохватный серый корпус.

Вроде бы простой принцип, крутится барабан с девяносто семью символами по окружности. В нужный момент конденсатор разряжается на электромагнит, тот толкает пуансончик, бьет по бумаге, прижимает ее к барабану через широкую красящую ленту. Одна строка — один оборот. Итого сто двадцать строк в минуту, мегабайт в час, почти гигабайт за месяц. Аж слюнки текут, но зубы об эту задачу обломали славно.

Интеллекта в АЦПУ, как в молотке, совсем не имелось. Даже промотка бумаги — совершенно отдельный двигатель, запускаемый по таймеру (новые микросхемы часов пришлись очень к месту). При печати крутящийся барабан посылал два сигнала — начала оборота и в момент выхода «на позицию» очередного символа. Интерфейс COM-порта ноутбука обязан был их «выловить» в виде сигнала CTS (разрешения передачи) и выдать строчку из шестнадцати байт сто двадцати восьми битов. Где «единичка» — там электромагнит должен был ударить. Процесс требовалось повторить по числу знаков на барабане, а именно девяносто семь раз. В результате получалась целая строчка.

По прикидкам, скорости COM-порта вполне должно было хватать. Оборот — полсекунды, за это время мимо бумаги пролетали девяносто семь отлитых на легкосплавном цилиндре символов. Итого имелось около пяти миллисекунд на выдачу последовательности. Иначе говоря, для печати всей строчки требовалось двадцать пять тысяч бод, если считать без всяких старт-стопов. Это в четыре раза меньше доступных в COM-порте сто пятнадцати тысяч двухсот бод. Должно было хватить с запасом на задержки в самопальном переходнике и на работу моего бриджа USB-COM[243].

Но практика упорно опровергала расчеты, печать не шла, как мы ни бились. Судя по всему, не хватало скорости. Пуансоны лупили куда попало — между символами во время движения бумаги. От поломки АЦПУ спасали только огромные зазоры между элементами. Пришлось признать эпический фейл. Отодвинуть пару человекомесяцев в виде «комодика» контроллера в сторону, отсоединить пару здоровенных тридцатиконтактных разъемов и вызвать грузовик с грузчиками — отдать принтер-переросток обратно на ВЦ ТЭЦ. И забыть про этот чертов металлолом.

Следующей стала неуклюжая попытка обойти узкий момент через перфоленту. Набить дырочек в бумаге и передать на какую-нибудь более приспособленную к большим объемам печати ЭВМ. Для этого Федор в перерывах между чтением Хайнлайна и «съездовскими» часами спаял вывод с ноутбука на перфоленту. Благо это оказалось много проще предыдущей задачи, а COM-портов у меня имелось в наличии два.

Молотила машинка будь здоров, только успевай заправлять ленту. Вот только при плотности записи около трех байт на сантиметр вывод мегабайтной книги грозил занять несколько километров бумаги. Не знаю, почему я даже не попробовал посчитать это заранее, просто в цейтноте на вопрос: «Нам нужен вывод на перфоленту?» — ответил: «Делай!» Так что пришлось выписать сотруднику премию, а машинку задвинуть в самый дальний угол.

Впрочем, оно того стоило. Федор-электрик при всем своем хиппи-антураже не только нашел себя в нашем диковатом коллективе, но и обнаружил редчайшие навыки проектного мышления. Если взялся, то будет долбить до конца, на результат, не задавая дурацких вопросов и самостоятельно решая встречающиеся на пути проблемы. Настоящий «луч света в темном царстве» советской корпоративной культуры[244].

Ведь как бывает обычно? Начинаешь работать с человеком, у которого есть голова, креатив, даже талант. Но если на уровне внутренней культуры отсутствует способность отслеживать и обрабатывать длинные цепочки действий, ничего хорошего не выйдет. Через некоторое время видишь метания из стороны в сторону, страшную организационную немощь, необъяснимые срывы сроков. Точно такое у меня было после того, как накурился гашишем в Амстердаме. Начинаешь обдумывать какую-нибудь мысль, на середине ее забываешь, ищешь начало, вспоминаешь, было ли оно вообще. Затем опять думаешь, и опять все разваливается. От такого опускаются не только руки.

Как начальник, заводишь тудушник[245], привычку еженедельно спрашивать результаты, выбиваешь задачу с точки, как в гольфе мячик из песка, снова и снова… Тудушник разносит к чертям, потом распухает голова, и кошмарик мягких белых стен палаты превращается в навязчивую идею…

Однако перфоратор был полностью подготовлен к испытаниям без всякого моего вмешательства и, к моему огромному удивлению, «пошел» с первой попытки. Федор явно почувствовал вкус победы в самостоятельном решении задач. Губить такую инициативу, все равно что пускать под нож стельную корову. Ему немедленно открыли следующий горизонт ответственности. Теперь этот волосатый и бородатый хипарь погонял по коридорам аж трех ботанов-инженеров, учил их «грокать», держать в руках паяльник, правильно нюхать канифоль, а также ничему не удивляться в «721».

В запале энтузиазма эта команда умудрилась сама додуматься подключить к уже хорошо освоенному интерфейсу ноутбука (не видя ничего, кроме глухой стенки с торчащей из нее парой кабелей) новый телетайп. Даже не спросили меня. Хорошо хоть ничего не спалили при преобразовании уровней сигналов. Уже задним числом я в десятый раз похвалил себя за качественно организованное заземление обоих зданий НИИ. Не будь зарыто в землю столько железа, с такими инициативными товарищами давно пришел бы конец интерфейсам Dell’а[246]. Зато как потешались над моим проектом местные электрики полгода назад, «безграмотный перестраховщик» — это был самый мягкий, почти ласкательный эпитет.

Недолго думая выпихнули пятибитный телеграфный код МТК-2 в последовательный порт. Дальше пришлось разбираться мне, и — маленькое чудо: в HyperTerminal нашлась крутилочка, переключающая порт на нужную кодировку и скорость. Не отрубили в Микрософте этот древний телетайпный хвост, позаботились о прошлом… Грешным делом, я уж прикидывал, как наиболее безболезненно перенастраивать телетайп, в котором частота передачи задавалась «железно» в буквальном смысле этого слова, а именно — вращающимся цилиндром с выступами, которые управляли нажатыми контактами[247].

На этом проблемы только начались. К своему большому огорчению, я убедился в очевидном: пять бит достаточно лишь для тридцати двух букв. На советском телетайпе это «изящно» обошли, введя три регистра (латинский, русский, цифры), переключения между которыми производили специальными командами. Не понятно, какой марксизм помешал инженерам СССР подумать чуток о будущем и принять сразу аналог ASCII для русского алфавита[248]. Но бороться с этим явно бесполезно, нужно приспосабливаться.

