/ / Language: Русский / Genre:sf_history / Series: Еще не поздно

Время собирать камни

Павел Дмитриев

Угораздило меня попасть из 2010 года в 1965-й! С ноутбуком, RAVчиком и трагическим послезнанием о дальнейшей судьбе СССР! Но судьбы меняются. Вот и мне, русскому инженеру Петру Воронову, многое удалось изменить в этой реальности. Как? Да конечно же срочной, можно даже сказать, досрочной компьютеризацией всей страны. Несколько лет прошло, а СССР уже догоняет капиталистов. Как повернется в дальнейшем судьба моей страны, предсказывать не берусь: реальность-то изменилась. Но надежды на нормальное развитие есть, и одно я могу утверждать твердо: для спасения СССР я сделал все.

Павел Дмитриев

Время собирать камни

Твой дом стал для тебя тюрьмой…

Группа «Ария»

Вместо предисловия

Новые кооператоры

Дзынь-р-р-р! – противно ворвался в мой сон дверной звонок. И еще чуть погодя, уступая настойчивости чьего-то пальца на кнопке около входной двери. Дзынь-р-р-р!

Давно пора подремонтировать подуставшее чудо советской электромеханики, последнее время только первый удар у молоточка выходит звонким – не иначе ослабла какая-то пружинка.

– Вообще кому пришло в голову будить людей в воскресенье? – пробормотал я, усаживаясь в кровати. Бросил взгляд на зеленоватые цифры стоящих на тумбочке электронных часов. – Только десять утра! – Мои глаза в задумчивости остановились на спящей рядом жене, силуэт которой почти не скрывало тонкое шерстяное одеяло. Самое время заняться чем-нибудь «забавным», хоть и шестой месяц, но вроде бы не сильно заметно…

Дзынь-р-р-р! Дзынь-р-р-р! – напомнил о себе визитер.

– Кто там? – сонно потянулась частично проснувшаяся Катя. – Скажи им, что никого нет дома!

– Принесли черти! – ругнулся я, слезая с матраса и накидывая халат на голое тело.

Ненавижу спать в трусах и майке-алкоголичке, хотя тут, в СССР тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, так делает большинство, не считая, разумеется, любителей чудовищных кальсон «с начесом». Так что мне пришелся очень «в жилу» недавний взбрык моды на хлопковые халаты из яркой полосатой ткани, чем-то похожей по текстуре на обычные вафельные полотенца. Завезли их советские магазины в каких-то совершенно неимоверных количествах, не иначе продали индусам в рассрочку пару мегатонн самолетов или танков. Теперь население одной шестой части суши постепенно привыкает к недорогой и удобной новинке. Не то чтобы ходят в халатах на улицу или принимают гостей, но открыть с утра дверь нежданному гостю вполне прилично. Одна проблема – на мои метр девяносто нужного размера не нашлось, поэтому пришлось светить голыми коленями.

– Сейчас! – крикнул я в сторону дверей, выбравшись в узкий коридор нашей трехкомнатной квартиры.

Удобно, ставить двойные входные бронедвери тут как-то не принято, не то что в две тысячи десятом году, из которого меня четыре года назад выкинуло в прошлое. Хорошо хоть не с пустыми руками и, соответственно, с перспективой провести остаток жизни в психушке. Фортуна добавила внушительные аргументы – старенькую Toyota RAV4, неплохой ноутбук и вообще нехилую кучу айтишной мелочовки, положенной выехавшему на объект строителю-эксплуатационщику локальных компьютерных сетей. Однако другая крайность – ПМЖ в глубоком и секретном бункере – меня не постигла только по одной причине: тайна моего попаданчества так и осталась «зажата» в предельно узком кругу, состоящем из нынешнего Председателя Верховного Совета СССР Александра Николаевича Шелепина, его товарища, Председателя КГБ Владимира Ефимовича Семичастного, их жен, а также Председателя Совета Министров СССР товарища Косыгина и его коллеги, только по Совету Министров РСФСР, Геннадия Ивановича Воронова. Кроме них о «счастливом будущем страны» знали счастливо найденная прямо на месте провала в прошлое жена Катя да ее брат Анатолий, сделавший на охране моей топ-секретной тушки неплохую карьеру от лейтенанта до капитана КГБ. Впрочем, ему бы и генерала присвоили без проблем, все равно подчинялся Председателю всесильного комитета лично, только привлекать внимание к его карьере никто не хотел.

Таким образом, у меня имелась возможность жить как обычному советскому гражданину. И даже вполне официально руководить специально созданным НИИ «Интел», которое в местной партийно-хозяйственной тусовке считалось «крышей» для вброса технических новинок, украденных КГБ «где-то на Западе или Востоке». Для более осведомленных товарищей имелся второй слой легенды – в подмосковном М-граде (а именно в этом небольшом городке я жил и работал) была развернута глубоко эшелонированная, продуманная до мелочей ловушка для шпионов. Последних по «достоверным» слухам уже поймали столько, что на Лубянке было «сажать некуда».

Технической суетой дело не ограничилось. От «приютивших» меня вождей страны я ничего не скрывал, и результаты вмешательства в историю оказались вполне материальными: за генсека нынче Анастас Иванович Микоян, а Первый секретарь ЦК КПСС – хорошо знакомый по прошлой истории Леонид Ильич Брежнев. Но мой непосредственный куратор, товарищ Шелепин, в отличие от покинутой реальности, стал, пожалуй, поавторитетнее каждого из них в отдельности. Это если верить западному радио, которое я частенько слушаю по вечерам.

В мире тоже изменилось немало. Китай умудрился свалиться в штопор гражданской войны с применением нескольких ядерных боеголовок, Мао Цзэдун умер или убит, и теперь на просторах Поднебесной империи чуть ли не десяток вяло воюющих друг с другом провинций. В Шанхае вообще базируются армия и флот США, зато Маньчжурия стала отдельной МСР и явно претендует на звание семнадцатой республики – после Монголии или Болгарии. За океаном не обошлось без неожиданностей – изложенный мной в «записках о будущем» сюжет просмотренного в далеком две тысячи восьмом году фильма «Бобби» о событиях тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года в отеле «Амбассадор» каким-то странным образом вылился в совершенно реальное президентство Роберта Ф. Кеннеди. Не иначе в КГБ решили, что демократ у руля США будет лучше республиканца Ричарда Никсона. Таким образом, «день сурка» мне не угрожал – история этого мира покатилась совсем по другим рельсам. Вот только в нужную ли сторону…

Хрясь! – Мое колено впечаталось в табуретку. Нечего отвлекаться на посторонние мысли, пока глаза от сна не продрал!

Бум! – тяжело ударился об пол зловредный предмет мебели.

– Тише ты, Надю разбудишь! – донесся до меня из комнаты возглас жены.

– Ау!!! – Я тихонько, почти про себя, взвыл от боли. Если бы не настырный визитер за дверью, наверняка не удержался от ругани.

Ожидая второго ребенка, мы переселили подросшую дочку в отдельную комнату, и все бы ничего, но вот ходить в туалет в темноте она никак не соглашалась. «Жечь свет» всю ночь не позволяли привычки Кати. А вот включать-выключать… Какой идиот придумал ставить переключатели на уровне лица взрослого человека? Расход кабеля меньше или технику безопасности иначе не могли реализовать без нормальных пластиков, но достать узкую тугую кнопку Надежда без табуретки не могла. Надо было слушать жену, ведь недавно укоряла, просила: «Перенеси выключатель вниз, а то ребенок быстрее вырастет!»

Прихрамывая, я добрался до выхода и распахнул дверь – глазки в СССР ставили только параноики, а «кто там?» спрашивали только дети. На лестничной площадке никого не было, но снизу по лестнице уже поднималась тетка лет сорока, открытое улыбающееся лицо не оставляло сомнений, что она не только звонила в дверь, но и слышала мои крики на первом этаже. Первую мысль – опять из ЖЭКа! – пришлось отбросить: несмотря на начало марта и уже изрядно пригревающее солнце, женщина парилась в приличной шубке из нутрии и такой же шапке. Можно сказать, демонстрировала последний писк советской моды, вернее, той ее ветви, которая была популярна у людей с положением, но живущих при этом «на одну зарплату».

Тут же из дверей напротив выперлась соседка, «добренькая» бабуля из тех, что при случае без трепета расстрельный протокол подмахнут, а через полчаса на кровавую премию пойдут в магазин за шоколадкой любимому внучку. Наверняка специально меня дожидалась, не сомневаюсь, она как минимум на полставки подрабатывала в госбезопасности, поэтому ко мне с Катей относилась подозрительно, прямо до умиления ласково, вот только глаза ее оставались отталкивающе ледяными, даже когда она сюсюкала с нашей маленькой Надеждой. Последняя, кстати, при виде «бабы Люды» испытывала просто панический страх, который с годами только усилился.

Однако тетка ничуть не расстроилась, скорее даже обрадовалась.

– Записываемся в потребительский кооператив, товарищи! – жизнерадостным голосом объявила она и привычно полезла в удобно подвешенную на шее сумку за бумажками.

Пока я приходил в себя от неожиданности, соседка не теряла времени:

– Как называется? – Она подозрительно склонила голову набок и чуть прищурила глаз, будто и впрямь собралась стрелять.

– «Алиса», – чуть стесняясь, улыбнулась кооператорша. – Так нашу собаку зовут, очень умная! – Тетка протянула мне и бабуле по машинописному листку, верхнюю четверть которого действительно занимал чернильный оттиск увешанной медалями овчарки.

– Хлебушек привозите? – Баба Люда сделала вид, что сослепу не может ничего разобрать в прайсе. – Мне уже ничего и не надо больше.

– И хлеб, и молоко, и вот, – женщина начала пальцем показывать, что и где записано, – тут молокопродукты, здесь овощи…

– Прокисшее наверняка будет! – недовольно пробурчала соседка, впрочем, было заметно, что повышенное внимание пришлось ей по душе. – А с мясом у вас как?

– Даже промтовары заказать можно, – обернулась кооператорша ко мне. – Только мы по ним каталог составить не успели, но там внизу телефон, – она опять замялась на секунду, – лучше утром звонить, у нас доставки после обеда начинаются.

– Разве что колбасы заказать, – переключила внимание на себя баба Люда. – Кости мне без надобности, может, молодые возьмут, – она кивнула в мою сторону, – пока зубы крепкие.

– А с ценами что? – решил наконец вмешаться я. – Как на рынке или…

– Как везде, – торопливо опровергла мои догадки кооператорша. – От госцены наценка в дюжину процентов, в конце квартала делается перерасчет, если получилось сэкономить, то остаток заносится на персональный счет как аванс за следующий период.

– Прямо до квартиры донесете? – недоверчиво уточнил я.

Нельзя сказать, что снабжение продуктами было поставлено в М-граде, и тем более в Москве, из рук вон плохо. Разумеется, того изобилия, к которому я успел привыкнуть в двадцать первом веке, не было и в помине. Но не наблюдалось и ужасов пустых полок с талонами-карточками «на все», начиная с сахара и масла, о которых я слышал в свое время от родителей. Можно сказать, что самой серьезной проблемой оставались очереди и нерегулярное поступление товаров. Буквально – то все завалено шикарной арабикой в зернах, то нигде не найти даже советского кофейного напитка из цикория в убогой картонной пачке. Проходит еще месяц – полки ломятся от индийского крупнолистового чая в чуть ли не вручную расписанных жестяных банках, но если не успел его купить – придется пить отечественный, и даже не относительно сносный № 36, а вообще какую-то невнятную «пыль Военно-Грузинской дороги», продающуюся на развес. И такое происходило буквально со всем ассортиментом товаров, от капусты до черной икры.

Стоит добавить, что привычный для будущего способ закупки еды «раз в неделю в гипермаркете» тут не годился. Личные автомобили здесь редкость, а холодильники далеко не огромные двух-трехкамерные шкафы, так что в морозилку средненькой «Юрюзани» пару крупных куриц затолкать можно только в расчлененном виде. Не зря женская сумка в СССР мутировала до настоящей «мечты оккупанта». Процесс снабжения семьи продуктами в эту эпоху представляет собой марафонскую пробежку где-то в десяток кварталов с периодическим отстаиванием очередей. Все это прибавляет женщинам по паре рабочих часов каждый день.

Моя Катя по большей части лишена всех этих радостей – все же жена директора, служебная «Волга», спецснабжение опять же присутствует, впрочем, последнее время оно добавляет скорее удобства, чем дефицитов. Но… даже ей приходится нет-нет да и совершать забег по очередям. И от всего этого кооператоры предложили избавить нас за жалкие двенадцать процентов?

– Благодетели! – едва не сорвалось с языка. Но вслух я сказал совсем иное: – А как вам можно будет вернуть некачественные продукты?

– Можно написать заявление поставщику товаров, – вернула меня из сказки тетка. – У нас же только транспортный кооператив, – начала оправдываться она, заметив мою кривую ухмылку. – Вы будете одним из пайщиков. И если вы потребуете у правления вернуть деньги, то, по сути, вы их заберете у других членов кооператива.

– Однако! – удивился я. – Получается, правление и председатель выборные? Их можно переизбрать на общем собрании?

– Разумеется! – Кооператорша даже не подумала возражать. – Собрать кворум из более чем половины участников, избрать новое правление…

Ответ был явно отработан и десятки раз повторен, он не вызывал у советских людей недоверия или сомнений. Но я-то хорошо помнил, что значило «сменить управляющую компанию многоквартирного дома» году эдак в две тысячи десятом. Лишь в теории все просто, собрание-голосование-протокол, в реальности эта задача не решается при самом минимальном противодействии власти.

– Сейчас транспортные средства арендуются у членов правления? – Я не удержался от подкола. – И уставом для выражения волеизъявления предусмотрена только очная форма?

– Зато по творогу сейчас действует скидка, – по инерции продолжила мысль тетка и только потом удивленно в упор уставилась на меня.

Все было так знакомо, хоть смейся, хоть плачь. Всегда думал, что ощущения будущего вернутся через компьютеры и Интернет, а оказалось, двадцать первый век нагнал меня в лице «новых коммунальщиков».

Еще несколько лет назад я с удивлением узнал, что в СССР кооперативов более чем достаточно, вот только это совершенно особый микрокосм, схожесть которого с привычными мне ИП или ООО ограничивается исключительно терминологией, названиями и атрибутикой. Совсем как в анекдоте про сходство блондинки-программиста и морской свинки – ничего общего ни с морем, ни со свиньями. Не сказать, что я об этом серьезно задумывался, но еще в первые месяцы после «попадания» на даче Шелепина я случайно нашел книжку аж тридцатых годов с замечательным названием «Что может и что должна сделать потребкооперация для борьбы с алкоголизмом» авторства товарища Эрганова. И вот там-то реальный механизм работы советских кооператоров был показан со всей пролетарской прямотой.

Год спустя лидеры партии и советского народа полностью подтвердили изложенные в книге факты – цинично растоптали остатки колхозной вольности, отменив выплату трудодней[1]. По сути, они начисто лишили колхозников причитающейся доли совокупного дохода сельхозкооператива. Взамен ввели гарантированную зарплату, а разница между «совхозом» и «колхозом» сократилась до первой и третьей буквы в названии. И кто-то об этом пожалел? Ни грамма! Никто! Большая часть колхозников была просто счастлива, потому как ничего реального под «трудоднями» уже давно не подразумевалось.

Примерно то же самое происходило с потребкооперацией. Все предприятия были собраны под одной вывеской Центросоюза[2], и со стороны это выглядело очень презентабельно, по лучшим мировым стандартам: уставы, взносы, правление, пайщики, избрание уполномоченных… Коммунисты задурили голову не только своим гражданам, процесс шел на мировом уровне. Более того, книга на каждом шагу подчеркивала, что советские кооперативы входят в общемировой, признанный чуть ли не сотней стран, альянс МКА. Последний, на мой взгляд, имел шикарные принципы по части конкуренции и невмешательства государства. Как подобное уживалось с советским хозяйством эпохи культа личности – полнейшая загадка, которую, впрочем, легко объяснял флаг МКА, состоящий из семи горизонтальных полос всех цветов радуги[3].

Как я понял, подобное членство не только облегчало жизнь пропагандистам советского образа жизни, но и давало какие-то «плюшки» в международной торговле. Впрочем, не слишком существенные – из городов потребкооперацию все равно вытеснили в села и прочие деревни[4].

Однако красивые слова не стоили бумаги, на которой были напечатаны. Руководители страны действовали с привычным «особым цинизмом», то есть управляли Центросоюзом через назначения руководителей по партийной линии, а цены и порядок распределения ресурсов утверждали прямо в Госплане. Наверное, это можно рассматривать как разновидность уже привычного мне хозяйственного феодализма, при котором вполне компактный костяк новых дворян (или номенклатуры) цепко держит за шкирку все процессы в стране. Шаг влево, шаг вправо при этом рассматриваются как попытка к бегству, а прыжки на месте – как провокация. Так что советские кооператоры существовали в полном, даже абсолютном подчинении соответствующим райкомам, созданным в прошлом году регионкомам[5] и, как итог, ЦК КПСС.

Между тем баба Люда хоть и не поняла смысла моих слов, четко уловила негативный контекст и решила на нем сыграть.

– А как развозите? – включилась она в разговор. – Поморозите мою картошечку зимой!

– Мы оборудовали грузовики теплыми будками, – чтобы не отвечать на мои каверзные вопросы, кооператорша переключилась на бабулю, но попала из огня в полымя. – И вообще, до зимы еще дожить надо, не понравится, всегда отказаться успеете.

– Ну и что! – успокаивающий тон подействовал на бабу Люду, как красная тряпка на быка. – Приехали, двери распахнули, пока нашли, пока достали… А на улице минус сорок!

– В кузове секции раздельные, – через силу улыбнулась кооператорша, похоже, до нее только сейчас начало доходить, насколько дотошной может быть обычная старушка. – В мороз вообще можно для каждого подъезда отдельно привозить или вообще отложить доставку на день-два!

– Все равно все поморозите! – Бабуля недовольно скривилась. – Знаю я вас!

– Городок маленький, наши водители хорошо работают…

Конструктив в диалоге был потерян окончательно. Между тем с нормальными водителями в М-граде, да и во всей стране, и впрямь наблюдалась огромная проблема. Не знаю, насколько повлияли мои «записки о будущем» на здравый смысл вождей СССР, но до кого-то «там, наверху» наконец дошел простой факт – если вдруг случится настоящая атомная война, поздно будет мобилизовать армию по примеру Великой Отечественной, а затем наступать в логово врага аж от стен Москвы. Крупные города, центры управления, вообще все первоочередные цели будут уничтожены мгновенно вне зависимости от того, где они расположены. Да и слишком скоротечен обмен термоядерными ударами, а после них… В общем, не до грузовиков будет.

Поэтому из армии в народное хозяйство хлынул поток техники – грузовиков, тракторов, даже, говорят, старые танки со снятым вооружением пытались приспособить к делу. Все новое и исправное, разумеется, пошло в государственные предприятия и совхозы. Зато остальное без зазрения совести толкали частникам и кооператорам, да не просто так, а на специальных областных аукционах. Последнее, судя по всему, было результатом послезнания о масштабе коррупции в будущем, хотя я уверен, в ЦК и без моих подсказок никто не питал иллюзий насчет честности и неподкупности партийного актива на местах.

С одной стороны – хорошо, улицы городов ощутимо плотно заполнились газиками и зилками, жизнь, можно сказать, закипела, но с другой… Всей полноты последствий или тяги советских людей к своему, собственному коммунисты все же не учли. И теперь в моем НИИ «Интел» наблюдались аж три вакансии на места тружеников баранки. Говоря проще, с работы не сбежал только Рудольф Петрович, водитель моей служебной «Волги». И тот, я уверен, остался только по причине параллельной службы в КГБ.

Между тем женщины нашли в лице друг друга достойных оппонентов по вопросам недовеса, недолива, грязной тары, муки с червями и даже на треть пустых коробок спичек. Их спор на лестничной площадке только разгорался, более того, неожиданно перешел с практических вопросов на политику.

– Так вона! – едва удерживалась от крика баба Люда. – Вчерась только писали в «Вечерке», ваш брат кооператор одних только партвзносов два десятка тысяч заплатил! Выходит, он зарплатой больше ста тыщ получил[6]. Никак не меньше! Дожили!

– Это Александр Казанцев, он вообще из Новосибирска и с нашим кооперативом никак не связан, – слабо оправдывалась тетка, успевшая потерять бдительность во время более-менее корректного обсуждения нюансов удаленной торговли. – Да и не украл он, а все до копейки честно заработал!

– Все вы, буржуи, одним миром мазаны! – не думала успокаиваться моя соседка. – Еще хуже жуликов!

– У нас есть скидки для пенсионеров, – кооператорша пустила в ход последний козырь. – Творог можем вообще по госцене отдавать, без транспортной наценки, мы договорились его напрямую в колхозе закупать. И сметана скоро будет, если сможем пробить разрешение на аренду разливочной линии…

– А чего не молочко-то? – казалось, сварливая бабуля задумалась, хотя я знал – это только очередная маска. – Вот хлебушек бы я без наценки вам заказала!

– Увы, – тетка только развела руками. – Это дотируемые позиции, если мы даже договоримся их закупать напрямую, получится дороже.

– Ну зачем тогда вы приперлись?! – делано всплеснула руками баба Люда, похоже, эта проблема ей уже была прекрасно известна. – Ничего не закажу, их вон тоже, – она ткнула сухоньким пальчиком в мою сторону, – отговорю! Сама им хлеб покупать стану, но чтоб вас духу не было!

– Так! – пришлось вмешаться мне. – Проходите! – открыл дверь пошире и жестом пригласил тетку в квартиру. – Спасибо за ваше предложение, Людмила Андреевна, но мы как-нибудь сами разберемся.

– Спасибо! – от души поблагодарила меня кооператорша, охотно скрываясь от разъяренной моим предательством соседки. – Буду очень признательна…

– Чая попьете? – спросил я, закрывая дверь прямо перед носом бабы Люды. И продолжил, не дожидаясь ответа: – Раздевайтесь, и на кухню, я сейчас!

Одно дело встречать в дверях и совсем другое – сидеть за столом в халате на голое тело. Да еще слегка коротковатом и маловатом. Тем более тетка явно была не рядовым работником кооператива, если я правильно понял из нескольких фраз в разговоре, председателем М-градского предприятия являлся ее муж. Давно хотел узнать, чем дышит советский бизнес, а тут случай сам свалился в руки – грех упускать! Тем более что фамилия была упомянута уж очень знакомая, пары лет не прошло с той поры, как я, не особенно того желая, вдребезги разбил обналичный по своей сути бизнес Новосибирского НПО «Факел», генеральным директором которого и был Саша Казанцев.

…На пару с Катей мы быстро разговорили тетку, так что чаепитие затянулось часа на полтора. Но я ни грамма не жалел потерянного времени – она была настоящим кладезем информации по реальному положению дел в новых советских кооперативах.

Генератором идеи сравнительно честного обогащения действительно оказался мой старый знакомый. После того как пару лет назад «Электронбанк» прекратил все операции на счету райкома ВЛКСМ Советского района города Новосибирска, связанные с деятельностью возглавляемого им объединения, комсомолец-коммерсант не успокоился. И решил устроить не что иное, как потребительский кооператив «Факел-2».

Самое смешное, что законодательная база СССР даже в разгар сталинского мракобесия такое вполне допускала, а уж последние несколько лет для негосударственного сектора вообще создали небывало комфортные условия, вплоть до отдельного «Кооперативного банка». Последний, кстати, работал с наличными деньгами почти как торговая организация – частник или председатель кооператива мог со своего счета оплатить по безналу практически любые государственные товары, если, конечно, они каким-то чудом были, во-первых, сверхплановыми, во-вторых, не нужными никому из официальных смежников. В обратном направлении деньги тоже проходили, коммунисты чтили мировую практику, как Остап Ибрагимович Уголовный кодекс, но… Лишь после визы одного из косыгинских замов. Сущая мелочь, пустячок, никак не отраженный в «писаных» законах.

Однако работать с большей частью продуктов питания и хозяйственного ширпотреба частники могли, только прямо конкурируя с госторговлей, причем при фиксированной и откровенно смешной марже это занятие представлялось как минимум невыгодным. Конечно, никто не запрещал закупать картошку или молоко у частников или в колхозах, но… Первые давали близкое к нулю количество товарного продукта, а вторых еще во времена культа личности так загнали под Центросоюз, что председатели даже при отсутствии формального запрета тихо крестились в сторону Лубянки и на всякий случай обходили всех перепродавцов десятой дорогой.

Статью за спекуляцию в СССР никто отменять и не думал, но бойкого комсомольца не остановил запрет на перепродажу государственных товаров. Опыт взаимодействия с банками и связи на самом верху у Саши Казанцева были, кредиты под посильные три процента в СССР никто не отменял. Лазейка в законах тоже обнаружилась, вместо торговой наценки он решил брать дополнительные двенадцать процентов за транспортные услуги. В результате пайщик-покупатель получал продукты и прочие мелочи с доставкой до квартиры, без очереди и, как правило, лучшего качества, чем в госторговле. Последнее обеспечить оказалось не слишком сложно – мелкую коррупцию на уровне товароведов и завскладов пресечь было абсолютно нереально, а новые кооператоры, в отличие от директоров обычных магазинов, распоряжались наличными почти официально. Таким образом, получался не слишком шикарный гешефт, но на полностью лишенном конкуренции поле маховик бизнеса стартовал с пугающей резкостью.

Нельзя сказать, что уловка прошла мимо внимания компетентных органов. Однако душить инициативу в ЦК категорически отказались, сославшись аж на самого Владимира Ильича, который когда-то очень в тему ляпнул, что кооперативы – «…единственный аппарат, созданный капиталистическим обществом, который мы должны использовать»[7]. Впрочем, по другой версии, к сохранению движения приложил руку лично Косыгин, имевший в молодости[8] какое-то отношение к кооперативам. Впрочем, помогать кооператорам никто не собирался, но «Факел-2» в этом не нуждался.

Понятно, что удержать такое славное начинание в секрете новосибирские кооператоры не смогли. Да они и не пытались, наученный горьким опытом удушения инициативы Саша Казанцев развил бурную деятельность по популяризации потребительской кооперации в СССР. Кто-то в ЦК ВЛКСМ кривился, пошли пасквили и угрозы, но все же тяга к деньгам среди комсомольцев была сильнее партийной непорочности. Да и формально придраться было не так просто, конкурирующая структура официальной потребкооперации делала то же самое, практически по тем же договорам и уставам. Имелся всего лишь один небольшой нюанс – в Центросоюзе члены правления получали зарплаты по твердым ставкам, а у новых кооператоров руководителям в качестве премии шел процент от наценки.

Последняя «малость» меняла многое, стало понятно, почему по стране покатился вал новых потребкооперативов. Более того, к моему немалому удивлению, оказалось, что в Москве уже работает несколько сотен фирм, и до реальной конкуренции, что называется, рукой подать. Меня такая ситуация забавляла и радовала, Катя мечтала в стиле «как хорошо мы заживем в будущем», а кооператорша… Она просто пыталась на пару с мужем, по совместительству диспетчером и водителем, выплатить кредит за старенький ГАЗ-51 с самодельной изотермической будкой и заработать на трехкомнатную кооперативную квартиру.

Не уверен, что у них все получится, как задумывали, слишком хорошо представляю себе подводные камни реального предпринимательства. Но… в пайщики «Алисы» я все же записался, отдав в обмен на квитанцию строгой отчетности целых пять «красненьких».

Глава 1

Hard & Soft

– Да брешут все твои подруги, Таньсанна, не будет войны! – рубщик с тихим хаканьем вонзил матово блестящий топор в коровью ногу на месте предыдущего надруба.

– Тебе лично Кеннеди доложил? – неожиданно продемонстрировала зачатки политграмоты здоровенная бабища в заляпанном кровью халате.

Диалог сулил интересное продолжение, поэтому я оставил попытки привлечь внимание продавщицы, обладавшей, как неожиданно выяснилось, сложносочиненным именем, и продолжил вяло ковырять «хлебной» вилкой с обломанным зубом куски мяса, вываленные на здоровенном эмалированном подносе. Собеседники с другой стороны прилавка не обманули моих надежд.

– Так землю не дают, а только забирают, – мужик значительно уронил слова, дорезая сухожилия широким лезвием. – Держи свою лытку!

– Разве?! – удивилась бабища, не забывая, впрочем, показать жестом место следующего разруба.

– У нас же завсегда: как воевать, так землю под личные огороды распахивать разрешают, – терпеливо разъяснил свою позицию рубщик. – А то ты не знаешь? – добавил он со значением, примериваясь к новому удару.

– Ну и что?! – похоже, аргументы для возражений у продавщицы иссякли, но молчать она не могла принципиально, поэтому добавила привычное: – Жорик, ты, главное, кость не покроши!

– Вот! – Сталь с легким хрустом вонзилась в коровью ногу, а рубщик, похоже, записал себе в актив маленькую победу. – Ферму у нас на деревне строят, поросей выращивать будут, – он постарался понизить голос. – Не поверишь, Таньсанна, специалисты с самой Америки приехали, все смотрят да показывают!

– Ну и что?! – Бабища явно не блистала оригинальностью.

– Что-что! – Похоже, мужик был вполне со мной солидарен. – Начальник баял, к осени запустят всю машинерию на полную мощность! А там, ты не поверишь, полста тысяч голов будет!

– Да ни в жисть! – Рука продавщицы явно потянулась перекреститься – не иначе, представила себе картину копошащихся розовых туш. – Передохнут они от голода в первую же зиму! Не впервой такое!

– Думаешь? – недоверчиво возразил рубщик. – А нешто выживут? Да они свининой не только М-град, половину Москвы накормят! И кто тогда к нам за мясом пойдет?

– Верное дело! – Продавщица явно не испытывала сомнений. – Еще при Никите, – женщина ткнула пальцем вверх, как будто накалывала на него что-то, – они делали у нас в совхозе ферму, мало-мало поменьше… И что думаешь?

– Подохли? – с надеждой обернулся к собеседнице рубщик.

– Еще как! – не разочаровала Таньсанна. – К майским в аккурат мор приключился, а потом директор все пожег, чтоб не посадили.

– Они это умеют, – зло сплюнул мужик, хорошо хоть, далеко в сторону от мяса.

– Все равно судили, да пятерку в зубы, – подозрительно широко улыбнулась бабища. – Но фундамент-то остался! Из него целой деревней два года кирпич ломали, почитай, все, кто хотел, завалинки выложили под избы.

– Да, с кирпичом-то оно завсегда лучше, чем засыпной… – задумался рубщик, облокотившись на обух. – У меня вот года три как грибок в подполе пошел, прямо не знаю, что делать. Свояк предложил отработкой с дизеля просмолить, так по ней еще пуще растет, зараза.

– Что-что, нижние венцы менять! – проявила неожиданный профессионализм продавщица. – Работы чуть, надо-то – помощника да пару домкратов с железки.

– Еще кирпич… – все так же задумчиво протянул мужик, не иначе уже прикидывал, с какого угла проще разбирать новую ферму. – А коли не подохнут?!

– Как в таком стаде, да без мора?! – явно перехватила беседу в свои руки бабища. – У тебя же не горит, простоит изба пару лет? – Она дождалась подтверждающего кивка и завершила спич: – Вот и будет тебе кирпич!

Похоже, диалог пошел по кругу, поэтому я решил наконец вмешаться:

– Девушка, можно вас? Взвесьте вот этот кусок, пожалуйста! – Я ткнул вилкой в давно присмотренный пласт телятины.

– Минуточку! – недовольно бросила продавщица, даже не удосужившись обернуться. – Жора, ну ты дорубай, короче, не маленький! – И, выждав ради приличия еще десять секунд, продолжила, направив наконец лицо в мою сторону: – Что нужно?

– Мяса! – невольно подслушанная беседа зацепила чем-то злым, и я отбросил политкорректность. – И поживее, не в сельмаге за прилавком с костями стоишь за девяносто рублей в месяц!

– Ну зачем так-то. – Чудовище в халате, наткнувшись на неожиданный отпор, на всякий случай попыталось примирительно улыбнуться, но получилась только злобная ухмылка. – Сейчас все в лучшем виде…

– Вот этот! – Я поддел зубом вилки вырезку. – И скажи спасибо, что Первомай накатывает, иначе ноги бы моей не было в этом сарае!

Хорошо, конечно, что М-градский горком решил после постройки нового кинотеатра старый не сносить, а подремонтировать и отдать под колхозный «микояновский» мини-рынок. Вот только благими намерениями выстлана дорога совсем не в рай – продавцов и товара было до смешного мало, вернее, я нашел только одну приличную телячью тушку на все заведение. Сначала хотел взять пяток килограммов, но при виде шестирублевой цены передумал. Прямо загадка, дефицита почти нет, но все равно телятина вдвое дороже магазинной. Хотя там такой кусок не выбрать… Только какой идиот выставил к прилавку профессионалку из госторга?!

– Спасибо! – наконец-то я протянул деньги, принял сдачу и кусок мяса, акуратно завернутый в большой лист упаковочной бумаги, чтобы не кровил. Напоследок не удержался и, вспомнив отрывки популярных телепередач будущего, добавил: – Не подохнут свиньи на новой ферме, американцы в сельском хозяйстве толк знают. И партия сейчас не то что при Никите Сергеевиче… – Аргументов мне не хватило, поэтому быстро закруглил: – В общем, не получит ваш Жорик кирпичей, пусть лучше сразу себе работу на кирпичном заводе подыскивает!

Не дожидаясь возражений, развернулся и пошел прочь из этой пародии на рынок. В апрельский день тысяча девятьсот шестьдесят девятого года можно найти кучу куда более интересных дел. Особенно учитывая, что в кабинете, прямо на рабочем столе, меня дожидался настоящий персональный компьютер, скорее всего – первый в мире.

Полгода назад, когда первый в мире восьмибитный процессор на одном чипе встал в серию, я был преисполнен самых грандиозных планов и надежд – «персоналка» на глазах становилась реальностью. Полупроводниковая память была вполне доступна, управление клавиатурой, параллельные порты и вывод на экран монитора ребята из КБ-2 под руководством Филиппа Георгиевича Староса сравнительно быстро и без проблем загнали на отдельные микросхемы. Скромное название не должно вводить в заблуждение – именно в недрах этой разросшейся до неприличных размеров организации был доведен до ума проект игрового автомата «Денди» с «Тетрисом» на борту, а следом за ним началась разработка дизайн-процессора и сопутствующих чипов для полупроводникового мейнстрима СССР.

Понятно, в таком деле не обошлось без моего послезнания. Трудно даже приблизительно оценить, сколько крови выпило превращение чуда советской инженерной мысли в нечто, отдаленно напоминающее «персоналку» будущего. Сколько раз пришлось буквально бить по рукам тяжелыми предметами за неуклюжий каркас-шифоньер с металлическими направляющими, огромные, нуждающиеся в ручной распайке разъемы, отдельные поддоны с ручками для печатных плат, за желание вместо аккуратной строчки перемычек влепить в печатную плату десяток тумблеров… Да и вообще, в кои-то веки удалось обойтись без вездесущих болтов и гаек, заменив их саморезами, которые, хвала ВАЗу, наконец-то пошли в производство для первых «копеек». Итог меня не сильно обрадовал, но на него, по крайней мере, метров с десяти можно было смотреть без содрогания. Разве что монитор непривычно массивный, да тауэр корпуса совсем не мини, вполне полноценный напольный серверный вариант.

Добиться сходства внутри оказалось сложнее. Хотя против самого главного – шинной архитектуры – специалисты возражать и не думали. Зато научно рассчитать нужную ширину разъема никто не смог, поэтому пришлось наплевать на послезнание, обрывки документации по ISA и буквально «ткнуть пальцем в небо». Так контактов стало ровно сто[9], поровну с каждой стороны втыкаемой платы-модуля. Слотов заложили с запасом, аж двадцать штук. Напряжения питания – мощные +5В и куда более низкоамперные +12В. Остальное тоже вполне стандартно, восьмибитовая шина данных и шестнадцатибитовая шина адреса. Остальное под резерв – на будущее, прерывания и управление.

Как ни странно, едва ли не основным потребителем пространства корпуса стала память. Весьма значительные в текущих реалиях шестидесятичетырехбайтные (или пятьсотдвенадцатибитные) корпуса SRAM требовали чуть более тысячи микросхем для максимально доступных процессору шестьдесят четырех килобайт. Специалистов это не слишком смущало, тут привыкли впихивать чуть ли не по две сотни элементов на плату, устанавливая их практически вплотную. Но все же «осетра» решили урезать, и в претендующей на массовость базе оставить только четыре модуля, иначе говоря, шестнадцать килобайт. Насилу добился от инженеров запроектировать на будущее возможность установки восьми– и даже шестнадцатикилобайтных плат, тут еще никто не привык к идее постоянного апгрейда.

Еще одна плашка с памятью использовалась под нужды видеокарты. Пусть монитор требовал чуть меньшего объема, простота и унификация того стоили. Хотя профессионалы неодобрительно косились, но молчали, небось прикидывали возможности будущего рацпредложения по экономии дефицитных чипов под нужды народного хозяйства. В быстрый рост доступных объемов ОЗУ даже самые близкие к производству люди верили лишь после «последнего китайского предупреждения». Недоброжелатели же вообще расценивали установку всех шестидесяти четырех килобайт на откровенно слабую ЭВМ как подрыв социалистической экономики.

С дисководами все было непросто. Пошедшая с моей подачи в серию «Спираль-3», гибрид магнитофона и граммофона с записью данных одной дорожкой на магнитный диск, была доступна и в общем-то вполне работоспособна. Брали их на ВЦ неохотно, но из-за запредельной полусотнерублевой дешевизны изделие кое-как прижилось. В приложении «Программист» для сверхпопулярного советского журнала «Радио» с помощью магнитных дисков вовсю менялись программами и даже данными. Хоть и смешные шестьдесят килобайт, но… По сравнению с капризной лентой диски, в основном благодаря своей немалой толщине, были практически неубиваемыми и, упакованные между ненужными виниловыми пластинками, легко выдерживали «зной, морозы и пинки» славной своими традициями Почты СССР.

Не обошлось и без оборотной стороны медали. Записывать данные «маленькими кусочками» было фактически невозможно, вернее, для этого каждый раз требовался новый диск. И это еще полбеды, гораздо печальнее то, что при разработке я умудрился не подумать про время. А вот его-то как раз требовалось совсем немало. Хочешь что-то засейвить – приготовься потратить пяток минут на медитирование с перемигивающимися лампочками. А если потерять результат жалко по-настоящему – желательно процедуру повторить раза два-три, да не забыть про протирку и ручное «скармливание» диска. В итоге десяток-другой операций в день, и работать станет реально некогда.

При этом разработка настоящих дискет с привычной мне цилиндрической записью и, соответственно, произвольным доступом буксовала. Электроника там сложнее как минимум на порядок, механика тоже требуется почти часовая. Но, в общем, ничего невозможного, имелась документация, говорят, дошло до опытных образцов аж на целых сто восемьдесят килобайт. А вот потребности пока не наблюдалось, работать же на будущее советская промышленность не умела принципиально – психология «сперва догоним» намертво въелась в мозги управленцев и инженеров.

Пришлось срочно придумывать паллиатив в виде опционально поставляемой флешки. В отличие от полупроводникового прототипа из двадцать первого века, она представляла собой бакелитовый каркас размером с ладонь, внутри которого закреплялась проволочная сеточка с надетыми колечками из феррита. Один модуль – целых пятьсот двенадцать байт. Кажется, такая мелочь, но… Хранить несколько важных констант и результаты промежуточных вычислений на нем можно вне зависимости от электропитания. Если при большом желании реально собрать в кубик штучек восемь подобных девайсов, так получится настоящий мини-винчестер. Жалко только, они реальный хэндмейд, а значит, непомерно дороги, дефицитны да еще и капризны. Требования к температуре меня вообще шокировали: для работы вынь и положь сорок – шестьдесят градусов по Цельсию. Из-за этого инженерам пришлось ставить температурный датчик и уже в зависимости от его показаний задавать скорость опросов, вернее, резко ее снижать при перегреве или недогреве[10].

В качестве источника электричества в «персоналке» использовался совершенно бесхитростный пятидесятигерцовый трансформатор слоновьих габаритов, которые изящно дополнялись аморально высоким тепловыделением на линейном стабилизаторе напряжения. Хорошо еще, что новые микросхемы были сделаны по технологии КМОП. На серии ТТЛ, популярной до появления моих артефактов, потребляемая мощность и размеры оказались бы раз в пять больше. Так что и тут не помешали бы технологии будущего, но, увы и ах, за прошедшие с моего «попадания» четыре года МЭП так и не смог полностью скопировать[11] элементную базу самого тривиального китайского блока питания от моего сотового телефона.

Кто бы мог подумать, что технических прорывов в этой пустяковине почти как в микропроцессоре. На первый взгляд всего-то разницы: сетевое напряжение сначала выпрямляется, потом преобразуется в импульсы повышенной частоты, приходит на компактный высокочастотный трансформатор, и с его вторичной обмотки уходит на выпрямитель и фильтры. Однако по-настоящему выгодной эта операция становится при двух условиях. Во-первых, для компактного «железа» частота должна быть действительно высокой по меркам шестидесятых годов, порядка 200–300 килогерц[12], во-вторых, необходима обратная связь с цепью управления пульсирующим транзистором, при помощи которой, собственно, и происходит стабилизация низкого напряжения.

Причем сама по себе схема далеко не оригинальна, блокинг-генератор[13] давно применяется на практике в маломощных схемах повышения напряжения. Вот только импульс напряжения в китайском «питальничке» двадцать первого века доходит до пятисот вольт. И если для маломощных высокочастотных транзисторов еще как-то умудрялись «отколупать» от полупроводников относительно чистый кусочек, то с мощными элементами такой финт не прошел. Получите и распишитесь, нужна новая ветка технологий. Со своими НИИ, заводами, технологическим оборудованием и специалистами. И ладно бы, если бы дело ограничилось только этим.

Советские «самые большие в мире» электролитические конденсаторы (как, впрочем, и импортные) на высоких частотах греются, высыхают и вздуваются через неделю работы. Метод борьбы прост – шунтировать их керамическими, это азбучная истина, которую я умудрился познать на своей шкуре при ремонте китайского барахла в двадцать первом веке. Местные спецы понимают это куда лучше. Вот только… дефицит! Разработали решения подходящей емкости в Америке относительно недавно, для программы «Аполлон». Наука СССР бросилась догонять капиталистов привычным путем – в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году купили технологию и оборудование японской Murata Manufakturing для ленинградского завода «Радиокерамика». Освоение, впрочем, шло с переменным успехом – от закупки импорта[14] МЭП не смог отказаться до сих пор.

Даже с железом, в смысле ферритом для трансформаторов не все ладно. Тут частота как раз не проблема, для радиосвязи нужно поболее, и они давно в серии. Вот только от последних требуется линейность, а для импульсных блоков питания необходимы максимальная индукция насыщения и минимум потерь. Сделать спецзаказ для «оборонки» не особенно сложно. А вот массово и дешево… Одно хорошо, МЭП решал проблемы с редким остервенением, а накрученный Шелепиным ЦК подогревал энтузиазм ресурсами, медалями и щедрыми пинками.

Однако морально устаревший блок питания – сущий пустяк. Главное, возможности «персоналки», если их субъективно сравнивать с школьными Yamaha MSX[15], составляли хорошо если четверть от японской техники будущего. И то при учете сакраментального «в детстве снег был белее и его было больше». Так что мне постоянно хотелось назвать результат калькулятором-переростком, сдерживался только из уважения к Филиппу Георгиевичу.

Впрочем, если смотреть на ситуацию глазами современников, то все выглядело не так печально. Персональный компьютер, или без затей «Орион-801», при смешных габаритах и ориентировочной цене в двадцать тысяч рублей[16], существенно превосходил устаревшие, но еще работающие в куче организаций БЭСМ-4 или «Минск-2». Да и вообще, вполне мог на равных конкурировать с большей частью отечественных малых ЭВМ. Поэтому результат казался оглушительным успехом как МЭПа, так и лично курирующего полупроводниковое направление товарища Шелепина. Поэтому на награды коммунисты не поскупились. После первой же демонстрации изделия в ЦК пошла раздача металлических кружков и бумажек с профилями Ленина, и вопреки старой русской традиции большая часть «пряников» добралась до реально причастных к процессу. К примеру, Старос и его КБ-2 получили по ордену Ленина, не забыли и старосят – кроме премий им подбросили три новых стоквартирных дома. Перепало даже нам, как я ни пытался увести в тень «Интел», все же орден Трудового Красного Знамени украсил табличку рядом с входом в НИИ.

Однако все достоинства «железа» вдребезги разбивались о возможности софта. Все приходилось начинать с нуля, и это было реально страшно. Хорошо хоть у меня хватило опыта не пытаться влезть куда-нибудь с уберпушкой в виде кучи исходников и описаний языка «С». Это ровно то же самое, что подарить инженерам «Пульсара» модуль оперативки на пару гигабайт. Потому как реальные специалисты шестидесятых такого инопланетного авангардизма попросту не оценили бы, они всего-то хотели получить любимый и понятный пульт управления «метр на два» с тумблерами и лампочками.

Собственно, пару лет назад именно по этому пути и пошли бы, максимум использовали бы стильные маленькие лампочки и микропереключатели. Но опыт разработки «Денди» и превентивно разработанный в моем НИИ дизайн «компьютера мечты» сделали свое дело. Старосята, привыкшие к работе с экраном дисплея, быстро «переточили» вылизанную за два года до блеска программу системного монитора на новую ЭВМ. Всего килобайт зашитых в ПЗУ кодов, но с их помощью можно реально управлять «Орион-801». Например, просматривать, менять содержимое памяти и регистров процессора, передавать управление по какому-либо адресу в памяти, проводить тестирование, загружать и выгружать данные со считывателя перфоленты или «Спирали». Для последнего удалось внедрить что-то, похожее на понятие файла, но пока это оставалось всего лишь иным названием для блока данных.

Следующим этапом стал… Текстовый редактор, который появился как отход от системы символического кодирования, или, говоря проще, ассемблера. То есть специально никто с текстами на ЭВМ работать вообще не собирался, программисты сделали простенькую «няшку» под свои скромные нужды. Сначала я радовался, что успел подсунуть им в полном объеме синтаксис «ed»[17], самого простого текстового редактора, какой только можно придумать. Потом понял, какую огромную ошибку совершил. Для взращенных на телетайпах дяденек и тетенек убогий строковый ed казался чрезвычайно удобным! Ну ведь правда, так легко, если нужно исправить букву в десятой строчке, набрать: «10s/ашибка/ошибка/». Удалить пустые строки еще проще – набери «g/^$/d» и радуйся результату.

В общем, писать тексты отчетов за монитором ЭВМ старосята приспособились удивительно быстро, благо никто их не ограничивал. А вот сделать нормальный полноэкранный редактор, в котором можно свободно гонять курсор по всему тексту, так ни один паразит и не захотел. Сколько ни требовал – всегда находилось что-то более срочное. И некого было особо винить – даже Старос не мог представить «Орион-801» на столе у секретарши, ведь за двадцать тысяч[18] можно нанять пару-тройку вполне симпатичных девчонок на пять лет вперед, даже с учетом неизбежных декретов.

С языком для инженеров, по сути главной сиюминутной задачей, тоже дело шло не слишком гладко. Для начала из массовой модели полностью исключили все компиляторы, в смысле пакетные преобразователи программы на языке высокого уровня в машинные коды. Причина тривиальна: впихнуть в шестнадцать килобайт оперативной памяти два полных текста программы в теории как-то можно, но вот работать с этим практически, да еще без быстрого удобного жесткого диска – ненаучная фантастика. Зато споры об интерпретаторе достигли такого накала, что коллектив программистов раскололся аж на три команды. Каждая из которых «рыла землю», пытаясь доказать свою правоту de facto, то есть готовым продуктом.

Первое время, к моему сожалению, всухую побеждали приверженцы упрощенного Фортрана, так некоторые называли Бейсик[19], недавно разработанный где-то в дебрях Нью-Гэмпшира. Их позицию легко было понять – сроки давили, некогда изобретать что-то новое. А тут и опыт программирования какой-никакой у программистов уже имелся, они уже адаптировали трансляторы «Фортрана» для БЭСМ и «Минска». Библиотеки программ опять же, переписывать попроще. Им оппонировали сторонники Алгола, который был в общем-то хорош всем, кроме лишнего академизма, в жертву которому принесли простоту и практичность. Однако ребята не сдавались, и у них, на мой взгляд, получалось что-то, отдаленно напоминающее Паскаль, насколько я его помнил из университетского курса. Особняком творили апологеты глушковского «Аналитика», его знаменитый академик спешно допиливал очередной, кажется, третий уже «МИР»[20]. За четыре года в прошлом я так и не понял, почему странная идея-фикс об «аналитических преобразованиях в буквенном виде» завоевала такую бешеную популярность среди советских специалистов. Конечно, красиво расправляться с системами уравнений «как будто карандашом на бумажке», но зачем это инженерам-практикам, расчетчикам, а тем более прочим бухгалтерам?[21]

Долго период разброда и шатаний продолжаться не мог, и Старос принял поистине антисоломоново решение. Так появился Багол[22], в который старосята постарались засунуть все лучшее, что было в Бейсике и Алголе. Кроме того, пришлось тесно интегрировать в новый язык текстовый редактор и системный монитор – больше ничего в шестнадцать килобайт все равно не влезало, а работать с памятью напрямую требовалось постоянно. Так в синтаксис Багола попали вставки на ассемблере. Я же лично проследил, чтобы под секвестр попал злосчастный оператор goto, и успокоился – еще одним клоном старичка «Фортрана» стало больше. Не зря говорят, что программу для последнего можно написать на любом языке программирования. Команде, работавшей над Аналитиком, тоже нашлось применение. По моему совету их вывели в отдельную структуру на предмет создания чего-то, напоминающего пакет технических вычислений MatLab.

К моему немалому удивлению, светила отечественной науки работу команды Староса, можно сказать, просто не заметили. Кое-кто незамедлительно высказал свое «фи» и предсказал сляпанной чуть ли не на коленке поделке жизнь короткую и несчастливую. Другие проявили формальный интерес, но вялый, на грани обычной вежливости. Наверное, это месть за то, что «не спросили». Хотя я точно знаю, Филипп Георгиевич честно пытался найти помощь… Вот только при словах «три месяца» остепененные доктора и профессора только крутили у виска пальцем.

Вопрос выбора алфавита для меня и Староса не стоял вообще, в самом деле, какой вариант можно использовать для творения, чуть более чем на сто процентов заимствованного из двух англоязычных продуктов? Тем более что реальная школа программирования СССР отставала от штатовской минимум на пятилетку – даже с учетом изменений, вызванных моим переносом, и было очевидно, что это надолго. Специалисты растут куда дольше процессоров. Однако как мы ошибались!

…Вдали забрезжил Первомай тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, и требование Шокина было однозначным – награждение высоким орденом нужно оправдать. В переводе с советского на общечеловеческий это означало, что на праздничной демонстрации требуется удивить конкурентов чем-то реально необыкновенным. И не в тихом М-граде, для НИИ «Интел» заботливо приберегли место в московской мэповской колонне. Не зря я так долго и тщательно увиливал от наград, стоило лишь раз дать волю гордыне, проявить слабину и… Вместо катания на сноуборде по остаткам весеннего снега пришлось вместе с коллективом отдуваться по полной, пытаясь «натянуть» на кастомизированный «Орион-801» что-то вроде примитивного «Автокада».

Собственно, как раз этим я планировал заняться, неспешно возвращаясь в основное здание через двор НИИ из спеццеха. Последний размещался в одном из бывших гаражных боксов и по официальной версии был завален какими-то остатками военного барахла. Ничтоже сумняшеся канцелярия «Интела» писала по инстанциям гневные требования освободить наконец крайне необходимые площади, чем вызывала усмешки курирующего охрану объекта Анатолия. Потому как в реальности отделанное под приличную лабораторию помещение занимали провалившийся вместе со мной в прошлое ноутбук Dell, остатки разобранного для копирования на запчасти паркетника Toyota RAV4, а также прочие артефакты из будущего, в основном электроника, из которой я периодически пытался выпаять что-то полезное для советской науки. Доступ к «богатству» имели только я, Катя и Анатолий. Не считая, конечно, пяти товарищей из Президиума ЦК КПСС[23]. Любого другого на диво многочисленная охрана имела право «не пущ-щать», а в случае непонимания русского языка – защищать спецобъект любыми средствами, вплоть до пары ДШК[24].

Загрузка очередной порции данных в Visual Basic секретной советской мегасуперЭВМ прошла успешно, впрочем, как и обычно. На этот раз, как мне кажется, старичок Dell должен был поработать на авиаторов. Да и вообще, последнее время большая часть расчетов шла именно по их линии, не иначе у вождей обострился зуд в кулаках от моих рассказов о будущем доминировании Боингов с Айрбасами, и они решили придать отрасли ускорение, сочетая по доброй старой традиции тумаки и пряники.