Зато еще не поздно принять нормальную кодировку для ЭВМ! Заранее, буквально в зародыше, раздавить на уровне отраслевых нормативов разброд и шатание, которые царили в советской компьютерной среде. Шутка ли, в меню FAR на моем верном Dell’е мне удалось найти более десятка разных таблиц. Только к эпохе первых персоналок можно отнести ISO с непонятным номером, целый выводок разных KOI, Альтернативную CP866, «Основную» ГОСТ… Наверняка это далеко не все плоды фантазий программистов СССР, но заниматься археологией у меня особого желания не возникло. Только задумался, сколько сил и денег пошло на устранение идиотизма отраслевого министерства. Сложно им было стукнуть кулаком и принять единую форму?[249] Пусть не самую удобную, но какая была бы экономия!

При этом совместимость с ASCII и ее латинскими буквами неизбежна. Можно было, разумеется, на радость врагам предложить доморощенный кириллический стандарт и фанатично его продвигать. Но насилие над здравым смыслом оставим коммунистам. Поэтому первые сто двадцать восемь знаков или семь бит станем считать уже свершившимся злом. И пусть сейчас в СССР толком никто не знает, шесть бит в байте, семь или сразу десять. Мне совершенно точно известно, что их будет восемь! На этом «восьмом» есть следующие свободные сто двадцать восемь клеточек в таблице. Их нужно только заполнить, этого хватит минимум на десять лет. Далее процессоры будут помощнее, памяти в них побольше, придет время графических операционок и полных мультиязыковых наборов шрифтов.

Насколько помню, основных проблем с кириллическими кодировками было две. Во-первых, из-за блока псевдографики, крайне неудачно расположенной в IBM PC. Не лезли шестьдесят шесть букв алфавита ни сверху, ни снизу этого занятого куска. Не позаботились штатовские инженеры о длинных алфавитах или специально учинили нехилую диверсию для СССР. В общем, маленькие русские буквы поневоле начинались до блока кракозябр, прерывались и продолжались после него. Программисты были крайне недовольны[250].

Во-вторых, кому-то неизвестному было удобно отбросить старший бит и получить вместо русского текста транслит, вполне читаемые слова, написанные латинскими буквами. Тут уж вообще ни о каком алфавитном порядке речь не шла, получалось что-то типа Т, У, Ж, В, Ь, C, Ы, B, З. Программисты яростно матерились, попробуй, напиши в таких условиях алгоритм сортировки или просто что-то внятное для работы с текстом.

Но меня-то пока ничто не ограничивало! Выбрать надо было наиболее удобный вариант. Например, «Основную» — она и название имела понятное, и любимому чиновниками всех времен ГОСТу соответствовала. На вид вполне прилична, вот только буква «е» стояла в стороне, на тридцать третьей позиции. Задумался, проверил все имеющиеся кодировки. Сакральная буква обнаружилась на своем законном седьмом месте лишь в двубайтовом UTF начала девяностых, по сути, в совершенно иной эпохе. Что делать?[251]

Как обычно в трудных случаях, пошел советоваться к жене.

— Кать, понять не могу, в Союзе букву «ё» используют?

— Внимания не обращала… — Она подтянула к себе валяющуюся в углу стола «Комсомолку». — Смотри-ка, тут нет «ё».

— Ничего не понимаю… — Я машинально разглядывал слова в газете. — В мое время были борцы за права этого символа, и много. Кивали на великую русскую историю, Пушкина там вспоминали, Толстого. В блогах рубились.

— Хочешь сказать, что у нас буквы «ё» должно быть больше, чем в будущем?

— Конечно!

— Знаешь, Петь, я историю такую слышала, что буква «ё» стала нужна товарищу Сталину на картах в войну, чтобы названия не путать, вот он и потребовал ее вернуть.

— В смысле? Ее что, до этого не было?

— Не знаю… Получается, отменили ее когда-то. — Катя вдруг выставила вперед руки с растопыренными пальцами, будто положила на клавиатуру. — Точно! При слепой печати десятью пальцами «ё» не используется!

— Ничего себе история. Погоди, а в книгах как сейчас печатают?

Ничего не говоря, Катя подошла к стоящему в углу шкафу, начала доставать оттуда журналы, газеты и прочую макулатуру. Был и десяток книг. Мы вместе проштудировали все издания — буква «ё» нашлась только в русско-английском словаре.

— Вот в чем секрет, — вспомнил я мультик. — Если мед есть, то его сразу нет.

— Так и получается, — подтвердила жена. — Школьники букву изучают, писать учатся, а потом в книгах и газетах ее не используют.

— Спасибо, Кать, — чмокнул в щечку. — Что бы я без тебя делал!

Выходит, разработчики были искренне уверены: дни буквы «ё» сочтены. Ее не было в окружающем их медиапространстве, даже на клавишах телетайпа. А тут такой шанс, 32+32=64, то есть все буквы укладывались ровно в восемь байт адреса. Переключать регистр и просто адресовать букву было сплошным удовольствием! Стоит ли портить такой прекрасный порядок вещей, словно бы дарованный свыше, давно отмененной буквой?[252]

На всякий случай специально сходил посмотрел на клавиатуру ноутбука. Покрутил разные софтины две тысячи десятого года. Буквы «ё» не оказалось даже в налоговой отчетности 1С. Осталось только махнуть рукой — сколь бы ни боролись энтузиасты за этот символ, доживет он только до очередной языковой реформы. Ткнул пальцем в «Основную» кодировку без всяких изменений. Если я правильно понимаю, то при обработке как минимум восьмидесяти процентов русскоязычного текста «е» и «ё» необходимо уравнять «в правах». То есть надо создавать надстройку над любым алгоритмом, при этом место нахождения злосчастной буквы вообще безразлично[253]. Оформленное предложение отправил в главк МЭПа, кросспостом товарищу Шелепину. Так точно не потеряется, дело нешуточной государственной важности. Заодно посоветовал активно использовать термин «байт», директивно и навсегда равный восьми битам. Соответственно, разрядность ЭВМ исчислять исключительно по степени двойки, ну там 4, 8, 16, 32, 64… Кто будет против — враг мира, прогресса и Коммунистической партии. Конструкторов БЭСМ-4 с сорокапятиразрядным словом вообще стоило бы приговорить к принудительным работам по устранению самодеятельности. Хотя этого лучше не писать, времена тут больно простые, еще на самом деле пристроят в «шарашку»[254].

Накатило просветление, и я набросал третье (или уже четвертое?) предложение — а именно: выработать единый стандарт для подключения периферии. Если пользоваться послезнанием, на первые лет двадцать понадобится всего три типа портов — медленный последовательный по двум-трем проводам (мышь, клавиатура, модем), быстрый параллельный на восьмибитную «букву» целиком (принтер, сканер, графопостроитель) и очень быстрый для мониторов и сетей типа Ethernet.

Однако идея показалась сыроватой. За ошибку от местных спецов можно было схлопотать нехилую отповедь, получить выволочку от Александра Николаевича и навсегда выработать скептическое отношение к будущим проектам. Оставил бумагу на неделю «вылежаться», а сам думал, черкал на листочке, говорил с Федором, мэнээсами и ребятами на ВЦ. В результате путевку в жизнь получил только однобайтовый УИ-8 (Универсальный Интерфейс на восемь линий), подозрительно похожий по своей сути на привычный по временам «до USB» Centronics, он же параллельный порт или принтерный LPT[255]. Компьютеры тут совсем слабенькие, тащить в них лишнее не стоит. Ничего особо дешевого, кроме разъемов и кабелей, в последовательных СОМ-портах нет. Так что можно жить без них.

Тем более что переходник это не бог весть какая сложность — Федор «в одну каску» спаял похожий вариант на «рассыпухе» за месяц. Пусть в итоге получился корпус на четверть кубометра, пока это неважно. Никогда не поздно заказать специальную микросхему-преобразователь, которую разработчики будут ставить при необходимости, если такая вообще появится в этом мире. Чтобы в ее применении ни от чего не зависеть, добавил в УИ-8 низковольтное питание. Благо отдельных проводов в используемых разъемах от БЭСМ-4 было более чем достаточно. Толщина меди на них наводила на мысли минимум о нескольких десятках, если не сотнях ватт. Не то что жалкие несколько ватт USB 2010 года[256].

С выводом видео на телевизор явно надо было разбираться отдельно. Если уж в мое время нужна была специальная видеокарта с прямым доступом на внутреннюю скоростную шину данных, в шестьдесят шестом без чего-то подобного ну никак нельзя было обойтись. Причем эта самая «карта» вполне могла оказаться размером с шифоньер. Сколько там требуется памяти только на экран? В буквах его разрешение будет что-то типа семьдесят на тридцать, итого более двух тысяч байт. Десятая часть оперативки БЭСМ-4, что в общем-то не так и страшно[257].

Тогда почему на столах в ВЦ все еще нет дисплеев? Ну да, мало передать в «телевизор» код в двоичном разряде. Чтобы пучок электронов нарисовал букву, надо ее разложить по пикселам. А это сразу десятки килобайт! Вот память и подсказывает, что образы знаков не случайно были жестко зашиты в видеоадаптер. Именно от этого и случились проблемы с кодировками.

Так что, пока надо не думать, а делать. Василию с ВЦ ТЭЦ придется намекнуть, чтобы заказал в главке парочку дисплеев от IBM. Заодно нужно купить бытовой телевизор — посмотрим, что можно сделать без заморских устройств. Соответственно, мне придется позаботиться, чтобы над этим требованием в МЭПе не посмеялись, а предоставили нам в кратчайший срок необходимое оборудование. Вплоть до того, чтобы подогнали под дисплей отдельную ЭВМ, хотя ждать полгода ради паллиатива очень не хотелось.

Одновременно я озадачил Федора и ученую команду Иванов разработкой нормальной клавиатуры и мышки под будущий монитор. А также попросил поразмышлять над видеоадаптером. Не думаю, что сделают, но пусть хоть попробуют для порядка. В целях повышения креативности мышления коллектива набросал футуристический эскиз разветвителя УИ-8 в виде здоровенного слитка золота. Пусть только попробуют нарушить требования!

…Все бы хорошо, но с телетайпом опять вышел облом. Меня подвели элементарная невнимательность и запарка с часами для съезда. То, что на этом убогом чуде три регистра, я знал, даже прикинул таблицу соответствия МТК-2 и «Основной» кодировки. Примерно догадывался, как ловить команды переключения раскладок софтом. Федор, в свою очередь, обещал, что это не понадобится: дескать, не так и сложно добавить старшую пару бит по команде смены регистра.

Вот только печатающие головки на телетайпе стояли трехлитерные, а не двух, как на всех пишущих машинках! Их переварка была в теории вполне реальной, но очень непростой задачей. Гораздо хуже другое, раскладка клавиш оказалась нестандартной, их было попросту мало. Машинистки от такого авангардизма впадали в ступор и отказывались работать.

В результате количество неиспользуемого хлама в боксе выросло на пару юнитов. Впору открывать музей и водить экскурсии. Хорошо, что на дворе стоял социализм — никто даже не подумал спросить: «А где же деньги?» Идеальный строй для любопытных ученых и инженеров. Придумывай, пробуй — все спишут. Если не расстреляют за вредительство по завистливому доносу конкурента.

Но все же следующий эксперимент стал образцом консерватизма. Штатный COM-порт ноутбука удлинили «токовой петлей» с гальванической развязкой на новомодных оптронах и вывели хвост в мою приемную. Установили «Консул», третью копию проверенного «конвертера», а также замкнули выход клавиш на «молоточки», чтобы был доступен режим обычной пишущей машинки[258].

Литеры привычно перепаяли на русские буквы, большие и маленькие. Теперь то, что печаталось на этом аппарате, стало возможным передать в ноутбук. Если, конечно, Екатерина Васильевна изволит отключить в секретном отсеке один из печатающих «Консулов» и подключить директорскую машинистку. И уже при совсем большом желании полученный подобным образом текст можно будет скорректировать и отправить печататься обратно. Тревожить меня по таким пустякам сотрудники опасались, Анатолий обращаться с Dell’ом не научился, иных допущенных в святая святых попросту не имелось.

Если, конечно, не считать первых лиц страны — Шелепина, Косыгина, Семичастного и еще одного члена Президиума ЦК, Геннадия Ивановича Воронова, для которого Александр Николаевич с моим участием недавно проводил презентацию артефактов. Не раскрывая, впрочем, моей роли в истории их появления.

Поэтому прогресс пошел другим путем. Надо сказать, что в скромном НИИ «Интел» оказалось аж пять симпатичных душ секретарей-машинисток. Это на полсотни сотрудников. Целых десять процентов штатного расписания сжирал нелепый функционал принтера! Если еще добавить хранение? А поиск нужной бумажки — это вообще отдельная история. То, что в две тысячи десятом находилось за десятки секунд, в тысяча девятьсот шестьдесят шестом требовало в лучшем случае нескольких часов. В худшем — насовсем терялось в необъятной глубине шкафов.

И это еще не все. Пришлось принять на работу специального научного руководителя, который стучал, как дятел на столбе, в смысле, тайком писал рапорты Шелепину. В свободное от основной работы время он с парой помощников обеспечивал бюрократическое прикрытие наших метаний. Бухгалтерия разрослась до трех человек. Уборщицы опять же, слесаря, вахтеры. Про водителя и не говорю, как будто я без него ездить не мог.