Машинально, совсем по-пацански, я подбросил в теплый весенний воздух «совершенно секретный» портфель коричневой кожи с результатами вчерашних расчетов. Распечатывать бесконечные таблицы приходилось аж на десятке разнокалиберных «Консулов», потом еще и раскладывать по разноцветным папочкам. Приходилось делать вид, что работа выполнена на множестве ЭВМ, да еще, наверное, за несколько дней. Хорошо хоть смогли договориться о передаче данных на дисках «Спирали», шесть десятков килобайт, конечно, мелочь с точки зрения двадцать первого века, но вот «здесь и сейчас» это целых тридцать листов, и заново вбивать их в ЭВМ удовольствие ниже среднего. Плохо одно – бумагу требовать никто не перестал…

– Товарищ директор! – донесся откуда-то издалека звонкий девичий голос. – Петр Юрьевич! Вас к телефону!

Не иначе новая секретарша с чего-то всполошилась.

«Надо внушение сделать, чтоб не суетилась лишний раз», – я, не собираясь ускорять шаг, мысленно поставил себе галочку.

Однако кто-то особо добрый показал девушке верное направление. Любаша двигалась по вымощенной тротуарной плиткой дорожке подобно небольшому торнадо. Цок шпилек как пулеметная дробь, ноги прямые, шаг от бедра, так, что юбка махала из стороны в сторону подозрительно высокими боковыми разрезами. Еще и голова откинута чуть назад, не иначе таким образом можно «добавить» лишний размерчик груди. Аккуратно подведенные помадой приоткрытые пухлые губки, крутая дуга бровей, тут явно не обошлось без косметики «с рынка». Чуть вьющиеся густые волосы буквально летели хвостом вслед за головой… Хороша ведь, зараза, как хороша! И как только она узнала, что мне не нравятся овечьи кудри и сложные модные прически?

– Срочно по ВЧ! – доложилась секретарша, но не издалека, а подойдя почти вплотную. – Прямо из ЦК! – добавила она почти шепотом с должным пиететом, от которого, кажется, ее глаза распахнулись еще шире.

Это уже серьезно. Нет, глаза, конечно, внушают, карие, с чутком зелени, и не поймешь, так природой задумано или луч солнца играет, но… Звонить по ВЧ могло всего два человека – Шелепин и Косыгин. Пришлось подхватывать Любашу под руку (не бросать же девушку посередь двора) и быстро-быстро двигать ногами в сторону кабинета.

– Воронов у аппарата, – доложился я в трубку через минуту, пытаясь унять сбившееся дыхание.

– Соединяю, – ответил чуть искаженный расстоянием голос телефонистки.

Прямо как в классике: «Алло! Девушка! Смольный!» Но объяснение этому простое – для междугородной связи по ВЧ АТС не предусмотрены. Так что нескольких минут ожидания мне как раз хватило, чтобы выпить предусмотрительно принесенный секретаршей стакан воды и поудобнее устроиться в мягком кожаном кресле.

Наконец в трубке раздался знакомый голос товарища Шелепина:

– Привет, Петр! – быстрота и напор делали голос советского президента почти материальным, казалось, он упруго отталкивает руку с трубкой от уха. – Говорят, вы там со Старосом вредительством занимаетесь?

– Добрый день, Александр Николаевич, – выдал я заготовленную заранее фразу. И продолжил с максимально возможной искренностью: – Не может такого быть! – про себя же только чертыхнулся: «Тяжело начинается неделя!»

– Ну как же. – За далеким кремлевским столом зашуршали бумаги. – Пишут товарищи, что некоторые несознательные элементы занимаются идолопоклонством перед Западом, поэтому разработали советский язык программирования с американскими словами.

– Так какой он советский! – вырвалось у меня. – Смесь Бейсика с Алголом!

Ситуация начала проясняться, наши «благородные ученые коллеги» в припадке обостренного патриотизма решили сделать свой игрушечный паровозик. Накатать телегу в ЦК – такое в СССР вполне по понятиям, вернее, именно посредством таких грязных инструментов функционирует реальное плановое хозяйство. Однако… ничего себе уровень, до которого добрался этот смешной вопрос! Все споры между программистами оказались сущей возней октябрят в песочнице по сравнению с проклятой межведомственной политикой.

– Ваша программа сделана в Советском Союзе! – В голосе Шелепина послышался металл. – И нам не нужно лишний раз кланяться перед мировым империализмом! Так что мне требуется решение, у тебя есть пять минут.

«Неужели даже его приперли? – мелькнула у меня паническая мысль и быстро оформилась в привычное: – Чертовы фанатики!»

Надо отдать должное вождям, со своей крестьянской сметкой они старались доходить до сути. Традиционно не доверяли специалистам, это пошло, наверное, еще с военспецов Гражданской. Иногда в действительно сложных вопросах копание в мелочах вредило делу. Ведь чтобы разобраться в тонкостях, нужны специальное образование и бездна времени, без этого миру является самый опасный для окружающих вид дилетанта – нахватавшийся по верхам начальник. Так что, если члены Президиума ЦК во что-то действительно вникали… Горе тому безумцу, который вставал на пути такой махины. Однако я все же попробовал:

– Так ведь копировать IBM 360 хотят как раз с целью получения англоязычного софта.

– Академикам можно, – явил чудо начальственной лапидарности Александр Николаевич. – Тебе нет.

М-да! Я скорчил страшную гримасу, благо по телефону не видно. Однако вслух, понятное дело, отреагировал совсем по-иному:

– Команды в Баголе можно поменять на русские в течение пары дней. Синтаксис это не изменит, так что…

– Так почему вы сразу этого не сделали?! – Кажется, Шелепин разозлился не на шутку.

– Систему готовили на экспорт, товарищ Шокин говорил, что видит по «Орионам» очень хорошие перспективы. – Я поспешно перевел стрелки, пока не стало слишком поздно. – Наши же специалисты все равно привыкли работать с англоязычным софтом.

– На экспорт, говоришь… – Послышался тихий стук, я сразу представил, как пальцы президента барабанят по лаковой глади необъятного стола. – А какая проблема сделать два языка?

Смешно, но такая мысль просто не приходила в голову ни мне, ни Старосу, ни вообще кому-либо из занятых в проекте «Багол». Священная корова совместимости «всегда и везде» казалась важнее всего остального, а англоязычный синтаксис виделся единственным логичным решением для языка программирования. Наверное, если бы Филипп Георгиевич сразу затеял кампанию по проталкиванию нужной идеи в советском партхозактиве, вопросов не возникло бы. Но в КБ-2 понедельник реально начинался в субботу, люди работали, а не плели кружева интриг. Вот только все это не повод тупо расписываться в собственной недогадливости!

– В теории можно, – я не стал возражать прямо. – Но тексты программ станут непереносимыми, в смысле нельзя будет на экспортное устройство загрузить отечественную программу.

– А зачем нам тексты? В машинных кодах можно переносить что угодно и куда угодно! – неожиданно по делу возразил Александр Николаевич.

«Надо же, хоть и коммунист, а разбирается!» – невольно восхитился я. Вернее, его кто-то здорово проконсультировал, потому что…

– Это не совсем верно, – ввернул я аргумент. – Для «Орионов» пока нет программ-трансляторов, а значит, нет возможности формировать пользовательские программы в машинных кодах. – Я машинально скрестил пальцы: надеюсь, никто не успел объяснить моему куратору, что такое положение ненадолго. – Разумеется, можно использовать какую-то другую ЭВМ, но… Если рядом будет стоять два разных «Ориона», для переноса код придется переписывать вручную.

– Неудобно, – подозрительно легко согласился Шелепин. И добавил очень просто и серьезно: – Но тебе придется что-то придумать прямо сейчас.

Кажется, я понял, у кого учились искусству «наездов» братки шальных девяностых. Разум мгновенно дал сигнал, что в конечном итоге Александр Николаевич прикроет от этой напасти и меня, и Староса, и проект «Орион». Слишком много сил он во все это вложил, чтобы из-за такой мелочи начинать проводить репрессии направо и налево. Но сфинктер все равно сжимался, да и просто было обидно!

Пытаясь решить проблему, я начал перебирать в уме все, что знал о программировании в будущем. И…

– Бинго! – едва не закричал в полный голос. – Нашел вариант! – не слыша возражений, начал развивать мысль. – Есть программа для бухгалтерии, 1С, я про нее с самого начала в своих «записках попаданца» писал. Так вот, в ней разрешено использовать хоть русский, хоть английский синтаксис и вроде бы даже одновременно. Если подобное сделать на «Орионе», можно будет операторы писать хоть по-итальянски, хоть по-немецки. Имена переменных тоже, даже через букву латиницей-кириллицей. Конечно, памяти потребуется немного поболее, а еще у них всякие умлауты[25] есть… Но интерпретатор живет в ПЗУ, это уже не критично, а без точек и крышечек над буквами европейцы как-нибудь перебьются первое время.

– Можешь, когда хочешь! – подобрел голос Шелепина, красавец просто, добрый и злой следователь в одной тушке. – А чего ж ранее-то не предложил? Старос куда смотрел?

– Не подумал, – замялся я. – Английский такой простой!

На той стороне линии послышался хрип. Как бы беды не вышло…

– Ладно! – спустя некоторое время продолжил Александр Николаевич. – С тобой и Филей… Филиппом все понятно. А вот куда смотрел Шокин… – продолжил Шелепин, говоря, по сути, сам с собой. Потом спохватился: – Как, говоришь, все это можно назвать?

– Э-э-э… – замялся я, – может быть, мультилингвистический язык Багол?

– Пойдет! – выдал окончательное решение президент.

И отключился, не сказав ни спасибо, ни до свидания.

…Самым забавным стало то, что внедрение нескольких языков оказалось до смешного простым делом. Код программы для сокращения объема хранился в ОЗУ совсем не в том виде, как набирал с клавиатуры программист, а только после обработки специальной программой-препроцессором. К примеру, введенный оператор PRINT в память записывался парой символов, к примеру «@Х». Небольшое изменение, и… Оператор ПЕЧАТЬ или DRUCKEN превращались в точно такой же «@Х»! При выводе на экран или на «Консул» производилась обратная операция – естественно, с учетом заранее выбранного региона. Таким образом, написанный на русском софт после вывода на магнитный диск «Спирали-3» и последующего считывания «Орионом» с экспортной ПЗУ отображался на экране с английскими (немецкими, французскими или еще какими-нибудь) командами и аргументами функций.

Выходило очень красиво политически, вот только никаких реальных бонусов не давало. Причина в названиях переменных и комментариях. Они оставались в неизменном виде и после переноса на другой язык превращали текст программы в по-прежнему работающее, но трудночитаемое месиво. Что до меня, так идея «программирования по-русски» немилосердно резала глаза несогласованными падежами, и вообще, получилось глупо и неудобно. Более того, большинство знакомых мне программистов продолжали использовать в работе англоязычную транскрипцию.

Впрочем, не все было плохо. Первые же внедрения техники показали, что простые инженеры относятся к командам на родном языке куда более лояльно, чем профессионалы. Это даже повлекло за собой одно весьма неочевидное следствие. А именно для распечатки текста теперь годилась любая электрическая пишмашинка со стандартной русской раскладкой, лишь бы только ничего не мешало «подпаять контакты». Сначала я полагал, что наконец-то вместо двуязычных, а значит, не имеющих маленьких русских букв пишмашинок на ВЦ появится нормальная отечественная техника. Но… промышленность СССР не смогла освоить это сверхсложное устройство[26]. Поэтому процесс двинулся строго в обратную сторону, и вскоре особым секретарским шиком стали сине-белые «Консулы» с перепаянными литерами.

…По «странной» причине родной язык на экране монитора пришелся по вкусу не только русскоязычным инженерам, студентам и даже школьникам. Сложно сказать, насколько это помогло советским компьютерам в конкурентной борьбе за европейский и американский рынок, но много позже славный своими неоднозначными высказываниями «отец Алгола» Эдсгер Вибе Дейкстра писал: «Именно многоязычный Багол сделал «Орион» первым!»

Глава 2

Некоторые вопросы идеологии

Весна не лучшее время для забавы с ружьями, однако завидовские[27] егеря расстарались, и никто из гостей не ушел из леса обиженным. Даже не особо уважающий охоту Шелепин не смог удержаться – вместе с соратниками по партии он тихо крался в ночной тишине леса в специальной темно-зеленой шляпе-трилби, искал кажущиеся огромными силуэты глухарей на фоне светлеющего неба и… Раз за разом стрелял в токующих, забывших все на свете птиц.

…Солнце не успело миновать точку полудня и упорно карабкалось вверх по синеве неба. С той же самой неизбежностью охота членов Президиума ЦК КПСС перетекла в ранний обед. Никаких особых формальностей – перед охотничьим домиком, на широкой поляне в сосновом редколесье обслуга охотхозяйства составила в ряд два обычных, изрядно потрепанных непогодой кухонных стола без скатерти, так что был виден их покоробившийся местами светлый шпон[28]. Спешно приготовленную поварами дичь дополнили закуски, бутылки с боржоми, а также алкоголь – по вкусу каждого из присутствующих. Посторонних не было, старые коммунисты любили посидеть запросто и без труда обходились за столом своими силами.

Первые тосты не заставили себя долго ждать. Тем более что забавных моментов хватало на любой охоте, так что сейчас подтрунивали над Брежневым, который при вполне заслуженной славе меткого стрелка умудрился промазать два раза подряд, стреляя едва ли не в упор. Досталось на орехи и угодившему головой в муравейник Демичеву, Кириленко едва не выставил глаз сучком, хорошо, спасли очки… Казалось, ничто не помешает руководителям огромной страны расслабиться по привычному застольному сценарию.

Однако уже после второй рюмки Председатель Верховного Совета СССР напрочь отмел в сторону традиции:

– Понимаю, не самые подходящие время и место, но когда мы еще соберемся в таком тесном кругу? – Шелепин устроился поудобнее на плетеном сиденье стула и обвел глазами соратников по партии. – Кстати, скоро будет пять лет, как мы посла… проводили на пенсию Никиту Сергеевича. Пора бы подвести некоторые итоги.

– Что, без поллитры не получается? – Геннадий Иванович Воронов примеривался к следующей порции настойки. – Давай уж, не томи!

– На основы покушаешься? – со странным смешком прищурился Микоян.

– Пока Миши нет, можно, – ворчливо поддержал шутливый тон Алексей Николаевич Косыгин, подливая вино Генеральному секретарю. – Ты же нас не выдашь завтра?

Фраза прозвучала явно двусмысленно, впрочем, ее никто не принял всерьез. За скромным «охотничьим» столом собрались самые влиятельные члены Президиума ЦК, которые, очевидно, не могли устраивать заговоры против самих себя. Однако следующие слова Шелепина показали, что в каждой шутке есть доля правды:

– Угадал, Анастас Иванович, именно на основы. Точнее, мне бы хотелось затронуть вопросы идеологии.

Над столом мгновенно повисла тишина, подобные темы в СССР были делом слишком серьезным. Еще совсем недавно, буквально четверть века назад, следование неправильной идее заканчивалось расстрельным подвалом. Прервался даже скрип стали о фарфор – Брежнев, прислушиваясь, приостановил разделку тушки запеченного в сале глухаря. Но Александр Николаевич уже перешел свой Рубикон и продолжил рассказ, не обращая внимания на подобные мелочи:

– Карл Маркс, а потом и товарищ Ленин смогли заглянуть очень далеко в будущее, но… – Шелепин замялся, ересь была слишком велика даже после водки и «прививки будущего». – В настоящее время уже можно видеть серьезные отличия теории от практики. Коммунизм как наука нуждается в серьезной модернизации! Формулировки не наша задача, поэтому попробую передать только суть. – Председатель Верховного Совета невольно заторопился, пытаясь закончить мысль до возражений соратников по партии. – Мы уже не раз говорили, что международные империалисты попросту обхитрили свой пролетариат! Оказавшись в глубочайшем за всю историю кризисе, буржуазия сумела найти в себе силы отказаться от основных принципов либерализма и теперь пытается оправдать свое дальнейшее существование, нагло заимствуя социал-демократическую идеологию. Да что там, они даже коммунизм уже не отрицают, а просто относят его к далекой перспективе! Можно сколько угодно говорить, что это обман, что именно разрешение существующих противоречий капитализма и есть коммунизм. Это безусловная правда, только… Не прошло и года, как мы могли убедиться своими глазами – де Голль практически шутя справился[29] с самым мощным за последнее десятилетие европейским восстанием, почти революцией, отделавшись неясными обещаниями ввести шестидесятилетний пенсионный возраст и сорокачасовую рабочую неделю.

– Парижская молодежь, леваки и анархисты! – не выдержал Петр Нилович Демичев, слегка задетый вторжением Шелепина в идеологию – область, которую он уже считал своей. – Да эти выкидыши Сорбонны даже Че освистали! Каждый второй фанатик-маоист!

– Не считая каждого первого, – охотно согласился Косыгин. – Впаять бы «десятку» идиоту, который перевел с китайского «красную книжечку» Председателя!

– Давайте выпьем наконец! – Геннадий Иванович поднял стопку и попробовал увести обсуждение подальше от опасных вопросов. – Нечего сказать, вовремя любитель больших скачков пошел на корм червям.

В свое время вопрос об участии компартии в «Красном мае» больно ударил по самолюбию ЦК КПСС, который неожиданно для себя обнаружил, что в Европе помощи от «новых русских царей» никто не ждал и не хотел. Великое противостояние в Западном Берлине, агрессивная помощь Насеру, военная база в Сирии, ракеты с термоядерными боеголовками и готовые к рывку до Ла-Манша танковые армады сделали свое дело. Реальные французы, далекие от финансовой помощи по партийной линии, атомные бомбы «почему-то» сильно недолюбливали и СССР попросту боялись. Крайние же радикалы, подогретые изрядно приукрашенными рассказами о культурной революции, давно сориентировались на нового лидера – яркие цитаты Мао Цзэдуна им были намного ближе и понятнее.

Так что советскому МИДу, можно сказать, повезло. Бунт на улицах Парижа получился настолько скоротечным и бурным, что вертикаль принятия решений в Москве не успела вовремя отреагировать. И когда де Голль сумел переломить ситуацию в свою пользу, ведомству Громыко оставалось лишь делать вид, что СССР с самого начала рассчитывал своим бездействием оказать помощь «другу Шарлю».

Между тем Демичев продолжал высказывать обиду на французов, не забывая, впрочем, ответить на тост:

– До бомбежки Шанхая эти бездельники симпатизировали СССР и обожали Мао. А после – половина ненавидит Линь Бяо и остатки КНР, остальные жалеют Великого Кормчего. Но нас, мягко говоря, недолюбливают и те и другие.

– Все лучше, чем танки к Амуру стягивать, – небрежно отмахнулся Шелепин. – И КВЖД забывать не надо, чуть не трое суток валютные контейнеры по ней отыгрывают!

– Будут отыгрывать, – поправил Леонид Ильич, подворачивая для удобства расправы с глухарем рукава роскошного свитера, явно привезенного в подарок из какой-то скандинавской страны. – Там после китайцев хозяйство в порядок нужно пятилетку приводить.

– Быстрее управимся, – парировал Александр Николаевич. – Первые составы уже пошли… Пусть с половинной загрузкой и на паровозной тяге, но доходная часть не страдает, зарплаты в Маньчжурии уж очень низкие, фактически за еду работают.

– Ну что за термины! – поморщился Петр Нилович. – Вместо поддержки пролетариата МСР получается какая-то капиталистическая эксплуатация. Еще где-нибудь обмолвишься…

– Да не ворошите вы старое, – к «заминанию» больной темы подключился Косыгин. – КВЖД по большому счету мелочь, главное, из-за снятия китайской угрозы мы смогли засунуть в долгий ящик проект строительства БАМа[30]. И, что ни говорите, хорошо все год назад вышло[31], хоть и несколько неожиданно.

– Ох, Алексей, да твой с Сашей новый проект обойдется дороже обхода Байкала с севера, – негромко проворчал в усы Микоян. – Это ж надо, две отдельных скоростных колеи вдоль всего Транссиба! Еще в план вписали «в девятой пятилетке довести скорость перевозки транзитных контейнеров до полутора тысяч километров в сутки»[32].

– А что? – Председатель Совета Министров СССР попытался придать лицу удивленное выражение. – Нам еще шоссе асфальтированное из Москвы во Владивосток необходимо, в Сибири люди как на островах живут, до соседнего поселка – или грунтовка, или поезд! Скоро двести тысяч одних только «жигулей» в год делать будем, и это только первая очередь! Где, спрашивается, трудящиеся на них ездить будут?

– Сначала новый мост через Амур достройте, трансконтейнерщики, – улыбнулся Анастас Иванович, но его слова по-прежнему были полны скепсиса. – Благодарите Николашку Романова, что Тарманчуканскую дыру[33] сразу двухпутной сделал, да товарища Сталина за тоннель под Амуром[34].

– Слушать дальше будете? – дожевывая кусок дичи, осведомился Шелепин, успевший «под Мао и БАМ» не только выпить для смелости, но и закусить. – Так на чем я остановился? Ага, значит, свой народ империалисты подкупили более чем успешно. Надо признаться хотя бы самим себе, уровень жизни пролетариата в США или Франции как минимум не ниже нашего. Думаете, это уменьшило прибыли корпораций? – Президент СССР делано развел руками: – Как бы не так! Они вынесли фокус эксплуатации в другие страны!

– Вот на этом их и надо ловить! – снова отреагировал Демичев[35]. – За сателлитов еще не принято ядерное оружие в ход пускать. Сколько успешных революций произошло в мире за последние десять, двадцать лет?

– Не спорю! – шутливо поднял руки Шелепин, не выпуская вилки с насаженным на нее соленым груздем. – Прекрасные возможности, но… Слабые места неоколониализма Никита Сергеевич успел отыграть сполна. Там, – Александр Николаевич небрежно ткнул грибом в сторону заката, – совсем не дураки, они приспособились. Бедных стран чуть ли не три континента, капиталу достаточно отщипывать только самые удобные части для обслуживания «золотого миллиарда»[36]. Причем ломать – не строить, поэтому США и их приспешники, обжегшись на Вьетнаме, практически перестали бороться с нами за влияние, для них куда дешевле бросить неудобных в какую-нибудь бесконечную гражданскую или религиозную войну.

– А мы как дети радуемся, дескать, революция! – немедленно подхватил Микоян. – Деньги даем, чтобы хлеб и хоть какой-то порядок у людей наконец-то появились. А чем они рассчитываться будут? Да у нас уже затоварка идет по многим импортным позициям. Заметьте, товарищи, даже тут стулья из ротанга успели поставить вместо прежних деревянных! Хотя так удобнее, – Анастас Иванович демонстративно подпрыгнул на стуле, – но старые куда лучше подходили по стилю!

– «Золотой миллиард», говоришь? – Брежнев, не слушая привычные стенания Генерального секретаря, покатал слова на языке. – Красиво! Но неужели капиталистов так много?

– Вот мы и подобрались к интересному выводу, – Шелепин явно ожидал подобного вопроса и был очень доволен, что его задал именно Леонид Ильич. – Основные положения теории Маркса незыблемы! – В голосе Председателя Верховного Совета прорезались патетические нотки. – Теоретик коммунизма прямо говорил, что капиталистическое индустриальное производство разбивает работу на множество мелких операций, а значит, отдаляет рабочего как от контроля над процессом труда, так и от его результатов. И многие, даже слишком многие, допускают страшную ошибку, когда считают, что современная промышленность требует от рабочего более высокой квалификации, нежели раньше. Все не так!!!

По большому счету это был удар не в бровь, а в глаз. Реальность социализма явно отличалась от покрытых пылью догматов, да и не слишком сильны были члены ЦК в теориях, ведь уже много лет на вершину власти в СССР вела одна лишь практика. Последняя, кстати, на первый взгляд прямо показывала – большая часть производственных проблем идет от низкой квалификации рабочих, и вообще, в условиях повсеместной автоматизации и механизации стране нужно огромное количество инженеров, а это, очевидно, требует куда большего опыта и знаний. Поэтому над столом повисло вязкое молчание, в котором явственно выделялись «бульки» наливаемой в стакан боржоми.

Освежив горло, Шелепин с улыбкой продолжил:

– Что, не ожидали? Не верите? Зря! Статистические и социологические расчеты западных экономистов показали, что общий рост образования и квалификации – всего лишь статистический выверт. Ведь прямая связь между образованием и умением работать давно потеряна, школа и даже вуз учат, как жить в обществе, воспитывают развитую личность, а не специалиста. Тогда как мастер в средневековой мастерской учился десятилетие, но он должен был знать о своей профессии все – от начала и до конца. Мануфактура прошлого века разделила работы по специализациям и без проблем поглотила толпы полуграмотных крестьян, впрочем, как и конвейер времен Форда. Сейчас этот процесс дошел до крайней стадии, часто для обучения хватает пары часов. И то две трети времени занимает инструктаж по технике безопасности. То есть чем выше автоматизация, тем проще научить человека работать и тем меньше результат зависит от его опыта и навыков. При этом, разумеется, для обслуживания техники нужны все более и более грамотные специалисты, но их требуется мало, особенно если сопоставить их численность с количеством изготавливаемой продукции. Так что средняя квалификация рабочего не растет, а падает. И никак иначе[37].

– Спорить не буду, – Воронов явно искал повод для принятия следующей стопки. – Но какой ты из этого делаешь вывод?

– Очень простой, Геннадий, – Александр Николаевич легко разгадал нехитрую тактику Предсовмина РСФСР. – Но за него мы пить не будем. Потому как господа империалисты не гнушаются изучать труды Маркса и его последователей и реально нас опередили. Скажем прямо, для этого они использовали очень изящную лазейку. Именно высочайший уровень развития механизации позволил им эксплуатировать неквалифицированных рабочих Азии, Африки и Центральной Америки. В то время как для своих они оставляют работу в сфере услуг, науке, образовании, финансах, логистике, на финишных стадиях производства и всех прочих операциях, все еще требующих глубоких знаний и опыта. Вовлеченность в процесс на этих направлениях на порядок выше, а значит, специалисты получают значительно большее удовлетворение от своего труда. Но это еще не все! Получается, что пролетарии США и Европы, формально не являясь буржуазией, вовсю эксплуатируют чужой труд. Они стали соучастниками эксплуататоров!!! Вот кто, товарищи, кроме капиталистов, входит в «золотой миллиард»!

Как ни странно, никто не попытался возразить. Напротив, веселые и разговорчивые несколько минут назад, члены Президиума ЦК КПСС явно задумались. Экономические успехи последних лет, мягко говоря, не впечатляли. Можно сколько угодно говорить с трибуны «догнать и перегнать», но прекрасно известные руководителям страны сухие цифры статистики говорили, что производство электроэнергии в СССР составляло всего сорок два процента от количества энергии, производимой в США, и это фактически можно было считать общим индексом всей советской промышленности. Свежие идеи требовались буквально как воздух, но… Вот так взять и врезать все открытым текстом, без оглядки на мнение партии… Наверное, во всем СССР такое себе мог позволить лишь один человек.

– А в чем проблема? – острожно поинтересовался Леонид Ильич. – Ну, кроме того, что мы, судя по всему, до победы коммунизма так и не доживем.

– Лень, неужели ты не понял? – не удержался от колкости Александр Николаевич. – Нам придется «догонять и перегонять» не только капиталистов США и Европы, а весь «золотой миллиард». – Шелепин на секунду замолчал, подергал язычок молнии своей модной синей кожанки, распахнул ее и, словно бросившись в омут, продолжил: – Не считайте меня пораженцем, но я просто не вижу способа развернуть ситуацию в нашу пользу. По всему выходит, что империализм получил отсрочку как минимум лет эдак в сорок – пятьдесят. Причем скрывать это от советских людей уже неумно, над нашим лозунгом «неизбежного краха империализма» открыто смеются все кому не лень.

– Ну, Саша… – медленно протянул Микоян. – Порадовал ты нас, ничего не скажешь.

– По большому счету – ничего нового, – скептически бросил молчавший до этого Кириленко. – Всем известно, что капитализм неплохо себя чувствует только за счет ограбления колоний. Да и про вынос за границу социальных конфликтов Кваме Нкрума[38] совсем недавно хорошо писал.

– Лучше бы он управлением занимался, а не бумагу переводил! – резко отреагировал Воронов. – Ведь именно из-за этого идиота мы Гану потеряли!

– И кучу денег в придачу, – вставил свои «пять копеек» Анастас Иванович.

– Тем не менее после Сашиного рассказа многое встает на место, – вернул беседу в прежнее русло Косыгин. – Мы ведь еще не слышали его предложений, – Председатель Совета Министров СССР повернулся в сторону Шелепина. – Надеюсь, я не ошибся?

– Разумеется, – не разочаровал старшего товарища Александр Николаевич. – Но боюсь, – он аккуратно, двумя пальцами ухватил за косточку кусок глухаря, – если мы срочно не выпьем, Геннадий обидится.

– И не думай сомневаться! – немедленно отозвался Воронов, поднимая стопку. – За крах империализма! Что бы они ни придумали, победа будет за нами.

Беседа прервалась, жесткая весенняя дичь, несмотря на искусство поваров, заставляла членов Президиума ЦК КПСС работать ножами, вилками и челюстями. Лишь спустя насколько минут Микоян откинулся на спинку стула:

– Хороший аппетит у вас, товарищи, только позавидовать.

– Не все тебе колбасу да сосиски перед кинокамерой дегустировать, – за всех отшутился Косыгин. – Глухарю уважение нужно, особый подход, так сказать.

– Ладно, – Шелепин отодвинул от себя едва тронутое блюдо. – Сейчас вся кровь от головы к желудку ринется, забуду, чем Гегель от Геббельса отличается. Впрочем, – улыбка стерлась с лица Председателя Верховного Совета СССР, – все на самом деле просто. Наши предшественники здорово увлеклись определением коммунизма по виду собственности на средства производства. Их можно понять, но… Это ошибка. Помните, как сказал когда-то Ильич? «Коммунизм есть Советская власть плюс электрификация всей страны». Тоже ошибка, как мы можем легко видеть, но… Лозунг сработал на все сто! Все потому, что направление товарищ Ленин угадал верно, гениально верно! Только для коммунизма электрификации недостаточно, нужна еще полная автоматизация, но таких терминов сорок лет назад вообще не было. Однако сейчас мы просто обязаны продолжить его мысль! И сказать всему миру открыто: коммунизм есть форма общественных отношений в постиндустриальном обществе[39]. Или, если угодно, «советская власть плюс автоматизация всей страны»!

– Лучше бы ты записку написал! – занервничал теряющий нить рассуждений Микоян. – Такие вещи после охоты…

– Уже все, – извиняясь, развел руками Александр Николаевич. – Хочу только особо отметить, что в рамках этой парадигмы мы уже сейчас можем с высокой достоверностью предсказать, как будет выглядеть коммунизм! Без всякой заумной философии, языком, понятным любому рабочему или колхознику. Вы представляете, какие это дает нам преимущества на идеологическом фронте?

– Ты случайно не хочешь пообещать, что «наше поколение будет жить при коммунизме»? – подозрительно спокойно поинтересовался Демичев. – А то был уже один товарищ…

– Почему бы и нет? – легко согласился Александр Николаевич. – Вы помните, что еще в прошлом году наши ученые засунули на один крошечный кристалл целую ЭВМ? Конечно, пока она не слишком впечатляет возможностями, но… Нет никаких сомнений, что через десять – двадцать лет на подобные кусочки кремния будет помещаться…

– Позитронный мозг? – Петр Нилович блеснул знанием произведений Айзека Азимова и скептически скривился. – Фантастика!

– Не сбивай с мысли! – укорил официального идеолога партии Шелепин. – Никаких чудес, просто мощная ЭВМ, способная совершать многие миллионы арифметических действий каждую секунду. Такое устройство возьмет на себя все рутинные расчеты, обработку данных, связь всех со всеми, управление станками и многое, многое другое. Особо замечу, все перечисленное ЭВМ могут делать уже сейчас, только их использование непомерно дорого. Однако стоит нужному числу элементов поместится на маленькую фитюльку, – Председатель Верховного Совета вытащил из кармана микропроцессор и аккуратно выставил его на стол, – мы получим взрывообразный рост производительности труда. А что это значит?

– Немедленный крах империализма! – после выпитого Воронов не слишком оригинально скрывал свое послезнание.

– Увы, нет, – осадил коллегу Косыгин. – За океаном развивают производство ЭВМ ничуть не меньшими темпами.

– Но мы хотя бы окажемся с ними на равных! – не стал спорить Геннадий Иванович. – Если будут работать автоматы, то эксплуатировать пролетариат других стран никто не станет.

– Все гораздо интереснее, – наконец позволил себе улыбнуться Шелепин. – При переходе США и стран Европы в постиндустриальную стадию развития мы можем ждать там мирных, подчеркиваю, мирных коммунистических революций, хотя этот процесс по-хорошему требует разработки совершенно отдельной теории.

– Это с чего же мирные? – Демичев чуть не опрокинул рюмку от удивления. – Ведь противоречия в капиталистическом обществе только усиливаются!

– Не думаю, что они смогут полностью отказаться от частной собственности, – постарался подыграть Председатель Совета Министров СССР, хорошо запомнивший отчет пришельца из будущего и поэтому более-менее представляющий, куда клонит Шелепин.

– А есть хоть одна европейская компартия, готовая с оружием в руках бороться за свободу пролетариата? – откровенно хмыкнул Александр Николаевич. – В то время как акционирование предприятий вполне объективный процесс. И вообще, – он внимательно посмотрел в глаза идеолога, – Петр, ты же сам прекрасно знаешь, каков самый неудобный вопрос!

– Кем считать рабочего, владеющего пакетом акций своего или соседского завода? – опередил Петра Ниловича Микоян.

– Именно! – обрадованно подхватил Шелепин. – Нам сейчас приходится уходить от этого противоречия, а тем временем количество подобных «хозяйчиков» в Европе и США быстро растет.

– Все с ног на голову, – недовольно фыркнул Кириленко. – Так нельзя!

– Я не настаиваю на необходимости изменений, – не стал обострять ситуацию Александр Николаевич. – Мне лишь хочется обратить внимание на то, что сто двадцать лет со дня написания «Манифеста» – не шутки! И постиндустриальный коммунизм может оказаться не совсем таким, каким его представляли во времена товарища Ленина и тем более Карла Маркса.

– Хитрый какой, – преувеличенно строго погрозил пальцем Косыгин. – Высказал идеи, а теперь всей партии расхлебывать?

– Обсуждение на самом деле нужно, – задумчиво подтвердил практически самому себе Брежнев. – Все налили? Тут и правда без поллитры не разобраться.

– За крах империализма мы уже выпили, – потянулся к бутылке Шелепин и добавил: – Теперь с тебя тост, Анастас Иванович.

Микоян не торопился. Опытный политик, он прекрасно понимал, что от него ждут не просто застольных слов, фактически членам Президиума ЦК требовалась оценка предложенной стратегии. И как внезапно к этому подвели, будто сговорились! Нет чтобы подумать, обсудить расширенным составом, дать материал на анализ помощникам и специалистам… Взяли и приперли!

Конечно, план возвращения реальных, обозримых целей в программу КПСС выглядел необычайно привлекательно. Однако, если его поддержать, придется нести ответственность за новую идеологию наравне с Шелепиным. Последний пока не ошибался, и вообще, иногда казалось, что Александр Николаевич продал душу за дар предвидения будущего.

С другой стороны, никто не запрещал отказаться. Очевидно, это не вызовет никаких серьезных последствий и тем более раскола в ЦК. Вопрос сложный, и Александр Николаевич затеял обсуждение в самом узком кругу явно для того, чтобы иметь возможность отступить без «потери лица»… Всегда скажет, если что: «Мало ли что пришло в голову на охоте?!» Прямо хоть монетку бросай!

Однако привычка играть словами работала независимо от лихорадочных попыток не прогадать.

– Спасибо, Александр, – пустил шпильку Генеральный секретарь, выгадывая лишние секунды. – Интересная теория, более того, красивая. У меня, пожалуй, только один вопрос: куда ты собираешься деть рабочих, которые станут не нужны при выросшей производительности труда?

– Есть хороший термин, – Шелепин был вполне готов к обсуждению проблемы. – Звучит приятно: «креативный класс», да и на суть хорошо ложится, ведь при полной автоматизации рабочих не будет совсем, а значит, начнут преобладать инженерная, научная и творческая работа. С другой стороны, такие понятия внедрять в сознание масс нужно архиосторожно, могут появиться неприятные накладки. В общем, – Александр Николаевич повернулся к Демичеву, – этот вопрос я бы с удовольствием оставил Петру для глубокой проработки.

– Опять слово иностранное, – недовольно скривился Кириленко, так что неширокие глаза совсем спрятались между тяжелыми веками. – Чем не угодили «творческий класс» или, скажем, «советская интеллигенция»?

– Тут просто, – Александр Николаевич резко отмахнулся рукой, избавляясь не то от проблемы, не то от мухи. – Реальный смысл в словосочетание «креативный класс» вложит партия, сразу, какой нужно. А «творческий класс» всегда будет лишь творческим и не более того.

– То есть пролетариата совсем не останется? – вкрадчиво вмешался Брежнев и добавил извечную советскую «черную дыру»: – А с сельским хозяйством что делать прикажешь? К корове-то автомат не приделаешь.

– Зато на ферме найдется, куда ЭВМ поставить, – парировал Александр Николаевич. – Хотя, разумеется, там рост производительности будет поменьше. Что до пролетариата, то рабочих при постиндустриальном коммунизме действительно должно остаться очень немного. Однако для квалифицированных специалистов будут, как говорится, открыты все пути.

Над столом повисла тягучая тишина. Члены Президиума ЦК КПСС были прожженными реалистами. Они не слишком хорошо разбирались в теории, но давно привыкли к тому, что агитпроп[40] без труда находит подходящие формулировки под любой выверт практики. Идея же Шелепина… была просто красивой.

Во-первых, «постиндустриальный коммунизм» казался вполне достижимым. Более того, ключевая тема автоматизации последнее время муссировалась не только писателями-фантастами, она стала попросту модной в среде молодежи и технической интеллигенции. Что может лучше укрепить авторитет партии в этой капризной среде, как не поворот в ту же сторону? Плюс к этому обещание расширить пресловутую «прослойку» до целого «класса-гегемона», а это само по себе дорогого стоит!

Во-вторых, сам путь к цели наталкивал на простейшую логическую связку – сейчас напряжемся, а там пусть вкалывают роботы, мы же займемся чем-нибудь креативным. Неважно, что красивое латинское слово «креативно» в реальности обернется грязной кухней и селедкой на газете под водку или дешевый портвейн. Для агитатора, умело подвязывающего морковку перед мордой осла, начнется настоящий рай, после ввода каждого нового аппарата можно будет собирать митинг: «Прогресс налицо, осталось чуть-чуть, навалимся, товарищи!» Однако с высоты многих десятков лет руководящей работы было очевидно, что окончательное решение аккуратно отнесено на весьма и весьма отдаленную перспективу. По крайней мере, никто из сидящих за столом, может быть исключая самого Шелепина, не надеялся увидеть окончание процесса.

В-третьих, предложение знатно, аж до нового определения классов, перетряхивало основы идеологии, но в то же время очень неплохо укладывалось в старые лозунги, даже в сакраментальное «жить при коммунизме» Хрущева. Появлялся прекрасный повод без лишних интриг в ЦК сбросить груз догматов – слишком много противоречий накопилось за полсотни лет советской власти. Чувствовали это многие, но вот стать во главе процесса… Для этого требовалась поистине непартийная смелость!

…Еще несколько секунд колебаний, и Микоян решился:

– Удивительно складно у тебя все выходит, – Генеральный секретарь встал, и пока остальные члены Президиума ЦК КПСС поднимались вслед за ним, задал последний вопрос: – Саша, ты точно уверен, что ученые сумеют поместить ЭВМ на маленькую букашку?

– Безусловно! – Тон Шелепина не допускал сомнений. – Я готов за это ответить… Головой или даже партбилетом.

– Что ж! – Анастас Иванович по-кавказски высоко поднял свой бокал с вином. – За постиндустриальный коммунизм!

– Согласен, – бросил на чашу весов свой авторитет Косыгин.

– Конечно, если тезисы Александра подшлифовать, то они многое упростят, – после щедрого предложения Демичев оставил последние колебания. И, закрепляя за собой идеологическое направление, добавил: – Саша, поможешь привести свое предложение в порядок для обсуждения в ЦК?

– Что ж, раз так… – Леонид Ильич поправил свитер и поднял стакан с боржоми. – Извините, врачи…

– Непонятно, – Кириленко пожал плечами, но поддержать тост не отказался. – Но интересно.

– Так выпьем за то, чтобы никто и никогда не отрывался от коллектива! – подытожил Воронов, опрокидывая в рот стопку «Столичной».

Глава 3

Первомайский автомат

Всего мог ожидать, но чтобы получить выволочку за микропроцессорные инновации? Однако переменчива милость партхозначальников – в министерстве меня и Староса аккуратно пропесочили по теме настольного компьютера и разработанного к нему чипсета. Хорошо хоть прокручивать фарш назад в СССР уже разучились, награды с премиями после победных реляций никто отбирать не собирался. Причина метаморфозы до смешного проста: в своем отечестве пророков, как водится, нет, а японцы из компании Casio, создавшие совместное предприятие с МЭП в Лужской СЭЗ, в восьмибитные процессоры и персональные ЭВМ[41] не верили наотрез. Наличие дисплея и возможности нормального написания программ в текстовом редакторе узкоглазых рисовальщиков иероглифов не впечатлило. Проклятые капиталисты быстро подсчитали «сальдо с бульдо» и теперь держали русских за блаженных идиотов, сделавших «классно, но не то, что надо».

Зато в инженерных программируемых калькуляторах дальневосточные господа толк знали, и в логике им отказать было трудно. Я вот, к примеру, совершенно упустил из виду, что калькуляторы используют не двоичный, а специальный двоично-десятичный код[42], к которому идеально подходит четырехбитный процессор. По цене тоже спорить непросто – вместо одного восьмибитного процессора можно было прямо здесь и сейчас получить три-четыре четырехбитных. При ожидаемой трехмиллионой серии суммы годового валютного дохода получались такие, что «крышу» уносило у всего ЦК.

А тут еще кошмар-кошмар-кошмар, Casio – это тебе не соседнее ведомство, они на проблемы смотрят глобально и не прочь «перехватить» комплектующие где-нибудь в Fairchild, Texas Instruments или вообще Westinghouse. Хорошо хоть момент удачный для МЭПа – гранды полупроводниковой индустрии завалены заказами «для себя», а для мелочи вроде «Интел» задачка быстрой разработки процессора с нуля не по зубам. Но все равно давили на товарища Шокина так, что Caterpillar от зависти залился бы соляркой, как слезами. Как тут думать о нашем «Орионе», когда цель проста как валенок – гони чипы попроще, подешевле, а главное, количеством побольше!

Еще и «свое» хозяйство давило. Прознав о способности отечественной промышленности производить более-менее современные микросхемы, МЭП завалили совершенно ненормальным количеством заявок на разработки. Только за первый квартал тысяча девятьсот шестьдесят девятого года пришло более тысячи требований, что при имеющихся возможностях означало работу лет эдак на десять вперед. Хуже всего было то, что никто и никогда не выставлял собственных техзаданий, советские инженеры тупо желали видеть точные аналоги зарубежных изделий десятка ведущих фирм![43] Кто проклял мою страну, возведя в культ принцип «не надо лучше, сделайте точно такой»?[44] «Хотелки» совершенно естественно и многократно дублировали и перекрывали друг-друга, но… Каждое ведомство и крупный завод гнули свой «единственно верный» курс, а вот определиться, кто из них главный, в смысле, создать очередной координационный совет по новым РЭЭ да навести хоть какой-то разумный порядок в ЦК попросту не успевали. Никак не укладывалась динамика отрасли в привычный колхозный ритм «вспашка-сев-жатва-годовщина революции».

Раньше я полагал, что компьютеры в СССР убили партийные боссы шестидесятых годов. Какой бред! В вину коммунистам можно поставить лишь «the original sin» или первородный грех сталинского режима, лишивший науку и производство конкуренции со всем остальным миром. А дальше отрасль загнали под крышку гроба обычные советские инженеры! Ошалев от диамата с истматом, они заказывали «наверх» один устаревший аналог микросхемы за другим. КПСС с принятием копии IBM-360 в виде Единой Серии ЭВМ лишь признала сложившееся положение дел, легализовала свершившееся. А что они, вчерашние парторги, профорги и комсомольские вожаки могли еще сделать? Когда заботливо взлелеянные при «великом вожде» академики и директора спокойно делили кресла и не могли сами, без грызни в коридорах ЦК, решить «полупроводниковые» вопросы?

Вырваться за границы октета можно было лишь одним способом – завалить сотни тысяч советских инженеров и мэнээсов сериями новейших советских микросхем. Даже такому непрофессионалу, как я, было очевидно, что промедление подобно смерти, и не то что каждый год, а каждый день радиоэлектронику СССР все глубже засасывает в гибельную воронку слепого копирования элементной базы. Прекрасно понимал ситуацию Шокин, в курсе были Шелепин и Косыгин. Шанс имелся – средства, брошенные в отрасль в далеком тысяча девятьсот шестьдесят пятом году, уже обернулись тремя новейшими ФАБами[45], а по доброй сотне заводов-смежников можно было изучать географию страны. Если еще год назад МЭП вовсю критиковали за непомерную широту размаха, то сейчас ни одна сволочь не осмелилась оспорить расширение направления раза в два, а то и в три. Даже военное лобби во главе с новым министром обороны товарищем Устиновым скрипело зубами, но без проволочек жертвовало ресурсы ради новых и новых чипов. Не зря Дмитрий Федорович тыкал кнопки моего ноутбука – хоть и механик по образованию, но понял, что могут дать ЭВМ армии.

Неудивительно, что на этом фоне Староса подписали выделить из состава КБ-2 отдельный коллектив дизайнеров чипов, по сути передать их под нужды японцев. Филипп Георгиевич был так рад, что выдал Шокину пару фраз по-английски. Хорошо хоть министр и замы вражескую обсценную лексику не разумеют, а то быть бы скандалу. Понять можно, техническая революция вышла почище Великой Октябрьской, а тут еще наглядная американская оккупация, и вообще, до гражданской межведомственной войны полтора шага осталось.

Следом под секвестр попала программа ПР-8/16 в общем и чипсета для персонального компьютера в частности. Нет, никто не собирался резать «мою прелесть» полностью, совсем наоборот. Наборы требовались для игровых автоматов «Денди», их собирались использовать для автоматизации «Пульсара» и ФАБов. Более того, достоинства «Ориона-801» никто не собирался занижать, в МЭПе охотно признавали его нужность для народного хозяйства и честно планировали делать в год «целую тысячу, а может, даже две» персоналок… Товарищ Шокин искренне недоумевал, с чего я «беснуюсь» – ведь до этого во всей стране ЭВМ делалось раз в десять меньше!

Не спасли и главные люди СССР – военные и комитетчики. Была у меня надежда, что на фоне их крупносерийных заказов «Орион» покажется мелочью, однако советская военная мысль оказалась, мягко говоря, неторопливой. Генералы армии и флота тут сплошь из капитанов да майоров поколения победителей, такие не боятся ни черта, ни тотальной ядерной войны, вернее, к ней они готовятся серьезно, вдумчиво и тщательно. То есть пока не протащат ПР-8/16 через испытания холодом и радиацией – в серию не пустят. А так как это дело не быстрое – много чипов им не нужно.

Примерно то же самое происходит с комитетчиками. Несмотря на то что первоначально весь проект создания «персоналки» имел двойное назначение, с ходу приспособить «Орион-801» к своим нуждам они при всем старании не могли. Для криптографии телефонных и радиопереговоров компьютер без специального потокового вычислителя оказался непригоден более чем полностью. Обмен текстовыми сообщениями а-ля эсэмэс рыцарям плаща и кинжала как-то не сильно импонировал, похоже, в этой фиче будущего они не видели особых отличий от привычной и дешевой морзянки. Вот если бы сразу систему закрытой связи, да еще удобную в использовании, замаскированную под общегражданскую, а то и поверх нее…

Второстепенные вопросы медленно и верно загоняли сознание в тупик, заботливо отодвигая подальше главную проблему – что же делать с внезапно потерявшим сверхактуальность проектом ЭВМ «Орион». Жаловаться на сей прискорбный факт Шелепину? С его возможностями можно продавить многое, к примеру, увеличить план процентов на триста… Да хоть в десять раз, это же капля в море! Даже Председатель Президиума Верховного Совета не всесилен, расставить миллионы персоналок по рабочим местам он не способен при всем желании.

Быть может, проще вообще плюнуть на тему? Неужели мне нужно больше других? В конце концов, о полной заморозке программы «Орион» нет даже речи, нишу персоналок рано или поздно в любом случае прорвет. Пусть не сегодня в СССР, а через пяток лет в США, какая, в сущности, разница? Разве плохо каждый вечер проводить дома с Катей? Заодно дети будут чаще видеть отца. Опять же физкультурой не помешает заняться всерьез, брюхо нужно давить, пока оно животик… Денег хватает с запасом, государство в лице Шелепина честно выполняет свою часть сделки «знания в обмен на жизнь». Через год можно будет купить «копейку», избавиться от надоевшего водителя-кагэбэшника и гонять в выходные по столичным театрам и ресторанам. Тем более что послезнание подсказывает: первые полгода ВАЗы не будут пользоваться особым спросом, но сохранят вполне приличное итальянское качество. А еще лучше – подналечь на копирование RAVчика, зря хорошую тему забросил, целый год ею не интересовался. В НИИ все спокойно, работа идет без шума и пыли, навесили первый орден, глядишь, через годик еще за что-нибудь наградят, мало ли идей из будущего дожидается своего часа в лаборатории? Заботящемуся о коллективе директору хлопот и без «Ориона» хватит, нужно наконец построить новую кафе-столовую-баню для «Интела» да вбить под каким-нибудь благовидным предлогом кучку казенного безнала в свою собственную турбазу, вырубить под сноупарк давно присмотренный склон, поставить кресельные подъемники…

Против обыкновения рокот мотора и мягкий шелест шин служебной машины по высушенному ранней весной асфальту не свалили меня в полудрему, но за невеселыми мыслями дорога из Москвы все равно пролетела незаметно. Вот только появляться в семье с разбродом и шатанием в голове никак не хотелось.

– Притормозите где-нибудь, – попросил я водителя в паре кварталов от дома. – Пройдусь, говорят, для здоровья полезно.

– Конечно, Петр Юрьевич! – охотно подтвердил шофер, машинально принимая чуть вправо. – На остановке нормально будет?

Уже через минуту я влился в полноводную реку возвращающихся с работы людей, и это движение как-то сразу захватило меня своими открытыми простотой и целеустремленностью. Только что из-за окна черной «Волги» все вокруг казалось единым блеклым фоном, и вдруг появилась возможность ощутить под ногами нагретый за день асфальт, увидеть на нем тень от заходящего где-то за спиной солнца. Чуть в стороне, рядом с высокой лестницей магазина мебели, стайка школьниц в коричневых форменных платьях с диковатыми черными фартуками гоняла по расчерченным мелом квадратам маленькую жестянку. Парень в модной кожаной курточке со странной улыбкой тащил в руке здоровенный кулек из оберточной бумаги. Только шагов через двадцать до меня дошло – это же цветы! Забитый на зиму автомат газировки топорщился оторванным до половины листом фанеры, не иначе пацаны очень хотели покататься с горки. Бабуля передыхала после традиционного забега по магазинам, присев прямо на ступеньку очередного продмага, казалось, что сумка, тяжело провисшая на зажатой между колен клюке, больше ее самой. Неразличимые, но горячие слова и стеснительный женский смех сзади… с трудом удержался от желания оглянуться, но воображение легко нарисовало картину: немолодого мужика, подбивающего клинья к коллеге по работе… Кинолента тротуара не останавливалась, казалось, что тут собрался весь городок: инженеры, продавцы и клерки, рабочие, пенсионеры. Я заглянул в глаза идущей навстречу девушке лет двадцати пяти, невольно улыбнулся и отметил, как в ответ кромки ее губ пошли чуть вверх… Но несколько шагов уже разнесли нас в разные стороны.

Пускай! Пульс метнулся вверх – жизнь прекрасна! И первый теплый ветерок года прямо в лицо… Ох, почему я не оставил шляпу и плащ на заднем сиденье? Веселым чирикающим клубком между пешеходов пронеслась дерущаяся за что-то стайка воробьев и рассыпалась на газоне, грозящем широкими черными проплешинами между осевшими кучами серого снега. Глаза отметили смазанное движение впереди, но отреагировать я не успел.

– Стой, стой, Юлька, подожди меня! – Чуть пониже живота в меня с разбега воткнулся школьник лет двенадцати. – Ой! – Выпущенный им темно-коричневый лаковый портфель пролетел мимо, я только успел отметить, как красиво скребет асфальт белая пластиковая окантовка швов и широким веером разлетаются во все стороны учебники вперемешку с тетрадками. – Извините… – протянул обмерший от испуга паренек.

Еще бы, от боли в известном месте я с трудом смог сдержать крик, а перекошенной физиономией несложно было испугать и кого-нибудь с нервами покрепче. Хорошо хоть удар пришелся немного сбоку! Прохожие прятали сочувственные улыбки, только сзади послышался частый перестук легких каблучков, не иначе бежала выручать приятеля та самая Юлька.

– Извините его! – раздался тонкий голосок, и я мысленно похвалил себя за догадливость. – Витька нечаянно! – Стеснительная улыбка, по-детский наивный хлопок ресницами, и девочка переключилась на срочную помощь парню.