В общем, на жалкий десяток работников умственного труда, производящих ценный научный продукт, приходилось четыре десятка нахлебников из обслуживающего персонала. Какая тут будет производительность труда?! Как можно, не изменив бюрократических обычаев, догонять США? Впрочем, пусть этот вопрос заботит вождей, свою точку зрения на это я изложил еще осенью в записках попаданца.

Так вот, Федор не устоял перед чарами главной труженицы клавиш, страдающей от недостатка внимания к собственной персоне со стороны директора из-за постоянного присутствия его жены. И добавил к ее «Консулу» функции трансмиттера. Проще говоря, подсоединил к пишущей машинке перфоратор и устройство чтения перфоленты. Устроил, паразит, из приемной филиал ВЦ. Меня за двойными дверями не напрягало, даже было удобно. Но посетители впадали в ступор, хорошо, что их приходило мало и некому оказалось посоветовать принять на работу еще пару-тройку машинисток и ни в чем себе не отказывать. В прямом и переносном смысле.

Первой моей мыслью было: «Какой смысл в подобной чепухе?» Хотел запретить, но любопытство оказалось сильнее. И не пожалел. Известно, что в каждом офисе две тысячи десятого года стояли «Xerox», «Canon», «HP» или любой другой аналог копировальной техники. Компьютер тоже имелся, но он был и дома, да вообще давно стал предметом интерьера. Поэтому именно с копировальной машинки начиналось предпринимательство двадцать первого века. Вроде бы она была не сильно и нужна, но убери — и весь документооборот мгновенно застопорится.

Так и тут — машинистка оказалась очень умной девочкой. Мгновенно научились набивать «многоразовые» тексты на перфоленту, ловко вертеть на карандаш бумажные колечки и ставить приметные метки губной помадой. Через две недели она читала буквы прямо с ленты и правила текст, пробивая новые дырки и заклеивая ошибочные. Мне приходилось добираться до дверей кабинета прыжками, чтобы не повредить струящиеся по полу ломкие кольца. Под крики-стоны: «Ах-ах, Петр Юрьевич, пожалуйста, только не наступите, полчаса набивала это письмо!» Более того, не раз я заставал с треском печатающую машинку и закольцованный кусок перфоленты на фоне пустого кресла. Секретарша изредка подбегала и ловко на ходу вставляла новый пакет бумаги с копиркой.

Так родился прото-Xerox. Неуклюжий, но чрезвычайно востребованный. Непрерывно стучащее напоминание о необходимости разработки нормального текстового процессора.

Жаль только секретаршу, толковая девушка. Но… Федор в нее втрескался не на шутку. Так что придется с ней срочно расстаться. Конечно, не выбрасывать на улицу, как, согласно местным страшилкам, обязаны делать кровожадные капиталисты вроде меня. Всего-то придется перевести ее в лаборанты. С повышением оклада и наилучшими пожеланиями, но по вполне прозаической причине. Нельзя ведущему специалисту знать слишком много про внутреннюю кухню НИИ. Слишком необычные «скелеты» заперты у нас в шкафу.

Эксперименты с печатающими устройствами всех типов выявили мое слабое место. Хотел перемаркировать буквы в FAR, но это было попросту несерьезно. Для построения хоть каких-то внятных систем связи требовались произвольная и автоматическая обработки поступающих в порты данных — иначе говоря, пришлось вспоминать программирование.

Никаких специальных программных пакетов для серьезной разработки софта у меня никогда не стояло. Нет задач — нет опыта. Так что пришлось срочно вспоминать годы обучения в университете и заново осваивать Visual Basic for Applications от микрософтовского «офиса». Благо на дисковом пространстве при инсталляции никогда не экономил, и все хелпы были доступны. Несмотря на мои опасения, задача оказалась не слишком сложной. Всего неделя полного погружения в систему, и еще до завершения съезда КПСС у меня начали получаться вполне рабочие программы.

Из-за достигнутых практических результатов наметился прорыв. Произвольное формирование отправляемых в Visual Basic for Applications букв-байтов позволило эффективно задействовать старший, не используемый в «Консуле» восьмой бит. По сути — разделить реальный порт на два виртуальных. Работала система очень просто: доработанный преобразователь Федора отправлял буквы «с единичкой в старшем бите» на одну печатающую машинку, а «с нулем» — на другую.

Тут же захотелось большего. Федор предложил двухбайтовую схему, в которой первая часть содержала адрес «Консула», а вторая — собственно букву. Так можно было печать сразу хоть на сотне устройств! Однако столько машинок у нас не имелось в наличии, да и два месяца, которые электронщики просили на разработку, можно было использовать с куда большим проком. Поэтому вариант отложили в долгий ящик.

Через неделю у нас полноценно работало четыре «Консула». Обслуживающая это беспокойное хозяйство Катя походила на ткачиху-многостаночницу, но держалась стойко, несмотря на интересное положение. Единственным существенным минусом в решении оказалось то, что при окончании бумаги (или поломке) одного из «Консулов» по сигналу CTS вставали обе подключенные к порту печатные машинки. Но с этим вполне можно было мириться, процесс использования бумаги пошел куда веселее.

Чуть ли не сразу после этого, как специально, к нам поступила пара модемов. Уже упаковка сразу дала понять: советская электроника самая тяжелая в мире. Вес порядка двадцати пяти килограмм, и почти все приходилось на высокоинтеллектуальную технику! Целых тысяча двести бод, сто десять букв в секунду, по-настоящему невероятная скорость. При этом отвратительный дизайн, толстое, плохо гнутое железо в серых тонах. Документация порадовала подробной принципиальной схемой, перечислением ГОСТов на полторы страницы, а также строгим описанием порядка и способа утилизации драгметаллов. Пользовательская инструкция по эксплуатации отсутствовала как класс.

Работало все через четыре провода, разделить по частоте одну пару разработчики посчитали ниже своего достоинства. Хитрыми алгоритмами и протоколами система не баловала, «ноль» — одна частота, «единичка» — другая. Предлагалось работать через междугороднюю АТС, дозваниваться сразу по двум телефонам. Хорошо, что до ВЦ соседней ТЭЦ я заложил сразу тридцатипарку.

После трех месяцев сомнительных экспериментов с печатью подключение модема прошло на удивление легко. Ну, какие мелочи — описанный в документации модемный интерфейс на БЭСМ-4 оказался фейком. Пришлось Федору с ребятами на ВЦ две недели привычно паять переходник «из последовательного в параллельный» и присобачивать его к перфораторному вводу. Зато в эксплуатации главной засадой, как ни удивительно, стала скорость. Оказалось, что модем на 1,2к грузил БЭСМ-4 полностью и даже немного больше. Записать в МОЗУ данные ЭВМ успевала, а вот обработать — уже нет. Откатились на шестьсот бод, но это не помогло, причина крылась в обработке данных[259].

Средств работы с текстом на советской ЭВМ совсем не было, о редакторе или каком-нибудь обработчике никто даже не слышал. Так что загруженная с бармалея-перфоратора[260] программа управления модемом брала из его параллельного интерфейса данные и… просто записывала их в один из двух буферов. Начиная с выбранного адреса — и до заката. В смысле, пока выделенная программистом память не кончится. Процесс много времени не занимал, так что после заполнения буфер отдавался на обработку другой программе, например, перекодировки или печати. Данные же продолжали записываться во второй буфер.

На первый взгляд все обстояло просто. Но тут ноги наступали на первые «грабли» — отсутствие единых стандартов. Из модема приходило слово на восемь бит (разрядов по местной терминологии), хотя в данной ЭВМ его заложили исключительно сорокапятиразрядным. Соответственно, получалось все, мягко говоря, нерационально: сорокапятибитное слово использовалось только на восемь бит, так как существовал лишь один адрес, по которому имелась вероятность обратиться напрямую. Поставить пять пакетов «паровозиком» друг за другом — казалось бы, вот решение проблемы, но тогда подобную операцию пришлось бы делать при любой дальнейшей обработке. Для БЭСМ-4 это оказалось немалой нагрузкой.

Дальше пошло еще интереснее. Набитую данными оперативку можно было выводить на системный «Консул» программой с гордым названием «Диалоговый монитор». Но он попросту не успевал за модемом! Вполне возможно, что его стоило переключить сразу на магнитную ленту, благо, там емкость измерялась десятками и сотнями мегабайт? Легко сказать… Всеми внешними устройствами напрямую управлял центральный процессор, и никаких интеллектуальных контроллеров! В переводе на понятный язык это означало, что если работает магнитофон, то модем должен стоять[261].

В общем, процесс более-менее отладили только на триста бод. Перекодировщики, ребята с ВЦ, написали программу, даже ГОСТовскую таблицу в общих чертах одобрили — нашли всего-то десятка полтора недостатков. Но это уже было и не особо нужно. Мучиться ради сотни килобайт в час, пары мегабайт в день, городить огород с секретностью на ТЭЦ… Оно того просто не стоило. Так что в качестве компенсации убитого на эксперименты машинного времени я посчитал на ноутбуке какую-то связанную с углем числодробительную задачу и закрыл проект.

В будущем можно договориться о записи на ленту софта, там даже секретность особая не нужна — кто же разберется в скомпилированном и упакованном коде? Хотя смысл операции более чем сомнителен: если умрет ноутбук, то ценность программного обеспечения для него будет стремиться к нулю. От фотографий интерфейсов проку на два порядка больше.

Но это мелочи. Главное — настроить физическую основу для сети Интернет. Первый шажок на длинном пути сделан. Вот только вторая, программная часть будет куда более крепким орешком.

За конторской суетой неудержимой теплой волной накатывала весна. Непривычно чистый белый снег давно посерел, осел и начал расползаться под старательными ударами скребков дворников и колесами машин. На крышах выросли сосульки, по утрам их сбивали длинными шестами противные голосистые тетки. Через первую проталину вдоль теплотрассы стала видна грязная прошлогодняя трава. Не сказать, что стало сильно жарко, даже в моем стариковском зимнем пальто на рыбьем меху и с двумя рядами пуговиц не припекало. Только нелепая кроличья шапка с завязанными на макушке ушами наконец-то перекочевала на полку, и ее сменила удобная шляпа.

Наверное, такой дурной стиль являлся нормой для СССР, но во мне резко усилилось чувство дискомфорта. Срочно требовалось легкое пальто или плащ. Однако найти в магазине что-то сносное никак не получалось. Штатный советский прикид в наличии имелся. Дефолт-сити вообще радовал неплохим выбором из трех-четырех моделей, очень похожих на изделия, когда-то висевшие на вешалке бабушкиной дачи. Все оказалось таким же серым, неудобным, но при этом чудовищно прочным и долговечным. Вот только накануне годовщины «попадания» меня совсем не тянуло на ретро, наоборот, хотелось получить что-то более похожее на двадцать первый век. Причем красивые вещи в стране однозначно были. Встречались на улице очень приличные образцы, хоть прямо бери и вытряхивай хозяев из одежки.

Самое интересное состояло в том, что даже Катя не знала точного ответа на главный вопрос социализма: «Где дают?» По-моему, она попросту не успела привыкнуть к хорошим вещам, слишком стремительным оказалось перемещение из деревенской избы на окраине ойкумены в подмосковный М-град. Да и не сказать, что первое время хватало денег, пришлось делать ремонт, хоть и плохонький, покупать мебель, всякие мелочи. Начинать с нуля — с ложек-вилок. Причем шло это параллельно с отстройкой НИИ.

Для начала Катя попробовала шить сама, заимствуя модели в фильмах из ноутбука. Иногда получалось на удивление удачно, до шока и зависти соседок и сотрудниц НИИ. Но все портили более чем посредственные ткани, многие модели одежды реализовать оказалось принципиально невозможно. Только после Нового года у моей жены вместе с растущим благосостоянием проснулся настоящий вкус к хорошим вещам. Но обещанная норковая шубка была нам еще не по зубам. А там и быстро растущий живот отбил все мысли о нарядах как минимум на полгода вперед.

Осторожные расспросы показали на целых шесть источников дефицита. Это были мелкие спекулянты, они же «знакомые знакомых», блат в системе торговли, партноменклатурные заказы и спецсекции универмагов. Вещи покупались и в недавно открытых и уже нашумевших «Березках», да секонд-хендах шестидесятых — комиссионках. Последним в этом ряду стояло случайное везение, когда на прилавок магазина невесть откуда валился качественный импорт.

Местные знакомые предлагали полную туфту, связями в дефолт-сити мы обрасти не успели, в местную партийно-номенклатурную элиту влиться не могли. К М-градской системе привилегированных заказов я, как директор, был давно подключен. Вот только проку от этого получалось немного. Ассортимент и качество могли, конечно, внушить самоуважение обладателю пропуска где-нибудь в Н-Петровске, но на фоне близкой столицы смотрелись весьма бледно. Идею с «Березкой» Толик зарубил с ходу и напрочь, ибо покупка чеков и тем более валюты по законам СССР являлась серьезным криминалом, реально тянувшим года на три, а при отягчающих обстоятельствах применялось наказание вплоть до высшей меры.

Совсем отчаявшись, начал искать хорошего портного. Примеры работ местных спецов, откровенно говоря, не радовали. Кожа — шелушащаяся дрянь, явно выделанная в подпольной живодерке без всякого соблюдения технологии. Сшито все было неровными строчками и подгнившими нитками. Никакой проклейки и отбивки швов. Про фасоны лучше промолчать, не придется материться. Даже у меня, привыкшего к продукции Китая две тысячи десятого года, подобные изделия вызывали… сказать мягко, отторжение.