Я лишь успел отметить сплошь усыпанное веснушками лицо, мелочь, но из-за нее уже на мое лицо, прогоняя прочь боль, поползла улыбка.

– Осторожнее надо быть! – Я нравоучительно покачал головой. – Вот если бы вместо меня столб стоял, твой кавалер так легко не отделался бы!

– Ничего бы ему не было! – не глядя в мою сторону, насупилась Юлька, пытаясь за суровостью скрыть порозовевшие щеки. – Витька недавно еще сильнее в стену головой попал, так только синяк остался!

– Меня мама в больницу водила, – гордо заметил школьник, который успел ловко увернуться от девчачьих нежностей и теперь заботливо обтирал от грязи какой-то медный кругляш, кажется, странно изогнутые царские пять копеек. – Доктор сказал, что даже сотрясения нет!

– Были бы мозги… – пошутил я, присаживаясь на корточки рядом с разлетевшимися учебными принадлежностями. – Брось ты свое грузило, держи портфель!

– Это биток, – подозрительно уставился на меня Витька. Принял за шпиона, не иначе.

– Ох и влетит тебе когда-нибудь за расшибалочку, – рядом со мной примостилась Юлька. – Все время какие-то фантазии в голове, нет чтобы учиться!

Недовольно сопя, парень спрятал медяшку в отдельный карман портфеля и присоединился к нам, собирая книжки. На секунду я поймал себя на мысли, что такая картина помощи взрослого незнакомым детям стала чуть ли не запретной в мегаполисах России будущего. Увидят родители – могут заподозрить во всех тяжких грехах-филиях, или, того хуже, заснимет кто-нибудь на телефон, дойдет до озабоченных «борцунов»…

Тут мое внимание привлекла забавная картонная конструкция, над которой хорошо поработали чьи-то не слишком умелые руки. Две плоских, самосклеенных из обычного картона коробки толщиной в сантиметр были сшиты по краю широкими стежками суровых ниток. Не удержавшись от любопытства, я откинул крышку, и… На внутренней стороне был наклеен серый бумажный прямоугольник с закругленными краями, внутри которого белела стилизованная «под ЭВМ» надпись: «Введите команду». Основание также впечатляло – там красовались вполне узнаваемые четыре ряда кнопок с алфавитом и цифрами.

– Ноут!!! – Я не смог сдержать удивления.

– ЭВМ, – солидно поправил меня Витька и, решив, что я не понимаю аббревиатуры, продолжил: – Вычислительная машина, только очень маленькая и удобная.

– И быстрая! Хоть что сосчитает, моргнуть не успеешь! – продолжила Юлька.

– Откуда такое счастье? – Я постарался придать словам шутливый тон.

Моя картина мироздания, в которой существовал всего один подобный аппарат в мире, дала ощутимую трещину. Закралась сумасбродная мысль: может, я не единственный пришелец из будущего? А ну как Витькины родители – мои современники и сделали ребенку подарочек на очередной день рождения? А ведь реально, кто сможет узнать в детской игрушке чудо технологий двадцать первого века?

– Витька ни одну серию «Космических спасателей» не пропускает! – спасла мой мозг девочка. – Скоро во сне кричать будет. – Она свела брови, перекосила рот и постаралась произнести суровым голосом: – «Р-рубидий! Кр-ратер Р-ричи! Р-роботы! Р-роботы!»[46]

– Сама тоже смотришь! – не остался в долгу парень. – Кто третьего дня с урока сбежал, чтобы утренний повтор второй серии посмотреть?

– Ладно, ладно! – окончательно успокоился я. – Держи свою ЭВМ, а мне идти пора.

– До свидания, дяденька! – вежливо попрощалась Юлька.

– Пока, ребята! – ответил я и добавил про себя: – «Мир меняется».

Знатно я оторвался от советского кинематографа с «Орионом». После того как товарищ Месяцев[47] в ночь пятидесятилетия Великой революции феерически провел в стране Национальный ритуал и получил за это регалии министра информации СССР, сетка вещания стала подозрительно похожей на то, что я помнил из будущего. Однако особых изменений в «тяжелом» контенте не намечалось – прайм-тайм оккупировали ленинианы и прочие ультраскучные боевички на затасканных до дыр ура-коммунистических сюжетах. И вот сказочный прорыв – фантастический сериал! Эдак скоро дети по всему Советскому Союзу будут бегать с лампами дневного света, как джедаи, и петь голосом Боярского «Пока-пока-покачивая звездами на экранах…». А мы в НИИ станем медленно и печально совершенствовать программируемые калькуляторы!

– Драмба! – чуть не закричал я на всю улицу слова из знаменитой книги. – Кр-руче впр-раво!

Даже министр информации сумел обыграть ретроградов, этот ход в сторону подрастающего поколения просто гениален! Не иначе его соратник и друг товарищ Шелепин творчески применил послезнание. И он сотню раз прав: дети не виноваты, что их отцы расслабились на больших окладах. Естественный отбор никто не отменял, всего и разницы, что вместо праздничного людоедского костра затормозившее в развитии племя ждет мягкая и даже в чем-то приятная ассимиляция. Прогресс, однако! Через пяток тысячелетий истории до большей части государственных мужей дошло, что человек – не только пяток пудов диетического мяса, а еще и ежемесячные налоги.

Собственно, ведь есть, есть рациональное зерно в действиях МЭПа! Там в кабинетах сидят реалисты, а вот я… Как сопливый мальчишка, забыл… нет, надо быть честным с собой, просто не хотел видеть в упор: СССР совсем не США! Никто не будет покупать за двадцать тысяч непонятный персональный компьютер. Да что там, даже за пять тысяч не купят и за тысячу сто раз подумают. Денег у людей в обрез, только на еду и шмотки, а еще начисто выжжена прослойка мелкого бизнеса, с которой можно было бы начинать раскрутку компьютеризации. Все у коммунистов получается большое, неповоротливое, даже система образования. Растолкать такое принципиально новым товаром для решения неочевидных задач… Проще лбом стену прошибить.

Как вариант, до предела облегчить «Орион-801», выкинуть из него избыток памяти, монитор, клавиатуру…

– Стоп! – скомандовал я сам себе. – Не пойдет, получится точь-в-точь калькулятор-переросток, как у Casio. Дешевый, но донельзя убогий и неудобный для работы.

Реальный козырь «персоналки» только и исключительно в удобстве использования неспециалистом, причем в чем-то знакомом, простом, посконном… Черт возьми, был же у нас успешный опыт с геологами. Мы решили их практическую каротажную задачу, теперь НИИ «Интел» держал на северах постоянную бригаду наладчиков, все имели неплохие деньги. Старос тоже не жаловался на проект, отгружал десяток комплектов в месяц. Так-с!

Отложим подальше в сторонку требующую профессиональных программистов и нужную только «сильно умным ученым» ЭВМ «Орион-801». Представим на ее месте промышленный контроллер ПК-0010. Понятную и простую штуку, которая идет на замену релейных схем, роликов со шпеньками и прочих чудес советского стимпанка. Применить можно в любой отрасли, а если поднапрячься да решить проблему электропривода, то подойдет для любого станка, причем не будет пить, сидеть с ребенком на больничном и бегать в курилку каждые десять минут.

Поле для фантазии огромное, но желательно получить сразу прорыв, вау-эффект, а не муторное и долгое писание бумаг и заседание в комитетах. Привлечь газеты и журналы, да что там, одна хорошая статья в «Техника – молодежи», и люди сами завалят письмами, только выбирай, что пореальнее. В крайнем случае придется снять цикл обучающих фильмов и показать по телевизору в прайм-тайм. Надо не забыть молодежь, детей… неужели коммунисты не найдут денег, чтобы снабдить контроллерами детские производственные участки и кружки Дворцов пионеров? Заодно придется подкинуть товарищу Шелепину идею сводить туда на экскурсию членов Президиума ЦК, как раз увидят много нового на понятном уровне техники[48]

Что еще?! Да хоть первомайская демонстрация! Долой псевдоизобретение графической станции и зубодробительный чертежный софт, все равно ничего толкового на ПР-8/16 не выходит. Показывать нужно именно примитивную автоматизацию… Что всегда требуется толпе? Разумеется, кроме водки, хлеба и зрелищ? Флажки с лозунгами! Их можно рисовать на кумаче прямо в открытом кузове грузовика и раздавать всем желающим. А дизайн картинки задавать с экрана… А что, кроме шуток, получится хорошая вирусная реклама! И для НИИ польза, давно руки чешутся уволить к черту художника-алкоголика, но не отвлекать же для малевания тупых транспарантов нормального сотрудника?

Вот только остался всего месяц, успеем ли? Надо дозвониться до «Интела», пока там не кончился рабочий день, переориентировать Федора и Иванов на новую работу. Или…

– К черту полумеры! – пробормотал я, сворачивая к ближайшей автобусной остановке. – Еще не поздно.

– Соня, вставай! – до Алеши сквозь натянутое на самые уши одеяло донесся голос матери. – Батя уже за столом.

– Мам, рано же! Гимн еще не играл! – постарался применить старую «отмазку» тринадцатилетний парень. – Можно я еще пять минуточек полежу?

– Сам вчера просил! – К словам добавилось движение вытаскиваемой из-под головы подушки.

– Ну, ма-а-ам!

– Холодную воду нести? – присоединился с кухни ехидный мужской голос.

– Тише ты! – шикнула женщина. – Маленького разбудишь, будешь сам укладывать вместо того, чтобы идти на демонстрацию!

– А-а-а! Сейчас! – Алешу как подменили, он буквально взвился над кроватью. – Я забыл! – бросил паренек на бегу и через секунду скрылся за дверью туалета, по-взрослому клацнув задвинутым шпингалетом.

– С нечищеными зубами за стол не пущу! – с улыбкой выдала привычную нотацию мать, даже не надеясь, что ее кто-то услышит.

Можно сказать, обычное утро семьи, разве что вставать мужу пришлось почти на час раньше – сосед предупредил, что первого мая трамваи в районе не ходят, да и автобусов мало, так что до метро проще идти пешком. Пустяки, а ведь еще осенью, до покупки в кредит благоустроенной квартиры-полуторки, приходилось каждый день добираться аж из Томилино. «Помоги, Господи, старой Лукерье, не зря ее дохаживала», – прошептала женщина, и в который раз рука потянулась перекреститься. Уж на что вредная приживалка, даже как помирать стала, отблагодарила: «Возьмите, ребятки дорогие, за все хорошее облигации из сундука, что в дровянике во дворе». Муж аж плюнул тогда в сердцах, бесполезная бумага, разве что титан[49] разжечь при случае. Насилу уговорила замок старый сбить, припереть узел с добром да заховать подальше под диван. И ведь как в воду глядела, года не прошло, пропечатали в газетах специальный государственный указ по ускоренному погашению, враз с первой таблицы двести рублей выиграли. А за ним вообще счастье свалилось, первую четверть цены кооперативного жилья разрешили платить «трехпроцентками», а там и Леню на отдел поставили…

Бум-м-м! – «взорвалось» на кухне что-то особо увесистое.

– Пельмени! – легко определила на слух женщина. – Говорила вчера, не ставь тарелку на край!

– Блин!

– Ох, горе ты мое! – Жена с укором метнулась на звук. – Даже пожарить без меня не смог! Зачем я только обе пачки вчера ухнул?[50]

– Я только дверку открыл, а они сразу хрясь! – попробовал оправдаться глава семьи, отряхивая от ошметков теста выходные брюки. – Не злись ты, сейчас соберу и вымою! – добавил он при виде далеко не радостного лица супруги.

– Совсем дурак? Про осколки забыл? Не настолько мы сейчас бедные, вали в ведро!

– А что есть будем? – слабо возразил мужчина, послушно заметая остатки пельменей на вытащенный из-под раковины совок.

– С голоду не умрем!

Вместо несчастных пельменей в масло, уже начавшее стрелять с чугуна сковороды раскаленными каплями, полетели скатанные на скорую руку котлеты из картофельного пюре, за ними куски сала с корейки, а «хрущевский холодильник» под окном расстался с последней склянкой запасенных с осени соленых груздей. Окончательно картину праздничного завтрака завершили широкие белые колечки лука да баночка сметаны, из которой Евдокия машинально выплеснула отстоявшуюся за ночь воду.

– Надо сменить потребкооператив, – нашел к чему придраться муж. – Соседям привозят колхозную, с нее не вода, а масло отстаивается. А дороже-то кооператив на копейки выходит!

– Тьфу на тебя, – со смехом отмахнулась жена. – Вырос на своем заводе с железяками ржавыми, нормальной жизни не видел!

– А что? – удивился Леонид, на секунду оторвавшись от стахановского размешивания сахара сразу в двух кружках.

– Не бывать маслу со сметаны, – пояснила женщина. – Это у нас даже дети в люльках знают. Будем брать госторговскую, поди, там завод большой, со станками иностранными, не отравят. А то я за пять лет на ферме такого навидалась…

– Однако соседи едят, нахваливают…

– Нешто забыл? Тетка моя загнулась, хлебнула походя «кисленького» молочка! – отрезала жена. – Ешь давай и смотри мне, на рубаху пятно не посади, я после восьмого марта едва ее отстирала!

– Так то ж в войну…

– Мам, я новые полуботинки надену? – вклинился в незлую перепалку сын, который умудрился добраться до кухни с обувью в руках. – Теплынь на улице, в ботах пацаны засмеют!

– Нечего щеголять! – не задумываясь, возразила мать. – Весь день на улице будете, ни присесть, ни погреться!

– Можно, Леша, – в пику ей разрешил отец и, поднимая свой пошатнувшийся авторитет, важно добавил: – Я уже месяц как в демисезонные перелез!

Авторитет главы семьи – дело святое… Да и не до разговоров, когда завтрак на столе.

Семья как раз допивала кофе, когда пристроенное на холодильник радио по-настоящему начало новый день страны: «Пик! Пик! Пик! Пик! Пик! Пик!»

Вслед, практически без паузы, звонко ударили и раскатились длинным дребезгом литавры… Только после гимна бодрый голос диктора объявил: «В Москве шесть утра!»

– Пора! – Отец встал из-за стола, по-крестьянски смахивая крошки со рта тыльной стороной ладони. – На мне весь отдел нынче, нельзя опаздывать.

…Подготовка к демонстрации – дело непростое. Толпы празднично одетых людей суетятся около своих проходных, распределяют, кому и в каком порядке нести транспаранты и флаги, самые опытные стараются заранее пристроить полученный инвентарь на ручные телеги или в кузова автомобилей, затянутых кумачом от колес до крыши. Тут же с криками бегают недовольные начальники, ведь в силу неизменной традиции что-то где-то всегда оказывается не готово – или сломалось, или вообще исчезло в неизвестном направлении. Дети помладше довольствуются шариками да маленькими флажками «мир-труд-май». Их участь незавидна – дорога до Красной площади со всеми остановками в очереди колонн займет несколько часов. Ничего толком не видно, ни побегать, ни поиграть… В награду за все мучения лишь быстрый проход, почти пробежка мимо трибуны Мавзолея между шеренгами солдат под раскаты голоса диктора и, может быть, чувство приобщенности к чему-то большому и непонятному.

Однако для прочих развлечений хватало. Всего два года назад никому не известный радиомонтажник по фамилии Медведев предложил превратить Первомай в реальный праздник труда, настоящий парад социалистической промышленности. Коммунистическая партия дала инициативе зеленый свет, и теперь кроме транспарантов в колоннах демонстрантов можно было найти самые неожиданные и интересные вещи. Этим мгновенно воспользовались комментаторы и операторы телевидения, они легко превратили трансляцию из скучного и унылого зрелища в мегахит, который многие с удовольствием смотрели. А так как тестирование и подготовка демонстрационных образцов для показа лидерам страны шла до самого последнего момента, то для пацанов постарше происходящее напоминало едва ли не рай. Столько интересного нельзя было найти в кино или цирке, достаточно лишь пробежаться квартал-другой и не стесняться задавать вопросы взрослым товарищам.

Не успел Алеша перезнакомиться с ребятами, как на дороге показалась удивительная машина. Вернее сказать, сам автомобиль был обычным зилком, какие во множестве участвовали в технопараде. Но вдоль кузова на нескольких высоких ножках было установлено огромное черное табло, начинавшееся еще над кабиной водителя, по нему плавно скользили светящиеся буквы.

– Ленин-партия-комсомол, – не удержался и прочитал вслух приятель.

– Таких обязательно отметят, – завистливо протянул кто-то из взрослых. – Наверняка по телику покажут, еще и по фамилиям назовут.

– Бежим скорее! – среагировал Алеша и первым рванул с места.

Друзья не отстали, всем хотелось рассмотреть новое чудо-юдо вблизи. Не зря: оказалось, что на самом деле буквы не скользили по поверхности, а зажигались одна за другой с помощью электрических лампочек, расставленных в ячейках размером со спичечный коробок. Но не это привлекало внимание многочисленных зрителей – в конце концов, все видели светящиеся неоном трубки в витринах магазинов или мельтешащие огни рекламы в иностранных фильмах. Сзади кузова, в полуметре от асфальта, была оборудована специальная площадка, на которой помещалось самое интересное.

В середине был закреплен небольшой металлический ящик, переднюю часть которого закрывал прозрачный плексиглас. Нанесенная поверх него красная надпись «Универсальный управляющий контроллер ПК-0010» не мешала разглядеть десяток установленных внутри электронных плат, густо заполненных разноцветными детальками. Солидные дяди и даже тети совсем как дети тыкали в них пальцами, называли цифры и специальные термины. Кто-то качал головой, иные спорили друг с другом, но были и те, кто отходил в глубокой задумчивости.

Слева к ПК-0010 были подключены специальными кабелями телевизор и клавиатура, с которыми шустро управлялся сидящий на откидном стуле оператор. Нажимая на клавиши, он прямо на глазах присутствующих из маленьких зеленых квадратиков рисовал на экране стилизованное изображение земного шара, а над ним лозунг «Летайте самолетами «Аэрофлота». Еще несколько минут, и введенная картинка-строка под восторженные крики мальчишек катилась по полосе табло волной загорающихся и гаснущих лампочек.

Однако оказалось, что технические чудеса не закончились. Странное устройство, установленное в кузове справа, внезапно ожило и начало толчками перематывать вниз, на специальный валик, полосу кумача полуметровой ширины с установленного в глубине кузова барабана. Затем поперек материи туда-обратно, как челнок в бабушкином «Зингере»[51], начала качаться неуклюжая конструкция из целой кучи вращающихся роликов, в подведенных к ней прозрачных трубочках заструилась белая краска, и… На красном фоне ткани строчка за строчкой стали появляться буквы лозунга. Нельзя сказать, что качество изображения выходило идеальным. Наоборот, если приглядеться, то часто встречались пустые места или небольшие подтеки. Но в целом, если смотреть издалека, ровные, совершенно одинаковые буквы выходили даже лучше, чем на транспарантах соседей.

– Мы не успели изготовить печатающую головку на основе пьезоэффекта, – начал извиняться оператор. – Пришлось управлять подачей краски сведением-разведением промежуточного и основного валика. Это громоздко, ненадежно и требует специальной чистящей ленты… Но к концу года мы обязательно доведем до ума плакатный принтер, и его сможет приобрести для своих нужд любое советское предприятие!

Не все слова были понятны Алеше, однако что-то подтолкнуло его вылезти с вопросом вперед всех взрослых:

– А в тетрадке так рисовать можно?

– Разумеется! – рассмеялся оператор, глаза его странно блеснули. – Но, увы, не так скоро, как тебе хотелось бы, – он по-взрослому протянул руку смутившемуся парню. – Меня зовут Петр, а тебя?

– Алексей…

– Прекрасно! Плакат допечатался, сейчас мы переключим режим… – Оператор вернулся к своему устройству, быстро пробежал пальцами по клавиатуре, и на экране телевизора вместо рисунка из квадратиков появились строчки непонятного текста. – Готово! – ударил он по крупной кнопке справа.

Через несколько секунд на табло буква за буквой начал появляться новый лозунг Первомая: «Алешка, ВЕСЬ мир будет твоим! Только учись!» В повисшей над кусочком улице тишине неожиданно громко прозвучали редкие аплодисменты. Сухонький старичок, явно помнящий товарища Ленина и саму Великую революцию, смотрел на метровые буквы… И аплодировал, как в театре! Робко, а потом и уверенно, его поддержали другие демонстранты. Скоро вокруг машины и покрасневшего парня звучали настоящие овации.

Увы, хорошее не длится долго. В эпицентр аплодисментов буквально ворвался молодой, но уже очень строгий товарищ.

– Петр, ты с ума сошел! – прошептал он так, что было слышно аж за пять шагов. – Я всего на пять минут отошел!

– Толь, а что такого? – удивился оператор. – Ведь мы на разрешенной демонстрации, экстремизма не проявляем, и вообще, смотри, людям нравится!

– Нельзя без согласования! Выключай, пока никто не видел! – протестующе замахал руками товарищ. И, уже чуть ли не извиняясь, продолжил: – Тут все же Москва, а не М-град!

Оператор обиженно скривился, пожал плечами, и после нажатия нескольких кнопок по табло опять заструилось привычное: «Советское – значит отличное». Небольшая толпа быстро редела, явно что-то почувствовав, разбежались мальчишки. Алеше тоже стало неуютно, но ему казалось, что после произошедшего бросить оператора Петра одного со строгим товарищем будет неправильным поступком, почти что предательством.

– Ты просто налегай на математику и английский, – прервал сомнения как будто догадавшийся обо всем оператор. – Но сейчас беги-ка лучше к родителям.

…На следующий год Алеша едва ли не первым записался в новый, только что открывшийся математический класс школы номер девяносто один[52]. Но мысленно поблагодарил оператора с демонстрации мэнээс Алексей Пажитнов[53] лишь пятнадцать лет спустя, завершив внедрение системы интеллектуального поиска собственной разработки по серверам распределенной сети Академии наук СССР.

Глава 4

Луна приходит и уходит, а кушать хочется всегда

«My make-up may be flaking, but my smile still stays on… – приговаривал я негромко невесть откуда пришедшие на ум слова. Мог бы и кричать – вокруг ни души, а шум ливня надежно заглушал все звуки. Вдобавок очередная вилла рявкнула что-то грубое динамиком домофона в ответ на мои нажатия кнопки и просьбы: – My car broke down nearby, I'm tourist from Russia, need help!»

«А еще говорили, что греки гостеприимны и хорошо относятся к русским», – мелькнула злая мысль. – Сами сволочи, дождь у них сволочной и дороги не лучше, чем на Урале!

Впрочем, винить в проблемах мне нужно было прежде всего самого себя. Первый раз вырвался в отпуск за границу без родителей: молодой, красивый, с первыми заработанными пятьюстами евро в кармане. Думал, море будет по колено. Зарентовал по двадцать пять евро в день пошарканный «Рено Меган», начитался путеводителей и поперся в горы Ситонии играть в великого фотографа. Расплата не заставила себя ждать – после десятка километров в сторону от асфальта двигатель чуда французской конструкторской школы дал дуба. И тут же, как по заказу, налетевший дьявольский ливень с ненормально холодным ветром вмиг превратил красивейшие ландшафты в обложку для фоллаута. Вдобавок – «кроилово ведет к попадалову». Я не мог вызвать техничку или просто бросить машину на произвол судьбы и владельцев – страховка не покрывала грунтовки, а чинить за свой счет давно просящийся на свалку механизм у меня не было ни денег, ни желания. Так что единственным разумным выходом являлось где-то переждать непогоду, а потом найти грузовик или трактор, чтобы вытянуть средство передвижения на асфальт.

Небольшая группа домов, черепичные крыши которых я успел заметить за несколько минут до поломки, подходила для этого как нельзя лучше… Да только я скорее околею от холода, чем найду спасение от падающей с неба воды!

– I've got huge of money! – начал я свой безнадежный спич у следующей калитки. – I need hot tea and dry clothes!

– Really?! – насмешливо ответил женский голос с сильным, но незнакомым акцентом. – Leave it at the door!

Тем не менее домофон запищал, открывая доступ в небольшой мощенный камнем дворик, где меня с дробовиком на плече встретила хозяйка. Скептически осмотрев мою промокшую тушку, она посторонилась и со скептическим же смешком качнула головой:

– Come in!

Минут через десять я, завернутый в огромное махровое полотенце, сидел перед… Нет, камина в этом по-европейски маленьком домике не наблюдалось, его роль играл здоровенный и явно дорогой телевизор. В противоположность ему интерьер казался откровенно бедным. Особенно выложенный кривоватым, нарочито грубым то ли кирпичом, то ли кафелем пол – примерно такой отец сделал в гараже. Обои не отличались особой свежестью и чистотой, скошенный потолок говорил о нездоровой экономии на материалах. За окнами, вернее, застекленными раздвижными дверями во всю стену стояла все та же стена дождя, и только смутные силуэты деревьев говорили о реальности мира за пределами гостиной.

Разглядеть детали обстановки подробнее не хватило времени, все внимание сосредоточила на себе хозяйка дома, чуть более чем симпатичная дама лет тридцати. Не иначе до моего появления она задыхалась от скуки, так что водопад английских и, кажется, итальянских слов просто затопил меня. Хорошо, что хоть приготовление еды отвлекало ее от болтовни, и я успевал вставить пару-тройку слов в ответ. Скоро от ее заботы мне стало как-то не совсем удобно… Особенно учитывая то, что кроме полотенца на мне ничего не было. Когда на столе появилась не обычная греческая кислятина, а на пару порядков более приличная бутылка «Ben Rye», а на губах Риты – помада, до меня начало доходить: насчет странного русского у дамы имеются очень-очень серьезные планы. И, черт возьми, я сам был не прочь оказаться к ней поближе!

…Затерянный в горах домик стал моим пристанищем на неделю – до самого конца отпуска. Не знаю, какой шальной ветер занес в Грецию молодую итальянку, понятия не имею, куда делся ее муж и был ли он вообще в природе. Даже не представляю, чем она зарабатывала на жизнь – хотя явно достаточно, судя по свеженькому Nissan Maxima в гараже. Однако в памяти нет-нет да и проскакивали ее жаркие объятия, непонятные слова, донесенные чуть солоноватыми губами до самого уха, и… ни с чем не сравнимая еда.

Не могу сказать, что Рита была гурманом, скорее наоборот, она старалась довольствоваться малым – пастой и пиццей. Однако картину полностью меняло одно непременное условие: все без исключения готовилось своими (а потом и моими) руками прямо перед употреблением. Кроме того, покупные полуфабрикаты хозяйка не признавала в принципе, даже муку она молола из зерен в специальной машинке, а сыр варила примерно как творог в российских деревнях. Вроде бы примитивно и скучно, но… как вкусно все выходило в итоге, сколь разнообразны были соусы, фрукты и овощи, как к ним хорошо шла простая, холодная до ломоты в зубах вода прямо из ручья, что бежал с гор в конце куцего огородика…

– Брр! – потряс я головой, избавляясь от воспоминаний. – Где, в какой фантастической дали остался прекрасный мир двадцать первого века?

Впрочем, последнее я сказал про себя – ведь напротив, за тяжелым деревянным столом, более подходящим для чешской пивной, сидела жена Катя. И если что-то в обстановке напоминало сценки из моего прошлого, так одни лишь блеклые картинки тарелок с новомодным словом «pasta», по всей вероятности, сначала выдранные из какого-то иностранного журнала посредством фотоаппарата-динозавра «Зоркий», он же «ФЭД», он же «Leica II», и пленки «Свема», потом отпечатанные под светом красной лампы на «стиралке» в туалете и в завершение чуть кривовато, на силикатный конторский клей, прилепленные к рукописным меню М-градской кафешки. А кому сейчас легко, спрашивается? До нормальной полиграфии местная культура и техника не дотянулись, но желание обогнать конкурентов жило и здравствовало в частниках лета тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. Не всех истребили при «лучшем друге физкультурников», еще не поздно, в стране остались люди, способные на подвиг в погоне за прибылью.

Хотя надо признать, веру в движущую силу частной инициативы из людей шестидесятых вытравили неслабо. Щелкоперы в газетах, поскрипывая зубами и перьями, поговаривали о втором нэпе, засилье космополитизма, предательстве дела Ленина, заигрывании с мировой буржуазией, крестьянском социализме и прочей чепухе. Не стеснялись писаки хоть и между строчек, но совершенно явственно «вспомнить все» новоявленным потребителям кровушки трудового народа. Взять одну только дискуссию по опубликованному в «Труде» письму какой-то заслуженной юристки из Костромской области с многозначительным заголовком «Не могу поступиться принципами»[54]. Как почитаешь вздернутые этой волной «мнения с мест», страшно становится, того и гляди, раздерут пролетарии последних бизнесменов на клочки, традиция сего процесса на Руси имеет богатую историю.

Не видели тут еще кондового советского застоя, не нахлебались до самой маковки пустых прилавков с бесконечными очередями, не разглядели с трудом читающих по бумажке вождей и «гонки на лафетах», и вообще, не было пока выродившегося коммунистического последа, пытающегося трясущимися в прямом эфире руками повернуть вспять историю. Таинственный и богатый Запад пока не вышел за пределы столичных мажористых тусовок. Максимум, ходили по рукам каталоги импортных посылторгов типа «Otto», да мелькал на киноэкранах вечный праздник Голливуда. Да что там, спекулянтов и тех осталось мало, потребительские кооперативы и коммерческие отделы в магазинах чуть ли не начисто скосили их популяцию. Остались только те, что баловались порнушкой да прочим полукриминальным эксклюзивом. Так что не было пока массового разочарования в социалистической идее, сами предприниматели-частники и те верили партии и ЦК, а многие и того хлеще, честно платили с доходов взносы в кассу КПСС. А жаль. Выброшенные как бессмысленный мусор партбилеты здорово прочищают мозги.

Хотя надо отдать должное Шелепину, судя по всему, именно он придумал для советского народа новую забавную игру. На словах, в газетах, по телевизору и даже на митингах бушевала холодная война с НАТО, империализм клеймили рьяно, как стадо молоденьких бычков в ранчо под Далласом. Внутренняя политика строилась не менее традиционно – ширящийся допуск частников в экономику преподносился не иначе как временное отступление, тактический прием, призванный еще больше укрепить старый добрый ленинизм-коммунизм. Последний, впрочем, все чаще ассоциировался с явно заимствованным у меня словом «постиндустриальный», эдакая инновация в риторике. К ней частенько цепляли еще один термин будущего – «креативный класс», он должен был когда-то в прекрасном далеко поглотить и пролетариат, и интеллигенцию со всякими служащими. Надеюсь, лет через сорок лозунгмейкеры придумают, как объяснить трудовым ресурсам страны забавный факт: массовый креатив требуется «в прекрасном далеко» все больше на уровне «чашку кофе и чизбургер, пожалуйста»…

При всем этом в реальных делах картина складывалась едва ли не прямо противоположная, не понимаю, как у лидеров самих мозг не разрывало от двоемыслия. В общем, если верить штатовским радиостанциям, то коммунисты обнаружили неожиданную переговорную гибкость, и товарищ Брежнев на пару с Кеннеди-младшим практично, не чураясь компромиссов, пластали мир по зонам влияния за столом переговоров. Европейские журналисты носились вокруг скорого объединения «нейтральной и безъядерной» Германии в одну страну, писали о практически оформленной сделке века «газ-трубы»[55], строительстве крупнейшего в мире советско-французского завода для производства накопителей на магнитных дисках в Лужской СЭЗ.

В Индокитае и бывшей КНР вообще был в разгаре праздник отмороженного цинизма, военная помощь ДРВ со стороны СССР ограничилась до минимума, вместо зенитных ракет советские танкеры в погоне за «длинным баксом» гоняли по Индийскому океану горючее для US Navy. Говорят, хороший бизнес – после закрытия Суэцкого канала в мире обозначился сильный дефицит транспортных судов, так что цены на фрахты выросли чуть ли не вдвое.

Не ведающие о будущем «вьетнамском синдроме», американские генералы увидели впереди долгожданную победу и пустились ради ее призрачного сияния во все тяжкие, вплоть до переноса военных действий на территорию Камбоджи и Лаоса[56]. Вот только эффект вышел в радикально-декадентском стиле: «чем хуже, тем лучше». Куда страшнее советских ЗРК оказался «фотографический рейд» неугомонных Че Гевары и Аллилуевой по местам американской боевой славы. И хотя дочка Сталина вернулась из него с серьезной контузией, а знаменитый команданте без левой ступни, дело того стоило. Современная война – вообще грязное и страшное дело, снятая же под нужным углом да напечатанная «в полноцвете» на глянцевом развороте, она превращается в настоящий кошмар для обывателя. На этом фоне уставшие G.I[57], которые, в сущности, далеко не звери, особой тяги убивать и умирать не испытывали, и только инстинкт самосохранения удерживал армию от развала и массового дезертирства.

Сюда бы Интернет, чтобы каждый мог своими глазами увидеть фасад социализма снаружи, жаль, до него еще далеко. Но имеющий глаза да видит: с изнаночной стороны железного занавеса более чем достаточно признаков расхождения слов с делом. К примеру, на продажу пошло самое святое – космос. Как только Юрия Гагарина назначили главой Главкосмоса СССР[58], он выступил с речью где-то в Европе, да не просто, а в качестве живой рекламы – предлагал совместную разработку и вывод на орбиту спутников, широкое партнерство в проведении научных экспериментов на орбите и даже натуральный космический туризм. Причем сотрудничество отнюдь не ограничивалось братскими странами, скорее наоборот, в Байконуре на полном серьезе строили отдельный городок для гостей из мира развитого капитализма. Многих партийных товарищей корежило, а буржуям было наплевать, принимают ли происходящее как должное. Чему удивляться, если в начале тысяча девятьсот шестьдесят девятого года французы, устав от межевропейской грызни[59], начали запускать со своего космодрома в Куру[60] спутники на советских комплектах реактивных двигателей.

Следующей вехой в переменах можно считать изменение Уголовного кодекса. Как-то тихо и незаметно, сославшись на упрощение, из него выкинули целую главу, посвященную хищениям социалистической собственности[61]. Это не значит, что покушение на чужое добро может остаться безнаказанным, совсем наоборот, сроки подняли примерно раза в три. Но уже не различая, государственное или частное имущество попалось под руку нехорошим людям. Вроде бы мелочь, но… уверен, кооператоры быстро почувствуют изменения на своей шкуре.

К борьбе с воровством вишенкой на торте добавилась уголовная статья по персональным ценным бумагам. Причина сугубо утилитарная – после внедрения банковских карточек все советские граждане с четырнадцати лет получали персональный безналичный счет, причем с гарантированной государством возможностью отката транзакций и довеском – неслабой нагрузкой по управлению личными финансами иначе, чем в кошельке или в кармане. Гонять все население проверять счета через операционистов сберкасс даже не особенно гуманная к людям советская власть поостереглась. Тем более что в мире давно были известны простые и надежные способы отправки всех выписок, запросов и чеков по почте. Так вот, теперь в СССР за кражу безобидного конверта из почтового ящика имелась возможность получить вполне реальную «треху». А за массовый почтовый вандализм и того больше.

– Ваша паста! – грубо выдернула меня обратно в реальность официантка, бухнув на стол суповые тарелки с весьма странным содержимым. – Водку-коньяк будете? – продолжила она, не меняя ни тона, ни выражения лица.

Заказ принимала другая девушка, поминиатюрнее и повежливее, вдобавок без идиотского кокошника на голове. Зря, зря владелец ограничился только новой мебелью, тремя телевизорами на стенах, по числу принимаемых программ, и реконструкцией кухни, после которой здоровенная электроплита для приготовления экзотических блюд «выехала» чуть не на середину «едального зала», подчеркивая доселе небывалую свободу советского частника от советских норм и стандартов. Ему бы еще старый коллектив весь уволить… Иначе зачем позиционировать «Сицилию» как очень недешевое, но тихое, почти домашнее заведение для местной партийно-хозяйственной элиты?

– Девушка, что-то паста у вас больше на макароны по-флотски похожа, – растерянно попенял я. Ковырнув содержимое вилкой, добавил: – Разве что дырок нет…

– Уважаемый товарищ, – с неожиданным пафосом вскинулась тетка. – Да у нас лучше, чем в самой Италии, пасту делают!

– Да ну! – тут уже не выдержал я. – Вы ее реально прожарили! Вот тут, – ткнул в подозрительно хрустнувший кусок. – И тут тоже! Это другое блюдо!

– Ишь, умный нашелся, – наконец-то официантка припомнила неубиваемый аргумент общепита. – Попробуйте, сготовьте-ка! С вилкой-то все мастера!

– Понабрали с вокзалов… – негромко заметил я, на мгновение потеряв дар речи от хамства. Лишь красноречивый взгляд Кати остановил назревавший скандал. – Впрочем, – перед глазами встали недавние воспоминания, и я непроизвольно повысил голос: – Надо будет, и приготовлю. Эка невидаль, сделать настоящую итальянскую пасту!

– А сможешь ли? – неожиданно впрягся в разговор орудующий за низкой перегородкой немолодой шеф-повар, он же владелец кафе. – Так не сиди, мил-человек, вставай на мое место! – продолжил он, пряча в морщинах ехидную улыбку. – Если на самом деле сумеешь, всегда бесплатно ужинать у меня будешь!

– И правда, страсть настоящей пасты хочется, – неожиданно подначил лысый как лунь товарищ из-за соседнего столика.

– Так все одно, мне за вашу плиту нельзя, – я постарался найти красивый путь для отступления. – Наверняка же какая-нибудь справка нужна?!

– Как самого большого руководителя поставим, – хладнокровно вывернулся шеф. – Командовать мной будешь, все точь-в-точь выполню, а тебе даже руки пачкать не понадобится.

– Но ведь…

На меня накатила паника, я оглянулся… и по заинтересованным взглядам посетителей понял, «спрыгнуть» и отделаться шуткой не дадут. Самое плохое, что Катя смотрела на меня так же, как все они!

– Только если уважаемая публика не против, – зло скрежетнув зубами, я изобразил бесшабашную улыбку, – чур, один раз, на пробу, не более!

– Чтоб тебе в опару сесть! – запоздало пожелала добра официантка. – Испортишь продукт, за все заплатишь!

– Исчезни, а? – Я даже не стал оборачиваться в ее сторону, переключив внимание на шефа: – А белый колпак у вас найдется?

Пусть снабжение продуктами в СССР несравнимо с европейским снабжением двадцать первого века, но назвать его ужасающим, по крайней мере в ближнем Подмосковье, язык давно не поворачивался. Последнее время, когда между колхозами и кооператорами наладились какие-никакие связи, вообще жить стало веселее. Дошло до курьеза, о снятии с НИИ «Интел» спецснабжения продуктами я узнал лишь спустя два месяца, и то случайно. Не требовалось оно более трудовому коллективу. Так что я не сомневался: на кухне «Сицилии» обязательно что-то да найдется.

– Мерные стаканы – удел кулинарных ламеров! – начал я представление, попутно натягивая на голову роскошный белый купол. – Поэтому мы обойдемся обычной миской.

– Это обязательно? – подозрительно покосился на меня шеф. Но углубить свою мысль не успел.

– С чем паста будет? – прервал меня все тот же лысый товарищ. – Чур, я первый на очереди!

– Мясо… – я воздел взгляд в потолок, придавая лицу задумчивый вид. – Нет, нет и нет! – во внезапной тишине мой голос разнесся по всему залу. – Откуда, скажите, пожалуйста, у сицилийского крестьянина возьмется мясо?! Вы, товарищи, даже не представляете себе, в каких нечеловеческих условиях они живут! Кругом горы… Высокие, как глянешь, сразу голова кружится! Вода строго из ручья, талая, с ледника, холоднющая, и никакого водопровода в округе! Вино самодельное, совсем слабенькое, как бражка, только не из старого варенья, а виноградное, кислятина, короче. Сыр они обычно вообще заплесневелый едят, а то и просто травятся соленой брынзой. Отопления центрального опять же нет, приходится обогреваться исключительно солнцем, и знаете, что характерно? – делано сокрушаясь, я покачал головой и развел руками: – На стекла у них тоже денег зачастую не хватает, так деревянными жалюзи и обходятся, бедолаги. До моря пешком идти приходится, ни поезда, ни самолета! Да еще безлюдно совсем на пляжике, зонтики и лежаки отсутствуют, в общем, не то что купаться, аж загорать страшно.

По залу прокатился недоверчивый смех. Цены в ресторанчике кусались почище известных по боевикам мафиози, так что гости оказались в большинстве своем далеко не последними людьми М-града. Они явственно чувствовали подвох, но не могли понять, в чем он. Только один пожилой грузин поглядел на меня куда задумчивее, чем оно того стоило, – видимо, слишком хорошо понимал отличие вина от браги.

Между тем «Остапа несло».

– Масло? – Я удивленно посмотрел на предложенную шефом бутылку. – Подсолнечное масло в тесто? Да вы, дорогой товарищ, вообще, в своем ли уме? Откуда подсолнухи на Сицилии? Только оливы! Это такие деревья, товарищи, из них много масла не выжать, а то, что получается, за долги времен Второй мировой забирают толстозадые американцы! Так что у нас все будет реально, никакого масла.

Нет, вот не нравился мне взгляд того грузина, издалека видно, недоволен товарищ. Откуда он только взялся на мою голову? Лысую башку я, кажется, пару раз в райкоме встречал, а сидящая слева дама с тяжелой золотой брошкой чем-то напоминала заведующую местным центровым гастрономом… А вот этот? И приятели у него подозрительно молодые и здоровые, как бы чего не вышло. Но останавливаться было поздно.

– Так, грамм сто муки на человека должно хватить с избытком, – прикинул я емкость чашки, – разбивайте, уважаемый, в нее три яйца, – отдал я команду шефу и продолжил: – Черпануть соли, вылить стакан воды и… пока просто мешать! А потом засыпьте кило муки и сомните в тесто, мягкое, только чтобы от рук отлипало. И чтобы никаких машинок, откуда возьмется у бедной итальянки кухонная механизация?!

– Мало трех-то яиц на пакет будет, – робко попробовал возразить недавний полновластный хозяин кухни. – По рецепту надо…

– Вы хотите оригинальную итальянскую пасту или американизированную? – грозно перебил его я, откровенно играя на публику. – А вы читали очередную статью товарища Микояна в «Известиях» третьего дня? – обвел глазами маленький зал. – Самое страшное заболевание современности – это ожирение! Борьба с ним должна стать каждодневной задачей для каждого повара и даже домохозяйки. Здоровье социалистического общества под угрозой!

Тут я, конечно, малость преувеличивал, но мои рассказы о стараниях родителей похудеть в свое время сильно задели Антонину Валерьевну, супругу Семичастного. Так что совсем не придуманную опасность для здоровья населения руководители страны осознали в полной мере. Представляю, каково им говорить людям, которые пережили войну и блокаду, о необходимости нормирования калорий и суровом ограничении детей в еде. Память о голоде не проходит сразу, многие до сих пор воспринимают лишний кусок масла, ломоть сала и прочий «сахар» с мясом, рыбой и сметаной как безусловное благо, а кое-кто – как символ счастья и достатка. И ладно бы только сами, так ведь нет, в первую очередь «заботятся» о детях!

Однако Микоян решился и, на мой взгляд, отчасти преуспел. Тяжело было остаться равнодушным к проблеме после цикла курируемых им телевизионных программ о проблемах повышенного веса. Зашевелились и медики, их руководство недавно капитально перетрясли, свели, как и партийные органы, в региональные управления и вдобавок жестко замотивировали морально и материально на среднюю продолжительность жизни советских людей. Последние, надо сказать, этому не сильно радовались – партия устроила справедливость по-коммунистически: чем дольше живешь, тем дольше работаешь на благо страны. Иначе говоря, начиная с тысяча девятьсот семидесятого года возраст выхода на пенсию должен будет пересматриваться каждый год, в зависимости все от той же СПЖ.

Так что мне не имело смысла стесняться в импровизированном конферансе.

– Вы хотите есть и худеть? – Я направил удачно подвернувшийся под руку половник в сторону явно полноватой тетки. – Не переживайте, настоящая паста таит в порции всего четыреста калорий! А не полторы тысячи, как та, которую предложил мне местный повар десять минут назад.

– Неужели?! – постарался вывести супругу из-под удара муж, столь же дородный мужчина лет шестидесяти. – Это с мучного-то худеть! Сказки не рассказывайте!

– Не хотите, не пробуйте, – с намеком на учтивый полупоклон парировал я. – Но посчитайте сами, в яйце. – Я подкинул в руке еще не разбитый экземпляр с подозрительно смазанным чернильным штампиком. – Тут калорий семьдесят. В порции муки чуть более трехсот. А вот в столовой ложке масла – еще почти две сотни, и этого жидкого яда вам в тарелки подливают преизрядно!

– Пусть готовит, не мешайте! – вмешался лысый товарищ. – Есть реально охота!

– Теперь соус, – не стал спорить я, лишь задумчиво приподнял кулек мелких креветок сомнительной свежести. – Конечно, итальянцы используют морских тварей покрупнее, – я продолжал импровизировать. – Но мы-то знаем, что в пасте главное именно соус, а не мясо. А соус, товарищи, он идет от панциря! То есть чем больше панциря, тем вкуснее паста. Но бедные крестьяне не могут себе позволить по-настоящему дорогие мелкие креветки, вот такие. – Я еще раз покрутил в руке явный нестандрат, годный разве что на корм кошкам. – Есть их не обязательно, ну примерно как перец-горошек, который многие из вас любят бросать в суп.

– Лучше все же было бы с мясом, – с сожалением протянул кто-то издалека. – Или с колбасой.

– Извращенцы! – Я скорчил страшную рожицу. – Лучшая колбаса – это рыба! Семга, севрюга, на худой конец минтай! Вкусно и ликвидирует дефицит фосфора. Но для пасты даже это лишнее, запомните!

– Так что, голую лапшу жрать? – возмущенно протянул все тот же оппонент. – Не нужна нам такая итальянская кухня!

– Во вкусах разбираться надо, не все котлеты с порошковым пюре в заводской столовке лопать! – Мне пришлось изобразить искреннее возмущение. – И не забывайте, товарищи, согласно нашей статистике итальянская семья получает говядины вдвое меньше советской!

Никаких данных я, разумеется, не знал. Но начавшееся в зале возмущение сняло как рукой – в СССР рабочая солидарность понималась правильно даже в дорогих ресторанах. Нескольких минут передышки хватило – хорошо разогретая плита позволила повару под моим чутким руководством распустить в сливочном масле большую дольку чеснока, репчатый лук, травки типа укропа и кинзы, набросать мелко нарезанных помидоров и отшлифовать это специями и креветками. Тесто было раскатано в большие блины, порезано на щедрые, в треть сантиметра, полосы.

– Сейчас закинем в воду, паста сварится и всплывет, – прокомментировал я действия шефа. – Пара минут, и ее нужно откинуть на дуршлаг, а потом чуток допарить в соусе.

– Смотрите, – вдруг вмешался повар, обводя рукой подозрительно замолчавшие телевизоры. – По всем каналам обещают срочное сообщение!

– Главное, что должно быть в пасте, это свежесть, – по инерции продолжил я. – Лишние пять минут убьют вкус безвозвратно!

Но меня уже никто не слушал. Все присутствующие повернулись к экранам, на которых, в дополнение к заставке, пошел звук. Сочный голос Людмилы Зыкиной выводил: «В том краю, где бродят метеоры, космонавты держат путь опять». Это мигом сняло страхи и сомнения: войны, чумы, как и какой-либо схожей трагедии, не ожидалось. Скорее, наоборот, покажут «космос», а он, как известно каждому пацану и девчонке, исключительно наш, советский.

Собственно, последний год редкая неделя проходила без того, чтобы Шелепин так или иначе не выворачивал мне мозг на тему достижения Луны. Старался и в переписке, и очно, таскал «на ковер», не жалея подробностей на случай «а вдруг что-то всплывет в сознании». Пару раз товарищ Семичастный не погнушался своими генерал-полковничьими руками вколоть какую-то химию со специальной гипнотической методой. Результаты, к сожалению, были весьма далеки от мистических. Ну вот, к примеру, кто из моих сверстников в две тысячи десятом мог помнить детали программы «Аполлон»? Всяк знает, американцы достигали Луны чуть ли не десяток раз, навтыкали лес флагов, гоняли на тележке между кратеров, как по хайвею, привезли гору булыжников и сняли кучу киношек… На этом фоне я вполне мог сойти за эрудита – смотрел фильм «Аполлон-13», хорошо помнил детали полета «Аполлона-11» по широко освещавшемуся в штатовских СМИ сорокалетию этого славного события с Армстронгом, Коллинзом и Олдрином в первых ролях. А еще был в Космическом центре на мысе Канаверал и сохранил после того вояжа пару десятков фотографий.

Впрочем, совсем напрасным копание в моих мозгах назвать было нельзя. Мелочи накапливались и, судя по всему, складывались в какую-то более-менее полезную картину. О ее применении на практике передо мной особо не отчитывались, но даже самый что ни на есть тупой ответ в стиле «Луна, она реально твердая»[62] записывали самым аккуратным образом. И за спасение очередного, четвертого по счету зонда, направленного к Венере, Шелепин благодарил вполне искренне. А всего-то я припомнил реальное давление и температуру на поверхности «утренней звезды»[63]. Хотелось, конечно, большего, как минимум наших ЭВМ «Орион» на бортах ракет и лунных зондов, но… Слишком медленно раскачивались доценты с кандидатами. До тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года в микропроцессоры никто толком не верил, а после нашлась тысяча правдоподобных и очень убедительных причин не менять ровным счетом ничего. Так что лично для меня польза всей суеты была лишь в одном – ход лунной гонки я представлял не хуже первых лиц страны.

Кстати сказать, проблем в отрасли хватало и до моего провала в прошлое. Проигрыш в гонке за освоение Луны мне казался очевидным без всякого послезнания, достаточно было три года назад добраться до передач штатовского радио. Растянутую и крайне убогую программу «Рейнджер»[64] капиталисты по-быстрому прикрыли, а стартовавшие в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году «Сервейеры» начали летать сразу, результативно и почти без поломок[65]. Первый же аппарат успешно прилунился и за более чем полгода работы передал десяток тысяч кадров с поворотной камеры и показания с сотни датчиков, раз за разом успешно «просыпаясь» после лунных ночей. Следующие в серии устройства несли кучу научной аппаратуры, а последний даже манипулятор-пантограф с ковшом грунтозахвата. Так что к текущему историческому моменту ночная соседка Земли автоматами «made in USA» исследована была более чем прилично, а выпущенный в NASA пару месяцев назад пятисотстраничный иллюстрированный отчет[66] стоил всего лишь 4,75 доллара в розницу и при этом содержал ответы едва ли не на все возможные вопросы как по самой Луне, так и по внутреннему устройству зондов.

На тысяча девятьсот шестьдесят шестой год у советской программы имелось лишь одно несомненное достоинство. Мягкую посадку на поверхность небесной соседки Земли «Луна-9» совершила хоть и всего на несколько месяцев, но все же раньше заморского конкурента. Достижение, разумеется, но… Такое впечатление, что подготовкой оборудования занимались артиллеристы, так сказать, методом пристрелки. Чтобы добиться запланированной еще на тысяча девятьсот шестьдесят третий год мягкой посадки, им потребовалось угробить ни много ни мало полную дюжину аппаратов – подряд, один за другим[67]. Да и сам успех «Луны-9» оказался слегка ущербным – сложность и надежность севшего на Луну аппарата были, мягко говоря, невысокими. Так что единственным результатом миссии стали восемь часов телевизионной трансляции.

Так что перелом в лунной гонке назрел сам собой, все же специалисты не идиоты[68]. А уж с учетом послезнания… Для начала, четко осознав, что до сакральной середины лета тысяча девятьсот шестьдесят девятого года американцев в пилотируемой программе не опередить никакими силами, коммунисты решили сделать хорошую мину при плохой игре. А именно все в том же «переломном» тысяча девятьсот шестьдесят шестом громко заявили об исследовании соседнего небесного тела исключительно силами управляемых автоматов, разумеется, из соображений экономии и безопасности космонавтов. Всеми СМИ до советских и иностранных граждан доносился простой посыл: человек должен прийти на Луну как хозяин, основательно и надолго, иначе какой в этом смысл? В качестве иллюстрации крутилась история покорения Южного полюса Руалем Амундсеном и Робертом Скоттом в тысяча девятьсот двенадцатом году, которая изящно накладывалась на следующее покорение тысяча девятьсот пятьдесят шестого года – уже с самолета, а также на организацию в Антарктике постоянно действующих советских станций.

После того как тезис прочно застревал в голове, раскрутить дальнейшую логическую цепочку не составляло труда. Вода на спутнике Земли просто обязана быть[69], если не «своя», то хотя бы кометная, советские специалисты в этом не сомневались. Еще бы – после моих рассказов вождям о находке индусами на Луне цельных глыб льда![70] Таким образом, для получения кислорода и топлива нужно эту самую воду сначала найти, затем научиться добывать и перерабатывать. Сущие пустяки, кто спорит, но пока эти стадии не пройдены, нечего там делать представителям Homo sapiens.

Вышло не слишком спортивно, вроде как начинали играть в хоккей, а потом подумали, ворота выкинули за бортик, вооружились вместо клюшек щетками да принялись запускать полированные гранитные диски. Зато дешево и практично, настолько, что после трагедии «Аполлон-1» в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году дело даже дошло до дебатов в сенате на тему сворачивания всей программы целиком.