Помог случай. В комиссионку неподалеку от часто посещаемого МЭПа я забрел практически случайно, никаких положительных ассоциаций из двадцать первого века это название не несло. И был поражен! Во-первых, объем магазина мало уступал нормальной «Одежде». Вешалки и полки от вещей, конечно, не ломились, но контраст можно было заметить сразу. Во-вторых, минимум треть вещей оказалась совершенно новой и явно заграничной. В-третьих, покупатели резко отличались моделью поведения и выглядели почти как в моем будущем.

Но продавщицы были вполне советские. Устроили небольшой митинг[262] в самом центре зала и ругались во всю мощь глоток, как программисты с постановщиками. Я невольно прислушался.

— Галка, смотри, дубленка-то за полтора косаря старая какая.

— Брось, я ее принимала. Новенькая, юговская, шикарная штучка. Лиса такая по воротнику…

— Кролик это!

— Да ты шо?! Неушто опять подменили?

— Нюрка! Нюрка!!!

— Тут я. — Из дальнего угла выбралась молодая девушка, стройная, но жутко некрасивая, с лицом, глубоко изрытым оспинами прыщей. — Что там у вас?

— Ты в отделе была с утра? При тебе дубленку смотрели?

— Да, я…

— Дура! Ее ж подменили!

— Как?! Я проверяла, квитанция тут прикреплена… Не может быть!

— Ах-ха-ха! Ну, ты даешь!

— Безголовая! Увели дубленку у тебя, щас расплачиваться будешь.

— Нет, нет… — Девушка растерянно вытаращилась на товарок, чуток приоткрыв рот.

— А, вот так! Смотреть надо было!

— Зенки открывать, не задницей вилять!

— Будешь теперь знать, как Ваньке глазки строить, чучело!

— У-у-у-у… — Слезы брызнули из глаз несчастной. — Я, я… не заметила, — проревела Нюрка.

— Девки, а кто такую недостачу покроет?

На бабские визги откуда-то из глубины подсобок неохотно вылез директор. Совсем не стандартный толстенький, хитренький прожженный жук «за сороковник», наоборот — молодой парень примерно моего возраста, в модных интеллигентских очках.

— Ну, хватит реветь! — Авторитета для того, чтобы заткнуть голосистых продавщиц, ему явно не хватало. Как и наглости. — Прекратите наконец, тут покупатели!

— Так она до конца года не расплатится!

— Да пошли они…

— Золото скидывать будешь, меня сперва кликни! А то продешевишь, дура полоротая.

— Мы за Нюрку платить не будем! — подвела итог самая старшая шарообразная продавщица. Она оглядела товарок и, заручившись их молчаливым согласием, добавила: — Вот вы, Дмитрий… Федорович, и покройте недостачу, пока она все не отработает.

— Прекратите! Идите по местам. — Директор попытался перехватить инициативу: — Нюра, умойся.

— Так у кого хочешь своруют, поставили бы противокражные рамки, — не выдержал я и вмешался в спор. — Пожалейте девушку!

— Вы, товарищ, проходите в зал, не мешайте! — отмахнулся от меня Дмитрий Федорович, но, когда я уже почти добрался до дверей и собирался покинуть столько шумное место, спохватился: — Извините, а что за рамки?

— Ну, обычные, которые срабатывают на маячок, закрепленный в вещах. Разумеется, если его не снимет продавец на кассе.

— Это как? — Директор забыл о спорщицах и полностью переключился на меня. — Вы не шутите?

Тут пришлось задуматься мне. Похоже, столь простая инновация до местных магазинов еще не докатилась. Но не может быть, чтобы ее еще не имелось в тех же Штатах![263]

— Был недавно за границей, — я честно посмотрел в глаза мужчине, — так там на выходе ставят специальные датчики…

— Здорово! — Директор откровенно, совсем по-мальчишески обрадовался. — А можно такое сделать у нас?

— Конечно, там нет ничего сложного…

Закончил я рассказ уже в кабинете Дмитрия Федоровича, пришлось нарисовать несколько эскизов под чай с твердыми коричневыми пряниками. Более того, я не видел препятствий для того, чтобы разработать в НИИ «Интел» демонстрационный образец и опробовать его в данном магазине. К тому же намеки директора на благодарность в безгаранично-реальных пределах были вполне прозрачными.

Дмитрий вообще оказался нормальным парнем, которого мать, какая-то очень крупная величина в торговой инспекции, силком запихнула на «теплое» место после химфака МГУ. Больше всего новоявленный директор ненавидел продавщиц и заметно комплексовал по поводу своей работы в магазине. Зато у меня никаких предубеждений к торговле не было, когда-то даже самому приходилось вставать за прилавок. В общем, расстались мы практически друзьями.

На следующий день оформили договор. Тут все было по-честному: безналичные деньги между юридическими лицами сами по себе, натуральные блага отдельно. При этом безнальные суммы практически не имели значения, все строилось на ловкости бухгалтерии, которая их обосновывала, исходя из предполагаемых затрат. Точно так же было предложено заплатить через кассу пятьсот тридцать два рубля за прекрасный кожаный плащ а-ля Ален Делон, который мне продали в качестве скромного аванса. По местным понятиям все произошло совершенно честно. Не сказать даже, чтобы плащ было намного дешевле висящих в зале вещей, скорее заметно дороже. Просто в общей продаже одежды подобного уровня не было даже близко.

Разработать рамки для радиочастотной антикражевой системы, имея доступ к фондам МЭПа, не такое уж и сложное дело, особенно, если хотя бы примерно знать результат. Тем более, я где-то читал, что диапазон должен быть между средними и короткими волнами, и прекрасно помнил, как выглядит самоклеящаяся «спиралька» метки. Даже был уверен, что найду хотя бы один экземпляр среди своих вещей. В две тысячи десятом году их клеили буквально везде, маскируя под метку штрихкода. Хорошенько порывшись в барахле из багажника RAVчика, действительно нашел великолепно сохранившийся образчик сорок на сорок миллиметров внутри чехла знака аварийной остановки. Потом еще один на коробке из-под компашек, только уже размером тридцать на пятьдесят.

Рассчитывать на одноразовость в шестьдесят шестом году не приходилось, наоборот, требовалась некоторая основательность. Это упрощало дело, вместо бумаги носителем стала тонкая пленка, которую склеили с обычной медной фольгой. Вытравить лишнее, как на печатной плате, было делом техники, как и добавить лепесток конденсатора. Подклеить на плотную бумагу или ткань тоже труда не составило. Для особо дорогих вещей Дмитрий озадачился поиском специального клея, чтобы не отдирать руками, но легко удалить, скажем, паром или какой-либо химией.

Для создания схемы пришлось плотно поработать со специалистами-локаторщиками. Причем флотскими, с которыми у Шокина имелись хорошие связи еще с довоенных времен. В итоге все получилось просто, но совсем не так, как предполагали делать сначала. Рамка вышла не простым излучателем, а ГКЧ, генератором качающейся частоты, работающим в диапазоне восьми мегагерц[264].