В СССР проще, сената нет, дебаты если кто и ведет, то исключительно со своей партийной совестью. Поэтому бюджеты и ресурсы перекроили быстро и жестоко, ходили слухи, что по разработчикам и исполнителям прокатилась волна террора, «как в тридцать седьмом». Одно только отличие, никого по камерам не сажали, в качестве высших мер гуманитарной самозащиты выступали почетная пенсия или тихая преподавательская работа. Примерно на год отрасль впала в натуральную кому, но потом зонды полетели на загляденье, один за другим, и откатали программу ничуть не хуже «Сервейеров». Только работали на поверхности маловато, но зато после «Луны-15» СССР по количеству успешных посадок превзошел конкурентов[71]. Научные результаты, в отличие от NASA, не публиковали, но подозреваю, что объем был накоплен схожий, в конце концов, названия приборов в прессе мелькали одинаковые.

Таким образом, впору говорить о своеобразном паритете. Американцев он устраивал, они вышли на финишную прямую в пилотируемом проекте. Амстронг небось уже дни считал до старта. А вот какой подарок конкурентам готовит ЦК КПСС, я как-то упустил, и без этой чепухи хватало забот.

Между тем картинка на телевизорах сменилась буквально на полуслове певицы, и с небрежной поспешностью[72] весь экран заняла чуть подрагивающая, но вполне различимая панорама лунной поверхности. Только через пару десятков секунд ситуацию догнал ликующий голос диктора:

– Товарищи! Сегодня в четырнадцать двадцать семь по московскому времени спускаемый модуль «Луна-16» доставил в Море Дождей советский исследовательский аппарат третьего поколения «Луноход-1»![73]

Я машинально бросил взгляд на часы и сразу успокоился. Как обычно, по телевизору показывали запись[74], и если она попала на голубой экран – значит, устройство отработало свою программу как минимум на «хорошо».

Между тем картинки неторопливо, почти как при просмотре диафильма, менялись – можно было разобрать, что объектив поворачивается. Кадра с десятого стало скучновато, но неведомый режиссер, как видно, предвидел подобный эффект. Изображение лунных булыжников сменилось схемами и фотографиями, с помощью которых диктор живо описал технические нюансы конструкции «лунного трактора», хорошо мне знакомого по иллюстрациям из учебников будущего. То есть кастрюлю герметичного корпуса с крышкой солнечных батарей, поворотный блок, оснащенный стереоскопическими камерами[75], ажурные «велосипедные»[76] колеса со спицами и… неожиданную для меня клешню неуклюжего манипулятора!

Толком удивиться я не успел. Сюжет передачи, явно подстраиваясь под эффект живой трансляции, опять сменился. Теперь камера показывала тонкие, почти игрушечные направляющие откинутого пандуса посадочной рампы. И сильный мужской голос за кадром как-то странно, совсем не командно-космически, произнес:

– Луноход один, вперед!

Послушное изображение дрогнуло, потом наклонилось… В кафе, еще десяток минут назад таком шумном, стал слышен тонкий стрекот телевизионных строчников. Медленно сменявшие друг друга слайды не давали возможности следить за деталями, последовали третья, четвертая картинки[77], а потом сразу комментарий:

– Луноход успешно коснулся поверхности Земли![78]

Тишину разорвали частые аплодисменты. Хлопали все – посетители, официанты, даже осторожно выглядывающая из-за двери уборщица. Поймав недовольный взгляд Кати, я торопливо присоединился – отрываться от коллектива не стоит в любые времена. Но ненадолго, запах подгорающей в соусе пасты вывел из ступора не только меня, шеф оказался больше кулинаром, чем патриотом, и без лишних раздумий бросился спасать блюдо. Плюнув на правила (все равно клиенты сейчас ничего не заметят), я присоединился к нему – Луна приходит и уходит, а кушать хочется всегда!

– Всего один оборот колеса лунохода, но какой гигантский шаг для человечества! – бодрым, полным пафоса голосом вмешался теледиктор. – Теперь нам открыты новые горизонты в освоении всех планет Солнечной системы. Но именно этот след, – на экране послушно появился крупный план отпечатавшегося в пыли следа колеса, – останется на Луне навечно!

Я от такого захода «почти по Армстронгу» чуть не уронил тарелку на пол, но люди… Вновь начали хлопать! И глупо тут спорить, хоть и поменьше последнее время стал шрифт газетных передовиц с космическими победами, пореже мелькали кадры стартов ракет на экранах телевизоров, но инерцию мышления не погасить, каждый успех космонавтики до сих пор казался советским гражданам величайшей победой социализма над вполне реальным врагом.

– Луноход совсем не чудо, это новый инструмент для человеческих рук, можно сказать, серп и молот грядущей постиндустриальной эры, – не унимался комментатор. – И нужно привыкать к таким огромным, поистине межпланетным инструментам, которые советская наука и промышленность вложила в руки вот этих ребят!

Я мельком взглянул на экран, на котором молодые парни в спортивных костюмах с подозрительно одинаковыми прическами управляли луноходом с помощью монстроидальных пультов[79]. Нелегкая, подозреваю, у них работа – ведь картинка страшно далека от видео, по такому «диафильму» надо просчитывать действия минимум на пару десятков секунд вперед. Надо сказать, держались водители вполне уверенно, по-деловому: не иначе их успели на полигоне замучить так, что Луна показалась легкой прогулкой.

Однако очистка пасты от следов подгорания не могла ждать. Поэтому дальнейшие размышления о составлении лунных карт, геологоразведке, поиске воды и еще длинном списке прямо-таки позарез необходимых науке экспериментов прошли мимо моего внимания. Тем более что я слишком хорошо помнил: результаты деятельности «лунного трактора» были настолько «позарез» необходимы в моей истории, что… на какой-то очередной луноход страна даже не смогла выкроить ракетоносителя, так он и остался пугать детей в музее[80].

Наконец нужное оказалось в тарелках, лишнее было аккуратно выкинуто, и вышедшие из ступора официанты быстро растащили еду по заказчикам. И тут началось самое интересное, ради чего, на мой взгляд, и была затеяна вся комедия с советской лунной программой.

Маневрирующий по спутнику Земли луноход как-то неожиданно сдал назад, оставив на поверхности странный предмет, более всего похожий на коробку от пиццы, очевидно, до того закрепленный под корпусом. Почти минуту ничего не происходило, но затем на неторопливо сменяющих друг друга слайдах появилась возможность заметить широкие пылевые рукава, протянувшиеся из-под коробки во все стороны, а на верхней поверхности открылось широкое отверстие. Диктор молчал, не пытаясь объяснить странные действия лунохода, и я не только успел положить пасты Кате и себе, но и отдать должное блюду. Увы, до качества «как тогда, в горах Ситонии», не удалось дотянуться и близко. Уж не знаю, подвела советская мука или за прошедший десяток лет у меня так сильно изменился вкус… Хорошо хоть, что я был единственным, кто мог есть в такой напряженный момент. Даже жена только несколько раз ткнула вилкой в тарелку, не отрывая глаз от голубого экрана.

Наконец управляемый с Земли аппарат остановился, и под камеры неожиданно попал флаг СССР, зажатый в манипуляторе! Более того, его клешня двигалась, оператор явно пытался попасть древком в заранее подготовленное отверстие. Процесс явно не был прост, потому как степеней свободы у механической руки оказалось всего две – поворот и смещение вверх-вниз. Но против моих пессимистических ожиданий специалисты быстро добились успеха – кончик флагштока скользнул в подготовленную лунку, растянутое полотнище пару раз медленно качнулось и встало ровно. Уж не знаю, или реально их так хорошо натренировали, или лишние попытки вырезали при монтаже. Луноход быстро сдал назад, выбирая наиболее удачный ракурс, и…

– Флаг Союза Советских Социалистических Республик на Луне установлен! – торопливо отрапортовал молодой голос за кадром.

– Слушайте прямую трансляцию с Луны! – с надрывом прокричал проснувшийся диктор. – Передает «Луноход-1»!

Тут же из динамика полилась искаженная помехами мелодия «Интернационала»[81]. В едином порыве, как пионеры, посетители кафешки вскочили с мест и дружно запели:

Вставай, проклятьем заклейменный,
Весь мир голодных и рабов!

Пришлось и мне, хоть и без малейшего желания, последовать их примеру. Нечего сказать, удался вечер. Для начала вместо приятных разговоров за бокалом вполне неплохого молдавского вина стоять за кухонной плитой, а затем того краше, смотреть на далеко не самый фотогеничный или попросту серый клочок материи и пытаться петь чепуху типа «вздувайте горн и куйте смело». И все потому, что кто-то особо умный решил совершить подвиг буквально на ровном месте. Ведь на два порядка проще кинуть на грунт золотую пластину с выгравированной бриллиантами надписью из четырех букв, так нет, устроили целое представление с предельно точной имитацией руки человека.

Самое плохое, что после нелепого флаговтыка лунный спектакль и не думал заканчиваться, а публика, явно не приученная к Cinema Cafe, предпочитала смотреть телевизор в ущерб безнадежно остывающей пасте. Пришлось мне набраться терпения, пока под неспешно меняющийся лунный пейзаж голос диктора оглашал весьма насыщенную программу исследований на несколько ближайших лунных дней. Вот только зря я не учел, что передачу явно готовил талантливый режиссер школы Месяцева[82]. Постепенно усыпив внимание телезрителей, он нанес внезапный медийный удар – телеящик сменил картинку на каких-то странных улыбающихся мужиков в военной форме, несущих по колхозному полю закопченную железку, а голос ведущего, опять взявший вершину патетических нот, объявил:

– Сегодня, всего лишь три часа назад, возвращаемый модуль станции «Луна-17» совершил посадку на Землю. Первые в мире образы лунного грунта скоро окажутся в руках советских ученых!

И взял паузу, стервец, прямо как для «хлопальщиков» в дешевых сериалах будущего. Но тут суровые шестидесятые! От криков «Ура!», «Даешь!», «Молодцы!», «Шайбу!» и прочего забористого мата хотелось заткнуть уши. Упали последние барьеры, где-то звенела упавшая на пол посуда, обнимались, слюнявя друг друга, солидные мужики в костюмах, женщины плакали, размазывая дорогой вечерний макияж… И поверх бардака со смешным и строгим академизмом лился телеелей:

– Сейчас наш аппарат отправляется в длительный исследовательский поход. Но это не значит, что собранные образцы пород и результаты экспериментов так и останутся на спутнике нашей планеты. Нет, нет и еще раз нет! Менее чем через месяц к нему навстречу вылетит станция «Луна-18», сейчас она готовится к старту. Таким образом, скоро, очень скоро между Землей и Луной заработает настоящий межпланетный экспресс. И это только начало нашей программы! Недалек тот день, когда советские телеуправляемые аппараты построят на поверхности Луны станцию-поселок, в котором десятки, а затем сотни и тысячи исследователей смогут жить и плодотворно работать месяцы и годы!

У меня как-то подозрительно защипало в носу. Да что там, надо называть вещи как есть – до слез, реально, жутко обидно было видеть искреннюю радость окружающих людей и… понимать, что все, показанное на голубом экране, – всего лишь «макароны на уши народа», масштабная мистификация, направленная на красивый вывод страны из безнадежной Лунной гонки. Ведь совсем не зря в известном мне будущем космические исследования выродились в никому не интересную толкотню на орбите. Одна Международная орбитальная станция, едва шевелящаяся на скудном финансировании в перерывах между миссиями, по сути списанные в утиль челноки «Space Shuttle», устаревшие извозчики – «Протоны», и вообще, полное отсутствие заметных перспектив уже в паре шагов от связи и навигации. В ближайшие полсотни лет нечего делать человеку в космосе за пределами орбиты, это унылый факт, оспаривать который просто глупо.

Ложь во благо? Но, черт возьми, зачем настолько тупо врать гражданам свой страны, такое куда хуже честного проигрыша! Должны же быть какие-то границы! Нельзя отбирать мечту! Ведь советские люди уже не партийная подстилка и не малограмотные крестьяне, выросло прекрасно образованное поколение, они все понимают, их чувства имеют предел! После громких разоблачений культа личности, явственного отката от идеалов социализма в стране и мире космос для них сейчас почти святое, последний стержень, сломается он, и… все! Хоть десять сортов колбасы выложи на прилавок или продавай ананасы во «фруктах-овощах» как картошку, без очереди, но даже лучшие в мире хоккеисты, фигуристы и прочие идолы всех конфессий не помогут вернуть доверие.

«Скоро, очень скоро, – передразнил я мысленно диктора, – как в моей истории, в СССР начнут искренне принимать за чистую монету самые дикие сказки «оттуда», и при этом тщательно искать межстрочный подтекст в безобидных репортажах «Правды».

Или того хуже. Каждый наркоша знает, лишний год на игле делает ломку сильнее и страшнее. Нет особых сомнений в том, что с разумно использованным послезнанием Советский Союз продержится дольше как минимум на пару пятилеток. Товарищ Шелепин и его команда куда моложе «дорогого Леонида Ильича», для них не проблема рулить страной аж до конца девяностых. Захотят ли они, как капиталисты, научить советских граждан жить своими маленькими радостями, без надрыва в достижении единой глобальной цели? Успеют ли? А если нет? Тогда СССР в этой истории едва ли сможет покончить с коммунизмом без большой крови. И все это из-за меня?! А нашей Надежде в девяностых только начинать жить. Хорош прогрессор!

Быть может, не лгут вожди про лунную базу? Не может же Шелепин настолько цинично игнорировать тухлые перспективы лунного проекта? В конце концов, вот она, точка бифуркации, поворотный момент истории! Еще не поздно бросить в космос маленькую толику оборонной мощи, и на самом деле через десяток-другой лет на спутнике Земли будут не только флаги втыкать, но и пытаться как-то жить! Как там писал классик, «Луна жестко стелет»[83], но Homo sapiens справлялся и не с такими трудностями. Было бы только для чего…

Подхватив Катю под руку, я в смятении ломанул на выход, прочь из кафе – все равно никто сейчас этого не заметит. Черт побери недоеденную пасту, провокатора-повара, уютную кооперативную «Сицилию» и вообще Италию целиком! Не велика разница, хотят коммунисты пустить пыль глаза всему миру или реально верят в успех новой программы. Провернуть фарш назад после таких передач они не смогут. А в успех освоения спутника Земли «при жизни нашего поколения» я наотрез не верил.

Однако после того как наши ученые и инженеры умудрились сотворить эдакое чудо природы на релейных схемах, отступать стало некуда. Мне осталось только честно исполнить свой долг: пока не угас запал Великой Космической Гонки, добиться «Ориона» на Луне и массовых советских роботов в космосе. Просто нельзя иначе.

А там посмотрим, способны ли новые советские вожди говорить правду.

Против моих пессимистических ожиданий следующие полгода луноход на самом деле исправно ездил и выдавал картинки для программы «Время». Более того, оказалось, что манипулятор мог не только втыкать единственный флаг, но еще подбирать некрупные, удачно расположенные камни и складывать их в заранее подготовленные боксы. Вот только с передачей образцов на «Луну-18» ничего не получилось, стыковка сорвалась, и ее отложили до «Луны-19». Впрочем, сей факт прошел как досадная неприятность на фоне значительных успехов. Еще бы, «Луноход-1» смог добраться до приземлившейся станции, и панорама, снятая с двух аппаратов, оказалась вполне достойной отдельного чрезвычайного выпуска.

Даже задержавшееся по сравнению с моей историей на целых три месяца прилунение «Аполлона-11» не смогло омрачить настроение партийных функционеров. По крайней мере, прямой репортаж высадки астронавтов на Луну показывали в СССР, как и во всем мире, в прямом эфире[84]. Диктор, разумеется, не преминул рядом с поздравлениями нагнать жалости – дескать, столько денег выбросили на ветер зря спортсмены-бедолаги, тогда как луноход и проехал больше десятка километров, и булыжников собрал кучу, и вообще, наши всегда впереди. Попробуй поспорить, ведь, в конце концов, с чисто практической точки зрения так оно и было. А для особых любителей поискать второй смысл по Москве уже второй месяц ходил слух: дескать, первенство Штатам отдали исключительно ради вьетнамцев, чтобы наконец-то проклятые империалисты могли завершить давно ставшую невыгодной войну без «потери лица» – это пройдет незаметно для избирателей на фоне великой космической победы. И если бы не братский народ – ух, «наши» порвали бы тему всенепременно!!! Ведь совершенно очевидно, человека-то послать на Луну всяко проще, чем такую здоровенную железную дуру.

Так что на первый взгляд с космосом в СССР все обстояло прекрасно, если, конечно, параллельно не слушать забугорное радио с репортажами о миссиях «Аполлонов». Кроме того, ученые решили главный вопрос – нашли воду в привезенных образцах лунного грунта. Поэтому оптимизм прямо-таки пер со страниц газет и журналов. Нужные для Луны «пустячки» пыталась придумывать вся страна – от детей в кружках до вполне серьезных металлургов и химиков. Даже НИИ «Интел» со Старосом потихоньку «пилили» манипулятор для будущих луноходов. Легкий, мощный, с достаточным количеством степеней свободы и вообще, способный работать в полуавтоматическом режиме.

Вот только доверия к вождям у меня по-прежнему не было ни малейшего. Запуск давно обещанного «Лунохода-2» затягивали, «межпланетный экспресс», как выяснилось, все еще прорабатывался на уровне эскизов, да и с внедрением микросхем вместо релюшек никто не торопился. О чем-то более продвинутом вроде кремния-на-сапфире вообще говорить не возникало желания – его обещали, но в такой перспективе, что коммунизм, наверное, наступит быстрее.

Единственное, что появилось реально и зримо, – так это детский космопарк в Ясенево, явно построенный по мотивам моих рассказов о Диснейлендах будущего[85]. По сути, в огромном парке строили грандиозный комплекс из павильонов-куполов, четыре из семнадцати запланированных уже работали. Все они были стилизованы под лунный город, поэтому связаны между собой затейливыми крытыми переходами и «лунным поездом» монорельсовой дороги. В центре территории, на хорошо заметном пригорке, точный макет готового к старту «Востока» – говорили, что со временем из него тоже сделают аттракцион, но пока можно было только смотреть издалека.

Павильон «Первый старт» открывал сам Гагарин, по сути, это музей, в который стащили все, связанное с ним и его полетом. «Ракету» плотно набили двигателями и прочими механизмами, злые языки говорили, посмотреть на них частенько ходили иностранные шпионы – далеко не все экспонаты были до этого известны «всесильным» разведкам. Впрочем, существовала и иная, куда более реальная версия: всем в мире известно, что только в расположенном за макетом «Протона» ресторане готовили настоящий коктейль «Гептил»[86].

Соседке Земли посвятили сразу два помещения, «Луна» и «Луноход» под одной крышей не поместились. Оно и понятно – ведь требовалось же где-то разместить кусок лунной поверхности, на который не стыдно выпустить сразу три телеуправляемых модели в натуральную величину. Причем исполнение было настолько реальным, что по ночам на полигоне совершенно официально тренировались будущие водители настоящих луноходов. А днем перед глазами многочисленных зрителей оборудование эксплуатировалось командами подростков от двенадцати до шестнадцати, и сложно было придумать более жестких тестеров для лунных машин. Благо каждое найденное слабое звено специалисты не стеснялись документировать и размещать на специальном стенде. Проблема имелась только одна – на право «порулить» был такой конкурс, что распределением занимался ни много ни мало сам товарищ Павлов, первый секретарь ЦК ВЛКСМ.

Не обошлось и без аттракционов, в основном, естественно, электронных, на базе «Денди». Автоматы стояли рядами, почти как однорукие бандиты в казино Лас-Вегаса, и денег, судя по всему, приносили достаточно: жетончики тут продавались по двадцать копеек. Хотя программы стояли такие, что меня и бесплатно играть не тянуло – «Луноход», «Посади Зонд», «Стыковка» и еще почти десяток других. Старый добрый «Тетрис» на порядок интереснее, но дети и взрослые забавлялись так, что не всегда находилось свободное место.

Так что, когда меня спрашивали, работает ли НИИ «Интел» для космоса и Луны, я искренне говорил – да, конечно. Главное при этом было – сохранять серьезное выражение лица.

Глава 5

Автоматизация на кладбище

– Начальник, оглох, шоль? – Водитель изрядно потрепанного жизнью полсотни первого «газончика» дополнил свой крик ударами пяткой по двери, затянутой поверх войлочной подбивки потрепанным и грязным дерматином. – Камень принимай!

– Иду! – сквозь дробный перестук донесся откуда-то из глубины одноэтажного цеха-сарая чуть хриплый голос. – Дай хоть минуту протез-то натянуть.

Действительно, скоро дверь распахнулось, и на покосившееся крылечко, помогая себе тростью, вывалился грузный мужчина лет пятидесяти.

– Чего припер? – поинтересовался он, протягивая левую руку. – Прости, правую у меня гад-фашист украл.

– Это ты будешь, – неуклюже ответив на рукопожатие, водитель сверился с зажатой в руке пачкой бумаги, – Михайло Адамыч?

– Давай свои бумаги. – Мужчина подхватил листки и мельком их просмотрел, ловко помогая себе культей. – Ага, вроде верно все, – добавил он и, обернувшись, закричал в неплотно закрытую дверь: – Тимошка! Поднимай своих дармоедов, надо две тонны гранита перевалить!

– Споренько бы все оформить, – завел привычную песню водитель. – И так час убил, пока вас нашел да пропуск на базу подписывал, а во вторую ходку аж на стройку в Медведково…

– Заедь справа, в тупичке увидишь, куда приткнуться, – не поддался на провокацию Михаил Адамович. – Да задом сразу сдавай, негде там вертаться. Опосля подходи в контору за накладными.

Окончание фразы потонуло в грохоте железнодорожного состава по путям, которые, как оказалось, подходили чуть ли не вплотную к дальнему концу цеха, обрезая и без того куцее пространство пятачка между Ваганьковским кладбищем и одноименным мостом. Впрочем, все было понятно без слов, поэтому начальник лишь махнул рукой в нужную сторону и скрылся за дверью, тяжело переваливаясь на протезе.

Добравшись до своего обшарпанного, но очень удобного кресла, Михаил Адамович привычно пристроил поудобнее ногу, вытряс из красной пачки «приму», неторопливо покатал ее в пальцах, превращая смятое чуть не в лепешку «нечто» в подобие нормальной сигареты. Закурил, крутанув колесо древней, еще окопной зажигалки, и в очередной раз задумался, наблюдая, как неторопливо всплывают к засиженной мухами побелке потолка пряди дыма.

…Длинный и извилистый путь проделал в жизни парень с Подола[87]. Хотя не стоило жаловаться на детство и юность, пришедшуюся на тяжелейшее для страны время. Отец очень неплохо устроился в торговом наркомате при новой власти и смог обеспечить детям не только кусок хлеба, но и сносное образование. А среднего, Мишу, как подающего надежды скульптора, он отправил в саму Москву, поступать в совсем недавно открывшуюся Суриковку[88]. Сын оправдал надежды, без проблем сдал экзамены и на первом же курсе успел окунуться с головой во все радости учебы и самостоятельной жизни в столице.

Громадье планов перечеркнула война. Хоть Москва и не была родным для Миши городом, но он, как и многие друзья и сокурсники, записался в ополчение. Первый же бой за маленькое село под Юхновом стал последним. Бежал, как все, сжимая в руках винтовку с пятью патронами, кричал, потом удар… Как выжил, он не знал и сам, поскольку очнулся лишь в госпитале. Без правой руки, хорошо хоть ампутировали ниже локтя. И без левой ноги. Плохо, что выше колена, но… Вторая-то нога совсем не пострадала, так что жить можно было.

Однако с учебой пришлось распрощаться, тяжело быть безруким скульптором. Да и запил тогда Михаил, крепко запил, потому как в Киеве под бомбежкой погиб отец, в оккупации сгинули мать и младшая сестра. Вдобавок старший брат пропал без вести в ржевской мясорубке. Последнюю рану нанесли в собесе, едва узнав о профессии, моментально отказали даже в третьей[89], «рабочей» группе инвалидности, лишь рассмеялись прямо в лицо: «Пачкать бумагу ты и одной рукой сможешь».

Так бы и опустился молодой ампутант на самое дно жизни, закончив путь в страшном Валаамском интернате[90], но вмешалась женщина. Не та, которая Судьба с большой буквы, а вполне реальная девушка по имени Лиза. Может быть, не слишком красивая, но с московской пропиской, а главное, ума и силы воли у нее хватило на двоих. Михаил не успел оглянуться, как появились согласие, любовь и трое малышей. Даже работа нашлась по близкой специальности – гравировка памятников и несложные кладбищенские барельефы. Не самое интересное дело в мире – тюкать полированный кусок камня, сверяясь с фотографией очередного «безвременно усопшего», но оно принесло в семью немалый достаток. За два десятка лет Михаил Адамович заработал авторитет среди коллег, уважение начальников, отдельную очередь заказчиков и… весьма сомнительную славу изобретателя.

Пяти лет не прошло, как во время очередного обострения выламывающего пальцы артрита, профессиональной и неизбежной болезни гравера, он попытался создать «механического помощника» – специальный станок, который мог бы переносить стандартные изображения типа «помним, скорбим» на камень. Принцип тогда был использован весьма простой: по углублению в заранее подготовленном шаблоне передвигался специальный щуп, связанный системой штанг с долотом, снабженным специальным пневматическим ударником, точь-в-точь как на строительном отбойном молотке, только очень маленьком. Система работала, вот только ее сложность плохо соотносилась с результатом. С одной стороны, получалось заметно быстрее, чем руками, с другой – хватало брака, да еще обслуживание установки требовало немалого времени и заметных денег.

Через пару месяцев станок замер грудой металла в дальнем углу прицеховой территории, однако реальный эффект от его внедрения превзошел самые смелые ожидания. Семен, старший сын, редкий лентяй и раздолбай, не на шутку увлекся конструированием механизмов, подтянул учебу в школе и таки поступил в МЭИ на факультет автоматизации промышленности и транспорта. Более того, доучившись до пятого курса и выйдя на преддипломную практику, он решил не искать легких путей в защите, а сделать что-то реальное, благо редкий выпуск «Техника – молодежи» обходился без рассказа о применении нового советского управляющего контроллера в той или иной отрасли народного хозяйства.

Посоветовался с отцом. Черновая прорисовка гравировального автомата не выявила принципиальных проблем, научный руководитель не только поддержал проект, но и выделил аж двоих студентов-помощников. Даже автор журнальной статьи не подвел, в ответном письме описал все возможные варианты, подсказал, где, как и в какой комплектации лучше приобрести ПК-0010. Благо особым дефицитом они не являлись, и их хоть с грехом пополам, но отгружали с завода всем желающим. С другой стороны, заведующий Ваганьковским бюро похоронных услуг в автоматы и ЭВМ не верил совершенно, но против блажи мастера не возражал, скорее радовался и поощрял безобидное увлечение ведущего специалиста, лишь бы тот держался подальше от растущих день ото дня денежных гешефтов «кладбищенских жуков».

Вскоре работа закипела в полную силу. За считаные дни сын и его друзья-однокурсники довели гравировальный станок от кульмана до воплощения в металле. Механическая часть не блистала оригинальностью: на подготовленную глыбу камня ставилась рамка из алюминиевых профилей, по которой вправо-влево и вперед-назад могла двигаться каретка с рабочим инструментом, иначе говоря, миниатюрным долотом. С электроприводом особо возиться не пришлось, ПК-0010 шутя управлял процессами при частоте ударов в полторы-две сотни герц, поэтому каретка просто катилась по поверхности гранита или мрамора, выбивая линию точек будущей картинки. По достижении «конца строки» инструмент переводился обратно в ее начало – чтобы продолжить процесс заново от датчика нулевого положения.

Для считывания изображений студенты, не особо задумываясь, использовали принцип фототелеграфа, благо после апрельской статьи в «Юном технике» от тысяча девятьсот пятьдесят девятого года про него знали даже школьники. Обычная для серийных устройств разрешающая способность в пять линий на миллиметр казалась более чем достаточной, камень не лист мелованной бумаги на развороте «Советского экрана», тогда как при помощи барабанных фототелеграфов по всему СССР передавались не только документы и метеокарты, но и целые газетные полосы – для последующей печати в типографских офсетных машинах. Следуя по пути наименьшего сопротивления, молодые конструкторы разжились запчастями от ФТА-М2 «Нева» и самым простейшим образом подключили фотоэлемент к контроллеру. Благо никакого согласования скоростей не требовалось, ПК-0010 мог накопить результаты тысяч точек и выступал своеобразным буфером между двумя частями установки.

Последним принципиальным вопросом оказалось точное согласование частоты ударов долота в камень и скорости движения каретки. Впрочем, и тут контроллер не подвел, едва ли не все удалось решить исключительно программным путем, без использования паяльника, печатных плат и горы радиодеталей.

Остановись ребята на этой стадии, все было бы просто замечательно. Михаил Адамович и его коллеги получили бы спасение от рутины и к нему – возможность заметно поднять скорость работы и заработки, по крайней мере, до той поры, пока внедрение автоматических граверов не станет массовым. Однако свойственный молодости перфекционизм захотел большего. И на считывающий барабан вместо выполненной тушью «подписи» легла фотография.

Первые эксперименты не внушали оптимизма. Долото честно повторяло картинку, вот только результат оставлял желать лучшего, различимыми получались лишь общие контуры. Попытки решить проблему с помощью настройки уровня сработки фотодиода заводили в тупик, казалось, вот оно: по мере поворота регулировочного резистора из белого фона один за другим проступали первые разборчивые штрихи портрета, еще чуть-чуть, и… всю картинку заливало чернотой. Парадокс: то, что великолепно получалось у полиграфистов на бумаге, никак не выходило на камне. И тогда Семен сделал второй шаг – пустил в работу фотографию из газеты… Следующие два часа чуть ли не все мастера цеха наблюдали, как на камне строчка за строчкой появляется изображение, практически ни в чем не уступающее оригиналу.

Секрет был прост – в типографии фотографии перед печатью растеризовали, то есть превращали точки с различной степенью «серого», иначе говоря, полутона в специальный растр[91] или набор чисто-черных точек. Способ гравировки любых изображений стал очевидным, но и тут студенты сделали ставку на кажущиеся безграничными возможности ПК-0010. Фотодиод подключили к контроллеру через простенькое восьмибитное АЦП и, пользуясь тем, что в ОЗУ с запасом помещался десяток строк, разработали специальный алгоритм формирования растра из значений полутонов.

Не прошло и пары месяцев, как гравер-автомат начал исправно делать недельную работу специалиста за два часа. И эта фантастическая пропасть в производительности напрочь сломала первоначальные расчеты Михаила Адамовича. Он-то надеялся получить инструмент-помощник, а вышла полноценная замена, буквально позволяющая выгнать на улицу большую часть мастеров. Поначалу недовольные пытались доказывать, что качество выходит совсем не то, однако большую часть заказчиков ни капли не волновали ни глубина засечки, ни фактура штриха, более того, на вид компьютерный рисунок часто выходил гораздо симпатичнее.

Скоро стало очевидно: или новатор сломается под давлением со стороны коллег и друзей и отправит вредительский станок на слом своими руками, или… За него это сделают другие, и хорошо, если дело ограничится только «тяжкими телесными», уж больно «простые и душевные» люди подобрались в похоронном бюро. Решение вопроса пришло с той стороны, откуда никто не ждал. Жажда наживы выжгла остаток здравомыслия у заведующего, и вместо логичного удушения инициативы с опорой на силы «здорового коллектива» он пошел на небывало дерзкую авантюру. А именно вынес станок, а вместе с ним и Михаила Адамовича на отдельный, неплохо засекреченный экспериментальный участок, перевел его на сдельную оплату и… запустил схему левой поставки памятников в другие похоронные бюро, благо в Москве и Подмосковье таковых имелось в достатке и в большинстве не обходилось без изрядных очередей.

На бумаге все выглядело вполне благопристойно, не подкопаться, а смешная по «доавтоматическим» меркам сдельщина раза в три превышала прежнюю зарплату. Однако стоило представить суммы криминального оборота вокруг автоматического гравера, как старого мастера пробивала дрожь.

– Зарвутся, ей-ей, зарвутся жулики, погорят на чем-нибудь, враз примутся хвосты рубить, – тихо пробормотал он сам себе, не вынимая изо рта остатка сигареты. – Тут и начнут, на цех красного петуха пустят, а меня мочканут да прикопают тут же, за заборчиком.

– Фотографии и листки с данными куда девать? – как будто подтверждая мрачные мысли, низко согнувшись в дверном проеме, в комнату шагнул навязанный начальником помощник, здоровенный детина бандитского вида. – На полке место кончилось.

– Сам должен знать инструкцию. – Михаил Адамович демонстративно забычковал остаток сигареты в забитое окурками блюдце. – Храним до установки, пока заказчик акт приемки не подпишет.

– Так не отчитывается же никто, – помялся помощник.

– Не положено! – отмахнулся мастер. – Пусть ребята сколотят что-нибудь, потом разберемся. А я пока пойду. – Он тяжело, придерживаясь за стол, потянул тело из кресла. – Посмотрю, как камень из новой партии пойдет, не пришлось бы опять настраивать силу удара.

Скоро неизменная текучка затянула Михаила Адамовича в свою круговерть и не отпускала до самого вечера. Даже когда все, кроме сторожа, разошлись по домам, он не прекратил работу. Однако не желание получить еще немного денег было тому причиной: оставшись в одиночестве, мастер затеял странные манипуляции с установкой. Впрочем, затянулись они ненадолго. Не прошло и часа, как он направился домой, унося в рюкзаке оперативную память, фотоэлемент с системой линз и еще чуть ли не десяток наиболее ценных узлов.

– Еще не поздно переобуться, – говорил сам себе мастер, аккуратно перенося протез через кочки разбитого гравия дороги. – Пришла пора наших жуликов сдавать ментам[92], а то помощничек болтанет кому не надо про старые фотографии, и враз прощай, убойные улики. И нечего пропадать добру попусту, – продолжил он свой тихий монолог. – Если в милиции найдется кто побашковитей да хватится железяк, так и скажу, дескать, сберегал от воров социалистическую собственность. Но это вряд ли, куда им… В контору больше нигде не возьмут, так что невелика печаль. Хватит уж, досыта погорбатился на начальников да «кладбищенских жуков»… Спасибо партии родной, – Михаил Адамович зло сплюнул под ноги, – чтоб им пусто было, допетрил какой-то идиот приравнять в цене на патенты камнерезов ко всяким женским побрякушкам и граверам. Однако с машинкой-то, поди, еще и поинтереснее выйдет, так что без куска хлеба не останусь.

Старый мастер еще не знал, что помогавшие сыну однокурсники под впечатлением возможностей универсального контроллера пришли к похожим мыслям, но на свой лад – после окончания института они решили «подхалтурить» на изготовлении автоматов для обработки камня. Но не на простейших «долбежных», их интересовали полноценные трехкоординатные фрезерные станки. Своих денег на эксперименты у студентов, разумеется, не было и в помине. Однако выход нашелся – продуманные ребята рассказали о ПК-0010 на родной кафедре в вузе и едва ли не в ультимативной форме потребовали от декана оснащения ведущего учебного заведения страны новейшим оборудованием «срочно, вне всякой очереди». Отказать им не смогли, и в результате преподаватели не могли нарадоваться на редкое трудолюбие учеников и их неиссякаемую тягу к знаниям.

Скоро о фантастических результатах работы студентов заговорил весь институт. Более того, к разработкам новой темы дискретного электропривода с шаговыми двигателями присоединился Михаил Григорьевич Чиликин, ректор МЭИ и, по всей вероятности, самый авторитетный специалист СССР в области электропривода. Применение высокоскоростного контроллера настолько упростило управление сложными электромеханическими системами, что ему пришлось безотлагательно переписать несколько глав готовящейся к печати монографии[93]. А еще спустя немного времени о ПК-0010 в отрасли не знал только самый ленивый специалист.

…Ни Семен, ни его друзья так никогда и не наладили выпуск своих камнерезных станков. Не до этого было в аспирантуре, потом накатили свадьбы и защиты диссертаций. А там и жизнь внесла коррективы, раскидала по разным концам страны. Но каждый раз, собираясь вместе, молодой декан только что созданного факультета робототехники МЭИ, ведущий специалист НИИ числовых технологий машиностроения и начальник цеха завода имени Седина[94] не забывали поднять бокал вина или стопку водки за свою первую производственную практику.

Глава 6

Сетевой маркетинг

– Чертова железка! – Я смачно шлепнул ладонью по столу рядом с ноутбуком. – Да скорее бы ты сдохла уже! – Через мгновение представил возможные последствия и мигом одумался, даже тихонько постучал снизу по дереву столешницы костяшками пальцев. – Тьфу, тьфу, тьфу!

Давно миновала очередная, четвертая по счету годовщина практически непрерывной круглосуточной работы провалившегося из будущего компьютера. Время оставило свои метки – была снята, разобрана на части и отправлена на исследование специалистам батарея. Сгоревший блок питания заменили на коробку, внешний вид которой сам за себя говорил «сделано в СССР». Вместо почившего в бозе кулера процессора через полуразобранный корпус тянулись трубочки водяного охлаждения, бесколлекторный двигатель постоянного тока на переключаемых катушках с регулируемой частотой оборотов и встроенным тахометром пока оказался не по зубам советским ученым. Вдобавок отказала одна из планок ОЗУ и очень заметно потускнел монитор, CCFL-лампы подсветки оказались далеко не вечными. К этому добавились странные глюки, редкий день проходил без перезагрузки. Но в общем и целом Dell держался, в отличие от смартфона Legend, который пару месяцев назад «склеил ласты», лишив товарища Шелепина полюбившейся игры в Tetter.

Когда-то меня успокаивали несколько часов, проведенные за плоским цветным монитором. Легко можно было представить, что произошедший провал в прошлое лишь дурной сон, краткий разрыв коннективити, еще минута, и оживет Скайп, придет почта, Фейсбук загрузит новые фотографии друзей и котят. Но теперь общение с частичкой будущего начало откровенно бесить. Более того, мне смертельно надоело выступать бесплатным приложением к суперЭВМ. Местные товарищи совсем потеряли совесть, фельдъегерь каждый день тащил бумаги с данными, которые нужно было считать, считать, считать. Лопатки турбин, шифры, атомные взрывы, нелинейные эффекты, формы пластин магнитных сердечников, профили крыльев, горение пороха, режимы химических процессов и куча прочего, не поддающегося опознанию…

Даже форму кулачков распредвала долгожданного ВАЗ-2101! Кто мог подумать, что итальянцы нарисовали профиль железки «на отвали», специально «для тупых русских»?[95] Еще издеваются, паразиты, потому как с «их» сплавами, термичкой и маслами этот узел хоть и с трудом, но положенное по контракту ходит. Но стоит удешевить процесс парой-тройкой советских «рационализаций», и распредвал на «жигулях» нужно будет менять без вариантов после тридцати – сорока тысяч километров пробега.

Отогнав невеселые мысли, я выставил новые числа в скрипт и со словами «кушай вкусные циферки» нажал старт. Затем откинулся на спинку кресла, привычно потянулся к пиктограммке чата. Жалкая пародия на ICQ и e-mail, но это единственное приложение, которое я сумел заставить работать на ноутбуке. «Орионы» уже умеют намного больше, и это понятно, для них «Сеть 100К» родная. Мне же пришлось заводить ее через специальный шлюз и старый добрый com-порт. Одно хорошо, написанное на Visual Basic приложение работало параллельно со всеми остальными задачами, ничто не мешает спокойно посидеть под музыку будущего часок-другой в засекреченном боксе, лениво переписываясь с инженерами через самый главный результат последнего года работы НИИ – локалку.

Сложно поверить, но история прогресса сетевых технологий в отдельно взятом НИИ началась, по сути, от безделья. Нельзя сказать, чтоб ЭВМ серии «Орион» были совсем никому не нужны, но… Близко к тому. Для начала оказалось, что столичные ученые действуют «на острие советской науки». То есть мало интересуются реальными потребностями промышленности и много – рекордными результатами S/360, матричными конвейерными умножителями, вещественными блоками и прочими изысками высокой компьютеростроительной моды. Соответственно ЭВМ из непрофильного министерства, серьезно отстающая от передовых образцов типа БЭСМ-6, еще более от зарубежных IBM, DEC и прочих Data General с ILLIAC, в картину десятков и сотен миллионов операций в секунду укладывалась чуть более чем никак.

С «Орионами» даже никто не боролся специально, «большие люди» в лучшем случае их просто не замечали. В худшем говорили со смехом прямо в лицо: «Пусть американцы балуются, им, наверное, нужен компьютер для домохозяек, который хранил бы в памяти всяческие кулинарные рецепты»[96].

Отношения с конечными потребителями тоже складывались не слишком гладко. Разумеется, кого-то удавалось убедить, других продавить, но большинство в наши миниатюрные компьютеры просто не верили, воспетый в отраслевых легендах образ «универсальной» IBM-S/360 давил на мозги директоров ВЦ почище марксизма. Поэтому они предпочитали вместо калькулятора-переростка выбить настоящую ЭВМ типа «Минска-32»[97], чтобы все как в Америке, перфокарты, перфоленты, АЦПУ, большой зал с кучей сотрудников и сотня киловатт электрической мощности. КБ Староса, разросшееся на производстве «Денди» до размера крупного производственного объединения, отгрузило в первом квартале всего полтысячи «Орионов». По местным меркам этот результат достоин как минимум почетной грамоты, но в моих планах он пробивал огромную брешь – надеяться на реальную компьютерную революцию при таких смешных объемах явно не стоило.

Не оправдали надежд и любимые товарищем Шокиным подводники. Нет, они отнюдь не были узко мыслящими солдафонами, наоборот, компактные и надежные ЭВМ им нравились чрезвычайно. Вот только много ли подводных лодок в стране? Сотня, две или даже три? В любом случае погоды для «родного» Министерства электронной промышленности они не делали, и тектонические пертурбации в отдельных работающих на флот НИИ не задевали ни «Интел», ни КБ Староса. Практически то же самое можно сказать про кагэбешников. Обещание сделать переносную шифровальную машинку, данное товарищу Семичастному несколько лет назад, я исполнил сполна. А вот дальнейший процесс доводки «Ориона» до размеров компактного чемоданчика с софтом, необходимым в хозяйстве рыцарей плаща и кинжала, лежал вне моей компетенции.

Единственное, что лишало меня повода для депрессии, – так это развитие линии промышленных контроллеров. На общем унылом фоне они выглядели как реальный прорыв в будущее. После нескольких полурекламных публикаций в журналах «Радио» и «Техника – молодежи» объем заказов на ПК-0010 превысил количество заказов на «Орионы» более чем на порядок и рос далее угрожающими темпами. Пока выручал лишь огромный задел производственных мощностей, запущенных в строительство еще в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году. Куда хуже обстояло с квалифицированными кадрами, студентов правдами и неправдами расхватывали по заводам начиная с третьего курса. Курируемый мной «Советский программист» теперь выходил два раза в месяц и состоял процентов на девяносто из «Протофорума» – по сути, переписки читателей. Спрос на него был колоссальный, ведь иной информации о приемах использования новой техники в природе не существовало.

На первый взгляд впору радоваться – именно с моей подачи микропроцессоры наконец-то нашли в СССР дельное применение. По крайней мере, в коридорах МЭПа уже давно никто не пенял Старосу и мне за «напрасную трату ресурсов». Более того, в стране не было человека, заинтересованного в ПК-0010 более, чем товарищ Шокин. Объяснение, впрочем, лежало далеко за гранью тяги к новому и прогрессивному. Просто спущенный из ЦК КПСС чрезвычайный план учитывал ЭВМ по процессорам из расчета шестнадцать килобайт сверхдефицитной памяти, тогда как ПК-0010 легко обходился двумя-четырьмя. Ну а сэкономленные таким образом чипы без труда можно было реализовать за границей, а потом потратить целых пять процентов от суммы выручки на закупки желанного импорта для трудового коллектива.

Тем обиднее было наблюдать, как идея первой в мире массовой ЭВМ буксует из-за инерции человеческого сознания и тривиальной корысти. Ведь я-то наверняка знал: великий компьютерный прорыв будущего сделали десятки миллионов «персоналок»[98] типа Apple и Commodore[99], тогда как промконтроллеры быстро застопорились навсегда в важной, но более чем узкой профессиональной нише. Оставалось надеяться только на время да новую, куда более мощную версию процессора, которую ребята Староса обещали поставить в серию в начале тысяча девятьсот семидесятого года.

А пока светлое будущее шагало из далекой дали, изрядно разросшийся НИИ «Интел» оказался не слишком обременен интеграторскими задачами. И с этим досадным просчетом пришлось срочно бороться, ведь давно известно: сотрудник без работы – худший враг директора. Благо мне не пришлось долго придумывать, что поручить страшной силе в лице трех десятков молодых инженеров, прячущих под подушкой «Понедельник начинается в субботу». Локальная сеть как первый и главный шажок к Internet стала естественным выбором. Пара десятков приказов и распоряжений, полдюжины собраний коллектива, больше похожих на непартийные митинги, и тема рванула, как Porsche 997 по петлям Нюрбургринга.

Главное вовремя обламывать тягу сотрудников к самому лучшему и правильному. Пришлось даже давить на их партийно-комсомольскую совесть, иначе говоря, повесить перед входом плакат на красном кумаче «Долой махровый перфекционизм, да здравствует социалистический реализм». Чуть не уследишь, и вместо простого и дешевого протокола в сети начинает появляться нечто куда более качественное, полностью детерминированное, с передачей метки от компьютера к компьютеру. Или того хуже, особо одаренный в иностранных языках специалист начитался умных штатовских журналов, и месяц весь коллектив спорил с горящими глазами, хотели, понимаешь, сразу научиться передавать данные небольшими пакетами, чтобы потом, в светлом будущем, в одной сети без задержек уживались голос и данные[100].

Самое плохое, что без нормальной денежной мотивации нипочем не поймешь, в пионерах парня научили вкалывать как негра на плантации или приспособленец в науку пролезть мылится, орден получить, а может, только грамоту с выдавленным бронзовой краской портретом вождя партии и народа. Да и не все ли равно – что те, что другие одинаково не дают жить ни себе, ни мне. Ведь отшивать их в грубой форме не вариант, с точки зрения теории ребята кругом правы, они на самом деле предлагают лучшие варианты. Вот только мое послезнание упорно бубнит, что все научно обоснованные стандарты сетей благопристойно вымерли под прессом Ethernet, самого дешевого решения, прообраз которого лепили буквально сейчас где-то на Гавайях[101] в качестве развития системы низкобюджетной УКВ-радиосвязи. Так что хочешь не хочешь, приходилось учитывать богатые традиции советского кляузничества, поэтому действовать аккуратно, постоянно лавировать, объяснять, убеждать, часто в самой сложной материи для советского инженера – экономике.

Зато таким «близким к народу» способом за год можно сделать кучу полезных вещей. Для начала, как принято в приличных офисах будущего, мы устроили СКС, или, говоря проще, протянули в НИИ кабельную сеть, к подготовке которой я тщательно подходил еще с момента обшивки стен панелями ракушечника. Жаль только, под давлением коллектива пришлось отказаться от привычной мне четырехпарки. Два Ивана были так убедительны в своей заботе об экономике страны, что я не выдержал и махнул рукой: если на ближайшую пятилетку достаточно двух пар для связи между ЭВМ и одной для телефонии, значит, так и будет, резерв – удел «тупых американцев»[102]. Хорошо хоть Шелепин не слишком глубоко разбирался в деталях, и мне удалась страшная диверсия в виде проталкивания в производство волновых характеристик от образцов «категории 5Е» из двадцать первого века, явно избыточных до скоростей в сотни мегабит. Полностью, разумеется, повторить творение китайских мастеров две тысячи десятого года в Подмосковье тысяча девятьсот шестьдесят девятого не смогли, но задела хватит минимум на десяток лет, поэтому данная реальность явно будет лишена извращений типа 100base-Т4[103]. Как частенько шутил мой отец – «спасибо партии за это».

С кроссами для коммутации дела обстояли не столь радужно. «Нам хорошо подойдут телефонные», – как-то очень не вовремя заявили инженеры. Потом они же, ведь инициатива в СССР наказуема по всей строгости, долго крутили винтики зажимов, собирая в сеть растянутые по всем комнатам кабели. А ведь могли бы промолчать и чуть позже аккуратно «патчевать» проводки на аналоге «110-го кросса»[104], образчик которого давно пылился в секретном боксе. Похожая ситуация вышла с разъемами, оказывается, привычные мне RJ45, как и их младшие братья RJ11/12, в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году не существуют в принципе[105]. Напрягать из-за такой малости руководство не хотелось, тем более что практика показала: мэнээсов-непрограммистов в стране навалом, и обращаться с отверткой они обучены вполне сносно.

Не многим сложнее оказалось изготовить разветвители-хабы, они хоть и занимали целых три вершка-юнита в стойке, но примитивные, только и могли, что восстановить форму и уровень входящего сигнала да выпихнуть его в семь оставшихся портов. Экономные специалисты и тут пытались предложить замену в виде всем известного коаксиального кабеля, ссылались на примеры отечественной и зарубежной практики, но были в грубой форме посланы… дальше крутить винтики.

Фактически всерьез пришлось потрудиться только над интерфейсами «Сети 100К». Задача оказалась намного серьезнее, чем думалось первоначально, и виноватым можно было смело признавать все тот же перфекционизм, только на сей раз мой собственный. Ни на что проще, чем максимально облегченный, но все же реальный стек протоколов TCP/IP[106], я согласиться не мог. Документации и книг по этой теме в архиве навалом, так что вытащил IPv6 из RFC 2460, почистил от артефактов и получил… маленькое восстание. Зачем, спрашивается, Петр Юрьевич накрутил странные Next Header и Flow Label? А на кой черт, простите великодушно, вводить безумные триста миллионов адресов на каждого жителя Земли? И вообще, понимает ли уважаемый директор, что только на заголовок пакета без данных требуется сорок байт или десятая часть микросхемы оперативной памяти[107]. Под огнем критики пришлось урезать длину адреса вдвое, до шестидесяти четырех бит, все равно это лучше, чем тридцать два бита IPv4 моей истории, и долго распинаться о великих перспективах нашего решения в стиле «у любого здания должен быть крепкий фундамент».

На этом мучения не кончились. Спецификации TCP породили едва ли не большее негодование. Обструкции подверглись «сложнейший» механизм установки скорости передачи, необходимость первоначальной установки соединения, выделенные «как с похмелья» шестьдесят пять тысяч портов и прочие интересные вещи. Самое плохое, что моей квалификации явно не хватало для аргументации в среде специалистов, и чуть ли не впервые меня вынудили на откровенно силовой путь, буквально: «Выбирайте, или будет, как я сказал, или ищите другую работу». Посчитав, что «не свои тратят», а директоров «посамодуристее видали», мэнээсы отступились, но расплата не заставила себя ждать.

Даже до реализации таких необходимых протоколов как ICMP, OSPF, UDP, HTTP, FTP, DNS, требования к системе превысили предельные, «Орионы» с полной памятью в 16к ПЗУ и 48к ОЗУ работали скорее теоретически, чем практически[108]. Пришлось забыть про установку на использование везде, где только можно, универсальных параллельных портов УИ-8 и сгрузить большую часть управления протоколами на специальную сетевую карту. Название не должно вводить в заблуждение, конструктив являл собой второй компьютер аж на четырех платах, втыкаемых в слоты основного. Громоздко, но могло быть хуже, если бы «Пульсар» не освоил наконец выпуск микросхем памяти на целых два килобита или 256 байт по военно-экспериментальной технологии 6 мкм. Соответственно, планы по оснащению сетевыми функциями всех советских «персоналок» с треском провалились. Однако в пределах одного НИИ, не имевшего ограничений на средства и новейшие комплектующие, система работала на удивление прилично.

Заслуга эта в основном на совести программистов, ребята реально работали днями и ночами. Кроме хорошего макроассемблера и библиотеки инженерных Багол-подпрограмм они смогли сделать минимальный комплект сетевого пользовательского софта. Причем принципы при этом использовались фантастически нелепые для людей шестидесятых, но очевидные для заоблачного будущего. Не вдаваясь глубоко в детали, можно сказать, что программы на рабочей станции ничего самостоятельно делать не умеют, они лишь отправляют запросы и данные на нужный узел-сервер и при необходимости получают оттуда ответ.

К примеру, для высокоскоростной печати нужно было послать документ на специальный «Орион», который сам разбирался, как правильно двигать молоточками и электроприводами страшного и ужасного АЦПУ. Если же похожий сервис требовался секретарше в виде пары листов типа «приказ №..», то в ход шел… опять «Орион», но уже в комплекте с «Consul». Смешно со стороны, безумно дорого, но такие мелочи не должны волновать коллектив советского НИИ, по крайней мере до тех пор, пока на складе достаточно «персоналок». А так как в «Интеле» этого добра до черта, то мэнээсы «лепили» ЭВМ везде, можно сказать, бездумно: для ввода перфолент и перфокарт, управления модемом под задачи маршрутизации пакетов между сетями «Интел» и БЭСМ-4 с ВЦ ТЭЦ с нужным уровнем секретности и, конечно, создавая жуткий гибрид а-ля irc, e-mail и ICQ для обмена текстовыми сообщениями, отдаленно похожий на BBS моей истории[109].

Пожалуй, единственным устройством, которое не удалось вынести «в сеть», оказалась «Спираль». Слишком дешевой и на поверку всегда необходимой была эта неуклюжая крутилка магнитных дисков. Зато «настоящий» семимегабайтный НЖМД, рожденный в муках сумрачного гения пензенского завода ЭВМ, он же копия анонсированной в далеком тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году модели IBM 2311, перекочевал на отдельный узел сразу после поставки. Сомнительное чудо часто капризничало, требовало чуть ли не ежедневной спиртовой профилактики для снятия налета осыпающегося с блинов ферромагнитного лака, но все же работало. Однако получить «много места» хотели все, и мне наконец-то удалось продавить идею обмена документами-файлами, а не безликими областями памяти или не к ночи помянутыми блоками данных. Конечно, на Windows работа походила слабо, ход «не дошел» даже до директорий и древовидной структуры, но привычные мне понятия наконец-то обрели смысл, а команды типа «показать 1.0.0.0.10.0.1.232 нжмд0 диск3» и «редактор прик01.тхт» были в совершенстве освоены секретаршами.

В общем, все шло хорошо, за исключением пустяка: стремительно разрастающаяся система требовала документирования и багфиксинга. Отдел техподдержки Федора пришлось срочно расширять дюжиной программистов… из которых только два что-то представляли собой как специалисты. Остальным требовался не начальник, а учитель, а то и нянька…

«Ребята, где Петр Юрьевич?! – неожиданно ворвался в ленивую переписку на общем канале НИИ ник Иван-II. – Помогите найти, срочно нужно!»

«Тут я, тут, – проворчал, лениво нажимая соответствующие клавиши. – Зачем раскричался на всю контору?»

«Петр Юрьевич, мы тут одну задумку опробовали», – высветилась на экране удлинняющаяся строчка текста.

«Выходи в личку на мой сто пятый адрес, – отозвался я, машинально приглушая музыку в наушниках. – Сколько раз…»

Надо сказать, по логинам и паролям наш узел распознавать пользователей еще не умел, все личное общение было жестко привязано к логическим адресам интерфейсов, как тут приходилось именовать хорошо знакомые мне IP. Неудобно, небезопасно, но зато очень просто. Тем временем монитор опять ожил.

«Ага!!! – Казалось, даже курсор обрадовался обилию восклицательных знаков. – Так я уже несколько раз вам писал!!!»

«Небось опять систему уведомлений на сервере разрушили очередной правкой?» – ответил я и лишь потом набрал команду «#личное». Продолжил уже вслух, сам для себя:

– О! Так и есть, биллы гейтсы доморощенные…

«Может быть, вы подойдете, посмотрите сейчас?» – в общем чате добавилась строчка от «Иван-I».

«В личку! – снова напомнил я текстом, разглядывая список из десятка свежих писем. – Прямо сейчас прочитаю».

«Пожалуйста! Печатать долго получится!» – взмолился начальник разработчиков.

«Читайте ответ!» – зло отрезал я и поглумился злым смайликом: «: – Е».

Сколько раз учил аккуратности в публичном канале, но ребята неисправимы. Развели, понимаешь, электронное панибратство и сетевую демократию! Хотя теперь все равно не отстанут, да и мне интересно: чего же они там придумали? Поэтому я быстро отписался в личку: «Иду» – и аккуратно прикрыл крышку ноутбука.

…Собрание креативной группы было в полном разгаре. Даром что время обеда еще не пришло, над новым, но уже прожженным в куче мест лаком письменного стола плавали тяжелые клубы дыма. Отдельно на ватмане лежало три вкладыша от сигаретных пачек – красочно отпечатанные фото легких безвременно почивших курильщиков наглядно показывали, что ребята обосновались тут с самого утра, но до «Беломора» и «Астры», которые могли похвастаться только броской надписью «Курение убивает», еще не дошли.

– Хорошо сидите, – приветствовал я коллектив, сразу проходя к окну. – Специально для вас товарищ Микоян старается, ракурсы прокуренных легких посимпатичнее выбирает в морге, а вы даже шпингалет отворить не можете, так и давитесь табаком по три круга!

– Петр Юрьевич, мы запустили бухгалтерскую программу соседей на «Орионе»! – отчитался Иван-I.

– Это каких? – без особого интереса уточнил я, плюхаясь на привычное место во главе стола. – ТЭЦ, что ли? Так там же на БЭСМ-4 считали всегда? Или вы про «Белочку», решили наконец-то М-градских швей осчастливить со всех сторон?

– Энергетики опять… – как-то грустно-обреченно подтвердил из-за спин начальников недавно принятый на работу паренек, судя по всему, исполнитель проекта. Не иначе, работа в молодом и резвом коллективе местного ПШО ему понравилась бы куда больше. – Вот, – он вытащил откуда-то из-за спины листинг распечатки АЦПУ и тяжело хлопнул его на стол, – вечером передали через модем данные с их перфокарт и записали на новый диск. А сегодня прогнали на эмуляторе и распечатали результат.

– Молодцы! – машинально похвалил я, пытаясь предугадать неизбежный подвох. – Но зачем вы меня так настойчиво искали?

– Так ведь эмулирование основных типов советских ЭВМ открывает перед нами самые широкие перспективы по внедрению нашей техники в стране! – отбарабанил явно заученную фразу все тот же молодой человек.

– Мы тут прикинули, что можно заменить без катастрофической потери производительности, – веско добавил Иван-II, – и выходит, что сложности возникают только с некоторыми новыми моделями.

– Вот думаем, как тридцать второй «Минск» эмулировать, – как обычно, встрял в речь приятеля Иван-I. – Но там все не так просто выходит…

И старший научный сотрудник пустился в объяснения проблемы, которые чем дальше, тем глубже уходили в тонкости архитектуры настоящих ЭВМ, а также перспективы их перевода на полупроводниковую память. «Д'Артаньян почувствовал, что тупеет!» – вспомнил я шикарную иллюстрацию к недавно выпущенной книге «Три мушкетера», поэтому, честно продержав минуты три заинтересованное выражение на лице, перебил Ивана сакраментальным:

– А зачем?

Собрав недоуменные взгляды коллектива, я демонстративно поднял со стола самый страшный вкладыш от сигарет и покрутил его в руках.

– Вы это видели, правильно? – и продолжил после мхатовской паузы: – Но ведь все равно курите, паразиты эдакие!

– Так привыкли, – с обидой отозвался один из самых завзятых потребителей дурмана. – И батя мой такой самосад тянул, но прожил…

– Вот! – Я не стал дослушивать, просто поднял фото над головой как мандат на голосовании. – Положим, выкроите вы свой эмулятор, и он даже будет работать без глюков, но… никто хлам в виде БЭСМ-4 не выкинет на свалку.

– Почему?! – искренне удивился Иван-II. – Мы специально уточняли в министерстве, многие выставляют в требованиях совместимость со старым ПО…

– Гхм… – отодвинув подальше в сторонку забитую окурками пепельницу, я облокотился на стол и демонстративно перешел на грозный шепот: – Заткните уши, товарищи! Плотнее, плотнее, я сказал! Если что – будет удобнее писать в протоколе, что ничего подобного не слышали! Вы что, на самом деле полагаете, что директор ТЭЦ враг своему предприятию? Он сам, по своей доброй воле, откажется от дополнительных двадцати штатных ставок? А лишние площади отдаст на нужды народного хозяйства? Поищите другого короля Лира М-градского разлива! Потому как любой директор в этой стране знает о прямой и нерушимой связи между количеством сотрудников и доступными лично ему деньгами и ресурсами!

– Еще канистра спирта раз в квартал, – повернувшись от монитора, из дальнего угла комнаты неожиданно добавил Федор. – Предупреждал ведь, надо обязательно прописать нормы расхода це-два-аш-пять-о-аш на каждый блок.

Деликатный, зараза, не стал при всех напоминать, что именно бестолковый директор НИИ «Интел» горой встал против этого, по его мнению, вредительства. Будь на моем месте кто иной – вразумили бы в министерстве, а тут просто побоялись ляпнуть лишнее по столь деликатному вопросу перед креатурой всесильного Председателя Президиума Верховного Совета. И вот результат, не положена жидкая валюта для обслуживания наших ЭВМ.

– Да… – протянул я. – На «Орион» теперь черта с два спирт добавить получится.

– А на комплекс? – неожиданно робко вылез разработчик эмуляторов.

– На комплекс, наверное, можно попробовать, – пожал я плечами. – Только… – Тут до меня дошло страшное. «Так ведь мы… Шит!!! Такой маркетинговый зашибон… – завопил я про себя. – Кретин!» И уже вслух: – Мы неправильно их готовим! – вскочив со стула, я схватил за руку ничего не понимающего молодого мэнээса и буквально выдернул из-за стола. – Спасибо за идею!

– Какую, товарищ директор?! – смущенно пролепетал специалист, краснея, как девушка.

– Обе, на самом деле, – отмахнулся я небрежно. Меня уже несла мощная волна понимания ситуации. – Во-первых, возню с БЭСМ отставить, этот диплодок сам сдохнет. У нас есть мамонт, которого надо забить, имя ему «Голубой гигант».

– IBM, – с придыханием произнес мэнээс и начал заваливаться в обморок.

– Страшно? – Я умудрился приземлить парня на вовремя кем-то подставленный стул. – Ничего, со Старосом, верю, справимся. В конце концов, младшие модели типа S360/30 совсем не быстрые. И состоят из большого набора практически автономных устройств, один «Орион» пойдет как центральный процессор, второй на ввод-вывод, третий вместо шкафа МОЗУ, ну и так далее. Сделают что-нибудь полезное по аппаратной части, чтобы проще с софтом согласовывать, глядишь, что-то и выйдет. Тему открою, ресурсы под нее выбью неограниченные. Понятно?

– Не-э-эт, – потряс головой успевший очнуться разработчик эмуляторов.

– Поздно! – Я широко развел руками. – Сам напросился.

– А вторая идея? – поинтересовался Иван-I, нервно теребя сигарету.

Явно хотел использовать заразу по назначению, но в присутствии некурящего директора пытался удержаться от вредной привычки.

– Далее совсем просто. – Я постарался изобразить улыбку чеширского кота. – Мы более не предлагаем советскому народному хозяйству «Орионы». У нас есть новый товар – «Орион-12М».

– Это как? – хором удивились Иваны.

– Точно! – Федор с размаху ударил кулаком в ладонь. – Двенадцать сразу!

– Да, двенадцать. – Я уселся на край стола, попутно вытащив из руки Ивана-I злосчастную сигарету. – Или даже больше, чтобы сравняться в цене, занимаемой площади и штатном расписании с комплектным «Минском-32».

– Но не все задачи потянет, – скептически протянул Иван-II. – Быстродействие маленькое, ОЗУ недостаточное…

– Решаемо, – отмахнулся я. – Старос обещал в новой версии расширить оперативку до двести пятидесяти шести килобайт, страшно дорого, но вполне реально, только к памяти придется обращаться через отдельные окна. Да и не важно, сами знаете, в стране дефицит настоящих ЭВМ! Что ни выпусти, возьмут…

– Если не в ущерб канистре спирта, – припечатал Федор.

– Можно к одной низковольтной шине все «Орионы» подключить, экономия! – немедленно выдал рацпредложение по своей теме главный авторитет по блокам питания.

– Да за такую инициативу сразу премии лишать! – немедленно отреагировал я. – И отпуск в январе.

– Почему?! – откровенно, даже как-то по-детски распахнул глаза далеко не молодой специалист. – Процентов десять рацуха потянет!

– А как пользователи наш «Орион-12М» по отдельным кабинетам растаскивать будут?! – подмигнул я в ответ. – Надо заботиться о благе простых сотрудников совучреждений! И тогда они нас отблагодарят в полной мере, закажут не только второй комплект, но даже третий и четвертый! А потом и за общей сетью придут! О! – Я ударил себя ладонью по лбу. – Хорошо, что напомнил, монтажников увольнять не будем, наоборот, надо набрать еще несколько бригад. Где бы только начальника к ним хорошего?! – обвел взглядом примолкший от нежданных откровений коллектив.

– Первые секретаршам пойдут, как у нас было, – задумчиво констатировал Федор. – Ребята, как у нас с новым текстовым редактором дела идут?

– И это правильно! – резюмировол я. – Результат через пятилетку будет, закачаешься, через задницу-то до мозгов начальников быстрее докатит.

– «Консулов» на всех не хватит, – хохотнул Иван-I.

– А вот этим-то вопросом тебе придется заняться! – Я шутливо направил на сотрудника палец. – И к черту шутки! Вот теперь-то нам точно нужен нормальный принтер!

– Ну и подарочек, – Иван-I все же не выдержал и закурил. – Да в этой теме еще конь не валялся!

– Тоже мне сложность, девять иголок заставить работать, – шутливо пихнул в плечо друга Иван-II. – Хочешь, я тебе микрометр подарю немецкий? Удобный…

– Непременно подари, – устало завершил я импровизированную речь. – Потому что уже завтра тебе придется думать о распределенных ночных вычислениях в сети НИИ. Зря простаивает почти сотня «Орионов», это ж как десяток БЭСМ-6, их еще столько вся промышленность СССР не изготовила! И, кстати, – пересиливая нервный откат, я выдавил из себя широкую улыбку. – Кто из вас два часа назад мечтал оторвать меня от чрезвычайно важных и страшно секретных исследований, тщета всего сущего? Нет таковых? Значит, за работу, товарищи, солнце еще высоко!

Глава 7

Кибертанк

Самостоятельная жизнь множества советских инженеров начиналась с первого курса института, к ней совершенно бесплатно прилагался кипящий котел общаги, в который молодые парни и девчонки буквально сваливались из тихой, спокойной жизни «при родителях». В комнатку на десяток квадратов упихивались четверо, пятеро, а то и шестеро однокурсников, можно сказать, друзей, – потому как при сколь-нибудь серьезной вражде в таких условиях выжить невозможно. Неудивительно, что негласный закон выталкивал драки, пьянки, быструю студенческую любовь и прочую социальную активность в скупое пространство между неуклюжими «столовскими» электроплитами и парой столов, давно лишенных признаков краски. Крошечная территория коммунальной свободы и демократии, однако сколько воспоминаний остается у тех, кто прожил там хотя бы несколько месяцев, сколько сложено легенд о временах, когда «снег был белее, а девчонки – моложе». Настоящая квинтэссенция советской эпохи, среда, после общения с которой на всю жизнь остается нерушимая, как сам Советский Союз, привычка приглашать гостей на кухню.

После окончания вуза судьба у всех складывается по-разному, но рано или поздно молодые специалисты прощаются с общагой – сложно ли найти свое место в стране, где плакаты «Требуются на работу» висят у проходной каждого завода? Однако Борис по фамилии Березов подзадержался без собственного угла. И женой обзавелся, и даже двумя детьми, но с квартирой никак не получалось. Не было своих фондов в Харьковском НИИ испытательных машин, приборов и средств измерения масс Министерства приборостроения СССР, хоть тресни, перебивались, можно сказать, крохами с чужого стола. Не в чем упрекнуть директора – он как мог старался удержать дефицитного программиста и слово свое держал… Надавил на профком, поставил в очередь седьмым, потеснив многих. Поначалу казалось, такое положение затянется года на два, максимум на три.

Но переменчива политика СССР, по верхам ЦК прокатилась рокировка, а расплачивались за нее, как обычно, простые люди. Встала очередь чуть не колом, потому как перестали в прежних объемах строить социальное жилье. Нынче деньги нужны вождям, много, очень много денег. Обидно? Но партаппаратчиков обвинить не в чем, ведь не себе в кубышку складывали, а старались выплатить народу старые долги, что скопились чуть не за полсотни лет советской власти. Справедливо? Сложно спорить, старики за выплаты по сталинским бумажкам-облигациям готовы были на руках носить нового Генерального секретаря Микояна. Хотя, если разобраться, совсем не его это заслуга – а тех, кто сейчас вынужден был вступать в кредитные строительные кооперативы, платить за это немалые тысячи. Журналисты, понятное дело, старались – аккуратно разводили вопросы в разные стороны, если почитать газеты, то покажется, что новым путем шли только богатые писатели да композиторы, ну и сквозь зубы, привычно, между строк, прорывались намеки на обладателей не совсем трудовых доходов.

Понятно и логично, «пусть раскошеливаются, кто может себе позволить». Вот только миновал год с тех пор, как стал Борис вторым, и просветов не было. Ладно хоть сразу два соседа не выдержали, купили по новенькой «полуторке», так что дополнительную комнату выделили «на расширение» без звука. Комендантша после сторублевой бутылки «Наполеона» даже разрешила дверь в стене между ними прорезать, чтобы к детям через общий коридор не бегать по ночам.

Но все равно червь сомнения грыз… Программисты – специальность востребованная, как заведующий бюро Борис Березов добился оклада в сто сорок рублей, плюс практически гарантированная премия в тридцать процентов, да жена получала на руки свои сто тридцать. Сколько раз хотелось плюнуть на все, купить за кровные. Но директор НИИ отговаривал, подкидывал по мелочам: то премию внеочередную, то грамотку, то путевку в профилакторий. Осенью так вообще расщедрился на неслыханное: поощрил поездкой в Болгарию на две недели, да еще вместе с женой. Понимал, что ценный специалист иначе не задержится…

– Пап, пап, а если тигр и лев буду драться, кто кого поборет? – Бориса неожиданно дернула за рукав маленькая ручонка сына.

– Чер… – едва не соскочило с языка ругательство. – Тигр, безусловно, тигр! – В корзину полетела уже почти полностью законченная перфокарта. – Не мешай, пожалуйста, я скоро закончу набивку данных.

– Как всегда, – совсем по-взрослому пожал плечами мальчик и поплелся к выходу из кухни, укоряюще шаркая по полу мамиными розовыми тапками с помпонами.

– Вот получу денежки за эту халтурку для медиков, куплю конструктор! – пытаясь оправдаться, бросил ему в спину Борис. И продолжил, глядя прямо в глаза обернувшемуся сыну: – Большой, с электромоторчиками!

– Правда?! – Вся напускная серьезность слетела с мальчика без следа. – Тот самый, из которого можно целиком автоматическую лунную станцию построить?!

– Гхм! – закашлялся от удивления Борис. – Хотя… Да! – подтвердил он после секундного колебания, почти сорок рублей, но как тут отказать?

– Ура-а-а! – Сын коротко ткнулся под взлохматившую вихры на голове руку отца и почти сразу, от радости забыв обо всем на свете, побежал в коридор.

– Не хвастайся! – запоздало попросил Борис. И добавил потише, для себя: – Все равно у тебя день рождения скоро, как раз и подгадаю…

Впрочем, деньги сначала нужно заработать. То есть пристроить скальпель в руке половчее, так, чтобы он не натирал мозоль, да продолжить вырезание окошечек в картоне. Хорошо хоть по случаю перехватил в НИИ финские фирменные перфокарты «Кангас» – тонкие и долго не расслаивающиеся в «шептуне»[110], да еще на вид приятные – зеленые, со скругленными углами и маленьким рисунком совы. Но все равно, как медленно таяла колода!

Однако поработать не дали:

– Борька! Ты где? – разнеслось по коридору монументальное контральто не менее монументальной комендантши. – Бегом на вахту, там звонит тебе кто-то! Сильно срочно, говорит!

– Какого черта? – Снова сорвалась рука программиста, и скальпель распорол картон в опасной близости от пальцев. – Что им, рабочего дня нет? – Еще одна скомканная перфокарта полетела в мусорное ведро. – Сейчас, пусть подождут!

По пустяку звонить не будут, тем более что уговорить комендантшу подняться на два этажа – занятие совсем не для слабаков. За несколько минут пути до будки на проходной Борис успел придумать и отбросить множество вариантов. Что-то случилось с родителями? Свалились из неведомой Тмутаракани далекие родственники? Что-то страшное произошло в НИИ? Или милиции что-то нужно? Последнее казалось самым вероятным, трех дней не прошло, как он сдал свой паспорт на плановую замену – вместо старых серо-коричневых книжечек с небольшой фотографией выдавали новые, темно-красные, с большим фото.

Хотя этот признак был совсем не главным – по всей стране, где-то шепотом, а местами и в полный голос, обсуждались неожиданные нововведения. Во-первых, были упразднены записи о социальном положении и национальности[111], вместо этого все получали лаконичную строку: «Гражданин СССР». Во-вторых, к основному документу дополнительно прилагалась небольшая пластиковая карточка[112] с ФИО, датой рождения, фотографией, защитой от подделки в виде переливающегося золотом герба СССР и рельефно выдавленным уникальным номером из шестнадцати цифр. Последний, очевидно, для пущей надежности, дополнительно вписывали в паспорт. В-третьих, и это самое главное, к карточке был привязан счет в Сбербанке. Предполагалось, что именно туда будет переводиться вся зарплата; кроме того, расплачиваться в магазинах возможно станет вообще без денег, кассир лишь сделает с карты специальный оттиск на чеке или квитанции.

Газеты говорили о грядущих переменах как эпохальной и значимой вехе на пути к коммунизму, объясняли неожиданно многочисленные достоинства безналичных платежей да заранее радовались серьезному удару по карманникам и прочим жуликам. Но многих пластиковый заменитель налички пугал, кто-то даже паниковал, снимал деньги со сберкнижки или, помня прошлую деноминацию, наоборот, все до копейки переводил на счет. Борис же не волновался, считал, что капиталисты плохого не придумают, ведь чуть ли не все советские программисты знали о закупке американских ЭВМ и программного обеспечения для обслуживания давно использующихся там кредитных карт. Более того, ходили упорные слухи об идущем «из-за океана» пароходе с импринтерами[113] и другими устройствами для нужд советской торговли, чтобы «все было как за границей».

Наконец, добравшись до телефона, Борис аккуратно, тремя пальцами, поднял лежащую на столе трубку.

– Борис Березов у аппарата! – формально и серьезно начал он разговор.

– Привет, сосед! – в диссонанс отозвался с веселым напором далекий собеседник. – Все в той же берлоге обитаешь? Или сбежал давно, а со мной разговаривает тупой дубль?

– Неужели… – замялся Борис.

– Таки забыл?! – реально удивился все тот же голос. – Не верю! Меня еще никто не забывал!

– Изя Таль!!! – наконец полностью смог составить картинку Борис. – Сколько лет!

Друг, с которым он делил комнату долгих пять лет, после окончания института резко пошел вверх по карьерной лестнице и быстро добрался до должности руководителя групы в знаменитом «морозовском» КБ-60. Однако после арабо-израильской войны белая полоса сменилась черной. Невзирая на явный конструкторский талант и отсутствие пресловутых родственников за границей, его выкинули с работы с волчьим билетом. Одни говорили, что досталось за лишнюю болтовню о качестве советских танков, другие – что за фамилию, по странной случайности совпадающую с таковой у генерала-танкиста израильской армии, прославившегося в боях на Синае. Правда, скорее всего, лежала где-то посередине, тем более что язык у Изи и впрямь был острый.

Но толком обдумать этот момент не имелось даже секунды.

– Зим еще больше! – хрюкнула смехом телефонная трубка. – Ты-то все так же горишь в своем НИИ?

– Стал практиком и циником, – отшутился Борис. – По-другому с женой и двумя детками не выходит.

– Молодец, растешь! – почему-то обрадовался старый друг.

– Но как дела у тебя? – поспешил с ответным вопросом Борис. – Нашел наконец-то нормальную работу?

– И не только себе. – В голос Изи добавились подозрительно вкрадчивые интонации. – Как прошел слух о снятии инвалидности с пятой группы[114], я ткнулся обратно в шестидесятое КБ. А там такое творится…

– Взяли, наконец? – предположил Борис, потому как энергичный голос в черной эбонитовой трубке со сколотым краем никак не соответствовал образу неудачника.

– Давай не по телефону, а? – дождавшись пробудившегося у собеседника интереса, Изя сделал подсечку, как настоящий рыбак. – Я в генделик[115] пошел, помнишь, тот, что на Сумской? – Он продолжил давить, заранее обрывая все возражения: – Так что бросай все свои делишки и приходи, попьем пива, как в старые добрые времена. Обещаю – не пожалеешь!

…Казалось бы, что общего может быть между программированием и конструированием танков? Однако после пары кружек вполне приличного «Жигулевского» под новомодные сирийские фисташки, прогулки по улице Свердлова и сомнительных «трех бочек» за далеким от свежести столиком ресторанчика напротив пожарки схожие моменты таки обнаружились, да еще в немалом количестве. Дальше – больше, незаметно подтянулись друзья Изи, и ближе к ночи Борис незаметно для себя влился в дружный коллектив специального отдела с непроизносимым названием «№ 3241», которым, как оказалось, и руководил его бывший сосед. На следующее утро неожиданное трудоустройство казались явным бредом, но… Отступать было поздно, да и, сказать честно, не особо хотелось.

Условия на новом месте оказались далеко не фантастическими. Квартиры даже не обещали, и зарплата после кредитного вычета за трехкомнатный кооператив мало отличалась от прежней. При этом работы было намного больше, но… Насколько она была интересной и важной для страны! Куда там тихому болоту метрологии, в «танковом» спецотделе советская электроника менялась прямо на глазах. Кроме того, несмотря на все меры секретности, через полгода программист стал настоящим кладезем отраслевой информации для любого шпиона, благо Изя питал к своим бывшим и настоящим начальникам весьма сложные чувства.

– Погоди, меня опять выкинут, ты хоть знать будешь, за что и почему.

И правда, со стороны картина вырисовывалась откровенно дикая. Танкостроение поддерживалось коммунистической партией как никакая иная отрасль. Люди поколения победителей очень хорошо помнили силу брони, позволившую сломить страшного врага в недавней битве. Ориентируясь на неизбежность мировой революции в будущем, ресурсов и ценных указаний не жалели, постановления ЦК и Совмина в стиле «увеличить, повысить, улучшить» появлялись по нескольку раз в год. Цель была очевидной – стране позарез требовался годный для третьей мировой войны танк, а учитывая тяжелый опыт «драпа до Москвы» – непременно годный для производства на любом из трех основных заводов. Преимущества такой унификации казались очевидными даже цеховым подметальщикам, но… Руководители каждого предприятия боролись за приз с редким остервенением, и чуть не каждый имел своих сторонников на всех шести этажах ЦК.

Самым удачным и глубоко проработанным вариантом выступал Харьковский Т-64А, уже принятый на вооружение армией. Отчаянная спешка не пошла впрок – революционная по используемым решениям, боевая машина вышла откровенно сырой и спорной. В доводке нуждалось многое: отвратительная ходовая, в которой из-за слабости шарниров гусеницы срывало при рывках с вырыванием надгусеничных полок; электрогидромеханическая система заряжания конвейерного типа не могла обеспечить более пяти-шести выстрелов без вмешательства члена экипажа с деревянным «пихалом»; проблемы преследовали систему стабилизации, орудие, двигатель… Но это было лишь цветочками.

Ягодки подрастали у конкурентов. Год назад[116] Кировскому заводу была поручена отработка Т-64А с газотурбинным двигателем. «Объект 219СП1» успели даже вывести на испытания, но его будущее было туманно. Трансмиссия шестьдесятчетверки не выдерживала мощного двигателя, и ее было проще сделать заново, двигатель тоже требовал доработки, но при этом амбиции конструкторов и заводчан из «колыбели революции» никак не укладывались в сотрудничество с коллегами из Украины – для полной загрузки производства «свое» требовалось любой ценой.

Похожая ситуация складывалась на востоке. Нижнетагильский Уралвагонзавод помимо выпуска давно устаревших Т-55[117] был озадачен «объектом 439», то есть все тем же Т-64А, только уже с дешевым «резервным» дизелем В-45. Но местные интересы и личная неприязнь взяли верх над здравым смыслом, появился «объект 172М»[118], не имевший с изделием харьковчан практически ничего общего. Последние отвечали взаимностью – секреты уже вполне освоенной комбинированной брони КБ Морозова скорее отдали бы НАТО, чем конкурентам с Урала.

Таким образом, руководство страны пребывало в положении, хорошо описанном в сказке про буриданова осла – никак не получалось выбрать окончательный вариант танка в качестве основного. Серьезнейших конструктивных недостатков хватало у всех, а привычку определять победителя, основываясь на обещаниях, из секретарей ЦК КПСС выбили еще тогда, когда они подавали надежды как райкомовские инструкторы. В такой ситуации подход «пусть они сначала доведут изделия, потом мы сравним и выберем» на первый взгляд казался не слишком глупым. Поначалу это давало неплохой эффект, но…

Борис как программист где-то слышал, что решение последних двадцати процентов задачи требует восьмидесяти процентов ресурсов. Танкостроительная отрасль блестяще подтвердила эту теорию – и со всего разбега рухнула в западню. На первый взгляд готовые, даже как-то передвигающиеся и стреляющие бронированные монстры требовали на свою доводку времени и сил в разы больше, чем было истрачено перед этим, и много больше, чем могла себе позволить страна[119].

В предчувствии судьбоносных решений на высшем уровне генералы и директора грызлись между собой с эпической яростью. Девятый вал доносов, рапортов и прочих отчетов «под нужным углом» катился по коридорам Старой площади. Должен был остаться кто-то один… Гром грянул весной тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, когда ЦК КПСС и Совмин СССР приняли совместное постановление «О мерах по модернизации производства танков». Против ожиданий никто не ушел обиженным.

Серийное производство Т-64А было приостановлено вплоть до окончательного устранения недостатков. Разработка начавшего входить в моду газотурбинного двигателя прекращена полностью и, по сути, без объяснения причин, все наработки переданы обратно вертолетчикам[120]. Проталкиваемый уральцами дешевый и массовый танк «военного времени» признан ненужным, так как в условиях серьезной войны с неизбежным и массированным применением ядерного оружия мобилизовать резервистов все равно шансов не будет. Тем более что серьезных противников, с которыми неядерная война возможна хотя бы в теории, после распада Китая в Евразии попросту не осталось.

Освободившиеся ресурсы должны были пойти на модернизацию многих тысяч Т-10, Т-62, Т-54, Т-55[121], а также на проектирование принципиально нового танка «с чистого листа». Подробные инструкции строго засекречивали, но в общих чертах все было понятно: главным качеством стали модульность и возможность модернизации в будущие тридцать, а лучше – сорок лет, удобство и безопасность экипажа, а также надежность и низкая стоимость эксплуатации. Генералы, не привыкшие щадить ни своих, ни чужих жизней, между строк читали приговор – новая военная доктрина не предусматривала массированных танковых прорывов, бронированная машина должна была стать чем-то вроде маневренного узла обороны. Атакующая инициатива однозначно и бесповоротно переходила к ракетчикам и авиаторам.

Однако спорить открыто с решением ЦК безумцев не нашлось. Поэтому кто-то винил в происходящем прошедшую арабо-израильскую войну, которую евреи выиграли, по сути, в воздухе, а их далеко не самая технически совершенная бронетехника лишь довершила разгром врага. Другие кивали на ударные вертолеты AH-1 Cobra, уже успевшие зарекомендовать себя во Вьетнаме танками-киллерами. Третьи соотносили перемены с созданием в США высокомобильных ПТУР TOW, способных ударить бронированного монстра с расстояния в четыре километра даже сверху, и соответственно с потерей смысла борьбы за минимальную и сильно бронированную лобовую проекцию. Четвертые – вообще все мотивировали строительством новых железных дорог и модификацией старых, в связи с чем «прямо из ЦК» предельную массу нового танка обозначили в сорок пять тонн, или почти на десять тонн больше, чем ранее.

Всех деталей задания на перспективный танк Борис Березов, разумеется, не знал. Однако слухи по КБ ходили в изобилии. По большому секрету рассказывали про специальные защитные элементы со взрывчаткой внутри[122], муссировали полный отказ от механизма заряжания, упоминали модульную броню (разную для каждого боя), сменные башни (каждая под свои боевые задачи), жидкий порох[123], который можно подавать в пушку перед выстрелом по трубкам, скорострельные пулеметы для сбивания на подлете ракет и многое другое, вплоть до шагающих боевых роботов. Многое походило на фантастику, пессимист Изя Таль не раз советовал меньше обращать внимания на чепуху, придуманную комитетчиками специально «для легковерных шпионов».

Тем не менее цели, поставленные перед отделом № 3241, первое время казались Борису более уместными в романах Ефремова, Стругацких или Казанцева. Шутка ли, полностью цифровое управление оборудованием всего танка? Двигатель, трансмиссия, привода вращения башни, механизм заряжания, стабилизатор орудия, даже противопожарное оборудование – все эти и многие другие системы получили по собственной ЭВМ чуть ли не по прямому указанию товарища Устинова.

Да что говорить, если в первый же рабочий день на новом месте беглый просмотр документации зародил у Бориса изрядные сомнения в наличии разума у руководителей страны. Отпустило, только когда улыбающийся Изя выставил на стол перед старым другом миниатюрную интегральную схему, добавив:

– Это, Борь, и есть наша бортовая ЭВМ.

Фантастика на этом не закончилась. Еще необычнее выглядела удивительно детально проработанная или, что куда более вероятно, просто «одолженная» у капиталистов документация на цифровую шину обмена данными. Всего одна пара тоненьких проводов, трансформаторная развязка, дифференциальный сигнал, передающийся самосинхронизирующимся манчестерским кодом. Казалось совершенно несерьезным, даже по-детски простым, но на такую конструкцию можно было последовательно навесить до трех десятков ЭВМ или датчиков, и это все стабильно и предсказуемо работало в режиме реального времени![124]

Излишне говорить, что все элементы, нужные для подключения устройств к шине, сведены в специальную микросхему. Туда даже засунули защиту от высоковольтных наводок на быстродействующих двунаправленных стабилитронах. Таким образом, вся ЭВМ, или, как тут принято говорить, управляющий контроллер, вполне умещалась в корпус размером в половину блока сигарет и требовала электрической мощности как лампочка освещения – жалкие несколько десятков ватт.

Что это давало на практике? Вот взять, к примеру, установленный в Т-64А двигатель 5ТДФ. При всем старании завод не успел довести до идеала технологию производства, и советские танкисты вынуждены были расплачиваться за спешку смешным моторесурсом в сто пятьдесят часов[125]. При этом на стендовых испытаниях тот же самый дизель легко ходил вдвое дольше. Но ничего не сделать – реальную эксплуатацию преследуют два бича – перегрев и пылевой износ. И оба целиком зависят от низкой квалификации бойцов или пренебрежения правилами эксплуатации. Не рассчитан бывший «немец»[126] на дураков, требует, арийская зараза, соблюдения инструкции.

На уровне лейтенантов технические проблемы кажутся пустыми придирками ученых перестраховщиков. Чего стоит, к примеру, разок залить воды из-под крана, а не через специальный сульфофильтр? Все знают, от этого не пострадает ни «Волга», ни зилок, ни старый добрый Т-55. Однако в результате дизель в тонну весом практически гарантированно уходит в капитальный ремонт из-за забитых накипью тонких каналов в районе камер сгорания. И попробуй потом докажи вину конкретного Бека, Гиви, Ивана или даже Абрама, который к тому же успел отслужить «срочную» и работает в другом конце страны.

Или взять другую проблему. Горловина маслобака расположена рядом с сеткой воздухозаборника, и перенести ее в другое место не так-то просто. Мелочь? Но положенные лейки – большая редкость в частях, а при заливке из ведра редкий боец не плеснет масло на воздухозаборник. Вроде бы чепуха, всем известно, кашу маслом не испортишь! Тем более что ничего плохого сразу не происходит. А что где-то в глубине фильтра на подтеки масла налип толстенный слой грязи, и неочищенный воздух с пылью и песком идет прямо в цилиндры, никому и дела нет.

Подобных «мелочей» набирались едва ли не сотни. На первый взгляд имело смысл просто добавить датчиков. Температуры и давления масла, уровня и жесткости охлаждающей жидкости, закрытых или, наоборот, открытых горловин, качества воздуха и прочая, прочая… Что в итоге? Тащить к мехводу через все перегородки бронерукав под пучок кабелей в руку толщиной? Соединять в самых недоступных местах на огромные разъемы? Выводить на панели электрохозяйство на сотню лампочек и тумблеров? Потом заботиться о дублировании, контроле, прописывать в регламенте плановое обслуживание и ремонт? Так ведь плюнет мехвод на всю эту иллюминацию! Эка невидаль, запорет движок. И любой командир от лейтенанта до маршала постарается сделать все возможное и невозможное, лишь бы свалить вину на завод.

Иное дело в рамках новой, цифровой идеологии. Один процессор вполне справляется с обслуживанием всего двигателя, впрочем, его не просто зарезервировали, на один 5ТДФ приходилось два контроллера-ЭВМ, которые связаны с системой управления танком через две сдублированных, но все равно тонюсеньких шины, на пяток проводов каждая. У механика-водителя почти не осталось обычных лампочек, их заменили на новомодные светодиоды, те сгруппировали в блок-схемы устройств и полностью отдали под управление центрального контроллера. Теперь если неисправность действительно критическая – проблемный узел подсвечивался красным, в противном случае – лишь желтым. Исправный же светился зеленым постоянно – потребляемая светодиодом мощность мизерна.

Отдельно установили вакуумно-люминесцентный экран в три строчки, на него обычным русским языком вывели подсказки по большей части мыслимых и немыслимых проблем. Попробуй нарушь регламент в такой ситуации! Все показания не только дублировались на пульте командира, но и записывались в «черный ящик» – магнитную проволоку в специальной кассете, совсем как в самолете[127]. Если что-то сломается, комиссия разберет случай и обязательно доберется до того самого лейтенанта, который «не обеспечил». С соответствующими выводами и занесениями.

Надо учитывать – двигатель едва ли не самый простой объект управления в танке. Куда интереснее баллистический вычислитель[128], вернее, связка новейшего лазерного дальномера ПД 1Г20[129] на рубиновом стержне, датчика возвышения ствола и приводов поворота башни. Там уже надо интерполировать таблицы реальных стрельб, тип снаряда, делать поправки на температуру боеприпаса и орудия, износ ствола, атмосферное давление, ветер и еще целую кучу разных вещей[130]. Даже гирокомпас и тот вносит свою лепту, выстрел на север с точки зрения баллистики – далеко не то же самое, что на запад.

Для ЭВМ обработка такого массива информации в реальном времени вполне посильная задача, чуть-чуть науки, немного математики, поболее программирования и огромное количество наладочных испытаний. Зато в будущем наводчику можно практически не думать о деталях – умная техника сделает все лучше и быстрее, подарив в бою мгновения, так необходимые для точной оценки ситуации.

…Месяцы складывались в годы. Однако конкуренцию между заводами никто не отменял, потому работа над новым перспективным танком велась без малейшей экономии резервов и сил. Как-то само собой вышло, что отдел № 3241 стал основным интегрирующим центром, собирающим узлы будущей боевой машины в единое целое. Соответственно электронщики и программисты знали все и обо всех. Любимая национальная[131] присказка Изи – «кто владеет информацией, тот владеет миром» – постепенно перекраивала движение решений и ресурсов в недрах огромного машиностроительного КБ.

И было ради чего. Детали, непростые даже по отдельности, вырастали в настоящую АСУ танка, по сложности превосходящую все, о чем знал Борис Березов. Даже изрядно поднаторевшие в управлении огромными железяками моряки лишь разводили руками, когда от них пытались получить дельный совет или рекомендацию. Фактически Изя Таль и остальные сотрудники отдела вырвались на вершину прогресса, в зияющей пустоте которой не было шанса на поддержку. Зато желающих кинуть камень поувесистее оказалось более чем достаточно.

В самый сложный, можно сказать, переломный момент от неизбежного падения в пропасть проект спас лично товарищ Устинов. Несмотря на все неудачи, министр обороны СССР[132] фанатично верил в будущее автоматических систем и каким-то чудом сумел убедить в перспективности ЭВМ соратников по Президиуму ЦК партии. И уж совсем невероятное чудо – отдел № 3241 со всеми наработками не растворили, как кусочек сахара в огромной бочке какого-нибудь известного НИИ, а, наоборот, вывели из подчинения танкистам «в чистое поле», переименовали в КБ «Андромеда», а количество направленных на его развитие ресурсов и людей заставляло Изю чувствовать себя вторым Королевым. При случае он старался даже шутить похоже на своего кумира, впрочем, вкладывая в слова несколько иной смысл: «Ребята, думаем быстрее, а то меня шлепнут без некролога!»

Омрачали гордость товарища Таля только конкуренты. Обстоятельные моряки из КБ «Аврора» наступали на пятки. Авиаторы даже в чем-то опережали, и не его ребята, а Володя Ацюковский[133] из Летно-исследовательского института, что в Жуковском, первым предложил и сумел протолкнуть через все препоны единый для всех военных сетей СССР ГОСТ 18977-73[134]. Впрочем, надо заметить, что соперничество только добавило боевого задора и тем, и другим. И враг оказался общий – цифровой прорыв выявил хтоническое отставание смежников. Без малейшего преувеличения инновации требовались на каждом шагу: компактные датчики двух десятков типов с цифровым интерфейсом, дискретный электропривод с шаговыми электродвигателями и прочая силовая электроника, измерительные приборы и средства связи, тепловизоры, локаторы, космические материалы и методы обработки… Даже компактные импульсные блоки и те пришлось внедрять буквально с боем.

Так Изя незаметно для себя превратился из конструктора в толкача отстающих отраслей, а затем и вовсе подался в Министерство электронной промышленности заместителем товарища Шокина. КБ «Андромеда» возглавил старый друг Борис Березов. Не менее головокружительную карьеру имел и замеченный «на самом верху» Володя Ацюковский, он получил в управление собственный НИИ cтруктурного комплексирования и миниатюризации бортового авиационного оборудования.

К концу тысячелетия о бронепрошлом советской боевой АСУ напоминало только название языка программирования – Тангол. Проект первого в мире электронного танка (Cybertank по кодификации НАТО) так и не был завершен, он стал едва ли не самым знаменитым «долгостроем» Министерства обороны. Но отрасль пережила это без особых проблем – спасла удивительно вовремя внедренная ориентация на модульность конструкции. Промежуточный танк Т-77.2324.211 был принят на вооружение только в тысяча девятьсот семьдесят восьмом и выпускался, не переставая модернизироваться, примерно по четыреста – шестьсот единиц в год – именно столько требовалось для поддержания на необходимом уровне производственных мощностей. Известная шутка строителей «нет ничего более постоянного, чем временное сооружение» оказалась пророческой, а мечта генералов о несокрушимых стальных лавинах из основных боевых танков под напором ракетчиков и вертолетчиков постепенно тускнела и к началу двадцать первого века растворилась без следа.

На экспорт Т-77 начал поставляться только в конце восьмидесятых годов, поэтому первое время иностранным заказчикам пришлось довольствоваться глубокими модернизациями Т-62 и Т-55, а позже – кое-как доведенным до кондиции Т-64. Впрочем, особой конкуренции на мировом рынке они не имели – после резкого ослабления напряженности в Западной Европе и объединения Германии страны бывшего НАТО отнюдь не торопились выкидывать на ветер миллиарды, тратя их на разработку инновационных бронированных монстров.

В свою очередь, советские заводы, лишенные возможности строить тысячи и тысячи танков, пошли на резкое расширение ассортимента. В армию хлынули проекты бронетранспортеров, боевых машин пехоты, тягачей, самоходных ракетных установок и прочего… Дошло даже до насквозь гражданской серии гусеничных грузовиков и вездеходов, которые, как ни странно, оказались более чем востребованными при освоении нефтяных и газовых месторождений Крайнего Севера. Ради такого важного дела пришлось пойти на сущую мелочь – по полной программе узаконить для «цивильного» мира знаменитую ГОСТовскую шину передачи данных, а заодно и разрешить поставки микросхем и бортовых контроллеров для промышленности, транспорта и прочего сельского хозяйства.

Едва ли не полностью автоматизированный экспериментальный образец танка, рассчитанный на управление по радио или на одного пилота, в Харькове спроектировали только в далеком две тысячи втором году[135]. Однако из-за целой серии казусов, включавших в себя раздавленный в лепешку новенький лимузин ГАЗ-3121 заместителя председателя правительства и уничтоженную вместе с ним бутылку коллекционного коньяка начальника Генерального штаба, проект отправили на доработку. Финансирование в рамках программы «Танк 2020» получил значительно более консервативный двухместный прототип-конкурент из Нижнего Тагила.

Глава 8

Все могут академики

– Мама, мама, посмотри вон на ту шапочку! Правда, красивый мех?

– Ольга, пальцем не показывай, – одернула дочь невысокая интересная женщина лет сорока пяти. – Девушка, покажите мне третью слева, вязаную, с оторочкой песцом…

– Валь, ну не солидно же, такая дешевая, – громко возразил муж, едва бросив взгляд. – Ты все же жена академика, на моей карточке денег хватит… – Он осекся, заметив недобрый взгляд продавщицы, явно не способной похвастаться высокой зарплатой.

– А мне нравится, – разряжая неловкость, из-под руки мужчины вывернулась Вера, младшая дочка. – Я в кино на Куркиной совсем такую же видела!

– Спасибо. – Женщина приняла из рук продавщицы шапку и занялась важным процессом – примеркой перед небольшим зеркалом. – Нормально сидит? – Она попыталась оценить свой вид в четверть оборота. – Но все же, Вить, помнишь тот «шарик», отделанный чернобуркой? Вроде бы он получше смотрелся…

– Да бери хоть обе! – Виктор Михайлович Глушков машинально снял очки и смахнул платком пот со лба. – Валечка, уже шестой магазин! Может быть, потом что-нибудь присмотришь?

– Тебе с новой шубкой точно не пойдет, – с максимализмом юности забраковала модель Ольга.

– Ну я же не ожидала, что в магазинах такой выбор! – Жена расстроенно покрутила шапку в руках, рассматривая качество пошива. – Кооперативы работают, и пары лет не прошло…

– Свобода выбора есть отсутствие выбора, – тяжеловесно пошутил муж. – Помнишь, еще при Никите, как Ленинскую дали, ты большой поход по магазинам устроила?

– Все одинаковое было, смотри только, чтобы брака не подсунули. – Валентина Михайловна уже примеряла следующие изделие из меха. – А теперь мне нужно самое лучшее!

– Жаль, до шубок и пальто кооператоры еще не добрались, – Ольга была явно недовольна ассортиментом. – А еще вы хотели мне воротник обновить, но все как корова языком…

– Наша мама все равно самая красивая! – опять вмешалась Вера. – А старую шапочку отдашь мне – в школу ходить?

Виктор Михайлович устало отошел на пару шагов от азартно примерявшей обновки семьи и привалился плечом к колонне, обшитой вездесущим пиленым известняком. На секунду задумался, пытаясь как можно точнее описать собственное состояние, тихо пробормотал:

– Счастливый кошмар, и никак иначе!

Посмотреть со стороны, так нужно только радоваться, в кои-то веки выдались спокойная прогулка по Киеву всей семьей, прекрасная солнечная погода, усыпанные желтым ковром тротуары, в общем, приятные хлопоты рядом с любимыми людьми… Но реально хотелось оказаться где-то подальше, в тишине кабинета, и работать, работать, работать! А стоит ли? Вопрос нешуточный, почему-то последнее время приходилось таить от сотрудников, друзей, жены, даже от себя самого – никому в Москве ничего не нужно от Института кибернетики АН Украины и его директора[136].

Как такое случилось? Ведь по-прежнему были доверие, какие-никакие, но личные отношения с товарищем Косыгиным, не уменьшился авторитет, по всем формальным признакам работу признавали и ценили. Совсем недавно, месяца не прошло, как за работы по математическим методам регулирования советской экономики вручили второй орден Ленина, а такие награды при Микояне просто так не давали. И в то же время не покидало упрямое чувство – что-то произошло на самом верху, где-то приняты судьбоносные решения, и сейчас Глушков и весь его коллектив переведены на направление отвлекающего удара.

Дело, безусловно, нужное, даже необходимое… Упрекнуть некого, отцы-командиры по-своему честны, инициативу ограничивают по минимуму, не отказывают в деньгах и ресурсах, в чистом виде – живи сам и давай жить другим. Но уж слишком часто в разговорах стали отводить глаза – будто заранее знали о будущей незавидной доле: ни особых побед, ни славы на данном участке фронта выпасть не могло ни в коем случае. Максимум тут – минимум потерь.

Еще несколько лет назад в высоких и просторных кабинетах похожим образом реагировали на главный проект жизни, систему ОГАС[137]. Тогда товарищ Косыгин вдребезги разбил хрустальную мечту о всесоюзном органе, управляющем экономикой страны почти без аппарата, органе мыслителей, а не чиновников, о народном хозяйстве на базе кибернетики, призванном внедрять ЭВМ в промышленность, науку, преподавание, медицину… Но он же показал сносный выход: заняться вопросами стратегического регулирования потоков материальных ресурсов, то есть задачей куда более примитивной и близкой к капиталистическим микрологистическим системам планирования потребности в материалах[138]. Детальная проработка оказалась весьма интересным и на удивление непростым делом, которому, можно сказать, было отдано два года жизни, но… Кажется, результат никого попросту не интересовал!

За примерами далеко ходить не надо. Взять один лишь проект безналичных расчетов – академик машинально покрутил пальцами в кармане пластиковый прямоугольник зарплатной карточки, пробормотал:

– Всенародный социалистический проект, высочайший приоритет, огромное достижение социализма…

Увы, на поверку все пошло по наезженному сценарию: закупили в США оборудование и материалы, худо-бедно обучили специалистов, и функционировала система половинчатым обрубком при почте и Сбербанке без какого-либо привлечения кибернетики. Главное, ни одна сволочь даже не поинтересовалась разработками ИКАН. А ведь полный уход от налички, а значит, исключение воровства и спекуляций, позиционировался как один из ключевых компонентов будущей системы регулирования народного хозяйства!

С инфраструктурой передачи данных ничуть не лучше. Вполне официально по Совмину и ЦК КПСС прошла информация, что американцы вовсю строят информационную сеть Arpanet и уже получили хорошие практические результаты. Казалось, нужно просто обратить внимание руководителей страны, объяснить им, чем грозит ситуация, и немедленно создавать советский аналог, благо подобный проект в ИКАН начинали на два года раньше. Но на подробную записку[139] Косыгин отреагировал… можно сказать, никак, отнесся как к очередному хорошо известному и понятному факту, лишь пообещал создать комиссию. Свой ответ Виктор Михайлович помнил дословно: «Единственное, что прошу сделать, – это не создавать по моей записке комиссию, потому что практика показывает, что комиссия работает по принципу вычитания умов, а не сложения, и любое дело способна загубить»[140].

Кажется, именно с этого момента дела окончательно покатились под откос. Отношения с союзными министерствами и ведомствами у руководителя Института кибернетики АН Украины и ранее не были безоблачными, огромный аппарат управления народным хозяйством всегда с легким пренебрежением относился к потребностям академической науки: «Учаныи-и-йя, чего с них, с убогих». Тем более особого интереса к микроэлектронике не прослеживалось даже в самом что ни на есть профильном МЭПе, исследования велись фактически на уровне инициативных директоров или даже завотделов. ИКАН в этой ситуации был если не самым первым, то как минимум лучшим среди равных.

Но года три-четыре назад вперед неожиданно рванули Зеленоград и СКБ-2 Староса. На еще совсем недавно никому особо не интересное производство кремниевых интегральных схем пролился настоящий золотой дождь, его масштабы можно было сравнивать лишь с атомным или космическим проектами. Мощнейшие заводы запускались десятками, чем дальше, тем больше и быстрее, казалось, нет никаких преград, ради ничтожных кусочков кремния ЦК КПСС и новый министр обороны товарищ Устинов, шутя, укрощали прежде всесильное армейское и атомное лобби, а кабинеты героев-генералов занимали «комсомольцы» Шелепина. Для последних не было ничего святого, говорили, они вот-вот продавят через ЦК КПСС строительство в СЭЗ «Северо-Запад» шестимикронной советско-шведской фабрики интегральных микросхем.

– Надо признать, чрезвычайно своевременно у них дела закрутились, – чуть поморщился от сдерживаемой досады Виктор Михайлович, – как нашептал кто-то, ни годом раньше, ни годом позже, тютелька в тютельку.

Кто мог поверить пятилетку назад в то, что глупая авантюра с игровыми автоматами «Денди» окажется столь успешной? А советская игра «Тетрис» прославится в мире почище спутника и балалайки? Случайность? Может быть… Производство синхронной памяти тоже не сулило особых перспектив, уж слишком дорогим выходил результат. Но как по заказу было разработано несколько новых технологий, наведен порядок, и строящиеся непонятно зачем заводы оказались завалены заказами на годы вперед! Потому как не только СЭВ, но и Западная Европа, а то и США с удовольствием покупали советские сверхбольшие микросхемы под ОЗУ ЭВМ! Пусть продукция не рекордна по параметрам, тут американцы все еще в лидерах, но для капиталистов цена имеет значение. Шокин недавно хвастался, дескать, продажи в страны ОСЭР[141] достигли трехсот миллионов долларов в год[142], иначе говоря, целых десяти процентов от всего СССР, и продолжали расти не по дням, а по часам. Благодаря им в МЭПе не только начальники отделов понавезли себе иномарок, но даже уборщицы в импортные сапоги перелезли, да такие, что ни по какому блату не сыскать. И все за счет пятипроцентных валютных премий.