Это было существенно ниже частоты резонанса метки, однако в спектре излучения оказалось достаточно высших гармоник, которые как раз и попадали в нужный разброс значений. Приемник получился совсем простым — усилитель, селектор частоты (по меткам) и детектор. Один минус: в дело пошли стержневые радиолампы, так как с качественными высокочастотными транзисторами дела в СССР обстояли, мягко говоря, неважно. Зато лампы выпускались замечательные, компактные и более-менее надежные. Даже грелись едва-едва, совсем как полупроводники[265].

Уже второй образец оказался вполне рабочим, а к началу лета версию 3.2. успешно принял в эксплуатацию Дмитрий.

Отдельно стоял вопрос регистрации. Вспоминал сложности с Wi-Fi в две тысячи десятом году и с опасением думал о жесткой организации частотного диапазона в СССР. Однако восемь мегагерц были вполне свободны. Более того, когда я обратился с запросом в Государственную инспекцию электросвязи (ГИЭ) Министерства связи СССР, указав мощность рамки в 10 мВт, мне легко выдали пространное письмо, из которого, говоря упрощенно, следовало, что подобное средство связи не может существовать, соответственно, свободно к использованию без ограничений. В общем-то неудивительно: любительские радиостанции стартовали от 5 Вт, и на них допускались побочные помехи до 50 мВт.

…Больше всего был удивлен главк. Непосредственно от «721-го» никто не ждал особой народно-хозяйственной отдачи. А тут готовая документация прибора для серийного производства с инструкций по эксплуатации и действующим образцом, да еще проведенным пилотным внедрением. Что само по себе почти невероятно. Даже эффект был доказан: только за первый месяц «на горячем» поймали парочку воровок, совершенно не имевших навыков в борьбе с электронными методами контроля.

Магазин быстро приобрел в криминальной среде дурную славу, и директор был просто счастлив. Да и с меня практически полностью снялась головная боль из-за недостатка нормальных вещей. Цены кусались, но это было уже вполне привычное зло, с которым не так и сложно бороться. Хотя имелся и отрицательный момент: пришлось добавить в коллектив НИИ проектный отдел, чуть ли не десяток сотрудников, вооруженных кульманами, ватманом и карандашами. Проблем добавилось, зато научный руководитель остался страшно доволен: поток бумаг на выходе из конторы резко вырос, а что еще нужно для бюрократа?

Глава 11

Начало гетероперехода

Последнее, что намечалось из программы срочного внедрения, — полупроводниковые лазеры из оптоволоконных приемопередатчиков SFP и GBIC[266]. Было их у меня больше двух десятков, одноволоконные, двухволоконные, одномодовые и мультимодовые… Всякой твари по паре, а то и больше, ибо экономить на расходном материале локальных и операторских сетей две тысячи десятого года смысла не имелось.

Если снять корпус, под ним обнаружится небольшая плата с парой десятков обычных элементов и одной микросхемой, которая в основном управляет параметрами излучения. Особого интеллекта в модуле нет, обычный последовательный преобразователь, но технология явно не шестьдесят пятого года. А вот если поковырять поглубже, то из кожуха можно достать сам излучающий элемент. Ничего экстраординарного в нем нет, даже лазером назвать сложно. Обычный кусочек полупроводника с p-n переходом, из торца которого при пропускании тока излучается свет. Размер элемента заметно меньше спичечной головки. Но быстродействие умопомрачительное, гигагерцы, и мощность такова, что легко позволяет устанавливать связь по прямому волокну на сотню километров.

Не думаю, что в СССР тысяча девятьсот шестьдесят шестого года уже имелось нечто подобное, но открытие вот-вот должно было произойти. Жорес Алферов получил Нобелевскую премию по физике именно за работы самого начала семидесятых, и темой их был тот самый p-n гетеропереход, позволяющий передавать гигабиты в Интернете двадцать первого века[267]. Проблема, насколько помню, в подборе пар полупроводников и технологии их производства. Где-то читал про трехслойный волновод на основе арсенида галлия, но на этом мое материаловедческое образование заканчивается[268]. Это, конечно, примерно то же самое, что сказать во времена флибустьеров: «Сокровище зарыто на Юкатане». Но при наличии работающих образцов все выглядело очень даже реально.

Но все же этот раздел техники мне был знаком куда лучше, чем первые компьютеры. Спасибо бракоделам-китайцам, научили разбираться в вопросе несколько глубже, чем нужно для обычной эксплуатации. Пришлось привыкнуть, кроме этикетки, внимательно читать и описание, а также задавать правильные вопросы о технологии производства. Поэтому, немного покопавшись в памяти, мне даже удалось нарисовать основные схемы и параметры типа «глазковой» диаграммы. Вдобавок вспомнил умные слова — «деградация перехода», «квантовые точки», «вертикальный инжекционный», «резонатор Фабри-Перро». Надеюсь, последний уже хотя бы изобретен и на меня не будут смотреть как на идиота[269].

Дело было за малым — найти будущего Нобелевского лауреата и уговорить его заняться нашим небольшим вопросиком. Впрочем, это не казалось серьезной проблемой. Искомый товарищ и не думал скрываться от бдительного ока спецслужб, а спокойно работал в физико-техническом институте Иоффе, яростно копал материал для своей докторской диссертации.

…Ленинград встретил оттепелью и зарядами противного мокрого снега с дождем. Хорошо хоть самолет успел сесть нормально. Больше всего меня удивило название аэропорта «Шоссейная», даже повеяло чем-то из детства, типа стихов Маршака про человека с Бассейной[270]. Впрочем, здание аэропорта было не менее интересным. Небольшое, как приличный дворец культуры заката империи, с ограненными почти в шестеренку колоннами и окнами в неглубоких нишах, образующих что-то вроде фальшивой колоннады. Изнутри высокий гулкий купол, двойной свет и, как это водится в СССР, вездесущие барельефы рабочих, колхозников и прочих сомнительных личностей. Только в отличие от московской простоты тут их дополняла очень красивая роспись в глубоких синих тонах, почти как в храме. Место иконостаса занимала стилизованная карта авиационных маршрутов.

Впрочем, любоваться достопримечательностями оказалось некогда. Время было спрессовано до предела, через шесть часов обратный рейс. Поэтому мы с Анатолием почти пробежали по выложенному крупной мозаикой залу через тяжелые двери с круглыми, под иллюминаторы, стеклами к стоянке такси… И уперлись в немалый хвост — очередь желающих.

Не знаю, имела ли место локальная флюктуация по причине отвратительной погоды или город на Неве начал раньше других приобщаться к коммерческим традициям дикого капитализма. Но договориться с одним из кучковавшихся в сотне метров водителей удалось только за лишнюю десяточку. И то только со скидкой на занятость «по счетчику» в течение ближайших часов. По меркам шестьдесят шестого года, когда тариф за километр был десять копеек, это являлось полным и безусловным грабежом. Толик уже подумывал, что правильнее: дать козлу в глаз или достать корочки и показать спекулянтской роже, где раки зимуют. Но я его удержал — при нашей нехватке времени, которое само по себе было деньгами даже в СССР, позволить себе роскошь ехать за сорок копеек на автобусе мы никак не могли.

Архитектурные удивления продолжились в Физико-техническом институте имени Иоффе. Как-то я привык к зданиям масштаба МГУ, УрГУ, УПИ, а тут желтый двухэтажный дом, своими размерами больше напоминавший мой НИИ или даже дачу Шелепина. Хотя оказалось, что в глубине двора корпуса тянутся чуть ли не до противоположной стороны квартала, но все равно было сложно поверить, что именно здесь сделали столько блестящих открытий[271].

На секретность тут явно плевали с высокой колокольни. Тетка на вахте в ответ на наше: «Где можно найти товарища Алферова?» — только махнула рукой, показывая направление вдоль по коридору. В общем, для того, чтобы попасть в лабораторию молодого светила советской науки, достаточно было уверенного и улыбчивого лица. Проблемой оказалось найти нужную комнату на далеких задворках, за чередой длинных коридоров. Уже это не оставляло сомнений в том, что пользы от практического применения полупроводниковых лазеров никто не видел[272].

Лаборатория производила фантастическое впечатление. Огромное количество причудливо соединенных труб разных диаметров, блестящие гайки, переходники, отводки со стеклышками. Из глубины доносилось бульканье, чавканье и негромкое гудение электродвигателей. Казалось, мы попали в сон обкурившегося сантехника.

Симпатичная блондинка-лаборантка охотно показала стоящий у окна письменный стол, над которым нависал пяток обтянутых халатами спин. Спор был в самом разгаре, но используемые в нем термины не оставляли шансов на понимание. Вежливое покашливание не помогло, пришлось натурально освободить себе перед столом кусочек пространства, поздороваться и попросить начальника уделить нам хотя бы полчаса своего драгоценного времени.

Подвижное, удивительно чувственное лицо, острый треугольный нос, высокий лоб. Слегка вьющиеся, зачесанные назад волосы. Жорес Алферов был удивительно молод и красив для уже знаменитого ученого. Особенно выделялись глаза, лукавые, с хитринкой, они как-то по-особенному блестели в неярком свете ламп. Во мне проснулась зависть — с таким взглядом… Это же гарантированный, стопроцентный успех у женщин! Лет пять назад я пытался научиться чему-то подобному, но, увы, не преуспел даже с помощью специальных контактных линз.

— Добрый день, — заговорил я, — товарищ Алферов? Жорес Иванович?

— Да. — Он искренне улыбнулся, и мое задетое самолюбие еще раз тонко прошипело что-то злобное. — Чем обязан?

— Меня зовут Петр, — протянул руку сам и представил своего спутника: — Анатолий. Можем мы поговорить с вами хотя бы полчасика?

— Х-м… — Жорес окинул взглядом свое беспокойное хозяйство, — может быть, в курилку?

Трудно придумать более несерьезное место, чем закуток у грязного широкого окна институтского туалета. Особенно если учесть, что я так и не начал курить, а синий дымок сигарет не отбивал присутственного запаха.

— К нам недавно попали интересные материалы, — Анатолий достал из внутреннего кармана пару свернутых листочков со схемами полупроводниковых лазеров, небрежно расписанными английскими спецтерминами, и протянул их ученому.

— Мы работаем в похожем направлении. — Алферову потребовался всего один взгляд. — А откуда это у вас?

Вместо ответа мой спутник привычно предъявил красную книжечку удостоверения. Против ожидания Жорес откровенно обрадовался.

— Значит, этим всерьез занимаются! А говорили неперспективно, невозможно, бессмысленно! Сейчас точно не закроют мое направление!

— Работают… — Я чуть помедлил. — К сожалению.

— Это из США, да? Еще что-то, кроме идейных набросков? Не может ведь быть, чтобы вы пришли только ради этого!

Тянуть особого смысла не было, я кивнул Анатолию. Он вытащил из кармана небольшую опечатанную коробочку и раскрыл ее, обнажив полудюжину малюсеньких квадратиков полупроводниковых лазеров и столько же фотоприемников. Бросил взгляд по сторонам, но не нашел ничего лучшего, кроме как поставить «сокровище» на грязный подоконник, между прожженными пятнами от сигарет и шелухой от семечек. Куда делся хитрый красавчик! Алферов буквально упал коленями на туалетный пол и впился взглядом в крохотные кубики. Только через минуту к нему вернулся дар речи.

— Можно?!

— Да, — мне хотелось рассмеяться, но на фоне такой искренности это показалось кощунственным, — можно не только смотреть, но брать и исследовать.

— Они работают?

— Вполне, напряжение около полутора вольт, а вот ток… — Я замялся, не говорить же, что забегался и забыл заказать нужную технику. — В общем, измерить не смогли, приборы для этого месяц ждали, и все равно…

— Что-то еще известно? Охлаждать нужно? Сколько у прибора времени непрерывной работы?

— Ничего особенного, проработать должен лет пять.

— Сколько?! — Волосы Алферова, и без того зачесанные вверх, встали дыбом. — Секунд пять?

— Нет, несколько лет, до заметной деградации, — пояснил я и поправился: — Но это в импульсном режиме, не постоянно.

— Так… — Жорес крепко держал коробочку уже двумя руками, хвататься пальцами за элементы он, вероятно, считал кощунством. — Можно их попробовать? Прямо сейчас?

— Why not? — не удержался я от старой хайнлайновской шутки[273].

— Но только в нашем присутствии! — вмешался, как всегда, Анатолий. — И не надо об этом кому-либо говорить.

В общем, за два оставшихся часа Жорес успел убедиться в работоспособности вытащенных из SFP элементов, жутко удивиться их возможностям и, насколько я понял по заполненному всякими символами и графиками листочку бумаги, начать строить революционную научную теорию. Процесс пошел, можно было со спокойной душой возвращаться домой. Сделать больше по этой теме я все равно оказался не в состоянии[274].

Однако вопросы на этом не кончились.

— Почему о таком открытии нигде не писали? Это засекречено? Военная разработка?

— Можно сказать и так. Но нам сильно повезло, думаю, после… — Тут Анатолий отрепетированно и демонстративно наступил мне на ногу. — В общем, несколько лет у вас точно есть.

— Очень хорошо! Хотя… — Ученый отвел глаза, похоже, фантазия ему подсказала, что могло случиться с передовой лабораторией после вмешательства КГБ. — Пол