– А знатную свинью подложили зеленоградские ребята Лебедеву. – Казалось, лицо академика осветил луч заходящего солнца. – У него столько хитростей завязано на параллельно-конвейерную организацию чтения-записи ферритовых ячеек… И хотелось на быстрые полупроводники перескочить, и понимал, что для этого надо фактически целиком новую БЭСМ делать. В «МИРе» на замену только курильщики обижались, – продолжил мысль Виктор Михайлович. – Даже жаловались в шутку, уж очень удобно было сушить сигареты на балластных резисторах, ток на кубы памяти шел неслабый…

Однако под удар попали не одни лишь москвичи. В прошлом году Станислав Алексеевич Моралиев в киевском «Микроприборе» вчерне разработал технологию производства больших интегральных схем с использованием тонких пленок тантала, обещал через пару лет кристаллы аж до пятисот транзисторов для микрокалькуляторов, в Светловодске под проект начали готовить производство и вдруг… Оказалось, что проблема уже решена, нужные микросхемы в серии, а сборка отдана советско-японскому совместному предприятию все в той же злосчастной Лужской СЭЗ. Теперь изготавливаемые там микрокалькуляторы под маркой «Casio» знали инженеры всего мира, а вот перспективы «Микроприбора» оставались более чем туманными, ходили слухи, что завод перепрофилируют исключительно на выпуск пластмассовых DIP-корпусов, а лишних специалистов отправят в Новосибирск, Челябинск и Томск.

Ничуть не лучше получилось с системами управления промышленными процессами у Резанова в НИИ управляющих вычислительных машин. Они запустили на любимом Лисичанском химическом комбинате пилотное внедрение ЭВМ в производстве аммиака и азотной кислоты. В новой серии АСВТ-Д учли опыт «Днепра-2» и серии IBM-360, готовились к премиям… Тут из Ленинграда свалился контроллер ПК-0010. Дешевый, компактный, да еще с предписанием: хотите делать свои управляющие машины – пожалуйста, но кроме набора интегральных схем «Орион-1» вариантов сверхбольшой интеграции не будет.

На первый взгляд вполне логично, ПК-0010 более-менее перекрывал сразу и нижний, и средний уровень системы сбора и учета данных, выдающиеся дешевизна и компактность налицо. Но с другой стороны… АСВТ[143] делался не на год, это проект с перспективой как минимум в пару-тройку пятилеток. Никак нельзя использовать свою основу, испытанную, знакомую и… уже безнадежно устаревшую. А переходить на новые контроллеры – значит, по сути, начать работу заново, да еще в полнейшей зависимости от причуд шокинского министерства.

И ладно бы на этом мэповцы успокоились, наоборот, на той же самой базе в СКБ-2 Староса сделали новое чудо – персональную ЭВМ, почти как продвигаемый ИКАН и лично Виктором Михайловичем патронируемый «МИР», только быстрее раз в десять и сразу с монитором. Обидно до жути, никто не удосужился поинтересоваться накопленным за долгие годы опытом, бах, трах, сляпали на коленках из кусков Бейсика и Алгола игрушечный язык Багол. Ориентировались, похоже, на нужды директорской секретарши, поэтому соорудили на диво мощный и быстрый текстовый редактор с остроумным разделением текста в памяти на две части от позиции курсора, причем одна «прижималась» к началу буфера, вторая – к концу, так что перелистывание на экране происходило практически мгновенно. Зато инструментов для нормального инженера не было и в помине, а про ученых и говорить смешно, один лишь факт скажет про все: для решения линейных уравнений нет стандартных библиотек, нужно писать свою отдельную программу. Говоря проще, вышло глупое использование дорогой аппаратуры в качестве замены пишущей машинки или логарифмической линейки, не более того. Даже богачи из IBM не додумались до такого расточительства ресурсов. Зато для Староса были открыты все возможности, а ИКАН поставили в очередь «через полгода в лучшем случае» – только чтобы получить микросхемы ПЗУ с языком Аналитик.

– Кому выгодно?! – опять произнес вслух академик, благо посторонних поблизости не наблюдалось, семья же была полностью поглощена процессом примерки, по крайней мере, одного зеркала жене и дочкам явно не хватало. И добавил: – Слишком странная ЕС получается из такой мозаики!

Еще неделю назад не было сомнений: перспективы советских ЭВМ на долгие годы в руках сторонников Единой Серии, проще говоря, предполагались разработка аналога IBM-360 на отечественной элементной базе и последующее использование скопированного программного обеспечения «вероятного противника». Никто особо не возражал – затраты «Голубого гиганта» на программирование оценивались Бруксом[144] в невероятные пять тысяч человеко-лет, истинности оценки никто не выяснял, и так понятно было, что повторить их в разумные сроки СССР просто не в состоянии. Ответственные товарищи не могли сойтись в деталях – делать «свою IBM», никого не спрашивая, или же купить лицензии и разрабатывать «копию с копии IBM» в сотрудничестве с британской фирмой ICL.

Однако на финальной череде заседаний ГКНТ по вопросу унификации архитектуры вычислительных машин позиция МЭП выявилась с совершенно неожиданной стороны. Шокин фактически отказался поддерживать разработку и производство ряда ЕС ЭВМ, ссылаясь на полную загрузку мощностей. Как говорят, он отозвал своего зама немудреными словами: «Чем бы дитяти ни тешились, лишь бы не руками». И даже тяжеловесы типа Келдыша и Горшкова ничего не могли поделать, лишь качали головами да тыкали пальцами в прокуренные потолки кабинетов: вопрос на личном контроле товарища Шелепина, а против него не пойдет даже Генеральный секретарь.

Чем-то это напоминало времена детства, когда из ниоткуда приходили молодые, еще не разменявшие четвертый десяток наркомы, на одном энтузиазме и личном расположении товарища Сталина строили огромные заводы и давали продукцию, иногда – вполне мирового уровня или же, куда чаще, провалив все, что можно, уходили навсегда, упирая ствол револьвера в висок, а малодушные под конвоем – в бесконечный мрак подвалов Лубянки. Вот только министр электронной промышленности не мальчик, исключительно опытный руководитель старой закалки, и проекты в его ведомстве ведутся как по стрелке компаса, без ошибок и метаний. Можно думать о везении, безоговорочной поддержке ЦК КПСС, но Виктор Михайлович, съевший не одну собаку в ведомственных интригах, чувствовал подвох. А вот его причина…

– Петя! Петенька-а-а! – неожиданно буквально под ухом у Виктора Михайловича запричитала бабулька в пальто с неопрятно топорщившимся мехом ондатры воротником. – А ну прекрати! Зачем ты как так-то?! – Она продолжила уговоры, одновременно поднимая с мраморных плиток пола пятилетнего внучка.

– Петя? Петр! – не удержался от восклицания Глушков. – Конечно же! Этот странный журналист, который странным образом попал в кресло директора не менее странного НИИ!

Затянувшийся выбор шапок его уже не пугал, наконец-то из странной мозаики проглянула ясная цель… Опытному администратору не потребовалось много времени, пяток минут, и под новым углом зрения диковатые факты неожиданно быстро выстроились во вполне внятную логическую цепь.

– Кстати! – обрадованный собственной догадкой академик сухо щелкнул пальцами, да так громко, что бабулька с нерадивым внучком дружно обернулись и испуганно прыснули в сторону. Впрочем, ученому до них не было никакого дела. – Не отсюда ли растут ноги у нового завода цветных кинескопов малого, всего-то тридцатитрехсантиметрового размера? Сдается мне, ох как напрасно смеются в Минрадиопроме над этой непрофильной и непонятной инициативой Шокина!

Осень тысяча девятьсот шестьдесят девятого года выдалась неожиданно теплой и для меня, можно сказать, совершенно безмятежной. К жизни в советском прошлом я уже более-менее привык, неспешный примитивный быт перестал тяготить, а радио, газеты и телевизор более-менее утоляли информационный голод. Тем более что реальность полностью разошлась с известным мне будущим и новости стали по-настоящему неожиданными. Особенно те, что зарубежные «Голоса» – как порадуют часовой передачей о итогах визита в Москву нового канцлера ФРГ Вилли Брандта и перспективах скорого объединения Германии, так и ходишь неделю, пытаясь найти следы переговоров в программе «Время» и газете «Правда».

Впрочем, политика вторична или даже третична. Есть события куда интереснее: русские лыжи (так сейчас в мире называли сноубординг) за несколько лет набрали такую неимоверную популярность, что их планировали включить в программу зимних Олимпийских игр[145] тысяча девятьсот семьдесят второго года, что пройдут в Саппоро. В СССР же про это никто, похоже, не слышал, по крайней мере, на склонах я встречал только энтузиастов-любителей. С производством монолыж еще хуже – на рынке представлены лишь самоделки и продукция небольших кооперативов типа моей «Галактики», способной сделать за год не более пары сотен «досок». Самое время расширить предприятие, но не получалось, доступ частников к более-менее серьезным производственным мощностям коммунисты разрешать и не думали. Более того, мои лишние несколько сотен «коммерческих» рублей в месяц, судя по всему, не на шутку задели товарища Шелепина – подбрасывать нам с Катей «премии в конверте» он прекратил.

Зато на работе в НИИ стало проще и свободнее. С появлением на столах «персоналок» до большей части сотрудников наконец-то дошло, к чему начальник их исподволь готовил предыдущую пятилетку, так что в «Интеле» наконец-то воцарились осмысленность и четкое понимание цели. Даже летняя ругань по поводу стандартов на протокол IP неожиданно пошла на пользу моему авторитету, оказалось, что как раз изрядной толики жесткости и самодурства коллективу и не хватало в моем директорстве. В общем, благодать, даже с традиционным ноябрьским цирком мне удалось разобраться без особых потерь – прошлогоднее «табло лозунгов с компьютерным приводом» в МЭПе не только сохранили для будущих демонстраций, но и усовершенствовали, а чуть позже, как крайне востребованный при социализме товар, запустили в серийное производство. Соответственно могли хвастаться достижениями без моего участия.

Запланированные хозяйственные хлопоты по строительству в «Интеле» собственной столовой пришлось отложить до следующего обострения классовой борьбы. На фоне исчезающего продуктового дефицита и накатывающего частного общепита подобный бизнес среди директоров стал стремительно выходить из моды. Хлопотно кормить людей, куда проще сдавать площади в аренду, благо обновленная нормативная база это скорее поощряла, чем запрещала. Руководитель соседской ТЭЦ не избежал подобного искушения, более того, он воспользовался моим советом и вместо обычно практикуемого выделения части трудового коллектива «в кооператоры» сдал свою «рыгаловку» сразу двум сторонним предпринимателям.

Не сказать, что перемены сильно повысили качество еды и обслуживания, но очереди практически исчезли, а чистота уборки столов и пола вполне добралась до уровня средней кафешки из моего две тысячи десятого года. Цены тоже подросли, но не скажу, чтобы значительно, скорее, в общем тренде – питание в СССР потихоньку дорожало, а промтовары, напротив, едва заметно дешевели. Так что забытая было привычка «обедать у соседей» быстро вернулась, и очередной поход в столовую не стал исключением.

– Кать, ты не видишь бифштексиков рубленых? – спросил я жену, не обнаружив на привычном месте черного от многолетних напластований подгоревшего масла жестяного поддона с полюбившейся вариацией на тему котлет.

– И не шукайте, не буде их больше, – равнодушно информировала меня раздатчица, не переставая здоровенной ложкой шлепать в тарелки кучки подозрительно жиденького пюре из бака. – Николавну-то, диетолуха нашего, уволили вчера, кажють шибко жирна.

– Да ну! – от удивления я едва не расплескал тарелку куриного супа, водруженную на раритетный, отштампованный еще во времена культа личности, алюминиевый поднос. – Прямо так и выгнали?

– Ага, – тяжело вздохнула чему-то своему тетка, но вместо продолжения лишь сменила инструмент на лопатку.

– Возьми минтая в сметане, вроде симпатично выглядит. – В отличие от меня Катю кадровые перемены совершенно не волновали. – Или что-нибудь новенькое, вон, тефтели, к примеру…

– Думаешь, оно съедобно? – Я покосился на серые шарики мяса, парящие из нового узкого лотка.

– Ще горбуша мается, – раздатчица, похоже, вполне разделяла мои опасения по поводу нового меню.

– Ну уж нет! – не выдержал я. И добавил, припомнив необъяснимое почтение советских людей шестидесятых к любой красной рыбе без разбора: – Этой розовой дрянью только камчатских ездовых собак кормить. Давайте уж минтай!

– Зря я повелся на ваши уговоры с диеткухней, – стоящий передо мной Анатолий так же расстроенно рассматривал не слишком впечатляющий выбор блюд. – Пойдем напротив, в обычную столовку, там сегодня свиную поджарку дают.

– Мальчики, не спорьте, – поставила точку жена. – Мне фигура важнее, и вообще, интересно же, что новый специалист с меню наизобретал!

– Ох-хо, – брат лишь тяжело вздохнул в ответ и толкнул поднос дальше по направляющим вдоль раздачи. – Хоть на десерте отыграюсь…

Реально, забота советской власти о здоровье населения начала заходить слишком далеко. Года не прошло, как для частных диетических столовых объявили чуть ли не полную налоговую свободу. Многие не замедлили этим воспользоваться, вот только оборотной стороной оказалась необходимость безусловно следовать рецептурам «прикрепленных» государственных диетологов. Глупый диктат вместо свободы выбора, но по-другому коммунисты решать вопросы не умели. Вдобавок оказалось, что этих новоявленных кулинарных надзирателей начали выгонять «за толщину», прямо как военных или милиционеров. Конечно, в логике не откажешь, принцип «врач, излечи себя сам» никто не отменял. Но теперь придется обходить это заведение стороной… «Если Катя позволит», – злорадно завершил мысль внутренний голос.

Едва мы успели расположиться в удобных полукреслах из кожзама, как спокойствие дня было внезапно нарушено.

– Приятного аппетита, молодые люди! – рядом с подносом наперевес стоял смутно знакомый товарищ в легкомысленном, явно импортном пиджаке в крупную клетку. – Не будете возражать, если я составлю вам компанию? – так же избыточно вежливо продолжил он, ставя свой обед на свободную сторону стола.

– Разумеется, – начал я, вглядываясь в собеседника. Через несколько мгновений мозг сопоставил визуальный ряд, и я, едва справляясь с удивлением, добавил: – Присаживайтесь, Виктор Михайлович!

Черт возьми, где его тяжелые очки черного пластика, где прямые, неряшливо свисающие пряди волос, так неприятно болтавшиеся поверх ушей во время нашей прошлой встречи? Ученого можно было смело тащить в диссертацию по новосоветскому стилю: тонкая стильная оправа, аккуратный ежик, крепкий, явно южный загар. Только непропорционально высокий, изборожденный морщинами лоб, густые брови и неизгладимо-треугольные черты лица выдавали гения от кибернетики в интересном, модно одетом мужчине лет около сорока.

– Спасибо, Петр, – все так же степенно и неторопливо поблагодарил меня академик, аккуратно пристраивая на край стола тонкую папочку с бумагами. – Я тут случайно на местный ВЦ заезжал по делам, смотрю, знакомое лицо! – Он обезоруживающе улыбнулся и, явно забирая процесс общения в свои руки, закрепил знакомство: – А напротив, наверное, ваша супруга…

– Екатерина Васильевна, – послушно представилась жена.

– Очень приятно, – Глушков по старо-интеллигентски потянулся сложенными в щепоть пальцами вверх, как бы стараясь приподнять сданную в гардероб шляпу.

– Да, а это, – я по возможности небрежно кивнул в сторону Анатолия, – ее брат, Анатолий, тоже у нас в НИИ работает. – И, отвечая на вопрошающий взгляд майора КГБ, отпустил тяжеловесный референс: – В нашу глушь заглянул один из самых выдающихся ученых СССР, академик Глушков!

– Ну вот, как всегда, – поморщился, а может быть, еще шире улыбнулся Виктор Михайлович, – только собралась хорошая компания, на тебе, нет чтобы по-простому о жизни нашей поговорить…

«Черта с два!» – легонько толкнул ногой под столом Анатолий. Да я и без него давно все понял, просто так академики по ТЭЦ не шарашатся. Человек явно хотел пообщаться напрямую, без административных нагромождений. Хорошего в такой известности, понятное дело, мало. С другой стороны, почему бы двум благородным донам, тьфу, советским директорам не пообедать вместе?

Между тем гость не собирался упускать нить беседы.

– Чудесная прическа, – он перевел взгляд на мою жену. – Вам очень идет.

И как только догадался? Именно вчера Катя по случаю купила пластиковый флакон краски для волос DuBarry[146], которая, к моему немалому удивлению, оказалась красящей пеной более чем приличного качества. Соответственно весь вечер был убит на приведение в состояние под названием «конский хвост» волос нового, вполне симпатичного рыжеватого оттенка.

Впрочем, галантности великому кибернетику хватило ненадолго, почти сразу же он перескочил на куда более животрепещущую тему:

– Как у вас дела? Может, расскажете, чем сейчас занимаетесь? Если, разумеется, это не секретные разработки?

«Крестиком вышиваем», – чуть не сорвалось у меня с языка. Впрочем, вслух получилось немногим лучше:

– Принтер сочиняем.

– Принтер? Ах да… – резко поджал губы Глушков. – Поразительно быстро американская зараза проникает в СССР!

– Не мы такие, жизнь такая. – Я между делом вооружился ножом и вилкой для борьбы с салатом «Осенний». – Говорить «печаталка» еще хуже, «ПУ» звучит неприлично, а «печатающее устройство» произносить замучаешься. Так и привыкли понемногу.

– Эх-х-х! – только и смог возразить Виктор Михайлович.

Явно не приходилось товарищу сталкиваться со столь откровенным бытовым антисоветизмом. Уверен, лет эдак двадцать назад за такие речи вполне можно было схлопотать «заявление», а потом и путевку в места с крайне холодным и нездоровым климатом. Однако нынче в подобные вояжи куда чаще отправлялись злостные кредитные должники, и не думаю, что столь быстрые перемены легко принимали «настоящие» коммунисты. Так что надо бы с ним помягче, все же академик и вообще реальный математический гений, до уровня которого мне нипочем не дотянуться без бонусов послезнания.

– Доводим до кондиции небольшой компактный аппарат взамен «Консула», – нарушил я идиллию дружного стука столовых приборов. – Нужно его сделать раз в десять быстрее, дешевле и не таким шумным.

– И как успехи? – немедленно отозвался Виктор Михайлович без тени обиды или покровительственного тона. Не иначе прокачал скилл дипломатии левела до сотого. – Наверное, шарик с литерами, как в ибээм?

– Нет, – неожиданно вмешалась Катя. – Холодно, совсем холодно!

– Ничего общего с Selectric typewriter[147], – охотно подтвердил я. – Интересный у них механизм, но уж больно громоздкий.

– Неужели лепестковая система?! – Глушков чуть не забрызгал рубашку борщом. – Про них же только летом начали писать!

– Э-э-э… – замялся я. – Вы про «маргаритку»[148] читали? Прорывное решение, быстрее IBM раза в три получается и проще намного, однако… это не наш путь.

– Мы ее называем «ромашкой», – машинально поправил меня Виктор Михайлович. – Но погодите, неужели вы тут что-то более интересное изобрести умудрились?!

– Литерный принцип печати – это безнадежный тупик, – рубанул я сплеча, пользуясь тем, что академик на секунду отложил ложку в сторонку. – До появления графических терминалов остались годы, так что нас спасут только иголки.

– Такое где-то предлагалось, – облегченно и чуток ехидно заулыбался Глушков. – Однако не пошло, шарик поэффективнее оказался. Ну а что до графических устройств, так эти задачи исключительно для графопостроителей.

Сказать по правде, я и сам часто задумывался о необходимости иголок в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году. Более того, еще пару лет назад планировал перескочить через матричные принтеры сразу к струйникам, благо по части механики они едва ли не проще. Однако первые же эксперименты показали полную несостоятельность такого буйного прогрессорства. Причина лежала страшно далеко от электроники, оказалось, что в СССР попросту отсутствует производство писчей бумаги подходящего качества. А на том, что привыкли использовать совслужащие всех рангов, капельки чернил вели себя с коварным пренебрежением к здравому смыслу: на одном участке не впитывались вообще, совсем рядом – наоборот, с удовольствием растекались по волокнам, оставляя прожилки миллиметровой длины.

Перспектива борьбы с монстрами целлюлозно-бумажной промышленности меня откровенно пугала, месяца не прошло, как там торжественно, с митингами и помпой, отметили запуск первого в СССР комбината туалетной бумаги… причем про использование английских станков коммунисты по старому, пошедшему еще от товарища Ленина обычаю, предпочли умолчать[149]. Быть может, я еще поборолся бы годик-другой за импорт материалов и химию чернил, но Катя привела ко мне опытную машинистку с ТЭЦ, и эта незаурядная женщина легко забила последний гвоздь в струйные технологии небрежным вопросом: «Сколько листов пробивать будет?» И ведь правда, при всех новых возможностях работы с документами возможность сделать сразу три-четыре копии стоит далеко не на последнем месте, ЭВМ пока слишком ценный ресурс, чтобы транжирить его и заставлять делать лишнюю работу. Да и скорость, чего греха таить… старый добрый «Consul» на пяти копиях, легко и не сильно напрягаясь, обгонит струйник.

Так вопрос выбора на ближайшую пятилетку был для меня снят окончательно и бесповоротно. Надо признать, сама по себе идея иголок оказалась далеко не новой, еще с тридцатых годов существовал целый класс фототелеграфов, которые при помощи одной иглы и хитрой системы электромагнитиков, рычажков и веревочек умудрялись печатать графику и фотографии – разумеется, очень медленно и лишь газетного качества. Эксперименты с полноценными принтерами тоже велись, но очень и очень осторожно. Маркетологи явно сомневались в перспективах, и их вполне можно было понять. Ведь любой матричник приспособлен печатать строки, и только строки. При наборе массивная головка будет не только заслонять текст, она еще должна постоянно замирать после ввода каждого символа! Невозможная ситуация для той же БЭСМ-4, в которой «Consul» прежде всего терминал, то есть большую часть времени служит для ввода данных, иначе говоря, заменяет клавиатуру.

Впрочем, до работы с монитором заокеанские хроноаборигены додумались уже давно, советские страшилки про «выматывающий душу диалоговый режим» и «ненужное баловство», про то, что «распечатки удобнее», коммерсантов не трогали ни капли. Так что вопрос явно созрел, к тому же по линии КГБ до меня дошла информация, что компания DEC готовит к серийному производству матричную модель LA30[150]. Зато японцы надежд не оправдали ни капли: славной своими «печаталками» Epson еще попросту не существовал в природе[151], да и других примеров использования иголок в Стране восходящего солнца мне обнаружить не удалось[152].

Вопрос закупок печатающих головок на повестку дня даже не вставал, и так понятно, что ушлые американцы своего дешево не отдадут, так что пришлось использовать послезнание. Вместо семи иголок в один ряд[153] в СССР сразу освоили более прогрессивную девятиигольную технологию, в которой имелось два ряда с пятью и четырьмя иглами, так сказать, четные и нечетные позиции. Требования к точмеху резко снизились, а качество печати при этом значительно улучшилось. Как обычно, расплачивалась за фантастический результат электроника, иначе говоря, все тот же «Орион». Не сказать, что совсем без проблем, все же гибкие шлейфы и точная кинематика далеко не любимый конек советской промышленности, да и безворсовая красящая лента доставила хлопот, но один из опытных образцов уже бойко печатал документы у моей секретарши, радуя слух звонким «Ззз-з-з-тшиг!» вместо глухих шлепков литер «Консула», от которых, казалось, содрогался даже пол.

– Петр, о чем задумался? – прервал мои размышления академик. – Пюре остынет!

– Да вот, – я постарался собрать мысли в удобную кучку. – Слишком много в этой принтерной истории интересных моментов, чтобы изложить за обедом.

– Так я не тороплюсь, – жизнерадостно поднял брови Глушков. – Обратные билеты на вечер взял, а тут все как-то быстро провернулось. Хочешь, расскажу о последних разработках в представлении быстрого и компактного вещественного числа? Ты же в курсе, наверное, что можно начинать умножение со старших битов мантисс, это медленнее, но с округлением и нормализацией нужно всего шестьдесят четыре бита вместо ста шести. Хотя в DEC предпочитают наоборот, идти с младших битов…

– Э-э-э… – Я лихорадочно искал повод прервать академика, потому как еще немного, и даже знакомых слов в его речи не останется. – Боюсь, для Кати и Алексея это будет скучновато.

– Может, им языки программирования интересней? – ничуть не смутился академик. Быстрым движением вытащив из внутреннего кармана пиджака ручку, он нарисовал на салфетке строку life?[154]. – Видели такое? – И добавил, кажется, с затаенной ревностью: – Ибээмовский язык APL, очень интересная штука[155].

«Это ж он наш Багол троллить пытается!» – наконец дошло до меня. Точно, ищет, за что зацепиться, поспорить-поругаться, а там глядишь, и до застолья недалеко. Хотя… Почему бы одному советскому руководителю не пригласить другого в гости? Секретность? Да ее нет! Статья для «Техника – молодежи» о новом принтере как дополнении «Ориона-801» уже пишется. А если Виктор Михайлович увидит что-то из новинок, так это совсем паранойя, уж кого-кого, а личного знакомого Косыгина причислить к врагам партии и народа сложно.

– Давайте тогда к нам. – Пожалуй, иной мой ответ в данной ситуации можно было бы рассматривать как повод для обиды. – Лучше один раз увидеть, мне так кажется. – А про себя с долей самодовольства добавил: «И нашим сотрудникам не помешает пообщаться со старым знакомым директора, по совместительству известным академиком. Лишь бы он только этими, как их, мантиссами не сильно увлекался…»

«Ура! Получилось!» – Виктор Михайлович тщательно скрывал как радость, так и раздражение от своего кривляния перед молодежью. Как бы то ни было, но наконец-то появился шанс понять, чем так сильно странное НИИ «Интел». И это после невероятного, прямого отказа Шокина устроить невзначай встречу с Петром Вороновым! Все же как плохо разбирается этот молокосос-директор в интригах! Или… на секунду мелькнуло сомнение, – если слухи не врут, то этот пацан чихать хотел на всех в министерстве.

…Что может быть проще экскурсии? Глушкову довелось побывать на сотнях предприятий, отечественных и даже зарубежных, включая знаменитую IBM. Привычное занятие, знай, смотри и слушай, мотай на ус полезное, подмечай слабости. Но подобного он не мог предположить даже в ночном кошмаре.

НИИЧАВО, вот что «Интел» напоминал более всего. На первый взгляд вокруг совершенно нормальные советские мэнээсы и инженеры, разве что одеты посвободнее, чем обычно, – джинсы, модные рубахи, да у немногочисленных монтажниц вместо традиционных белых косынок пестрые банданы. Однако стоило присмотреться к установленным на каждом рабочем месте персональным «Орионам», прислушаться к разговорам, и легко представлялись полноценные чудеса: тут интеллигентный Привалов вгоняет прошивку в «Алдан», там грубый Корнеев, попеременно тыкая толстым пальцем в клавиатуру, а тонким жалом веллеровского паяльника в печатную плату, правит глюки в умклайдете, не иначе собрался к Новому году трансгрессировать Пентагон. За его спиной, под разросшимся цветком декоративной крапивы, шумит принудительной вентиляцией двухходовой сервер-транслятор Китежградского планово-убыточного завода, чуть далее программистка Стеллочка в чате договаривается о вечерней левитации и заодно – желает передать пару файлов. Рядом с бесконечным, как колесо Фортуны, бумажным полотном псевдографических репродукций знаменитостей на стене пришпилен лозунг, белым по кумачу: «Вы это прекратите, здесь вам не там!» За дверями, в дальнем конце коридора, товарищ Камноедов тащит на отчет директору пачку дискет-инкунабул без медных застежек, но с ферромагнитным покрытием. Остается ждать, что из-за поворота вылетит дюжина ифритов с противопожарными щитами, подозрительно похожими на пластиковые корзины НЖМД бэкапа

Виктор Михайлович прикрыл глаза, чтобы сбросить наваждение, но это не помогло, лишь стало очевидно, сам язык в «Интеле» претерпел чудовищную деформацию, со всех сторон слышалось: загрузчик, файл, драйвер, софт, оперативка, процессор, чипсет, сетевуха, почтовка, мышь… Такие термины не использовались ни в русском, ни в немецком, ни в английском! Ощущение прямо как в детстве, когда однажды попробовал подслушать урок старшеклассников.

Сознание запротестовало и как-то даже помимо желания ученого вывело в качестве защитной материалистической реакции аллюзию на… игрушечность происходящего.

– У вас тут почти «Вьетнамский сундучок американского солдата Джо»![156] – не удержался от реплики академик, имея в виду опубликованную пару лет назад фантастическую повесть Сергея Жемайтиса, немолодого, но быстро завоевывающего популярность писателя-фантаста. – Только ЭВМ вместо игрушечных солдатиков, – пояснил он, заметив недоуменный взгляд Петра.

– Интересно… – Воронов удивленно нахмурился, явно пытаясь припомнить сюжет. – А, Battleground… – Он задумался на несколько секунд и продолжил уверенно: – Возможно, вы правы! Бонусный термоядерный заряд у нас тоже имеется! – директор «Интела» поколебался еще несколько секунд, но все же не выдержал: – Пойдемте, покажу нашу новинку! Только, попрошу вас, об этом никому, ну хотя бы до Нового года.

Недолгий путь по коридорам в дальнее крыло прошел в молчании. Похожесть техники НИИ на набор детских игрушек никак не шла из головы Глушкова. «Орион» сам по себе не годился на роль серьезного научно-технического прорыва. Как отдельная ЭВМ он представлял интерес только из-за компактности и цены. Матричный принтер нельзя использовать с БЭСМ или «Минском» без монитора и специальных программ диалогового режима. Линии высокоскоростной «Сети-100» способны работать на странное расстояния «до двухсот метров», для машзала, даже приличного, это слишком много, для связи «нормальных» ЭВМ – наоборот, до смешного мало. Однако в построенный местными специалистами распределенный вычислительный центр «Сеть» вписывалась просто идеально. Разве что с многомиллиардным количеством подключаемых узлов ребята явно переборщили, не иначе оставили задел для экономии в будущих «рацухах». А коли нет, так и поправить их недолго. Мышь, изобретенная Петром два года назад, тогда показалась курьезом, но в полноэкранном текстовом редакторе и других программах «Интела» она оказалась многократно, можно сказать, на порядки удобнее светового пера.

Причем надо заметить, странности начали проявляться еще в шестьдесят шестом. Именно тогда неожиданно для всех «сверху» поставили задачу срочно скопировать устаревший ибээмовский НЖМД на семь мегабайт. О, сколько было противников его массового производства, ведь даже для БЭСМ-6 возможностей этой здоровенной, но относительно дешевой тумбы откровенно недоставало, магнитные барабаны работали намного быстрее! Однако кто-то очень влиятельный, и Виктор Михайлович уже не сомневался, что теперь знает его имя, все же продавил проект. А ведь до появления «Орионов» оставалось чуть ли не три года! Теперь же подключенный в сеть пакет «блинов» полностью преображал работу всего коллектива.

Кроме того, годом позже, в шестьдесят седьмом, появилась «Спираль», казалось, уж на что глупость, но в НИИ она стояла на каждом столе, и ею активно пользовались, в отличие от так и не прижившихся магнитных карт. Да и вообще, новейший текстовый процессор IBM Magnetic Tape Selectric Composer выглядел по сравнению с рабочим местом «интеловской» секретарши как «железный Феликс» против новейшего Hewlett-Packard 9100A.

Просто поразительно, все части изобретения и технические решения так или иначе подходили друг другу, хоть подчас и непривычно, но стыковались именно на уровне абсолютно новой, доселе неизвестной парадигмы, которая позволяла собирать смешные части в мощный и гибкий инструмент для…

– А вот и наша бомбочка! – Петр, распахивая очередную дверь, прервал размышления Виктора Михайловича на самом интересном месте.

– Так мы уже сюда заходили, – удивился академик, – ты как раз про новый комплект «Орион-12М» рассказывал.

– Проходите поближе, вот сюда, – Воронов, не слушая возражений, потеснил в сторону молодого сотрудника с едва пробивающимся пушком первых усов, открывая доступ к ЭВМ. И, сделав приглашающий жест ладонью в сторону монитора, добавил: – Job Control Language[157] дивен при тихой погоде, не правда ли? Редкий программист способен дочитать мануал до середины. Единицы способны написать заклинание, помещающее странслированную программу в файл, то есть набор данных!

Виктор Михайлович грузно осел в скрипнувшее кресло. Между тем Петр продолжал в прежнем шутливом стиле:

– ВЦ в нашем НИИ маленькое, вот и пришлось IBM по ящикам стола распихивать да диалоговый режим приделывать вместо пакетного идиотизма. Так что не обессудьте, работает эмуляция раза в три медленнее «двадцатки»[158]. И с периферией, можно сказать, совсем никак, по крайней мере, пока сетевой диск отмапить не выйдет. Зато по большинству программ вполне совместимо.

– Вот сволочь стар… Да не ты, – скривился академик в ответ на удивленное лицо успевшего обосноваться за монитором директора «Интела». – Шокин, он ведь знает и никому ничего не сказал!

– Почему?! – по-детски распахнул глаза Петр. – Вроде ни разу не секрет, только от широкой публикации отказались, чтобы «голубых» лишний раз не нервировать, а то будут проклятые капиталисты закупкам старших моделей палки в колеса ставить.

– Да как тебе растолковать… – Глушков явно пожалел о сказанном. – В общем, извини, сложно такое объяснять.

– В любом случае эмулятор к Новому году в серию пойдет, – равнодушно пожал плечами Воронов, не отрываясь от клавиатуры. – Сейчас найду тестовую прогу на диске…

«Правду слухи говорят, – констатировал про себя Виктор Михайлович. – Плевать ему на министра с высокой колокольни. Тут как бы самому Шокину плюха из ЦК не прилетела. И вообще любому, кто поперек пойдет. Это ж что выходит, большие начальники спорят, что-то решают с ЕС ЭВМ, документы и спецификации пишут. Целые институты по теме как негры на плантации вкалывают. А тут пионеры в кружке вечерком собрались да и слепили из мокрого песка и алюминиевых уголочков от детского конструктора решение как минимум половины проблем. А что будет, когда Старос доделает следующий вариант микропроцессора серии «Орион»? На два мегагерца и с поддержкой сегментирования оперативной памяти? Интересно, а молокосос-директор этой шарашкиной конторы вообще понимает, что творит?»

– Петр, – лицо академика сложилось в доброжелательную маску, – а как ты сейчас оцениваешь перспективы Единой Серии?

– Не очень, – собеседник ответил мимоходом, не отрываясь от клавиш. – Куда этот Гибсон[159] запропастился?! – Директор НИИ наконец ткнул в непривычно крупную кнопку «ввод», обернулся и, поймав тяжелый взгляд ученого, продолжил: – Старшие модели заменить будет сложно, по крайней мере до достижения одномикронного техпроцесса, то есть в лучшем случае года до семьдесят пятого[160]. Ну а потом… – Петр с глуповатой ухмылкой широко развел руками: – Будем решать проблемы с чистым фифо[161].

– Что потом?! – Академик сорвался на крик. – Так что же вы тут творите-то, на самом-то деле?!

– Рашид, Коля, – вместо ответа директор махнул рукой сотрудникам, – будьте любезны, покурите десяток минуток.

Но ответить не успел. Едва закрылась дверь в комнату, Глушков окончательно перестал сдерживать ярость:

– Ты… Черт побери, ты на самом деле не понимаешь, что гробишь целые научные коллективы? Вместо качественного планирования, учета нюансов и совместного решения проблем с учетом новых технологий ты, можно сказать, развел в НИИ преступную самодеятельность! Да, пока тебе везет, или, куда более вероятно, ты по чьему-то капризу имеешь доступ к сверхсекретной информации. Но это не будет продолжаться бесконечно!!! Рано или поздно твой детсадовский горизонт мышления заведет в тупик, да вообще, можно сказать, завел! Люди делают двойную или даже тройную работу, а ты сидишь собакой на сене и в исключительном порядке получаешь интереснейшие результаты. Но тратишь их не на благо страны коммунизма, нет, ты загрузил вверенный коллектив какими-то нелепыми игрушками и никому не нужными обработчиками текстов! Всем показал голый кукиш! Это не ошибка, это наглое преступление перед лицом всей советской науки! Ты как Прометей, которому дали огонь, но вместо того, чтобы передать его людям, ты начал на нем жарить яичницу!

– Миллион, – подозрительно спокойно произнес Петр.

– Чего? Миллион рублей «Интел» заработал?! – Глушков не стал скрывать сарказма, демонстративно похлопав в ладоши. – Молодцы, браво, маэстро, брависсимо!

– По плану семидесятого года МЭП должен продать не менее миллиона процессоров, в том числе для игровых автоматов второго поколения и текстовых процессоров, – пояснил собеседник. – А всего это, с учетом памяти и прочих калькулятров, не менее трех миллиардов долларов валютной выручки.

– Ни фига себе, – величина суммы охладила запал Виктора Михайловича не хуже ведра колодезной воды. – Почему же все… – Он на секунду замешкался, но уже через мгновение растерянно продолжил: – Зачем работать по-детски, странно и абсолютно несерьезно?!

– Знаете, а ведь новый эмулятор – совсем не атомная бомба из вьетнамского сундучка. – Петр небрежно отмахнулся от монитора с бегущими строчками теста. – Основной наш удар скрывается здесь. – Он ловко перескочил на соседнее кресло и, быстро пробежавшись пальцами по клавиатуре, с явной гордостью мазнул ладонью по экрану: – Простейший авиасимулятор![162] Будут играть в институтах и школах – за уши не оттащишь, сутками напролет. А всего-то шестьсот байт машинных кодов и пятнадцать килобайт Багола. Вполне посильно написать даже школьникам, так что не сегодня, так завтра потянутся дети большие и малые играть в интерпретатор Багола, Аналитика, Бейсика или даже этого, который APL[163]

– Кажется, мы что-то понимаем сильно по-разному, – медленно, стараясь сдержать обиду и злость, начал подбирать слова Виктор Михайлович. – Мне думается, ты заигрался, необходимо серьезнее отнестись к собственным поступкам…

– А вы, великий ученый, точно знаете, что серьезно, а что несерьезно?! И где лежит ключ от победы в грядущей научно-технической революции? – неожиданно перебил Воронов. – Смотрю, на перспективу одномикронного техпроцесса вы, с виду такой серьезный товарищ, никакого внимания не обратили. Между тем этот рубеж далеко не предел!

Глушков поразился перемене, произошедшей с собеседником. От непосредственности и наивной улыбчивости не осталось и следа. Петр подобрался, в голосе, кроме усталости и разочарования, проявилась отчетливая и притом очень злая ирония:

– Как говорил нам товарищ Уэллс в начале века, при существующих темпах развития промышленности улицы Лондона через пятьдесят лет будут завалены конским навозом до второго этажа! И это он писал совершенно серьезно, более того, подобный прогноз мог на полном серьезе выдать каждый второй житель английской столицы, причем в те самые времена, когда самобеглые коляски уже вовсю коптили воздух. Так вот, – директор на секунду перевел дух, – мы пытаемся делать автомобили. Плохо ли, хорошо, пока сказать сложно. Но чем мы не занимаемся совершенно точно, так это серьезными разработками в области утилизации навоза, которыми по большому счету и являются ваши любимые ибээм, ОГАСы и прочие «МИРы»!

– Какого черта! – Академик вскочил, опрокинул кресло.

– Посмотрите внимательнее вокруг! – Петр тоже поднялся, казалось, еще чуть, и дойдет до банальной драки. – Технологии меняются с чудовищной скоростью, а советские разработчики цинично и спокойно строят академические карьеры. Даже вы, наверное, лучший специалист страны, упорно не хотите принять то, что видите своими глазами! Да вдумайтесь наконец с одномикронной технологией на одном кристалле доступны процессоры на три сотни тысяч транзисторов с частотой работы в десятки мегагерц. Или, что тоже важно, мегабайт, целый мегабайт памяти! Вы все еще хотите узнать, как это скажется на перспективной Единой Серии? Вы это серьезно или издеваетесь?

Глушков постарался представить, что через пятилетку на столе перед инженерами будет вполне буднично стоять аппарат, по возможностям заметно превосходящий БЭСМ-6… По спине пробежала холодная волна, неровным ударом отозвалось сердце.

– Смелое предположение, – выдавил он наконец.

– Однако дает результаты, – отмахнулся директор «Интела», возвращаясь в кресло. – А последствия для систем управления и телекоммуникаций вы представляете? Или так же абстрактно, как десяток мегабайт оперативки в настольной системе?

– Погоди, погоди, – постарался взять себя в руки Виктор Михайлович, поднимая упавшее кресло. – Но ведь IBM тоже начнет использовать сверхбольшие интегральные схемы. Их ЭВМ все равно будут намного быстрее!

– Разумеется. – Петр устало потер лицо ладонями. – Вот только цену процессора определяет стоимость разработки. Соответственно массовая модель, рассчитанная на миллионы потребителей, будет очень дешевой, примерно как наш «Орион», а та, что имеет узкое, специфическое назначение, – дорогой. Так что десятка лет не пройдет, как появятся суперЭВМ с сотнями бытовых процессоров в кишочках, причем считать задачи они смогут параллельно. И ключик к такому бущущему лежит в микронах техпроцессов и миллионночипных производствах!

«Нелепо, как нелепо! – Виктор Михайлович внезапно ощутил в словах собеседника не просто догадки, за ними стояла несокрушимая уверенность – все именно так и будет. Тем более что в логике Петру не откажешь, каждый аргумент бил в точку. – Однако, – мелькнула новая мысль, – каковы Шелепин с Косыгиным! Как, ну как они смогли пять лет назад разглядеть этого гения-самородка? Хотя… При чем тут вообще Петр! Наверняка первоначальное прогнозирование идет из КГБ, а доверенный родственник, он же директор «Интела», лишь творчески развил выводы аналитиков, придал им более-менее осязаемый вид. Отсюда и ощущение игрушечности, ведь, очевидно, НИИ задумывался как черновик, макет будущего. Удивительно, что практический результат вообще существует, и настоящее чудо, что он так выгоден для страны».

Однако с секретностью микропроцессорной гонки кагэбэшники явно переборщили, это уж как обычно водится в СССР. Пришла пора раскрывать глаза специалистам на перспективы микропроцессоров, по крайней мере, на уровне Академии наук. Хитрец Шокин не иначе очередного пленума партии дожидается, чтобы результатами похвастать с трибуны. Тогда как голову можно дать на отсечение, американцы давно сделали свои выводы о перспективах однокристальных ЭВМ, теперь покатываются со смеху, наблюдая, как советские дураки вкладываются в тупиковое направление копирования старых моделей IBM. «Может, устроить скандал?» – мелькнула мысль. И пропала – поперек Президиума ЦК КПСС лучше не ходить, даже если они десять раз неправы, сметут, как пешку, и пикнуть не успеешь.

Теперь можно объяснить и «погасший» ОГАС. Ему же тривиально не пришло время! Вкладываться в подобный масштабный проект перед технологическим рывком… Нет, разумеется, не стоит слушать бредни Петра о персональных компьютерах и огромных сетях, а вот терминалы, о! Да они уже реальны, стоит лишь малость вправить мозги Шокину и Старосу, и уже через пару лет… Как красиво заработает Кунцевская АСУ[164], когда на столе каждого инженера, экономиста и даже кладовщика установят терминал! Еще не поздно, не отвертятся производственные бюрократы, можно будет отказаться от двойного документооборота, избавиться от вала бумаг. Исчезнут сотрудники-саботажники, которые при передаче данных от исполнителей к ЭВМ умудряются допустить по ошибке на строчку.

Кстати, ведь Косыгин пробовал все аккуратно объяснить, даже устроил встречу с Петром… И придется признать, академик с позором провалил экзамен. Отреагировал так, что «наверху» решили… Да, черт возьми, именно тогда и придумали «Интел», так сказать, чтобы самим никого не убеждать, они осторожные, вдруг и правда не выйдет, лучше аккуратно, можно сказать, в тишине проверить догадки прогнозистов делом, а уж затем…

– Кажется, я понял! Все понял! – Глушков впервые за день улыбнулся по-настоящему, открыто глядя в глаза собеседника. – Поздравляю, тебе за пять лет удалось достичь внушительных результатов!

– В смысле?! – Петр дернулся, как от удара током. – Что именно?

– Сумел превратить логические догадки в реальные устройства, разумеется. – Академик бросил взгляд на часы. – Хотя мне, наверное, уже пора ехать, да и тебя от работы отрываю…

– Пустяки, дело житейское, – вяло отозвался Воронов.

Он явно растерялся при виде необычайно резкой смены настроения ученого. Однако Виктор Михайлович не сомневался в своих умозаключениях и был чрезвычайно доволен результатом визита. А вот пытаться что-то объяснить этому выскочке, пусть даже небесталанному… Нет уж, увольте, пусть Петр эту беседу как-нибудь сам переживет, например в тихом семейном кругу. С такой симпатичной женой ему будет несложно.

Прощание не затянулось. Лишь в самом конце, уже у выхода, Петр попытался рассказать что-то странное про самоценность глобальной сети передачи данных, ее значение для игр и прочих развлечений, а также про тысячи прочих применений, заодно старался предостеречь от понимания голобалнета как простого средства связи между узлами сети. Однако Виктор Михайлович был слишком занят обдумыванием новой концепции ОГАС, поэтому, не задумываясь, выбросил из головы романтические бредни молодого директора НИИ «Интел».

Глава 9

ЧПУ из ПТУ

Муха никуда не торопилась – вкусовые рецепторы на ее лапках говорили об обилии корма. Достаточно лишь опустить хоботок пониже, отрыгнуть жидкость, а потом втянуть ее же, но уже наполненную богатым набором питательных веществ. Необычность поверхности муху не интересовала – в конце концов, не могла она понимать, что ползет по массивной телефонной трубке из черного эбонита, водруженной на рычаг трофейного «Сименса». Давно уже хозяину кабинета напоминали, что неуместно держать такое на столе в горкоме комсомола через без малого два с половиной десятилетия после победы. Предлагали современные аппараты, легкие, модные, недавно обещали достать досель невиданное чудо с кнопочным набором «как у самого товарища Павлова»[165]. Но уж больно хорош был звук да ухватиста трубка, спроектированная неведомым тевтонским гением.

Однако не жесткий пластик интересовал назойливую муху, а липкие от вина, колбасы и пирожных следы рук вчерашних гостей. Повода праздника муха, разумеется, не знала. Как, впрочем, и ответственный руководитель, двадцативосьмилетний Олег Чесноков, завотделом ЛГК ВЛКСМ. Просто совпало – зашли в гости старые друзья, да не просто так, а с широкой, в две ладони, пачкой роскошных сигарет – такие сам Джон Леннон курит! По-заграничному гладкий бордовый картон с золотой надписью Dunhill, заковыристый герб со щитом, по краям которого стояли на задних лапах лев и лошадь[166], в коммерческом отделе магазина стоили рублей пятьдесят минимум. Пришлось звонить девчонкам, не по-комсомольски наслаждаться таким блаженством без компании. Дальше, как водится, парни сбегали в магазин, взяли, как посоветовал знакомый продавец, «безотказную» бутылку ликерного вина «Ширини» из Таджикистана, себе – «Столичной», с полки, завешенной вышитым на шелке портретом вождя, вытащили магнитофон и свежую бобину Высоцкого… Все же здорово он спел про наших героических ребят, помогающих братскому маньчжурскому народу:

Теперь вам шиш, no pasarans, товарищ Канн!..[167]

Праздник, как не раз бывало, затянулся заполночь, но когда все шло к логическому финалу, Валька Тюткина, секретарь факультета из ЛФИ, неожиданно жестко обломала – заявила, что у нее есть жених и вообще, она-де собирается дальше по жизни «держаться за трубу»[168]. С ней свалили уже вроде бы согласные «на все» подруги. Обидно, досадно… Но и черт с ними. Уж чем-чем, а вниманием девушек симпатичный и перспективный комсомольский вожак не был обижен. Малость пожалел лишь впустую убитую пачку сигарет.

Неожиданно муха замерла и уже через мгновение с обиженным жужжанием умчалась к высокому, покрытому лепниной потолку. Вовремя: сильный низкий звук телефонного зуммера заставил дрожать даже стол. Дремавший до этого на собственном локте Олег привычным броском кинул трубку к уху.

– Алло! – произнес он голосом уставшего и задерганного делами человека.

– Олег Валерьевич, к вам посетитель, – привычно доложилась тетка из бюро пропусков. – Говорит, что записан, но в журнале его фамилия отсутствует.

«Странно… Кто бы это мог быть? – промелькнула мысль. – Может, я зря вчера на прощание наговорил Вальке кучу непотребств?» – Впрочем, вслух завотделом добавил совсем другое:

– А как зовут-то посетителя?

– Николай, ой, – тетка явно сбилась, быстро заглянула в паспорт и продолжила: – Третьяков Василий Николаевич.

– Ага, понятно! – чуток облегченно выдохнул Олег. – Оформите, пожалуйста, пропуск, все нормально.

Фамилия старого райкомовского друга не сулила ничего страшного, скорее, наоборот, свежие сплетни о его похождениях котировались в среде комсомольского актива чуть выше анекдотов – сюжеты похожи, но реализма заметно больше.

Насколько Олег знал, еще в школе Василий показал себя как активный комсомолец из правильной семьи. В смысле кроме умения красиво и политически верно говорить он не чурался курева, водки и девчонок, не теряя при этом здравого смысла. Такое поведение имело особый вес в глазах присматривающей за порядком парторганизации, секретарь которой провел несколько предварительных бесед и по итогам «взял на карандаш» перспективного молодого человека. Воспитанник не подвел, хватило одного намека, чтобы Василий сразу после школы сорвался подавать пример, а заодно – поднимать целину.

Вернулся всего через год с медалью «За освоение целинных и залежных земель», загорелый дочерна, веселый и полный желания строить карьеру[169]. Впрочем, про трудовые подвиги предпочитал особо не распространяться, о награде тоже: «Просто пил с правильными мужиками», – сказал он тогда Олегу. Дальше все пошло по накатанной: поступление в ЛЭТИ, комитет комсомола факультета, на втором курсе удачно прогнулся с организацией лыжной эстафеты, и вот Василий уже в вузовском бюро, а через год, перепрыгнув через ступеньку карьерной лестницы, стал секретарем в аппарате райкома ВЛКСМ. Казалось, жизненный путь сам ложится под ноги, ведя к розоватым ковровым дорожкам ЦК КПСС. Подвела случайность.

Празднование годовщины революции райкомовцы предпочитали отмечать в подшефном совхозе. Причина была предельно проста – именно в ноябре начинались морозы, а с ними массовый забой скота, процесс, к которому очень полезно быть поближе для создания запасов деликатесной снеди на зиму. Местное начальство внакладе не оставалось, дополнительно, приличия ради, дяди и тети из города устраивали для сельхозработников митинги, вытаскивая «на природу» какую-нибудь номенклатурную шишку поважнее.

По заведенной еще перед войной традиции на главные блюда праздника шел полуторалетний бычок-рекордсмен, забить которого и вызвался Василий. С утра пораньше животное привязали к столбу стальной цепью, комсомолец картинно вышел, поигрывая инструментом с герба и флага великой страны. Замах, удар! Или директор совхоза слукавил, вывел куда более взрослого и опытного быка, или просто рука дрогнула, но вместо лба кувалда угодила под самый корешок рога. Могучий зверь рванулся, подгнивший столб сломался. Привязанная по центру тяжести цепь обеспечила окровавленному и очень злому быку путешествие навстречу спешащим в клуб людям с бревном наперевес.

В мгновение ока улица опустела. Люди перелазили через заборы и убегали во дворы. Приглашенная по случаю «звезда», член ЦК КПСС Прибалтийского РК[170], залез на пасынок телеграфного столба. И все бы хорошо, но по неизвестной науке причине бык решил выместить зло именно на нем. Зверь расшатал и едва не повалил телеграфный столб, оборвал провод телефонной связи. А самое обидное было то, что он растоптал импортный портфель крокодиловой кожи. Броня нильского хищника не устояла перед натиском копыт советской скотины и не защитила важный партийный документ – текст доклада, с которым ответственный товарищ собирался выступить на торжественном собрании.

Пристрелили быка в упор подоспевшие деревенские охотники. Все были живы, здоровы, коррида закончилась, и даже торжественная пьянка с зажаренным на вертеле главным героем удалась на славу. Но доклад гостю пришлось читать без бумажки. Делал он это «как впервые в жизни» и миссию провалил с позором. Бывало и хуже – но оказалось, что кому-то товарищ из Прибалтики перешел дорогу, поэтому слухи неизвестным науке образом докатились до самой Москвы, да еще так удачно, что оказались последней соломинкой, сломавшей карьеру незадачливого лектора. А так как самая страшная месть – партийная, откатом Василий получил строгий выговор с занесением в личное дело, да еще с убийственной формулировкой: «За попытку подрыва авторитета работника ЦК КПСС».

От исключения из партии Василия спасли: товарищ Толстиков, первый секретарь Северо-Западного РК, дал указание рассмотреть дело на месте. Однако с подобным пятном об аппаратной работе лучше было забыть, да и по хозяйственной линии высоко не подняться. Олег хорошо понимал состояние друга – для активиста, уже распробовавшего сладкий вкус власти, такой поворот судьбы мог оказаться пострашнее смерти.

Известно, что снять выговор в СССР можно кровью, постелью или… просто попасть «в компанию». Не в ту, разумеется, в которой соображают на троих, а в правильную, личным примером поддержать актуальный на текущий момент призыв партии, и если не добиться на этом поприще грандиозных успехов, то, по крайней мере, «засветиться» в глазах высоких начальников. Так бывший секретарь по призыву партии «Комсомольцы, к станкам!» перевелся с четвертого курса ЛЭТИ на третий, последний, ПТУ № 39 по специальности – осваивать престижную рабочую профессию токаря-фрезеровщика.

Василий ворвался в кабинет как средней силы ураган.

– Сидишь все, бумажки строчишь? – заявил он с места в карьер, протягивая руку. – А пролетариат в две смены вкалывает!

– Неправда ваша, дяденька! – Олег, рассмеявшись, энергично ответил на рукопожатие и кивнул в сторону приставного стола. – И вообще, – продолжил он мысль, устроившись напротив, – от работы сам знаешь, кто дохнет.

– О Данхил! – Свободно развалившись на стуле, опальный комсомольский вожак щелчком толкнул пустую пачку по столу. – Палишься!

– Выкинуть рука не поднялась, – откровенно развел руками обитатель кабинета. – Приберу, конечно, но ведь как-то делают такую красоту буржуи, и всего на один раз!

– Знаешь, а я по делу к тебе. – Лицо Василия стало серьезным, и сам он подобрался так, что от прежней расхлябанности не осталось и следа. – У нас на Невском машиностроительном учеников после ПТУ притесняют почем зря. Комсомольцев! – Он поднял вверх указательный палец и, потрясая им, продолжил гипертрофированно грубую, но, судя по всему, хорошо подготовленную речь: – Сам понимаешь, ребята хотят работать и зарабатывать. А мастерам это как серпом по башке. Только попробуй до них достучаться, правильные речуги толкать с трибуны они насобачились не хуже преподов диамата. А что по курилкам один лишь русский мат стоит в пять этажей, к личному делу не подошьешь. И главное, придумали, сволочи, методу – отдают моим орлам только самые невыгодные детали! Я сам попробовал – наработал на одну фиговую финтифлюшку, как Акопян, говорят, побил рекорд завода, но, чтобы принести домой «стописят», нужно вкалывать как лошадь от гудка до гудка и даже в туалет не отходить!

– А как… – попытался вставить хоть слово Олег.

– Или гнать брак, – легко согласился Василий. – Причем старой гвардии это как-то ловко сходит с рук, а нас метут в хвост и гриву.

– В партком обращался? – пошел по привычному пути завотделом горкома.

– Издеваешься, что ли? – недовольно скривился друг. – Еще в профсоюз отправь.

Возразить было сложно, не секрет, что заводские комитеты находились в кулаке директората и шагу не могли ступить без его воли. Поэтому Олег вместо ответа промолчал, предоставив инициативу собеседнику.

– Я пробовал, кстати, – Василий машинально выложил на стол пачку «Беломора», но при виде скривившегося лица друга охотно взял поспешно предложенный «Опал». – Добился пересмотра нормативов один раз, второй, да только хуже стало – завод большой, дерьма на всех хватит. А как одного особо наглого инженера к стенке припер, так перекинул начальник его куда-то в другой цех, да еще с повышением.

– Не удивляет, – Олег взял сигарету себе и аккуратно прикурил от поднесенной другом спички. – Обычная практика.

– Точно! – легко согласился бывший секретарь, с видимым удовольствием погружаясь в облако табачного дыма. – Но я не зря столько лет научный коммунизм долбил! Как это будет? Во! – Он ленинским жестом протянул развернутую руку вперед. – Мы пойдем другим путем.

– Через нашего первого лучше не пробуй, – быстро предупредил Олег. – Зла он на тебя не держит, но мужик осторожный, отца его в тридцать седьмом усатый к стенке поставил за неправильные знакомства, так что сам понимаешь. А кроме него никого в нашем региональном комитете и слушать не станут.

– Вот так прямо ничего и не придумать?

– Лучше скажи, много ли у тебя друзей в нашем райкоме осталось? – вопросом на вопрос ответил собеседник.

– Да ладно! – чуть смутившись, Василий попытался отшутиться. – Ты же, по сути, из-за меня в это кресло прорвался!

Это было правдой, не поспоришь. После вылета из бюро райкома неудачливого молотобойца старшие товарищи на всякий случай скоропостижно раскидали всех активистов на другие участки работы. Так Олег Чесноков попал в завотделы горкома. Не сказать, что получилось сильно большое повышение, но и повода роптать на свою удачу Олег не видел ни малейшего. Между тем опальный секретарь удивил еще раз.

– Ты про новые ЭВМ для промышленности что-нибудь слышал? – он резко перевел тему беседы. – Знаю я тебя, наверняка ни сном ни духом! Читай! – На стол перед завотделом лег уже развернутый на нужной странице номер «Техника – молодежи» с зубодробительным заголовком «Опыт внедрения контроллера ПК-0010 в процесс производства интегральных схем». – В Зеленограде ребята автоматикой треть сотрудников заменили, производительность труда вдвое возросла! Всего за год!

На несколько минут в кабинете повисла тишина. Наконец Олег дочитал, решительно забычковал почти докуренную сигарету и поднял глаза на друга:

– Неплохо, очень неплохо. Тему ребята проработали как минимум на орден, в последние директивы ЦК ложится, прямо будто под них писано. Но при чем тут твой вопрос?!

– Ну как же! – Перегнувшись через стол, Василий ткнул пальцем в последний абзац. – «Используя контроллер ПК-0010, можно недорого и без специальных знаний в области программирования управлять любым промышленным агрегатом или технологическим процессом».

– И что?! – Недоумение не покинуло собеседника.

– Товарищ Чесноков, не тупи! Если мы в ПТУ поставим ЭВМ управлять станком, то утрем нос и мастерам, и парткому. Дальше лишь нужно все правильно подать, и о нашей инициативе не только Толстиков узнает, но и ЦК. Или ты речи Шелепина не читаешь? Он же за электронику и автоматику горой стоит!

– Вот всегда ты со своим кумиром, – чуть поморщился Олег. – А если что не так пойдет? Вторых строгачей не бывает!

– Для тебя все тип-топ, не переживай, – бывший секретарь точно бил в самые уязвимые точки. – Никакого риска, помощь пойдет не мне, а ПТУ, в комитете там желторотики одни, так что поверну их нужным боком в любой момент.

– Разумно… – протянул завотделом. – С твоим напором и помощью горкома у них, может, чего дельное и выгорит. Но без первого я этот вопрос не решу.

– Так пошли к Степанычу, чего тянуть-то?

– Экий ты быстрый! – покачал головой Олег, но спорить не стал, потянулся к трубке телефона, едва не раздавив на ней вернувшуюся было к столу вездесущую муху. – Сейчас спрошу. Если товарищ Ефимов не занят…

Уже через пару минут Иван Степанович Ефимов слушал рассказ прожектеров, облокотившись на стол и подперев кулаком начавшую недавно округляться щеку. Полное нескрываемого скепсиса выражение лица говорило само за себя, а зло поблескивающие в сторону новенького завотделом глаза предвещали как минимум серьезный разнос инициативному дураку, притащившему зашкваренного комсомольского вожака прямо в кабинет.

«Без того карьера на волоске, – чуть ли не вслух корил себя Олег. – Легковерный осел, в очередной раз повелся!»

Казалось, еще чуть-чуть, и не допускающий мысли о возражении голос скажет знакомое: «Я понял ситуацию!» – потом последует резкий кивок в сторону двери, и… К немалому удивлению Чеснокова, Василий не терял оптимизма, наоборот, бодрым и уверенным голосом он последовательно выкладывал один технический аргумент за другим, выстраивая их в масштабную картину будущего проекта. Секрет открывался просто: в отличие от не подозревающего подвоха друга, бывший райкомовец тщательно подготовился к беседе, но не с ответственным номенклатурным работником, а с выпускником воентеха и конструктором Ленинградского ЦКБ машиностроения, которым Иван Степанович и являлся в недалеком прошлом[171]. Поэтому товарищ Ефимов слушал! Более того, можно было заметить, как с лица едва миновавшего тридцатилетний рубеж первого секретаря горкома постепенно сползают пренебрежение и скука.

Было от чего. За кажущейся простотой и малозначительностью проекта он увидел шанс. Тема автоматизации буквально витала над ВЛКСМ, редкое партийное мероприятие обходилось без накрутки на тему «важности быстрого роста значения автоматизации для народного хозяйства страны». А также обещаний «строго спросить за невыполнение задания партии». Вот только особого наплыва желающих поддержать почин не наблюдалось, умеющих всерьез работать с паяльником и логарифмической линейкой среди активистов оказалось подозрительно мало.

– Ладно, болтать – не переходную функцию считать! – поставил точку над «и» бывший инженер-конструктор. – Держи! – Он пододвинул в сторону будущего токаря-фрезеровщика карандаш и попавшиеся под руку ненужные бумаги. – Рисуй, что замыслил.

С черчением дела у Василия шли заметно хуже, но все же скоро, пусть и с немалым трудом, он сумел покрыть набросками и схемами несколько листов.

Наконец Ефимов не выдержал.

– Сыро! Очень сыро! – скептически скривившись, прервал он работу прожектера. – Но не безнадежно, – и небрежно, будто делая одолжение, добавил: – Отказать будущему авангарду пролетариата мы, разумеется, не имеем права. Что требуется конкретно, можешь сказать?

– Да вот, совсем немного, – выдохнул с облегчением бывший секретарь райкома, и на стол легли три скрепленных машинописных листочка. – Тут полный перечень необходимого оборудования.

– Ни фига себе! – не удержался Ефимов и, подтягивая документы поближе, продолжил заметно потеплевшим тоном: – Неплохо подготовился, чувствуется школа комсомола!

– Стараюсь, – выдавил беззаботную улыбку Василий. – Все отечественное, и по большей части Ленинградское, из СКБ-2.

– Даже так? – насторожился Иван Степанович. – Погоди, а вы там не велосипед изобретать собрались?[172] Наверняка наша промышленность подобное уже делает!

– Как сказать, – замялся прожектер. – Тут вопрос, если доходить до тонкостей, в технические детали упирается.

– Да ладно, не на собрании, – ухмыльнулся первый секретарь. – Рассказывай, пойму как-нибудь.

– Будь по-вашему, – легко согласился Василий. – Самое близкое к нашей задумке в прошлом году сделали на Рязанском станкостроительном, на базе токарного один эм шестьдесят три[173]. Говорят, что их система сокращает время обработки процентов на тридцать.

– Слышал про этот агрегат, – блеснул неожиданной информированностью Ефимов. – Но ты же мне только что совсем иную картинку разрисовал!

– Подобных станков много, и разных, – несмотря на замечание, продолжил свою мысль опальный комсомолец. – Рязанцы программу обработки детали записывают на магнитной ленте, москвичи из ЭНИМС в своей серии шесть-а предпочитают штекеры, немцы из Сименса используют реле, у американцев даже перфокарты и барабаны со штифтами встречаются! Вот, посмотри, – вытаскивая пачку фотографий с заграничных рекламных буклетов, Василий незаметно для себя перешел на «ты». – Тут, к примеру, станок, который капиталисты уже больше десятка лет производят.

– Милвауке-матик модель два, здоровенный какой, сволочь! – с трудом разобрал подпись Ефимов. – Какой-то Керней делает[174].

– Видишь большой барабан справа от фрезерной головки? – Прожектер безжалостно черканул ногтем по глянцу фото. – Эта машина не просто деталь точит, она еще сама инструменты менять умеет!

– Серьезная техника, но все равно не похоже на это. – Ефимов кивнул в сторону листочков с эскизами.

– В том-то и дело! – обрадовался нужному вопросу Василий. – Насколько знаю, еще никто в СССР[175] не использовал ЭВМ для управления металлорежущими станками. Очень дорого получится, ну сам представь в каком-нибудь цехе БЭСМ или «Минск». Хотя уверен, что после появления ПК-0010 многие постараются, но… мы вполне можем стать первыми!

– Вот это уже другой разговор, – постарался скрыть облегчение Иван Степанович. – А какие преимущества дает такой контроллер?

– Сложные профили не помеха, легко закладывать в память не двадцать – тридцать шагов, как сейчас, на перемычках, а хоть тысячу, – начал перечислять Василий. – Можно использовать разные режимы обработки, менять скорость шпинделя и подачи резца. Обратная связь реализуется понятным образом, а значит, возможна обработка по контуру. Интерполирование реально, ну и, конечно, легко программу исправлять, прямо у станка или даже во время работы… Точность выше задать нет проблемы, и вообще, управлять контроллером, если верить описанию, одно удовольствие.

– Неплохо, хотя на революцию и не тянет, – в сомнении поджал губы Ефимов. – Думаешь, востребовано будет на заводах?

– Выходит дешевле в разы, чем традиционное ЧПУ[176] на ленте или перемычках! – Прожектер снова полез в кажущийся бездонным карман пиджака. – Вот ценник, производитель выставил меньше десяти тысяч рублей за комплект!

– Фантастика какая-то. – Рука Ивана Степановича непроизвольно потянулась к затылку. – Габариты маленькие, возможности серьезные, да еще дешевый и недефицитный!

– Может быть, не напрасно товарищ Шелепин на последнем пленуме партии про миниатюризацию целую речь произнес? – осторожно выложил последний козырь Василий.

– И точно! – как по волшебству отбросил сомнения первый секретарь горкома. – ЦК без всесторонней проработки вопрос поднимать не будет.

– В «Техника – молодежи» не зря статью напечатали, ей-ей, не зря, – поторопился влезть в диалог отодвинутый было в сторону Чесноков. – Там и фотографии есть!

– Олег, ты прав, безусловно, прав! – обратил внимание на инициативу Иван Степанович. – Поэтому будешь у нас отвечать за это направление. Выйдет что путное, без награды не оставлю. Средства для ПТУ горком выделит, – первый секретарь горкома внимательно заглянул в глаза не скрывающего улыбки Василия. – А разбазарите, – он перевел взгляд на завотделом, – пеняйте на себя.

На первоначальных эскизах управление станком с помощью контроллера выглядело просто и красиво. Эка невидаль, суппорт двигается всего-то в двух направлениях, винты и направляющие в наличии, то есть нужно просто моторизовать оси, задать программу перемещения, и все будет как в песенке из нового фильма «Приключения Электроника»: «Вкалывают роботы, счастлив человек»[177].

В реальности комсомольский актив и ученики ПТУ имели микроскопический опыт и попросту не представляли себе масштаба проблем, стоящих между ними и реализацией проекта. Бесславное поражение было бы закономерным результатом для любого, но… Только не Василия, которого, казалось, взяла под свою опеку сама госпожа удача.

Для начала бывший секретарь сумел, сам того до конца не понимая, обойти практически все проблемы с освоением цифровой части. Пробившись на прием к директору СКБ-2 товарищу Старосу, комсомолец, не особо стесняясь, выложил свою одиссею о «бычке и строгаче». Ярко описанные попытки важного товарища лазить по столбам изрядно развеселили Филиппа Георгиевича, который и без того относился к партаппаратчикам, мягко говоря, прохладно. С другой стороны, он хорошо знал, что про перспективы станков с ЧПУ уже пару лет напоминал Петр Воронов, странный, но редко ошибающийся в своих прогнозах директор НИИ «Интел» из Подмосковья.

– Похоже, и правда время пришло, – не стал долго раздумывать Старос. Взглянул на удивленное лицо собеседника и продолжил, хлопнув по столу ладонью: – Открою под вас отдельную тему.

В сложные материи Василий без необходимости не вникал, поэтому так никогда и не узнал, что под словами Староса подразумевались затраты, на пару порядков большие, чем те, которые горком отпустил на весь прожект. Комсомолец лишь старался получить максимум из особых отношений и принял как должное адаптацию «заграничного» языка управления станками G-code[178] к ПК-0010, а также шефскую помощь в освоении промышленной ЭВМ учениками ПТУ № 39.

Зато небывалое внимание серьезных товарищей к обучению «детишек» враз растопило лед недопонимания между Василием и директором ПТУ Борисом Михайловичем Шабровым[179]. После того как на экране монитора «поползли» команды типа 10 G90G0X100Y20Z5F2000M3, а инженер-программист растолковал всем желающим их смысл, Борис Михайлович проникся немалым уважением к вчерашнему баловству. Ворчание на тему «испортите мне инструмент своими игрушками» прекратилось, и прожектеры получили в свое распоряжение почти новый чешский токарно-револьверный станок TOS R5, неведомым капризом переданный с Невского машиностроительного завода.

Случайно сделанный выбор оказался более чем удачным, потому как на данном оборудовании без особых проблем реализовывалась смена инструмента в пределах магазина, а уже установленный механизм подачи прутка «до упора» и специальный цанговый патрон позволяли работать без перерыва, пока не кончится трех-четырехметровая заготовка.

Но это были только цветочки. Ягодки начались с попыток пристроить электропривод к суппорту. Советские шаговые двигатели не блистали особой точностью и давали максимум двадцать, в лучшем случае тридцать шагов на оборот[180]. Этого более-менее хватало, с учетом редуктора привод позволял управлять станком как минимум не хуже, чем ручным маховичком, нониус которого обычно размечался из расчета одной десятой миллиметра линейного перемещения на минимальное деление. Однако теоретическое наличие нужной номенклатуры не означало возможности получить ее живьем в разумные сроки. Не смогли помочь даже письма из Ленинградского горкома ВЛКСМ и буквально оборванная Олегом Чесноковым трубка телефона.

Пришлось использовать старые добрые сервоприводы, то есть обычные мотор-редукторы с управлением через отрицательную обратную связь. Этот вариант позволял добиться значительно большей точности, но и электроники требовал на порядок серьезнее. Тут Василия выручили друзья из ЛЭТИ, которые, как оказалось, уже сталкивались с «халтуркой» на ПК-0010. Но задача обработки металла далась им нелегко, мешал редуктор, вернее, его люфты. Из-за них рабочий инструмент, выставленный относительно датчиков обратной связи, при прохождении траектории начинал колебаться вокруг нулевого положения. Пока студенты мучили свою профессуру на предмет алгоритма гашения автоколебаний, а Василий изыскивал возможность заказать в Японии безлюфтовые редукторы ШПВ[181], положение спас директор ПТУ. Борис Михайлович не стал долго размышлять, а поставил «как времянку» две капролоновые гайки, выбрав тем самым зазоры практически в ноль.

Попутно в утиль отправились установленные на старте проекта датчики положения, намотанные из манганина[182]. Их заменили в десять раз более точные электромагнитные, способные измерять перемещения до одной сотой миллиметра[183]. Оказался химерой и первоначальный вариант управления рычагом коробки скоростей при помощи соленоида. Вместо него регулировать скорости вращения шпинделя стал уже опробованный сервопривод.

Однако самый главный сюрприз ждал прожектеров в конце. Оказалось, что станок «с душком». Заводчане спихнули в ПТУ «чеха» не простого, а с поведенной станиной. Эка невидаль, всего-то советский снабженец забрал оборудование по схеме «три бракованных вместо одного нормального». Пока на нем работали ученики – проблем никто не замечал. Но программы не ошибаются! Оскорбленный в лучших чувствах Василий настоял на составлении карты обмера станка и уже собирался добиваться от завода замены, но… изрядно поднаторевшие в числовом управлении ребята предложили вложить в память ЭВМ коррекцию дефектов, так же как это было сделано для коррекции износа инструментов в процессе работы. Бывалые мастера не верили своим глазам: безнадежно испорченный станок смог выдавать изделия без изъянов.

…Через год пришла пора «считать цыплят». Токарно-револьверный станок с микроконтроллерным управлением решил практически все поставленные перед ним задачи. После публикации в «Комсомолке» проект «ЧПУ из ПТУ» стал известен по всему СССР и имел огромное число последователей, ни один из которых, впрочем, не добился заметных результатов – лимит «цифрового везения» в ПТУ № 39 исчерпали до дна. Олег Чесноков стал вторым секретарем горкома ВЛКСМ, а его друг совершил еще более серьезный рывок – в инструкторы Северо-Западного регионального комитета КПСС, после чего начал отзываться исключительно на «Василия Николаевича». Сам же станок на производстве не прижился. Сметанный «на живую нитку», он начал разваливаться раньше, чем просохла типографская краска на победных реляциях.

Но все же работа комсомольцев была не напрасной. В далекой Рязани партийное руководство станкостроительного завода обвинило главного инженера Владимира Павловича Кабаидзе в пренебрежении генеральным курсом партии на автоматизацию. Последний расстраивался недолго, так как получил предложение возглавить Ивановский завод расточных станков. Но про вызвавший резкий поворот в карьере агрегат он не забыл, перевел его «остатки» с Невского машиностроительного завода на баланс своего предприятия в обмен на две недельные путевки в адлерский профилакторий «Дельфин». Кроме того, он сумел забрать к себе на работу чуть ли не весь выпуск неожиданно прославившегося ПТУ.

К концу тысяча девятьсот семьдесят второго года Ивановское станкостроительное ПО наладило выпуск передовых станков с ЧПУ на базе контроллера ПК-0012.4, которые пользовались спросом не только в СССР, но и на мировом рынке. Ивановские станки получали призы на престижных международных выставках в Ганновере, Дюссельдорфе, Брюсселе, Осаке[184]. Обрабатывающими центрами семейства ИР оснащались ЗИЛ, ГАЗ, «Шкода», «Фиат», «Рено», предприятия космической техники и авиационные заводы. Уже в конце семидесятых в свободной экономической зоне «Северо-Запад» было создано международное совместное научно-производственное станкообъединение «Иваново-Сливен-Кавадзима[185], генеральным директором которого был назначен Владимир Павлович Кабаидзе.

Глава 10

Новогодние подарки

Прожив всю свою сознательную жизнь в России двадцать первого века, я даже представить себе не мог, что самым удивительным днем в жизни Советского Союза окажется тридцать первое декабря. Как-то привык, что Новый год медленно накатывает через многочисленные корпоративы к католическому Рождеству, потом приходит пора поездок начальников в египты, тайланды и прочие доминиканы, оставшиеся без пригляда сотрудники с зарплатами поскромнее работают скорее мнимо, чем реально. Происходит такое не только в частных офисах-конторках, праздничная чума легко накрывает вполне серьезные заводы. Хуже того, начатый под «Санту и оленей» алкогольный марафон гармонично дополняет «синяя яма» новогодних каникул, достойно завершая потерянный для экономики месяц.

Но здесь вам не там! Инженеры и рабочие в СССР привыкли вкалывать тридцать первого с раннего утра и до полного выполнения годового плана. А так как обычно план и здравый смысл несовместимы, начинается быстрое время чудес под «елочкой», строчки отчетов и материальные ценности становятся легкими, подчас призрачными, поэтому легко меняют свое положение во времени и пространстве. Впрочем, советским ученым и всяким примазавшимся к ним типам вроде меня нарушать законы природы и здравого смысла существенно проще, чем рабочим у конвейера, но даже в НИИ «Интел» всегда находились какие-то глупые акты, ведомости и прочая макулатура, которую непременно нужно было привести к запланированному виду до боя курантов.

Особых директорских усилий на это обычно не требовалось, Шелепин в свое время позаботился о формальной стороне, подобрал великолепных главбуха и зама по хозяйственной части. Однако последний день уходящего тысяча девятьсот шестьдесят девятого года обещал быть нелегким, и виноват в этом оказался я сам. Еще летом Авдеев с «УралКабеля»[186] порадовал первой катушкой оптоволокна, и сразу вслед за ним, как будто сговорившись, товарищ Алферов предоставил лабораторные образцы полупроводниковых лазеров[187]. Третим фактором стала супруга, которая откровенно заскучала на лаборантской позиции.

Увидев в стечении обстоятельств знак судьбы, я решил добиться синергетического эффекта, а именно пообещал Кате договориться о втором высшем экстерном, если, разумеется, она творчески осмыслит процесс построения сетей в целом, подготовит в НИИ образец-макет, а потом выработает методологические указания для будущих техников-монтажников. Особых проблем не ожидал, жена как-никак в недавнем прошлом учитель математики, справлялась с подростками в Н-Петровске, значит, сможет все, вплоть до дрессировки тигров, а уж обучение связистов на этом фоне совсем пустяк. Потом, глядишь, диссертацию защитит и вообще реализуется не только как мать, домохозяйка и лаборант странного НИИ, но и как настоящий советский ученый.

Дело – верняк, как говорил в похожих случаях Федор, ведь за моими плечами были десятки километров уложенного по лоткам и коробам «стекла», эвересты разваренных муфт и кроссов, тысячи приклеенных разъемов. И все бы хорошо, да угораздило меня взять повышенные обязательства: к Новому году в обстановке строгой ведомственной секретности запустить первую в мире оптоволоконную линию между парой «Орионов». Соответственно под такое дело не преминул напрячь смежников, чтобы к Первомаю и ни днем позже выдать «любимой партии и великому народу» совместную перспективную программу со всем, готовым для массового строительства, – серийные лазеры в стандартных корпусах, кабели, годные для прокладки под землей и подвесу в воздухе (а не волокна в лаке, как сейчас).

Но… гладко было на бумаге, да забыли про овраги. То одного нет, то другое задерживают или вообще сделали шиворот-навыворот. Так что плохо смазанная телега проекта доскрипела до финишной прямой с изрядным опозданием. Вроде ничего страшного, ну заработает первый линк на пару дней позже, а то и на месяц. Лабораторный журнал все стерпит, а писать методички задержка не мешает, до весны-то времени – умотаться. Но вот Катя… Уперлась, как единорог перед политической проституткой!

Проще говоря, тридцать первого декабря я до любимого кресла в собственном кабинете так и не дополз, а часам к девяти работа уже была в самом разгаре, я сваривал волокна, Катя клеила и полировала разъемы для будущих патчкордов, а позаимствованный у Федора магнитофон радовал свеженьким роком.

– Опять на английском все, – в очередной раз проворчала жена. – От них эпоксидка засыхает раньше времени!

– А ты быстрее работай, – попробовал отшутиться я, между делом укладывая хвосты волокон в сплайс-кассету кросса. – Знаешь, в свое время смотрел, как на китайской фабрике девчонки патчи клеят, не поверишь, вручную производительность такая, что ни один робот не угонится, руки мелькают, прям хоть в замедленной съемке смотри. А вот шлифуют-полируют уже на специальной машинке, простенькой совсем, без электроники. Но ее пока нам не надо, такая производительность потребуется хорошо если через пару лет…

– Ты мне под руку мозги не пудри! – Катя вытащила из-под микроскопа ферулу[188] и, сломив ее с волокна, раздраженно отбросила в сторону. – Из-за тебя испортила! Вроде сколола нормально волокно, а смотрю, прямо как спираль ввернулась вглубь, никакая полировка не спасет.

– Бывает, – я пожал плечами, – мелочи, только ферулы пока сильно дорогие выходят.

– Все равно включи лучше что-то наше, – несмотря на все мои старания, супруга не забыла о просьбе. – Хоть «Рубиновую Атаку»[189], что ли, если тебе так нравится по-заграничному слушать, – продолжила она. – Кстати, мне тут рассказывали, представляешь, у них был концерт в ДК «Энергетик», это в Ленинграде, вроде, так там столько народу набилось в зал, что сама Эдита Пьеха пройти не смогла. Говорят, долго удивлялась: «Кто же эти молодые люди, что собирают публики больше, чем я?!»[190]

– Врут твои подружки, – безапелляционно отмахнулся я. – Вот если бы про «Арию»…

– Вот, кстати, поставил бы, точно знаю, Федор все их записи собирает! – немедленно «переобулась» Катя. – Недолго ведь пленку сменить!

– А чем тебе они не угодили? – Я кивнул в сторону магнитофона, где Джордж Койманс, вокалист Golden Earring[191], выводил: Going to the run, run Angel…

– И правда, похоже, – Катя удивленно нахмурилась, так, что на секунду стала похожа на настоящую «училку». – Это же «Беспечный ангел»!

– Он самый, – улыбнулся я довольно. – Тексты-то с музыкой сама знаешь откуда, но смешно, у нас все наоборот было, перепевали с английского. Ладно еще рок, там не часто, но попса, так чуть не каждый второй мотив имел своего забугорного предшественника. А тут советские композиции на каверы разрывают.

– Наш лучше, – констатировала жена после короткой паузы. – Но и эти ничего, пусть пока попоют…

Надо заметить, нынешнее руководство СССР с «вражеской» музыкой бороться даже не думало, скорее можно сказать, коммунисты цинично зарабатывали на продаже сверхдорогих зарубежных пластинок. Соответственно и всякие группы, банды и барды не особо теснились по подвалам, если чуток популярнее других, то спокойно собирали залы и зарабатывали неплохие деньги, заодно напропалую собачились с конкурентами, ну там рокеры с металлистами и хиппи, они же вместе против старичков-джазистов и прочей инструментальной «попсы», а самопесенников, насколько я понимаю политику, вообще отжали куда-то на задворки культурной жизни. Причем интриги шли прямо как в лучших королевских домах, без эксперта типа Федора не разобраться.

Более того, не иначе как с подачи госпожи Шелепиной появилось новое, прежде невиданное направление: симфо-рок, старт которому дала прежде неизвестная группа «Ария». Тексты из будущего, к моему немалому удивлению, гладко легли на реалии СССР[192], а уж само качество большой сцены, скрипок, гитар и неожиданного вокала натурально взорвало советскую молодежь – лет эдак от десяти до сорока. The Beatles и прочие идолы недавнего прошлого были забыты мгновенно! И наоборот, многие зарубежные группы вдобавок к потным, заросшим бородами мужикам в проклепанных кожанках срочно вытаскивали под софиты субтильных пианисток и скрипачек в стильных черных платьях, а потом пытались «со всей этой фигней» изобразить что-то художественное. У некоторых, впрочем, получалось, и неплохо…

– Петь, помоги, а? – вывела меня из задумчивость Катя. – Не лезет оно в ферулу, ну вообще никак!

– Обломи еще полметра, – посоветовал я, закрепляя очередное очищенное и сколотое волокно в самодельном сварочном аппарате. – Кучу раз ведь все объяснял, аккуратно, как нитку в иголку…

– Я уже три раза пробовала. – В голосе жены появились угрожающие нотки. – Надоело мне лак по десять раз снимать. Четыре ферулы загубила! И химия твоя поганая не только защитный лак размягчает, но краску с ногтей съела!

– Так ты не суй пальцы-то в нее! – Я с трудом удержался от опасной для здоровья ухмылки. – Ограничители есть, одноразовые салфетки безворсовые специально в производство пробил, что тебе еще надо?!

– Пролила! – фыркнула Катя. – Да оставь ты наконец свой ящик в покое!

– А зачем флакон из нагревательного гнезда доставала? – поразился я, отрываясь от микроскопа. – Как ты людей учить-то собираешься? Ведь объяснял сто раз, не смогли на заводе лак для оптики подобрать такой, чтобы сразу стриппером сдернуть, пришлось целую систему для замачивания кончиков изобретать.

– Зауми лишней нагородили, – возразила жена. – Грелка для работы вне помещения, фиксаторы, подставка-чемодан, оправки, щипцы всякие, листы абразива четырех видов, а простого не можете!

– Кать, ну не получается пока у Авдеева толщину выдержать! – Сдаваясь под ее напором, я вскинул вверх обе руки. – Погоди немного, он товарищ ответственный, справится!

– Почему измеритель не сделали? – Жена и не думала успокаиваться. – Ведь ты обещал!

– Комсомольцы не должны бояться трудностей! – Я постарался уйти от ответа, впрочем, Катя прекрасно знала, что поймать разницу в десяток микрон на хрупком волоске не просто. – У меня тоже задача не сахар, сама же видишь, каждый второй скол – брак, юстировка ручная, минут десять уходит, электроды хрен поймешь из чего делать, вообще режимы дуги подобраны на глазок, минимум треть соединений разваливается! Еще за печкой для термоусадки следить приходится, не успел на нее таймер налепить.

– Полгода никто не мешал! – Супруга между делом обрезала следующие несколько кусков и сунула кончики в баночку с растворителем. – А как работать, так все на последний день года.

– Мало сделано? – Я аж поперхнулся от возмущения. – Да тут каждый кусочек железа и пластика с нуля пришлось разрабатывать! Сама посмотри, – я начал тыкать пальцем в оборудование, – разъемы только через Шелепина протолкнуть получилось, и то скажи спасибо, что «Русские кубики» из моды наконец-то вышли и классные литьевые машины освободились. Керамику для ферул подбирали – минимум одна докторская и две кандидатские, да еще не факт, что в серии проблем не возникнет, сама же знаешь, вышло шестьдесят пять процентов брака, и это после их дурацкого ОТК! А скалыватель? Хоть и не Fujikura CT-30, но непростой агрегат, если бы не Федор и его золоторукие ребята, так бы и царапал волокно бритвочкой «Нева»![193]

– Старая я уже для комсомола! – подозрительно спокойно улыбнулась жена. – Поэтому лучше молчи! – добавила она, наконец-то запихивая кончик волокна в отверстие ферулы.

– Сменю-ка пленку, – я охотно пошел на мировую. И продолжил, уже вставая: – Может, и правда под русский текст дело веселее пойдет.

Скоро по лаборатории поплыл энергичный вокал: Не дотянем мы до полночи…![194]

– Совсем другое дело! – аккуратно поставила точку в перепалке Катя. – Помнишь, на прошлой неделе клип с этой песней по телику показывали? Ну почти как у тебя в ноуте? Самолетики летали здорово, совсем как настоящие!

– Неплохо перерисовали с ютубовского ролика, – проворчал я, не отрывая глаз от микроскопа. – «Голоса» говорили, в зарубежные топы вошел, спецы волосы рвут от зависти, типа, русские мультипликаторы могут не только многосерийные сказки про зеленого огра снимать…

Неравномерность диаметра волокна и, хуже того, его ярко выраженная эллиптичность успели меня достать до самых печенок. Но другого материала не было, как говорится, за неимением гербовой бумаги будем писать на туалетной. Да и винить в низком качестве следовало прежде всего свою невнимательность, нет чтобы в покинутом будущем почитать про техпроцессы вытяжки, запомнить что-то полезное… Но нет, вся помощь свелась к общим фразам да тому немногому, что запомнилось из краткой экскурсии на огромный завод по производству оптики, что притулился на окраине Шанхая двадцать первого века. Так что приходилось радоваться, что хоть такое волокно в СССР научились лить в более-менее промышленных масштабах.

Размах-то немалый, на главной операции стекло «вытягивается» с огромной болванки через пролет в целых семь этажей при температуре в две тысячи градусов, попутно охлаждаясь и приобретая лаковое покрытие. Диаметром приходится управлять по большей части скоростью намотки, причем делать это весьма быстро и точно, да еще с учетом показаний целой кучи датчиков, густо натыканных на всех участках процесса. Такое и в две тысячи десятом году решалось с трудом, по крайней мере, российского волокна на рынке не было и в помине, а уж тут… В общем, наш «Орион» на внедрении натурально опозорился, пришлось «УралКабелю» срочно закупать и приспосабливать к делу импортный десятимегагерцовый и специально «заточенный» под режимы реального времени HP 2116A, и то результат оказался далек от идеала. Мне кажется, халтурят программисты по-черному, должен был и «Орион» справиться или «Минск-32» на худой конец, но… в чужой монастырь со своим уставом соваться не стоит.

Самое смешное, что в достижение толком не успел поверить сам Авдеев, слишком уж фантастично оно выглядело на мировом фоне. Не провались со мной пучок патчкордов, он в жизни бы не добился результата, не привыкли директора советских комбинатов быть «впереди планеты всей» в отраслях, далеких от балета и ракет. Хотя образцы из будущего я ему отдавал со спокойной совестью, после того как некий Чарльз Kao[195] в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году выступил на научной конференции в Лондоне с подробным описанием оптоволоконных коммуникаций будущего, в которых одна линия «потянет» целых двести телевизионных каналов. И заодно публично и спокойно растолковал основной принцип – двухслойность волокна, при которой свет, проходящий по сердцевине, будет, как в тоннеле, отражаться от второго слоя стекла с иным коэффициентом преломления. То есть как раз то, что происходило в изделиях из две тысячи десятого года.

Вот только дьявол прятался в мелочах. Действительно, с оптическими волокнами работали еще с пятидесятых, но добились успехов в основном в медицине, из пучка смастерили эндоскоп и применяли, копаясь в кишках на радость пациентам. А вот использование в связи тормозили примеси, да такие, что уровень затухания в сто раз или двадцать децибел[196] на километр казался недостижимой мечтой. На этом фоне провалившиеся вместе со мной патчкорды казались чудом природы – в них, в пересчете на ту же дистанцию, терялось всего две десятых децибела, таким образом, их потери в разах отличались на какую-то уж совсем астрономическую величину с кучей нулей.

Так что я сильно недооценил степень шока, ну а после оставалось лишь давить на партийную совесть: «Вы же своими глазами видите, что капиталисты это сделали? Почему не пишут? Так не идиоты, засекретили, или вы не понимаете, что оптоволокно – мощная военная технология?[197] И вообще, что вы себе позволяете? Директивы ЦК КПСС вам мало? Хотите, чтобы советское оружие было хуже американского?» Как ни странно, метод помог, главную задачу социализма по копированию лучших образцов из мира капитализма специалисты выучили назубок. Даже расстраивались, бедолаги, что никак не получается уложить потери менее чем в пару децибел[198], но обещали исправиться еще до конца пятилетки. Вот только какой именно – благоразумно не уточняли.

Надеюсь, на «УралКабеле» меня не проклянут, даже когда узнают, что на самом деле их продукция прежде всего пойдет на совершенно гражданские компьютерные сети.

Надо признать, наш с Катей первый макет не отличается великой сложностью. Магистральную линию изображали две пятикилометровые бухточки волокна, цельные Авдеев дать не смог, так что пришлось варить из кусков. Концы, совсем как в будущем, вводились в металлические коробки кроссов, а уже из них торчали патчкорды собственного изготовления, вернее, трехметровые куски кембрика, через которые мы только что протащили волокно и пучок капроновых нитей в качестве амортизатора… А вот кевлар, повсеместно используемый для этой цели в будущем, стал совершенно отдельной темой.

Проще говоря, оказалось, что такого материала, как кевлар, в дикой природе тысяча девятьсот шестьдесят девятого года просто не существует[199]. Зато в славном городе Мытищи работает Всесоюзный научно-исследовательский институт искусственного волокна, сокращенно ВНИИВ, и там пытаются сделать что-то очень-очень похожее. Учитывая волшебные письма из ЦК, я надеялся увидеть таинственный Вниивлон[200] уже в текущем году, но что-то не срослось в межведомственном взаимодействии. Так что, я знал, что заменитель кевлара уже есть. А вот получить его для опытов не выходило. Впрочем, сейчас оно не особо и нужно, а уж к весне МЭП и Минхимпром как-нибудь договорятся.

…После нашей перепалки дело неожиданно наладилось, не иначе благотворно повлиял советский рок. Волокно пошло нужной толщины, сколы выходили прямыми, а дуга – ровной. Даже капризные лазеры не последовали закону подлости, так что к полудню тридцать первого числа первый пятикилометровый кусок оптоволокна связал экспериментальные «Орионы» на скорости в сто килобит – ничуть не хуже куска витой пары. Можно было бы и быстрее, по моим прикидкам, лазеры потянут и сотню мегабит, но электроника не позволит прыгнуть выше головы.

Жена не удержалась от шутки:

– Прямо как Деда Мороза приманили на «Арию», пришел да в благодарность и нам помог.

И выглядела она при этом так загадочно, что… не помню, как Катя оказалась у меня на коленях, наши губы слились в долгом поцелуе, а руки как-то медленно и неловко, но сами собой расстегивали неподатливые пуговицы рабочего халата. Лишь в дальнем уголке мозга теплилась мысль – лаборатория закрыта на замок, ключ в скважине, просьба не беспокоить без чрезвычайных причин доведена до всех заинтересованных лиц, так что…

– Слышали? Микояна уби-и-и-ли! – Кто-то из сотрудников бежал с криком по коридору. – Только что сообщили! По телевизору! – Голос быстро затих за поворотом, зато захлопали двери, и даже через створки донесся гул голосов.

– Обломал, скотина, – с трудом оторвавшись от жены, я с чувством выплеснул злость. – Неужели за налог на мясо грохнули?

– Да ну тебя! – Катя вывернулась из моих объятий и, вытащив неизвестно откуда зеркальце, принялась спешно приводить в порядок лицо. Но даже нанесение помады на губы не остановило град нравоучений: – Живо вставай, протру лицо, все в пятнах! Пуговицы застегни! А галстук где кинул? Прямо как маленький, давай серьезнее!

– Куда уж серьезнее! – попробовал отшутиться я. – Тут явно задет вопрос социалистического питания пролетариата!

Газетная и телевизионная накачка о полезности растительной пищи, а также вреде мясопродуктов всех сортов с переменным результатом шла последние несколько лет. Под исследования подвели солидную научную базу, создали институт вегетарианства, и ученые не разочаровали: лишенные животного белка мышки, крыски и прочие обезьяны жили куда веселее и продуктивнее контрольных мясоедных групп. Малость поколдовали и выдали вердикт: «Правильно спланированный вегетарианский рацион является полноценным, а также полезным для профилактики и лечения определенных заболеваний»[201], соответственно теории о нехватке витаминов и аминокислот – суть выдумка жадных капиталистов-животноводов. Следом подсуетились проповедники и социологи всех конфессий, они вытащили с дальней полки и заботливо сдули пыль с любителей поистязать свой организм – от постящихся перед Рождеством бабулек до экзальтированных юношей с пламенным взором, в шаловливые ручки которых не в добрый час попались труды Дональда Уотсона[202]. Я и не подозревал, что зараза, охватившая весь Голливуд двадцать первого века, имеет столь глубокие корни.

Отдельную шарманку завели любители социального равенства, которых среди коммунистов водилось до неприличия много. Оказалось, что производство мяса чрезвычайно опасно для планеты Земля в целом. И тому есть вполне рациональное обоснование: скот разной степени рогатости и копытности потребляет столько калорий, что хватило бы на прокорм восьми миллиардов человек, парниковых газов производит в восемь раз больше, чем автомобили, при этом воды на каждую калорию нужно в целых восемь раз больше, чем при выращивании сопоставимого количества овощей и зерна. Несмотря на курьезность, вопрос дошел до ООН и рассматривался там более чем основательно, более того, товарищ У Тан из Бирмы, числящийся генсеком этой богадельни, настойчиво рекомендовал промышленным странам снизить уровень потребления мяса[203].

С одной стороны, ситуация попахивала дешевой пропагандой. Происходи подобное в моем прошлом, диагноз был бы однозначным: «Они там совсем сдурели в борьбе с дефицитом!» Но как раз последнего и не наблюдалось, скорее наоборот, выбор в продмагах постоянно расширялся, причем особенно хорошо дела обстояли как раз с колхозными продуктами, доставку которых на квартиры советского народа кооператоры прочно взяли в свои руки. Без легкого ропота любителей котлеток под водочку, впрочем, не обошлось – кому понравится повышение цен на привычное. Более того, наиболее проницательные товарищи умудрились найти в новой кампании второе дно: чем бы народ ни тешился, лишь бы не политикой, и вообще, культурой еды можно объяснить очень многие странности в уровне жизни, а противопоставляя квас кока-коле, так и вообще воспитывать настоящих патриотов. Я же относил обострение антимясной пропаганды исключительно на совесть супруги Шелепина, которая, по слухам, собиралась отказаться даже от рыбы и морских гадов.

Так или иначе, но выводы специалистов смотрелись на удивление убедительно, особенно если помнить о зашкаливающем количестве кинозвезд будущего, живущих исключительно на сельдерее и прочей пророщенной ботве. Вдобавок жалко негров в Африке, ООН организация серьезная, что попало не посоветует. Так что легковерная Катя поколебалась чуток да и поддалась моде, в смысле, начала устраивать разгрузочные недели, причем, нужно признать, на фигуре, самочувствии и «том, чего в СССР нет» диета сказывалась более чем положительно. Поэтому решение Совмина о дотировании цены экзотических фруктов и овощей за счет повышения цен на мясопродукты нашу ячейку общества скорее порадовало, да и среди знакомых недовольство дальше шуток и анекдотов не заходило.

Короче говоря, связь между мясоедами и убийством Микояна казалась абсолютно невероятной, а поэтому лишь забавной.

– Кать, ты чего переполошилась-то так? Он не родственник и не друг, другого генсека выберут, коммунистов много![204] – Я продолжил дурачиться, стоически выдерживая попытку удалить отпечаток губ с воротника рубашки, но, увидев вблизи побледневшее лицо супруги, враз осекся: – Хотя, конечно, любого человека жалко…

– Пятый год тут, а ума не нажил! – оборвала меня жена. – Про себя забыл, о нас с Надеждой подумай!

– Извини, – начал на всякий случай оправдываться я. – Никак не думал, что без Микояна в нашей жизни что-то поменяется, хотя… – Кровь наконец отлила от органа, что пониже живота, возвращая мозгу достойное питание. – Думаешь, переворот?!

– Типун тебе на язык! – замахала руками Катя. – У нас такого быть не может!

– Хорошо, если так, – не стал спорить я. – Но без Шелепина и Семичастного у нас возникнут большие проблемы, тут ты совершенно права.

– Наконец-то догадался. – Жена еще раз критически осмотрела мой внешний вид и, кажется, осталась довольна.

Мне же было совсем не до подобных мелочей, будущее опять стало непредсказуемым. Конечно, на первый взгляд, прожить без помощи вождей мы сейчас можем без труда, даже если накроется НИИ, прокормит сноубординговый кооператив, а ежели его малость расширить, то по деньгам получится заметно выгоднее нынешнего директорства. Вот только слишком много безликих опломбированных ящиков с артефактами и материалами из будущего зарыто в спецхранах и сейфах госбезопасности, одни только пленки с фильмами чего стоят. Все это без прикрытия с самого верха окажется черт знает у кого со всеми вытекающими последствиями, коротко говоря, достанут даже из-под земли, а там уж как повезет.

– Пойдем скорее, – я перехватил инициативу в свои руки. – Надо до Шелепина дозвониться на всякий случай, хотя это, наверное, непросто, по крайней мере, от телефона ВЧ мне отходить далеко не стоит!

…Суета в коридорах НИИ уже улеглась, все же у нас не ЦК и даже не горком, сотрудники поделились новостью с коллегами и вернулись по местам. Только секретарша огорошила прямо с порога:

– Ой, Петр Юрьевич, а к вам в кабинет недавно Анатолий Васильевич прорвался!

Главный секретчик НИИ сидел прямо на моем столе, прижав трубку ВЧ к уху, и внимал руководящим указаниям. Увидев нас, он изобразил свободной рукой что-то сложное, но в общем понятное – чуть подождать, и мы все узнаем. И правда, разговор не затянулся.

– Есть! – неожиданно подскочив, отрапортовал в трубку брат жены, только честь не отдал.

Впрочем, понять можно было, на проводе висел не иначе как целый генерал-полковник, Председатель КГБ и член Президиума ЦК КПСС товарищ Семичастный Владимир Ефимович.

– Что там? – Я едва дождался, пока черный пластик трубки продавит рычаг отбоя.

– Покушение на Микояна…

– Его убили! – перебила Катя. – Ведь по телевизору сказали.

– Кать, нет, он только тяжело ранен, но, скорее всего, будет жить, – устало отмахнулся Анатолий. – И по телику совсем иное говорили!

– Хорошо, коли так, – ответил я по инерции, пытаясь переварить новые данные.

– Правда? – откровенно обрадовалась жена. – Здорово! А как его ранили? Хотя… Он же вообще ничего не боялся, говорят, пешком по городу постоянно гулял! Точно поправится?

– И кто его так? Кому старикан помешал? – Я постарался поскорее вернуть беседу в конструктивное русло.

– Псих какой-то, Ильин, вроде младлей-геодезист из Ленинграда, – поделился знаниями Анатолий. – Сегодня с утра Анастас Иванович поехал из дома в ЦК, а там, на выезде из двора, пока машина скорость не набрала, этот выскочил и давай из двух пистолетов садить! По обойме выпустить успел, в Микояна три пули, водителя зацепил…

– И?! – не удержался я. – Сбежал?!

– Да куда ему, прохожие чуть насмерть не забили, милиция и оперативники чудом успели перехватить. Небось уже сидит в камере, показания дает.

– А у нас паникер какой-то бегает… – заметил я. – Откуда что взял?!

– Уже нет, я ему в ухо приложил, – потер костяшки на правой руке Анатолий. – Сам телевизор смотрел, ничего там не говорили такого, даже показывали Микояна в больнице.

– Он в сознании? – опять не к месту вмешалась Катя.

– Сильно работают ребята Месяцева! – с уважением протянул я. – Махом панику и слухи погасили. Но и ты ловко порядок навел!

– За пацана расстроился, – чуть смутился брат жены и пояснил: – Этот урод парня лет десяти случайно убил, он метрах в тридцати позади машины Микояна оказался, попал как специально, получил прямо в лоб… Пока валили с ног да пистолеты выбивали, еще двое раненых, но легко, он и не сопротивлялся особо.

– Прямо как злодей в плохом кино, – не удержался я.

– Да что ж он за гад-то такой?! – в свою очередь протянула Катя. – Ребенка-то зачем?

– Угу, – подтвердил Анатолий невпопад, но развивать тяжелую тему не стал.

Я же задумался, связывая между собой события прошлого и будущего. Буквально через несколько секунд пазл собрался, да так, что мне не удалось сдержаться:

– Но погодите, Ильин же должен был в Брежнева…

– Тпру! – резко оборвал меня Анатолий. – Мой начальник специально сказал проследить, чтобы ты не болтал лишнего. Смысла в этом я ни фига не понял, но предупредить и пресечь обязан.

– Зато я догады… – Фразу я закончил чертыханием.

– Петь, ты чего? – удивилась жена. – Вроде же все хорошо! Толь, – она обратилась к брату, – это точно псих был, а не какой-то шпион или специальный убийца?

– Да, именно псих-одиночка, Владимир Ефимович так и сказал, – подтвердил Анатолий. – А что?

– Ну вот, Петь, а ты переживал! – выдохнула Катя. – Убийцу поймали, Микоян выздоровеет, вот только, – она нахмурилась, – парня жалко, ни за что совсем, в такой день!

Мне было совсем не до радости, однако я постарался не показать виду:

– Хорошо то, что хорошо кончается. Ну, или не совсем плохо, как сегодня.

– Может, пойдем в столовку, отметим? – предложил Анатолий. – Они обещали сегодня праздничное меню.

– Конечно, – согласился я. – Только дайте мне минуток десять, постою во дворе, подышу.

– С тобой все нормально? – насторожилась жена. – Толь, сходи с ним, мне еще за одеждой идти в лабораторию и одеваться дольше…

– Может, лучше присядешь? Я окно открою, – озаботился безопасник. – Или… Может, поговорить хочешь? Но сам же говорил…

– Даже не знаю, на самом деле что-то воздуха глотнуть хочу, – замялся я. – Пойдем, все равно поесть надо.

Собственно, я был уверен, прослушки в НИИ нигде нет. Члены Политбюро сами слушать не будут, не по чину такое, а исполнители… Слишком велика вероятность того, что на несчастного оператора как-нибудь вывалится плюшка про будущее. Хотя бы рецепт торта или фасон платья. Последствия же могут быть самыми неожиданными, особенно если кусок пленки попадет куда-нибудь… В дебрях самого КГБ всегда хватает добрых самаритян. Но в данном случае даже призрачный шанс быть услышанным казался категорически нежелательным.

Мы оделись и вышли на улицу. Анатолий закурил, а я начал рассказ, медленно, чтобы собеседник получше осознал глубину задницы:

– Понимаешь, какое дело… Мне уже довелось писать про Ильина в «записках о будущем», сказал фамилию и примерно где его искать. В той истории он стрелял в Брежнева[205], но попал в космонавта и убил водителя. Но…

– Его можно было по-тихому послать куда-нибудь в тайгу еще пару лет назад… – чуть не сел прямо в сугроб Анатолий.

– Да!!! – Я с трудом сдержался от крика. – Тысячу раз да! Десять тысяч! А он так и остался – мало того что на свободе, да еще с парой пистолетов в карманах… И везучий черт, как-то напоролся на машину Микояна, хотя это не удивляет, дома, где живут шишки из ЦК, пол-Москвы знает. В любом случае, какого фига?!

– Может, забыли, – растерянно пробормотал Анатолий. – Наверное, подумали, что все изменилось…

– Ты сам-то в это веришь? – хмыкнул я.

– Нет, – честно признался офицер. И после заминки выдал: – Больше похоже, что как-то сыграли втемную.

– Вот теперь понять бы, чем это грозит, – подхватил я весьма тривиальную мысль. – Хотя изменить-то ничего не получится. Сиди и жди, как баран!

– Примерно так, – не стал спорить собеседник.

Мы задумались. Картина вырисовывалась реально подлая. Зная о покушении Ильина, Шелепин и Семичастный, очевидно, неторопливо «вели» психа и надеялись, что он уберет Брежнева, а может, еще кого-то лишнего, да хоть и в самом деле Микояна. Сложного в этом немного, приставить человека, чтобы присматривал издали, да самим не подставиться под пули, когда больной уйдет в срыв. И вот теперь ни в чем не виноватый пацан в морге, бравый старикан в больничке, и фиг разберешь, что из этой катавасии получится дальше.

Примеров подобного в истории масса, взять хоть убийство Кирова или там поджог рейхстага, а если что поновее, так сгодятся обрушившиеся в две тысячи первом году здания WTC и взрывы жилых домов в России в тысяча девятьсот девяносто девятом году. С послезнанием получилось вообще красиво, комар носа не подточит: Анастас Иванович в таком возрасте, что три пули его точно отправят на пенсию, а для игроков из ЦК это, наверное, даже лучше, чем торжественные похороны. Ильин в камере, допросят, установят ненормальность, еще и по телевизору в назидание потомкам покажут. Никто не виноват, разве что мелкие стрелочники, до последнего пытавшиеся замять инцидент и найти беглого офицера своими силами.

Так что за результат можно не беспокоиться – нас ждет очередное закручивание гаек, даже лозунг несложно представить: «Да здравствует советская психиатрия – самая карательная в мире!» А то и хуже, дело докатится до нового тысяча девятьсот тридцать седьмого года, благо лет прошло еще немного, и подписанты пухлых расстрельных гроссбухов не только живы, но и сидят на высоких постах. Единственное, что при этом радует, – покушение произошло как минимум с ведома моих кураторов, очевидно, они что-то планируют выиграть от этого и уж наверняка не собираются скоропостижно покидать вершину советского политического олимпа.

– Я это все понимаю «Как обостренье классовой борьбы», – Анатолий неожиданно продекламировал строчку из популярной песни[206]. – В смысле, нам надо держаться подальше от такой политики, ну и, – он посмотрел мне в глаза, – болтать поменьше, разумеется. Тем более что наши не пострадали.

– Хорошо сказал, надеюсь, они там, – я бросил демонстративный взгляд в небо, – не переоценили своих сил.

– Это точно, – начал было безопасник, но, заметив вышедшую из проходной сестру, быстро свернул мысль. – Если что, нас один черт не спросят, растопчут, как тараканов, не глядя.

Больше мы этот вопрос не поднимали.

Но мне почему-то до самого конца года вспоминались кадры будущего, а именно танки на набережной Москвы-реки, ведущие огонь по горящему Дому Советов. Странный выверт сознания, ничего больше.

Глава 11

Куда уводят мечты

– Сашка! Я так за тебя переживала сегодня! – Вера Борисовна[207] бросилась на шею мужа прямо у дверей. – С утра сижу как дура одна на даче, смотрю телевизор, вся извелась с этим покушением, гадаю, что к чему. Ты бы хоть звонил почаще, а то за весь день и десятка слов не сказал!

– Думал, скалкой встретишь! – Александр Николаевич едва успел раскинуть руки для объятия. – Время-то уже к двенадцати, я водителя подгонял всю дорогу, боялся не успеть, а на дороге как назло поземка метет, ребята из девятки[208] вредничают, впереди маячат, не дают толком разогнаться.

– Раздевайся скорее, горе ты мое луковое! А я уж и прислугу всю отпустила, думала, до утра застрянешь в Кремле! Сейчас позвоню…

– Не надо, Верусик! – протестующе замотал головой Шелепин. – В кои-то веки мы с тобой вдвоем остались, даже дети в Москве, можем мы хоть один праздник встретить на даче, как нормальные советские люди? Как тогда, в сороковом, помнишь? С бутербродами и целым литром главспиртовской лимонной горькой!

– Праздничными бутербродами, – с поцелуем в колючую «вечернюю» щеку поправила жена. – Кирпич серого хлеба и миска плохо просоленной кетовой икры… Но зато какая ночь!

– Мы ее повторяли не меньше тысячи раз!

В подтверждение слов муж сдвинул руку вниз, к аппетитным полушариям, и постарался потеснее прижать к себе свою женщину, но она со смехом вывернулась из объятий, между делом стягивая с головы мужа шапку-ушанку из норки.

– Ты аккуратнее с моей прелестью! – Шелепин делано погрозил пальцем супруге и сразу уточнил: – Представь, именно сегодня Ильич наконец-то сломался и вместо своего каракулевого «пирожка» нацепил такую же, как у меня, только серую[209]. Не вынесла душа поэта[210], тем более, что уже половина Президиума ЦК в норке щеголяет, а ведь и двух месяцев не прошло, как ты меня на демонстрацию в обновке отправила!

– Вы, мужики, прямо как обезьянки! – Вера Борисовна, дурачась, вытянула губы в дудочку и дыханием растопила снежинки на благородном мехе. – Уверена, «человека в калошах»[211] ты так просто не возьмешь, он сам в довоенном пальто ходить будет и на других шипеть не забудет, а уж его папаха, поди, при самом Владимире Ильиче построена. Смотри, не простит тебе главцензор всея Союза новой моды.

– Да и черт с ним, – небрежно отмахнулся Председатель Президиума Верховного Совета. – Министры и первые секретари регионкомов до задницы «пирожкам» рады, это ж еще один уровень шапочной иерархии! Устали небось бедолаги, в пыжике на трибунах стоять, как все…

– И смотреть, как мимо идут кролики и ондатры[212], – с улыбкой продолжила популярный анекдот супруга.

– Кстати, – спохватился Шелепин, – как хорошо, что ты про Суслова вспомнила! Сегодня с ним такая хохма приключилась!

– Сашка, погоди чуток, а? – прервала жена. – Эдак мы до курантов в холле проболтаем! Засовывай скорее дубленку в гардероб и проходи в столовую, телевизор пока включи, что ли, а то программу всю перекроили, не поймешь, что и когда.

– Сейчас поздравление от Микояна пойдет, скукота, может, пластинку поставить, как тогда? – попробовал увильнуть от надоевшего голубого экрана Александр Николаевич. – А ты куда?

– Переоденусь! – Жена упорхнула по лестнице наверх, оставив только легкий запах духов, и уже сверху донеслось: – А я думала, новое платье в этом году никому не покажу, зря покупала в Париже!

– Но я-то уже видел, – попытался воззвать к женской логике Шелепин.

Разумеется, без малейшего эффекта.

С тяжелым вздохом Председатель Президиума Верховного Совета СССР направился к холодильникам, посмотреть, что на этот раз «послали» партия и народ. Тяжелая оранжево-коричневая дверца Whirlpool недолго хранила тайну, на Новый год предполагалась «японская диета» во всем многообразии роллов, суши и прочих пельменей-гедза. В выборе шампанского, впрочем, жена осталась верна классике – симпатичная картонная коробка с розовым Veuve Clicquot смотрелись на фоне риса и нори кошмаром сомелье, однако иных вариантов, судя по всему, не предусматривалось.

– Угораздило же Петра в свое время, – тихо ругнулся про себя Александр Николаевич, разглядывая заготовленную поваром снедь. – Подумать только, всего одна брошюрка-меню из суши-ресторана двадцать первого века в руках кулинара-энтузиаста, и готова новая мода!

Действительно, из дома Шелепиных увлечение заморской экзотикой проникло сначала на кремлевскую кухню, что в бывшем шереметевском дворце на улице Грановского, затем просочилось в столовые регионкомов, горкомов и райкомов, а уж оттуда пошло гулять по стране, не разбирая национальности и партийности[213]. В ответ на спрос коммерческие отделы магазинов вдобавок к Marlboro и Jack Daniel's пополнились испещренными иероглифами бутылочками соевого соуса, специального уксуса и прочего необходимого. По извечной тяге к элитарности их понемногу покупали, но персонал кафешек и ресторанов, равно как и простые домохозяйки, споро нашли свой ответ на дороговизну, породив уникальное меню «русских суши», заменяя, к примеру, начинку из рыбы на вареную сосиску, листы морской капусты на пластинки огурцов или болгарский перец, а омлет тамаго-яки на блины.

Разумеется, перед спецкухней ЦК КПСС подобных проблем не стояло. Скорее наоборот, один из поваров[214] Шелепина после практики в Японии, куда его посылали по настоянию Веры Борисовны, готовил получше иных «шефов» Токио. Но все равно, даже деликатесы рано или поздно начинают приедаться… Тут к столу вернулась супруга, и мысли быстро потонули в бестолковой предновогодней болтовне о детях, друзьях и прислуге.

…После курантов и перед «Голубым огоньком» на экран неожиданно выпустили краткий репортаж, в котором товарищ Микоян прямо с больничной койки еще раз поздравил весь советский народ.

– Аж слезы умиления выжимает, старый хитрец, – скептически кивнула головой в сторону телевизора Вера Борисовна. – Ему уже на погост пора, но, Саш, посмотри, какова харизма, его же после таких передач даже враги полюбят!

– Было бы неплохо, – неожиданно серьезно согласился Александр Николаевич. – Символы нам не помешают.

– Как святого для новой религии готовите, – опешила жена. – Это, случайно, не Брежнева затея?

– Не думаю, но что-то в этом есть… – Шелепин задумчиво поболтал в соусе кусочек сырого, доставленного по спецзаказу тунца. – Мне тут Леня недавно странный анекдот рассказал или притчу, не поймешь, вроде как Вольтер заявил в свое время: «Религия, безусловно, скверная вещь, но попробуйте управлять без нее хотя бы одной деревней». И знаешь, – он закинул рыбу в рот, не торопясь, чуть прикрыв от удовольствия глаза, разжевал и лишь затем продолжил: – Если задуматься, такая параллель с коммунизмом очевидна. В обоих случаях основой выступают упорный труд и самоотречение; это как внешняя сторона мессы с песнопениями, которые подозрительно напоминают партсобрания, только в «Интернационале» надо слова заменить; Марксов «Капитал» давно стал как Ветхий Завет. Ничего не понятно, но хороший источник цитат и почва для сотни разных толкований; крестный ход с хоругвями – один в один демонстрация; даже без святых мощей у Кремлевской стены и святых мучеников не обошлись… Верусик, только не напоминай мне опять про Зою![215]

– С языка сорвал! – потянулась к бокалу Вера Борисовна.

Слегка покачивая сосуд из тонкого хрусталя, она несколько длинных минут разглядывала ползущие по стенкам пузырьки газа. Наконец резко выпила вино – как водку, залпом, и развернулась к мужу:

– Саша, не уводи в сторону. Помнишь, как ты меня «вашим высокопреосвященством» зацепил? Еще перед визитом де Голля рассказал о похожих измышлизмах французского потомка Льва Толстого[216]. Так вот, я долго пыталась в этом разобраться, даже Бердяева с его «смыслом русского коммунизма»[217] с карандашом проштудировала. Совсем запуталась и теперь боюсь, очень… Но, Саша, ты ведь не на самом деле хочешь стать советским папой?! Объясни мне, только прошу, без твоего любимого марклена!

– Скорее Леонид Ильич на эту роль нацелился, – возразил муж без тени улыбки на лице. – Кстати, не переживай так, не он первый, товарищ Сталин среди своих тоже не больно-то стеснялся, Шолохову так прямо в лицо заявил в свое время: «Нашим людям нужно божка».

– И ты считаешь, что лучше старый Микоян, чем Брежнев?! Но Анастас Иванович армянин!

– Иисус евреем был, ничуть не помешало, – негромко проворчал Шелепин, откладывая в сторону бамбуковые палочки. – Однако реально ситуация намного, неизмеримо сложнее, такой клубище проблем, нипочем не распутать. Большая часть из них, разумеется, сугубо материальна. Но и в идеологии мы реально дошли до…

– Тупика?! – удивленно подняла брови Вера Борисовна.

– Нет, в том-то и дело, что никакого тупика нет в помине! – Снедь на столе подпрыгнула от сильного хлопка ладонью. – Все куда хуже, мечты Маркса – Ленина – Сталина полностью реализовались! У каждого нашего рабочего в бараке-хрущевке есть кровать с чистым бельем, в обед каши досыта, даже с котлетой, и компот на десерт. Дети опять же одеты-обуты, в школе молоко бесплатное, а у кого запросы культурные повыше, могут учить свое чадо на пианино тренькать за семь рублей в месяц. Никаких издевок и шуток, – Александр Николаевич резким жестом отмел возражения супруги. – Для основоположников коммунизма именно это и есть фантастически высокий, практически недостижимый уровень жизни! Реальное воплощение «От каждого по способностям, каждому по потребностям»!

– Но…

– Без но! – отрезал муж. – Ты сама подумай, любой наш пролетарий живет как богач девятнадцатого века, может быть, как король, разве что прислуги нет, да, ест не с золота, но современный хрусталь и фарфор, – Шелепин демонстративно поднял и покрутил в руках свой бокал, – получше будут. Вдобавок работает он всего-то восемь часов, а в профсоюзный санаторий на черноморском берегу не в карете трясется, все больше на комфортабельном самолете летает.

– Но ведь это прекрасно! – вырвалось у жены. – Ты совсем меня запутал!

– Чего тут хорошего-то? – Александр Николаевич чуть не подавился глотком шампанского. – Вот если бы такое счастье в одном лишь СССР происходило! Но ведь нет, чертовы капиталисты создали для жизни своих рабочих ничуть не худшие условия. И что ты прикажешь нашим пропагандистам делать? Какие преимущества социализма показывать? В ужасы жизни в странах ОСЭР они давно не верят! Но это полбеды, главное, для масс рабочих и крестьян у нас просто-напросто не осталось понятной, стоящей усилий и лишений цели «в светлом будущем». У них и так, черт возьми, есть все, что обещали классики! А большего мы дать даже не пытаемся.

– Саш, ты хуже Буковского[218] стал! – не выдержала Вера Борисовна. – Может, не надо, подумай сам…

В поисках аргументов ее взгляд упал на стильный, оформленный «под бук» корпус телевизора Grundig T1110 со щегольскими ползунками регулировок на передней панели, и это движение было тотчас подмечено мужем:

– Вот-вот, подросли потребности. Да ты же своими глазами заграницу видела, платье из Парижа, туфли из Италии, а колготы, – как бы заранее извиняясь, Шелепин игриво провел ладонью по бедру жены, – привезли из ФРГ. Я тоже не хочу, как Никита, щеголять сатиновыми трусами, не хочу, чтобы ты, как его Нина Петровна, мои носки штопала. И я такой не один в Советском Союзе.

– Вижу, – закусила губу жена, – но…

– Что? Что – но?! – не в силах сдерживаться, муж вскочил на ноги. – Мне что, закрыть глаза и вцепиться, подобно старикам из ЦК, в последнее прибежище – страх прошедшей войны? Повторять неустанно, как писал Сталин в «Вопросах экономики»[219], что «побежденные ФРГ и Япония влачат жалкое существование под сапогом американского империализма»? Что их промышленность и сельское хозяйство, их торговля, их внешняя и внутренняя политика, весь их быт «скованы американским режимом оккупации»? Хорошо хоть сейчас эту глупость наизусть в институтах не учат… Но страна по-прежнему живет как в кольце врагов, которые спят и видят, как бы перепахать СССР атомными бомбами. А что, пусть у народа будут страх и ненависть ко всему иностранному, пусть ловят шпионов, стиляг и прочих хиппи, режут им патлы. Заодно в деле сумасшедшего Ильина поищут американский след… Кстати, скоро найдут, даже не сомневайся, лишь бы неудобных вопросов никто не задавал! Всем выгодно раздувать холодную войну, что ЦК, что Пентагону. Хотя со штатовской военщиной давно понятно, они бизнес на крови здорово наловчились делать, а в этом деле без «хорошего» врага никак не обойтись. Их генералы небось на товарища Устинова молятся, а наши ракеты готовы покупать за свой счет и во Вьетнаме ставить, лишь бы круговерть смерти длилась подольше!

Вместо ответа Вера Борисовна задумчиво продекламировала:«Мы ведем войну уже семьдесят лет…»[220].

И, выждав короткую паузу, добавила:

– Когда я впервые эти строчки услышала у Петра, не могла поверить, что это правда. Но теперь ты сам про это говоришь!

– Я тоже не верил, – Александр Николаевич тяжело плюхнулся обратно в кресло и сразу потянулся к ведерку со льдом, за бутылкой. – Но чем дольше смотрю на ситуацию, тем лучше понимаю… Да что там! Верусик, откровенно говоря, я и не вижу иного выхода. Что у нас, что в будущем, народным массам плевать на все, кроме быта, сытость и комфорт затягивают людей в пучины мещанства хуже Мальстрема. Им и предательство идеалов коммунизма в девяностых годах оказалось до фонаря и дверцы, только интеллигенты в пятом поколении недовольны – почему мало добра отвалили во время приватизации?

– Петр считает, что в его истории перестройку провели с вопиющей некомпетентностью, – задумчиво заметила Вера Борисовна. – Хотя ты, скорее всего, прав, с их степенью разложения общества обиды в дележке выглядят куда серьезнее.

– И не сомневайся, – Шелепин аккуратно обновил шампанское в бокалах и после этого добавил: – Правительства лишь телепропагандой да виртуальными играми спасаются, причем не только в этой их России. По всему миру сидят жирдяи, сыто отрыгивают и пялятся на экран с парой сотен телепрограмм. Чинно, благопристойно, беспорядки плюшевые и далеко, электорат, можно сказать, черпает хлеб и зрелища большой поварешкой. Но стоит посмотреть чуть вперед… Вот там-то и виден самый настоящий тупик!

– А нам что делать? – совсем по-бабски растерялась жена. Впрочем, сумела быстро собраться. – Погоди, но все же, при чем тут Анастас Иванович? Почему вы с Володей этого психа Ильина заранее не отправили в Магадан карты тундры рисовать? Я уверена, присматривали за ним, но…

– Ведь хорошо все получилось? – ухмыльнулся Александр Николаевич. – Как он сорвался с катушек, мы и Семичастные на дачу, Косыгин поехал в ГДР, Гена Воронов в Киев. А в остальном совершенно не имело значения, на кого ходячая бомба с часовым механизмом свалится. Зато какой повод, эх, он нам во как нужен был! – Шелепин рубанул себя ладонью по горлу. – Наконец-то можно устроить обновление кадров на всех этажах нашего гадюшника. Засиделись, прижились сволочи старые, но ничего, теперь перетрясем, повыметем, чтобы летели прочь, опережая свой визг! Заодно Володьке дадим возможность полномочия своего комитета усилить, людей нужных поставить. А что Ильин недострелил, так я очень даже рад за товарища Микояна.

– Саш, ты меня пугаешь, – передернулась Вера Борисовна. – Становишься страшным циником, только представь, Анастаса чуть-чуть не убили! Недели ведь не прошло, как мы к нему домой в гости ходили!

– Да какая, к черту, разница? – Председатель Президиума Верховного Совета СССР устало развел руками. – Понимаешь, никому не выгодно ломать установившийся порядок в Президиуме ЦК. Даже Леня уже видит свой предел по здоровью, понимает, что острой борьбы со мной может и не пережить. После Китая неделю отходил, хотя справился блестяще. А вот на жестких переговорах по объединению ФРГ и ГДР спекся[221]. Представь – сидит за столом, вроде слушает, а рука, которой он голову подпирает, сама собой падает и падает. Попробовал вставить несколько слов – и что-то залепетал такое, как будто язык перестал во рту поворачиваться, короче, полный кошмар. Хорошо хоть Суслов здоровый как лось, чуть не волоком Ильича к врачам утащил.

– Кстати, ты что-то про него начал рассказывать…

– Точно, совсем забыл. – Шелепин легконько ударил по своему лбу кончиками пальцев левой руки, правая же была занята палочками с зажатой «филадельфией». – Так вот, сразу после того как Ильина на Лубянке обкололи всякой химией до нужной кондиции, Михаил Андреевич подхватил калоши и вместе с Мазуровым и Полянским поехал слушать, что этот убивец будет петь о своей нелегкой жизни. Членов Президиума, понятное дело, посадили за ширмой, их было не видно и не слышно, а они внимательно следили, как Володя допрос вел, очень уж им извечная русская проблема интересна…

– Кто виноват и что делать? – вмешалась Вера Борисовна.

– Именно! – Александр Николаевич воспользовался паузой для уничтожения ролла. – Конечно, поначалу все напряглись, но видят, что у человека явно шарики за ролики заехали, расслабились, закурили, потом вообще какого-то местного офицера отловили и послали за коньяком. Семичастный поначалу тоже нервничал, мало ли что Петр забыл в своих рассказах, но скоро успокоился, и так вальяжно, откинувшись на спинку кресла, спрашивает: «А с чего вы взяли, что главный судья и можете вопрос с пистолетом в руках решать»?[222] Ильин в ответ почти по Достоевскому: «Человек должен жить, а не приспосабливаться, как может, а если Генерального секретаря убить, то его место другой человек займет». Тут у Володи вариантов не осталось: «Кто же, по вашему мнению, должен им стать?» А этот псих и бахни в ответ: «Суслов, разумеется, он же наиболее выдающаяся личность в партии в данный момент». Володя сидит, едва смех сдерживает, а Михаил Андреевич забежал, в левой руке рюмка трясется, в правой долька лимона зажата, он ее на Ильина наставил и твердит: «Вы! Вы! Вы!» – затем коньяк выпил залпом, плюнул на пол да пошел себе… Говорят, домой уехал и телефонную трубку не берет.

– Действительно смешно, но что теперь про него Анастас Иванович подумает?

– С одной стороны, конечно, мелочь, мало ли болтунов. Но с другой, – Шелепин хищно улыбнулся, – из протокола слова не выкинешь, а параноиков в ЦК хоть отбавляй. Короче, на пользу оно точно не пойдет, надо… Верусик, я придумал! На ближайшем заседании Президиума поглумлюсь, заставлю-таки «особо выдающуюся личность в партии» заезжать во внутренний дворик ЦК к секретарскому подъезду, хватит ему через тротуар калошами на глазах прохожих сверкать. Глядишь, прилипнет смешная слава, особенно если Володя поможет нужный слушок пустить…

Над праздничным столом повисло молчание, только где-то в глубине экрана Grundig артисты тихо, но старательно пытались развеселить зрителей. Всех, даже тех, кому в праздничную ночь было совсем не до веселья.

Только минут через пять Александр Николаевич прервал затянувшуюся паузу:

– Верусик, может быть, я зря такие темы поднимаю в Новый год? Ты уж извини меня, столько всего навалилось, а мне на самом деле очень не хватает твоих советов.

– Ох, Саш! – Жена привычно потрепала изрядно поредевшие за прошедшие годы волосы мужа. – Ты сегодня просто в ударе, прямо как в шестьдесят пятом, когда узнал о своем будущем. Только уж больно все выходит, как бы это сказать, шиворот навыворот, что ли. Я вот только одного не поняла: ты говоришь, у коммунизма нет цели, и при этом радуешься будущим кадровым заменам. Но ведь они в любом случае за тебя новый смысл жизни не изобретут.

– Умеешь ты попасть не в бровь, а в глаз, – неожиданно смутился Шелепин. – Как бы объяснить попроще… Ты сама видишь, как простые деревенские девчонки, которые каких-то тридцать лет назад мечтали о лаковых туфлях, выскочили замуж отнюдь не в семью Ротшильда, а за таких же простых парней с соседнего завода, но это не мешает им ездить на собственных автомобилях. Все произошло невообразимо быстро, тогда как ранее подобные перемены шли со сменой поколений. То есть мы банально не успеваем за потребностями. Зато буржуазия всего мира увидела в потреблении свое спасение, источник бесконечного роста экономики, им кажется, что так будет всегда, ведь человек скотина такая: что ни дашь, все равно мало.

– Петр, кстати, думает точно так же, – заметила Вера Борисовна.

– Дурак твой Петр! – зло фыркнул Александр Николаевич. – Если бы не проклятые капиталисты! Эти сволочи в погоне за сверхприбылью позволили своим трудящимся так хорошо жить, что оставили нас натуральным образом без выбора. Хотим мы того или нет, но наш революционный паровоз вынужден, да-да, именно вынужден поворачивать по их рельсам, иначе крушение неминуемо. Да ты и сама прекрасно все знаешь, Петр в рассказах красок не жалел… Выходит, народ СССР должен сначала создать не предусмотренное теорией изобилие и только потом…

Шелепин на секунду замялся, пытаясь половчее ухватить ускользающую мысль, и этой паузой не преминула воспользоваться жена.

– Так в чем сложность? – спросила она с напускным энтузиазмом. – Побольше колбасы и шмоток на прилавках, и можно дальше строить настоящий коммунизм!

– Верусик, вот ты сейчас говоришь совсем как Хрущев. А он или в людей верил больше, чем нужно, или в свои же речи на митингах. Вспомни, все его выступления пронизаны ожиданием, еще немного, еще чуть-чуть… Чуть поднажать с выплавкой чугуна, решить вопрос с мясом и молоком, наладить ситуацию с хлебом, добавить ткани и станков, да так, чтобы ракет хватало от поганого империализма защититься, и вот он, настоящий коммунизм при жизни нашего поколения. Да он в него до сих пор искренне верит!

– А ты? – Из голоса жены начисто пропал налет фальши. – Саша, я прекрасно помню, до рассказов Петра ты верил почище Никиты!

– Попробуй тут не поверь после Гагарина, – проворчал супруг. – Капитализм-то шатается, как гнилой зуб, только Вьетнам с Кубой чего стоят! Хотел любой ценой переломить ситуацию, радовался цэковской аналитике по негритянским бунтам в США, нашей удачной переигровке в Чехословакии, чуть не созвал внеочередной Пленум ЦК из-за начала студенческой революции в Париже, но тогда де Голль чудом удержался у власти![223] И только потом напросился в несколько неофициальных поездок по миру, все своими глазами посмотреть, тебе показать…

– Реальная картина оказалась куда более сложной, чем отчеты бумагомарателей из иностранного отдела, – закончила мысль Вера Борисовна. – Европейские компартии тихо и очень культурно разворовывают наши субсидии, в Африке воюют все против всех, и представители «народно-освободительных движений» за грузовик автоматов признают себя последователями хоть тау-китайцев. Ну а чем закончится поддержка арабских террористов, Россия будущего хорошо прочувствовала на Кавказе.

Вместо ответа Александр Николаевич вытащил из ведерка со льдом успевшую опустеть бутылку шампанского и демонстративно перевернул ее вверх дном:

– Опять ты переборщила со своим здоровым образом жизни!

– Как всегда, – тяжело вздохнув, жена вылезла из кресла, кокетливо оправила платье и скрылась на кухне.

Стукнула одна дверка, вторая, что-то тяжелое и мягкое смачно упало на пол, зазвенела задетая невзначай посуда, но Вера Борисовна уже шла назад, на ходу скручивая крышку с поллитровки «Столичной».

– Только, чур, не всю! – Она протянула заначку мужу. – А то знаю я тебя… Да и себя знаю!

– Так вот, о перспективах, – обрадованно продолжил Шелепин, без всякого пиетета наполняя водкой недопитые бокалы. – Разумеется, мнение самого Петра меня мало волнует, а вот приведенные им факты красноречиво говорят о закате эры потребления. Попросту говоря, кое-кто там зажрался настолько, что больше уже никак не лезет. Проявляется это по-разному, люди попроще избыток времени и сил тратят на телевизор с попкорном и не хотят даже думать о лишней работе. Кто чуток поумнее да побогаче, покупают акции на бирже, думают, что инвестируют в будущее, а по факту – только раздувают огромный фондовый пузырь. Есть и реалисты, они заводят сверхдорогие хобби, а то и просто жертвуют деньги на достойные, по их мнению, цели. Но результат один: прекращение роста потребностей автоматически ведет к грандиозному кризису и стагнации экономики. Хотел бы я посмотреть, как будут оправдываться западные политики, прежде чем их прилюдно намажут дегтем и вываляют в перьях…

– Но в Африке по-прежнему голодают! – Вера Борисовна с аппетитом закусывала водку гунканами с морским гребешком. – Да и вообще, зажрались, как ты говоришь, только отдельные индивидуумы в США и Европе.

– Достаточно для понимания тенденции, – последовав примеру жены, Александр Николаевич отдал должное острым гунканам, но с камчатским крабом. – В любом случае работа на дальнюю перспективу очевидна: «…мы должны наращивать аскетизм по мелким потребностям и наращивать потребности в более высоком, я бы сказал, высшем плане»[224]. Более того, мы точно знаем, что это реально, хоть и трудно, но еще не поздно пройти по лезвию бритвы! Так мы не только переживем следующий кризис, но и получим перспективу на все пятьсот лет, а не смешные и жалкие полсотни лет эры торжества капитализма!

– Саш, ты не на партсобрании, – осторожно заметила супруга. – Можно без лишнего пафоса?

Скрежетнули зубы, Председатель Президиума Верховного Совета замер. Казалось, секунда, и последует взрыв ярости, но вдруг как твердый стержень вытащили из «железного Шурика», он разом, словно проколотый воздушный шар, обмяк в кресле, только выдавил из себя:

– Без пафоса просто писец!

В памяти, как на полотне кинотеатра, развернулась недавняя «полупроводниковая» баталия. Начиналась она с тривиального доклада Петра, в котором он назвал лопату – лопатой, в смысле предупредил, что микросхемы со значком в виде чаши с пламенем[225] технические специалисты рекомендуют менять сразу, без раздумий и сантиментов. Расследование вылилось в настоящую спецоперацию КГБ и МВД, которую контролировал лично Митрофан Ионович Кучава, первый секретарь Закавказского регионального комитета и кандидат в члены Президиума ЦК КПСС. Только таким образом удалось докопаться до крайне неприглядной истины.

Как известно, производство БИСов – процесс дорогой, не только потому, что долгий и сложный, среди десятков технологических операций есть место и процессу золочения. Тем обиднее, когда в брак уходит до девяносто пяти – девяносто восьми процентов изделий. Однако микросхемы не контакты, выделить из них следовое количество золота не смогли даже экономные японцы, куда уж там советской индустрии.

Умельцы с Бакинского комбината МСТ[226] решили эту проблему гораздо проще. Раз драгметалл никак нельзя выжать из кремния, то его просто… не нужно туда пихать. И вот в доброй половине заготовок операцию золочения стали пропускать, а «готовое» изделие отправлять «под пресс, минуя ОТК». Зато те схемы, на долю которых золото досталось, считались исправными, если они показывали результат, хотя бы отдаленно напоминающий рабочий. Но это еще не все, профита в виде чистого металла аферистам показалось мало, а сбывать техническое золото в СССР, мягко говоря, было непросто. Поэтому прямо на заводе они оборудовали секретный цех гальваники, который выдавал готовые ювелирные изделия.

После вмешательства милиции и особистов по всей Азербайджанской ССР прокатилась волна странных самоубийств, десятки высокопоставленных партхозработников «переехали» в Тбилиси, в здание на улице Леси Украинки[227], и в ожидании завершения следствия видели в основном бугристые, покрашенные в мерзкий темно-зеленый цвет стены «под шубу». Но самым же печальным моментом истории оказалось мнение товарища Семичастного, председатель КГБ откровенно заявил о полной невозможности предотвратить подобные инциденты на данном заводе в будущем, поэтому категорически рекомендовал перевести «что осталось» на территорию РСФСР, Украины или Белоруссии.

Прекрасно понимая чувства мужа, Вера Борисовна терпеливо ожидала продолжения. И оно не задержалось.

– Вот так мы добрались до борьбы за победу в предстоящем капиталистическом соревновании, – медленно начал открывать новый пласт событий Шелепин. – И тут понимаешь, в чем дело, Верусик, от товарища Сталина нам досталась страна, в которой деньги – совсем не деньги, а только инструмент управления, причем работающий, мягко говоря, через пень-колоду…

– Ну, с деньгами более-менее понятно… – протянула Вера Борисовна. – Везде пишут, что ЦК планирует приравнять нал и безнал к семьдесят пятому году. Люди шутят: как только, так сразу коммунизм и наступит.

– И приравняем, вот увидишь, – обиженно дернул плечами муж. – Но на какие колоссальные жертвы для этого придется пойти! Хотя надо признать, в середине двадцатых нашим старшим товарищам пришла в голову поистине гениальная идея, жаль только, разобраться в деталях, что задумывали первоначально председатель госбанка Шейнман[228] и его аппарат, не смогли ни я, ни Семичастный, слишком глубоко и старательно зачистили хвосты при наркоме Ежове. Ну да сейчас не об этом речь, главное, СССР перед войной очень удачно выкрутился из ловушки инфляции, запустив параллельно обычным деньгам специальную, исключительно расчетную единицу для развития тяжпрома.

– То есть рубли не настоящие деньги?! – удивилась Вера Борисовна.

– Разумеется, но ты учти, благодаря именно этому инструменту страна наконец-то смогла избавиться от костылей бартера, насытить экономику деньгами, но при этом обойтись без реальных займов на развитие заводов и фабрик. Ну, ты же сама понимаешь, что значит дать кредит в наличных деньгах вчерашнему краскому или политически подкованному студенту-недоучке?

– Пустит на зарплату себе, потом подкинет толику сотрудникам, чтобы выдать план любой ценой, и состряпает красивый отчет, – без запинки, как на партсобрании, отрапортовала жена. – Остальное пропьет или промотает с девками.

– Негативно, но объективно! – Шелепин не удержался от краткого смешка. – Сразу чувствуется суровая школа жизни! А потом хоть стреляй таких начальников пачками, как в тридцатых, делу не поможет! – Он поднял свой бокал, в котором плескалось с полстакана водки. – Зато, отделив безнал от нала, мы начисто избавились от этой проблемы. Нынче руководитель, как ты понимаешь, налом в руки и рубля не получит сверх зарплаты, так что предприятию без контроля можно давать любые деньги, не думая о том, что они выплеснутся на рынок и взвинтят цены на хлеб и масло до небес. Заодно, – Александр Николаевич чокнулся с женой, быстро опрокинул в себя обжигающую жидкость и продолжил, лишь чуть поморщившись: – Мы получили приятный подарок, потому как наличные требуются только на зарплату, то есть далеко не все и не сразу. В масштабах страны получился эдакий огромный задел на будущее.

– Тебе не угодишь. – Жена одну за другой сдергивала на закуску пластинки нерки с рисовых шариков суши. – Я так тебя и не поняла, хорош наш безнал или плох?

– Как тебе сказать, чтобы попроще да покороче, – тяжело вздохнул муж. – В погоне за рекордами индустриализации, а потом и в войну мы вкидывали в промышленность безнал без меры и обеспечения сырьем или продукцией. В итоге загнали систему расчетов едва ли не насмерть, как дурной жокей лошадь на скачках. Так что, сколько себя помню, у Совмина попросту нет возможности полноценно управлять народным хозяйством с помощью денег. Кругом дефицит, в почете исключительно фонды, лимиты, квоты и прочие ресурсы, а финансовые операции чем дальше, тем больше превращаются в некий ритуал, важный, но прямого отношения к жизни не имеющий.

– То есть как? – подняла брови Вера Борисовна. – Миллионы советских экономистов…

– Верусик, вот скажи мне честно: что предпочтет получить, к примеру, директор НИИ за какие-нибудь внеплановые работы? Полсотни тысяч наличными в обход всех писаных правил и законов или миллион безналом?

– Лишний миллион на расчетном счету НИИ ничего не даст директору, ну, кроме головной боли, разумеется, – задумчиво подтвердила жена. – Зато полсотни тысяч как премия себе и сотрудникам никогда не помешают. Особенно если сделать халтуру в рабочее время да на служебной технике.

– А вот еще вариант. – Шелепин в очередной раз плеснул в свой бокал «Столичной» на «пару пальцев». – Ты можешь хоть приблизительно сказать, как реально оценить дефицитный сортовой металлопрокат, даже если его балансовая стоимость миллион рублей? На что и как его можно поменять на соседнем заводе? Это не экономика, а настоящий ребус, и реальная цена металла не имеет к решению ни малейшего отношения! После эдакого попробуй-ка построить в масштабах страны систему поощрения и наказания… Прикажешь к каждому начальнику чекиста с пистолетом приставить, чтобы он руководствовался высшими, по-настоящему коммунистическими идеями?

– Но ведь этот вопрос как-то решали прошлые сорок лет!

– А как же, сейчас вспомню, – Александр Николаевич демонстративно уперся взглядом в потолок и продекламировал: – «Нужно брать рентабельность не с точки зрения отдельных предприятий или отраслей производства и не в разрезе одного года, а с точки зрения всего народного хозяйства и в разрезе, скажем, десяти – пятнадцати лет!»[229] Дешево и сердито, ну чисто как поесть пельменей у тещи. Но как при этом понять, кто работал, а кто сачковал, товарищ Сталин не уточнял. Не сомневался, дескать, партийным органам виднее, кому орден Ленина дать, а кого в Магадан послать.

– А ты чем хуже? – не удержалась от сакраментального вопроса Вера Борисовна.

– Что-то митинги в прошлой пятилетке плохо помогали, зато десяток путевок в Болгарию, это да, твердая валюта, – увильнул от прямого ответа муж. – Так что приходится нам по заветам «великого вождя» болты с гайками чуть ли не циркулярами ЦК распределять. Для решения частных задач, ну, типа отправить человека в космос или сделать микропроцессор, такой метод годится, более того, он часто эффективнее пресловутых рыночных механизмов. Однако по-настоящему заинтересованных людей единицы, нас просто не хватает на все направления. И тут представь счастье, для общества потребления необходимо вместо пяти сортов колбасы выпускать пятьдесят, вместо ста фасонов платьев тысячу! Да еще взамен черно-белых телевизоров – куда более сложные цветные, и не одного типа, а минимум десяток[230]. Да нашу систему управления ресурсами тупо разорвет!

– Но ведь можно сделать эту, как ее, реформу какую-нибудь с безналом, изъять лишнее со счетов? Или просто цены поднять? – Вера Борисовна машинально потянулась к бокалу. – Какие проблемы, если это, как ты говоришь, не настоящие деньги?

– Недавно мне казалось, что еще не поздно пойти таким путем. – Муж поймал движение жены, и звон хрусталя обозначил очередной тост без тоста. – Да только проку мало. Два года назад Совмин завершил гигантскую работу по переоценке фондов, они постарались все учесть, а в результате… Знаешь, Верусик, мне кажется, никто из хозяйственников их подвига просто-напросто не заметил. Привыкли за прошлые десятилетия, натурально живут этим бардаком! Вдобавок лично для них ничего не поменялось, безнал сам по себе, а зарплаты и дефициты – сами по себе. Может быть, если над новой системой аккуратно поработать лет эдак десять, подтянуть дисциплину, вырастить новые кадры, наладить учет и контроль, наконец…

– А ЦК на что? – возмутилась жена. – Почему товарищи не вмешаются, не наведут порядок?!

– В чем хоть как-то разбираются, тем и руководят… Так что сроки очередного сева их волнуют намного больше. Один лишь Косыгин голову себе сломал, то социалистическую «неприбыль» считает и хозрасчет вводит, то механизм аренды производственных мощностей трудовыми коллективами пытается отладить. Честно сказать, я на последнее сильно надеялся, проглядывали там чрезвычайно плодотворные идеи. Но понимаешь, мы… просто не успеваем. Вернее сказать, нам придется опираться на существующие кадры, а это, гхм… Короче, шикарные варианты типа привязки рубля к киловатту и вдобавок к этому глобальный переворот мироустройства путем введения на место золота криптовалюты наподобие Bitcoin, ну, как описывал Петр, мы не вытянем гарантированно. Арендный метод продолжим прорабатывать на будущее, но пока он слишком сырой. Хотя надежды мало, ведь мы из хозрасчета, который суть калька с капиталистической системы, умудрились устроить посмешище.

Шелепин прервался, чтобы закинуть в рот несколько роллов, благо даже изрядно раздерганный стол позволял не стесняться в выборе, но сразу после этого продолжил несколько затянувшийся монолог:

– Иногда… появляется желание устроить грандиозную чистку, кстати, года через два-три вполне реально, – он мечтательно прикрыл глаза. – Не раз об этом думал, даже с Володей обсудили детали. Но потом вспомнил о двух вождях, Пол Поте и Ли Куан Ю[231]. Сильные, жесткие лидеры, один и тот же регион, одно время. Но первый устанавливал свою личную власть, второй – диктатуру закона. И какой оглушительно разный результат!

– Правильно, Саш, хватит с нас одного Двадцатого съезда! – с неожиданной горячностью поддержала мужа Вера Борисовна. – Чудом ведь кровавый маховик в пятьдесят третьем остановили. И с законом ты точно подметил, но все равно в шпионские игры со всякими Ильиными играешь!

– Ты права, конечно, – Александр Николаевич устало потер виски. – Может, я зря нервничаю. Благодаря рассказам Петра мы держимся в международной политике удивительно неплохо, да и с экономикой более чем терпимо, резкий рост цен на золото и нефть дает возможность покупать целые заводы, полупроводниковое направление приносит валюты больше, чем потребляет. Но… Верусик, я должен тебе… Да и себе! В общем, извини меня за пораженчество, но без частичного отказа от завоеваний социализма эту идиотскую, навязанную буржуями потребительскую гонку мы непременно проиграем. Даже если выплавим вдвое больше чугуна и соберем втрое больше пшеницы, чем США, наши люди непременно захотят сто сортов колбасы… Да пусть они ею подавятся, черт возьми!

Вера Борисовна задумчиво приподняла бутылку, в которой оставалось менее четверти содержимого. Покачала, придерживая пальцами за горлышко над полом, потом резко перевернула.

– Хватит на сегодня! – вынесла она вердикт, наблюдая, как последние капли водки впитываются в подаренный шахом Пехлеви[232] ковер. – Что-то рановато тебя развезло.

– А чего ты от меня хочешь?! – повысил голос Председатель Президиума Верховного Совета. – Столько лет потрачено, и, выходит, зря? Сколько товарищей погибло? Все ради чего?

– Саш, я в жизни не поверю, что ты не найдешь выхода! Наверняка есть варианты, и не один…

– Без всякого сомнения, но… – Казалось, на лицо Шелепина наползла тень, но то была лишь гримаса. – В истории Петра проблему безналичных денег, как, впрочем, и другого способа эффективного управления экономикой, партия решить не смогла. Сначала приоткрыли лазейки для своих, а потом в приступе идиотизма и вовсе упустили контроль. Обналичка и банковское мошенничество быстро вытеснили нормальные товарно-денежные отношения из народного хозяйства, все и развалилось, почти как в гражданскую. Уже потом пришлые пионеры-тимуровцы все начали с чистого листа. Я долго пытался понять причину катастрофы, искал с Семичастным следы ЦРУ, перебирал диссидентов, думал о предательстве, но… Хочешь знать самое страшное? Так я скажу! Наше ЦК попросту не способно осознать проблему, куда там ее решить! Старики вроде Суслова старательно цитаты классиков перебирают или, как Кириленко с Устиновым, к войне со всем миром готовятся. Молодежь из комсомольцев, наоборот, в эйфории от того, как мы ловко спихнули сельскохозяйственную черную дыру и всякую мелочовку на кооперативы и колхозы, не понимают, придурки, чем все кончится, если не принять срочных мер.

– Саш, не переживай ты так, – Вера Борисовна попробовала успокоить мужа. – Я вот помню, в тридцатых и сороковых работали же кооперативы и колхозы, и совсем немало их было. Ничего ведь не случилось страшного.

– Вывески там были от кооперативов! – оборвал муж. – Все, кроме кустарей и промысловиков, включались в плановое хозяйство и безналичный оборот. Зарплата рабочим закрывалась хоть и немного по-другому, но по единым тарифным сеткам, а уж платить лихву или, того паче, пай деньгами выделить, такого и не слышал ни разу. Никита прикрыл эту лавочку одним махом, потому как всем надоело, никакого толка, кроме лишних сложностей с отчетностью.

– А сейчас? Ты же говоришь, что пока у нас все более-менее хорошо?

– Позаботились заранее, так что частники начисто отрезаны от безналичных денег, только наличные через отдельный «Кооперативный банк», – Шелепин покрутил в руках пустой бокал, хмыкнул, но тему разговора менять не стал. – Сама же понимаешь, мы выпустили джинна из бутылки, теперь деньги потихоньку просачиваются на производство в виде халтур. Ловим, садим, да куда там, «все вокруг советское, все вокруг мое», они же в принципе, на уровне инстинктов не понимают, почему халтура – плохо. Кроме того, в частный сектор пошел отток квалифицированных кадров. Петр, который Воронов, в своем горно-досочном кооперативе уже под тысячу рублей в месяц зарабатывает. Это он еще с опаской, стесняется выделиться, так сказать.

– Великий русский вопрос, – снова использовала свою любимую присказку Вера Борисовна. – Кто виноват и что делать.

– Кто виноват? Мне об этом пока думать… страшно. А вот что делать, тут у нас, спасибо Петру, есть тривиальный выход, а именно повторить трюк КНР с коммунистическим капитализмом. Самое главное – провести реформы вовремя, на пике возможностей старого механизма управления. Задержимся, упустим момент, и… Будет поздно!

– После создания Лужской свободной экономической зоны я думала, вы так и решили на Президиуме ЦК…

– Нет, Верусик, мы с Косыгиным начинали, по сути, втемную, даже для себя ничего толком не решив, по принципу «хуже не будет». А после ноябрьских Саша Волков[233] на меня вышел, ну помнишь, я его еще в первые секретари дальневосточного регионкома вытащил в прошлом году, так он хочет повторить успешный опыт и организовать на базе порта Зарубино вторую СЭЗ. И попробуй возрази, у них там рабочей силы из Маньчжурии набежало – не счесть, выгнать жалко, а использовать в рамках законов толком не получается. Да еще японцам автоматическая коробка передач от машины Петра так понравилась, что они согласны даже на нашей территории завод для их совместного производства построить. Причем у них точно получится, тогда как на АЗЛК даже штучное производство третий год отладить не могут.

– Опять я тебя не понимаю, – озадаченно поджала губы Вера Борисовна. – Тебе сегодня все не так, сначала кооперативы, потом СЭЗ, а тут еще и завод не угодил.

– И тут ничего выдающегося не изобрели, – тяжело вздохнул Александр Николаевич. – Сделали два первых шага по китайскому пути и только во вкус вошли. Дальше легче пойдет, как по накатанной. Летом этого года вернем банкам нормальные кредитные функции[234], собственно, мы их уже два года как ввели в отношениях между Центробанком и отраслевыми банками. После этого безнал перестанет казаться директорам неисчерпаемым, а картотека легкой неприятностью… И встанем перед самым главным, можно сказать, принципиальным барьером.

– Это каким еще?! – не выдержала жена.

– Рыночные цены, Верусик, просто рыночные цены. Конечно, мы их назовем как-нибудь иначе, гибкими или управляемыми, но это слова, суть изменится не сильно. И вот тут начнется такое, о чем и говорить страшно… У нас же министерства – монополии! Они мгновенно найдут кучу причин продавать дорого или очень дорого. Конечно, в какой-то степени процесс можно контролировать сверху, государство все же владелец, и в теории имеет все необходимые возможности. Практически же такое реально только в относительно простых валовых отраслях типа энергетики или транспорта. В целом без конкуренции со стороны отечественных и зарубежных предпринимателей ничего хорошего не выйдет. А это автоматически означает создание нескольких десятков СЭЗ, постепенное снятие валютных ограничений, а в конечном итоге – денационализацию как минимум легкой промышленности.

– Да что ты?! – поразилась жена. – Продать фабрики, газеты и пароходы обратно эксплуататорам?! И это говорит без пяти минут руководитель Советского Союза? – Она демонстративно всплеснула руками. – Что ж в мире-то делается?![235]

– Как иначе удержать контроль над страной? – решительно, насколько это возможно сделать в кресле за накрытым столом, рубанул воздух ладонью Шелепин. – Пока еще не поздно, но вера в коммунизм иссякает на глазах, а без веры… Семичастный устраивал, как их, соцопросы анонимные, так ведь кошмар творится прямо за дверями парткомов. Чуть не половина рабочих открыто призналась, что не считает воровство на своем заводе зазорным! А сколько людей постеснялись об этом сказать? Вдобавок значительное число неворующих отметили, что им просто нечего красть.

– Ни фига себе! – аж подпрыгнула от удивления Вера Борисовна. – Но все равно, чем ты будешь лучше Горбачева из истории Петра? Хочешь, как он, – на старости лет чемоданы рекламировать?

– Все лучше, чем в домино в московском дворе со стариками шпилить, кефир на пенсию в гастрономе покупать да былые дни вспоминать, – огрызнулся Александр Николаевич. – Если серьезно, то у нас реализуется далеко не худший сценарий. Лет пять ситуацию под контролем мы удержим гарантированно, так что времени достаточно, но использовать его придется с толком. А если еще инфляцию и преступность в рамках удержим, так совсем хорошо. Тут я сильно надеюсь на личные банковские карты, с ними любое взяточничество как на ладони. К началу переходного периода мы еще и крупные купюры внезапно изымем из оборота, и Уголовный кодекс под новые условия подредактируем. Сколько там берут штрафа за жевательную резинку в Сингапуре будущего? Тысячу долларов?[236] Вот и у нас сделаем рублей эдак сто… Обещаю тебе, разгула преступности не допустим!

– С такой простой и действенной программой зачем вообще народное добро продавать? – скептически поморщилась Вера Борисовна. – И вообще, давай осторожнее, контрреволюцию никто не поймет! Это ж капитуляция, с какой стороны ни посмотри!

– Так уж и никто? – как-то неестественно то ли рассмеялся, то ли закашлялся Александр Николаевич. – Старый кооператор Косыгин в курсе, Брежнев, кажется, в душе одобряет, но готов ножку, если что, подставить. А молодежь… Идеалистов осталось очень мало! Вспомни будущее Петра, коммунисты и комсомольцы за пятилетку не только идеологически перековались, они аж в Бога уверовали! Пошли по церквям, венчались, крестили детей, стали бизнесменами, финансистами и тому подобное. Может, у кого-то и екнуло, но не смогли поступиться принципами единицы, о которых господин Воронов ни фига не знает. Так что… И вообще, сколько сейчас коммунистов-эксплуататоров партвзносы платят? На тысячи ведь счет уже пошел!

– Саш, ты стал жутко циничен… Я боюсь за тебя!

– Хуже! Многим хуже! – Шелепин шутливо оскалился в широкой улыбке. – Я еще и до задницы предусмотрительный! Так как понимаю, провести такие офигенные преобразования и нигде не споткнуться – невозможно. Нам придется много, ох как много менять и в политике, и в идеологии. Так что, Верусик, прости уж меня за Микояна и все эти игры. Скоро верные люди в ЦК, регионкомах и даже горкомах нам позарез будут нужны. А пролетариат и крестьянство… Они еще не такое переживут.

– А не боишься, что большевики опять все отнимут? – Вера Борисовна подначила мужа словами из анекдота про Брежнева.

– Боюсь! – честно сознался Шелепин. – Но чемоданы рекламировать ни фига не хочу. И в домино играть со стариками. Так что в задницу Горбачевых и Ельциных! – На секунду его взгляд обрел трезвость. – Вот погоди, красный папа Микоян отслужит свое, враз на его место Брежнева подвинем, вооружим самой современной постиндустриальной доктриной, а я пост первого секретаря ЦК заберу под себя и полновластным президентом[237] стану, а ты президентшей. Устроим к семьдесят пятому году новый пор-р-рядок!

– Ну все! – не выдержала жена. – Пойдем-ка лучше спать от греха подальше! Не дай бог, услышит кто…

– Подчиняюсь превосходящей силе! – послушно поднялся из-за стола Александр Николаевич.

Покачнулся, но, поддержанный супругой, все же сумел удержаться на ногах. Через несколько минут, раздетый и уложенный в кровать, Председатель Президиума Верховного Совета СССР спал…

…Окружающий типично среднерусский ландшафт плавно покачивался в такт неторопливой поступи желтой клячи, между ушами которой блестела никелированная эмблема «ЗИЛ». Сам Шелепин сидел в старинном рыцарском седле, но вместо доспехов на нем был надет новый итальянский костюм от Эмилио Пуччи из темно-серой, можно сказать, черной шерсти в мелкую, едва различимую красную полоску. Широкие полосы белоснежных манжетов сорочки странным образом гармонировали с грязными кирзовыми сапогами. Одна рука была, как и полагается, занята поводьями, во второй он сжимал длинный бич с удобной пистолетной рукояткой. Голову Председателя Президиума Верховного Совета венчала шапка Мономаха.

Слева от него тройка лошадей все той же странной масти понуро тянула воз, на котором возвышалась небрежно сколоченная из березового горбыля копия Мавзолея. На трибуне, по сути, на месте кучера, хитро щурился товарищ Сталин. В правой руке он держал ледоруб, в левой зажал огромную дамскую сумку от Louis Vuitton, причем выбитые в коже перекрещенные буквы L и V через одну были заменены на привычные серп и молот. Справа господин Ельцин, пьяный и веселый, дирижировал оркестром бундесвера. Вместо дирижерских палочек в его руках были зажаты батон сервелата и здоровенный православный крест кроваво-красного цвета.

Впереди же колыхалось огромное стадо овец, разных, темных, светлых, в пальто, телогрейках и даже каракулевых шубах. То тут, то там из-под общей массы виднелись горделиво вытянутые вверх сквозь пыжиковые шапки рожки козлов-начальников. Иногда казалось, что за злобно блеющими мордами проглядывают легко узнаваемые человеческие лица, но стоило только присмотреться попристальнее, картина сразу размывалась и оставалось лишь мелькание бессмысленных глаз. Все было готово к походу, но вдали, на самом краю поля, стеной стоял темный густой лес, из-под веток которого то и дело выглядывали волки, лисы и медведи, поразительно похожие на капиталистов с карикатур «Крокодила».